Иона Грей

Письма к утраченной

Роман

Посвящается моим дочерям

Iona Gray

Letter to the Lost

* * *

Печатается с разрешения Curtis Brown UK и The Van Lear Agency LLC

Исключительные права на публикацию книги на русском языке принадлежат издательству AST Publishers. Любое использование материала данной книги, полностью или частично, без разрешения правообладателя запрещается.

© Iona Gray, 2015

© Школа перевода В. Баканова, 2015

© Издание на русском языке AST Publishers, 2018

Пролог

Штат Мэн, февраль 2011 года

Лучше всего дом выглядит на рассвете.

Согласно замыслу хозяина, огромные окна как бы впускают внутрь дюны и океан, а еще небо – широкое, просторное. По утрам пляж пуст и чист, словно страница, ожидающая дневных заметок. Восход солнца над Атлантикой – чудо, которое повторяется ежедневно. И хозяин дома считает, что благословлен правом наблюдать это чудо.

Он помнит и никогда не забывает, что все могло быть иначе – сильно иначе.

Штор в доме нет, ничто не отвлекает от пейзажа. Стены – белые; солнце окрашивает их в соответствующий оттенок. В течение суток они бывают бледно-жемчужными, затем розовыми, как ракушка изнутри, затем насыщенно-золотыми, как кленовый сироп. Хозяин дома в последнее время мало спит. К рассвету он почти всегда уже бодрствует, на его глазах над горизонтом расплывается заря. Порой он просыпается внезапно, словно его тронули за плечо.

Лейтенант, половина пятого. Сегодня у вас вылет…

Круг замыкается. Некто медленно-медленно ведет пальцем по запотевшему стеклу; линия стремится вверх, туда, откуда все и началось. Воспоминания теперь не отпускают ни на минуту, краски свежи, голоса отчетливы. Рассветы прошлых лет. Запах масла и горячего металла. Надрывный шум двигателей на взлетной полосе, красная линия на карте.

Сегодня, джентльмены, вашей целью будет…

Это было так давно. Почти целую жизнь назад. Это в прошлом, но нет ощущения, что все закончилось. Линия тянется из широкого окна через океан, исчезает за горизонтом – там, где находится Англия.

Письмо лежит на тумбочке, среди пузырьков с таблетками и упаковок с одноразовыми шприцами. Адрес врезался в память, как стихотворение. Как песнь любви. Он слишком долго ждал, слишком тянул с написанием этого письма. Многие годы он старался примириться с существующим положением вещей, не вспоминать о том, как все должно было быть. Но сейчас, когда дни его сочтены, когда силы покидают тело подобно отливной волне, он видит – старания напрасны.

То, что он оставил позади, материально, как скалы, которые обнажает отлив. Он так и написал в письме. Осталось ждать, когда письмо начнет свой долгий путь. Путь в прошлое.

Глава 1

Лондон, февраль 2011 года

Хороший район. Респектабельный. Даже богатый. Магазины уже закрылись – вон, ставни опущены, – но все равно понятно, что они шикарные, и ресторанов полно, на каждом шагу, окна светятся, как телеэкраны, внутри люди. Слишком воспитанные, чтобы пялиться, чтобы вообще обращать внимание на девчонку, которая бежит по улице, за ресторанным стеклом.

Не трусцой бежит, в лайкровом костюме, с плеером и с сосредоточенным выражением лица, а бежит как сумасшедшая, наугад, не разбирая дороги, короткое платье уехало вверх, виднеются трусы, из-под ног летят брызги. Проклятые туфли девчонка сбросила сразу, как только выскочила из паба. В туфлях она бы далеко не убежала. Шпильки, да еще и на платформе, удачная замена кандалам. А главное, современная.

Добежав до угла, девчонка заколебалась. Перевела дух. Напротив, через дорогу, был ряд магазинов, вдоль них – аллея. За спиной – эхо тяжелых шагов. Она снова бросилась бежать, растворилась в темноте. Она была на каких-то задворках, среди мусорных баков. Светил фонарь, поблескивало битое стекло, перед деревянными воротами густо рос неопрятный кустарник. Она ринулась прямо в заросли. Вместо асфальта под ногами теперь чавкала налитая влагой земля, девчонка ковыляла, подвывая и всхлипывая, содрогаясь от отвращения к липким от грязи колготкам. Впереди, подобно маяку, мигал светофор. Девчонка раздвинула ветви и выбралась на узкую улицу.

По одну сторону тянулись гаражи и задворки, по другую был ряд домов ленточной застройки. Девчонка оглянулась. Сердце билось, как птичка в клетке. Однако на улице никого не было. Окна домов светились сквозь опущенные шторы, словно глаза дремлющего гиганта. Девчонка хотела было постучаться в ближайшую дверь, отдаться на милость хозяев, но передумала, представив, какое впечатление произведет: мини-платье в обтяжку, сценический макияж. Она попятилась от двери.

Последний дом был погружен во мрак. Лужайка перед крыльцом и даже само крыльцо заросли сорняками, краска на двери облупилась, сбоку наседал разросшийся куст. Окна смотрели, как пустые глазницы. Отражение девчонки растворили немытые стекла.

В ушах вновь зазвучало эхо быстрых шагов. Шаги приближались. Что, если он сгонял за подмогой? Что, если вся компания надвигается на нее с противоположной стороны, откуда она не ждет? Что, если ее окружили? Девчонка застыла в ужасе, а в следующий миг почувствовала жар от прилива адреналина. Поскольку скрыться больше было негде, она бросилась к крайнему дому, скользнула между стеной и бурьяном. Страх гнал ее дальше, через кусты. Незнакомый запах – пахло чем-то диким, негородским – ударил под дых. Из-под изгороди, прямо ей под ноги, метнулась какая-то зверушка, мазнув по голени прикосновением грубого меха. От неожиданности девчонка оступилась. Внезапная боль в колене ударила горячей волной.

Девчонка села прямо на мокрую землю, стиснула ногу, словно пытаясь загнать боль обратно, туда, откуда она явилась. Слезы брызнули из глаз. А потом она снова услышала шаги, да еще злобный выкрик. Воображение мигом нарисовало ей Доджа. Вот он стоит под фонарем, на чужом крыльце, подбоченившись, и высматривает ее. Лицо застывшее – челюсть напряжена, глаза сужены. Так Додж всегда выглядит, когда что-то идет не по его плану.

Девчонка затаила дыхание, напрягла слух. Секунды тянулись и трепетали от напряжения. Наконец донеслись звуки удаляющихся шагов. Она выдохнула, кажется, весь воздух, что был в легких, и, будто сдувшись, осела на землю.

В кармане захрустели деньги. Пятьдесят фунтов. Она всего лишь забрала свою долю, чужого не тронула. И все равно Доджу это не понравится. Потому что Додж договаривался насчет аренды помещения и ему же давали наличные. Девчонка сунула руку в карман, пощупала засаленные купюры и почувствовала, что победила. Ощущение было словно красный уголек.

Она не ожидала, что попасть в чужой дом будет так легко.

Самым сложным оказалось пробраться через кустарник, через колючую проволоку ежевики и заросли крапивы. Лодыжка распухла и пульсировала болью. Не составило труда разбить стекло в задней двери – оно было хрупкое, точно осенний ледок.

Кухня маленькая, с низким потолком. Пахнет плесенью, как во всех помещениях, заколоченных долгие годы. Девчонка вглядывалась в темноту, ища признаки хозяев. Горшечное растение на подоконнике давно высохло и скукожилось, земля растрескалась, но на газовой плите стоял чайник, а на крючках под кухонной полкой висели чашки, словно хозяин, кем бы он ни был, мог вернуться в любую минуту, чтобы выпить чаю. Девчонку затрясло, и волосы на затылке ощутимо зашевелились.

– Есть кто-нибудь?

Она позвала громко и уверенно, отнюдь не чувствуя себя уверенной и не узнавая собственного голоса. Никаких интонаций, почти пародийный северный выговор.

– Есть кто-нибудь дома?

Тишина накрыла ее с головой. Внезапно она вспомнила: сунула руку в карман, нашарила дешевую пластиковую зажигалку. Кружок золотистого света был мал, но достаточен, чтобы явить кремовый кафель на стенах; календарь – фото крепости, июль 2009 года; старинный буфет со стеклянными дверцами в верхнем отделении. Прихрамывая, девчонка перемещалась по кухне; боль стиснула ее несчастную лодыжку стальными челюстями.

В следующей комнате она разглядела стол у окна и сервант, на полке которого фарфоровые танцовщицы приседали в реверансах и выполняли пируэты перед невидимой публикой. Огонек высветил узкую лестницу. Девчонка остановилась у нижней ступени, запрокинула голову, снова позвала в темноту – на этот раз тише, будто обращалась к подружке:

– Эй! Кто-нибудь дома?

Ни звука. Сквознячок принес слабую тень старомодных духов, ведь ее голос всколыхнул воздух, застоявшийся за долгие годы. Наверное, надо было подняться на второй этаж и посмотреть, есть ли там кто живой, однако боль в ноге и полнейшая тишина оказались слишком весомыми аргументами против этой затеи.

Больше не щелкая зажигалкой из боязни, что ее засекут с улицы, девчонка проковыляла в гостиную. Шторы были наполовину задернуты, но света фонарей, проникавшего в щель, вполне хватало, чтобы разглядеть продавленный диван у стены. Покрывало было связано крючком, собрано из квадратов несочетающихся оттенков. Девчонка осторожно выглянула в окно. Она боялась увидеть Доджа, но круг света под фонарем не нарушала ни единая тень. Девчонка упала в кресло и вздохнула почти с облегчением.

В доме жил старик. Или старуха. Телевизор громоздкий, до смешного несовременный; у каминной решетки стоит электрический обогреватель. У порога целая гора писем – словно осенняя листва, собранная дворником для сожжения.

Девчонка прохромала обратно в кухню, открыла кран. Трубы захрипели и не сразу выплеснули воду. Девчонка подставила под струю ладони, стала жадно пить. Кто жил здесь? Что стало с этими людьми? Куда они делись – были отправлены в дом престарелых, умерли? Но ведь после смерти хозяина дом избавляют от рухляди, разве нет? По крайней мере так было, когда умерла бабуля. Через неделю после похорон вся бабулина одежда, все ее фотографии, тарелки и кастрюли, а заодно и обширная коллекция фарфоровых поросят и осколки незадавшегося детства самой Джесс были упакованы и распределены по соседям, чтобы муниципалитет мог пустить в дом нового съемщика.

Темнота казалась мшистой на ощупь, сырой. По предплечьям, прикрытым куртейкой из кожзама, побежали мурашки. Что, если хозяин умер здесь, в этом доме; что, если тело не было обнаружено? Некий мазохистский инстинкт, бог весть откуда взявшийся, заставил Джесс нарисовать в воображении картинку: разлагающийся труп на кровати в спальне на втором этаже. Она быстро прогнала видение. Верх взял здравый смысл. Мертвые безобидны, не то что живые. Покойник не расквасит тебе губу, не присвоит твои деньги, не станет сжимать пальцы на твоей шее, пока перед глазами звездочки не запляшут.

Ужасная усталость вдруг навалилась на Джесс, волны от боли в ноге кругами расходились по всему телу, и без того измотанному, выдохшемуся. Она поплелась в гостиную, села на диван, уронила лицо в ладони, стала переваривать события последнего часа.

Черт! Она вломилась в чужой дом. Необитаемый и запущенный, но все-таки чужой. Это серьезно. Это не пакет чипсов стырить в киоске с единственной целью: чтобы тебя не обзывали побирушкой за то, что ешь бесплатные школьные обеды. Нет, вломиться в чужой дом – это преступление из принципиально иной категории.

Зато Джесс удалось сбежать. Она не вернется в квартиру над «Слоном и ладьей», которую делила с Доджем. Она больше не будет терпеть приступы похоти, которые обуревали Доджа после того, как он целый вечер, накачиваясь пивом, пялился на Джесс, им же и наряженную как шлюха, поющую в пабе. Ни нынче вечером, ни завтра, никогда больше она не будет ублажать Доджа. А первым делом, как только заживет нога, Джесс пойдет в секонд-хенд и купит себе приличную одежду. Приличную и теплую. Такую, которая закрывает тело, а не выставляет его напоказ, точно в витрине магазина сниженных цен – мол, налетай, подешевело.

Вся дрожа, она легла навзничь, ногу закинула на спинку дивана, обложилась подушками, которые пропахли сигаретным дымом. Интересно, где сейчас Додж? Бросил поиски, вернулся в квартиру, сидит и ждет, уверенный, что Джесс рано или поздно сама приползет на брюхе? Потому что она в нем нуждается, как он ей внушал; нуждается в его связях, в его умении договариваться и в его деньгах. Потому что без него она кто? Никто. Провинциалка с северным выговором. Что же до голоса, таким обладают тысячи начинающих певичек. И если бы не он, Додж, этот голос вообще бы никто никогда не услышал.

Она стянула с диванной спинки покрывало, закуталась. Тело отяжелело. Внезапно Джесс поняла, что ей совершенно все равно, где Додж. В первый раз за полгода его планы, ощущения и потребности не имели к ней никакого отношения.

Незнакомый дом поглотил ее, заворожил безмолвием. Город шумел где-то далеко-далеко, звуки моторов с мокрых улиц умалились до едва слышных вздохов, стали походить на шорох океанских волн. Джесс смотрела на тени, смотрела – и вдруг начала напевать почти шепотом, чтобы не спугнуть тишину. Мелодия была не из тех, что она совсем недавно исполняла в пабе; мелодия была из прошлого. Колыбельная, которой бабуля убаюкивала маленькую Джесс. Слова позабылись, зато ноты гладили Джесс, как, бывало, бабуля гладила – по спине, по голове, – и скоро Джесс уже не чувствовала себя такой одинокой.

Когда она проснулась, сквозь тонкие шторы проникал свет; кусок неба, видный в проеме, был словно обесцвечен отбеливателем. Джесс повернулась на диване и чуть не вскрикнула. Казалось, некто только и ждал, чтобы она сделала хоть какое-то движение, и, дождавшись, саданул по ноге кузнечным молотом. Джесс замерла, стала, в свою очередь, ждать, пока схлынет волна боли.

За стеной слышались шумы: интервью по радио сменилось музыкой, на соседнем крыльце раздался топот. Джесс села; стиснув зубы, опустила ногу на пол. В промозглой ванной, взгромоздившись на ледяной унитаз, стащила изорванные колготки и осмотрела лодыжку. Не узнала ее: лодыжка отекла и посинела под слоем вчерашней грязи.

Такой модной новинки, как душ, в ванной не было – только глубокая чугунная ванна с заржавленным краном и раковина в углу. Над раковиной помещался шкафчик с зеркальными дверцами. Джесс открыла его, надеясь найти что-нибудь полезное – гель от ушибов или эластичный бинт. Но полочки были заставлены пузырьками и коробочками, более уместными в музее. Блеклые этикетки заявляли о лекарствах прошлой эпохи: «Молочко магнезии», «Каолин», «Микстура от кашля». Среди лекарств на нижней полке обнаружилась помада в золоченом футляре.

Джесс взяла ее, подержала в пальцах, прежде чем снять колпачок и повернуть основание футляра. Помада была красная. Яркий, динамичный алый. Цвет маков, почтовых ящиков и губ кинодив середины прошлого века. Выемка на верхушке алой трубочки, наверное, много сказала бы специалисту о форме рта женщины, что обитала в этом доме. Джесс попыталась представить хозяйку золоченого тюбика и всего дома. Вот она, хозяйка, стоит в ванной (черно-белый плиточный пол, на стенах лепнина). Она уже старая, но, не помня о старости или в пику ей, отчаянно мажет губы алой помадой только для того, чтобы пройтись по магазинам или скоротать вечерок у соседки за игрой в лото. Волна восхищения и любопытства захлестнула Джесс.

Пожелтевший эластичный бинт обнаружился на верхней полке. Джесс взяла моток и упаковку аспирина, проковыляла на кухню. Сняла с крючка чайную чашку, налила воды, бросила в воду две шипучие таблетки. Дожидаясь, пока таблетки растворятся, Джесс оглядывалась по сторонам. В скудном утреннем свете дом предстал совсем заброшенным. И все-таки в расположении жестяных банок с надписями «ЧАЙ», «РИС» и «САХАР», в многочисленных царапинах на разделочной доске, в подпалинах на кухонных рукавицах, висевших над плитой, Джесс уловила то, что принято называть духом домашнего очага. Чашка в ее руке была зеленого цвета с радужным отливом, какой оставляют в лужах капли бензина. Джесс таких раньше не видела. Она даже потерла чашку пальцем, но отлив не исчез. Что за прелестная вещь, думала Джесс, что за славное место. Какой контраст с квартирой над «Слоном и ладьей», где кухня изобилует захватанными, недомытыми фаянсовыми кружками.

Она выпила лекарство в два глотка. Горло отказывалось принимать сладко-соленую жидкость. Затем, уже в гостиной, Джесс занялась бинтованием ноги. На улице кто-то свистнул, Джесс замерла, сердце заколотилось. Шаги приближались. Уронив бинт, Джесс вскочила. Что, если сейчас она услышит стук в дверь? Или хуже того – поворот ключа в замке?

Но она услышала другой звук – скрежет ржавого почтового ящика. В следующий миг на груду писем и рекламных листков спланировал конверт.

Кому: Миссис С. Торн

Куда: Гринфилдс-лейн, д. 4

Чёрч-Энд,

Лондон,

Великобритания

Адрес был написан черными чернилами. В смысле настоящими чернилами, а не шариковой ручкой. Почерк уверенный и красивый, только рука у писавшего явно дрожала. Либо он дряхлый старик, либо очень волновался. Бумага нежно-кремовая, с легким тиснением. Похожа на слоновую кость.

Джесс взяла конверт, перевернула. Внимание привлекла надпись заглавными буквами. Буквы были какие-то острые.

В СОБСТВЕННЫЕ РУКИ. СРОЧНО! Если понадобится и если есть возможность, прошу ПЕРЕНАПРАВИТЬ.

Джесс положила конверт на каминную полку и придавила треснутым кувшинчиком с надписью «Маргейтский сувенир». Среди потертой мебели и пыли конверт выглядел чистым до хруста, роскошным.

За стенами дома начинался очередной хлопотливый день, но здесь время споткнулось и замерло. Сначала Джесс испытывала эйфорию – как же, ей удалось сбежать от Доджа; теперь эйфория разрушилась под натиском голода и могильной прохлады. В буфете Джесс нашла кое-какие припасы, в частности, пакет песочного печенья с инжирной начинкой. Срок годности истек более двух лет назад, но Джесс съела сразу полпакета и только усилием воли заставила себя приберечь остальное на потом. Она пыталась придумать, куда податься, что делать, однако мысли вели себя как осенняя муха, которой давно пора впасть в анабиоз, а она все жужжит, все бьется на оконном стекле.

Джесс погрузилась в обморочный сон – и очнулась в ранних февральских сумерках, когда пауки, что расселись по углам, успели наловить достаточно теней. Весь оставшийся свет, казалось, впитан конвертом. Кремовая бумага мерцала, как луна.

Миссис С. Торн – это, конечно, хозяйка дома. Что такого срочного она должна знать? Почему требуется передать письмо ей лично в руки? С усилием Джесс стащила себя с дивана, доковыляла до груды писем в прихожей. Завернувшись в покрывало, стала перебирать листки и конверты. Возможно, она выяснит, куда делась таинственная миссис Торн.

В основном это был рекламный мусор – предложения по бесплатной доставке пиццы и по установке пластиковых окон. Джесс избегала смотреть на меню забегаловок, где торгуют снедью навынос; отводила глаза от неестественно детальных фото заплывающих сыром пицц величиной с велосипедное колесо. Ей попалось письмо на имя мисс Прайс с обратным адресом церкви Всех Святых; несколько пачкающих пальцы каталогов «классического трикотажа» и термального белья – также для мисс Н. Прайс.

Ни единого упоминания о миссис Торн.

Письмо из церкви Джесс отправила к рекламным листкам, потянулась – спина совсем затекла. Любопытство (пустое, от нечего делать), заставившее Джесс заняться поисками, улетучилось по той причине, что не нашло быстрого удовлетворения, зато красочные пиццы окончательно вывели ее из равновесия. Дом чужой. Джесс вообще нельзя здесь находиться, у нее своих проблем выше головы, что, еще и письма доставлять?

И все же…

Она подошла к камину, отодвинула кувшинчик, взяла письмо. «В СОБСТВЕННЫЕ РУКИ. СРОЧНО!» Что же там, внутри? Наверное, ерунда какая-нибудь. Бабуля говорила: старики из каждой мухи слона делают.

Бумага толстая, бархатистая. Сгущаются сумерки, штемпель уже не виден. Джесс рискнула приблизиться к окну, прищурилась. США. Ничего себе! Она в очередной раз перечитала надпись на обратной стороне, даже пощупала бумагу в тех местах, где чернила чуточку размазались. Держа конверт на просвет, разглядела вмятинку – писавший слишком сильно надавил пером, будто впечатал в листок свою надежду.

В СОБСТВЕННЫЕ РУКИ. СРОЧНО.

Если есть возможность…

И прежде чем Джесс поняла, что делает, прежде чем перечислила в уме все аргументы против такого поступка, конверт был надорван, а единственный листок бумаги лег на стол.

Бич-хаус,

Бэк-Крик-роуд,

Кеннебунк, штат Мэн,

22 января 2011 г.

Милая моя девочка!

Прошло почти семьдесят лет, а ты для меня все та же. Моя родная. Моя маленькая. Столько изменилось в мире, он стал совсем другим – не тем, в котором нас свела судьба. Но каждый раз, когда я вспоминаю о тебе, мне снова двадцать два года.

В последнее время я постоянно думаю о прошлом. Здоровье мое пошатнулось, от лекарств я какой-то разбитый. Впрочем, в девяносто это, должно быть, нормальное состояние. Выпадают дни, когда я не могу проснуться. Лежу в полудреме, а воспоминания так невыносимо ярки, что я почти верю – я снова в Англии, в составе эскадрона № 382 – и с тобой.

Я обещал любить тебя вечно, не зная, доживу ли до ближайшего понедельника. Сейчас, похоже, вечность подходит к концу. Я всегда любил тебя. Пытался разлюбить, чтобы не свихнуться. Тщетно. Я не сумел тебя разлюбить. И я никогда не терял надежды. Врачи говорят, мне недолго осталось, но надежда не умалилась ни на йоту. А еще меня не отпускает чувство, будто я не умру, пока не узнаю, что стало с тобой. Не умру, пока уверен: начатое нами среди хаоса и безумия, в мире, перевернутом вверх тормашками, для меня никогда не заканчивалось, а те дни, пусть тяжелые, пусть исполненные ужаса – были лучшими за всю мою жизнь.

Я не знаю, где ты. Не знаю, принадлежит ли тебе еще дом на Гринфилдс-лейн. Не знаю, получишь ли ты это письмо. Черт, я не знаю даже, жива ли ты. Правда, я почему-то (признак сумасшествия, да?) уверен: если бы ты умерла, я бы почувствовал. Я бы последовал за тобой. Я не боюсь Смерти – к этому врагу я привык еще летчиком. Я столько раз побеждал Смерть в прошлом, что сейчас вполне спокойно позволю ей взять реванш. Узнать бы только о тебе, а там можно и ласты склеивать. А еще я хочу попрощаться с тобой – на сей раз так, как принято у людей.

Пожалуй, очень скоро все это утратит значение, наша с тобой любовь станет достоянием истории. Но вот куда девать надежду? Как быть с желанием начать все заново, с самых первых минут поступать так, чтобы ты стала моей навсегда?

Если получишь это письмо, пожалуйста, ответь.

Любящий тебя

Дэн.

Джесс выдохнула. Сложила листок пополам, спрятала обратно в конверт. Нельзя было прикасаться к письму. Джесс бы и не прикоснулась, если бы хоть на миг заподозрила, насколько все окажется серьезно. Жизнь и смерть – куда уж серьезнее. В собственные руки. Срочно.

А теперь деваться некуда. Конверт разорван, его не заклеишь. Мольба умирающего старика проделала путь через океан, случайно или не случайно достигла Джесс. И у нее есть выбор: проигнорировать мольбу или попытаться отыскать миссис С. Торн. Кем бы она ни была.

Глава 2

Лондон, август 1942 года

Конечно, нельзя рассчитывать на шикарную свадьбу, если женишься в военное время, и все же приходские дамы расстарались для своего преподобного.

Аскетический интерьер церкви Святого Криспина оживили букеты георгинов, флоксов и хризантем – остатков летней садовой роскоши. В церковном дворе был накрыт стол: сандвичи с селедочным паштетом, рулеты с колбасным фаршем и неизбежные сконы Марджори Уолш любовно разложены вокруг торта (торт, увы, одноуровневый). Кингс-Оук – крохотный лондонский пригород, тесные мощеные дворики и аккуратные пары двухквартирных домов, возведенных после Первой мировой. Приход небогатый, зато никто не назовет прихожан скупердяями. Ибо они обменивали продуктовые карточки и урезали собственный рацион, и нынешнее пиршество – результат их совместных усилий, показатель степени обожания, в каковом купается викарий.

Вот он стоит на церковном крыльце, по обыкновению не глядя на паству. Голова склонена – викарий поглощен личной беседой с Господом. Ада Броутон со своего места в третьем ряду давно заметила, как уязвим преподобный, когда участвует в этом молчаливом диалоге, как трогательно розовеет шея над пасторским воротничком. Викарий давно не мальчик – разница в возрасте новобрачных активно обсуждалась на собраниях Комитета солдатских матерей и Общества помощи госпиталям, – но внешность вечно недоедающего книгочея делает свое дело, и раньше, до появления продуктовых карточек, вдохновляла прихожанок стряпать ему пудинги на сале, а также запеканки из остатков воскресного обеда.

Преподобного привыкли считать убежденным холостяком, он немало удивил паству, обручившись с юной Стеллой Холланд. Кстати, когда Марджори Уолш заиграла на органе, возвещая прибытие невесты, Ада заметила: преподобный втянул голову в плечи и округлил глаза, словно такой оборот дела явился неожиданностью и для него самого. А как он взглянул на шафера! Бедный ягненочек! Честное слово, иначе, как паникой, выражение в его глазах не назовешь.

Но что за прелесть невеста!.. Покосившись на нее, Ада зафиксировала и блеск глаз, и волнение юной груди под лучшим из довоенных платьев. Стройная, гибкая, точно ива, плечи узкие, однако осанка безупречна. Поистине малютка Стелла кажется скорее принцессой Елизаветой, нежели девочкой из сиротского приюта. Подвенечный наряд также плод совместных усилий. Платье пожертвовала Дот Уилкинс (красовавшаяся в нем в девятнадцатом году, когда ее Артур достаточно оклемался после газовой атаки, чтобы просипеть «Согласен»). Перелицовкой и подгонкой по фигуре Стеллы занимались дамы из кружка рукоделия. На целый месяц они оставили пошив шинелей и солдатского белья. Чтобы платье пришлось впору, дамы вынуждены были распороть все швы до единого. Теперь рядом с массивной, одетой в твид Филлис Бёрч, за неимением у невесты отца ведшей ее к алтарю, Стелла казалась вдвое тоньше. Но отнюдь не терялась – все взгляды были устремлены на Стеллу. Кто бы подумал, что пропахшую плесенью груду кружев можно превратить в нечто волшебное!.. Ада смахнула слезинку и позволила себе на миг испытать материнскую гордость. Впрочем, поскольку у невесты и матери не было, вряд ли Ада зашла слишком далеко.

Следом за невестой шествовала Нэнси Прайс. Ада нахмурилась. Платье льдисто-голубого атласа, восхитительное на дочке Этель Коллинз, которая летом тридцать девятого также была подружкой невесты, на Нэнси смотрелось совсем иначе. Что за девица! Чего проще – пройти по нефу! Ан нет, Нэнси умудряется выглядеть непристойно даже во время такого действия. Воистину невеста и ее подружка – это небо и земля; и что только их сблизило? Наверное, сиротство и казенная обстановка приюта; в таких условиях цепляешься за всякого, кто готов выслушать и посочувствовать. Надо полагать, когда Стелла станет миссис Чарлз Торн, супругой викария, дружба с Нэнси Прайс забудется, как детская болезнь.

По мере приближения невесты к жениху Марджори ускоряла темп свадебного марша. На склоненные головы пролился свет из церковных окон, пылинки заплясали в лучах, как золотые конфетти. Ада отрешилась от своих мыслей, вся подалась вперед, чтобы услышать клятвы в вечной любви и преданности.

Первое имя Чарлза, оказывается, Морис – Стелла об этом и не знала, пока священник его не произнес. Морис Чарлз Торн. Как странно, как неправдоподобно. Она повторяла за священником машинально, в голове вертелась только ее новая фамилия, и потом Стелла не могла вспомнить, чтобы клялась любить, почитать и слушаться. Наверное, все же клялась, ведь на пальце у нее поблескивает золотое колечко – тонюсенькое, другого достать не удалось, – и все подходят, целуют Стеллу в щеки, а Чарлза хлопают по спине. Поздравляют, стало быть, с тем, что теперь они муж и жена.

Выходя из церкви, Стелла взяла Чарлза под руку. Фред Коллинз навел объектив. Стелла поперхнулась словом «жена», которое повторяла чуть слышно, и ей стало казаться, что внутри, в груди, слово это разгорается будто уголек, светит и греет. Стать женой – значит обрести защиту, настоящий дом, собственную посуду, мебель, шторы и покрывала, а не узкую полоску жизненного пространства в общей спальне, где сопят и трещат еще двадцать девчонок. Вспомнились свадебные подарки – ими весь стол в доме викария заставлен. Фарфоровый чайный сервиз, расписанный розами, от тетушки Чарлза; ваза розового хрусталя от мисс Бёрч, вышитая скатерть с салфетками от девочек из Вудхиллской школы. Стелла заулыбалась шире, и в этот миг сверкнула вспышка фотоаппарата.

А как преобразился церковный зал! Плесень, что затянула углы, спрятали за британскими флагами. Вообще-то зал мрачноват, может, из-за тускло-зеленой шерстяной обивки кресел, но нынче выглядит очень нарядным. Над столом растянут баннер с надписью «Да здравствуют новобрачные!».

И все так добры к Стелле. Даже родители Чарлза. Одетые заметно лучше остальных гостей, с натянутыми улыбками, свекор и свекровь поочередно коснулись щеками обеих щек Стеллы и сообщили о своей чрезвычайной радости. Не секрет, что сыну они подобрали другую кандидатуру – девушку из теннисного клуба в Доркинге, крайне необходимую для послеобеденного бриджа Лиллиан Торн; с безупречным выговором занимающую беседой гостей Лиллиан Торн. Впрочем, спасибо Торнам-старшим и на том, что не озвучивают своих предпочтений.

– Какое прелестное платье! – воскликнула Лиллиан и, отстранившись от Стеллы, оглядела ее с головы до ног. – Вы сами его сшили, милочка? Если так, значит, вы отличная модистка.

– Это платье одной леди из нашего прихода. Для меня его перешивали в дамском рукодельном кружке.

– Неужели? Что же вы мне не сказали – я бы отдала вам свое платье, от «Хартнелла»[1]. Оно обошлось в целое состояние, а теперь прозябает на чердаке. Если бы я знала, что вам нужно подвенечное платье, милочка Стелла, я бы не поленилась, вернула свое из чердачной ссылки.

Щедрое предложение; но, поскольку оно запоздало на три месяца, Стелла не нашлась что ответить.

Впрочем, Лиллиан Торн нимало не смутилась и продолжила атаку:

– И букет очаровательный, милочка Стелла. Правда, не мешало бы его спрыснуть.

Стелла бросила взгляд на цветы. Лиллиан была права. Розы – прелестные, старомодные чайные розы, с гордостью и затяжными церемониями пожертвованные Альфом Броутоном с единственного в его саду розового куста (остальные кусты давно уступили место грядам брюссельской капусты и картофеля), действительно завяли. Стелле вспомнились розы в саду Лиллиан, в Доркинге, такие же крепкие и безукоризненные, как хозяйка. Комплимент на самом деле был дамской шпилькой, притом куда острее розовых шипов.

– И не только букет, – пробормотал Роджер Торн, нетерпеливо поглядывая на Альфа, который за импровизированной барной стойкой распоряжался бутылками портера и лимонада. Мистеру Торну каким-то образом удалось добыть целый ящик шампанского, но до него у Альфа Броутона дело пока не дошло. Жители Кингс-Оук не привыкли к подобной роскоши, и Альф, практичный приверженец портера, едва ли представлял, как открывается шампанское.

Стелла выбрала лимонад. Беседа со свекровью требовала максимальной осторожности – совсем как рейд по морю, где полно немецких мин. «Дело не в тебе, а во мне», – лаконично выразился Чарлз, глядя не на Стеллу, а в окно поезда. Они возвращались из Доркинга. Родители никогда его не понимали, продолжил Чарлз. Схватились за сердце, едва он объявил, что намерен посвятить жизнь Богу. Они, видите ли, обеспечили ему место в отцовском бизнесе. Стеллу пронзила острая жалость к Чарлзу. Да, она ничего не смыслит в семейной жизни, но скоро они поженятся. Они построят собственную семью, и Чарлз станет центром этой семьи, и исцелится пониманием Стеллы, и утешится ее любовью. Потому что в сердце Стеллы – целые пласты нерастраченной любви.

– А где Чарлз? – с раздражением вопросила Лиллиан, словно прочитав мысли юной невестки. – Я с ним еще слова не сказала.

«Не вы одна», – подумала Стелла.

В зале было людно, те, кто не утруждал себя посещениями службы, явились бесплатно поесть. Почти всех этих людей Стелла видела впервые. Слава богу, здесь Нэнси, в бледно-голубом атласе, который плохо сочетается с сигаретой. Словно сошла со страниц «Пикчер пост»[2]. Этакая старлетка за кулисами. А Чарлза в зале нет. Краем глаза Стелла уловила некое движение во дворе.

– Вот же он, с Питером!

Питер Андервуд, шафер, друг Чарлза еще со времен семинарии, ныне – викарий в крохотном приходе Дорсета. Чарлз много о нем говорил, но прежде Стелла не встречалась с Питером Андервудом. Восторженный тон жениха рисовал в ее воображении фигуру внушительную, харизматичную – а взору предстал тщедушный циник с землистым лицом и совиными глазами. Впечатление усугубляли очки.

– Ему следует быть здесь, – процедила Лиллиан. – Ему следует принимать поздравления вместе с молодой женой.

По крайней мере одна точка соприкосновения со свекровью нашлась.

– Пойду позову его, – сказал Роджер Торн, словно радуясь поводу скрыться. – Почти все съедено. Пора бы и к речам приступить, не так ли, дорогая?

Мисс Бёрч первой поднялась на подиум по шатким ступенькам, многозначительно кашлянула, призывая к тишине. Стеллу посетило дежавю столь сильное, что, бросив взгляд вниз, она крайне удивилась. Вместо белых кружев миссис Уилкинс новобрачная искренне ожидала увидеть темно-зеленый школьный передник.

– Мне выпала большая честь выступить по столь радостному поводу. Воспользуюсь случаем прилюдно похвалить новоиспеченную миссис Торн, – начала мисс Бёрч своим хорошо поставленным голосом и сразу же сорвала волну аплодисментов. – Стелла была гордостью Вудхиллской школы. Когда преподобному Торну понадобилась экономка, я, ни минуты не колеблясь, предложила кандидатуру Стеллы Холланд. Разумеется, я и не подозревала, что устраиваю не только быт нашего викария, но и его личное счастье. Поистине я на время стала Купидоном. – Суровые черты мисс Бёрч смягчила игривая улыбка. – Шли месяцы. Приходской дом сделался уютнее и теплее, а заодно оттаяло и сердце преподобного Торна!

Все взоры обратились на Стеллу, из многих ртов вырвалось «ах!», словно при очередной вспышке фейерверка, и разнеслось эхом под церковными сводами. Стелла густо покраснела.

– Качества, за которые Стеллу так любили в Вудхиллской школе – а именно доброта, расторопность, оптимизм, искренность и терпение, – без сомнения, помогут ей стать превосходной женой викария, – продолжала мисс Бёрч.

Стелле хотелось спрятаться за кружевной вуалью, которую она сняла после венчания. Или за плечом Чарлза. Увы, Чарлз в компании Питера Андервуда стоял поодаль от молодой жены. Случайно Стелла взглянула на Нэнси. Та закатывала глаза и гримасничала, и Стелле стало чуточку легче.

– Желаю преподобному и миссис Торн наслаждаться каждой минутой совместной жизни. Да не омрачится их счастье проклятой войной, да благословит их Господь сыновьями и дочерьми! – заключила мисс Бёрч тем же торжественным тоном, каким в школе призывала исполнить очередной псалом. – Давайте поднимем бокалы за счастливую чету! За здоровье новобрачных!

Поскольку добытое Роджером Торном шампанское оставалось под столом, за здоровье молодых пили пиво и лимонад, или же, в случае с родителями жениха и доктором Уолшем, вообще ничего не пили.

Чарлз поднялся на подиум, занял место, которое освободила мисс Бёрч.

Стелла обожала слушать Чарлза. Уже будучи с ним помолвлена, она по воскресеньям усаживалась в боковом ряду церкви Святого Криспина и обращалась в слух. Нечто в голосе, в интонациях жениха вызывало тайное, почти стыдное волнение. Церковь казалась таинственной и гулкой, как пещера, сам Чарлз – высшим, свободным от земной пошлости существом, рыцарем без страха и упрека, архангелом. Странно, что сейчас вдохновенное красноречие, с каким он читал воскресные проповеди, подвело Чарлза: он еле-еле выдавил слова благодарности мисс Бёрч. Далее голос его окреп – ответственность за женитьбу Чарлз все с большей уверенностью принялся перелагать с мисс Бёрч на Господа Бога.

– Много раз вопрошал я: каков, Боже, Твой замысел относительно раба Твоего Чарлза? Принимая приход, я менее всего ожидал найти здесь прелестную молодую жену. Впрочем, Господу и раньше приходилось подсовывать тот или иной дар буквально мне под нос. – Застенчивая, почти мальчишеская улыбка викария вызвала целую волну дамских вздохов. – Пришлось – с благодарностью – принять и Стеллу!

Гости снисходительно посмеялись. Стелла заставила себя улыбнуться – и растянула губы до боли. Меньше всего ей хотелось напоминаний о неуклюжем, шаг вперед и два назад, периоде жениховства, да еще сегодня, в день, когда наконец-то начнется их с Чарлзом супружеская жизнь.

Втайне Стелла сомневалась, что верит в Бога, хотя определенно чувствовала Его присутствие. С самой помолвки, стоило им с Чарлзом остаться наедине, Стеллу охватывало ощущение, что за ними, подобно бдительной дуэнье, наблюдает Бог. В первый раз Чарлз поцеловал ее в тот вечер, когда сделал предложение. Это был торопливый, постный поцелуй. Он явно оставил у Чарлза чувство облегчения, вместо того чтобы возбудить предположительно дремлющую страсть. Ничего общего у этого… акта не было с долгими поцелуями, что имели место по субботам в кинотеатре (как на экране, так и в последнем ряду). Насмотревшись на влюбленных, что таяли в объятиях друг друга, Стелла покидала кинотеатр, взбудораженная смутными желаниями, переполненная нерастраченной любовью. Но теперь они с Чарлзом законные супруги; хорошо бы Господь нашел себе другие занятия, а им дал возможность стать единой плотью.

Чарлз тем временем выражал неискреннюю благодарность подружке невесты. Нэнси сделала книксен. Чарлз притворился, что не замечает издевки. На подиум, скрипя ступеньками, поднялся Питер Андервуд.

В воздухе висела духота. Мужчины сняли пиджаки, закатали рукава рубашек, во дворе тонкими голосами кричали дети. Нарастала нервозность. Речь шафера с пяти минут растянулась на десять, и гости уже поневоле прислушивались к кухонному гомону посудомоек, забывших, что говорить следует шепотом. Воистину дребезжащий тембр, натужные подробности и саркастический тон утомят кого хочешь. Куда интереснее слушать про сестрицу Этель Коллинз, у которой разбомбило дом в Энфилде и которая вместе с сыном и невесткой переехала в Бромли.

– Именно летом тридцать первого года Чарлз и ваш покорный слуга предприняли то самое приснопамятное путешествие по изобилующим рыбой водоемам Северного Уэльса. В точности как Иисус, наш Спаситель, очутился на берегах Иордана с пятью хлебами и несколькими рыбешками, Чарлз и ваш покорный слуга обнаружили, что из провизии у них имеется лишь жалкий сандвич с сыром, а сами они дрейфуют в утлом челноке посреди озера Бала…

Стелла не могла сосредоточиться на библейских аллюзиях Питера Андервуда, ее то и дело отвлекал кухонный разговор. Солировала, заглушая бульканье воды, Этель Коллинз:

– Пособие они получили, да только Джоан денежки припрятала. И подумайте, что за глупая женщина: есть нечего, а она карточки продуктовые на новое платье обменяла!

Почувствовав себя виноватой, Стелла переключилась на речь Питера Андервуда. Он говорил о другом Чарлзе – сердечном, непосредственном, мало похожем на человека, которого знала Стелла. Или не знала. Надо слушать внимательно, это может оказаться полезным.

Питер перевернул последнюю страницу, и гости захлопали с таким облегчением, что мисс Бёрч поспешила объявить: пора жениху и невесте резать свадебный торт. Разыскали Фреда Коллинза, забрали у него пиво, вручили фотоаппарат. Стелла опомнилась, когда уже стояла подле Чарлза, под плакатом, с готовой улыбкой. Всякий, кто будет потом рассматривать фотографии, решит, что новобрачные целый день не отходили друг от друга.

Стелла стиснула черенок ножа, Чарлз накрыл рукой ее ладошку. Сердце зашлось: руки Чарлза отличались изяществом, пальцы были длинные, тонкие. Стелла представила, как очень скоро, в брайтонской гостинице, эти самые пальцы станут расстегивать пуговки ее ночной сорочки, касаться кожи…

– Придется переснять, миссис Торн! – проворчал Фред Коллинз. – Зачем вы закрыли глаза?

Дом священника, основательное викторианское строение, пропах вареными овощами, сырым сукном и холостяцкими привычками. Стелле не удалось справиться с этим запахом в должности экономки; она очень надеялась, что теперь, когда на правах жены она поселится в доме, запах сдаст свои позиции. С фанерным чемоданчиком в руках она шла в спальню; следом, заглядывая в каждую дверь, спешила Нэнси.

– Вместительный домик! Ничего себе, сколько комнат! Только представь: теперь ты здесь хозяйка!

– Нет, дом принадлежит церкви, а не Чарлзу лично. Впрочем, я понимаю, о чем ты. Мне действительно очень повезло.

– Стоп, машина! Дальше ходу нет, – пробормотала Нэнси, останавливаясь на пороге спальни, отныне супружеской.

На высокой деревянной кровати красовалось стеганое покрывало горчичного цвета; деревянное распятие висело в изголовье, на зеленой стене. Мелькнула крамольная мысль: в свое время приход разжился большим количеством зеленой краски, иначе почему и в доме священника, и в церковном зале, и в павильоне на игровом поле зеленым выкрашено все, что можно красить?

– Ты, Стелла, заслуживаешь и такой дом, и обстановку, и много чего еще. Так что не говори о везении. Если кому действительно повезло, так это преподобному – вон какую красавицу отхватил.

– По-моему, родители Чарлза от меня не в восторге. Для них я навсегда останусь девочкой из сиротского приюта.

– Знали бы они правду! – Нэнси плюхнулась на кровать и, задрав атласный подол, извлекла из-за подвязки пачку сигарет. – Может, старикам Торнам до тебя как до неба. Может, ты – герцогская дочь!

Стелла, примостившаяся на табурете возле приземистого комода, которому надлежало стать ее туалетным столиком, только улыбалась. Она знала только, что мать, отдавшая ее в приют, служила в одном из особняков Белгрейвии. Личность отца оставалась загадкой. По версии Нэнси, он был аристократ; именно отцовским аристократизмом Нэнси объясняла отличавшие Стеллу «повадки настоящей леди».

– Сейчас уже не важно, кто мои родители, – мягко произнесла Стелла и принялась вынимать шпильки из волос, чтобы освободиться от фаты. – Я – жена Чарлза. Для меня нет ничего значительнее.

– Ну, раз тебя это устраивает…

– Устраивает. Ты, наверное, считаешь меня дурочкой, но, честное слово, сегодня сбылась моя мечта. Я всегда только одного хотела: любить мужа и вести домашнее хозяйство. Ну пожалуй, в качестве довеска еще и чайный сервиз с розами. По-моему, я своих скромных притязаний не скрывала.

Нэнси выпустила в окно целое облачко из дыма. Некоторое время подруги молчали, слышался только шорох щетки по кудрям Стеллы и крики детей в отдалении.

– Я буду по тебе скучать, – с неожиданной мрачностью выдала Нэнси.

– Ох, Нэнс! Я же в Брайтон уезжаю всего на четыре дня.

– При чем здесь Брайтон? Ты сама понимаешь, что я не о Брайтоне говорю. Теперь все будет по-другому. Жене викария не подобает бегать на танцульки и ужинать в автобусе жареной картошкой с лотка. Будешь день-деньской чай ему подавать да печенье печь для всяких старых зануд, что так и норовят задержаться после вечерней службы.

– Не преувеличивай, Нэнси. Чарлз не помешает нам видеться.

Насчет танцулек Нэнси определенно была права; впрочем, Стелла такое времяпровождение никогда особенно не жаловала. Смешная потеря в сравнении с тем, что она приобрела после замужества!

– Помоги, пожалуйста, расстегнуть платье. Мы с тобой будем встречаться по субботам, ходить в кино или за покупками. И запомни: ты всегда желанная гостья в этом доме.

Нэнси встала с кровати, невесело усмехнулась:

– Вряд ли Чарлз будет мне рад.

– Придется ему привыкать. Мы ведь с тобой все равно что родные сестры, и он это знает. Кроме тебя, Нэнс, у меня никого на свете нет.

– А мисс Бёрч? По-моему, она возомнила себя как минимум твоей тетушкой. Только вспомни ее пассаж про Купидона! – Не выпуская сигареты изо рта, Нэнси изобразила самодовольную улыбку и голосом мисс Бёрч процитировала: – Стелла была гордостью Вудхиллской школы…

Последовал целый шквал характерных гримас мисс Бёрч в исполнении Нэнси. Хихикая, Стелла переоделась в бледно-синий костюм, что Ада Броутон отыскала в тюках одежды, пожертвованной для беженцев. Нэнси уложила ее кудри в сложную прическу – по собственным профессиональным уверениям, вершину парикмахерского искусства. Прическу венчала крохотная бледно-синяя шляпка, дерзко надвинутая на одну бровь.

Стелла беспокойно оглядела себя в зеркале, так и этак поворачивая голову:

– Я какая-то… слишком взрослая.

– Ты сногсшибательная. Преподобный с ума сойдет от страсти. Да, кстати, чуть не забыла…

Нэнси потянулась за сумочкой, брошенной на кровати, извлекла миниатюрный бумажный сверток.

– Вот, подарок к свадьбе. Точнее, к медовому месяцу.

Под пристальным взглядом подруги Стелла развернула обертку и, смеясь, взяла двумя пальцами нечто скользкое, гладкое, бледно-розовое.

– Какая прелесть! Нэнси, что это?

– Сорочка для первой брачной ночи, глупенькая!

Стеллу бросило в жар, внизу живота возникла странная дрожь.

– Я такое не надену! Я же в этом насмерть замерзну!

– Не пори чушь. Ты будешь сгорать от вожделения. А вот Чарлза жалко. Как представит, бедняга, сколько конкретных благодарственных молитв надо вознести, так и запутается, с которой начать.

Прощаться вышли все гости. Фред Коллинз поставил молодых на фоне такси, чтобы сделать последний снимок. Рука мужа кирпичом легла на талию Стеллы; по напряженной гримасе было видно, что Чарлз прислушивается к счетчику. Потом Стелла целовала Нэнси, Аду и Этель и даже, робко и неловко, Роджера и Лиллиан. Когда она уже садилась в такси, понукаемая Чарлзом, Нэнси крикнула:

– Стелла, а букет?!

– Ой!

Стелла взглянула на Нэнси, определила расстояние и направление, повернулась спиной к толпе доброжелателей. Но в момент броска розовый шип зацепился за перчатку, траектория полета изменилась. Букет, осыпая Стеллу бархатистыми вялыми лепестками, упал прямо в руки Питера Андервуда.

Стелла, выворачивая шею, долго смотрела в заднее окно такси. Провожающие отчаянно махали – все, кроме Питера. Тот, несколько ошалевший, тискал букет.

– Я хотела подгадать так, чтобы букет поймала Нэнси, – смущенно пробормотала Стелла.

– У Питера талант оказываться в самых неожиданных местах, – с восторженной нежностью отозвался Чарлз.

Чёрч-роуд кончилась, такси завернуло за угол. Стелла уселась ровно и вдруг почувствовала, что глаза щиплет от слез. Она опустила взгляд. Белоснежная перчатка была порвана шипом и запачкана кровью.

Глава 3

2011 год

Малокровные февральские дни казались сообщающимися сосудами, соединенными через многочисленные протечки в системе мутных ночей.

Лучшим и единственным способом приноровиться к темноте, холоду и голоду был сон. В отсутствие электрического освещения, телевидения, привычного времени приема пищи организм Джесс перестроился. Теперь она существовала в каком-то даже не первобытном, а животном режиме: она впала в спячку. Время поглощалось забытьем.

В часы бодрствования черепная коробка становилась гулким от тишины колоколом, собственный голос в горле скукоживался, усыхал на корню языка. Так, наверное, было с андерсеновской Русалочкой. Пришло острое осознание необходимости петь. В пику Доджу, в пику перебродившим амбициям самой Джесс пение по-прежнему составляло часть ее существа. В безмолвии бродя по сумеречному дому, Джесс физически ощущала, что тает, становится собственной тенью. Призраком.

Мир съежился до контуров сырой коробки дома и полоски асфальта, видимой в щель между гардинами. Поскольку дом был последний на улице, машины мимо не ездили, а редких пешеходов Джесс вскоре знала в лицо. В соседнем доме жила девушка лет двадцати пяти, счастливая обладательница либо дополнительной работы в ночную смену, либо приятеля – она регулярно исчезала на ночь. По утрам Джесс наблюдала выход соседки (дробные каблучки, шелковистый «хвост») и завидовала ее деловитости, энергичности, физической чистоте.

Дом напротив занимали двое мужчин средних лет. Утром выходили вместе, оба – в ярких самовязаных шарфах. Вечером возвращались врозь, один – увешанный пакетами из пафосного супермаркета. Обитателя третьего дома Джесс ни разу не видела. Наверное, это был дряхлый старик: к крыльцу трижды в день подъезжала машина, и появлялась женщина в синей униформе – видимо, сотрудница соцслужбы. Визиты совпадали с часами завтрака, обеда и ужина и вынуждали Джесс острее чувствовать собственный голод.

Скудный запас продуктов, обнаруженный в кухне, практически иссяк. Печенье с инжирной начинкой Джесс прикончила, а вместе с ним и рисовый пудинг-полуфабрикат, и одну из двух банок консервированных персиков, и пачку просроченных крекеров. Оставалась, помимо персиков, только банка мясного паштета. При взгляде на нее Джесс мутило; она дала себе слово, что вскроет паштет и персики только в самом крайнем случае.

Голод был страшнее темноты и холода, ибо терзал не только тело, но и мозг. Джесс не могла поднять себя с дивана; выпав из забытья, подолгу лежала, свернувшись под покрывалом, стеклянными глазами смотрела на оконный квадрат, отстраненно отмечала роение мыслей. Не один месяц – с того самого вечера, когда Додж впервые умышленно, с садистским наслаждением причинил ей боль, – Джесс жаждала сбежать. Затея казалась безнадежной, но побег все-таки удался. Джесс будто выскочила из темного туннеля и в непривычном, ослепительном свете никак не сориентируется, не поймет, куда теперь идти.

В конце концов голод принудил ее к действиям. Три дня полного покоя на диване (а может, и не три, Джесс потеряла счет времени) благотворно сказались на травмированной лодыжке, Джесс снова могла ходить. Деньги у нее имелись – в кармане куртки. Но также имелись и невыносимо грязные волосы, и платье, в котором недолго заполучить пневмонию. А вот обуви не было никакой. Собрав остатки сил, Джесс занялась решением этих проблем.

Начала она с головы.

В ящике кухонного стола нашлись ножницы – огромные, ржавые. У зеркального шкафчика в ванной Джесс наклонилась вперед и принялась пилить толстый «хвост». Тупые лезвия впились в массу, точь-в-точь как собака впивается в шмат жесткой конины. После изрядных усилий на плиточный пол шлепнулась целая копна темных, гладких, скользких прядей. Шампуня не было. Джесс открыла кран, выдохнула, нырнула под ледяную воду, заскрипела зубами.

Потом у нее кружилась голова, ставшая почти невесомой без тяжелых волос. Джесс растерлась жестким полотенцем и замерла у зеркального шкафчика, оценивая результат своих усилий.

Боже! С такой головой впору участвовать в массовке «Отверженных» или «Оливера Твиста». Глаза и рот стали непомерно большими, личико съежилось, нос от холода побагровел. Зато Джесс частично очистилась. И сбросила изрядную долю груза. Клацая зубами, она обхватила себя за плечи и пошла на второй этаж.

Первый этаж был ею обжит и в некоторые моменты даже казался собственным домом, однако до сих пор нечто не давало Джесс ступить на лестницу. Там, наверху, запретная зона, вторгаться как минимум неэтично. Собственный резкий смех отразился от стен, сжимавших узкий лестничный пролет. Джесс влезла в чужой дом, стащила еду из буфета, вскрыла письмо, адресованное не ей. Она уже вторглась, причем по самые уши.

Наверху была крохотная лестничная площадка с двумя дверьми. Та, что слева, была закрыта, зато в щель между притолокой и правой дверью сочился свет. Там оказалась комнатка, вмещавшая лишь двуспальную кровать, туалетный столик и старообразный платяной шкаф из хлипкой с виду темной древесины.

Кровать щеголяла стеганным полиэстеровым покрывалом лососевого оттенка. Полировка туалетного столика хранила следы рассыпанной пудры и липкие кружочки от флаконов.

Джесс шагнула к платяному шкафу. Дверца слегка разбухла, и при открывании серебристо звякнули металлические плечики на тонком тросе. Увы, пустые; впрочем, из самого нутра Джесс извлекла несколько реликтов иной эпохи. Там, в исчезнувшем мире, женщины одевались как леди – в пошитые по фигуре костюмы, в платья на мелких пуговках; носили шляпки и высокие каблуки. Из темноты сверкнула зубами и стеклянными глазами горжетка. Джесс поежилась. Сняла с ближайших плечиков бежевое пальто-тренч. Пригодится: прикроет развратное платье и защитит от холода, не сделав Джесс похожей разом на бабушку Красной Шапочки и на Серого Волка.

Внизу громоздились, составленные по две и по три, обувные коробки с изображением содержимого. Те, что были сверху, вмещали добротные и неуклюжие туфли и боты для страдающих бурситом большого пальца стопы и отечностью лодыжек. Пожалуй, Джесс стоило обратить на них особое внимание. Она же смотрела на нижние коробки, старые, пожелтевшие, с элегантными лодочками и шпильками. Одну коробку Джесс вытащила.

В ней были черные туфли из мягкой кожи. Пыль покрывала их, подобно тому, как пушок покрывает зрелые сливы. Джесс стерла пыль краем лососевого покрывала и надела туфли. Каблуки не очень высокие, в дюйм, но тонкие – Джесс покачнулась, едва сделав шаг. Вдобавок туфли оказались велики. Впрочем, поскольку другие ей не светили, Джесс решила, что справится.

Тренч на крупных роговых пуговицах и с тканым поясом с большой пряжкой доходил до колен и еще хранил запах духов. После секундного колебания Джесс отцепила пряжку. Память подсунула некую картинку (возможно, из черно-белого кино), и Джесс завязала пояс тугим узлом.

День угасал. Джесс глянула на свое отражение в зеркальце над туалетным столиком – и не узнала себя. Перед ней была элегантная, утонченная молодая женщина, а не девчонка из Лидса, из дома с дурной славой. Джесс опустилась на колени. Лицо, призрачно-бледное в сумерках, и сиротская стрижка мигом разрушили впечатление.

Фыркнув, Джесс поднялась и вышла из спальни. Правда, на лестничной площадке помедлила, изучая запертую дверь. Серые сумерки прибывали, обволакивали, размывали границы. Джесс стало не по себе. Дверная ручка лязгнула под ее пальцами. Джесс подергала, покрутила. Бесполезно. Дверь была закрыта. Заперта.

Джесс попятилась, почти скатилась по лестнице, забыв про больную лодыжку, забыв про необходимость соблюдать тишину, желая только одного – вырваться из сумеречных стен, убежать подальше от запертых комнат с их загадками и секретами, вернуться в мир, где работает электричество и живут нормальные люди.

Уилл Холт затормозил напротив гаражей в самом конце улицы и откинулся на спинку сиденья. Гринфилдс-лейн. Наконец-то добрался. Призовое третье место по труднодоступности – после Платформы № 9[3] и Атлантиды. Чокнешься, пока найдешь, особенно в час пик.

Впрочем, здесь, в тупике Гринфилдс-лейн, ничто не намекает на час пик. Название пасторальное, а сама улица все-таки городская, хотя, по лондонским стандартам, очень уж заросла кустарником. Возле дома номер четыре – просто дебри. Если верить медсестре из приюта Святого Иуды, Нэнси Прайс покинула дом на Гринфилдс-лейн два года назад; неужели за это время кусты и бурьян могли так разрастись? А домик прехорошенький, за ним бы уход, как за соседними, был бы как игрушка. Построен одновременно с еще тремя такими же краснокирпичными домами, вероятно, предназначенными для рабочих какой-нибудь местной фабрики. Данная часть Лондона тогда больше походила на деревню, от деловых районов ее отделяли выпасы, что и заявлено в названии[4]. Это уже потом, словно заносчивые гости, спиной к четырем домиками встали более просторные виллы в викторианском и эдвардианском стилях, еще позднее появились гаражи, двойная желтая полоса[5] и передвижные мусорные контейнеры.

Уилл Холт потянулся, пытаясь размять спину, насколько позволяли габариты винтажного спортивного автомобиля. «Спитфайр» семьдесят пятого года выпуска был прекрасен, но предельно непрактичен. Снаружи накрапывало. Ненадежный обогреватель наконец-то – через час и десять минут после отъезда от дома престарелых – раскочегарился, разлилось восхитительное тепло, сделав несносной перспективу выхода на улицу.

Уилл сгреб пакетик «Эм энд Эмс», что валялся на пассажирском сиденье, почувствовал вину, обнаружив, что конфеты съедены все до одной. Характерный писк по радио обозначил начало очередного часа. По крайней мере с Гринфилдс-лейн можно ехать прямо домой. Больше маршрутов не запланировано; даже сам Анселл Живоглот не измыслит на сегодня нового задания. И очередной четверг скоро подойдет к концу.

«Боже, – думал Уилл, давя ладонями на усталые глаза, – что я делаю? Подгоняю к логическому завершению собственную жизнь? Коплю жир и злость? А какой ерундой занимаюсь! Что идет следующим номером: впаривание страховок от цунами? Ограбление могил? Подобную деятельность отец называет переливанием из пустого в порожнее».

В тот же миг по радио анонсировали: сейчас на нашей волне будет интервью с выдающимся ученым, профессором оксфордского колледжа Святого Иоанна, доктором исторических наук Фергюсом Холтом, не переключайтесь, дорогие слушатели. Легок на помине. Доктор Холт, продолжал заливаться ведущий, расскажет о своем новом многосерийном документальном фильме, который скоро стартует на ТВ. Перед Уиллом возникло отцовское лицо – само по себе, словно джинн из волшебной лампы Аладдина.

Он поспешно выключил радио. День и так выдался щедрым на подлянки, чтобы еще и колоть глаза отцовским звездным успехом – и его собственным отсутствием такового.

Уилл взял портфель из кожзама (классический коммивояжерский аксессуар) и выбрался под сумеречную морось.

Он решил начать с дома напротив. Парадная дверь была выкрашена в невнятный серо-зелено-голубой цвет, в ящике под окном колосились тусклые травы. На звонок почти сразу вышел мужчина в полосатом переднике и с посудным полотенцем. Из глубины дома доносилась музыка – что-то классическое, но Уилл не мог вспомнить ни автора, ни названия.

– Я вас слушаю.

Хозяин смотрел на Уилла поверх очков в темной квадратной оправе. Хорошее воспитание с трудом скрывало досаду.

– Извините за беспокойство. Меня зовут Уилл Холт, я представляю компанию «Анселл Блейк». Мы занимаемся актами гражданского состояния. Нас интересует особняк, в котором жила некая Нэнси Прайс, вон тот, в конце улицы. Возможно, вам известно что-нибудь о ней?

Уилл по опыту знал: эту тираду нужно выдать с максимальной быстротой. Если в процессе дверь не захлопнулась перед твоим носом – считай, полдела сделано. Майк Анселл не уставал трындеть об эффективности «беседы на территории противника»: мол, достаточно сделать шаг вперед, поставить незадачливого хозяина перед выбором – попятиться и впустить гостя или же вытолкать взашей. «А поскольку никому неохота буянить, наш человек легко попадает на вражескую территорию».

Однако Уилл понимал: при каждом таком шаге еще частичка его души будет поражаться некрозом, который не излечат никакие комиссионные.

Мужчина в полосатом переднике неуверенно погладил плешь. Из кухни пахло специями, теплом, уютом. В животе заурчало, несмотря на «Эм энд Эмс».

– Вряд ли я смогу вам помочь. Мы с моим другом купили это жилье только в прошлом году. Дом, который вас интересует, был уже пуст. Честно говоря, он нам что кость в горле. Котировки всего района понижает. Улавливаете мысль? Хорошо бы, ваша организация разобралась и приняла меры.

– Если выяснится, что дом принадлежал упомянутой мисс Прайс, он будет продан, а выручка поделена между ее наследниками. Я вас правильно понял? Вы ничего не знаете о мисс Прайс? Например, есть ли у нее родня?

Мужчина замотал головой еще прежде, чем Уилл успел договорить. Он спешил вернуться на кухню, к своему кулинарному шедевру, к музыке, к распланированному вечернему отдыху.

– К сожалению, нет. Зайдите к мистеру Гривсу, нашему соседу. Старик, наверное, давно здесь живет. Удачи вам.

– Спасибо, – сказал Уилл серо-зелено-голубой двери.

Дверь в доме мистера Гривса, недвусмысленно красная, облупилась, ручку тронула ржавчина. Уилл постучал и принялся ждать, отвернувшись к дождю, втянув голову в плечи. Жуть, какой холод. Мощеную дорожку, некогда ухоженную, атаковали сорняки, пролезли в трещинки камней. Уилл снова постучал. Прежде чем он сунул руку обратно в карман, дверь приоткрылась.

– Добрый вечер. Извините за…

– Чивонада?

Заученную речь выдавать не пришлось. На стук ответила миниатюрная китаянка. Сквозь щель Уилл разглядел синюю униформу, белые нарукавники и белый воротничок, а также злобную гримасу.

– Я бы хотел пообщаться с мистером Гривсом, если вас не затруднит.

Рафинированность собственного тона была в опасной, омерзительной близости к фарсу, что любил устраивать на работе Анселл.

– Нельзя. Мистер Гривс пить чай. Никого не пускать.

Выговор – нечто среднее между кокни и восточноазиатским мяуканьем.

– Подождать? Или зайти через полчасика? Я представляю компанию…

– Нет. Мистер Гривс пить чай, потом я готовить он к сон. Сегодня нельзя гость. Приходить завтра.

Вот и весь разговор. Дверь захлопнулась, громыхнуло кольцо ручки. Уилл остался в сумерках и под дождем, причем оба природных явления набирали силу. Не везет сегодня. В третьем по счету доме окна не светились, но для очистки совести Уилл постучался и мысленно досчитал до двадцати, прежде чем вернуться к машине.

Он хотел было завести мотор, когда заметил, что по аллее к дому неуверенно кто-то приближается. Световые эффекты уличных фонарей позволяли, не вдаваясь в подробности, разглядеть, что это девушка и что на ней крайне неудобная обувь. Она несла объемистый пакет из супермаркета. Уилл уже видел бледное, напряженное лицо и морось в темных волосах. Девушка шла к краснокирпичным коттеджам – вероятно, именно в ее дом Уилл только что стучался.

Он заставил себя распахнуть дверцу автомобиля и высунуться.

– Добрый вечер! Не подскажете…

Девушка вздрогнула, бледное лицо исказилось от ужаса.

«Вот я недоумок, – клял себя Уилл, вываливаясь под дождь, бросаясь к ней. – Окликать одинокую женщину в темном переулке, да еще из крутой тачки! Понятно, что она испугалась». Он попытался скроить дружелюбную улыбку.

– Простите. Извините. Я не имел в виду ничего плохого…

В нескольких футах от незнакомки Уилл резко остановился, потрясенный выражением ее лица.

– Я стучался к вам, но никто не открыл. Конечно, вас же не было дома. – («Боже, что я несу!») – Я из компании «Анселл Блейк»…

Девушка тряхнула головой, вся напряглась, готовая к бегству.

– Я ничего не знаю. Вы ошиблись.

А он еще думал, что хуже сегодня не будет!

– Мне очень неловко. Я решил, это ваш дом. Пожалуйста, простите меня. Я искал человека, которому что-нибудь известно о пожилой леди, что жила в том заброшенном доме. Я подумал, может, вы… вдруг вы…

Начав заикаться, Уилл заставил себя закрыть рот. Выждал паузу, повторил: «Извините».

На долю секунды, не больше, в ее напряженном лице мелькнуло любопытство. Мелькнуло – и погасло, вытесненное страхом.

– К сожалению, я не в курсе.

Низко опустив голову, девушка пошла прочь с максимальной скоростью, какую позволяли развить неудобные туфли, еле волоча объемистый пакет. А Уилл остался стоять, переваривать собственную глупость и клясть себя за то, что спугнул незнакомку.

Он за ней следил, она это чувствовала. Значит, в дом возвращаться нельзя. Пока нельзя. Деваться некуда – нужно идти вперед.

Добравшись до гаражей, изображая спиной беззаботность, Джесс нырнула в заросли, как той ночью, когда скрылась от Доджа. Что подумал этот парень? Конечно, принял ее за неадекватную бродяжку. В лучшем случае. А в худшем ему уже доподлинно известно, кто она такая и чем занимается. Какую он там компанию представляет? Явно что-то юридическое.

Джесс запаниковала. Нет, стоп. Парень сказал, что ему нужна информация о старой леди. О леди, которая жила в этом доме. Продравшись сквозь заросли к мусорным бакам, Джесс остановилась, сняла туфлю, дала отдохнуть намозоленной пятке. Эх, надо было подыграть, прикинуться местной, спросить имя женщины. Может, этот парень тоже ищет миссис Торн?

У Джесс защемило сердце: то ли от возбуждения, то ли от тревоги. Она сама хочет отыскать миссис Торн. Она у миссис Торн в долгу – за печенье с инжиром, за рисовый пудинг, за пальто и туфли. Джесс сама себе пообещала приложить все усилия, чтобы выйти на след миссис Торн и вручить ей письмо утраченного возлюбленного. Если поисками занят еще один человек, шансы на успех, пожалуй, удваиваются. И это хорошо.

А все-таки странное ощущение. Будто у Джесс все права на миссис Торн, даром что о ней ничего не известно. Даже самые элементарные вещи – как ее имя, какова она собой, жива ли вообще. Джесс знает только одно: миссис Торн когда-то любила американского летчика Дэна, а он любил ее. И любит до сих пор.

Джесс шла наугад, желая протянуть время, выждать, когда можно будет вернуться в дом. Неожиданно перед ней, на противоположной стороне улицы, выросла церковь. Старое здание, сейчас так не строят. Громоздкая квадратная башня, закопченные серые стены, вывеска: «Храм Всех Святых. Мы рады каждому». Распорядок служб, часы, когда можно получить святое причастие. Вспомнив о буклете из этой церкви, найденном в груде писем и рекламок, Джесс неожиданно для себя стала пересекать улицу.

Крыльцо было засыпано палыми листьями и пакетами из-под чипсов, стены густо заклеены объявлениями. Стряхнув с волос морось, Джесс долго напрягала глаза, отыскивала упоминание о мисс Прайс в расписании дежурств и в перечне кураторов воскресной школы. Поиски успехом не увенчались. Дверь в главное здание была приоткрыта, Джесс осторожно заглянула.

Просторный пустой зал, вдалеке, в нефах, тускло светят массивные стеклянные лампы. Джесс толкнула дверь, проскользнула внутрь. Робкие шаги тотчас вызвали под сводами эхо. Перед лицом Джесс подрагивал парок, ею же и выдыхаемый. К запахам холодного камня и полироли примешивался аромат кофе.

На тесном пространстве за последним рядом скамей кто-то пытался создать этакий домашний уголок: постелил красный ковер, притащил пару плетеных стульев, прибил полку для книг, поставил желтый пластиковый контейнер с игрушками. Сбоку помещался кухонный стол; на нем-то и стояла кофеварка. Влекомая ароматом, Джесс приблизилась и увидела тарелку печенья. К стене была прикноплена бумажка, размашисто написанная явно рукой священника: «Не стесняйтесь – угощайтесь!»

Джесс плюхнула свой пакет на плетеный стул, огляделась. Никого. Перечитала записку, подумала, не розыгрыш ли это. В любом случае соблазн выпить горячего сладкого кофе был слишком велик. Тут же нашлись чашки с блюдцами. Джесс налила себе кофе, взяла печенье, затем еще одно. Потянулась за третьим, но тут раздались торопливые шаги, и Джесс уронила хрупкое лакомство.

– Я смотрю, вы нашли угощение. Ешьте, ешьте. Надеюсь, кофе еще можно пить – я сварил его в обед.

Самое яркое в говорившем был его джемпер – размеров на пять больше, чем надо, в косую пеструю полоску. Вторым номером шла улыбка – широченная и ослепительная на фоне темной бороды.

– Спасибо. Кофе очень вкусный.

– Тогда наливайте еще. Если, конечно, вы похвалили его не из одной только вежливости. Сегодня не будет ни репетиции хора, ни других мероприятий. Не выпьете вы – я просто вылью остатки. Меня, кстати, зовут Тони. Тони Палмер.

Тони протянул руку для приветствия. Джесс неловко пожала ее, стараясь не коситься на вырез джемпера, хотя ей хотелось узнать, что под ним – пасторский круглый воротничок или обычная мужская сорочка. Для викария Тони был чересчур дружелюбен. Чересчур прост в общении.

– Вы служите здесь…

– Правильно, викарием! – Он налил себе кофе, положил на блюдце печенюшку. – А вас как зовут? Впрочем, можете не отвечать, если не хотите.

Джесс действительно не хотелось отвечать, но, поскольку она пила кофе, сваренный Тони Палмером, и ела его печенье, отказ выглядел бы грубо.

– Меня зовут Джесс. Джесс Моран.

– Рад познакомиться, Джесс. Добро пожаловать в храм Всех Святых. Даром что в такую холодный вечер, как нынче, я первый готов признать: наша церковь – не самое приятное место.

Палмер нарочито поежился в своем кошмарном джемпере и снова улыбнулся. Улыбка была очень милая, однако Джесс не дала себе раскиснуть. Незачем преподобному Палмеру обольщаться на предмет ее набожности. Это правда, они с бабулей не пропустили ни одного выпуска «Благодарственных псалмов»[6], но смотрели передачу ради собственно псалмов. Всегда пели вместе с хором (дело облегчала бегущая строка внизу экрана). Именно так Джесс поняла, что у нее есть голос. Саму службу бабуля не жаловала. Говорила, в церкви полно досужих теток, им больше заняться нечем, кроме как букеты у алтаря ставить да кости перемывать тем, у кого забот полон рот, кто за выживание борется.

Джесс пожала плечами:

– Вообще-то я не религиозна. Я просто… шла мимо.

– Не смущайтесь. Люди приходят сюда по разным причинам. Мы привечаем каждого. Кроме тех, конечно, которые норовят стащить подсвечник. Всем прочим я рад, не важно, приходят ли они поговорить, посидеть в тишине или выпить чашку весьма посредственного кофе. Церковь, знаете ли, нуждается в людях. Без них это просто каменная коробка.

Тони Палмер отхлебнул кофе и с грустью добавил:

– Пропала нынче у людей потребность посещать церковь. Вот мы и стараемся, приваживаем их. Придумали занятия для малышей, клуб книголюбов, кружок рисования и прикладного искусства, обеденный клуб для пожилых. Заметьте: я ни разу не сказал слово на букву «Б». – Тони возвел очи горе и одними губами произнес: «Бог».

Джесс немного оттаяла. Фраза «обеденный клуб для пожилых» напомнила ей о цели ее прихода.

– Вы, случайно, не встречали мисс Прайс? Это одна пожилая леди. Может, она приходит к вам в клуб?

– Мисс Прайс… Вроде знакомое имя. Вряд ли мисс Прайс ходит к нам обедать. Впрочем, я здесь всего полтора года служу, возможно, она бывала здесь раньше. Это ваша родственница?

Джесс поставила чашку, покачала головой.

– Так, одна знакомая. И то не моя. Ладно, проехали. – Она подхватила свой пакет. – Спасибо за кофе. И за печенье.

– Приходите еще.

Преподобный провожал ее взглядом, и Джесс старалась не хромать, насколько позволяли туфли и больная лодыжка. Она приближалась к двери, когда Палмер окликнул ее:

– Джесс, погодите. Я тут подумал…

Она обернулась. Палмер шел к ней, пальцем постукивая себя по нижней губе.

– Не знаю, насколько у вас плотный график, но если выкроите время, приходите к нам в обеденный клуб. Возможно, кто-нибудь из завсегдатаев помнит вашу мисс Прайс. По понедельникам и четвергам, в холле. – Палмер широко улыбнулся. – Я хотел сказать, обеденному клубу не повредит толика молодой крови. Знаете, как взбодрятся наши старички, когда увидят вас? Разумеется, вы тоже сможете бесплатно подкрепиться. Мы подаем горячие блюда, еды вдоволь. Словом, мы вас ждем.

И он погладил брюшко, что намечалось под джемпером.

– Ладно. То есть спасибо.

Джесс хотела выдать отговорку, но голод был слишком мучителен, а перспектива бесплатно поесть горячего супу или рагу слишком заманчива, чтобы отказываться. Лишь на улице она поняла, что Палмер просек эти обстоятельства. А про молодую кровь и бодрых старичков наплел, чтобы не спугнуть Джесс.

На душе стало муторно.

Глава 4

1942 год

Осенние дни становились все короче. К пяти часам Стелла устала от потемок в доме. Небо все еще расцвечено розовыми полосами, волнистый (из-за черепицы) контур церковной крыши чернильно четок. Кружевная вечерняя легкость вместо дневной громоздкости. Теперь, в войну, осенние закаты – роскошь. Как роскошь апельсины, шоколад и мыло.

Стелла вышла в коридор. В кабинете мужа почти целый день сидели люди. Час назад Стелла отнесла гостям чай и бисквит, испеченный без яиц. Последний она приготовила специально для епископа. В глазах Чарлза епископ был вроде голливудской звезды и без стеснения наслаждался своим статусом. При появлении Стеллы мужчины прервали разговор; нарочито молчали, пока она расставляла чашки с блюдцами. Зато епископ произнес громко, так, чтобы расслышал Стоукс – преподобный, престарелый и тугоухий:

– А вот и очаровательная миссис Торн! Да еще с пирогом! Что в данных обстоятельствах равносильно обращению воды в вино. Вы отлично постарались, милочка!

Стелла просияла – похвала исходит от столь возвышенной персоны. Особенно ей польстило, что епископ, пусть косвенным образом, похвалил и Чарлза за его выбор.

В коридоре гуляли сквозняки, и тем теплее показалось в кухне, тем соблазнительнее был запах говядины, которую Стелла тушила практически весь день. Жилистая грудинка, завернутая в бумагу, не выглядела особенно заманчивой, однако Ада Броутон, которая в мясной лавке Фэйракра дышала Стелле в затылок, заверила: если как следует протомить говядину на медленном огне, получится отличное рагу. Стелла очень на это надеялась, тем более что на текущей неделе им с Чарлзом не светил другой кусок мяса. Она сочла, что вултонский пирог[7] с сырной корочкой стоит усилий. Накрыла субботний ужин в столовой, зажгла камин в гостиной. Невесело усмехнулась.

Усилия! Куда больше трудов она положила, чтобы пробить брешь в стене, внезапно выросшей вокруг Чарлза. После возвращения из Брайтона Чарлз с каждым днем все безнадежнее ускользал от Стеллы. Ей даже казалось, что их отношения теперь более официальные, чем в ту пору, когда Чарлз был хозяином, а Стелла – экономкой. Возможно, проблемы вызваны скудостью рациона. Тогда дело исправит сравнительно сытный ужин в спокойной обстановке, с последующим концертом по радио, который они будут слушать в гостиной, при свечах, у камина…

Возможно…

Стелла сунула ноги в грубые башмаки на шнурках, шагнула в густую вечернюю синеву. Пахло землей, холодом и печным дымом. Она стала искать падалицы под яблоней и складывать их по-деревенски – в оттянутый фартук. Яблок было мало – сезон прошел, основной урожай давно собрали. В редком доме не объелись яблочного пирога из второсортных плодов и почти без драгоценного сахара. В сахарницу, которая часом ранее отправилась в кабинет, Стелла положила приличный минимум – зато теперь ей хватит на крамбл[8] и на заварной крем. Чарлз слишком отощал. Щеки ввалились, скулы с каждым днем все четче, нижняя челюсть положительно обтянута кожей. Наверное, все оттого, что жена из Стеллы никудышная.

Стелла медлила войти в дом, смотрела на город. Субботний вечер. Небо утратило розовый тон, теперь оно густо-лиловое, и несколько звездочек уже выкатились, посверкивают рядом с восковой луной. Скоро осеннее равноденствие. Полнолуние еще недавно называли пособником бомбардировщика. Слава богу, ночные налеты позади. Едва ли кто верит в возможность их возобновления. Стелла подумала о Нэнси. Наверное, прихорашивается сейчас для выхода в компании девушек, вместе с которыми работает в парикмахерской. Уже не раз Нэнси звала и Стеллу («Ты – жена, а не пленница, так ведь?»), но у Стеллы всегда находилась отговорка. Она отлично помнила атмосферу танцулек: потная толпа, оценивающие взгляды. Замужней не пристало подобное времяпровождение.

Правда, на прошлой неделе они с Нэнси ходили в кино. Кларк Гейбл и Лана Тернер. «Где-нибудь я найду тебя». Перед основным показом, как всегда, демонстрировали полезный документальный фильм – рецепты блюд из черствого хлеба. Стелла принялась записывать на обложке своей продовольственной книжки, а Нэнси расхохоталась так громко, что на нее зашикали из заднего ряда.

В кухне, при свете, Стелла разглядела: яблоки битые и червивые. Удалив пятна и червоточины, она поняла, что яблок хватит лишь на мини-крамбл. Ладно, по крайней мере меньше сахара уйдет. Она оставила яблоки томиться и пошла проверить, нет ли огрехов в сервировке стола.

Огрехов не было. Наоборот, сердце забилось чаще от законной гордости. Например, скатерть, старая-престарая, Стелла обнаружила ее в комоде. Она сама вышила маргаритки там, где ткань попортил чересчур горячий утюг. Чарлз, конечно, был недоволен, что Стелла целых три вечера занималась ерундой, вместо того чтобы вязать носки для моряков. Стелла знала: с носками она наверстает. Главное, она не верила, будто бесчисленные изделия из колючей шерсти способны повлиять на ход войны. В то время как вышитые маргаритки произвели немедленный эффект на домашнем фронте, изрядно подняли поникший было дух. На их фоне даже унылый зеленый фарфор и тот веселее смотрелся. Что уж говорить о розовой хрустальной вазе – подарке мисс Бёрч! Вазу Стелла поставила посередине. Жаль, что вместо роз в ней вялые гортензии. Стелла вдруг метнулась к камину, схватила два бронзовых подсвечника, установила по обе стороны от вазы, полезла в ящик за свечами.

Заколебалась. Не сочтет ли Чарлз, что она чересчур хлопочет? Взгляд упал на свадебную фотокарточку, ту, где они с Чарлзом режут торт. Стелла взяла рамку, мысленно перенеслась в недавнее прошлое. Тоненькие волоски на предплечьях зашевелились при воспоминании о ладони мужа, накрывшей ее запястье; о тайном предвкушении, вызванном этим жестом.

О желании, которое не нашло выхода.

Стелла осторожно поставила фотографию на место и чуть отступила, не отрывая, впрочем, взгляда от девушки в белом платье, с огромными темными глазами. Полно: да она ли это? Слишком многое постигла Стелла за два коротких месяца. Например, как стирать пасторские воротнички, как готовить молочный пудинг из черствого хлеба и воды. А еще Стелла поняла, что прелестная наивная невеста гарантированно становится счастливой женой только в кино.

Когда Кларк Гейбл обнял Лану Тернер и стал целовать жадно и страстно, Стелла отвела от экрана взгляд. Нэнси даже локтем пихнула подругу, спросила, все ли у нее в порядке. Стелла ответила кивком и порадовалась, что вокруг темно, а сзади сидит раздражительная дама, и, значит, можно не вдаваться в подробности. Тем более что шанс на откровенность Стелла потеряла еще раньше, когда говорила с Нэнси после возвращения из Брайтона. Нэнси жаждала узнать «об этом». Стелла не рискнула сказать правду: брачная ночь обернулась фиаско, пристыженная невеста возвратилась девственно-чистой – такой же, какой была увезена в свадебное путешествие.

Разве можно в таком признаться? Стелла живо представила сожаление (а то и насмешку) в глазах Нэнси, поняла, насколько неубедительно прозвучат объяснения насчет свадебных треволнений, дорожной усталости, сырой неуютной комнаты. Торны-старшие, невзирая на протесты сына, сняли номер для новобрачных. Хозяйка гостиницы неприлично похихикивала, усугубляя смущение. Было уже поздно, но Стелла скользнула в ванную и, вся трепеща, надела шелковую сорочку. Вернувшись в номер, она застала следующую сцену: кровать не тронута, а Чарлз, по-прежнему при полном параде, сидит за столом у окна, спрятав лицо в ладонях.

От всей его фигуры веяло таким отчаянием, что Стелла произнесла его имя и бросилась к нему, раскрыв объятия. Однако, приблизившись, она увидела, что глаза Чарлза закрыты, а губы шевелятся. Чарлз молился.

Ближе Нэнси у Стеллы не было подруг. Но о том, что произошло дальше, Стелла никогда не смогла бы ей рассказать. Никогда не рассказала бы она о том, как Чарлз, открыв глаза и увидев молодую жену, содрогнулся от гадливости. И выдал, цедя слова:

– Какой срам. Я подобного не ожидал. Я никак не думал, что ты способна… напялить… эту мерзость.

Стелла была слишком несчастна, слишком унижена, чтобы ответить. Тем более не повернулся бы у нее язык объяснить, что в ее представлении примерно такого наряда ожидают молодые мужья от своих жен в первую брачную ночь.

Назавтра у Стеллы начались месячные. Обстоятельство усугубило неловкость, зато отсрочило дальнейшие попытки скрепить брачный союз. Супруги гуляли по набережной, заходили в брайтонские церкви и один раз даже побывали на гостиничной танцплощадке. Короче, в глазах окружающих они выглядели вполне счастливыми новобрачными. По ночам они лежали в кровати на приличном расстоянии друг от друга, не шевелясь, точно две мумии.

Стелла вздрогнула от скрипа открывающейся двери, от выплеска голосов из кабинета.

– Весьма похвально, Чарлз, что вы решились. Похоже, решение наметилось. Впрочем, дайте знать, если в приходе начнутся проблемы.

Это произнес своим звучным голосом епископ. Стелла, стоя под дверью столовой, теребила завязки фартука. Следует ли ей выйти? Пожалуй, да. Как добрая жена викария, она должна попрощаться с гостями, произнести несколько любезных фраз. Увы, все любезные фразы словно испарились. Может, Стелла и придумала бы что-нибудь приличное случаю, но ее смутил тон Чарлза, а главное, его слова:

– Спасибо, что уделили мне время, ваше преосвященство. Спасибо, что проявили понимание. Я этого не забуду.

– Ну что вы, друг мой, не стоит благодарностей… Времена нынче тяжелые, каждый из нас должен исполнять свой долг. Знаю, решение далось вам нелегко. Ваша отвага, Чарлз, поистине достойна похвалы. Мой поклон миссис Торн.

Стелла вышла в коридор как раз в ту секунду, когда за епископом закрылась парадная дверь – только серебристо-седые волосы мелькнули. Чарлз запирал замок. Стелла заметила: напряжение в его лице, копившееся последние недели, несколько ослабло, будто разжалась внутренняя пружина. Впрочем, стоило Чарлзу увидеть жену, как мягкая задумчивость сменилась настороженностью.

– Хорошо пообщались?

– Да. Да, вроде неплохо.

– Ужин почти готов. Я накрыла в столовой. Я подумала, мы могли бы…

Стелла замолкла, потому что из кабинета вышел преподобный Стоукс.

– Вот и славно, – с нарочитой сердечностью произнес Чарлз. – Я пригласил Эрнеста. Надеюсь, это не создаст тебе проблем?

В кухне Стелла сорвала досаду на вареном картофеле. Как она орудовала толкушкой, как размазывала пюре по тарелкам! Пусть кажется, что его много. «Надеюсь, это не создаст тебе проблем»! Да нынче любой гость – проблема! Говядины едва хватит на двоих, о добавке и речи не идет; если же разделить мясо на три порции, то их и подавать стыдно, так они будут ничтожны. Впрочем, крушение планов еще хуже, чем близкий к нулю эффект от усилий, потраченных на стряпню. Музыка, свечи, разговор по душам у камина. Как бы не так! Нет, разговор, конечно, можно вести и с преподобным Стоуксом – но совсем не тот, на который настроилась Стелла. Во-первых, из-за уровня децибел (гарантия мигрени), а во-вторых… во-вторых…

Выходя из кухни с подносом, Стелла услышала неестественно бодрый голос Чарлза. Муж говорил о приходе:

– Не назову его процветающим, но и нищим не назову. Люди здесь живут порядочные, трудолюбивые, не склонные роптать на судьбу. Правда, на службах аншлага обычно не бывает, зато у нас действуют Союз солдатских матерей и Женский клуб. Также имеется кружок рукоделия, весьма эффективный, не правда ли, дорогая?

Выхваченная из коридорного полумрака улыбкой мужа, точно прожектором, Стелла только и могла, что проглотить обиду и промямлить «да». Тем более досадно, что больше и ответить было нечего. Она расставила тарелки, себе выделив минимум мяса.

– Выглядит восхитительно, милочка, – прогрохотал преподобный Стоукс, потирая руки. – Только что ж вы так мало взяли? Неужто аппетита нет?

– Помолимся, – поспешно сказал Чарлз. Все трое склонили головы, Чарлз поймал взгляд жены и благодарно улыбнулся.

И это было лучше всех деликатесов, вместе взятых.

Когда пришло время подавать крамбл (сервированный в чайных чашках с целью скрыть его ничтожное количество), голова у Стеллы уже раскалывалась. Зато трехсторонними усилиями по поддержанию беседы был выкован хрупкий мосток между нею и Чарлзом. Стелла сбежала в кухню варить кофе, прислонилась к шкафчику, закрыла глаза, побаловала себя секундной надеждой. Конечно, в мечтах ей представлялся совсем другой вечер – а все же такого единения с мужем она давно не чувствовала. Наверное, в этом и состоит смысл супружества? Не в сочных экранных поцелуях, не в шелковых сорочках, но в вещах куда более важных и серьезных, как то: совместная душевная работа и общие цели. Может, когда преподобный Стоукс наконец-то откланяется, Стелла с Чарлзом посмеются над крамблом, который во всех смыслах оправдывает свое название, и над тем, что тугой на ухо Стоукс весь вечер звал Стеллу Шейлой? Может, сегодня считаные дюймы, что разделяют супругов в постели, перестанут быть арктической пустыней?

Стелла поставила чашки на поднос и прошла в гостиную, где преподобный Стоукс успел оккупировать самое удобное, ближайшее к камину кресло. Стелла надеялась, что в тепле Стоукс не расслабится и долго не засидится. Уж наверное, ему надоело слушать о распорядке приходской жизни?

– Разумеется, сейчас мы не служим вечерню – из-за затемнения, – объяснял Чарлз. – Но по воскресеньям прихожан всегда много. Людям нравится, когда служба длится недолго и вселяет оптимизм.

С чашкой кофе Стелла примостилась на краешке дивана. Вселение в паству оптимизма давалось Чарлзу все труднее. По воскресеньям он поднимался ни свет ни заря, долго настраивался на нужный лад. По крайней мере так звучала версия для Стеллы. Каждый вечер он крался мимо спальни в каморку, что располагалась в недрах второго этажа, а Стелла зябла в супружеской постели и гадала, не является ли «настрой» отговоркой, поводом избегать ее.

Наконец преподобный Стоукс со скрипом вытащил себя из кресла и объявил, что пора ему и честь знать. Пока Чарлз снимал с вешалки пальто преподобного, тот, поблескивая умильной слезой, благодарил хозяйку:

– Спасибо за дивный вечер и за восхитительный ужин, милочка Шейла. Надеюсь, таких вечеров и таких ужинов будет еще много-много…

– Да. Да, конечно. Я тоже… надеюсь, – мямлила Стелла, сама удивляясь, до чего часто лжет теперь, когда стала женой викария – не то что раньше. – Мы всегда вам рады, преподобный Стоукс.

Вышел с шарфом на шее Чарлз. Прежде чем подать преподобному Стоуксу пальто, он покосился на жену.

– Держите, Эрнест. Я провожу вас до автобусной остановки. А то, упаси бог, еще потеряетесь во время затемнения.

Стелла мыла посуду, когда Чарлз вернулся. Послышался хлопок входной двери. Стелла взглянула на часы. Почти девять; если пошевеливаться, можно успеть к выпуску новостей. Стелла, пожалуй, предпочла бы не слышать о людских страданиях военного времени, но Чарлз считал себя обязанным быть в курсе событий, знать о каждой военной операции. Слишком много юношей из его прихода сражаются на разных фронтах, а теперь еще и Питер Андервуд записался на армейскую службу. Какая это малость – вместе с мужем присутствовать при выпуске вечерних новостей. То ли еще требуется от жены! Стелла залила водой эмалированную кастрюлю, в которой тушила говядину, лучше ей помокнуть до утра.

– Спасибо.

Голос мужа прозвучал в ту секунду, когда Стелла закрутила водопроводный кран и в кухне стало тихо. От неожиданности Стелла подпрыгнула. Чарлз стоял в дверном проеме.

– Все в порядке… То есть я надеюсь, что все было в порядке. Продуктов слишком мало…

– Это я виноват.

Чарлз шагнул в кухню, ладонью пригладил непослушный вихор. Стелла уже знала: муж всегда так делает, когда нервничает.

– Следовало уведомить тебя, что будет гость.

Он снял с крючка посудное полотенце и остался стоять с ним, словно не представляя, для чего используется сей предмет.

– Мне нужно с тобой поговорить. Гость к ужину – не единственное обстоятельство, о котором я тебя не уведомил.

Сердце забилось с неожиданной силой. Наверное, так грохочут тревожные барабаны. О какой опасности предупреждает этот бой? В сознании мелькнуло слово «развод». Стелла сразу же отмела его. Чарлз никогда не дерзнул бы разлучить то, что сочетал Господь.

– Присядь.

Стелла послушалась. В гостиной тем временем зря горел камин – непростительная расточительность при нынешней дороговизне угля и дров. Выпуск новостей уже начался. Чарлз садиться не стал, он мерил шагами тесную кухню, скручивая посудное полотенце в жгут и снова раскручивая.

– Чарлз, ты меня пугаешь. Что стряслось? Тебя в другой приход переводят, да?

Предположение мигом укоренилось в голове, Стелла начала прикидывать, что из этого следует, искать причины, по которым Чарлз преподносит перевод как скверную новость. Наверное, из-за Нэнси. Конечно, из-за Нэнси! Приход где-нибудь на краю света – в Шотландии, допустим, или в какой-нибудь корнуолльской деревушке; теперь Стелла останется без подруги. Зато в остальных аспектах…

– Не совсем.

Чарлз вздохнул и сел напротив жены, сцепив пальцы, провел ладонью по лбу. Поднял взгляд, одновременно смиренный и чуть вызывающий.

– Дело в том, что я… записался в действующую армию. Да, у меня бронь, я ведь священник. Но я больше не могу отсиживаться в тылу. – Чарлз грустно улыбнулся, с проникновением заглянул Стелле в глаза. – Перед тобой – преподобный Чарлз Торн, капеллан, помощник главного священника вооруженных сил. Через десять дней отправляюсь на фронт. Из Честера.

Стелла сидела оглушенная, как после бомбежки, пустая, гулкая тишина била в виски. Чарлз шарахнул снарядом в самую сердцевину их брака.

– Решение далось мне нелегко. Я заглянул в глубину собственной души, я провел много бессонных ночей, вопрошая Господа о пути, который Он мне предназначил. Не стану говорить, что не боюсь – это было бы нечестно по отношению к вам. Не стану говорить, что хочу отправиться на фронт, что не грешен в лукавом желании услышать от Господа: нет, сын Мой, служи Мне иначе – здесь, в Кингс-Оук, рядом с теми, кто тебе дорог…

Сидя на своем обычном месте, на боковой скамье, Стелла внезапно вспомнила речь Чемберлена, которую передавали по радио в самом начале войны. Стелла готова была услышать из уст мужа: «Должен вам сообщить, что ожидания не оправдались»[9]. Она даже заранее прижала ладошку к губам, чтобы подавить предательский смешок. С того вечера на кухне ее эмоциями командовал некий маловменяемый оператор: как попало жал на рычажки, наугад втыкал вилки в розетки.

– Но замысел Господень был ясен, – торжественно заключил с кафедры Чарлз. – Я услышал Голос, и я на него откликнулся.

Завершив речь, Чарлз склонил голову и дождался, пока ошеломленная аудитория в полной мере проникнется высотой помыслов своего пастора. Внезапно прекратилось шарканье ног под скамьями и прочая возня, женщины бросили вязать, дремавшие пробудились. Косясь по сторонам, Стелла отметила: новость явилась для прихожан такой же неожиданностью, как и для нее самой.

Лишь преподобный Стоукс, сидевший рядом со Стеллой, оставался безмятежен. Наверное, по своей тугоухости он просто ничего не услышал.

Проповедь получилась сильная, ничего не скажешь. Сноп осеннего света облил склоненную голову Чарлза, и Стелла на миг ощутила гордость и острую тревогу – чувства куда более подобающие женщине, чей муж идет на войну, нежели замешательство, обида и гнев, которые, словно грязное белье, целую неделю копились в ее душе.

– Помолимся, – сказал Чарлз.

Паства зашуршала молитвенниками, заскрипела скамьями.

– Господь Вседержитель, милостивейший Отец наш; Ты, Кому ведомы все тайны сердца! К Тебе взываем: помилуй тех, что вынуждены сражаться, когда насилие противоречит их убеждениям и отрывает их от близких и любимых. Благослови тех, чьи мужество, вера, стойкость и преданность равно подвергаются проверке; не оставь их Своей милостью. Да будет невредимо их тело и крепок дух, ибо на Твою любовь уповают.

«Не на Господню любовь хочу уповать, – с горечью думала Стелла, – но на любовь мужа моего».

В тот вечер Чарлз пошел спать раньше обычного. Стелла еще читала в постели роман про медсестру и летчика (взяла в приходском книжном клубе, там таких захватанных покетбуков было в избытке, под них выделили буфетную полку), когда на лестнице послышались шаги. Муж проследовал в ванную. Стелла, которая уже балансировала между явью и дивным сном, где летчик (Джордж) как раз привлек к себе на грудь медсестру (Марсию) и принялся целовать, «едва сдерживая неукротимое желание», резко вынырнула в реальность. Послышался шум бачка унитаза, бульканье воды, набираемой в раковину; затем дверь ванной открылась. На этот раз Чарлз не проскочил мимо супружеской спальни. Он вошел внутрь и, прежде чем сесть на кровать, окинул Стеллу неуверенным взглядом.

– Я не сплю.

Стелла захлопнула книгу, положила заглавием вниз на прикроватный столик. Чарлз молча осуждал ее литературные предпочтения, и Стелла это чувствовала. Возле его подушки всегда лежали Библия и тоненький сборничек стихов Оскара Уайльда, который подарил им на свадьбу Питер Андервуд. Странный подарок, по мнению Стеллы; впрочем, муж с этим сборничком буквально носился.

– Я подумал, сегодня надо лечь пораньше.

Ночник под зеленым абажуром светил еле-еле, лицо Чарлза было непроницаемо. Однако Стелла расслышала в его словах робкий вопрос. Тело вдруг ожило под несколькими одеялами, кровь заструилась быстрее, запульсировала в венах. Стеллу бросило в жар, фланелевая ночнушка показалась смирительной рубашкой. Неужели сейчас свершится? А она не подготовилась – не брызнула на себя духами, подаренными Нэнси в прошлый день рождения. Впрочем, может, Стелла выдает желаемое за действительное? После казуса с шелковой сорочкой она перестала доверять собственной интуиции. Может, Чарлз просто устал.

Тяжело, со скрипом он улегся возле жены. Стелла замерла, не смела ни вздохнуть, ни взглянуть на Чарлза – вдруг он прочтет желание в ее глазах и проникнется к ней презрением? Вот сейчас он откроет Оскара Уайльда… Но нет – он полежал немного на спине, затем, как бы делая одолжение, повернулся к Стелле, опершись на локоть, посмотрел ей в лицо.

– Милая, ты весьма успешно справляешься со своими обязанностями. Понимаю, для тебя это нелегко. Знай же: я благодарен тебе.

– Я лишь хочу, чтобы ты был счастлив. Я, Чарлз, мечтаю быть для тебя хорошей женой.

– У тебя получается. Ты хорошая жена.

– Тогда почему?..

Он снова вздохнул, и с легким треском порвалась одна из ниточек, было протянувшихся между супругами.

– Я же тебе объяснял.

Действительно, Чарлз объяснял. В тот вечер, в кухне, терпеливо, точно имел дело с малым ребенком, он поведал Стелле, что совесть призывает его к активной роли в войне; что, отсиживаясь в тылу, он физически ощущает, как умаляется его человеческое достоинство; что не вправе называться мужчиной тот, кто прячется за Библией и пасторским воротничком. Последний пассаж всколыхнул в Стелле жалость и страсть, захотелось прильнуть к Чарлзу, заверить: в ее глазах нет человека мужественнее, чем он.

Теперь она выпростала руку из-под одеяла, погладила его щеку; осмелев, подалась к мужу, коротко коснулась губами его губ.

Чарлз оцепенел. Целый миг казалось, сейчас он вскочит и уйдет, однако он взял себя в руки, будто разрешил некий внутренний конфликт, и с неожиданным рвением принялся целовать Стеллу.

Губы давили на ее рот, настойчивый язык раздвинул зубы. Разум Стеллы взбунтовался. Она почувствовала даже приступ отвращения – летчик Джордж, насколько было известно Стелле, ничего подобного с медсестрой Марсией не делал. Затем ее тело уловило посыл и стало отвечать сообразно инстинктам. Чувства, подавленные, загнанные в подполье, переживали новый всплеск. Чарлз повалил Стеллу на подушки, она выгнула спину, чтобы прижаться бедрами к его бедрам, пальцы ласкали коротко стриженный затылок мужа, рот был открыт. Фланелевая ночнушка мешала, путалась в ногах. Стелла вдруг резко села и рывком стащила ночнушку через голову.

Она снова подалась к Чарлзу, попыталась высвободить его из полосатой пижамной куртки, без помех прижаться к его телу. Но Чарлз отвернулся, он явно не желал видеть обнаженное тело жены. Он протянул руку к ночнику, стал на ощупь искать выключатель. За секунду до того, как обрушилась тьма, Стелла успела заметить напряжение в его лице.

Благодаря затемнению тьма была полной, кромешной. В арсенале Стеллы остались только ладони и губы, этими минимальными средствами она и проводила рекогносцировку. Теперь уже Чарлз лежал на спине, а Стелла расстегивала его пижаму, неуверенно скользила пальцами по ребрам и животу. Добравшись до резинки пижамных брюк, Стелла запаниковала. Снова легла рядом с мужем. Ох, если бы он подбодрил ее, если бы ответил на поцелуй!

Она будто к мраморному изваянию святого прикладывалась. В течение секунды Чарлз был недвижим, наконец приподнялся и впился в губы Стеллы с прежним яростным отчаянием. Коленом он раздвинул ей ноги, руками удерживая за плечи, вдавливая в подушку. Стелле стало страшно. Впрочем, страх заглушало иное чувство – трепет от близости этого нового Чарлза, держателя прав на жену. Трепет от осознания, что она желанна. После нескольких месяцев на голодном пайке этот жесткий настойчивый рот, это острое колено меж ее бедер были точно вода для засохшего цветка. Инстинктивно Стелла потянула за шнурок, который удерживал пижамные брюки, завозилась с узлом. Распутала, попыталась стащить. Брюки будто застряли, будто зацепились за что-то. Сердце екнуло, затрепетало от естественного страха, когда Стелла поняла: это что-то и есть мужской член.

Робкие пальцы сомкнулись, Стелла подивилась размерам. Над ней, в темноте, Чарлз издал горловой стон – нечто среднее между блаженством и безысходностью. Ощущая горячие иглы во всем теле, Стелла взялась ласкать мужа. Член твердел, льнул к ее ладони, дыхание Чарлза учащалось, становилось прерывистым.

– Чарлз, прошу тебя… Я хочу… я жажду…

Ей не хватало слов, зато тело, горячее, влажное, говорило за нее. Бешеный пульс, как второе сердце, бился между бедер. Стелла выгнула спину, как могла высоко подняла таз, готовая направить, впустить, принять.

Под аккомпанемент тяжелого дыхания мужа соприкосновение состоялось. И сразу же Чарлз отпрянул от Стеллы, будто обжегшись. За один краткий миг что-то непоправимо изменилось, порвалась связь, подобная тончайшей нити. Стелла отпугнула мужа, он съежился от страха – в буквальном смысле. Под ее пальцами твердое – размякло, жар – остыл. В воображении возник сдутый воздушный шарик. Зато, будто в насмешку, у Чарлза напряглось, окаменело все остальное – руки, ноги, грудь. С душераздирающим стоном он откатился от жены.

– Чарлз! Чарлз, дорогой мой! Что не так?

Включить свет Стелла не рискнула. На ощупь обнаружила, что Чарлз лежит на животе, уткнувшись лицом в подушку. Она обняла его, стала баюкать и утешать. Наконец Чарлз расслабился в ее объятиях.

– Мне жаль, – произнес он. – Похоже, я не способен…

Он осекся. Стелла ринулась на помощь. Как она убеждала! Как стремилась избавить Чарлза от унизительных дальнейших объяснений, избавить их обоих от обсуждения подробностей фиаско!.. Чарлз лег на бок, поджал ноги, а Стелла прикрывала его со спины, щекой терлась о его плечо, обвивала руками его живот, обнимала крепко-крепко, будто могла уберечь от демонов, что терзали Чарлза изнутри.

Позднее, когда она начала погружаться в теплые волны сна, Чарлз осторожно высвободился. Матрац спружинил, покровы были приподняты, и холод дохнул на обнаженную Стеллу. Крадучись Чарлз прошел по комнате, через секунду за ним тихо закрылась дверь.

Стелла лежала одна в супружеской постели, притянув колени к груди, и тщилась изгнать призрак собственной ущербности, а заодно и срамной зуд, который ни за что не хотел сдавать позиции внизу ее живота.

Глава 5

2011 год

Как всегда, ровно в шесть утра на Уилла обрушился максимум децибел электротранса – этажом выше сработал будильник в сотовом телефоне. Уилл подхватился. Увы, так называемая музыка не произвела никакого впечатления на самого соседа Кили. Тот был щедро одарен от природы: помимо способности ржанием разбивать хрусталь, он умел дрыхнуть как бревно и реагировал на собственный будильник в лучшем случае через пятнадцать минут.

День начался, по обыкновению, с выброса адреналина и приступа бессильной ярости. Уилл без оптимизма смотрел в ближайшее будущее и в потолок, на котором расползлось коричневое пятно – будто кофе разлили. Он часто ловил себя на проработке ситуаций, в которых можно разлить кофе на потолок. Ладно, по крайней мере сегодня пятница. От выходных, конечно, ждать нечего; главный плюс пятницы в том, что четверг кончился, а до следующего – почти неделя.

Электротранс становился громче и навязчивее, а Уилл думал о тех временах, когда четверг был просто днем недели. И когда были причины любить этот день. Например, на втором курсе в Оксфорде. Уилл выбрал специализацию «Ирландия в девятнадцатом веке», вела ее доктор Роуз. Единственная из лекторов, она никогда не подавала виду, что знает: Уилл – сын Фергюса Холта. Никогда не проводила параллелей и не позволяла себе соответствующих острот, не просила передать привет отцу, потому что они однажды вместе принимали участие, допустим, в какой-нибудь европейской конференции. Доктор Роуз выслушивала умозаключения Уилла, оспаривала их, указывала на изъяны в логике. Да, в те времена четверг был хорошим днем.

В те времена, услышав словосочетание «Bona Vacantia»[10], Уилл, пожалуй, счел бы его названием очередного тапас-бара. Завершая собеседование в «Анселл Блейк», Майк Анселл выдал со своим брендовым видом всезнайки:

– Ну, Уилл, Bona Vacantia. Добро пожаловать в команду.

Уилл тогда почувствовал: искра оптимизма, погасшая было, едва он вступил в неряшливую контору с беспощадными флуоресцентными лампами и душным запахом лосьона после бритья, вновь разгорается. Потому что Уилл вообразил, будто Майк Анселл желает ему приятных выходных.

Оказалось, Bona Vacantia – это список объектов бесхозной недвижимости, еженедельно публикуемый соответствующими органами. По четвергам. Там, в списке – фамилии граждан, умерших без завещания. Если у них не обнаруживается родственников, деньги и прочие ценные активы переходят в государственную казну. «Анселл Блейк» – одна из фирм (число их растет с каждым днем), что кружат, подобно акулам, поблизости от добычи, жаждут отхватить особняк побольше и посочнее. Потом начинаются поиски наследников, не подозревающих, что им что-то причитается от позабытого родственника, и искушение оных наличными деньгами. Разумеется, агенту положены комиссионные. Конкурентов у фирмы «Анселл Блейк» было хоть отбавляй, по четвергам возникал ажиотаж на тему наследников. Сами поиски Уиллу даже нравились. Он с удовольствием рылся в архивах, по крупицам собирал сведения, строил догадки и рисовал очередное фамильное древо, а заодно и картинку чужой жизни, но ему претила атмосфера крысиных бегов, культивируемая Анселлом. Настырность шефа напоминала отцовскую.

Этажом выше смолк будильник. Со вздохом Уилл усадил себя в постели, спустил ноги на пол, провел ладонью по волосам. Сегодня по крайней мере утро не начнется с созерцания Анселла собственной персоной. Сегодня Уилл счастливый обладатель уважительной, в двадцать четыре карата, причины не ехать сразу в контору. Он отправится на Гринфилдс-лейн, к престарелому мистеру Гривсу, а значит, на час-другой будет избавлен от ядовитого сарказма.

«Сегодня, – думал Уилл, – я займусь поисками другой работы». Как знать, вдруг на соответствующем сайте ему откроется целый мир вакансий, вдруг кто-то жаждет нанять двадцатипятилетнего историка-недоучку, за плечами которого целый год работы на околоюридическую контору и шесть месяцев лечения в психиатрической больнице?

С этой обнадеживающей мыслью Уилл поплелся на кухню – растворять кофе.

Прикованный к инвалидной коляске, Альберт Гривс очень напоминал сушеного кузнечика. По контрасту с массивными очками головенка казалась неестественно маленькой, а огромные уши были точно ручки горшка.

– Я совсем не сплю, – сообщил он обиженным тоном. – Глаз не смыкаю. Помню, на войне – я был в составе атлантического конвоя – мы сутками не спали. Падали от изнеможения, за пять минут сна последний грош отдали бы. А сейчас мне и делать-то больше нечего. Спи – не хочу, так нет – не спится. Странно, да?

Правая рука мистера Гривса постукивала по вытертому подлокотнику в такт словам, левая лежала как посторонний предмет. Это все после инсульта, объяснил мистер Гривс, едва Уилл в сопровождении сиделки шагнул в дом.

– Вот говорят же – удар. Так и есть. Будто молнией ударило. Конечно, мне от бессонницы лекарств прописали – пропасть, – продолжал Гривс. В линзах двоился залитый светом прямоугольник окна. – Принимайте вот это, мистер Гривс, и будете спать как младенец! – передразнил он. – Нашли дурака! Может, я старый, но из ума еще не выжил. Раз уж начали пичкать пилюлями, дело швах. Тут и гадать нечего. Так и с Нэнси было, ну, когда ее увозили в этот дом. – Мистер Гривс усмехнулся. – Дом! Имел я в виду такие дома! Оттуда не возвращаются. Оттуда вперед ногами выносят. Если б Нэнси шейку бедра не сломала, нипочем бы они ее не забрали. А заливали!.. Будем, мол, ходить за ней, пока не поправится… И где? Где она, Нэнси, я вас спрашиваю?

Речь была пламенная, но по окончании ее Гривс будто выдохся, обмяк, утонул в кресле и в своих мыслях. Уилл подождал, глотнул чаю. Чай успел остыть, на поверхности плавали запятые подкисшего молока. Уилл поставил чашку, ненавязчиво попытался повернуть разговор в нужное русло.

– Вы близко знали мисс Прайс, мистер Гривс?

– Что? – Старик повернул голову, будто на секунду забыл о присутствии Уилла. – Какую мисс Прайс? А, Нэнси! Ну да, насколько можно было с ней сблизиться, настолько я и сблизился. Она была себе на уме, Нэнси, вроде кошки, что я в детстве держал. То сама придет, на колени к тебе залезет, мурлычет, будто мотор. А иной раз хочешь ее приласкать, а она… – Правая рука полоснула пространство, изображая взмах кошачьей лапы. Гривс хохотнул. – Да, такая. Должен признаться, пару раз она меня здорово царапнула. Но оно того стоило. Потрясающая была девчонка.

Уилл улыбнулся. Альберту Гривсу под девяносто, Нэнси Прайс скончалась в восемьдесят семь. А для Гривса она была, есть и будет «потрясающей девчонкой».

– Она была замужем?

– Нет, насколько мне известно.

– А дети у нее были?

– Я же сказал – она замуж не выходила. Так откуда дети?

Уилл все зафиксировал в блокноте.

– Когда мисс Прайс поселилась в доме номер четыре?

С некоторым усилием Альберт Гривс собрался, взял со стола чашку. Комната была тесная, темная, захламленная. «Это для меня – хлам, а для старика – целая жизнь», – одернул себя Уилл. Обстановка напоминала антикварный магазинчик в деревне Котсуолд, где обосновались его родители; мать называла заведение лавкой древностей. Удивительный район эта Гринфилдс-лейн, каждый дом – со своим характером. Уилл начал представлять, как бы выглядела комната без аляповатого ковра, сосновой облицовки на камине, сувениров, медной посуды и безвкусных картин, но почти сразу устыдился.

– Так я про кошку, – словно издалека донесся голос Альберта Гривса. – Я всем говорил, что кошка – моя, а на самом деле она была своя собственная. Я ее на улице подобрал, в дом приволок. Матушка – та вовсе брать ее не хотела. Звала блохастой бродяжкой, и не иначе. Только, по-моему, у той кошки домов было несколько. То здесь поживет, то там. Однажды ушла и три недели пропадала. Я весь извелся. А она возьми и появись, будто так и надо, будто и не уходила вовсе.

Уилл кашлянул, прикидывая, как вернуть разговор к Нэнси Прайс, но мистер Гривс продолжал:

– Вот и Нэнси. То она здесь, то пропадет, а куда – поди знай. Мы с женой этот дом в сорок восьмом купили у одного старика, который в нем войну пересидел. Нэнси тогда уже жила в номере четвертом.

Гривс снова хихикнул, и звук получился неожиданно густым для столь чахлого тела.

– Эх, хороша была! Моя Дороти ее недолюбливала. Оно и понятно: война только что кончилась, все в обносках ходят, перебиваются кое-как, а тут Нэнси – кудри золотистые, помада что огонь, туфли на каблуках…

– Значит, все это время дом был собственностью мисс Прайс?

Уилл попытался отвлечь старика от воспоминаний и выцарапать еще хоть крошку информации, которую потребует от него Анселл. Пометил в блокноте: «1948 год».

– Я ничего не говорил про собственность. Но она там жила. Почти безвыездно.

– Почти? И куда же она ездила?

– Понятия не имею. Нэнси нам не докладывала. Может, к любовнику. А что? Она же была как картинка. Раньше каждый про свою личную жизнь помалкивал. Эти-то, нынешние, повадились грязное белье на людях стирать. Я про всякие шоу. Трындят, трындят, отношения выясняют. Ни стыда, ни совести. – Гривс презрительно махнул на громоздкий, с выпуклым экраном телевизор, что помещался в углу. – Мы сами разбирались, без посторонней помощи. И в чужие дела нос не совали. С вопросами не приставали к людям.

Уилл захлопнул блокнот.

– Извините, мистер Гривс. Наверное, я кажусь вам докучливым. Но поймите: наша компания собирает сведения для пользы самой Нэнси. Мы должны выяснить, были ли у нее родственники. Если были – они получат наследство. Если же их не было, или мы их не найдем – все имущество отойдет государству.

Кажется, он задел старика за живое.

– Крючкотворы проклятые! Мошенники! Захребетники! Лишь бы карман набить нашими кровными! Бьешься всю жизнь, зарабатываешь. Не успел помереть – а уж стервятники налетели.

Чувствуя, что беседа принимает опасный оборот, Уилл поспешно направил Гривса на проверенную дорожку:

– Не знаете, у Нэнси были братья или сестры? Может, она упоминала о своей родне?

– Никогошеньки у нее не было. Она из сиротского приюта и, кстати, говорила про то не стыдясь. Да и что тут зазорного? Нэнси привыкла сама о себе заботиться, на том и стояла.

– Тем лучше для нее.

Впрочем, едва ли это лучше для Анселла. Если Нэнси Прайс действительно сирота, значит, архивов со сведениями о ее родных не существует в природе, а без них что-то раскопать почти нереально.

– Полагаю, вы не знаете, оставила ли мисс Прайс завещание? Официально заявлено, что завещания нет, однако не исключено, что его просто не нашли. Оно может преспокойно лежать где-нибудь в доме…

Мистер Гривс рассмеялся, будто закаркал.

– Это вряд ли. Нэнси была не из тех, кто связывается с конторами да бумажками. Ни счета в банке, ни страховки, ничего такого. Правда, ключ у меня есть. Дом пригляда требует, вот я и приглядывал, почту разбирал и тому подобное. До инсульта, конечно. Говорю же – будто молнией ударило…

Зазвонил мобильник. Уилл вынул его из кармана, пробормотал: «Извините, мистер Гривс». На экранчике светилось «Анселл».

– Уилл Холт.

– Да неужели? Неужели же это труднодоступный Уилл Холт? Чудеса, да и только! Я думал, на звонок ответит Шергар[11], а то и сам Лорд Лукан[12], мать его так. Ну и где тебя черти носят, Уилл Холт?

– У меня разговор с соседом мисс Прайс. Я выяснил, что…

– Разве я имел дерзость осведомиться, где находится ваша гребаная светлость? В таком случае приношу свои извинения. На самом деле я имел в виду, когда ты соизволишь водрузить свою интеллигентскую задницу на сиденье своей крутой тачки и вернуться в офис, пока я тебя не уволил к небезызвестной матери? Ну так как, возвращение входит в твои планы, старина?

Характерный для частных закрытых школ выговор как излюбленный способ третировать, усвоенный Анселлом. Ничего принципиально нового. Уилл по опыту знал: такие выпады лучше пропускать мимо ушей.

– Сейчас приеду, если вы так хотите. Только мистер Гривс – сосед мисс Прайс – сейчас рассказывает мне…

– На этом позвольте вас прервать, мистер интервьюер. Потому что, если только ваш Гривс не собирается сообщить, что Нэнси Прайс была кузиной Ага-хана[13], дальнейшие расспросы не нужны. Дом ей не принадлежал, а ее фамильное древо – лысое, как рождественская елка к третьему января. Рискую показаться ретроградом, зацикленным на таком несовременном понятии, как деньги, однако требую: немедленно дуй в офис, тут для тебя – то есть для фирмы – выгодное дельце. И последний аргумент: я действительно так хочу.

Мобильник отправился обратно в карман. Мистер Гривс смотрел в окно. По прихоти зимнего света за стеклами очков не было видно глаз. Слышал ли он ругательства Анселла, а если да, то в каком объеме?

– Звонил мой босс. Требует, чтобы я немедленно ехал в офис, так что, пожалуй, мне лучше будет с вами попрощаться, мистер Гривс.

Уилл спрятал блокнот в портфель, щелкнул застежкой, поднялся.

– Большое спасибо за то, что уделили мне время.

В недрах инвалидного кресла старик чуть дернул правым плечом (правая сторона от инсульта не пострадала).

– Ни к чему благодарить. Времени у меня мало осталось, это верно. Но и тратить его не на что. Знаешь, парень, я по ней скучаю. Ну, по Нэнси. Она такая занятная была. Когда она шейку бедра сломала и за ней приехали, она думала, это ненадолго. Скоро, говорила, поправлюсь и вернусь. Чудачка! Кто ж оттуда возвращается? Я, пока мог, приглядывал за домом – ну, чтоб наркоманы там не окопались или бродяги. А то желающих хоть отбавляй. У Нэнси в доме вещи остались. Правда, многое она забрала с собой, но ведь все не увезешь, да и не разрешат. – Гривс взглянул на Уилла. – Ты ведь разберешься, чье это все добро? Разберись, сынок. По-моему, случай запутанный.

Уилл хотел откреститься: мол, это от него не зависит, но в лице старика было столько надежды, что язык не повернулся его разочаровать.

– Сделаю все, что от меня зависит, мистер Гривс.

Идиот, думал о себе Уилл, спускаясь с крыльца. Зачем обещал? И что, собственно, от него зависит?

По пути к машине он оглянулся на заброшенный дом. В утренней рыхлой серости строение показалось положительно задавленным бурьяном – и все-таки в глаза бросалось, до чего хорош может быть этот номер четыре. Вспомнилось впечатление от гостиной Альберта Гривса. Вот если бы полы как следует натереть, да обойчики веселенькие сорвать, открыть белые стены, впустить воздух и свет…

Раскатал губу! Предположим, наследники не отыщутся. Предположим, дом выставят на торги. И что – разве Уиллу он по карману? С его-то зарплатой у Анселла-Живоглота? Сам того не сознавая, Уилл направлялся к номеру четвертому.

Калитка болталась на одной петле; пришлось напрячься и приподнять ее, чтобы войти. В свое время выкрашенная в так называемый цвет утиного яйца, а попросту – в серо-голубой, она облезла, разбухла и начала подгнивать. По главной дорожке явно кто-то недавно прошел – вон как примяты одуванчики. Этот кто-то, однако, не стал открывать парадную дверь. В трещинах камней пушится нетронутый мох, и не разлетелись семена кипрея, который дорос аж до почтового ящика на двери.

– Коттедж с прелестным садиком, – цитировал Уилл воображаемое описание в реестре недвижимости, осторожно перешагивая ежевичную плеть, чтобы подобраться к окну.

Под окном густо росла крапива, но Уилл вытоптал себе местечко и заглянул в дом.

Стекло было покрыто, как пленкой, зеленой водорослью – полный эффект пруда в родительской усадьбе. На зеленом фоне посверкивали извилистые дорожки – работа слизней. Отгородив глаза ладонями, Уилл приник к стеклу.

Шторы были задернуты наполовину, пришлось переместиться к середине окна. Несколько секунд потребовалось на адаптацию к сумраку; затем Уилл стал различать предметы обстановки. Стул перед доисторическим телевизором, диван у стены напротив окна, на нем – скомканное, сбитое яркое покрывало.

Он уже опустил руки, собирался отвернуться и уйти, когда краем глаза уловил некое движение в комнате. Сердце екнуло. Уилл инстинктивно отшатнулся, в то время как взгляд его скользнул к черному провалу внутренней двери. Но человеческого силуэта, который, как Уиллу показалось, он видел секунду назад, уже не было.

К машине Уилл вернулся весь в мурашках от суеверного страха.

Джесс села на ступеньки. Ноги стали ватными, торс и руки оцепенели.

Снова он – смазливый, хорошо одетый парень с виноватой улыбкой, тот самый, что уже пытался разузнать про обитательницу дома номер четыре. Похоже, он не заметил Джесс – наверное, ей сыграл на руку какой-нибудь световой эффект. Но ведь парень может вернуться, и очень скоро.

Если он вообще ушел. Вдруг он сейчас изучает тропу, проложенную Джесс в бурьяне? Вдруг уже идет и в любую минуту может появиться у заднего крыльца? Джесс вскочила, взбежала по лестнице на второй этаж. Нагнувшись, проскользнула к окну спальни, стала смотреть вниз.

Вздохнула с облегчением. Машина парня – крутая, вроде спортивная и в то же время винтажная – была припаркована возле гаражей, на противоположной стороне улицы. Сам красавчик, вывернув шею на дом номер четыре, открывал дверцу. От порыва ветра темные волосы упали ему на лоб, он откинул их ладонью. Высоковат он для этой машины, наверное, ноги устают, подумала Джесс. Парень сложился на водительском сиденье, завел мотор. Джесс прислонилась к стене, закрыла глаза, дождалась, пока уймется сердце. Чувство облегчения сменилось разочарованием. Джесс почти жалела, что парень не заметил ее.

Впрочем, что удивляться? Джесс спустилась на первый этаж, надела пальто-тренч. Слишком долго она сидит взаперти, нужно что-нибудь сделать – работу поискать, например. Ей принц не светит, нужно самой выкручиваться. Вдобавок на столе у окна лежит письмо. Джесс взяла его и спрятала в карман.

Воздух был холодный и сырой, зато свежий. Улицы полнились людьми, шумели машины. На лесах, загородивших фасад магазина, перекрикивались строители. Мужчина в хорошем костюме, с огромным картонным стаканом кофе, увлеченный телефонным разговором, чуть не налетел на Джесс – она вовремя отскочила.

Вчера, когда она вышла в город, ей казалось, что все только на нее и смотрят, даром что были сумерки и конец рабочего дня. Люди в такое время думают лишь о том, как бы поскорее добраться домой и что купить на ужин. И вообще, здесь – Лондон, а в Лондоне не принято устанавливать визуальный контакт. И все-таки Джесс не могла отделаться от ощущения, что встречные пялятся на ее старомодное пальто и туфли не по размеру.

Сейчас, среди дня, все иначе. Взгляды скользят по Джесс, не задерживаясь, будто она прозрачная. Точно такой же эффект она произвела на симпатичного темноволосого парня. Никто не знает, кто такая Джесс. Никому нет до нее дела. Она среди чужих, а потому невидима.

Глава 6

1943 год

Альф Броутон завел свинью.

Рождество вышло унылое, продуктовая карточная удавка затягивалась все туже, пришлось забыть о традиционных маленьких радостях. Поэтому когда в баре «Альбиона» кто-то обмолвился – дескать, в Палмерс-Грин свинья принесла восемь поросят, – воображение Альфа мигом нарисовало картинку: блестящий от жира, румяный свиной окорок посреди стола, и всего лишь через год. Не дослушав длинный перечень возражений Ады, Альф переоборудовал угольный сарай под хлев и поместил туда крохотную, бархатно-розовую свинку по кличке Зефирка.

– Полоумный мне достался муж, – прокомментировала Ада, водрузив обширный бюст на сложенные по-наполеоновски руки. – Он муху не забьет, не то что свинью. Чует мое сердце, на будущее Рождество эта животина будет не на столе у нас благоухать, а за столом хрюкать, рядом с папочкой Альфом.

– Она такая славная, – пробормотала Стелла и плотнее запахнула пальто при виде того, как Зефирка тычется рылом в овощные очистки.

– Будем надеяться, что окорок у нее будет мягкий. Спасибо за вклад в откорм, душенька. Пойдемте, напою вас чаем. Холод-то какой!

Время было послеобеденное, и февральский день решил, что на сегодня можно прекратить борьбу за свет. Мир окрасился в грязно-серые тона вроде тех, что преобладают на жилетах преподобного Стоукса. Стелла понимала: от чая следует отказаться, чай нынче дорог, – однако не устояла перед соблазном. Ей предлагали не только попить горяченького, но и поговорить с приятным человеком. При преподобном Стоуксе, который занял место Чарлза, приходской дом перестал быть домом для Стеллы. Разбились ее мечты о собственном уютном жилище.

В кухне было тепло и душно, пахло мясом, над кастрюлькой поднимался густой пар.

– Баранья кость, – пояснила Ада, прикрыв дверь. – Мистер Фэйракр из-под прилавка достал. Супчик будет чуть наваристее, хотя я не обольщаюсь. Запах сулит куда больше, чем можно выжать от этого мосла. В общем, сдобрим талую водичку, как мой муж выражается.

– Это он моего супа не пробовал, – скисла Стелла.

Надо, ох надо быть поприветливее с мистером Фэйракром, не конфузиться так от его замечаний и шуточек. Но Стелла ничего не может с собой поделать: вспыхивает, еще когда формулирует просьбу в голове. С другой стороны, стоит ли стараться, если стряпает она теперь лишь на себя да на преподобного Стоукса? Тот непривередлив, уплетает все, что Стелла ему подает; ни жалоб от него не услышишь, ни похвалы не дождешься. Прожорливость преподобного пугала Стеллу. Можно подумать, он слыхом не слыхивал о продуктовых карточках!

– Не берите в голову, – утешала Ада, отмеривая драгоценные свежие чайные листики, чтобы присовокупить их к старой заварке. – Просто вам опыта недостает. Таким хитростям, знаете ли, по многу лет хозяйки учатся. Вот я, например: никакого Гитлера еще и в помине не было, когда я целое семейство в пять душ на несколько шиллингов в неделю кормила. Так что мне все эти уловки известны.

Расставляя чашки, Ада подозрительно взглянула на Стеллу.

– Ну-ка, признавайтесь, душенька: как вы питаетесь? Вид у вас, прямо скажем, будто вы недоедаете.

– Нынче все недоедают.

Ада оправила фартук на пышных бедрах.

– Это верно, да только кое у кого накопления про черный день имеются. А вы вдобавок инфлюэнцей переболели. Вам нужно сил набираться.

– Я здорова.

Стелла обхватила чашку озябшими ладонями. Инфлюэнца свалила ее перед самым Новым годом, первые несколько недель сорок третьего года она провела в постели, то в поту, то в ознобе, мучимая галлюцинациями, слишком реальными для бреда, слишком бредовыми для реальности. Выздоровление шло медленно.

– А с виду не скажешь. Как вас только ветром до сих пор не унесло!

Ада попала в самую точку: именно такие ощущения, насчет ветра, были у Стеллы. Еще ей казалось, что она становится прозрачной. И может вовсе исчезнуть. Весь мир – цветное кино, и только Стелла завязла в черно-белом, двухмерном варианте, замерла во времени невестой, слабоумно улыбающейся в объектив.

Пока она болела, обязанности, составлявшие суть ее жизни, исполнялись другими. Другие помогали в детских яслях, другие собирали посылки от Красного Креста, ходили за покупками и стряпали на преподобного Стоукса, а также стирали его вонючее белье. Выздоровев и попытавшись забрать бразды правления домом обратно, Стелла обнаружила, что чужие руки управляются с этими браздами куда эффективнее. Она задумалась о собственном предназначении. Раньше она полагала, что из нее выйдет отличная жена и хозяйка. Но ни дом, ни мужа Стелла удержать не смогла, это очевидно всякому. Что же ей остается?

– Все из-за погоды, наверное. И из-за войны. Новый год начался, а никаких признаков перелома. По-моему, война теперь навсегда.

Стелла с сожалением поставила чашку обратно на блюдце, вымучила улыбку.

– Что-то я разнюнилась. А ведь мне совсем не так уж плохо живется. По сравнению с другими.

– Я бы так не сказала, дорогуша. Конечно, многие и этого лишены, но ведь совсем нелегко проводить мужа на войну, едва медовый месяц кончился. Кстати, что пишет преподобный Торн? Может, он как-нибудь обмолвился об обстановке на фронте?

Стелла покачала головой. Чарлз, хотя адресовал письма жене, неизменно писал в таком стиле, что на конверте смело можно было делать пометку: «Для оглашения в приходе Святого Криспина». Стелла аккуратно отвечала раз или два в неделю – чаще просто не могла, ведь ничего достойного переложения на бумагу в ее жизни не происходило. Чарлз не реагировал на местные новости: «Скауты взялись собирать банки из-под пива „Спитфайр“… Марджори Уолш всю неделю готовила джем из ревеня и моркови и любезно подарила мне две баночки…» Понятно, Чарлзу на фронте не до этой чепухи, но без его комментариев переписка становится вроде монолога по неисправному телефону. Последнее письмо пришло три недели назад.

– Почта не справляется, только и всего. Не переживайте. Знаете, как бывает: месяц пусто, а потом сразу четыре письма. У меня так случилось с Гарри, он, кстати, служит в Северной Африке, как и преподобный Торн.

Ада взяла заварочный чайник, потрясла, налила им со Стеллой еще по чашке.

– Нет ничего противнее ожидания. Поэтому, дорогая миссис Торн, надо отвлекаться – ходить в кино, в парк, просто гулять. Чтобы голова отдыхала.

– Нэнси звала меня в субботу в оперный театр, но что-то настроения нет… – вздохнула Стелла. – Как представлю, сколько туда добираться, да еще в темноте.

Ада вскинула брови на такую высоту, что они исчезли под пестрым тюрбаном.

– Неужели в «Ковент-Гарден»? Вот не думала, что Нэнси Прайс – такая ценительница оперы.

– Нет, там сейчас танцевальный зал. Никаких опер. Нэнси ходит туда почти каждую субботу, с подружками из парикмахерской.

– Наверняка очень милое заведение. Но почему же вы сомневаетесь, душенька миссис Торн? Раз там нравится Нэнси, значит, и вам следует сходить, поглядеть, что да как. По крайней мере потом сможете рассказывать, что танцевали в Королевском оперном театре.

– Сначала придется приготовить чай преподобному Стоуксу, – вслух размышляла Стелла, механически дергая нитку на своем пальто. – А что бы сказал Чарлз?

Ада закатила глаза.

– Стоукс не помер с голоду, пока вы хворали. Наоборот, растолстел. Наверняка на вашем пайке, сатир козлоногий. Что касается викария… Его здесь нет, верно?

– То-то и оно. Что он подумает обо мне, если узнает, как я развлекаюсь, пока он рискует жизнью в пустыне?

Ада поднялась, поставила свою чашку в раковину. Поджала губы, словно борясь с искушением высказаться. Схватила губку для мытья посуды, энергично отжала, вытерла воду под сушилкой.

– Вот что я вам скажу, милочка Стелла. Где Северная Африка, а где мы с вами? Сейчас война, а на войне все по-другому. Правила меняются, хотим мы того или нет. Нужно выкручиваться. Выживать. Сам мистер Черчилль говорил, как важно присутствие духа в тылу. А что это значит в вашей ситуации? Это значит: наденьте нарядное платье, накрасьте губы и ступайте на танцы!

Стелла слабо улыбнулась.

– У меня и помады-то нет. И платья нарядного тоже.

– Если вас только это останавливает, – фыркнула Ада, – я вашей беде вмиг помогу. Пойдемте-ка поглядим, что там пожертвовали добрые прихожане.

– Но ведь вещи – для беженцев…

Ада вскинула бровь.

– А вы когда-нибудь слышали фразу «Милосердие начинается дома»? Так что, дорогая моя Золушка, не смущайтесь. Идемте!

Глава 7

2011 год

Джесс и раньше случалось покупать в благотворительных магазинах[14]. Давно, еще в Лидсе, бабуля регулярно, каждую пятницу, обходила все заведения такого рода – от лавки при Онкологическом центре до штаб-квартиры Красного Креста, и никогда не возвращалась с пустыми руками. Джесс росла в обносках и не делала из этого трагедии. Глаз у бабули был наметанный, она частенько приносила вещи хороших брендов, которые иным способом не могли достаться Джесс.

Но этот магазин при хосписе под названием «Радуга» в Чёрч-Энде был из принципиально иной категории. Если в йоркширских секонд-хендах брендовые вещи лишь изредка попадались среди дешевого хлама, то данное заведение легко было на первый взгляд принять за бутик. В витрине красовались винтажный чемодан, коричневые ботинки-броги, пальто из искусственного меха и россыпь сухих осенних листьев. Второй взгляд, на ценники, в общем-то впечатления не развеивал. С нарастающим чувством безнадежности брела Джесс мимо стоек, перебирала плечики. Пятнадцать фунтов за джинсы? Двенадцать – за тусклый серый свитер? Бабулю удар бы хватил.

Пятьдесят фунтов еще недавно казались солидной суммой, этакой подушкой безопасности. Теперь Джесс физически ощущала, как тает ее платежеспособность. Вчера она почти десять фунтов потратила на хлеб, сыр, молоко и кукурузные хлопья, на зубную щетку и зубную пасту, а также, в приступе тоски по дому и бабуле, на баттенберг[15] – любимое бабулино лакомство. Еще на десять фунтов Джесс рассчитывала купить основные предметы гардероба. Ничего особенного, просто вещи, приемлемые для собеседования, – добротные, теплые, неброские.

К счастью, среди дизайнерских вещей обнаружились непритязательные черные легинсы и темно-зеленый джемпер ажурной вязки. Размер подходил Джесс, а цена не вызывала желания разреветься. Легинсы и джемпер она отнесла на кассу. Продавщица, миниатюрная, с точеной головкой в плоеных пепельных кудрях, читала детектив, который поспешно захлопнула, едва приблизилась Джесс.

– Только это берешь, детка? Хорошо. Пакетик дать?

– Если можно.

Чтобы выудить из кармана деньги, пришлось сначала достать пачку анкет, которые Джесс прихватила утром. Анкеты оказались на прилавке.

– Совсем забыла. Мне нужны туфли. Можно я посмотрю?

– Конечно, детка. Спешить некуда. Ты сегодня первая покупательница. Туфельки модельные ищешь, для танцев?

Джесс придушила кривую улыбку.

– Нет-нет. Не для танцев. Мне нужны туфли на низком каблуке. Удобные, на каждый день. Ботинки тоже подойдут. Или сапоги.

Такой утилитарной вещи, как обувной стенд, в бутике не держали. Обувь была расставлена дизайнерским способом – возле шарфиков подходящего оттенка или просто на полках, вроде украшений для интерьера. «Удобных туфель на каждый день» не наблюдалось. Но продавщица поднялась с места, не без труда сняла с верхней полки черные замшевые ботинки высотой по щиколотку. Перевернула, взглянула на подошвы, держа очки в руке, точно бинокль.

– Твой размер, детка. И модель новая, и не заношенные. Примеришь?

– А сколько стоят?

Продавщица снова прищурилась на подошвы ботинок.

– Ну-ка, ну-ка… Не вижу… Господи! Двадцать четыре фунта! Дороговато. Наверное, из-за бренда. Л. К. Беннетт какой-то. Лично я никаких Беннеттов не знаю, но вот Одри – хозяйка наша, – та в теме. Она и цены устанавливает. Держи! Мягкие, верно? Качество отменное!

Джесс поспешно затрясла головой, вспыхнула.

– Да, очень красивые. Только я не могу… В смысле, я возьму легинсы и джемпер. Спасибо вам.

Продавщица по-мышиному юркнула за прилавок, сняла электронные ценники с названных вещей. Складывая их, заметила анкеты и заговорила сочувственно:

– Ищешь работу, а ничего подходящего не попадается?

– Вы, случайно, не знаете, может, где-нибудь есть местечко? Любое. Я не привередливая…

Леди Мышка покачала головой.

– Нет, к сожалению, не знаю. Мой внук уже несколько месяцев пытается куда-нибудь устроиться, просто чтоб на карманные расходы хватало – в кино с друзьями сходить и все такое. Бесполезно. Работы нет. С тебя шесть фунтов, детка.

Джесс отсчитала монеты, положила на прилавок. Не стала говорить, что ей деньги не на кино нужны и что шансы найти работу сильно умаляются отсутствием у нее адреса, который требуется указать в анкете. Прежде Джесс воображала, что поиски работы – они вроде покупок. Заходишь в магазин, спрашиваешь, тебя направляют к соответствующему менеджеру. Ей и не снилось, что заполненные анкеты следует отсылать в головной офис.

– Вот. Спасибо вам.

Джесс взяла пакет, сунула туда анкеты, шагнула к двери. И вдруг ее желудок разразился гулким голодным рыком. В тишине бутика. Красная от стыда, Джесс рванулась к выходу, но потеряла одну из своих огромных туфель и была вынуждена вернуться.

– Подожди минутку, милая! Кажется, я кое-что придумала.

Джесс застыла. Хоть бы выбраться на улицу, влиться в людской поток, вновь стать невидимкой! Но Леди Мышка уже семенит к ней, в лице жалость, в руках большой пакет из пафосного супермаркета – плотный картон, веревочные ручки.

– Вот, только сегодня принесла та самая леди, что раньше доставила замшевые ботинки. Говорит, у нее большая чистка – дочь поступила в университет и уехала. Здесь должна быть еще обувка, а наша Одри до этих вещей пока не добралась и цены не установила. Чего глаз не видал, по тому сердце не тоскует, верно? Поищи, может, что и попадется по размеру.

– Но как же… Нет, нельзя…

– Не стесняйся. У нас этого добра – только успевай сортировать.

Она слегка стиснула руку Джесс.

– Знаешь, детка, мне нравятся девушки, которые не брезгуют секонд-хендом. А то нынче отдельные слишком избаловались, по-моему.

Леди Мышка с неодобрением покосилась на пафосный пакет.

– Я в войну росла. Мы тогда вещи берегли. Чинили, перелицовывали. Сами шили, своими руками. А когда к чему-то привык, потом уж не отвыкнешь. Привычка в кровь и плоть входит. Удачи тебе с работой, милая.

В мини-пекарне Джесс купила горячую булочку с сосиской («К сожалению, у нас нет вакансий, но, если вы пришлете резюме, мы будем иметь вас в виду…») и съела прямо на скамейке возле библиотеки. Она откусывала по чуть-чуть, тянула удовольствие. Ветер впивался в голые пальцы, его дыхание отдавало ледяным металлом. И все равно на улице было лучше, чем в доме. Джесс уселась поудобнее, огляделась с опаской.

Вот счастливый обладатель игривого щенка бросает своему питомцу мячик, щенок подпрыгивает, ловит мяч зубами, делает в воздухе кульбит. Вот малыш в зеленом пальтишке бежит по газону, щечки разрумянились. Кричит что-то нечленораздельное, просто от полноты жизни, и крики ослепительными лентами вьются за ним на ветру. Обычные люди, обычный день – никто не наблюдает за Джесс из кустов, никто не идет по ее следам. Железный обруч на сердце ослабил хватку, Джесс посмотрела на аккуратненькие черные балетки, что нашлись в пафосном пакете. Ощутила прилив оптимизма. Она слишком привыкла к тому, что ее смешивают с грязью, привыкла дышать чужой агрессией и презрением. А люди-то, оказывается, добрые. И вчерашний викарий в жутком джемпере, и сегодняшняя Леди Мышка тому доказательство. Джесс просто по ошибке свернула в тупик, но теперь снова выбралась на прямую улицу.

Она скомкала промасленный пакетик, сунула в карман, наткнулась на письмо. Достала, вгляделась в имя отправителя.

«Миссис С. Торн».

Джесс поднялась, взяла красивый пакет с новой одеждой. Она потратила изрядно времени на попытки – бесплодные попытки, чего уж там – отыскать решение собственных проблем. Пожалуй, полезно будет от них отдохнуть и заняться пока проблемами чужими.

Почти паря над землей в новых балетках, Джесс направилась к библиотеке.

С Гринфилдс-лейн на Нью-Кросс, в логово под названием «Анселл Блейк», Уилл добирался час двадцать минут. Контора помещалась над люля-кебабной (по версии Анселла, над турецким рестораном); возводили здание в шестьдесят каком-то году, и получилось оно, как всегда, чудовищное с виду и неудобное внутри, невыносимо душное летом и ледяное зимой. Зато оно было оснащено парковкой, особо удобной, по словам Анселла, для его «Ауди», о приближении или отъезде которой офисный планктон легко узнавал, даже не выглядывая в окна с нулевой шумоизоляцией. Ну и, конечно, аренда стоила гроши.

На лестнице давно обосновался запах мяса и прогорклого растительного масла. Синий ковролин был в проплешинах и пятнах. «Поскольку наш бизнес, – говаривал Анселл, – предполагает визиты к клиентам на дом, так и нечего швырять деньги на обстановку, на все это снобство с паркетной доской, живыми орхидеями и глянцем». «Не надо орхидей, – думал Уилл, – но хотя бы стены можно раз в десять лет покрасить, а то каждый выключатель – в сальном нимбе».

Анселл говорил по телефону. По отсутствию слов-паразитов и по искренним интонациям Уилл догадался, что разговор идет с клиентом. Впрочем, не успел он подняться на этаж, как босс повесил трубку. Уилл достаточно понервничал в пробках, чтобы еще и выдержать словесные выпады Анселла. Он хотел проскользнуть мимо полуоткрытой двери.

Не тут-то было.

– Аллилуйя, аллилуйя! Возвращение блудного Угадай-Как-Зарифмую! Бекс, иди сюда! Прикажи Али зарезать самый жирный кебаб! А нашего красавчика препроводи в отеческие объятия!

Сердце упало. В дверном проеме возникли Бекс и ее улыбка.

Девятнадцатилетняя Бекс на работу одевалась как на девичник, но в целом была славной, вдобавок вполне справлялась с ролью напарницы Уилла, которую отвел ей Анселл. Бекс закатила глаза с накладными ресницами и шагнула в сторону, чтобы Уилл мог пройти.

– Ах, да ведь это Пош! Какое счастье, что он наконец-то к нам присоединился!

Счастливый союз под названием «Пош&Бекс»[16] предоставлял Анселлу неиссякаемые возможности для издевок, позволял выставлять Уилла болваном, а Бекс – гением коммерции.

– Слушай сюда, Пош. Займись делом Гримвуда, оно пахнет недурным кушем. Пока ты созерцал собственный пупок и наносил визиты, словно викторианская старушенция, Барри набросал фамильное древо и связался с родней. Родня обитает в Клактоне. Вот скажи: твоя пафосная тачка до Клактона способна дотянуть?

Вопрос по существу. «Спитфайр» Уиллу подарили родители на совершеннолетие, машина предназначалась для неспешных субботних поездок на загородную виллу (родительская модель жизни Уилла). Им в страшном сне не снилось, что сын унизит их подарок почти коммивояжерскими визитами. С другой стороны, вопрос еще и риторический. Уилл взял из рук Анселла распечатку с адресами.

– Конечно. А как насчет Нэнси Прайс? Знаю-знаю, дом ей не принадлежал, но вот сосед утверждает, что она поселилась там самое позднее во время войны, что она была из тех, кто не заводит банковских счетов. Жила одним днем. Я подумал, может, стоит зайти в дом, если, конечно, сначала получить разрешение. У таких персонажей обычно деньги под матрацами хранятся или в банках с чаем.

Анселл демонстративно смотрел в компьютерный экран. Затем набил несколько слов и с недоумением воззрился на Уилла:

– Ты еще здесь? Вроде я тебе велел дуть в Клактон и заняться делом. Просто для разнообразия. Эй, Бекс! Соедини меня с Найджелом, будь добра.

Уилл вздохнул. Шансы, конечно, были невелики, однако он надеялся переубедить Анселла. Потому что теперь на него давило обещание Альберту Гривсу.

Молодой человек прошел в комнату, которую делил с Барри. Затюканный бывший полицейский, Барри волок бремя двух разводов и лечения от алкогольной зависимости. Последнее, к слову, светило ему и в недалеком будущем.

Барри поднял взгляд.

– Приятно съездить в командировку на побережье. Везет же некоторым.

– Угу. И погодка в самый раз для морских купаний, – отозвался Уилл, включая компьютер.

– Все-таки лучше, чем в конторе торчать.

За езду в нетрезвом состоянии Барри лишили водительских прав на два года: пешком ходить оставалось еще восемь месяцев. Он потянулся, откинулся в кресле, сцепил руки за головой.

– С тебя сладкая вата и пачка аппетитных подписанных контрактов. Сам посуди: я для этого почву подготовил.

– Заметано.

Уилл рассеянно кликнул файл с документами.

– Значит, с Нэнси Прайс покончено. Ну и слава богу. Легче удавиться, чем ее родню отыскать. Майк говорит, прибыли ждать нечего. Пустое дело.

Уилл не реагировал, и Барри продолжил:

– На выходные что-нибудь приятное намечается?

Уилл вспомнил о родительском настоятельном приглашении на воскресный ланч и кисло ответил:

– Ничего.

Принтер заурчал, выплюнул очередной лист.

– А у тебя?

– В субботу буду с детьми. Планировал в Чессингтон[17] их сводить, но Келли хочет в Блувотер[18]. Шопингом, видите ли, надумала заняться. – Барри скривился. – Слушай, а что, Бекс тебе не передала адреса родичей Гримвуда? Я же их распечатал.

– Передала. Спасибо. Это я карту печатаю.

Уилл закрыл файл Нэнси Прайс, шагнул к принтеру.

– Поеду прямо сейчас. Хороших выходных.

– Счастливого пути, – отозвался Барри.

В краеведческом зале царили тепло и тишина. Услужливая помощница библиотекаря, которая проводила сюда Джесс, заодно указала, где искать конкретных людей, и приволокла архивы времен Второй мировой. Доступ в Интернет оказался бесплатным. Полушепотом, даром что Джесс была единственной посетительницей, ей объяснили, как войти в Интернет по номеру читательского билета. Джесс вежливо поблагодарила, однако не нашла сил признаться, что читательского билета не имеет. Девушка удалилась, оставив Джесс смотреть в недоумении на корешки архивных папок.

Через час на столе перед ней образовалась стопка книг, а в арсенале появилось несколько упоминаний о домах на Гринфилдс-лейн. Оказывается, они – первое собственное жилье в Чёрч-Энде, тогдашнем поселке, и строились для «мастеровых». Имелся второй, несохранившийся ряд домов, напротив первого. Эти дома снесли, чтобы освободить место под сады викторианских особняков – с проведением в Чёрч-Энд железной дороги район стал популярным. «Указатель Келли» – нечто вроде адресно-телефонного справочника, только без телефонов – утверждал, что в доме номер четыре жили в 1914 году супруги Митчелл. О миссис С. Торн упоминаний не было.

Начался дождь, сгущались сумерки. Мокрая мостовая поблескивала, отражала огни автомобилей и витрин. От мысли, что скоро придется возвращаться в темный дом с его промозглой сыростью и зловещей тишиной, Джесс стало подташнивать.

Она сдала книги и побрела меж стеллажей. Взгляд выхватил табличку «Военная история». Повинуясь импульсу, Джесс достала из кармана письмо.

Эскадрон 382. Что бы это значило? Глаза забегали по строчкам.

«Я не боюсь Смерти – к этому врагу я привык еще летчиком».

Господи, тут же тонны книг! Вторая мировая на море, в Африке, в Италии, на Дальнем Востоке… Битва за Британию. Холокост. Шифровки. Спецоперации… Джесс читала заглавия на корешках, ничего не понимая, доставала очередную книгу, рассматривала обложку.

В школе они проходили Вторую мировую войну. Уроки вела миссис Айнскоф. Вспомнился экран на стене, рассказы о продуктовых карточках и затемнении, сочинение, которое нужно было написать про эвакуацию. Джесс тогда представила: вот ее разлучают с бабулей и тащат в чужой дом, в чужой город. От одной мысли жуть брала. Знала бы Джесс, что так все и случится через несколько лет! Что бабуля умрет. Что Джесс определят к отцу. Что у родного отца ей будет как у посторонних людей. Пока бабуля была жива, отец изредка наезжал из Манчестера (не по зову крови, а по обязанности), привозил плитку шоколада и несвежий букет. Шоколад был для Джесс и всегда нелюбимого ею сорта – с орехами. Цветами – крупными хризантемами в целлофане, с наспех оторванной этикеткой, где значилась уценка, – отец выражал благодарность бабуле за то, что она избавила его от забот о незапланированной дочери.

– Ладно хоть вообще приезжает, – поджимала губы бабуля. Подтекст был: в отличие от этой. Именно так, а не по имени, бабуля называла женщину, решившую, что не создана для материнства, и бросившую Джесс в четырехмесячном возрасте.

Она взяла книгу о жизни в тылу (термин «тыл» помнился из уроков миссис Айнскоф), заметила другую, под названием «Американское вмешательство». Прихватила и ее. В образовавшемся пространстве мелькнула обложка с фотографией: на фоне самолета – парни в форме, на самом самолете – изображение блондинки, на блондинке – сексапильное белье и зазывная улыбка. Джесс прочла название: «Бомбы и бомбежки. Американские ВВС в Британии». Тоже надо взять.

Ветер швырнул в оконное стекло целую пригоршню капель. Потом другую, третью. Джесс уселась за стол, открыла верхнюю книгу из стопки. Черно-белый мир, мужчины в форме, с блестящими, прилизанными волосами; девушки – вроде блондинки с самолета, только одетые; старомодные танцы – рука в руке, глаза в глаза. От этих персонажей веяло невинностью – и романтикой. А еще, как ни странно, сексуальностью. Джесс задержала внимание на большой, в целый разворот, фотографии: переполненный зал, танцуют юноши и девушки ее возраста. Джесс вглядывалась в снимок, и цвет, не зафиксированный древней пленкой, проступал на бумаге у нее перед глазами. Она почти физически ощущала духоту, запах свежего пота и духов, она слышала музыку. В изложении миссис Айнскоф Вторая мировая война казалась событием почти мифическим, теперь же Джесс начала осознавать – война имела место в действительности, причем совсем недавно. Вот перед ней письмо Дэна Росински… Джесс снова отметила колючесть, требовательность почерка.

Всамделишная жизнь. Всамделишные люди. И до конца истории еще далеко.

Глава 8

1943 год

В конце концов Нэнси победила; впрочем, как всегда. Отнюдь не перестав терзаться угрызениями совести, Стелла отдалась в профессиональные руки Нэнси. Субботний вечер застал такую картину: Стелла за туалетным столиком, макушка в папильотках, над ней трудится, не выпуская сигареты изо рта и болтая без умолку, Нэнси.

Она все устроила, договорилась с девчонками из салона. Девчонки веселые, Стелле понравятся, и вообще ей полезно больше времени проводить с ровесниками. Сердце Стеллы упало. Она должна быть благодарна Нэнси, ведь та готова познакомить ее с подружками. Однако Стелла страшилась знакомства. Имена соскакивали у Нэнси с языка, и Стелла уже представляла, какого сорта эти ее подружки. Уверенные в себе, жующие дареную американскую жвачку и умеющие исполнять все модные танцы. Из тех, что в погоне за удовольствиями ни перед чем не остановятся, а Стеллу сочтут занудой. Нормальные, симпатичные девчонки.

Со своего распятия Христос неодобрительно взирал на манипуляции Нэнси. Вот она достала из косметички компактную пудру, прошлась пуховкой по носу и щекам Стеллы.

– Закрой глаза.

– Зачем?

– Да не бойся, глупенькая! Веки тебе тенями подкрашу, только и всего. Вот так. А теперь последний штрих…

Раздался приглушенный щелчок, и Стелла подпрыгнула, ощутив прикосновение к губам чего-то твердого.

– Помада!

Стелла открыла глаза. Из зеркала на нее смотрела незнакомая женщина. В животе затрепыхались бабочки.

– Слушай, Нэнс… а без помады никак нельзя? Очень уж она… красная.

– Объясняю для особо наблюдательных: это самый популярный оттенок.

– Может, он и популярный, но только не в Кингс-Оук! – Стелла неловко хихикнула.

Она взгляда не могла оторвать от женщины из зеркала, от этой незнакомки в чужой одежде.

– По-моему, это… не совсем я.

– Не вздумай стирать помаду, слышишь! Ты же не выбрасываешь черствый хлеб – а чем моя драгоценная помада от него отличается? В военное время ничем.

Нэнси и себе нарисовала ярко-алую улыбку, почмокала губами, чтобы помада лучше легла, щелкнула замком косметички.

– Пойдем, а то перед девчонками неудобно.

В надоевшей, до дюйма знакомой спальне Стелла больше не выглядела скромной, услужливой, преданной женой Чарлза. Вспомнилось, как Ада назвала ее Золушкой. Теперь постная домохозяйка стараниями подруги превратилась в искушенную сирену.

– Хватит уже собой любоваться!

Нэнси, проверявшая, не перекрутились ли стрелки на чулках, выпрямилась.

– Знаешь, как нынче говорят? Слишком много янки, слишком мало времени.

На подносе для безделушек лежали серебряные, инкрустированные лучистым колчеданом часики – подарок Роджера и Лиллиан Торн к Рождеству. Стелла взяла часы, щелкнула застежкой. Запястью стало холодно и тесно, будто его схватила ледяная рука. Зато теперь Стелла не проворонит наступление полуночи, вовремя сбежит с бала. Она посмотрела на супружеское ложе, где развернулась унизительная сцена. На горчичном покрывале не было ни морщинки. Через несколько часов Стелла будет лежать меж стылых простыней – там, где ей самое место. А пока можно поиграть в маскарад, побыть незнакомкой с накрашенными губами и кудряшками, позволить чужой шелковой юбке ласкать бедра.

– Уже иду, – сказала она и выключила свет.

Может, Лондон и скрывало затемнение, но если бы летчики люфтваффе додумались высунуться из своих кабин, они, Стелла в этом не сомневалась, легко вычислили бы столицу Британии по шуму. Поверх людских голов, над длинной очередью в Оперный театр висел, подобно запаху, томный, тягучий свинг Гленна Миллера. Девушки не столько услышали, сколько почуяли его, едва вышли из автобуса.

– Похоже, мы не достоимся, – произнесла Стелла, стараясь интонацией не выдать чувства облегчения. Оптимизм и авантюризм, проснувшиеся было в ней, успели выветриться в автобусе, перспектива провести вечер с преподобным Стоуксом и радиоточкой обрела привлекательность.

Нэнси стиснула руку подруги.

– Главное, не паникуй. Твоя задача – помалкивать и улыбаться.

Нэнси двинулась вперед, словно видя некую цель и так отчаянно раскачивая тазом, что при каждом шаге Стелле доставался легкий пинок. Глаза Нэнси скользили по лицам. Наконец, когда подруги почти добрались до заветной двери, Нэнси восторженно взвизгнула и метнулась к парню в американской военной форме, увлекая за собой перепуганную Стеллу.

– Джонни! Ах, Джонни, вот ты где, негодник! Я уж думала, не найду тебя!

Прежде чем ошарашенный американец смог возразить, Нэнси повисла у него на шее и впилась губами в его рот. Рябь недовольства, охватившая было хвост очереди, потонула в одобрительных выкриках приятелей американца. Стелла, сконфуженная до столбняка, оказалась в эпицентре: сзади – возмущенная очередь, впереди – великаны, одинаковые с лица, одинаково пахнущие лосьоном после бритья и мятной жвачкой. Американцы казались выше, крупнее британских солдат; или, может, такое впечатление создавала элегантная форма? Один из них, смуглый брюнет, сообщил, что его звать Фрэнк, и представил своих товарищей.

– Это Джимми, это Рон, это Митч. А вон тот, – Фрэнк нагнулся к самому уху Стеллы и перешел на шепот, – которого ваша подружка того и гляди проглотит, – Юджин. Хотя на сегодня, пожалуй, лучше перекрестить его в Джонни.

Нэнси всегда отличалась умением кадрить парней. Сердясь и еле сдерживая смех, Стелла понаблюдала, как подруга отлипает от Юджина/Джонни.

– Извините, мальчики, другого выхода не было, – усмехнулась Нэнси без намека на раскаяние. – Иначе бы нам ни за что не проникнуть внутрь и не потанцевать с такими красавчиками, как вы. А сейчас, внимание, хорошая новость… – Нэнси перешла на шепот, и парни поневоле придвинулись к ней ближе. – Там, в зале, ждут три мои шикарные подружки! Ждут и мечтают показать вам, что такое старое доброе лондонское гостеприимство.

Американцы оказались так милы и учтивы – настояли на том, чтобы заплатить за вход; обращаясь к ним с Нэнси, неизменно прибавляли «мисс»; в шутку спорили, кому достанется честь приобрести напитки, – что дурные предчувствия Стеллы начали потихонечку таять. Впрочем, возможно, причиной тому была температура воздуха в зале – после лондонской уличной промозглости здесь растаяло бы что угодно. Гленна Миллера включили на полную катушку: идя за Нэнси и Юджином/Джонни к столику, Стелла ощущала, как вибрирует под ногами пол. Повсюду стояли обитые бархатом диванчики – пустые, ибо все до единого посетители толпились на танцполе, где «Американский патруль» как раз сменился «Настроением».

– Ой, эту мелодию точно для меня написали! – взвизгнула Нэнси и потащила Юджина танцевать.

– Вы позволите? – Фрэнк предложил Стелле руку, старомодно поклонился. Стелла поспешно мотнула головой. Хотела объяснить, что она замужем, что пришла только за компанию с Нэнси, но музыка так грохотала, и вообще, Фрэнк мог счесть, что Стелла самонадеянно вообразила, будто он в нее влюблен, в то время как он всего-навсего проявляет вежливость. Впрочем, Фрэнк не обиделся.

– Тогда давайте присядем и выпьем чего-нибудь. Что предпочитаете?

– Ой… не знаю. Лимонад. Да, лимонад. Спасибо.

– Только не уходите. Я мигом вернусь.

Не успел Фрэнк отойти, как из гущи танцоров выбрался другой парень, с подносом, на котором позвякивали, соприкасаясь краями, бокалы.

– Ох и ловок же ты, Митч! Жаль, когда надо пушку навести, руки у тебя дрожат.

– Ты куда-то шел, Фрэнклин? Вот и иди.

Митч осклабился и протянул Стелле бокал. Был в нем, конечно, далеко не лимонад, но Стелла не посмела отказаться и сделала глоток. Теплый, сладкий, чуть пряный вкус. Она отпила еще немного. Ей давно хотелось пить, лимонад гораздо лучше утолил бы жажду, но и этот напиток оказался совсем неплох.

– Спасибо, очень вкусно. А что это?

На веснушчатом лице Митча появилась гримаса удивления.

– Портвейн с лимонадом. Я думал, его все англичаночки пьют.

Прискакала Нэнси, таща за руки двух девушек, третья спешила следом. Все пылали щеками и светили улыбками, и, пока Нэнси представляла их, искоса поглядывали на американцев, как и она сама – застенчиво и одновременно с намеком.

– Айрин, Дорин и Морин. Нет, кроме шуток. Если забудете, кто есть кто, не беда – все три отзываются на «Рин». Погодите, девочки, не сбивайте меня… – Нэнси стала тыкать пальчиком в каждого парня по очереди, точно детскую считалку повторяла: – Фрэнк, Митч, Рон, Джимми. А это Стелла – моя давняя подруга, я вам о ней рассказывала.

Информация насчет Стеллы была преподнесена так, будто Нэнси вспомнила о ней в последний момент. Не удивительно, что девушки едва взглянули на Стеллу – для них за столиком имелись объекты поинтереснее. Воздух положительно искрил от взглядов, разговор не клеился, постоянно прерываемый приглашениями на танец. Стелла отпила еще портвейна с лимонадом. За столом, кроме нее, остался только Рон, коренастый, белобрысый парень.

Рон закурил сигарету, и Стелла мысленно посочувствовала ему: бедняга, вынужден торчать с ней. Зазвучала новая мелодия, Рон оживился.

– Обожаю эту песню! Идемте танцевать.

Он был уже на ногах, попыхивая сигаретой, нависал над Стеллой. Она поспешно допила коктейль, хихикнула.

– Я давно не танцевала. Наверное, разучилась. Танцуйте без меня.

– Вздор. «Чаттанугу» любой мигом освоит. Не верите? Сейчас сами увидите. Ну же, пойдемте! Я ведь в Теннесси родился, мне эту песню пропустить – стыд и позор на всю жизнь!

Строго говоря, можно и нужно было отказаться, пусть и с риском выставить себя на посмешище. Стелла смотрела на Рона, а видела пса – компактного, энергичного фокстерьера. Еще чуть-чуть – и он забегает вокруг нее кругами, оптимистично, по-мультяшному скаля крепкие зубы. Не дождавшись согласия, Рон схватил Стеллу за руку и рывком поднял, потащил в центр танцпола. Стелла оказалась в плотном кольце. Парни и девушки раскачивались, с энтузиазмом двигали бедрами, плечами, локтями. Танец настолько отличался от благопристойных вальсов и тустепов, которые Стелла с Чарлзом исполняли на вечере, устроенном ради сбора средств в церковный фонд, что едва ли можно было отнести оба занятия к одной категории. На миг Стелла замерла в растерянности, потом Рон ухватил ее за талию, прижал к себе, и вот уже ее ноги поймали ритм, и даже губы задвигались, будто Стелла выучилась исполнять «Чаттанугу» раньше, чем ходить. Рон, несмотря на свою громоздкость, оказался хорошим танцором, руки у него были ловкие, он вел уверенно и легко.

– Видите? Что я говорил! Танец – проще простого!

Стелла смеялась. Воздух пропитался запахами пота и лосьона после бритья, лип к лицу, к рукам, к шее, точно влажное покрывало. Рон кружил Стеллу, шелковая юбка становилась как колокол. Краешком глаза Стелла заметила, что Нэнси танцует не с Юджином, а с другим парнем. Получалось до того здорово, что им дали место, расступились. Парень поднял Нэнси, та обхватила его бедра ногами. Зазвучала новая композиция, более быстрая, Стелла ее впервые слышала. Места стало еще меньше, потому что народу прибавилось. Приходилось лавировать, чтобы не получить локтем в глаз от какого-нибудь слишком активного танцора. Один раз Рон даже подвинул опасную для них со Стеллой пару.

– Может, пропустим этот танец, передохнем? – крикнул он, перекрывая шум.

Стелла кивнула, и они вернулись за столик. Там, на коленях у американцев, точно куклы чревовещателей, уже сидели две из трех Рин. Радуясь отдыху, Стелла скользнула на свое место. Тут же появился Фрэнк с подносом, плюхнул его на стол неловко, расплескав пиво на платье Стеллы. Рон кинулся промокать подол носовым платком.

– Ну ты и пентюх, Фрэнк!

– Извините, умоляю!

Фрэнк с виноватой улыбкой протянул Стелле стакан.

– Пустяки. Спасибо за напиток. Я и не знала, что танцы вызывают такую жажду.

Рон подмигнул Стелле, чокнулся с ней.

– Ну так надо эту жажду утолить, да поскорее! А потом – назад, в круг, и все по новой!

Дальше было как в тумане. Стелла танцевала – не только с Роном, но и с Фрэнком, и с Юджином, и еще по меньшей мере с двумя американцами, чьих имен не расслышала. Всякий раз, когда она присаживалась передохнуть, в руке у нее оказывался бокал. Странно, чем больше она пила, тем сильнее становилась жажда. Наверное, так всегда бывает на волшебных балах, мимолетно думала Стелла. Ей удалось победить промозглый холод, что много месяцев пробирал ее до самых костей. Наконец-то было тепло, и делалось все теплее. Похоже, опасность раствориться в воздухе на время отступила. Под «Серенаду лунного света» Рон шептал Стелле, какая она прелесть, а Стелла удивлялась, где ее чувство вины, где стыд. С нее будто сняли ложное обвинение. Она была счастлива.

В дамской уборной Стелла несколько минут держала руки под холодной водой, пыталась остыть. Стряхивая капли, взглянула на часики, но крохотный циферблат расплывался перед глазами. Зеркало отразило розовые щеки, блестящие глаза в кругах размазанной туши. Стелла принялась стирать тушь, и вдруг рядом возникло знакомое лицо.

– Ну и дает наша тихоня! Да у тебя от кавалеров отбою нет! – Нэнси хмыкнула, открыла тюбик помады. – Не стану говорить, что это моя заслуга…

– Да, да, твоя, – вздохнула Стелла. – Давно надо было тебя послушаться и сходить на танцы. Мне так весело, ты не представляешь! Хоть бы вечер не заканчивался!

– Ну, конца пока не видно! Как говорится, время детское… – Нэнси почмокала свеженакрашенными губами, спрятала помаду в сумочку. – Кстати, мы хотим переместиться.

– Куда?

Словно во сне, Стелла запустила пальцы в волосы, попыталась вернуть кудряшкам прежний художественный беспорядок. Рон сказал, она прелесть, совсем как Джин Тирни. Стелла знала, что Джин Тирни – голливудская актриса, но не очень представляла себе ее лицо. В любом случае актриса не может быть простушкой, а значит, Рон сделал Стелле комплимент. Кстати, он очень недурен собой. Правда, ростом пониже Чарлза и нет в нем аристократичности, но, может, оно и к лучшему.

– Куда-нибудь, где потише. А то сюда слишком много всяких набежало, – ответила Нэнси, метнув мрачный взгляд на незнакомую девушку, которая пыталась пробиться к зеркалу. – Наши янки собрались в «Савой» и приглашают нас выпить в американском баре.

Последние слова были сказаны нарочито громко, когда Нэнси уже проталкивалась к выходу из уборной. Стелла спешила следом, кусала губу, чтобы не рассмеяться в ответ на завистливые взгляды, которыми их провожала очередь.

На улице от холода дыхание перехватывало. Стелла заколебалась, и тут рядом возник Рон, обнял ее за талию. Его торс казался чем-то вроде прочного щита, влажный от пота китель мигом остыл на ветру. У Стеллы появились смутные ассоциации с балластным мешком. Компания двигалась по Стрэнду. На тротуарах было людно, как в будний день в часы пик; затемнение добавляло происходящему пикантности. Нэнси висла на Юджине… или парня все-таки зовут Джонни? Стелла не могла вспомнить. Одна из трех Рин – пухлая, с басовитым смехом – скинув туфли, ехала у Митча на закорках, являла идущим позади, что стрелки, нарисованные карандашом у нее на чулках, безнадежно размазались.

В «Савой» их, конечно, не пустил швейцар, пришлось идти дальше по Стрэнду. Разозленные американцы громко возмущались:

– Мы за них жизнью рискуем, а этому пижону виски жалко!

– Это американский бар, а мы – американцы. Значит, имеем право!

Стелла приникла к Рону, мощному, как крепостной вал. На нее навалилась ужасная усталость, ноги с непривычки ныли. Она готова была усесться прямо на мостовой, сбросить туфли подобно Айрин, или Дорин, или этой, третьей, как там ее? Правда, до закорок Рона Стелла пока не дозрела. По крайней мере ей не хотелось, чтобы ее раскачивали так же, как Айрин (или Дорин). Стелле даже смотреть на это было неловко. Компания брела наугад, магия вечера постепенно не то чтобы таяла, а как-то подкисала.

– Ой, глядите! Церковь!

Это крикнул Фрэнк, до сих пор бывший предводителем компании. Стелла заметила, как он исчез среди руин.

– Осторожно! Вдруг там бомба! – взвизгнула одна из девушек, но янки успели последовать за Фрэнком в зияющий дверной проем. Они уже спотыкались на щебне, лавировали между обломками.

– Была церковь. Немного же от нее осталось.

– Какой-то паршивец фриц постарался. Все повыворотил к чертовой матери.

– Наверное, еще в сороковом или в сорок первом, когда фрицы блицкригом тешились.

Рон тоже, повинуясь стадному инстинкту, полез в развалины. Стелла огляделась, на что бы присесть, и выбрала разрушенную каменную кладку, к которой вели плоские ступени. Здесь, на возвышении, было почти уютно. Город остался за толстыми стенами. Стелла откинула голову, глубоко вдохнула, надеясь избавиться от тошноты, которая постепенно усиливалась с тех самых пор, как компания покинула танцзал. Щербатые стены стремились вверх, луна плыла на спине, недосягаемая для прожекторов, что прощупывали тьму.

– Мне здесь не нравится, – капризно произнесла одна из девушек – кто именно, Стелла не смогла определить. – Жутко и темно.

– Ну и что же, что темно, – отвечал хриплый мужской голос. – В темноте как раз сподручнее…

Послышался писк, затем смешок, затем – приглушенный стон. В лунном свете Стелла могла различить только два силуэта на фоне стены. Она поспешно отвела глаза, но наткнулась взглядом на другую парочку: девушка сидит на подоконнике, ноги сомкнуты за спиной у парня, белеют на его кителе цвета хаки. Судя по белокурым волосам, это Нэнси. Стелла поднялась, внизу живота, в тайном уголке, возникло уже знакомое, особое ощущение. Она дернулась и вскрикнула, когда ее талию обхватила крепкая рука.

– Что, зябко?

От Рона пахло пивом и табачным дымом, даже жвачка не спасала. Он жарко дышал Стелле в шею.

– Чуть-чуть.

– Сейчас будет тепло.

Он привлек Стеллу к себе, стал гладить по спине. Его руки излучали тепло, и Стелла радовалась ему. Блаженный жар как бы стекал вниз, чтобы задержаться в области поясницы. Опустив веки, Стелла вся отдалась этим ощущениям. Как она устала! Перед закрытыми глазами все завертелось, словно карусель. Стелла однажды каталась на карусели – на ярмарке в Саутэнде. Мисс Бёрч устроила приютским девочкам праздник, купила каждой по мотку сахарной ваты и оплатила по два карусельных круга. Нэнси тогда потащила Стеллу на качели, а потом они оседлали разрисованных лошадок, скачущих вокруг яркого спирального столба. Стелла вцепилась в свою лошадку до боли в пальцах. Земля плыла далеко внизу, лица стали одним мутным пятном. Играл орган, и музыка пульсировала в висках. Стелле хотелось, чтобы карусель прекратила вращение. Хотелось на твердую землю, но она была уверена – если откроет рот, чтобы попроситься сойти, ее сразу стошнит.

В темноте Рон нашел губами ее губы. Стал целовать жадно, требовательно. Совсем не так, как целовал ее Чарлз. Чарлз! Одна мысль о нем вырвала Стеллу из темной, бешеной воронки. Стелла попыталась высвободиться, но Рон прижимал ладонь к ее затылку, пихал языком ее язык. Мешал дышать. Стелла забилась, завертела головой. Рон держал ее крепко. Она хотела закричать, велеть ему остановиться. Подступила тошнота, как тогда, на карусели; память подсунула вихрь размазанных лиц. Стелла обеими руками уперлась Рону в грудь, изо всех сил толкнула.

Он оступился на щебне, чуть не упал на спину, выругался с неожиданной злобой. Падая, инстинктивно ухватил Стеллу за запястье. Она вырвала руку и бросилась бежать, почти скатилась со ступеней. Только бы скрыться, только бы избавиться от него!

Вслед ей летели, отражаясь от щербатых стен, кошмарные слова:

– Сука! Зачем было хвостом вертеть, раз давать не собиралась?!

Стелла выбежала на улицу, и тут ее жестоко вырвало. К остановке на углу Олдвич-стрит подруливал автобус, Стелла последним усилием рванулась к нему, успела.

«Ничего не понимаю, – думала она, следя за приближением молоденькой улыбчивой контролерши. – Что со мной такое?»

Рон заставил ее почувствовать себя красивой, желанной, совсем как Джин Тирни. Все это время, все эти месяцы, что Стелла прожила в одиночестве, она была уверена: именно этого ей и не хватает.

А теперь, когда желаемое получено, Стелла чувствует себя грязной.

Глава 9

2011 год

Ощущение физической чистоты было восхитительно.

Джесс снова и снова, давно смыв шампунь, нажимала на кнопку, чтобы душ исторг еще порцию горячей воды. Душевая кабина в досуговом центре – дорогое удовольствие. Запрокинув голову, подставив лицо восхитительным струям, Джесс не упрекала себя в транжирстве. Чистота стоит трех фунтов, определенно стоит.

Джесс потратилась не только на душ как таковой – она купила еще и дешевый шампунь, и мыло, и дезодорант. От суммы в пятьдесят фунтов осталась половина – нужно срочно что-то решать, что-то делать. Выходя из библиотеки, она прихватила флаер: «Помощь в поиске жилья и работы». Адреса окрестных ночлежек и временных общежитий, советы, как выбить койку на длительный срок. Ближайшая ночлежка была всего в двух кварталах от библиотеки. Чувствуя, что удача поворачивается к ней лицом, Джесс пошла по указанному адресу. Еще издали она увидела толпу на крыльце под козырьком. Худощавые, сутулые мужчины с недобрым прищуром и сигаретами в зубах. С такими водился Додж. Джесс сделала вид, что ей нужно вовсе не сюда, миновала ночлежку. Сердце колотилось так, что чуть не выскочило.

Джесс нехотя протянула руку за полотенцем – маленьким, жестким, взятым из ванной на Гринфилдс-лейн, с плесневым душком, таким неуместным в ослепительной душевой кабине. Блаженство закончилось, мысли закружились, словно пена в засорившемся водостоке. На ум пришло сравнение с узником, который ощупывает каменные стены, ищет и не находит плохо пригнанный кирпич.

Чтобы снять нормальное жилье, нужны деньги. Чтобы были деньги, нужна работа, чтобы получить работу, нужно жилье. Даже если подвернется вакансия, не требующая анкет и резюме, все равно, чтобы приняли, надо прилично выглядеть.

Вытирая волосы, Джесс взглянула в зеркальце. При свете галогенной лампы кожа казалась тусклой, сероватой. Лоб и носогубные складки шелушатся. Она и не думала, что покраснения так заметны. Вот что бывает, когда умываешься простым мылом, не используешь ни тоник, ни косметическое молочко. Джесс вгляделась внимательнее. Брови, которые она привыкла выщипывать с четырнадцати лет, которые прежде ласточками взлетали к вискам, потеряли форму и напоминали пару черных гусениц. Джесс даже застонала от отвращения и отчаяния. Каким по счету пунктом в ее списке предметов первой необходимости идет пинцет?

Ладно, по крайней мере у нее теперь есть одежда, спасибо Леди Мышке. Конечно, сама Джесс не выбрала бы легинсы «под леопарда», розовый свитер с вышитой пайетками «КИСЮЛЕЙ» и целый набор маек с надписями в одном ключе, от «Спелая вишенка» до «Я не права. И че?», но радовалась и этому барахлу. Зато балетки, например, – просто подарок судьбы. А еще повезло с платьицем в мелкий цветочек, с джинсовой мини-юбкой и синим кардиганом (две последние вещи Джесс надела сегодня под курточку из кожзама). Она больше не чувствует себя ни творением Доджа, ни боксерской грушей Доджа, ни призраком в чужом тренче. И это приятно.

Было воскресное утро, в холле досугового центра резвилась малышня. Дети пришли на день рождения – нарядные, ожидающие лакомств и чудес. Отец именинника, легко узнаваемый по отчаянию в глазах, тщился их приструнить. Запах кофе смешивался с запахом хлорки. Над бассейном, на антресолях, помещалась стильная кафешка. Все продумано: родители, прикидываясь, что отслеживают своих отпрысков, обучающихся плаванию, могут читать газеты и употреблять пенные кофейные шедевры с непроизносимыми названиями и неприличной ценой. Джесс безжалостно подавила искушение и направилась к выходу.

У дверей стоял автомат для продажи напитков. Джесс резко затормозила. Картонные стаканчики, химическое сухое молоко, горечь растворимого кофе… Зато кофе будет горячий, а у Джесс в горле першит. И прежде чем рассудок сказал твердое «даже не думай», рука скормила автомату несколько монеток.

Едва последний пенни провалился в щель, автоматические двери разъехались, впустили порыв зимнего воздуха – и мужчину. Держа палец на «кофейной» кнопке, Джесс исподлобья оглядела вошедшего. Высокий, темноволосый, широкоплечий. Подумала вскользь: «Наверное, регбист». До узнавания оставалась доля секунды.

Черт, этот парень ошивался возле дома на Гринфилдс-лейн!.. Джесс резко отвернулась – не прежде, чем парень заметил ее, но как раз вовремя, чтобы самой заметить: вместо кнопки «кофе» она жмет на кнопку «чай». Демонстрируя быстроту реакции, достойную чемпиона по пейнтболу, Джесс нажала на нужную кнопку, и автомат исторг вторую порцию кипятка, под который загодя не подставили стаканчик.

Джесс отскочила. Пар над лужицей улегся, повисла мучительная тишина. Даже шум и движение в холле стихли, словно некто поставил их на паузу. Не осталось никого, кроме Джесс и темноволосого парня. И ничего, кроме их скрещенных взглядов.

Парень заговорил, наваждение растаяло.

– Вы в порядке? Эти автоматы опасны для жизни, и не только из-за кофе как такового. Давно пора снабжать их соответствующими табличками. Кипяток на метр брызжет! Вы, наверное, обварились? Вам нужно…

– Не беспокойтесь. Я не обожглась. Я вовремя…

– Вы кофе хотели? Может, и к лучшему, что гадость эту не выпили. – Улыбка сделалась ласковой, парень смотрел Джесс в глаза, будто искал чего-то. – По-моему… я уверен, мы уже встречались. На днях, у Гринфилдс-лейн. Ведь это были вы? Меня зовут Уилл Холт. Знаете, я вообще-то собирался провести час на тренажерах, а потом ехать к родителям на ланч. Но, честное слово, я лучше голову суну под этот вот кипяток. Давайте я угощу вас кофе взамен того, что не достался вам по моей вине. Там, в кафе, очень неплохие напитки готовят, главное, не обращать внимания на детский визг…

Джесс затрясла головой прежде, чем Уилл Холт закончил говорить.

– Нет. То есть я не могу. Мне нужно… Мне нужно идти. Я тороплюсь. – Джесс отступала к дверям. – Извините.

Двери поехали в разные стороны и выпустили ее на волю.

Глава 10

1943 год

Стелла проснулась словно от толчка.

В течение секунды не могла сориентироваться, выдохнула с облегчением, поняв, что лежит в своей постели. Во сне она спотыкалась на строительном мусоре, тщетно рвалась из руин на улицу. Теперь Стелла лежала без движения. Тело будто из сырой глины – разве место такому между чистых, отутюженных простыней? Во рту сухо, язык прилип к нёбу, жажда невыносима. Пойти попить воды… Она села, и сразу же мозг ее был вынесен из черепной коробки и заменен на груду щебня.

Благодаря затемнению свет в спальню не просачивался, однако Стелла услышала, как заливается какая-то пичужка, и поняла, что рассвет близок. В угольно-черном мраке она напрягла зрение, чтобы выяснить, который час. Тихо вскрикнула от ужаса. Часики, церемонно преподнесенные Стелле на Рождество Торнами-старшими, потерялись.

Рука так дрожала, что не сразу получилось зажечь ночник. Когда же выключатель наконец щелкнул, часики не блеснули ни на столике, ни на стуле: растаяла надежда, что они были сняты в бессознательном состоянии. Стелла ворошила волосы, силясь по минутам восстановить события вчерашнего вечера. Она точно помнила, что надела часы перед выходом; ее еще Нэнси поторапливала. Потом… Потом она смотрела на циферблат в дамской уборной. А дальше… Господи! Перед глазами встала разрушенная церковь, пьяный Рон, хватающий Стеллу за запястье. Тогда-то часы и упали.

Как ни ломала Стелла голову, а выход видела только один – немедленно отправляться на руины, чтобы поспеть домой к завтраку преподобного Стоукса. Она надела старую твидовую юбку и шерстяной свитер Чарлза, неудачно ею постиранный, непоправимо севший; прокралась в ванную, где выпила несколько пригоршней воды из-под крана и еще несколько плеснула себе в лицо. Ледяная вода, и ледяной линолеум под ногами. У Стеллы дыхание перехватило, острые кремни в черепной коробке ожили, вступили во взаимодействие. В зеркале отразилось восковое лицо. От мысли, что прямо сейчас надо выйти в предрассветную промозглость, навернулись слезы. Стелла, впрочем, не дала им пролиться. Она сама виновата.

И получает по заслугам.

В автобусе ехали рабочие военного завода. Стелле нашлось местечко в хвосте. То проваливаясь в дрему, то подавляя тошноту, она добралась до Стрэнда. Небо было как оперение на голубиной грудке, от разбомбленной церкви веяло покоем, щербатые стены таяли в розоватом свете. Трепеща, Стелла шагнула в дверной проем, в неф. Картины прошлой ночи выныривали, словно рыбы из мутного пруда, на поверхность памяти.

В развалинах царили промозглость и сумрак. Первые лучи робкого зимнего рассвета еще не тронули этих камней. А все же в разбитых колоннах, в пустых оконных глазницах была некая мрачная красота. Под слоем обломков и грязи, в тисках сорной травы угадывался мозаичный узор мраморного пола – черно-белые клетки. По этим клеткам ступали шелковыми туфельками невесты, скользкий мрамор не портил длинных шлейфов на пути к алтарю.

Взгляд устремился за мыслью, и Стелла похолодела.

В алтаре кто-то есть. Какой-то мужчина стоит, склонив голову, будто молится. Униформа выдает в нем американского солдата – по-особому скроенный китель, плечи кажутся шире, чем есть на самом деле, а бедра – уже. Американец находился ровно на том же месте, где вчера сидела Стелла. На том же месте, где, скорее всего, поджидают ее оброненные часики. Руки и ноги сделались ватными. Стелла боролась с искушением выскользнуть вон, пока американец ее не заметил, и нуждой, что заставила ее проделать путь по предрассветному городу к руинам.

Прежде чем она определилась насчет дальнейших действий, американец повернул голову. Оказывается, вовсе он не молился. В руках у него был черный прямоугольный предмет – фотоаппарат. Наверное, он выбирал кадр. При виде Стеллы американец не выразил удивления, только невеселая улыбка тронула уголки губ.

– Доброе утро, мисс, – бросил он, направляясь к Стелле.

– Доброе утро.

Слава богу, молодой человек прошел мимо. Стелла замерла, ожидая, пока американец уйдет. Он же, вместо того чтобы шагнуть в дверной проем, побрел вдоль стены, ведя пальцами по каменной кладке, будто разбирая шрифт для незрячих. Затем он поднял глаза, но не на Стеллу, а много выше ее головы, к небу, розовеющему в щербатом оскале.

Стелла быстро отвернулась. Не хватало, чтоб американец решил, будто она на него пялится. Плотнее запахнув пальто, она торопливо прошла по изуродованному нефу, поднялась на алтарь. Поскольку американец явно не собирался объяснять, что он забыл в руинах, то и Стелла не видела причин для откровенности со своей стороны. Сейчас она отыщет часики и покинет церковь. Вот каменная плита, где она вчера отдыхала, вот груда битого кирпича, о которую споткнулся Рон, когда Стелла отпихнула его… На плитках видны даже следы их обуви. Значит, и часики где-то здесь.

Стелла наклонилась, стала вглядываться в щели меж мраморных плит, отчаянно надеясь увидеть серебряный блеск. И увидела. Тусклый металл мигнул ей из-под обломков. Стелла сняла перчатку, голой рукой разгребла мусор. Нет, не достать. Она закатала рукав пальто, просунула пальцы в щель. Принялась шарить – и гнать мысли о пауках и червях. Перед глазами заплясали цветные точки, но в этот миг Стелла добралась до своей цели. Ухватила, вытащила, вгляделась.

Комочек серебряной фольги. В такую фольгу пакуют пластинки жвачки. Сидя на корточках, задыхаясь от головной боли, от отчаяния, от безнадежности, Стелла закрыла глаза. Когда она их снова открыла, на нее смотрел американец. Рука с фотоаппаратом замерла на уровне груди. Стелла вскочила.

– Простите, мисс, что напугал вас. Я просто хотел узнать, может, вам нужна помощь?

В неверном свете Стелла разглядела лиловые тени у парня под глазами, будто он тоже почти не спал нынче. С горечью отметила, как он хорош собой. Американца в нем выдавала не только военная форма. Все – мощные плечи, загар, растрепанная рыжеватая шевелюра – носило отпечаток принадлежности Штатам.

Стелла отряхнула пальто.

– Нет, спасибо.

– Вы что-то ищете? В смысле, вы пришли не только за тем, за чем люди обычно ходят в церковь?

– Я потеряла часы. Я была здесь вчера. Должно быть, замочек расстегнулся, часы упали. Вы их не видели?

Парень покачал головой.

– А как выглядят ваши часы?

– Маленькие. Серебряные. Инкрустированные колчеданом.

– Красивые, судя по описанию. Наверное, подарок?

– Да, – не вдаваясь в подробности, ответила Стелла и принялась шарить в мусоре. Американец положил фотоаппарат, поднялся к ней, на алтарь. Она хотела удержать его от этого, но силы и так были на исходе. В глазах темнело, будто наполовину опустили черные шторы. Подняла змеиную головку, стала раскачиваться тошнота, которая до сих пор лежала, свернувшись клубком, в желудке. Боже. Стелла опустилась на алтарь, как вчера, глотнула промозглого воздуху, надеясь придавить змею. Не помогло. Навалился шум, как в подземке, когда приближается поезд. В следующую секунду наступило полное затемнение.

– Не бойтесь, я рядом.

Чья-то ладонь поддержала затылок, чтобы Стелла плавно приняла горизонтальное положение. Но земля сама вздыбилась, толкнула ее под спину, и все пропало во мраке.

– Сахару?

Фургон Женской добровольческой службы стоял возле Буш-хауса. Волонтерка, поджав губы, подозрительно смотрела то на Стеллу, то на американца. Нетрудно догадаться, что она о них думает: вдвоем в этакую рань, да на улице. Стелла отвернулась, спрятала руки поглубже в карманы, втянула голову в воротник. Задалась вопросом, что унизительнее – когда тебя принимают за гулящую девку, или когда ты теряешь сознание и падаешь буквально на руки чужому мужчине?

– Два кусочка, если можно.

Стелла хотела сказать, что сахару ей не надо, но слова застряли в пересохшем горле. Волонтерка презрительно фыркнула.

– Если можно! Сахар на деревьях не растет. У нас тут продуктовые карточки в ходу, если кто не знает.

– Я знаю насчет карточек, мэм. Но вы сами поглядите – девушке дурно. Я, как вас увидел, сразу подумал: вот добрейшая леди, она не пожалеет лишний кусочек. А если лишнего и правда нет, я обойдусь вовсе без сахара.

– Ну тогда, пожалуй, можно и два…

Волонтерка уже улыбалась, поглядывала на американца из-под ресниц, наливая чай во вторую кружку.

– Должно быть, переутомилась. Ей просто надо подкрепиться. Ложки у нас вот там, на торце.

– Спасибо.

Избегая смотреть парню в лицо, Стелла приняла у него кружку, присела на ступенях, под одной из двух массивных колонн, благодаря которым Буш-хаус с фасада выглядит таким внушительным. Стелла прислонилась к колонне, стала пить маленькими глотками. Над кружкой поднимался парок. Чай оказался перестоявший, забеленный не натуральным, а сухим молоком, однако не в ее положении было привередничать. Американец тоже сел – рядом, однако на небольшом расстоянии. Стелла это оценила. Ноги у парня были слишком длинные, он никак не мог пристроить их на плоских ступенях, возился, возился, потом взял да и вытянул вперед, между ними поместив фотоаппарат.

– Вам лучше? – спросил он после долгих колебаний.

Стелла кивнула. Она держала кружку обеими ладонями, чтобы согреться. Кивок получился чопорный. Она была благодарна за чай, за учтивость – только лучше бы сейчас этому парню уйти.

– Да, спасибо, я в полном порядке. Если вы торопитесь…

– Я не тороплюсь. Мои товарищи дрыхнут в гостинице. Пусть отсыпаются.

Голос был низкий и хрипловатый. Говоря, американец достал из нагрудного кармана пачку «Лаки страйк», протянул Стелле. Она отрицательно покачала головой.

– Сегодня мы возвращаемся на базу.

Прикуривая, он смотрел вверх, на колонны и купол.

– А мне жаль тратить время на сон, когда есть возможность прикоснуться к такой красоте. Я служу в ВВС, наша база – в Восточной Англии. Вы там бывали?

Стелла снова покачала головой.

– На целые мили вокруг только бараки да грязь. – Он выдохнул дым, тут же смешавшийся с паром над его кружкой. – Приятно, доложу я вам, после такого видеть нормальные здания.

Холод мрамора проникал сквозь пальтишко, зато чай согрел Стеллу изнутри. Парень был совсем не похож на вчерашних американцев. Она рискнула поглядеть ему в лицо.

– Церковь на Стрэнде вряд ли можно назвать нормальным зданием.

– Сейчас – да. Но как она была хороша еще пару лет назад, – мягко произнес американец. – Церковь Святого Климента Датского является одной из пятидесяти церквей, построенных Кристофером Реном после Большого пожара.

– Правда? – Стелла это имя впервые слышала.

– Конечно. Тогда она считалась великолепным образцом современной архитектуры. Знаете, лично меня обнадеживает то обстоятельство, что церковь Святого Климента возникла на руинах. Позволяет надеяться, что скоро этот архитектурный шедевр возродится, подобно Фениксу.

Повисло молчание. Улица между тем оживлялась. Золотисто-розовая мантия восхода быстро поблекла, город облачился в тусклое и немаркое, приготовился начать трудовой день.

Стелла допила чай. Подъехала на велосипеде волонтерка-сменщица, принялась разматывать цветастый платок, завязанный под шляпкой.

– Вчера вечером вы были с одним из наших парней? – вполголоса спросил американец. – Извините за любопытство, только я…

– Мне пора идти.

Стелла занервничала, поставила пустую кружку, не без труда поднялась. Парень легко вскочил, будто спружинил, подал ей руку. Она приняла помощь, вспыхнув от прикосновения. Американец задержал ее ладошку. Мгновение они стояли, сплетя пальцы, глядя друг на друга. У него глаза оказались ясные-ясные, голубые с прозеленью, как старинное стекло, с темными ободками вокруг радужки.

– Сп-пасибо вам. Большое спасибо. Вы очень добрый.

– Не за что. Жаль, часики ваши так и не нашлись. Знаете что? Я хочу еще пощелкать в церкви, так заодно и поищу. Назовите свое имя и адрес, а я, если найду часы, пришлю их вам по почте.

Стелла только и смогла что выдохнуть. Парень застал ее врасплох. С одной стороны, его предложение – единственный шанс вернуть часы, отказываться нелепо, с другой стороны, Стелле очень не хотелось сообщать, что она – миссис Чарлз Торн, жена викария из прихода Кингс-Оук, живет на Чёрч-роуд. А почему не хотелось – вопрос другой, и Стелла его себе задать не рискнула.

– У вас есть на чем записать?

Парень достал пачку сигарет и карандашик. С колотящимся сердцем Стелла отвернулась к колонне, черкнула несколько слов.

Прежде чем сунуть сигаретную пачку обратно в карман, парень взглянул на каракули Стеллы.

– Нэнси. Хорошее имя. А меня зовут Дэн. Дэниэл Росински, младший лейтенант. Очень рад познакомиться.

Стелла продолжала смотреть мимо парня в уличную даль, в сторону указанного ею адреса.

– Еще раз спасибо, лейтенант, – произнесла она на американский лад, подражая Дэну Росински. – За чай и за заботу. Желаю вам удачи на заданиях.

Вышло скомканно, невежливо, неискренне. Лишь произнеся «на заданиях», Стелла поняла, что ждет Дэна Росински в самое ближайшее время. Она будет по-прежнему выстаивать очереди, чтобы отоварить карточки, паковать вязаные носки, ждать писем мужа да приноравливаться к потребностям преподобного Стоукса. А что будет делать Дэн Росински? Летать над вражеской территорией, вот что! Под прицельным огнем! Свыкаться с мыслью, что рассвет для него может и не наступить!

Стелла замерла, не в силах двинуться с места. Мысли давили, она хотела сказать что-нибудь единственно правильное, но слов не находила. Дэн Росински сделал шаг от нее, сделал другой. Взгляд был прикован к Стелле.

– До встречи, – произнес он вполголоса, отсалютовал с самоиронией, развернулся и пошел прочь.

Сугубо викторианское здание вокзала на Ливерпуль-стрит относится, без сомнения, к числу наиболее удавшихся англичанам построек. Стеклянный арочный купол, филигранная работа по металлу недвусмысленно заявляют о самоуверенности викторианца. Действительно, лишь очень богатая и мощная держава может себе позволить сочетание функциональности с красотой. Воображение так и подсовывает джентльменов в цилиндрах и фраках, дефилирующих по просторному перрону, даром что нынче перрон окрашен в хаки из-за огромного количества американских солдат.

Кажется, половина служащих ВВС США возвращается из отпуска, проведенного в Лондоне, обратно в Восточную Англию, на равнину. Парни угнетены похмельем и осознанием: теперь ни свободы, ни шика не будет еще очень долго, возможно, вообще никогда. В передвижной столовой Красного Креста давно иссякли и донатсы, и кофе, волонтеры предлагают только воду и ободряющие улыбки. Впрочем, солдаты рады и этому.

Дэн Росински сидел на вещмешке, голова болела от недосыпа. Трем его товарищам было еще хуже. Льюис Джонсон, Джимми Морган и Сэм Оделман с разной скоростью приходили в себя. Их отрыжка с алкогольными парами могла бы свалить слона.

– Черт! – стонал Морган, пряча лицо в ладонях. – Откуда что берется? Я думал, английское пиво – оно вроде английского чая. Мерзкое и безалкогольное.

– Так и есть, – отметил Дэн, направляя объектив на Моргана, второго пилота. – Тебе лихо от виски, что ты купил на Трафальгарской площади у подозрительного типа, помнишь? Тебя должен был насторожить гадкий вкус. Наверное, парень использовал для перегонки бак с горючим.

Морган поднял заплывшие глаза.

– А сам-то ты где утром пропадал? С какой-нибудь из вчерашних девчонок? Почему я ее не помню?

Дэн покачал головой, погладил фотоаппарат:

– Нет, я хотел сделать пару снимков перед отъездом.

– Так ты фотографировал? Ну и что путного можно снять в этакую рань?

– Кое-что можно.

Дэн подумал о кадре, сделанном в церкви: коленопреклоненная девушка на битом кирпиче. Наверное, следовало спросить разрешения, нехорошо фотографировать человека, когда он об этом не подозревает. Только уж слишком прекрасно было мгновение.

– Эй, ребята, гляньте-ка наверх, – сказал Льюис Джонсон, штурман, и сам первый запрокинул голову. – Ну, что видите?

Кружево металла, подумал Дэн, ажурную конструкцию, достаточно, впрочем, крепкую, чтобы удерживать купол. Хотя Джонсон, конечно, ждал другого ответа.

– Ничего не вижу. Солнце слишком яркое, глазам больно, – проворчал Оделман.

– То-то и оно. Облачности больше нет. На что спорим, что завтра утром «Красная Туфелька» совершит свой первый вылет?

Раздались одобрительные возгласы. С самого прибытия в Восточную Англию густая облачность делала вылеты невозможными, за две недели ребята не выполнили ни единого задания. Шатались без дела, расхолаживались, нервничали, с легкостью, как жвачку, получали увольнительные. Джонсон прав. Похоже, больше они не будут резаться в покер и гонять мяч. Их ждет настоящее дело.

– Интересно, куда подевались остальные? – вопросил Морган, оглядываясь по сторонам. На земле офицеры и солдаты жили раздельно и развлекались тоже порознь, однако в воздухе они станут близки как братья.

Отдаленный грохот нарастал под стеклянным куполом, вскоре показался поезд, к нему хлынула толпа. Дэн вскочил, взвалил на плечо вещмешок, поднял за шиворот Моргана и поволок в людскую гущу. Джонсон, у которого дома осталась беременная жена и который заранее держал себя с товарищами этаким папашей, успел первым вскочить в вагон и занять места. Оделман с Морганом, проклиная все и вся, осели на обитый плюшем диванчик.

Вскоре к ним присоединился другой экипаж. Офицеры вваливались в вагон, устраивали вещмешки на багажных полках. По их лицам видно было, что нынешней ночью они взяли от жизни все, что способен дать большой город. Вагон не отапливался, а для проветривания погода была неподходящая, так что к тому моменту, когда поезд с тяжким вздохом тронулся, в вагоне успел повиснуть запах перегара, пота и дешевого одеколона.

Перед Дэном плыли спины лондонских монолитов, кое-где зияли пустоты, успевшие с сорокового года, с бомбежек люфтваффе, зарасти бурьяном. Постепенно дома сменились земельными участками, затем полями, а стоны Моргана – его же храпом. Голова Оделмана покачивалась теперь у Дэна на плече. Стараясь не потревожить товарища, Дэн достал сигареты, закурил – больше для того, чтобы перебить запах пивной отрыжки окружающих. Перечитал надпись на сигаретной коробке. Беззвучно, одними губами, ловя их движение в оконном стекле, произнес «Нэнси».

Это имя ей не подходит. Нет, само по себе имя хорошее, только слишком дерзкое. Там, в полуразрушенной церкви, преклоняло колени, заворачивалось, как в плащ, в собственную несчастливость создание почти бесплотное – а никакая не Нэнси, шалунья и хохотушка. Дэн ходил на руины снова, искал часики, рылся в грязи и мусоре. Для себя он решил: если найдет – снова увидит эту девушку.

Часов он не нашел. В пачке оставалось четыре сигареты. Учитывая черепашью скорость поезда, Дэн выкурит их все еще прежде, чем за окнами замаячит Кембридж. А коробку выбросит.

Оделман дернулся, широко открыл рот, начал всхрюкивать, задышал смрадно, как Франкенштейн. Переместив сигарету в уголок рта, Дэн подтолкнул Оделмана, так что его голова оказалась на плече у Джонсона, и поднялся.

– Пойду подышу, – шепнул он Джонсону, скривился от вони и побрел в тамбур, перешагивая через вытянутые ноги и разбросанные вещмешки.

В тамбуре было холодно, зато по крайней мере наличествовал кислород. Солдаты, не успевшие занять места в вагонах, подпирали двери, Дэн продвинулся к открытому окну, стал смотреть, как растворяется в промозглом воздухе дым его сигареты. Солнце – тусклое, смехотворно маленькое, – конечно, не могло обогреть бесконечные мили серой плоскости, что тянулись по обе стороны железнодорожного полотна, периодически прерываясь то грядой белокочанной капусты, то неопрятным строем высоких кочерыжек капусты брюссельской. И то и другое с завидной регулярностью появлялось в офицерской столовой и дружно игнорировалось офицерами. Время от времени из солдатского вагона слышались гогот и свист, означавшие, что поезд миновал очередную группу молодых крестьянок. Дэн докурил, бросил бычок в окно, отвернулся. Глаза бы не глядели на эту осклизлую серость.

За стеклом, в соседнем вагоне, играли в покер. Парни сложили вещмешки между сиденьями, устроили нечто вроде столика и скрючились над ним. Шлепали засаленные карты, энергично двигались занятые жвачкой челюсти. Один из парней взмахнул рукой и откинулся на спинку сиденья – выбыл. Игроков осталось двое. Дэн уже хотел возвращаться к своим ребятам, но вдруг нечто привлекло его внимание.

Играли не на интерес, играли на вещи и на деньги. На краю импровизированного столика, ближе к окну, горкой лежали английские монеты, а сверху – что-то более внушительное и более яркое. Что-то серебряное.

Дэн шагнул к стеклу, всмотрелся. Нет, ему не померещилось. Горку монет венчали изящные дамские часики на браслетке. Не дав себе ни секунды на размышления, Дэн отодвинул дверь и вошел в соседний вагон.

На него устремились все взгляды, за исключением взглядов двоих оставшихся игроков – те были заняты покером.

– Прошу прощения, джентльмены.

Дэн вытянул руку, сгреб часы. Один из игроков, коренастый малый, громко возмутился, бросил карты, вскочил.

– Какого черта! Ты кто такой? Тебе чего тут надо?

На парня зашикали, стали тянуть его вниз, Дэн расслышал «Молчи, идиот, перед тобой старший по званию». Повисла напряженная тишина. Дэн рассматривал часы, парни рассматривали Дэна. В ушах зазвучал голос удивительной девушки, кольнул неожиданной болью: «Маленькие. Серебряные. Инкрустированные колчеданом». На задней крышке обнаружилась гравировка, Дэн повернул часики к свету.

«С. Т. 1942»

Коренастому парню достался мрачный взгляд Дэна.

– Ну и где ты взял эту вещицу?

– Сувенир из Лондона, сэр.

– Повторяю вопрос: где ты взял эти часы?

Дэн говорил все еще тихо, но настойчиво.

Парень отвел глаза, явно стал измышлять некую историю. Челюсти задвигались еще интенсивнее.

– Подарила одна… девушка, – сообщил он, передернув плечами, затем набычился и дерзнул наконец посмотреть Дэну в глаза. – Я говорю, в Лондоне с одной девчонкой познакомился. Видно, угодил ей. Часы – это подарок. На долгую память.

Дэн кивнул. Одной рукой он удерживал скользящую дверь, в другой покачивал часы.

– Ценный подарок. Дорогой. Вероятно, ты очень понравился девушке, раз она не пожалела для тебя серебряных часов.

– Ну да, я ж говорю – я ей угодил, – усмехнулся коренастый. – Ей со мной сладко было.

– Неужели? Значит, ты отвел ее в гостиницу или комнату снял?

– Ничего подобного, сэр! – Парень оглянулся на товарищей. Те с интересом ждали развязки. – К чему платить за помещение, когда в городе, спасибо фрицам, полно уютных уголков? Мы нашли старую церковь, прямо рядом с шоссе. Тихое местечко. Романтичное.

– Церковь, значит…

Кулак сам собой сжался, стиснул часики. У Дэна имелось два варианта: съездить коренастому промеж глаз и забрать часы или, не поднимая шума, выкупить их. Первый вариант представлялся более заманчивым, второй явно был разумнее.

Дэн отпустил скользящую дверь, сунул руку в карман кителя.

– Вот, держи.

На импровизированный столик легла фунтовая банкнота.

– Следующий раз отведи девушку в гостиницу.

Не дав коренастому шанса ответить, Дэн спрятал часики в карман и вышел. Задвигая за собой дверь, успел заметить, как сукин сын жадно сгребает деньги своими сальными пальцами. Почувствовав, что на него смотрят, он с вызовом поднял на Дэна глаза.

– Как ее звали? – вдруг спросил Дэн.

– Чего?

Терпение было на исходе, Дэн едва сдерживал ярость. Кашлянул. Взял себя в руки, прежде чем повторить вопрос.

– Как звали молодую леди? Как ее имя?

– Черт, не помню, – нервно хохотнул коренастый, пощупал собственный ремень, переместил жвачку за другую щеку. – Рин, кажется?

Другой парень, черняво-смазливый, закатил свои южные глаза.

– Ну ты и склеротик, Гринбаум. Этих Рин было аж три штуки. А твою звали Стелла. Такие, как она, не каждый день встречаются. Потому-то тебе, пентюху, и не перепало.

Гринбаум побагровел.

– Заткнись, Фрэнклин. Она просто ледышка была, вот и все. Наверняка у нее лед и в том самом ме…

Фразы он не закончил. От удара в челюсть Гринбаум обрушился прямо на колени своему товарищу, занятому перетасовкой карт. Карты разлетелись во все стороны, будто в сцене из «Алисы в Стране чудес».

Дэн задвинул за собой дверь, отгородил себя от хаоса. К своим он вернулся почти счастливым.

Глава 11

2011 год

Следует отметить, что обед в клубе для пожилых прихожан был далеко не самым гламурным мероприятием, на которое Джесс когда-либо звали. Ее пугала перспектива явиться туда, не замазав тональным кремом ящеричной серости шелушащихся щек и не приведя в порядок бровей. Она чуть было не проигнорировала приглашение.

Победила следующая мысль: Джесс брошен спасательный трос из другого мира. Или она хватается за трос сразу – или тонет. Вдобавок ее бесплатно накормят. Притом горячей пищей. Притом пищи будет много – так сказал викарий в кошмарном джемпере. От одной только мысли слюнки текли. В доме пока наличествовали кукурузные хлопья, хлеб и сыр, но Джесс изрядно надоела сухомятка.

А еще ей надоело мыться ледяной водой и существовать во мраке. Надоело слушать тишину, надоело чувствовать себя преступницей, скрываться, лежать на дне лишь потому, что свет в конце туннеля пока не мелькнул. Джесс больше не могла оставаться один на один со своими проблемами. Прошла ровно неделя, как она сбежала от Доджа. В первые дни дом казался укрытием. Если она не найдет другое жилье и работу, дом скоро станет тюрьмой. А то и склепом.

Джесс решилась. С макияжем или без, она выйдет на люди.

Джесс присела за туалетный столик в спальне, затаив дыхание, выдвинула верхний ящик. Раньше она такого не делала, – брр, прямо мурашки по коже. Но сейчас нельзя позволить себе роскошь вроде суеверных страхов. Потому что нещипаные брови куда страшнее.

Как она и ожидала, в ящике обнаружился склад просроченной косметики. Флакончик духов под названием «Фламенко» (от них осталась прогорклая коричневая капля), лак для волос, баночка с кремом для лица. Джесс отвинтила крышку, понюхала в надежде, что крем сгодится от шелушения на щеках. Еще был внушительный шиньон, пожелтевший, свалявшийся, очень похожий на сбитую машиной кошку. Джесс передернуло. Она отодвинула шиньон вместе с расческой, в зубьях которой застряли серебристые волоски. На дне ящика имелась целая россыпь шпилек, а вот пинцет, увы, отсутствовал.

Джесс задвинула верхний ящик, выдвинула средний. В нем, словно змеиные шкурки, лежали ношеные колготки, а также аккуратные стопочки перчаток. Джесс задвинула ящик. Оставался всего один. Прежде чем открыть его, она долго храбрилась.

В третьем ящике оказались ночнушки. Старомодные, из скользкого нейлона, в пастельных тонах, с отделкой из пожелтевших кружев. А также стеганая голубая ночная кофточка с розовыми ленточками по горловине. Джесс поспешила задвинуть его. Слишком поспешила. Ящик застрял. До боли в шее напрягшись от отвращения, Джесс сунула в ящик руку, стала расправлять складки стеганой кофточки. Наткнулась на картонную обувную коробку. Крышка съехала, потому ящик и не задвигался.

Поправляя крышку, Джесс обнаружила, что коробка полна бумаг. Ровные, аккуратные стопки, будто в библиотечной картотеке, лежали плотными рядами.

– Боже! – выдох Джесс всколыхнул заплесневелую тишину. – Да это же письма!

«6 марта 1943 г.

Здравствуйте, Нэнси!

Надеюсь, Вы все-таки вскрыли это письмо, хотя Ваши пальцы и подсказали Вам, что часиков в нем нет. Кажется, я нашел Ваши часики, только мне бы не хотелось отправлять их по почте – вдруг они разобьются, или будут изъяты, или еще что-нибудь. Часы соответствуют описанию, данному Вами. На них выгравированы инициалы С. Т., а также дата. Если это Ваша вещь, сообщите мне, и мы решим, каким образом передать их Вам. В следующем месяце я рассчитываю получить увольнительную на пару дней. Быть может, чтобы не связываться с почтой, нам лучше встретиться где-нибудь в Лондоне лично?

Я совершил уже два боевых вылета. Я радовался этой возможности, ведь ожидание очень раздражает, а погода с самого нашего прибытия в Англию была нелетная. Всего нужно совершить двадцать пять вылетов; сейчас цифра кажется огромной, время до выполнения миссии – бесконечностью, но по крайней мере начало положено.

Ну вот, ударился в лирику. Я ведь прежде всего хотел сообщить Вам насчет часов. Надеюсь, Вы искали именно эту вещь, надеюсь, мое письмо Вас обрадует. Напишите, как мне поступить с Вашими часиками.

Берегите себя.

Дэн Росински».

– А ты у нас, оказывается, темная лошадка!

Сидя за столом в приходском доме, Нэнси изобразила неопределенный жест и поджала губки. Глаза блестели неподдельным интересом: Нэнси жаждала подробностей. Стелла поставила чайник греться и растерянно посмотрела на подругу. О чем это она? На ум пришел броутоновский Поросячий клуб – видимо, потому, что аккурат перед приходом Нэнси Стелла собиралась к Аде с целым мешком овощных очистков. Не иначе, Нэнси проведала про клуб и теперь злится, почему Стелла ей сама не рассказала. Она открыла было рот, намереваясь извиниться, но тут же закрыла – при виде конверта, положенного Нэнси на стол.

– По-моему, самое время рассказать лучшей подруге, кто такой лейтенант Дэн Росински и как тебя угораздило дать ему мой адрес и назваться моим именем.

– Ой.

Стелла не была готова услышать «Дэн Росински», ее застали врасплох. Она выдвинула стул, села. Дэна Росински, заодно с остальными американцами, она старательно гнала из памяти и почти преуспела – главным образом благодаря уверенности, что часы потеряны безвозвратно. Однако вот на столе, точнехонько под потолочной лампочкой, лежит письмо Дэна Росински – ни дать ни взять неопровержимая улика, а сама кухня очень напоминает комнату для допросов в полицейском участке. Причем конверт плоский, часов в нем явно нет. Значит, Дэн Росински ничего не нашел, а все-таки написал? Стеллу обуревало раздражение пополам с радостью.

– Ну и чего ты ждешь? Давай, прочти! Неужели тебе не интересно?

Из гостиной доносится шум – преподобный Стоукс включил радио. Томми Хэндли острит на громкости, достаточной для Альберт-холла.

Нэнси сгорает от любопытства. Прибежала прямо из своей парикмахерской, не заходя домой, от нее вся кухня пропахла раствором для перманента. Так, наверное, пахнет в аду. Значит, «сгорать от любопытства» – не слишком большое художественное преувеличение. Стелла молча взяла конверт. Он был вскрыт. Нэнси надорвала бумагу в спешке, криво: в прореху виднелся фрагмент исписанного листа. Красивый почерк, такой же, как на самом конверте – с наклоном, буквы остренькие. Чернила черные. А глаза у Дэна Росински голубые, прозрачные… Стеллу будто током ударило. Так барахлит в гостиной проводка – нет-нет, да и щелкнет по пальцам, когда зажигаешь лампу.

Не хотелось читать письмо в присутствии Нэнси, а пришлось. Стелла сделала каменное лицо, отлично сознавая, как неумолимо краснеют щеки. Письмо было короткое, всего в несколько строк. Впрочем, этих строк было достаточно, чтобы сердце запело.

– Ну? – не выдержала Нэнси.

Очень медленно, очень аккуратно Стелла сложила листок по сгибам, поместила обратно в конверт.

– Что «ну»? Ты же его читала, зачем спрашиваешь?

– Стелла, если и дальше будешь запираться, я из тебя правду вытрясу, чем хочешь клянусь! Допустим, я прочла письмо. Да, я его прочла! Но я ничего не понимаю, так что давай выкладывай!

– Речь о моих часах. Я их потеряла. Ну, тогда. В тот вечер. В церкви Святого Климента.

– Ты мне не говорила.

– Да как-то закрутилась, забыла. Теперь часы нашлись, только и всего.

Говоря это, Стелла держала руки на коленях под столом и скрещивала пальцы. Она лгала. Она специально не упоминала про часы. Упомянуть про часы означало завести речь о вечере в компании американцев. Стелла боялась, что не сумеет скрыть обиды: почему Нэнси не пришла ей на помощь? Собственно, какую помощь могла оказать Нэнси и с какой стати должна была ее оказывать? Обвинение получалось нелепое, однако Стелла не могла избавиться от неприятного чувства – ее подставили, предали. В цитадели девичьей дружбы появилась небольшая трещинка.

– Я поехала туда на следующее утро, как только хватилась часов. И не нашла. Там, в церкви, был один американец, делал снимки. Фотоаппарат у него, наверное, дорогущий. Так вот, он обещал поискать. Мне-то нужно было возвращаться, кормить завтраком преподобного Стоукса. Американец сказал, если я оставлю ему адрес и если он найдет часы, он тогда… В общем, понятно. Но не могла же я дать свой адрес! Сейчас, когда Чарлз на фронте…

Нэнси вскинула тщательно выщипанные бровки.

– И ты дала мой адрес? Вот удружила так удружила! А если этот Росински псих какой-нибудь?

Стелла покачала головой. Плечи вдруг опустились.

– Он не псих. – И добавила с грустной улыбкой: – Видишь ли, Нэнси, я была уверена, что он не найдет мои часы.

– А он вот нашел, да еще и вернуть хочет… – Нэнси откинулась на спинку стула, сузила глаза. – Ну и каков он собой, этот американец?

– Ты о чем?

– О внешности, о чем же еще! Ну какой он? Высокий или низкорослый? Блондин или брюнет? Симпатяга или страшный?

На плите завел свою песню чайник.

Стелла поднялась, выключила огонь.

– А тебе зачем?

– Затем! Он же мне пишет – значит, я и отвечать буду, – с усмешкой сказала Нэнси. – Я и на свидание пойду, когда он привезет твои драгоценные часики. Так что выкладывай. Чтоб я зря хорошую помаду не тратила. Он стоит того, чтоб губы накрасить?

– Нет.

Прозвучало резче, чем Стелле хотелось. Острое, категоричное слово как бы зависло между зелеными крашеными стенами кухни.

– В смысле, тебе не придется с ним встречаться и переписываться. Я сама напишу. Я сама с ним повидаюсь и заберу часы. Это будет правильно.

Эфир разразился взрывом хохота, отголоски долетели из гостиной до кухни. Нэнси принялась барабанить пальцами по столу.

– А как же Чарлз?

– Чарлза нет дома. Я ничего плохого делать не собираюсь. Человек старался, искал мои часы, письмо сочинял – а я буду сидеть, как принцесса, пальцем не шевельну, хотя сама же и виновата в потере часов?

– Ну, если ты твердо решила…

Нэнси натянула страдальческую гримасу – так она делала всегда, когда Стелла выражала мнение, отличное от интересов Нэнси. Обыкновенно оружие действовало – Стелла мигом передумывала и сдавалась. Но сегодня, ставя чайник на стол, она обнаружила в себе силы взглянуть Нэнси в глаза и заявить:

– Я твердо решила. Завтра же ему напишу.

Весна наступила какая-то жалкая, не то что в прежние годы. Казалось, желтые нарциссы, крокусы и примулы и сам солнечный свет тоже наряду с мясом и мылом отпускаются по карточкам. Из окна столовой Стелла смотрела на сиротские капустные и луковые грядки, на подризник преподобного Стоукса, пыжащийся под ветром на бельевой веревке, словно неуклюжая нелетающая птица. Перед Стеллой лежал блокнот – на его листках она строчила письма Чарлзу – и два никуда не годных черновика. Стелла предприняла третью попытку написать Дэну Росински.

13 марта 1943 г.

Уважаемый лейтенант Росински!

Благодарю Вас за письмо. Должна признаться, что не ожидала его получить, и тем более не ожидала, что Вы найдете часы. Я рассталась с надеждой вновь обрести их, и я Вам крайне признательна.

Также я должна перед Вами извиниться. Возможно, Вы догадались: имя и адрес, данные мною Вам, на самом деле не мои, а моей верной подруги. Простите меня, я действовала под влиянием минуты и дурного самочувствия. Я не хотела ввести Вас в заблуждение.

Фразы сумбурно роились в голове, содержали беспорядочные сведения и слишком личные переживания. Нельзя такое доверять бумаге, доверять чужому мужчине. Так и спровоцировать его недолго. Стелле хотелось спросить Дэна Росински о здоровье и настроении, сообщить, что она о нем часто думает, беспокоится за него. Выразить надежду, что с ним все будет хорошо – насколько все может быть хорошо с человеком, бороздящим воздушное пространство над вражеской территорией. С другой стороны, переписка с Дэном Росински не является изменой Чарлзу, а значит, письмо должно быть сугубо деловым. Сухим и кратким.

Война сказалась на работе почты столь же пагубно, как и на всем прочем. Пожалуй, лучше будет, если для передачи часов мы с Вами встретимся лично, тем более что Вы собираетесь в ближайшее время прибыть в Лондон. Если, конечно, такая встреча не нарушит Ваши планы. Пожалуйста, напишите мне на указанный адрес и сообщите, когда и где Вам удобно встретиться.

Желаю Вам всего наилучшего и от души благодарю,

Стелла Торн (миссис).

Пожалуй, слишком сухо получается. Стелла уставилась на «миссис». Уж не упрекает ли она Дэна Росински этим словом? Она просто хочет прояснить ситуацию перед их следующей встречей – чтобы не осталось места недопониманию. Почему же эффект такой, будто она указывает Дэну Росински его место? Может, переписать письмо без «миссис»? Увы, Стелла писала с нажимом, «миссис» выделяется теперь на нижнем, чистом листе, а бумага нынче в дефиците… Поспешно Стелла вырвала листок из блокнота, сложила пополам, сунула в конверт, запечатала.

Выводя на конверте «Мл. лейтенанту Д. Росински», Стелла чувствовала себя почти прелюбодейкой. Мурашки по спине, дрожь в крестце… Впрочем, этим физиологическим явлениям есть и другое объяснение – в столовой нетоплено, солнечные лучи сюда не проникают, а Стелла уже давно корпит над письмом. Она поднялась, стала искать марку. Надо поскорее отправить письмо – пока храбрость не изменила.

– Отличная погодка нынче! – крикнула Ада из-за собственного забора.

Рядом с ней стояла Марджори Уолш. Стелла улыбнулась, помахала. Увы, этим отделаться не вышло. Ада, вероятно, под действием весеннего тепла, разразилась приглашением:

– Зайдите, милочка Стелла, взгляните, что Марджори принесла нашей Зефирке!

Сдерживая улыбку, Стелла сделала несколько шагов к забору. Зефирка, изрядно подросшая за последние недели, царствовала в броутоновском дворе и принимала подношения визитеров с грацией венценосной особы. Стелла из одной только вежливости заглянула в хлев. Зефирка хрюкала над целой охапкой одуванчиков. Ада почесала ее за ухом, Зефирка подняла голову. Из пасти с обеих сторон свисали два одуванчика – так могла бы держать розы неистовая Кармен.

– Ах ты дурашка! – заквохтала Ада. – Дурашечка моя!

– Что-то вы нынче какая-то… сияющая, миссис Торн, – обронила Марджори Уолш, подозрительно оглядывая Стеллу. – Не пойму, в чем причина. Прическу изменили, да?

– Что? Прическу? Нет. Вовсе нет.

Рука инстинктивно взлетела, коснулась кашне, скрывавшего волосы. Чуть ли не в панике Стелла зачастила:

– Мне надо… я тороплюсь…

– Нет, дело не в прическе. Просто миссис Торн чуть подкрасила губки! – возразила Ада. – Вот и умница! Я вам еще тогда сказала: надо собой заняться, и сразу на душе веселее станет. И ведь верно – с того самого вечера, что вы вне дома провели, милочка Стелла, у вас румянец на щечках прямо играет. Ну и слава богу. Так лучше, чем в четырех стенах киснуть, – заключила Ада с пониманием дела. – А мы толкуем, как нынче праздновать Троицу. Вот время-то летит! Кажется, совсем недавно праздновали – ан почти целый год прошел! Помните, как раз на Троицу преподобный Торн объявил о вашей с ним помолвке?

В сознании Стеллы с того дня прошел не год, а много больше – чуть ли не вся жизнь. Троица всегда была знаковым событием для прихожан церкви Святого Криспина. Праздник планировали загодя, тщательно и детально. Главной целью ставили сбор денег на благотворительные нужды и духовное единение прихожан. После одного особенно напряженного собрания Чарлз признался Стелле, что львиная доля времени ушла на конкурентную борьбу приходских дам за контроль над титаном для приготовления чая и что легче добиться места в правительстве Черчилля, чем в комитете по устроению праздника Святой Троицы. Да, было время, когда Чарлз разговаривал со Стеллой. Было и прошло.

– Первое собрание назначено на следующий четверг, – сообщила Ада. – Приходите, милочка Стелла. Новое дело отвлечет вас от тревоги за преподобного Торна.

Марджори уставилась на Аду с немым возмущением. Как жена врача, она тешила себя мыслью, будто, обитая в гуще приходской жизни, все-таки парит над этой гущей. В Стелле ей виделась потенциальная соперница – и Стелла это поняла.

– Очень любезно с вашей стороны, – поспешно сказала она. – Только, вероятнее всего, в моем присутствии нет никакой нужды. Праздник всегда проходит безупречно. Чарлз называет все действо отлично отлаженным механизмом. Я уверена, что буду просто лишней шестеренкой.

– Ну, раз так… – с явным облегчением начала Марджори.

– Глупости. Нам требуется свежая кровь, милочка. Может, механизм и отлаженный, но война ставит ему палки в колеса. Сами посудите, дорогая: нет кокосов для кокосового тира, нет конфет для игры «Угадай, сколько конфет в кувшине»… Мы с миссис Уолш как раз говорили о необходимости свежих идей. Верно, Марджори?

– В общем, так… – уныло промолвила Марджори.

– Приглашение очень лестное, – сказала Стелла. – Я постараюсь что-нибудь придумать. Хотя едва ли в мою голову придет идея, которую вы, как эксперты в устроении праздника, уже не отмели.

Надеясь, что именно такой ответ придется по вкусу обеим сторонам, Стелла начала отступление к калитке.

– А сейчас, извините, мне пора на почту.

– Вот оно что! – Ада сложила руки на пышной своей груди и засияла улыбкой. – Написали письмецо преподобному Торну?

– Д-да. Да, написала.

– В таком случае грех вас задерживать, душенька. Бегите скорее, пока выемка сегодняшних писем не закончилась. Только не забудьте поцеловать конверт! Я всегда так поступала с письмами к Альфу. Считала, это принесет ему удачу. Как видите, не ошиблась – мой Альф сейчас благополучно дремлет в кресле. Значит, примета не пустая!

Стелла вежливо улыбнулась и поспешила ретироваться. Письмо она предусмотрительно держала адресом вниз.

20 апреля 1943 г.

Дорогая Стелла!

В ближайшие выходные мне дают трехдневную увольнительную. Я буду ждать Вас на Трафальгарской площади в пятницу, в полдень, чтобы вернуть Ваши часы. К сожалению, мне неизвестно место ночлега, так что я не могу оставить адрес, который пригодился бы Вам в случае, если время и место по каким-либо причинам для Вас неприемлемы. Я пробуду на Трафальгарской площади полчаса, и если Вы не появитесь, придется мне доверить Ваши часики британской почте.

С надеждой на встречу,

Дэн Росински.

Письмо сложилось само, по собственным сгибам. Бумага была ломкая и желтая от старости, зато чернила ничуть не поблекли. Наверное, лет семьдесят света не видели, подумала Джесс. Почерк, разумеется, тот же самый. С более сильным нажимом, более уверенный, но узнаваемый. Точно такие же остренькие, слегка наклонные буквы чернеют на конверте, что спрятан в кармане тренча. В общем, сейчас у Джесс в руках очередное письмо Дэна Росински к миссис Торн.

Стелла. Вот, значит, как ее звали. А жила она в Кингс-Оук, в доме викария. Где этот Кингс-Оук? Судя по названию, речь идет о пригороде. Джесс с благоговением поместила письмо обратно в конверт, повертела в пальцах. Сердце сжималось, а отчего – не понять. Изумление? Трепет? Обрывки фактов вертелись в голове, Джесс пыталась их сопоставить, разместить по порядку.

Первое письмо адресовано мисс Н. Прайс – Нэнси. Эта Нэнси – подруга Стеллы, она с самого начала была в курсе, служила прикрытием. Дом принадлежал мисс Прайс. Стелла, вероятно, хранила здесь письма, чтобы их не обнаружил муж.

Джесс провела пальцем по толстенной стопке конвертов, затем бегло пролистала их, чтобы убедиться: почерк на всех один и тот же. Сколько же Дэн Росински настрочил писем! Джесс вернула письмо в коробку, на место, посмотрела на дату в круглом почтовом штемпеле на следующем конверте. Май сорок третьего. Тот, кто складывал письма, соблюдал строгую хронологическую последовательность.

Кровать заскрипела и провисла, когда Джесс забралась на розовое покрывало с ногами, уселась по-турецки и воззрилась на обувную коробку.

Просто голова кругом идет. Под картонной крышкой таится ключ к разгадке – кто такая Стелла Торн, где она может находиться сейчас, почему она позарез нужна Дэну Росински. В письмах раскрывается история любовной связи, что имела место чуть ли не столетие назад.

Обед в клубе для пожилых, обильный и горячий, был позабыт. Трясущимися руками Джесс взяла очередное письмо.

Глава 12

1943 год

День выдался ясный, звонкий, ослепительный. Дэн Росински чувствовал себя до смешного маленьким: вероятно, такое действие оказывает на людей Трафальгарская площадь. Товарищи Дэна при каждом удобном случае прохаживались насчет скромных размеров Англии – мол, на территории Техаса таких четыре спокойно уместится, но здания, окружавшие площадь, подавляли величием. Дэн успел привыкнуть к равнинам, к приземистым строениям с гофрированными жестяными крышами (точь-в-точь консервные банки, разрезанные вдоль). А еще он привык смотреть на германские города с высоты тридцать тысяч футов.

Вчера в это же время они бомбили судоверфь в Вильгельмс-хафене. Неделю назад – Бремен. Неужто прошла всего неделя? Мозг Дэна приноравливался к ужасам, максимально растягивал интервалы между вылетами. Как давно это было: пятнадцать вражеских истребителей, подобно осиному рою, вынырнувших из-за тучи, несколько уничтоженных американских экипажей? Дэн потер лоб, словно пытаясь подчистить воспоминания.

Рассеянно стал прикидывать, сама ли она придет или пришлет подругу. Впрочем, какая разница? На противоположной стороне площади, на ступенях Национальной галереи, выстраивалась очередь – люди ждали дневного концерта, и Дэну тоже захотелось провести целый час в покое. Быть может, рев самолетных двигателей у него в голове удастся заглушить Иоганну Себастьяну Баху? Сколько времени он ждет? Подняв взгляд от часов, Дэн увидел Стеллу.

На ней было платье того же оттенка, что молодые листочки. Не видя Дэна, она с трудом пробиралась по неспокойному людскому морю. Он воспользовался моментом, чтобы сопоставить девушку в зеленом платье с коленопреклоненной девушкой в полуразрушенной церкви, с той, что он сфотографировал без ее ведома. Сейчас она выглядела иначе. Строже. Хрупкий эльф исчез, появилась замужняя дама. В глубине души что-то кольнуло – не больно, но ощутимо.

Не спеша Дэн пошел ей навстречу. Она его увидела и остановилась резко, будто споткнувшись. Создала помеху для других пешеходов.

– Привет.

– Добрый день.

– Я не был уверен, что вы придете. Думал, может, вместо вас придет ваша подруга. Нэнси.

Он сказал так, потому что надо же было что-нибудь сказать, чем-то заполнить неловкость первых мгновений. И почти сразу раскаялся – его слова придали встрече известный оттенок предосудительности. Или добавили ненужный подтекст.

Стелла Торн качнула головой, заискрились под солнцем ее густые локоны. Ветерок поймал один локон, бросил ей на лицо. Она аккуратно вернула локон за ухо.

– Я хотела встретиться с вами лично, поблагодарить за то, что вы нашли мои часы.

Было людно, каждый спешил перекусить до конца обеденного перерыва. Дэн Росински и Стелла Торн мешали движению. Какой-то субъект в очках и деловом костюме едва не натолкнулся на Стеллу, давая дорогу двум девушкам из Службы воздушного движения и не желая спугнуть голубя, клевавшего крошки. Дэн взял Стеллу под руку и мягко привлек к себе. Часики он заранее запечатал в конверт с ее адресом. В случае если бы Дэн не вернулся с задания, часы передали бы хозяйке. Теперь он извлек конверт из внутреннего кармана и вручил Стелле Торн.

– Вот, держите. Наша доставка – самая надежная. Вскройте конверт, проверьте – ваши ли часы? Правда, в противном случае я ничем не смогу вам помочь. На ваших была гравировка – «С.Т. 1942». Так?

– Так. Часы мне подарили на Рождество свекор со свекровью.

Чувство облегчения, а пожалуй, и благодарности немного раскрепостило Стеллу Торн. Дэн вел ее дальше, мимо фонтанов, к Национальной галерее.

– Вы нашли часы в церкви, да?

Он не проговорился, потому что давно изгнал из памяти стычку с коренастым наглецом.

– Конечно! Как раз там, где вы искали. Не пойму, как вы их не разглядели.

Они добрались до лестницы и остановились. Очередь медленно продвигалась в здание. Возникла короткая пауза. Дэн думал, как бы повежливее попрощаться. Усилия не увенчались успехом – он одичал на авиабазе, отупел от усталости.

– Собирался пойти на концерт. Это здесь, прямо в галерее. Сегодня играет Майра Хесс, а я давно мечтал ее послушать.

Стелла вздрогнула. Того и гляди, рванет с места, как нервная кобылка.

– Простите. Я не хотела вас задерживать… Мне пора домой. Большое спасибо за часы.

Вот она уже пятится. Через секунду развернется, через две – будет проглочена толпой.

Сердце сделало неожиданный кульбит, рот сам собой открылся, не дожидаясь одобрения мозга.

– Послушайте! В смысле… если вы не очень торопитесь… если у вас нет срочных дел, давайте вместе сходим на концерт!

Они поднялись по ступеням, правда, на некотором расстоянии друг от друга, ничего не говоря, встали в очередь. Впрочем, Дэну-то было что сказать. Он говорил беспрерывно, только про себя и обращаясь к себе, и речь изобиловала словами «черт возьми», «идиот» и «ошибка».

Он не ожидал согласия Стеллы Торн. Он ожидал отрицательного качания кудрявой головки, а также выдуманного наскоро «срочного дела». Тогда он с чистой совестью, с чувством исполненного долга мог бы наслаждаться игрой Майры Хесс. Теперь же на него легла ответственность: следить, чтобы Стелла Торн не скучала, в антракте занимать ее светской беседой, даром что от усталости он едва собственное имя помнит.

Холсты из Национальной галереи вывезли, на стенах зияли пустые глазницы рам, однако в глазах Дэна отсутствие картин лишь подчеркивало прелесть архитектуры, вызывало ассоциации с красавицей, которая еще милее без бриллиантовой мишуры. А еще – со Стеллой Торн. Проходя гулким холлом, он бросил на нее взгляд. Девушки, которые бегали на их базу потанцевать, а также те, которых он встречал в лондонских барах, поголовно злоупотребляли алой помадой. Алая помада была вроде пароля, вроде особого знака. Губы Стеллы Торн имеют естественный бледно-розовый оттенок. На ум пришло слово «нагота». Боже! Понимает ли Стелла Торн, насколько это сексуальнее? Нет, конечно, не понимает.

И, будто мало было Дэну предполагаемой светской болтовни в антракте, со всей отчетливостью возникла новая проблема. Каким образом справится он с плотским желанием, которое непременно вызовет близость такой женщины, как Стелла Торн, – юной, прелестной, застенчивой, замужней? Нет, Дэн не из категории парней, которые едва дотягивают до увольнительной и устремляются в Лондон, чтобы как придется потушить пламя в штанах. Но он и не каменный. Несмотря на отчаянные усилия родной армии, Дэн до сих пор сохраняет человеческую природу.

Для концерта отвели восьмиугольную галерею, стулья установили в трех залах, к ней примыкающих. Большинство мест было уже занято, но острый глаз летчика выхватил два соседних пока свободных стула в конце ряда.

Не успели они усесться, как музыканты взялись за финальную настройку, и разговаривать стало невозможно. Вокруг шуршала и шаркала публика – лондонское общество в разрезе. Тут были представители всех слоев – от конторских служащих и солдат в увольнительной до пенсионеров. Опоздавшие продолжали проскальзывать в зал, занимать неудобные скамьи вдоль стен. Скоро мест почти не осталось. Внезапно среди общего гула и звуков настройки четко обозначились совсем иные шумы. Дэн обернулся к двери и увидел внушительную даму в меховой горжетке, с надежно зафиксированными на ушах локонами стального цвета. Горестно вздыхая, дама по-черепашьи вытягивала морщинистую шею, высматривала свободный стул. Окружающие демонстрировали крайнюю погруженность в себя.

Дэну стало неловко. В нем боролись привитое с детства почтение к старшим и сравнительно недавно приобретенная усталость. Очень скоро победу одержала привычка мирного времени. Дэн тронул локоть Стеллы, извинился одним взглядом, встал и взмахнул рукой, чтобы привлечь внимание пожилой дамы. Просияв, та устремилась к нему.

– Ах, как это мило с вашей стороны, юноша! Знаете ли, люмбаго совсем замучило…

Скамья у стены была узкая, неудобная. А впрочем, дама в горжетке сделала Дэну своего рода одолжение. Теперь можно наслаждаться музыкой в полной мере, не отвлекаясь на близость к Стелле Торн. Не тут-то было! Едва оркестранты закончили готовиться и на сцену взошла прославленная Майра Хесс, как Стелла скользнула на свободное местечко рядом с Дэном.

За миг до того, как она села, их глаза встретились, и ее губы – мягкие, розовые губы – расцвели смущенной улыбкой.

Стихли все шумы и шорохи. Майра Хесс взяла первые аккорды «Искусства фуги». Измученный недосыпом Дэн пристроил затылок к стене, стал смотреть на голубой лоскут, сиявший в стеклянном куполе, и повторять про себя «Чтоб я пропал».

Стелла никогда не слышала такой музыки, даже не подозревала, что такая музыка существует. Ничего общего ни с одышливым оргáном в церкви Святого Криспина, ни с пианино, на котором по приютским праздникам упражнялась мисс Мейсон, ни с шипением из радиоприемника и граммофона. Эта музыка захватывала, проникала в самое нутро. Стелла воспринимала ее не только органами слуха, но и кожей, и кровью. Музыка пульсировала глубоко внутри. Стелла закрыла глаза, и ей почудилось, что музыка еще и видима. Ослепительные потоки звуков смыли, унесли жалкий голосишко, нудивший о том, что Стелле нельзя, не пристало, не подобает находиться там, где она находится.

Зачем она пошла на концерт? Будь у нее время на раздумья, она ответила бы отказом. Однако приглашение поступило спонтанно, и Стелла согласилась прежде, чем сообразила, что делает. Да еще весна – солнце, листочки; да еще особое настроение, обуявшее город… Ужасно досадно было бы просто съездить за часами и сразу вернуться в Кингс-Оук. Тем более что там ждали только грязное белье преподобного Стоукса да не первой свежести пикша, из которой требовалось состряпать съедобный ужин. Наверное, поэтому Стелла и согласилась послушать Майру Хесс, наверное, поэтому и не жалела о своем согласии, отдаваясь сияющему потоку звуков.

Вдобавок теперь будет о чем написать Чарлзу, прикидывала она, стараясь не коситься на стройное бедро Дэна Росински в дюйме от ее собственного бедра. Чарлз получил прекрасное образование, Чарлз разбирается в искусстве и периодически дает Стелле понять, насколько невежественна она сама. «Я была в Национальной галерее на дневном концерте, – вот как напишет Стелла. – Это вышло случайно, я просто оказалась на Трафальгарской площади и решила послушать, ведь произведения Баха исполняла сама Майра Хесс. Какой восторг я чувствовала, когда…»

На стенах двигались тени, водопад звуков, обрушившись, потек дальше широкой, мощной рекой. Напряжение постепенно отпускало Дэна Росински. Он слегка обмяк, его бедро соприкоснулось с бедром Стеллы. Стеллу будто током ударило. Сердце запрыгало, обгоняя музыку. Она что, опять все неверно поняла? Дэн Росински решил, будто, согласившись сходить с ним на концерт, она согласилась заодно и?..

Стелла рискнула взглянуть на него. Выдохнула. Дэн Росински, в неудобной позе, с неловко закинутой головой, не замечая бьющего по векам потолочного света, крепко спал.

Эффектного финального аккорда не было. Звуки гасли постепенно, отзывались болезненным эхом. Затем настала тишина, еще полная волшебства, а через миг тишину взорвали аплодисменты. Рука Дэна Росински дернулась, пальцы распрямились, напряглись. Стелла не смотрела на него, но знала: он делает усилие, чтобы очнуться. Наконец он выпрямился, отодвинул ногу от бедра Стеллы и тоже начал аплодировать.

Это продолжалось недолго. Чары были разрушены, люди вставали, расходились по конторам и другим делам. Стелла мысленно репетировала прощание с Дэном Росински – как бы еще раз выразить благодарность без лишней эмоциональности… Правильные слова ускользали. Ни она, ни Дэн Росински не двигались, в то время как публика спешно покидала зал. Дэн Росински со вздохом пригладил волосы.

– Извините.

– За что?

Стелла успела достать из-под скамьи свою сумочку и делала вид, будто ищет в ней что-то крайне нужное.

– Вы очень вежливы. Или же часто имеете дело с людьми, которые засыпают в вашем обществе.

Стелла не стала притворяться. Улыбнулась.

– Вы просто очень устали, вот и все.

– Неделя выдалась тяжелая.

Дэн Росински потемнел лицом, но в следующий миг его особая кривоватая улыбка прогнала тень.

– А еще я ужасно голоден. Поблизости должна быть какая-никакая кафешка. Давайте вместе поищем.

Тут бы Стелле и сочинить уважительную причину, исчезнуть, но она упустила шанс. Оглянуться не успела, а уже стоит на лестнице, у балюстрады, поджидает Дэна, который пристроился в очередь за чаем и сандвичами. От ее внимания не укрылось, что обе буфетчицы, опрятные и чопорные, наперебой стремятся обслужить Дэна, краснеют по-девичьи, ставя на поднос посуду, беря деньги, отсчитывая сдачу. Это из-за акцента, догадалась Стелла. А может, из-за улыбки. Тут важно самой не покраснеть. Стелла взяла себя в руки – приближался Дэн Росински с угощением.

Свободных столиков не было, и они примостились прямо на ступенях, под массивной колонной – совсем как в то утро, возле Буш-хауса.

– В один прекрасный день я угощу вас ужином в настоящем ресторане. Мы будем сидеть как положено – за столом, на стульях, – с улыбкой пообещал Дэн, берясь за сандвич. В следующую секунду выражение его лица кардинально переменилось. – Боже! Мне не следовало так говорить. Я, наверное, все еще сплю. Совсем забыл – вы замужем. Ваш муж на фронте?

– Да, в Северной Африке. Но в боях не участвует. Мой муж – армейский капеллан.

Стелла не извинялась и не оправдывалась – констатировала факт. С облегчением вывела из тени призрак Чарлза. Хорошо, что Дэн сам его помянул, избавил Стеллу от ощущения, будто она играет чужую роль или интригует. Стелла сделала глоток чаю.

– Значит, вы – жена священника. Мне следовало догадаться по вашему адресу. Давно вы замужем?

– С августа прошлого года.

Дэн чуть поднял брови.

– А когда ваш муж ушел на войну?

– В октябре.

Видно было, что Дэн Росински переваривает информацию. В глазах возник вопрос. Дэн даже рот открыл, чтобы озвучить его, да спохватился.

– Бедняга, – сказал он с улыбкой. – Покидать дом и само-то по себе неприятно, а уж если оставляешь молодую жену…

«Никто ему повестку не посылал. Он сам решил меня оставить».

Но эту фразу Стелла вслух не произнесла, только отхлебнула еще чаю.

Потом они гуляли по набережной. Солнце светило по-прежнему ярко, однако ветер успел нагнать пухлых, как вата, облаков, и тени от них окатывали Стеллу и Дэна с периодичностью морского прилива. Серебристые заградительные аэростаты парили над городом. Отсюда, снизу, небо казалось мирным.

Они вышли из галереи, не сговариваясь, куда направятся. Пересекли площадь, занятые беседой. Говорил в основном Дэн. Стелла задавала вопросы, слушала с искренним интересом. Дэн рассказывал об отце и о брате, Алеке. О матери, умершей очень давно. До сих пор при слове «мама» Дэн представлял себе черно-белую карточку в серебряной рамке, теперь под внимательным взглядом Стеллы мать будто ожила.

– Мамины родители осели в Чикаго в девяностых, а папа приехал только в четырнадцатом. Он учился на инженера в Варшаве, пока жареным не запахло. Не хотел воевать под немецким флагом, считал войну безумием. Решил, что будущее за Америкой, особенно если у тебя диплом инженера. В Чикаго была крупная польская диаспора, поэтому папа направился именно туда. С мамой он познакомился на танцах.

Стелла смотрела мимо него, глаза сияли.

– Это была любовь с первого взгляда?

– Да. Правда, мамины родные не сразу приняли папу. Они были католики, а он – еврей. Ему пришлось много работать, доказывать, что он достойная партия.

Дэн не мог без улыбки вспоминать, посредством каких ухищрений Джозеф Росински доказывал собственную пригодность в качестве жениха.

– Простите. Сначала я отключился на концерте, теперь вот мучаю вас разглагольствованиями о себе…

– Не о себе, а о семье, – поправила Стелла. – И ничуть вы меня не мучаете, мне очень интересно.

От солнечных бликов ее волосы приобрели оттенок лакированного красного дерева. Дэн жалел, что фотоаппарат остался в обшарпанном офицерском клубе на Пиккадилли. Надо было с собой прихватить.

– Расскажите о своих родных, Стелла.

Не сговариваясь, они остановились, опершись на перила моста. Темза была цвета хаки, будто тоже надела военную форму и направлялась на задание. По контрасту с руками Дэна руки Стеллы казались бледными и неестественно хрупкими. Он вдруг остро почувствовал, насколько успел отвыкнуть от женского общества.

– Я своих родителей никогда не видела. Наверное, поэтому люблю слушать про чужих. Я росла в приюте, вместо семьи у меня только Нэнси. И, пожалуй, мисс Бёрч, наша директриса. Не то чтобы она с нами очень нянчилась, но теперь я понимаю – таких заботливых наставниц еще поискать.

И снова ветер выхватил медно-каштановый завиток, бросил Стелле на щеку.

– Мисс Бёрч вела меня к алтарю.

– А как к вам относятся родственники мужа? Те, что подарили часы?

– Хорошо относятся. Так, как надо относиться к невестке. – Стелла заправила локон за ухо, пожала плечами. – Вообще-то они рассчитывали на лучшую партию для Чарлза, но разочарования не выказывают.

Дэн нахмурился.

– Как вы познакомились с будущим мужем?

– Школа всегда подыскивает работу для выпускниц. Когда началась война, экономка викария уволилась, место освободилось. Вот меня и порекомендовали.

– То есть сначала вы работали экономкой? Вы же были совсем ребенком!

– Мне сравнялось семнадцать. Я понятия не имела, как вести дом, однако в то время хватало других дел – дежурства на эвакопунктах, сбор вещей для беженцев из Бельгии и Голландии. Наверное, глядя, как я справляюсь, Чарлз решил, что из меня получится хорошая жена священника.

Мрачноватое ухаживание, думал Дэн. Когда девушка вроде Стеллы – прелестная, нежная, хрупкая, милая, вдобавок совсем юная – вдруг решает, что лучший для нее удел – статус жены приходского священника, что-то здесь не так.

– Ловкий парень ваш муж, – уронил Дэн.

– Разве? По-моему, насчет меня он ошибся. Иначе он сейчас не был бы в Африке.

Ох, этот будничный тон, сколько в нем безнадежности!.. Дэн подался к Стелле, повинуясь порыву, накрыл ладонью ее предплечье.

– В этом Гитлер виноват, а не вы.

Она застыла, окаменела. Отвернулась, стараясь избегать его взгляда.

Сам испугавшись, Дэн отнял руку.

Обнаженная кожа покрылась зябкими пупырышками, Стелла принялась растирать предплечья.

– Зря я вышла без пальто. На улице прохладно.

Дэн не мог дать ей свой китель, это было строжайше запрещено. Сам он плевал на запреты, но что, если появится (откуда ни возьмись, как ей свойственно) военная полиция, начнет разбирательства, станет оскорблять Стеллу?

– Не будем останавливаться. Ходьба вас согреет, – сказал Дэн. (Надо же, чуть не спугнул ее!) – Отсюда недалеко до собора Святого Павла. Если не возражаете, можем зайти, полюбоваться. По-моему, это лучшее, что создал Кристофер Рен.

Стелла ничего плохого не делала и делать не собиралась. В конце концов, ее пригласили в церковь.

За массивными дверьми их с Дэном Росински ждала атмосфера благоговейного трепета. Атмосфера святости. Это не в бар пойти и не в ночной клуб, где пульсирующая музыка пробуждает самые низменные инстинкты, где дурманит и горячит духота.

В соборе оказалось холоднее, чем на улице. По голым рукам снова забегали мурашки. Медленно, очень медленно шла Стелла по черно-белым плиткам, шаги эхом отзывались в завороженной тиши. Едва переступив порог, Стелла и лейтенант Росински инстинктивно разделились. Росински отстал, засмотрелся на купол. Это напряженное внимание помнилось Стелле по их первой встрече. Она направилась к алтарю, движимая странной потребностью объясниться перед Богом. Чарлз утверждает, что Бог – отец всего сущего, знающий и любящий всякую тварь, однако Стелла, как ни старалась, не могла не думать о Боге как о приятеле Чарлза – вроде преподобного Стоукса или Питера Андервуда. О приятеле, который терпит ее, Стеллу, исключительно из уважения к Чарлзу. Словно гостья на вечеринке, она чувствовала: нужно официально поблагодарить устроителя.

В полумраке боковой часовни мерцали свечи. Стелла тоже зажгла свечу.

«Господи, убереги Чарлза, где бы он ни был, дай ему знать, что я люблю его…»

Молясь привычными словами, Стелла почти воочию видела: Бог смотрит на нее с легким презрением. Конечно, она ведь с самого начала была третьей лишней в союзе Чарлза с Богом, Бог и без ее напоминаний знает, что о Чарлзе надо заботиться. Ну не смешно ли с ее стороны просить Бога передать Чарлзу, что она его любит? Со свадьбы еще и года не минуло. Как молодая жена, Стелла и сама могла бы внушить эту мысль мужу. Вообще-то признанием в любви она заканчивала каждое письмо, а вот Чарлз о любви не упоминал, разве что в каком-то общем смысле, и отвечал будто не лично Стелле, а всему приходу. Ей казалось, она стоит на горной вершине и выкрикивает признания в ледяную гулкую пустоту.

Дэн Росински принял небрежную позу – прислонился к колонне и сложил на груди руки. Чарлза бы это покоробило, вскользь подумала Стелла. Бог, конечно, отец всего сущего – но отец строгий, из тех, кого дети величают «сэр». Такой фамильярностью Его и прогневить недолго. Странно, думала Стелла, наблюдая за Дэном из проема, ведшего в часовню, почему так бьется сердце? Дэн Росински – всего-навсего американский солдат, их здесь тысячи, они заполонили улицы Лондона и других городов, без конца мелькают в кинохронике. И тем не менее Дэн Росински – больше не чужой Стелле. Его отец – выходец из Польши. Его мама умерла. У него есть брат по имени Алек, он сейчас проходит подготовку в зенитно-ракетной части в Мериленде. Дэн обожает отца – это сразу чувствуется по особым интонациям в голосе. И Дэн не просто американский солдат. Он теперь друг Стеллы.

Дэн Росински выпрямился, шагнул к Стелле.

– Вам здесь нравится?

Она кивнула:

– Очень красиво.

– А теперь представьте, какое впечатление производил собор на прихожан, когда только открылся. Вообразите, каково было воскресным утром выйти из мрачного тесного дома, с низким потолком, с крошечными окнами, и ступить в этот храм…

Стелла представила без труда. Дэн Росински сумел объяснить так, что она сразу все поняла. Не стадная боязнь гнева Господня влекла сюда людей, а дивная красота, совершенство форм. Дух благодати. Вера, что каждый будет вознагражден за убогую повседневность, в коей тянет лямку – слишком короткую, чтобы назвать ее жизнью, слишком длинную, чтобы не мечтать о конце.

– Откуда вам все это известно? Я родилась и выросла в Лондоне, а не знаю и половины того, что знаете вы.

– Я учился в архитектурном университете. Был на последнем курсе, когда грянул Перл-Харбор. Моя жизнь разом изменилась. Раньше я штудировал немецкую архитектуру – теперь я ее уничтожаю.

Взгляд Дэна затуманился, стал блуждать под величественными сводами.

– Иначе люфтваффе уже сровняла бы собор Святого Павла с землей, – возразила Стелла. – На алтаре, чего доброго, красовалась бы сейчас фотография Гитлера.

– Не исключено.

Дэн улыбнулся. Чистый, без примесей, солнечный свет подчеркнул резкость носогубных складок, углубленных усталостью, и темные круги под глазами.

– Пойдемте, я вам кое-что покажу.

Он повел Стеллу обратно, к дверям. Она молча следовала за ним по витой каменной лестнице – такие рисуют в книжках про принцесс. Пришлось отступить, пропуская встречных. Наконец они достигли цели. Подъем был нелегок, но у Стеллы дух перехватило не столько от крутизны ступеней, сколько от великолепия, открывшегося ей. Они с Дэном оказались в узкой галерее, которая шла по всей окружности купола. Небеса сияли над ними синевой и золотом; словно намечая складки на роскошном балдахине, их располосовывал нереальный свет.

– Никогда ничего прекраснее не видела!

Грудь сдавило, целую секунду Стелла была уверена, что сейчас разрыдается. Сначала – музыка, теперь – собор. Она будто шла по темному коридору, мимо запертых дверей и вдруг обнаружила, что за ними скрыт рай.

– Мы находимся в Галерее шепота.

– Почему она так называется?

– Присядьте вот здесь, и сами поймете, – ласково предложил Дэн. – По моей команде закройте глаза и прижмитесь щекой к стене, договорились?

По всей галерее тянулся каменный выступ, до блеска отшлифованный за многие годы. Стелла уселась на него и стала смотреть, как Дэн удаляется легкой, неспешной походкой. Стелле хотелось смеяться – как в детстве, без причины. Давненько не возникало у нее такого желания. Пришлось плотно сжать губы, иначе смех прорвался бы, рассыпался под каменными сводами.

Дэн остановился как раз напротив Стеллы с другой стороны и махнул ей – дескать, закрывайте глаза. Едва веки сомкнулись, детская веселость сменилась ощущением сродни тому, что испытываешь у гадалки. Холодок пробежал по спине. Стелла вжалась щекой в стену, вся обратилась в слух. Снизу поднималось нечеткое эхо чужих шагов и голосов, и вдруг шепот Дэна Росински щекотнул Стелле ухо, вызвал дрожь:

– Вы поужинаете со мной завтра?

Стелла дернулась, распахнула глаза, уверенная, что Дэн рядом. Однако Дэн по-прежнему был в отдалении, там, откуда махал ей. Стоял, по обыкновению, небрежно прислонившись к стене. Стелла заморгала, и тут-то смех прорвался, и прежде чем сомнения, реальность и обязанности успели задушить секундный чистый восторг, Стелла снова прижалась щекой к стене и шепнула тихо, как выдохнула:

– Да.

Глава 13

2011 год

27 апреля 1943 г.

Милая Стелла!

Пишу Вам в поезде, который везет меня обратно на военную базу. Хочу поблагодарить Вас. Вчерашний вечер был лучшим в моей жизни. Пожалуй, этого не скажешь о самом ужине, да только фрикадельки из свиной тушенки никогда еще не казались мне такими вкусными, как в Вашем обществе (это комплимент Вашему обществу, а не фрикаделькам).

Не знаю, надо ли писать это письмо, не знаю, обрадует оно Вас или вызовет раздражение. Просто я хочу излить все, что у меня на сердце, а Вы вольны поступать с моими излияниями как Вам будет угодно – хоть в камин их бросить, если они Вам не по нраву придутся. Итак… Вы – особенная. Вы умница и юмористка, Вы прекрасный человек. А еще Вы красавица. Пишу и вспоминаю, как сияло Ваше лицо вчера при свете свечей. Вы сами не сознавали своей прелести и от этого были еще милее. Уж мне-то, как знатоку прекрасного, можете поверить.

Мое единственное желание – видеть Вас счастливой. Вы заслуживаете всех земных благ.

Из сказанного Вами вчера я понял, что всю свою короткую жизнь Вы только и делали, что старались угодить другим. Конечно, забота о ближних – достойное качество характера, такие люди, как Вы, – большая редкость. И все же не забывайте и себя, не подстраивайтесь без конца под чужие потребности – это опасно.

Вы с таким интересом слушали вчера про мои вылеты и моих товарищей – благодарю Вас за это. Прошлая неделя была очень тяжелой, вряд ли и оставшиеся недели будут походить на развлекательные прогулки. Но теперь мысль о Вас поможет мне справиться, пережить.

Больше я не стану докучать Вам письмами. Вы – замужняя леди, я понимаю, что для Вас значит долг. Разумеется, из природного эгоизма я предпочел бы, чтобы Вы были свободны. Впрочем, я успел заметить: обстоятельства порой сильнее нас. Мы с Вами вместе поужинали, Вам удалось отвлечь меня от тяжелых переживаний, Вы помогли мне вспомнить лучшее, что было в моей жизни. Это очень важно для меня, а сам бы я не справился. Я вечно буду Вам благодарен.

Берегите себя – ради меня. (Я догадался: ради других Вы гораздо охотнее делаете что бы то ни было.)

Дэн.

Простые слова, написанные на бумаге… Почему тогда у Джесс, будто у пловца, который выныривает на поверхность, перехватило дыхание? Она оторвалась от письма, рассеянно оглядела комнату, отметила растительный узор на обоях и алые маки на кафеле над камином. Впервые дом предстал перед ней не обшарпанным жилищем экстравагантной старухи, а кладовой волнующих историй и неразгаданных загадок. Ветер негромко вздыхал в каминной трубе, внешний мир максимально отодвинулся от этих холодных стен. Вдохнув поглубже, Джесс взяла следующий конверт и вновь погрузилась в прошлое, как в гулкую водяную толщу.

8 мая 1943 г.

Милая Стелла!

Как же я обрадовался Вашему письму. Я не смел надеяться, что Вы напишете, тем приятнее было получить от Вас весточку. Сегодня утром мы с ребятами летали на задание – миссия № 6 выполнена, – а когда я вернулся, меня ждало Ваше письмо. Я его читал – и будто Ваш голос слышал.

Стелла, не корите себя, не надо. После Бремена я стал недурным спецом по части чувства вины; я пришел к выводу, что чувство вины недалеко ушло от злобы и зависти. Оно отравляет счастливые моменты, внушает человеку, что он недостоин счастья, что всегда поступает неправильно. Лично я считаю, что люди созданы для счастья, в то время как чувство вины утверждает: человеческие инстинкты – зло. По-моему, это неверно. Знаете, в кабине пилота, в «Б-17», под немецким зенитным огнем, особенно остро переживаешь каждую секунду блаженства, которую удалось урвать, и жалеешь, что не урвал больше. Жизнь хрупка и коротка, значит, ничего нельзя оставлять на потом.

Это был всего лишь поцелуй – краткий миг на лондонской улице теплым весенним вечером. Обвиняйте бренди, войну или меня. Я бы все равно не смог сдержаться, не поцеловать Вас, даже если бы очень старался. А стараться я просто не хотел. Я бы сказал, что жалею о содеянном, да только правда в другом (а я слишком устал, чтобы писать неправду). Правда в том, что я не жалею ни капли. Это было так сладко! Но Вы по-прежнему жена Чарлза. Вы не причинили Чарлзу боли, не отдали того, что принадлежит лишь ему. Наш поцелуй длился один миг. Бесценный, дивный миг.

Берегите себя ради меня.

Дэн.

P. S. Обязательно сходите на собрание по поводу праздника Троицы. Поставьте на место старушку Марджори! Не тушуйтесь! Вы сильная!

17 мая 1943 г.

Милая Стелла!

Я только что прочел Ваше письмо и до сих пор улыбаюсь. Никогда не извиняйтесь за то, что описываете ежедневные мелочи. Я словно сам побывал на Вашем собрании, хотя понятия не имею, что за штука кокосовый тир, и поэтому не могу сказать, годится ли цветная капуста на замену кокосам. Не слушайте зануду Стоукса, по-моему, пригласить гадалку – отличная идея. Может, судьба наша и в руках Господа, да только нынче любой готов раскошелиться, лишь бы узнать, что Господь уготовил ему на ближайшее будущее.

Мы уже два дня не совершали вылетов. Каждый день из США прибывают команды необстрелянных новичков, по сравнению с ними мы чувствуем себя стариками. Сегодня на базе танцы – специально, чтобы новички освоились. Один из ангаров по такому случаю украшают флагами и воздушными шарами, по ближайшим деревням пустили пикапы, чтобы собрать местных девушек. Подозреваю, что полетов не будет и завтра. Не знаю, что хуже: летать на задания или томиться в бездействии на базе.

Помните, Стелла, я рассказывал Вам про Моргана, моего второго пилота? Так вот, на этой неделе Моргану наконец-то удалось добыть велосипед – у одного из деревенских мальчишек. Родители Моргана владеют фермой в самом сердце штата Арканзас. Морган утверждает, что кататься на велосипеде научился раньше, чем ходить. Вообразите, как он был рад, что достал эту штуковину в Англии – изрядно за нее переплатив, к слову. (Парнишка, бывший владелец велосипеда, даром что выглядел как певчий, катался не хуже нью-йоркского ловкача.) К чему я все это? А вот к чему. Морган вчера вечером оседлал своего железного коня и рванул к пабу, похваляясь, что к тому времени, как остальные доберутся до паба, он уже первую пинту употребит. Ну и заехал прямиком в канаву. Пострадало одно только самолюбие Моргана, если не считать крапивных ожогов; зато Оделман, наш бомбардир, так смеялся, что еще немного – и у него ребро бы треснуло.

Деревня, рядом с которой расположена наша база, просто очаровательна. Когда мы прибыли сюда, кругом была только коричневая грязь, зато сейчас все зеленеет, а сады стоят в цвету, будто снегом припорошенные. Вряд ли найдется более приятное местечко для вылетов на бомбежки.

Желаю Вам успехов в дальнейших приготовлениях к празднику. Непременно добейтесь, чтобы пригласили гадалку. И берегите себя – ради меня.

Дэн.

Милая Стелла!

Спасибо за объяснения по поводу кокосового тира, а также за рисунок! Выходит, смысл в том, чтобы деревянным шаром сбить кокос, который установлен на шесте? И если сбиваешь – получаешь кокос в награду? Пожалуй, мне бы такая забава понравилась. Согласен, цветная капуста в отличие от кокоса растение не экзотическое. Но что же делать? Надо обходиться тем, что есть под рукой.

По-моему, Вы здорово придумали с имбирным пирогом – так же здорово, как и с цветной капустой. Марджори Уолш, пожалуй, самого фюрера за пояс бы заткнула. Но я горжусь Вами, Стелла, – Вы умудряетесь противостоять этой командирше. Вы взяли на себя угощение к чаю. Полагаю, праздник удастся и без знаменитых сконов Марджори Уолш (правда, я, будучи янки, в жизни не пробовал этого лакомства)…

Милая Стелла!

На днях я получил письмо от отца. Мой брат Алек закончил подготовку и ждет приказа. Неизвестно, куда его отправят воевать. Отец указал два наиболее вероятных места, но цензура их вымарала. Наверное, не зная точно, где Алек, я и беспокоиться буду меньше…

Милая Стелла!

Сегодня я летал с одним из вновь прибывших экипажей. Предполагалось, что вылет будет из категории легких, почти тренировочный. А вышла кровавая баня. Двое новичков не завершили свою первую миссию, две машины не вернулись на базу. Сейчас вечер, все стихло…

Стелла, спасибо Вам за Ваши письма. Честное слово, они очень много для меня значат. Мне нравится читать о приходском празднике, о детских яслях. Такое впечатление, что я лично знаком с Адой, с Марджори Уолш и с остальными. Так и вижу: вот Вы сидите в сумерках под цветущей яблоней. И война уже не кажется таким кошмаром.

Вы очень хорошо, очень живо пишете. Я почти ощущаю аромат цветущих яблонь. А в голове моей звучит песня «Вот зацветут сады». Помните, как там дальше? «И вместе будем я и ты».

Вы не забываете, что должны беречь себя ради меня?

Д.

Ноги затекли, шея ныла от напряжения, глаза резало – Джесс, увлеченная чтением, забывала смаргивать. Она даже про голод не помнила. Расправляя плечи, сообразила – время бесплатного обеда давно прошло.

Со всей осторожностью Джесс поместила письмо в конверт, а конверт – в соответствующее место в стопке, чуть выдвинув уголок, чтобы знать, где она остановилась. Опустила ноги на пол. Вдохнула, поморщившись, когда в затекшей ступне стало восстанавливаться кровообращение. Перетерпев боль, поплелась на первый этаж готовить бутерброд.

В ушах звучал голос Дэна Росински – отчетливо, до эффекта физического присутствия этого человека в заброшенном доме. А вот Стеллу себе представить Джесс по-прежнему не могла, образ не материализовывался в сознании. Стелла Торн оставалась фантомом.

«Не нравится мне эта Стелла, – думала Джесс, рассеянно жуя бутерброд и глядя на запущенный садик. – Хороша, ничего не скажешь: муж воюет, а она с американским летчиком закрутила, и все зачем? – чтобы его бросить. Время, значит, коротает до возвращения законного супруга. Ну и как такие женщины называются? Вот, неделю назад письмо пришло, с пометкой „В собственные руки! Срочно!“. „Я всегда любил тебя. Пытался разлюбить, чтобы не свихнуться. Тщетно“».

Сухомятка не лезла в горло, глотание причиняло боль. Джесс нахмурилась – где логика? Стелла Торн разбила сердце Дэну Росински, но почему-то сберегла все его письма. Притом держала их в идеальном порядке. Разве стала бы она беречь письма, будь они для нее пустым звуком? Вон даже подруге их отдала для сохранности. Значит ли такое поведение, что Стелла Торн тоже… любила Дэна Росински?

Глава 14

1943 год

Старожилы не помнили, чтобы на Троицу была плохая погода. Сам Джейкоб Флетчер, кингс-оукский патриарх, утверждал, что ни единого раза праздник в церкви Святого Криспина не омрачился дождем. Казалось, что и сорок третий год не станет исключением из этого приятного правила. Комитетские дамы знай стучали по дереву – после столь продолжительного везения дождь определенно вменили бы им в вину.

– Что ж, полагаю, все решено, – с оптимизмом подытожила Ада, еще раз перечитав план мероприятия (праздник должен был состояться завтра). – Чайные чашки перемыты, мистер Крэбтри утром привезет молоко прямо в церковь. Первоочередная задача – расставить столы и развесить флаги. Ой! Не забыть бы велеть Альфу, чтоб достал из чулана приспособления для кокосового тира. Каким-то чудом мой благоверный добыл несколько отличных кочанов цветной капусты.

Последняя ремарка была встречена ледяным молчанием – спор относительно того, допустимо ли заменять кокосы цветной капустой, не утих до сих пор (по крайней мере, в сердцах устроительниц). Комитет разделился надвое: одни считали предложение Стеллы забавной импровизацией, другие – непростительным разбазариванием продуктов, ведь в процессе игры кочаны будут расквашены деревянными шарами.

– Полагаю, у миссис Торн все готово для чаепития? – с ледяным безразличием вопросила Марджори Уолш. – Разумеется, это больше не моя забота. Скажу только, что лишь мне одной известно, сколько всегда бывает хлопот с чаепитием. По крайней мере, сколько их бывало раньше. Помню, как я сконы до рассвета пекла…

Реплика застала Стеллу врасплох – за подавляемым зевком. Она не нашлась что ответить. По сравнению с отказом от сконов Марджори Уолш спор насчет цветной капусты представлялся пустяком; Стелла до сих пор не поняла, победой или наказанием считать ей свое назначение старшей по чаепитию. На первом собрании она наивно предложила заменить сконы имбирным пирогом – исключительно из-за дефицитности и дороговизны маргарина. Марджори усмотрела в этом посягательство на святое, демонстративно покинула собрание и с видом оскорбленной добродетели уступила Стелле свое место на раздаче чая. Ада утверждала, что Марджори только и ждет, чтобы ей пали в ножки и слезно попросили вернуться.

– Не дождется, – констатировала Ада. – Мы и без нее прекрасно справимся.

Эх, Стелле бы эту уверенность!.. Узкие окна под самым куполом сочили солнечный свет, разделенный решетками на квадратики. Стелла сидела за столом, физически ощущая испытующие взгляды устроителей – за исключением преподобного Стоукса, который мирно дремал. Кашлянув, Стелла с достоинством кивнула. Незачем сейчас признаваться, что кокетство с мистером Каслом не помогло, что у Стеллы до сих пор плачевно мало золотого сиропа. Из того, что ей удалось добыть, получится от силы половина требуемых порций. Слишком мало, чтобы напитать страждущих. Описывая ситуацию Дэну, Стелла хихикала; теперь ей было не до смеха.

– Все под контролем, – сказала она уверенным тоном человека, имитирующего крайнюю степень внимания. – Я собираюсь приготовить также кокосовую глазурь для имбирного пирога, – добавила Стелла, не уточняя, сколько именно кокосовой стружки отслюнил ей мистер Касл.

Марджори издала придушенный смешок, но ни слова сказать не успела – в деревянный экран, отделявший ризницу от основного помещения, постучали. Собрание встрепенулось. Под готической аркой стоял американский военный с листом бумаги в руках. Стелла еле сдержала возглас. Ибо это был не просто американский военный. Это был человек, который вот уже несколько недель снился ей каждую ночь, чей голос звучал в ее ушах беспрерывно, когда она бодрствовала.

– Извините за вторжение, – сказал американец. – Я ищу… – он прищурился на свою ведомость, – ищу миссис Торн.

За миг до того как вскочить с места, Стелла догадалась: у Дэна есть план. Потому что Дэн смотрел не на Стеллу, а на Аду.

– Миссис Торн – это я… – Дрожа мелкой дрожью, Стелла поднялась. К щекам прилила кровь, жар распространился по всему телу. – А вы кто будете?

– Честь имею представиться, мэм, – лейтенант ВВС США Дэн Росински. Вы обращались в Спецкомитет по распределению дополнительных пайков? Ходатайствовали о дополнительном провианте для… – он снова уткнулся в ведомость, – для проведения праздника Святой Троицы в церкви Святого Криспина? Так вот, мэм, счастлив сообщить, что ваша просьба удовлетворена. Куда прикажете доставить консервированные персики?

Собрание остолбенело. Была ли причина в словах «консервированные персики», или в американском акценте, или в привлекательной внешности лейтенанта – трудно сказать. Пока остальные приходили в себя, Дэн подмигнул Стелле.

– Прекрасная новость, лейтенант. Благодарю вас.

Идя к нему, Стелла едва сдерживалась, чтобы не расплыться в идиотски счастливой улыбке.

– Надо же, я почти забыла, что писала вам. Полагаю, лучше всего будет отнести персики на кухню. Я вас проведу.

– Консервированные персики? – воскликнул, внезапно проснувшись, преподобный Стоукс – и сразу испугался, что персики ему пригрезились, или что он, по тугоухости, все неправильно понял. – Откуда?!

– От янки – то есть, я хотела сказать, их любезно выделили наши союзники американцы, – с восторгом пояснила Ада. – У них, оказывается, есть какая-то особая программа, о которой проведала наша миссис Т. Как, говорите, она называется?

– Спецкомитет по распределению дополнительных пайков, мэм, – отрапортовал Дэн Росински. – Или, попросту, «Гостинцы от союзников». Таким способом мы выражаем англичанам благодарность за гостеприимство и следим, чтобы дефицитные продукты попадали по назначению.

Стелла все щеки себе искусала, силясь не расхохотаться. Дэн купался в роли. Скажи он, что персики доставлены специально обученными дельфинами, которые по воде притащили их аж из Калифорнии, – ему бы и тогда поверили. Марджори Уолш и та сменила выражение лица перед перспективой отведать консервированных персиков.

– Среди нас – Иуда! – встрепенулся преподобный Стоукс. – Помните, как отсюда стащили электрические лампочки? Что уж говорить о персиках – им моментально ноги приделают. Нет, персики надо спрятать в приходском доме. Так оно вернее будет.

– И вдобавок даст преподобному возможность употребить баночку на десерт, – пробормотала Ада.

Стелла выдохнула:

– Разумеется. Преподобный Стоукс совершенно прав. Следуйте за мной, лейтенант.

По контрасту с буйством солнечного света на улице кухня выглядела темной и холодной. Стелла молча провела Дэна в крохотную буфетную, полки которой некогда ломились от припасов, а теперь были пусты. Окошко под самым потолком, затянутое от мух металлической сеткой, пропускало минимум света, да и тот, пройдя сквозь ячейки, становился зеленоватым, водянистым, холодил сам по себе. Дэн грохнул на пол ящик, полный жестяных банок, выпрямился. Впервые за все время они со Стеллой посмотрели друг на друга.

– Спасибо, – прошептала Стелла, утопая в глазах Дэна.

Оба улыбались, едва дыша, готовые расхохотаться. Смелый замысел удался вполне. И вдруг веселость как рукой сняло. Каждый сделал шаг вперед, Дэн взял лицо Стеллы в ладони, она вцепилась ему в запястья. Их губы встретились, тела прильнули друг к другу. В первый раз Дэн поцеловал Стеллу на выходе из ресторана. То был пробный поцелуй, не содержавший ничего, кроме бесконечной нежности. Дэн словно боялся спугнуть ее, а то и сломать, будто Стелла была стеклянная. Сейчас все происходило иначе. Ни колебаний, ни страха – только полнота страсти, только ненасытная радость бытия. Письма, написанные Дэном и Стеллой за последние недели, сделали их по-настоящему близкими людьми. Голос Дэна постоянно звучал у Стеллы в ушах, ободрял ее и хвалил – не удивительно, что Дэн стал восприниматься ею как часть ее самой. От него пахло свежестью и хорошим одеколоном. Губы Стеллы жаждали все новых прикосновений.

Наконец Дэн и Стелла прервали поцелуй – и тихонько засмеялись.

– Как ты сказал: Спецкомитет по распределению дополнительных пайков? – прошептала Стелла. – Такой действительно существует?

– Нет, конечно. Я его придумал, пока ехал к тебе. А «Гостинцы от союзников» – чистый экспромт.

Оба снова захихикали.

– Как тебе удалось?

– Я талантливый.

– Я не про название, глупыш! – Стелла потерлась о ладонь Дэна. – Я говорю про всю аферу. Ты пришел мне на помощь, вооруженный консервированными персиками. Откуда ты узнал?

– Из твоих писем! – Он снова взял ее лицо в ладони, большими пальцами провел по щекам. Вдруг посерьезнел, глаза сузились. Между бровями залегла морщинка. – Если бы не твои письма, я бы давно уже свихнулся.

– Тебе сегодня нужно обратно на базу?

– Нет. Официально я откомандирован из части до воскресенья. Мне выделили джип – надо еще кое-куда развезти продукты. Сейчас я уеду, а к вечеру вернусь, и мы сможем встретиться. Попробую занять номер в офицерском клубе. Ты придешь?

Стелла подумала об имбирном пироге, который еще предстояло печь, о кокосовой глазури… Впрочем, теперь, в свете персиков, глазурь, пожалуй, не понадобится. А вот чем Стелла объяснит уход из дома вечером накануне праздника? И, главное – ей нужно вымыть голову. Господи! Да она же настоящая замарашка! Чего стоит линялая блуза, которую она еще в школе носила, чего стоит кошмарная бордовая юбка!

– Не знаю…

Дэн поцеловал ее.

– Ничего страшного. Я понимаю – праздник и все такое…

– Я приду завтра. Да, завтра, после праздника. Скажу, что с Нэнси решила проветриться.

На крыльце послышались шаги, молодые люди отскочили друг от друга. Биение крови в висках заглушил голос Ады:

– Эй, вы здесь? Я только хотела узнать, не нужна ли помощь?

Дэн как ни в чем не бывало вышел из буфетной.

– Вы очень добры, мэм, только не женское это дело – ящики таскать. В джипе еще два осталось, я сам справлюсь.

Надо же, как спокойно он говорит!

– Это вы очень добры, лейтенант. Подумать только, консервированные персики! Я и забыла, каковы они на вкус!

Голос Ады удалялся – вместе с Дэном она направилась к джипу. Стелла все не могла опомниться. Дэн – здесь, приехал к ней. Оправив ненавистную юбку, она тоже вышла из буфетной. В дверной проем была видна Ада. Как она смотрит – будто перед ней не джип, а золотая королевская карета! Дэн, подхватив сразу два ящика, определенно очень тяжелых, поднимался на крыльцо.

– Туда же поставить, миссис Торн?

– Да, пожалуйста, в буфетную отнесите, лейтенант.

– Должна признаться, милочка Стелла, я вами просто горжусь! – восторженно произнесла Ада, оставшись наедине со Стеллой. – Как вы умыли зазнайку Марджори! Теперь про ее сконы никто и не вспомнит!

На крыльце появился Дэн, и сердце Стеллы совершило очередной кульбит. Рукава завернуты, загорелые руки обнажены, в темных, с рыжиной, волосах играет солнышко.

– Это у вас там яблоня растет, миссис Торн?

– Да.

– Прекрасное дерево. Нынче должно уродиться много яблок.

– Посмотрели бы вы на нашу яблоню две недели назад, – тихо молвила Стелла. – Она была словно бело-розовое облако.

– Могу представить.

Дэн улыбался, смотрел Стелле прямо в глаза.

А потом он распахнул дверцу джипа, достал планшет, вырвал страничку и что-то черкнул на ней, прежде чем вручить Стелле.

– Мэм, прошу вас расписаться в получении. Вот здесь. Персики, три ящика.

Палец Дэна указывал на адрес: «Трокадеро, 8 вечера. Буду ждать». Проглотив улыбку, Стелла взяла карандаш и написала: «Приду».

Глава 15

Погода не подвела – Троицын день, как всегда, выдался восхитительным. Лучшего и желать было нельзя. Под свежим июньским ветерком шелестела листва, золотясь на солнце; даже края застиранных скатертей и те весело трепыхались.

Весть о персиках успела распространиться по округе. Ада шепнула Альфу, а тот не сдержался в «Альбионе», за своей законной пятничной пинтой – все равно что в мегафон объявил с церковного крыльца. Таким образом, праздник в церкви Святого Криспина собрал рекордное количество гостей. Очередь к чайному столу тянулась аж до ворот – по меткому замечанию Ады, словно в первый день распродажи в «Дебенхем» и «Фрибоди».

Пять шестых от всего количества персиков красовалось в нарезанном виде, в блюдцах (на церковной кухне долго изощрялись, создавая видимость изобилия и не забывая об изяществе подачи). Эти порции поступали в продажу, остальные же персики, пребывавшие в жестяных банках, составили призовой фонд для лотереи, конкурса мини-композиций «Садик на тарелке» и маскарадных костюмов. Прямо скажем, если бы не персики, вид стола с призами едва ли подвиг кого-нибудь на приобретение лотерейных билетов.

Как минимум одну банку стащил преподобный Стоукс. Вернувшись в пропахшую имбирем кухню, Стелла застукала его на подступах к буфетной, вооруженного ложкой и открывалкой. Она поспешила ретироваться, не желая конфликта. Зато теперь чувствовала за собой полное моральное право налить в ванну горячей воды не на пять, а на целых десять дюймов, то есть вдвое больше нормы, и нежилась долго, ничуть не волнуясь, что у преподобного режим – отправляться спать ровно в половине одиннадцатого, предварительно поужинав.

Какое это блаженство – хорошенько промыть волосы! Как славно лежать, словно русалка среди водорослей, по самый подбородок в воде и смаковать каждую секунду минувшего дня, начиная с той, когда Дэн вошел в церковь, и заканчивая внешне официальным рукопожатием возле джипа. Стелла с головой погрузилась в остывающую воду, в гулкий, шумящий русалочий мир, заново прожила поцелуй… Воспоминания были так ярки, что перед мысленным взором расцвели алые цветы, а желание стало невыносимым. Стелла вынырнула, задышала, отерла лицо, открыла обратный отсчет часов, что остались до завтрашнего вечера.

За чайным столом времени на размышления у нее не было – знай успевай наполнять чашки да вручать блюдца с персиками. Стелла даже не заметила Нэнси, пока та не выросла прямо перед ней, хотя Нэнси нарядилась как кинозвезда, дополнив образ солнцезащитными очками и алой помадой. Рядом с ней Стелла почувствовала себя увядшим пучком шпината.

– Вот не ожидала, что ты тоже придешь.

– Как же я могла не прийти, когда тут персики появились? Что, по одному блюдцу на брата, верно?

– Да, к сожалению. Зато у нас в достатке имбирного пирога.

Нэнси спустила очки на кончик носа, вгляделась в пирог.

– Гм. Пожалуй, я возьму только персики. Спасибо за щедрое предложение.

Стелла была слишком занята, чтобы оскорбиться. Быстро оглядевшись, она зачастила:

– Слушай, Нэнси, мне нужна твоя помощь. Сейчас будет конкурс на лучший карнавальный костюм, меня назначили в жюри. Я скоро освобожусь. Подожди меня во дворе, ладно?

Через полчаса все персики закончились, Стелла сняла передник, вручила его Дот Уилкинс и наконец-то вышла на воздух.

Приятно видеть такое количество прихожан разом. Еще приятнее ощущать прикосновение ветерка к потной шее. Столик с нелепыми и ненужными призами был уже почти опустошен. Маленькие зрители кукольного представления то и дело звонко кричали: «Сзади! Да сзади же!», заглушая вопли тех, кто участвовал в перетягивании каната. Оркестр в этом гаме пытался не фальшивить, исполняя «Ты – мой солнечный лучик». С облегчением Стелла отметила, как много женщин толпится возле капустного тира в расчете сбить кочанчик к ужину. Нэнси поджидала ее на травке, подставив лицо солнцу, в нимбе сигаретного дыма. Стелла присела рядом.

– Тебе не позавидуешь, – начала Нэнси. – Пока тебя не было, я глянула на этот маскарад. Костюмы – один другого хуже. Разве что вон тот недурен.

Нэнси затянулась и указала на мальчонку, что одиноко стоял возле импровизированных подмостков, предназначенных для конкурса. На мальчонке была скаутская форма, явно позаимствованная у старшего брата и дополненная черным галстуком и красной нарукавной повязкой с изображением свастики. Волосы он щедро смазал бриолином и разделил на косой пробор, над верхней губой намалевал чернильную кляксу.

– Боже! Это, по-моему, слишком.

– Малыш серьезно в роль вжился. Видела бы ты, как он шаг чеканит!.. Ну, какая такая тебе нужна помощь? Сразу скажу: за банку персиков я готова на все…

Нэнси нехорошо подмигнула, и Стелле вспомнились ее ноги, скрещенные за спиной американского солдата. Она поспешно отогнала видение.

– Ничего особенного делать не придется. Просто прикрой меня, придумай что-нибудь на сегодняшний вечер. Я рассчитывала… – Стелла щипала травинки, раздираемая стыдом и нетерпением. – Рассчитывала сказать всем, что сегодня вечером мы с тобой идем проветриться.

Нэнси проницательным взглядом пригвоздила Стеллу к месту.

– А вот это уже интересно. То есть вы, миссис Торн, пытаетесь сказать, что намерены нынче вечером улизнуть из дома с целью получить удовольствие запретного характера? И что вы разделите это удовольствие с персоной или персонами, которых может не одобрить викарий?

– Да тише ты!

Стелла, зардевшись, хихикнула. С самого утра она сдерживала и смех, и восторг – теперь обе эмоции прорвались наружу. Она поспешно огляделась. К счастью, никто за ними с Нэнси не наблюдал, а разговор их расслышать было невозможно из-за оркестра и прочих шумов. И все-таки Стелле стало не по себе.

– Я встречаюсь сегодня с лейтенантом Росински. Ну, с тем самым, что нашел мои часы. Он и персики привез, кстати. Вечером он пригласил меня поужинать.

Еще сравнительно недавно подобные объяснения были бы без надобности – Стелла и Нэнси не держали друг от друга ни бытовых, ни сердечных секретов. Теперь их дружбу испещряли дыры недомолвок. Слишком большие дыры, которые Стелла даже не пыталась латать.

– Ну а ты, будучи сделанной из плоти и крови, наделенной женской природой и какими-никакими извилинами, конечно, согласилась?

Нэнси явно была под впечатлением.

– Как замужняя женщина, я должна была отказаться.

Нэнси фыркнула – не то выразила презрение, не то выпустила сигаретный дым.

– Забудь про мужа. Время сейчас такое – надо каждую минуточку ловить. Вдруг потом не обломится? А то гляди, будешь этак прятаться в кухне – и допрячешься. Вернется преподобный Торн, а вместо жены у него – окаменелость над посудной лоханкой. Ты правильно решила. Дерзай. Конечно, я тебя прикрою. Знаешь, я ужасно хочу сходить к мадам Анушке.

Нэнси, словно бабочка, уже перепорхнула с проблем брака Стеллы на перспективу развлечься с пользой. Мадам Анушкой звали гадалку. Нэнси указывала на ее линялый шатер.

– Хочу знать, что мне судьба уготовила. Если, конечно, это не прямое попадание снаряда.

– Зато, если мадам Анушка тебе это предскажет, ты засядешь в бомбоубежище и останешься целехонька. Впрочем, по-моему, это просто балаган. Гадалку где-то откопала Ада, ее настоящее имя – Энни, она в пабе работает.

– Ну и зануда же ты, Стелла. Сама не веришь и людям не даешь. Глянь, к мадам Анушке очередь не стоит. Вот ты и покажи пример, а я пока докурю. Давай-давай, а то сейчас кукольное представление кончится, и тебе надо будет выбирать лучший костюм.

У Стеллы не было ни малейшего желания идти к гадалке, но возразить Нэнси она не рискнула, ведь Нэнси согласилась прикрывать ее. Вместе они приблизились к шатру, Нэнси осталась мусолить сигарету, а Стелла, покосившись на линялую вывеску, отогнула край занавеса.

В шатре запахи сена и плесени забивал запах пота, царили полумрак и сырость. Мадам Анушки нигде не было видно; впрочем, едва Стелла собралась выйти на воздух, как гадалка возникла за шторой из траченной молью шали.

– Присядь, дитя мое.

Голос хриплый, выговор – гремучая смесь славянского акцента и кокни. Сама мадам Анушка закутана в шаль и сигаретный дым. А в задней части шатра у нее наверняка прорезано окошечко, чтобы отслеживать клиентов. Веки тяжелые от туши и теней, глаза, остановившись на Стелле, сверкнули, будто мадам Анушка вспомнила нечто очень смешное и очень личное.

На столе появилась эмалированная тарелочка – конечно, для того, чтобы Стелла положила туда денежку. С неохотой она сунула руку в карман, извлекла полкроны. Мельче ничего не было, а требовать сдачи казалось неуместным.

С поразительным проворством мадам Анушка спрятала деньги под лиловую синельную скатерть и занялась приготовлением чая – на спиртовке посвистывал серебряный чайник. Стелла воспрянула духом – с утра в заботах, не присела даже, наделяя чаем других. Она с удовольствием и сама выпьет чашечку. Содержимое оказалось очень темного цвета, пахло дымом.

– Начнем с гадания по руке. У тебя руки честной труженицы, дитя. Дай мне посмотреть.

Вот влипла, думала Стелла. Руки легли на синельную скатерть. Не такие уж они и честные.

Мадам Анушка стиснула ее запястье, перевернула кисть ладонью вверх, склонилась над ней, так что Стелле стали видны отросшие седые корни крашенных хной волос. Гадалка смотрела долго, вертела руку так и эдак, будто и впрямь пыталась читать по линиям. Стелла тем временем рассматривала аспидистру в горшке, уносясь мыслями в свое недалекое, сладкое будущее, отрешившись от праздничного гомона, что легко проникал в тряпичный шатер.

Сейчас она присудит кому-нибудь приз за лучший костюм, потом надо будет выдержать раздачу наград, перемыть посуду… Освободится Стелла к шести, не раньше. На ужин быстренько покромсает салат. Преподобный Стоукс может ворчать, пока не охрипнет. Платье приготовлено, висит на дверце шкафа. Синее, в белый горошек, Стелла надевает его в церковь. Второе по красоте; первое – зеленое, в котором Стелла ходила на Трафальгарскую площадь. Хорошо бы успеть принять ванну перед тем, как…

– Ты замужем.

Стелла подпрыгнула на месте, чуть не выдернув ладонь из цепких пальцев мадам Анушки. Целая секунда понадобилась на то, чтобы сообразить: гадалка не упрекает ее, а констатирует факт.

– Что? А… ну да.

Тоже мне, ясновидящая. Любой бы догадался, ведь Стелла носит обручальное кольцо. Да и Ада, уж наверное, говорила о ней как о жене викария.

– Твой брак дал трещину… Глянь, линия брака прерывается. Ты и твой муж живете врозь.

И таких, как мы, хоть отбавляй, подумала Стелла, война идет, если кто не заметил.

Все это действо изрядно ей надоело. Мадам Анушка длинным грязноватым ногтем вела по ее ладони. Стеллу пробрала брезгливая дрожь.

– Вижу страсть. Сильную страсть. Но ты боишься. Очень боишься. Потому что ты один раз уже обожглась.

Желтый от никотина коготь переместился к подушечке большого пальца.

– У тебя так много за душой. Ты можешь разделить страсть, ответить на любовь. Ты можешь любить сильно, самозабвенно. А теперь пей чай.

Стелла глотнула темного отвара. Похоже, гадалка готовит его не из чайных листьев, а из сигаретного пепла. Хоть бы скорее закончился этот фарс. Надо будет сразу руки вымыть.

Мадам Анушка давила теперь ей на ладонь большим пальцем, словно кухарка, проверяющая, свеж ли стейк.

– Ты не удовлетворена как женщина. Ты жаждешь насытить свою плоть.

Не только слова – сам тон был непристойный. Гадалка будто получала свою долю удовольствия, говоря такое. Чаша терпения Стеллы переполнилась. Впрочем, за миг до того, как она решила вырвать руку из гадалкиных когтей, та сама отпустила ее.

– Ну-ка, что нам скажут чайные листочки?

Ладно хоть эту бурду допивать не требует. С чувством облегчения Стелла наблюдала, как мадам Анушка выплескивает чай прямо на пол, вываливает заварку на блюдце. Первым делом она изучила чаинки, прилипшие к стенкам чашки. Увиденное порадовало мадам Анушку; радость выразилась в поистине вороньем карканье.

– Ну, что я говорила!

Коготь коснулся кучки чаинок возле ободка.

– Видишь? Это устрица! А рядом арфа! И то и другое – любовные символы. Означают романтическое свидание и страсть. Смотри, они расположены в самом верху чашки. Тебя ждет сюрприз. – Гадалка кокетливо подмигнула из-под завесы своих рыжих волос. – Твое вожделение будет утолено уже нынче ночью…

Откуда она знает? Стелла вскочила, покачнулась от внезапного головокружения.

– Спасибо. Все это очень занятно, а сейчас я должна…

Нетвердыми шагами она двинулась к выходу, запуталась в занавеске, желая поскорее вдохнуть свежего воздуха. Нэнси помогла ей снаружи, удивилась, увидев, что Стелле нехорошо.

– Что с тобой? Ты такая бледная! Призрака увидела?

Стелла собиралась возразить, уверить Нэнси, что никаких призраков она не видела, просто там, в шатре, ужасно душно, а неряшливая старуха много на себя берет. Однако некая фигура, замеченная боковым зрением, заставила Стеллу повернуться в сторону лужайки. Там, возле платформы, в окружении толпы стоял мужчина. Стелла помертвела.

– Господи всемогущий…

Нэнси тоже обернулась, проследила взгляд подруги.

– Чтоб мне провалиться! Это не призрак. Это Чарлза нелегкая принесла.

Чарлз изменился: постарел, похудел, усох. Белокожий от природы, он по определению не мог толком загореть и после воздействия африканского солнца выглядел освежеванным. Вокруг глаз появились дополнительные морщинки – вероятно, виной тому была постоянная необходимость щуриться.

– Следовало телеграмму послать, но отпуск дали совершенно неожиданно. Я просто не успел. Я тебя напугал, дорогая?

– Да… то есть нет… То есть я очень рада.

Собственный голос доносился будто издалека. Стелла пила чай, принесенный Адой, и в окно смотрела на лужайку, где уже выстраивались участники конкурса маскарадных костюмов. Нэнси как ветром сдуло: наверное, скрылась в шатре мадам Анушки. Зря только деньги потратит, с неожиданной яростью подумала Стелла. Мерзавка мадам Анушка! Лгунья! Шарлатанка! Увидела, как Чарлз из такси вылезает, пока смолила в своей каморке, и давай петь про любовь и страсть, которая нынче же получит удовлетворение. Будь у этой так называемой гадалки эзотерических способностей хотя бы на грош…

– Я приготовил еще один сюрприз. Надеюсь, он тебя не шокирует так, как первый. Ну, дорогая, угадай, кого я встретил, притом совершенно случайно, на вокзале? Конечно же, Питера! Вообрази, ему тоже дали отпуск на несколько дней, он не представлял, чем заняться, вот я и пригласил Питера к нам. Он уже дома – у нас дома. Умывается с дороги. Надеюсь, ты рада?

– Питер? Питер Андервуд? Да, конечно, я очень рада.

Что интересно: Стелла почти не удивилась. И действительно обрадовалась. Теперь по крайней мере она не останется наедине с Чарлзом.

– Какая добрая у меня женушка, – сказал Чарлз, ставя чашку на блюдце и озираясь по сторонам. – Ах, как приятно снова оказаться дома. Милая, тихая старушка Англия! «Край левкоев и дубрав»[19], а также викторин, лотерей и пирогов!

На тарелке перед Чарлзом лежал кусок имбирного пирога. Чарлз откусил всего один раз, остальное раскрошил ложкой в пыль.

Стелле хотелось возразить: мол, с каждой неделей пресловутое нормирование продуктов все плотнее сжимает свои челюсти, и качество пирога – не ее вина, однако Стелла напомнила себе, откуда прибыл Чарлз, и придержала язык. Явилась Марджори Уолш забрать посуду.

– Святой отец, что за радость видеть вас в добром здравии! Скажу Джеральду, что вы вернулись. Похоже, фронтовые лишения вам нипочем!

– Справляюсь с Божьей помощью, милая Марджори. До чего же приятно попасть домой и убедиться, что вашими стараниями здесь все в полном порядке, все по-прежнему. Похоже, праздник удался. Правда, я весьма разочарован – я надеялся полакомиться вашими знаменитыми сконами. Собственно, только ради них я и проделал такой путь!

– Вы очень любезны, святой отец. Господь свидетель, я хотела напечь сконов. Однако нашлись персоны, которые все решили без меня. Вы ведь доедать не будете? Тогда я это заберу, с вашего позволения.

Метнув на Стеллу победный взгляд, Марджори взяла тарелку с имбирными крошками и гордо удалилась в кухню. В дверном проеме возникла Ада.

– Извините, голубочки, что мешаю вам в минуту счастливого воссоединения. Миссис Тэ, вас ждет жюри конкурса на лучший костюм.

На подиуме уже выстроились эльфы в юбках разной степени сходства с цветочными чашечками, литературные персонажи и целая Лига Наций, представленная голландскими молочницами, испанскими танцовщицами и китайскими аристократками. Хмурый мини-фюрер застыл, вытянув ручонку в характерном приветствии.

– Святые Небеса! – не сдержался Чарлз.

– Приходится отступать от стандартов, – посетовала Ада. – В дело идет каждый лишний клочок материи, на маскарадные костюмы остается… то, что остается. По-моему, очень неплоха вон та китаяночка, в домашнем халате и с вязальными спицами в волосах…

– Нет, лучше всех Гитлер, – возразила Стелла. – Казалось бы, одежда самая простая, повседневная, зато сколько в этом мальчугане артистизма!

– Не артистизма, а дурновкусицы, – оборвал Чарлз. – Ада права. Первый приз нужно присудить китаяночке.

Чарлз стал аплодировать и звучно объявил:

– Всем участникам большое спасибо. Вы славно потрудились, вы прекрасны, но в этом году победила китаянка!

Послышались жидкие хлопки. Китаянка конфузливо улыбнулась. Мини-фюрер опустил руку, и маниакальная жажда власти на его физиономии уступила место глубочайшей детской обиде. Стеллу затрясло от негодования. В этот миг из гадалкиного шатра вышла Нэнси.

– Что же вы, миссис Т.? Вручайте приз победительнице! – распорядилась Ада. В руках у нее уже была наготове банка персиков.

Стелла покачала головой, сделала шаг назад.

– Нет уж. Чарлз приз присудил – ему и вручать.

– Путешествие за границу! – воскликнула Нэнси, подходя к Стелле. – Я сказала мадам Анушке: надеюсь, говорю, это означает, что я выйду за янки и переселюсь в Штаты. Потому что ведь это может означать, что меня призовут служить в ВМС какой-нибудь радисткой. А мадам Анушка отвечает: не бойся, радисткой тебе не бывать. А еще в чаинках она увидела устрицу, а устрица значит страсть. Ну, – Нэнси понизила голос, поскольку подошла к Стелле вплотную, – как ты намерена объясняться со своим американцем?

– Ума не приложу.

Представив лицо Дэна, Стелла чуть не расплакалась.

– Теперь мне из дома точно не вырваться, а я не знаю, где он остановился. Я даже не могу предупредить его! Будет гадать, почему я не пришла.

– А где вы договорились встретиться?

Стелла назвала адрес.

– «Трокадеро»? Очень приличный ресторан.

Нэнси щелкнула замком сумочки, извлекла квадратное зеркальце.

– Не переживай. Тетушка Нэнси спешит на помощь… Он знает, что ты замужем?

– Разумеется. Ох, Нэнси, ты правда меня выручишь? Спасибо, милая моя подружка! Скажи ему, что мне очень жаль, что я напишу, как только смогу…

– Тише! Раскудахталась! Кругом чужие уши! Вон благоверный твой чешет.

Глядя поверх плеча Стеллы, Нэнси ехидно заулыбалась.

– Преподобный Торн! Здравствуйте! Как приятно вас видеть.

– Добрый день, Нэнси. Взаимно, – процедил Чарлз.

– Вам идет африканский загар. И вы так постройнели, выправкой обзавелись, – не унималась Нэнси. Вернув зеркальце в сумочку, она продолжала: – Я бы с удовольствием поговорила с вами о божественном, да только, вот беда, пора заняться земными делами. У меня вечером свидание, уйма времени уйдет на прихорашивание.

И Нэнси подмигнула Стелле.

– Приходи завтра на чай. Все-все мне расскажешь, – выпалила Стелла.

– Я бы с радостью, да боюсь помешать…

– Ты не помешаешь. У нас гостит Питер, друг Чарлза, а еще будет преподобный Стоукс. Чем больше компания, тем веселее. Верно, Чарлз?

– Конечно, – выдавил Чарлз, даже не попытавшись избавиться от фальши в голосе.

Вроде муж, а на самом деле – чужой человек. Стелла понимала, что Чарлзу нужно время на адаптацию к мирной жизни – после того, чему он стал свидетелем на войне, в африканской пустыне. Но зачем он притащил Питера? При Питере Стелла не сможет поговорить с Чарлзом по душам, выяснить, что гнетет его. А Чарлз ведь презирает жену за то, что она понятия не имеет о фронтовой жизни. Точно презирает, Стелла не сомневалась. Разлука не смягчила его сердце, наоборот, зацементировала края разделявшей их пропасти.

«Я дурная женщина, – говорила себе Стелла, идя домой одна (Чарлз остался пообщаться с паствой). – Муж с фронта приехал, а я ему не рада. Да какое там „не рада“ – я его ненавижу за эту побывку».

Стелла закрыла за собой дверь, прислонилась к стене в холодной буфетной. Здесь Стеллу целовал Дэн.

«Меня бесит, что Чарлз обращается со мной как с неумелым, несмышленым ребенком. Угораздило же его приехать именно сегодня! Теперь я не смогу быть с человеком, с которым хочу быть. Ненавижу, ненавижу Чарлза!»

Вот так просто. Сказала «ненавижу Чарлза», облекла чувства в слова – и сразу будто камень с души. Правда, ненадолго. Уже через несколько секунд Стелла сама себе показалась эгоисткой, мелочной и жалкой. Вылитая жена из анекдота – муж сражается во имя Короля и Отечества, а она тем временем… Пристыженная, отрезвленная, Стелла взяла с полки кочан цветной капусты (малость помятый в капустном тире) и побрела на кухню.

В окно ей виден был Питер Андервуд. Питер сидел с книжкой на старой скамье, под яблоней, склонив темноволосую голову, закинув ногу на ногу, однако вид получался совсем не вальяжный. Питер будто пытался свести к минимуму контакт с замшелой, облупленной скамьей. Того же принципа придерживается Чарлз в отношениях со Стеллой. Параллель сама собой напрашивается. На людях Чарлз говорит вещи, требуемые ситуацией и этикетом, но умение притворяться подводит его, когда нужно обнять жену или взять ее под руку. Чарлз брезгует Стеллой, словно она испачкана или заразно больна.

Наутро Питер в церковь не ходил. Стелла позволила себе удивиться этому факту, а Чарлз поджал губы: дескать, не твое дело, взрослые сами разберутся. Потом все-таки снизошел до объяснения: Питера терзают религиозные противоречия. Пытаясь их разрешить, накануне они с Чарлзом засиделись за полночь. Чарлз надеется помочь другу преодолеть кризис веры, а до тех пор Питеру нужен покой. Он должен разобраться в себе, это процесс длительный, не допускающий насильственных, противных душе посещений служб. По тону мужа Стелла поняла, что предмет разговора дальнейшим обсуждениям не подлежит.

Только он, предмет, никуда не делся. Над стынущей цветной капустой под сырным соусом Чарлз произнес особо длинную молитву, возблагодарил Господа не только за пищу, но и за дружбу, за тех, кто нам близок, за бесценный дар – несколько дней в обществе дорогого человека. Питер упорно смотрел в застекленную дверь террасы, на свинцовые тучи, неизвестно каким ветром принесенные – еще вчера небо было лазурное, как лепестки дельфиниумов. Исподтишка наблюдая за Питером, Стелла заметила вымученное смирение на его худощавом лице. Когда Чарлз произнес заключительное «Аминь», Питер съязвил:

– Хвалю за попытку, приятель.

Преподобный Стоукс нарушил напряженность момента, брезгливо тронув вилкой капусту и обронив:

– Эх, разве такие раньше были воскресные ланчи!

– Вы совершенно правы, – кисло согласился Чарлз.

Последовало еще несколько ходульных замечаний относительно качества пищи. Питер Андервуд, сохраняя гримасу отвращения, развез по тарелке сырный соус, раздавил капустные соцветия и, наконец, оставил в покое вилку с наколотым на нее кусочком. Преподобный Стоукс оживился, когда Стелла внесла рисовый пудинг, Питер же едва взглянул на блюдо, отложил салфетку и со страданием в голосе извинился за то, что вынужден покинуть общество. Чарлз проследил, как Питер выходит из столовой, едва выдержал пару секунд, подхватился и тоже ушел, причем лицо его покрылось красными пятнами, будто от пощечин. Преподобный Стоукс поднял взгляд над пудингом. В глазах читалось легкое удивление.

– Андервуду что, нездоровится? Жаль парня. Ну да ладно, нам больше достанется.

После ланча преподобный Стоукс удалился в гостиную вздремнуть в компании газеты и радио. Стелла мыла посуду. Вихрем влетел Чарлз, объявил, что они с Питером идут на прогулку. Начинался дождь – точнее, полноценный июньский ливень. Чарлз выглядел таким затравленным, что Стелла невольно прониклась к нему сочувствием.

– Бедняга. Думал отдохнуть в отпуске, а не получается, – сказала она, вытирая руки, красные, как панцири вареных раков. – Даже дома ты вынужден разбираться с чужими проблемами.

– У священников рабочий день ненормированный, – ответил Чарлз – по слогам, будто имел дело со слабоумной.

Теплая искорка тут же погасла. Стелла с трудом удержалась, чтобы не показать язык спине мужа.

Слава богу, хоть Нэнси не опоздала. Стелла раскатывала тесто для песочных корзиночек, намереваясь наполнить их остатками ревеневого и морковного джема, когда зазвенел дверной колокольчик. Зазвенел так громко и требовательно, что перекрыл даже грохот радио из гостиной. Стелла бросилась отпирать, не отерев рук, увлекла Нэнси в кухню, закрыла дверь и стиснула подругу в объятиях.

– Рассказывай скорей!

– И тебе доброго дня, Стелла.

– Извини. Ты же знаешь, я всегда рада тебя видеть. Только я с утра как на иголках. Ты встречалась с Дэном? Как он? Расстроился?

– Давай договоримся: я буду отвечать на вопросы по порядку. И вообще, сделала бы чайку для лучшей подруги.

Стелла знала: Нэнси лучше не тормошить. Она же упрямая, чуть что не по ней – вовсе уйдет, слова не скажет. Изнывая от нетерпения, Стелла наполнила водой чайник. Нэнси тем временем приблизилась к плите и принялась оправлять промокшую юбку, разглагольствуя при этом, как ей хотелось пешочком прогуляться, а тут ливень давай хлестать, вот и пришлось тратиться на автобус.

Наконец эмоции, связанные с ливнем и автобусом, были выплеснуты. Нэнси, рискуя обжечься, прикурила прямо от газовой горелки и села к столу.

– Какой же он душка, этот твой янки.

– Ты его легко нашла? – Стелла продолжала раскатывать тесто, вцепившись в скалку так, что побелели костяшки пальцев. Страх и восторг раздирали сердце.

– Элементарно. Узнала с первого взгляда. Смотрю, сидит у барной стойки такой весь из себя красавчик, глаз с двери не сводит, ждет, будто пес в мясной лавке. – Нэнси хихикнула. – Бедняжечка. Кстати, он повел себя неучтиво. Когда я сказала, что вместо тебя придется ему со мной вечер коротать, он прямо скис. Я, понятно, рассердилась. Ладно же, думаю, раз я на замену не гожусь, так и говорить не о чем. Чуть дверью не хлопнула. Пусть бы пил тогда в гордом одиночестве.

– Но ты ведь осталась, правда?

– Конечно. Когда это я упускала возможность бесплатно раздавить коктейльчик? Или пару-тройку коктейльчиков. Твой янки – щедрый парень, доложу я тебе. – Нэнси стряхнула пепел на блюдце. – Люблю щедрых.

– Ну а что он сказал? В смысле, о чем вы говорили?

– Так, о том о сем. Главным образом о тебе.

Изнутри обдало сладким жаром, словно взошло огромное розовое солнце. Стелла засмеялась.

Нэнси подхватила каплю ценного джема, что зависла на ручке ложки, и с наслаждением облизнула палец.

– Он, понятно, интересовался еще и преподобным. В смысле, твоим супругом. – Нэнси понизила голос, покосилась на дверь. – Прежде чем спрашивать про викария, твой янки выпил. Изрядно выпил, к слову. А потом давай пытать: любит тебя Чарлз или не любит?

Смеющееся солнце зашло за тучу.

– Не волнуйся, его дома нет. Дэн хотел знать, любит ли меня Чарлз? А ты что сказала?

– Сначала растерялась. Мы ведь с тобой насчет этого не договаривались. А потом думаю: чего это я буду сочинять? Ну и выложила все как есть.

С вызовом во взгляде Нэнси погрузила палец в джем на донце ложки – будто в густую кровь.

– Я сказала, что не уверена насчет любви. Потому что это ежу понятно. Если мужчина получает в жены такую девушку, как ты, он должен сиять от счастья. А преподобный что-то не сияет. – Нэнси передернула плечами. – Может, я не в свое дело лезу, да только, по-моему, твой муж тебя в упор не видит. Какая уж там любовь. Вот.

Стелла отвернулась. Открыла духовку, сунула внутрь противень с песочными корзиночками. Многие месяцы оставаться наедине с постыдной тайной было еще терпимо; услышать ее из чужих уст, пусть даже из уст подруги, было невыносимо. Тотчас в голове родилась дюжина аргументов: «Просто Чарлз не из тех, кто выставляет чувства напоказ… Чарлзу мешает глубокая вера в Бога… Во время войны брачные отношения невозможны…» Боясь неизбежного презрения Нэнси, Стелла не стала озвучивать ни один аргумент.

Хлопнула входная дверь, в холле послышались голоса. Стелла окинула взглядом беспорядок на кухне, засуетилась.

– Они вернулись! А я до сих пор не сделала сандвичи и на стол не накрыла!

Лицо Нэнси стало непроницаемым, она поднялась из-за стола.

– Где у тебя хлеб? Первым делом – сандвичи. Чем мазать будем?

– Да особо нечем. Я хотела моркови потереть. В огороде салат уже большой, можно проложить салатными листьями… Тушенка вот есть, сейчас открою.

Стелла сгребла клеенку, принялась оттирать столешницу от приставшего теста. В этот момент открылась дверь.

Щеки Чарлза были еще краснее, чем обычно, в бесцветных волосах поблескивали дождевые капли. Он вошел, затравленно огляделся. Заметил просыпанную муку, открытую банку джема и липкую ложку – демонстративно не глядя на Нэнси.

– Надеюсь, чай готов? Питер хочет поспеть к вечернему поезду.

– Да. Я как раз собиралась накрывать на стол.

Стелла указала на поднос, где уже стояли чашки с блюдцами и десертные тарелки. Чарлз скривился.

– Прикажешь пить из этих чашек? Достань другие, те, что нам подарила на свадьбу тетушка Эдит. С розами.

– Конечно. Извини, я сама не додумалась. Мы так долго не пользовались парадными чашками, я совсем про них позабыла. Сейчас все переделаю.

Стелла шмыгнула в столовую, открыла дубовый буфет. Достала с полки чайный сервиз, обтерла пыль передником. Как она радовалась этим чашкам!.. Поставив чашки на буфетную полку, Стелла вдруг заметила, что пыль густо покрывает и их с Чарлзом свадебную фотографию. Взяла ее, принялась тереть уголком передника. В дверном проеме возник Чарлз.

– Ты чашки нашла?

– Нашла. – Со смущенной улыбкой Стелла протянула ему фотографию. – Почти год прошел. Не лучшее начало брака.

Она пыталась не то чтобы залатать трещину в их супружестве, но хотя бы признать наличие таковой. Восстановить связь, пусть на время.

– Сожалею, что наш брак не оправдал твоих ожиданий, – процедил Чарлз. – Я давно говорил: завязывай со своими книжонками, прекращай набивать голову романтическими бреднями. Ладно, хватит. Сосредоточься. Питеру нужно выпить чаю перед отъездом.

Чарлз вышел. Стелла стояла как оплеванная. «Права, тысячу раз права Нэнси. Он меня не любит. Никогда не любил. Я это давно знаю, просто закрывала глаза. Чарлз совсем, совсем меня не любит…»

Странно, вместо ожидаемой боли Стелла почувствовала, как с плеч свалилась тяжесть. Тучи рассеялись, в душе снова сияло теплое розовое солнце.

Глава 16

2011 год

22 июня 1943 г.

Милая Стелла!

Как я рад, что ты написала. Сам я боялся навлечь на тебя неприятности, ведь Чарлз был в отпуске. Но, столько времени не получая весточек, я заволновался. Не знаю, из-за чего конкретно. Наверное, просто соскучился.

Полагаю, нечего удивляться, что Чарлза не отправили обратно в Тунис – там, в Северной Африке, пока попритихло, спасибо вашему Монтгомери[20]. Сколько Чарлз пробудет в учебном лагере? Когда выдвинется его новый полк? Я попросил Джонсона посмотреть на навигационной карте, где этот Барнард-Касл. По английским меркам, далеко от Лондона, и меня это радует. Пожалуй, не стоило так писать, а я… я взял да и написал. Потому что это правда. Ненавижу твоего мужа за то, что он тебя не ценит. Впрочем, у меня есть кое-какие соображения по этому поводу. Проклятие! Из-за Чарлза я не смог увидеться с тобой. Конечно, занятно было познакомиться с Нэнси, ведь раньше я о ней только слышал. Вот к ней имя вполне подходит – типичная Нэнси. Что касается Питера Андервуда, мне он внушает подозрения… Судя по твоим словам, у него некая власть над Чарлзом. Будем надеяться, что в следующий раз Чарлз, получив отпуск, не наткнется на Питера и не притащит его в дом.

Рад, что персики пришлись кстати. Не стоит благодарить меня – насколько мне помнится (а помнится крепко и отчетливо, и сладко, и все время), ты это уже сделала. Ада мне понравилась. Славная женщина; жаль, явилась в неподходящий момент. Часто с ней такое бывает? Нет, правда. Три ящика консервированных персиков – разве это цена за твой поцелуй?

Береги себя, моя красавица, девочка моя.

Дэн.

27 июня 1943 г.

Милая Стелла!

Фильм «За гранью тьмы» пока не достиг кинотеатра в Бери-Сент-Эдмундс, но когда достигнет, я обязательно его посмотрю. На прошлой неделе опять крутили «Я женился на ведьме». В первый раз я был не в восторге от этого фильма, но Морган, мой товарищ, обожает Веронику Лейк, так что пришлось смотреть – за компанию. Догадайся, что со мной случилось. Правильно – я заснул. Знаешь, Стелла, спать под Веронику Лейк рядом с Морганом – совсем не то, что спать под Майру Хесс рядом с тобой. (До сих пор не пойму, как меня угораздило отключиться.) В кинохронике показывали те же самые «Б-17», на одном из которых я летаю. Большие – а все-таки меньше, чем «Б-24». Нас хотят на них пересадить. Вообрази, каждая «Летающая крепость» имеет собственное имя, да еще и рисунок. Наш «Б-17» зовется «Красной Туфелькой», а на носу у него – рыжеволосая красотка в ярко-алых лаковых туфельках. Больше на девушке почти ничего не надето. Хочешь, расскажу, откуда что взялось? Самый младший в нашей команде, Джои Харпер, первые три недели ужасно тосковал по дому, даже не разговаривал ни с кем. Простонет, бывало: «Ох, как же домой хочется!» – и больше слова из него не вытянешь. Джои родом из Канзаса, и мы подумали, ему нужны красные башмачки, как у Дороти из «Волшебника страны Оз» (есть такой фильм – ты смотрела?). А рыжая красотка в неглиже – просто бонус к кличке.

Дел хватает. Еще немного – и будет пятнадцать вылетов, а за них дают медаль (потому что до двадцати пяти вылетов можно и не дотянуть). Вылеты с другими экипажами не считаются, только со своим. Я думал, каждый следующий вылет будет легче предыдущего, а он труднее, потому что шансов все меньше. Шансов завершить все двадцать пять миссий, я имею в виду.

Лучше не думать об этом.

Береги себя.

Д.

2 июля 1943 г.

Милая Стелла!

Забудь все, что я писал про вылеты, медали и шансы выжить, – я сглупил, не подумал, и нет мне за это прощения. Запрещаю тебе волноваться, слышишь? Тем более что сейчас причин для волнения – ни единой. Вот разве что я в покер все деньги просажу. Каждое утро нас поднимают до рассвета, инструктируют, кормят завтраком – а для чего? Для того чтобы отменить вылет из-за густой облачности. Целей не видно, вот в чем беда. А еще беда в том, что делать совершенно нечего. Мы режемся в карты или гоняем мяч. Дух соревнования на высоте, жертв нет.

Я попросился в отпуск. Не хочу дразнить судьбу и строить далеко идущие планы, только, по-моему, скоро появится шанс. Начальство не хочет, чтоб личный состав болтался без дела. Допустим, я получу отпуск… как ты посмотришь, если мы с тобой поедем вместе куда-нибудь? В какое-нибудь славное местечко? Если я слишком самонадеян, забудь эти слова. Тогда, клянусь, подобные предложения больше не повторятся.

Береги себя – ради меня.

Дэн.

6 июля 1943 г.

Милая Стелла!

Насколько я понял, ты согласна. Точно? В смысле, ты не пишешь прямо слово «да».

Итак, куда мы отправимся? Полагаю, Нью-Йорк и Париж отпадают сразу, а в Лондоне ты не будешь чувствовать себя свободной. Может, поехать на побережье? Интересно, осталось ли хоть одно приличное побережье без колючей проволоки и пулеметов? А из дома ты сможешь улизнуть?

Береги себя – для меня.

Д.

«11 июля 1943 г.

Милая Стелла!

Значит, отыскалась заблудшая мамочка Нэнси? И именно сейчас ей взбрело в голову воссоединиться со своей доченькой? Я заочно обожаю эту женщину (и женщину, чей изворотливый ум сотворил сей фантом). Разумеется, это вполне естественное желание – быть рядом с лучшей подругой в такой трогательный момент.

Осталось придумать, где именно живет мама Нэнси. Желательно, чтобы в этом населенном пункте имелся приличный отель.

В Брайтоне я никогда не был; судя по твоему описанию, такое желание у меня вряд ли возникнет. Тот факт, что Брайтон находится у моря, для меня ничто – я над морем достаточно полетал. Насчет поездов ты права. А вот что скажешь про Кембридж? Город старинный, затеряться в нем проще простого, вдобавок не надо тратить целый бесценный день на дорогу. Может, поселим мамочку Нэнси именно в Кембридже?

Я совершил еще два вылета. Про отпуск пока молчу. В любом случае его скоро дадут, просто это всегда получается неожиданно. Надеюсь, тебе удастся все утрясти за день-два.

Береги себя – ты обещала.

Дэн».

За окнами стемнело, Джесс едва различала буквы. По мере того как открывались планы семидесятилетней давности, в сердце нарастал трепет. Значит, Стелла и Дэн задумали насладиться краденым счастьем.

Что вызвало такой поворот событий? Как трогательная дружба перешла в новую фазу, почему Дэн Росински взял иной тон – полный счастливого ожидания? Он писал про поцелуй, стоивший трех ящиков консервированных персиков. Неужели этого поцелуя хватило, чтобы Дэн забыл о ежедневной смертельной опасности, о риске не вернуться с вылета? А вот Джесс никто так не целовал.

Благодаря библиотечной книжке она получила представление о шансах выжить для молодого американского летчика, заброшенного в Восточную Англию. Текст Джесс прочла, что называется, по диагонали, все ее внимание было сосредоточено на фотографиях. Переполненные дансинги с флагами и воздушными шарами; летчики в очереди к передвижным буфетам Красного Креста, алчущие кофе и донатсов; они же – возле своих боевых машин, на которых изображены девушки в неглиже. Из всего прочитанного Джесс запомнила только одно: в сорок третьем году каждый американский летчик должен был выполнить двадцать пять миссий, а успевал выполнить в среднем только семнадцать.

Дэн Росински не мог не знать этой статистики, однако не писал о ней Стелле Торн. Если не считать упоминания о медали за пятнадцать миссий. Дэн рассказывал о друзьях, о фильмах, строил планы относительно путешествия, не будучи в состоянии гарантировать, что доживет до него.

Джесс лежала на спине, в промозглых сумерках, и думала о Додже. Даже в самом начале, несмотря на нелепую уверенность в нежных чувствах Доджа, Джесс и вообразить не могла, что Додж ради нее сделает что-нибудь такое. Потом она поняла: Додж никогда не забудет о собственных потребностях и удобствах, не откажется от собственных планов, если результатом отказа не явится лишний фунт в его кармане. Демонстративная эгоистичность Доджа странным образом работала на его имидж; его вера в собственную значительность передалась и Джесс. Додж позиционировал себя ветераном целого ряда военных операций, однако для участия в них ему не требовалось даже сползать с софы, обитой кошмарным черным плюшем. Единственное, что требовалось, – пялиться в экран и мочить врагов под косяк и пиво.

Когда они познакомились, Джесс работала в одном манчестерском полуподвальном баре, а по субботним вечерам в нем же и пела. Мечтала накопить достаточно, чтобы снять собственную квартирку. Лиза, новая сожительница отца, едва терпела Джесс. Джесс Лизу не винила – до ее появления каждый из двоих Лизиных малышей имел собственную комнату.

Если бы не пение, если бы в жизни Джесс были только барная стойка да теснота отцовского жилища, она бы точно свихнулась. А так каждую субботу в течение пары часов Джесс могла верить, что ей что-то светит, что ее мечте суждено сбыться, что она когда-нибудь станет звездой – как и пророчила бабуля. Правда, все остальное время столь же реальным Джесс представлялось собственное путешествие на Марс.

И тут появился Додж. Просто возник за кулисами и весь вечер наблюдал за ней. Оценивал. Прикидывал. Потом сказал, что знаком кое с кем в Лондоне – и Джесс мигом поверила. А Додж разливался соловьем – швырялся названиями городов и клубов, именами диджеев. Пускал пыль в глаза. Звездную пыль. Потом притиснул Джесс к стене в коридоре и давай плести: он-де о ней позаботится, поможет реализоваться. У нее-де голос такой, что крышу сносит, и внешние данные под стать. Джесс решила: Додж ее неоновые мечты осуществит. Голова закружилась, дыханье сперло.

Ничего, конечно, Додж не сделал. Насчет влиятельных друзей и связей в шоу-бизнесе он наврал. Хуже того, постепенно к Джесс пришло понимание, что и сама она требуется Доджу для имиджа – будто очередная цацка, будто гаджет какой-нибудь. Потому что на ее счет можно отпускать в пабах липкие шуточки и собирать дополнительные денежки на оплату кабельного телевидения, бензина и прочих «дорожных расходов». Что Додж ее не любит, было ясно еще в Манчестере. Это всякий понял бы, у кого есть хоть одна извилина. Когда любят, не тащат предмет обожания за волосы на кровать; но Джесс почему-то поверила извинениям Доджа и почему-то чувствовала себя польщенной. Как же – сдержаться не смог, такую всепоглощающую страсть она ему внушила. Тогда она уже знала – это не любовь, но до чтения писем Дэна Росински не представляла, а что же такое любовь.

Со вздохом Джесс уселась на кровати. Интересно, мужчины вроде Дэна Росински совсем перевелись в мире? Наверное, Дэн – последний представитель вымирающего вида.

Вымирающего? Джесс похолодела. Потом ее бросило в жар. В прихожей лежит письмо. «Вечность подходит к концу… Врачи говорят, мне недолго осталось…»

Небо темное, но за крышами, увенчанными трубами каминов, розовеет тоненькая полоска заката. Магазины еще не закрылись. Джесс успеет купить писчую бумагу, конверт и свечи.

Она прочла достаточно писем Дэна Росински. Пора написать ему ответ.

Глава 17

1943 год

Поезд был грязный и переполненный, как и все поезда военного времени. Стелла шла по вагонам, стискивая зубы и притворяясь, что не слышит свиста и окриков солдатни. Хорошо бы усесться так, чтобы в непосредственной близости не было военных.

Наконец она углядела свободное местечко в купе, где, кроме двух спящих матросов, была только перепуганная женщина с двумя детьми. Лишь разместив на полке свой чемоданчик и усевшись, Стелла заметила, что младший ребенок зеленовато-бледен.

– Укачало, – со вздохом пояснила мать. – Мы в Мейдстоуне сели. С тех пор как тронулись, бедолагу уже три раза вырвало. Зачем только я его завтраком кормила! Столько хлеба с маргарином коту под хвост.

Стелла скроила улыбку, недоумевая, как сразу не почувствовала омерзительного запаха рвотных масс, и прикидывая, очень ли неприлично будет сразу пересесть. А может, лучше дождаться следующей станции, сойти и уехать обратно в Лондон? Зачем вообще она здесь? Стелла отвернулась к окну в надежде, что женщина не попытается продолжить разговор.

На всех станциях сняли таблички с названиями. Стелла чувствовала себя дезориентированной еще больше, чем обычно. В оконном стекле смутным пятном отражалось ее лицо, такое же бледное с прозеленью, как и у злополучного малыша. Поезд въехал в тоннель, и отражение стало четче, наметились темные омуты глаз.

Нелепую соломенную шляпку, недавно обнаруженную Адой в мешке с гуманитарной помощью для беженцев, Стелла сняла. Да что там шляпка! Нелепы, жалки и комичны сами ее потуги на элегантность. Невозможно быть элегантной в перелицованном платье с чужого плеча. Боже, что она делает? Рискует всем, о чем мечтала, – домом, безопасностью, семейной жизнью, – ради чего? Ради интрижки, которая закончится вместе с выходными? Ясно же, что янки с самого начала этого добивался, грамотно вел подготовку, письма сочинял исключительно, чтобы переспать со Стеллой. Он ведь ее совсем не знает. Два несчастных поцелуйчика – разве этого достаточно, чтобы влюбиться без памяти?.. Вспомнив, что под платьем надета скользкая шелковая сорочка, воплощение греха, Стелла запаниковала. Возможно, Дэн Росински, увидев Стеллу в этой сорочке, проникнется к ней отвращением – так же как Чарлз. Боже…

– Милочка, вам дурно? Вас тоже тошнит, да?

– Нет, мне просто нужно в туалет, – пробормотала Стелла, поднимаясь.

Туалет оказался занят, и Стелла побрела, качаясь, в другой вагон – мимо солдат, курящих в форточки, передающих из рук в руки засаленные открытки с полуголыми красотками.

В тесной кабинке воняло еще хуже, чем в купе. Стелла погляделась в зеркало.

«Отступать поздно. Теперь изволь идти до конца».

Из сумочки она достала помаду, насильно втиснутую Нэнси (они выходили вместе, якобы направлялись на долгожданную встречу с придуманной матерью). Сняла колпачок. Как там пишут в дамских журналах? «Отважьтесь на алый цвет»?

Стелла неловко накрасила губы. Болезненно-бледное лицо стало чужим, будто маленькая девочка добралась до маминой косметики. Стелла испугалась, предприняла попытку избавиться от помады. Жирный слой стерла, а цвет остался, как пятно после неудачной стирки.

В дверь забарабанили, Стелла, извиняясь, выскочила из туалета. Вернуться в купе было выше ее сил, она осталась у открытого окна. В лицо хлестал тугой ветер. Скоро уже. Кембридж близко от Лондона, потому-то его и выбрали. И вот поезд сбрасывает скорость, за окном проплывают дома, садики с развешанным бельем и овощными грядками.

Через несколько минут вокзал. Стелла зашла в купе забрать чемоданчик, и вонь едва не сшибла ее с ног. Несчастная женщина носовым платком тщилась стереть с сиденья свежие пятна. Стелла схватила вещи, выскочила в коридор.

По мере того как поезд замедлял ход, масса встречающих распадалась на отдельные лица. Наконец, тяжко вздохнув, будто от усталости, поезд остановился.

Стелла мешкала, всех пропускала. На бесконечную секунду осталась одна в вагоне перед открытой дверью. Появился проводник:

– Приехали, деточка. Кембридж. Сходить будем или как?

Пока Стелла колебалась, людей в форме цвета хаки прибыло, точно воды в момент прилива. Холодея и чувствуя, как из-под мышек по бокам струится пот, Стелла вглядывалась в лица. Что, если он не пришел ее встречать? Что, если он пришел?

Он был на месте.

Подпирал, руки в брюки, стену возле автомата по продаже шоколадных батончиков. Увидев Стеллу, выпрямился и не спеша зашагал к ней. Лицо было серьезно, улыбка – нежна, Дэн явно уловил неуверенность Стеллы. А может, он и сам боится?

– Я рад, что ты приехала, – грустно сказал он, беря у нее саквояж. – Стою тут и думаю: сейчас вместо тебя Нэнси десантируется. Нет, она очень славная, только я-то не с ней планировал отпуск провести.

Ничего похожего на воссоединение влюбленных, которые Стелла и Нэнси столько раз видели в кино. Но ведь и сама Стелла – не голливудская актриса, не ослепительная дива в безупречном платье, с отрепетированной беззащитностью лица. Дэн не попытался поцеловать ее, даже за руку не взял. Так они и вошли, почти порознь, в здание вокзала – будто в китовую пасть, так и вышли в чужой город.

Может, Дэн уже сам раскаивается.

Может, думает: мне это надо?

Он чувствовал себя мальчуганом, изловившим самую изысканную, самую восхитительную бабочку, замер в недетской тоске над сачком, отрезвленный беспомощной неуклюжестью вожделенной пленницы. Все его умственные и душевные усилия сосредоточились на том, как бы урвать несколько дней со Стеллой, он не успел распланировать встречу как таковую. Авантюра и обман – вот что он затеял на самом деле. В последние две недели он только и думал, что об этом, только благодаря этим мыслям не свихнулся. И вот его потрясло открытие: все, что он смаковал в воображении, – неправильно, неприемлемо, аморально.

Героическим усилием воли Дэн сдержался, не облапил Стеллу и не уволок в гостиницу, не выставил себя неандертальцем. Она казалась хрупкой, как стеклянная статуэтка, тронешь – разобьется. Избавляясь от чувства вины, Дэн всю свою ярость направил на ее мужа, на этого бездушного сукина сына. Несправедливо? Нэнси, рассказывая о преподобном Чарлзе Торне, выражений не выбирала: «надменный», «вечно недовольный», «сухарь», «домашний тиран». При мысли, что Стелла вынуждена подчиняться человеку, который не питает к ней даже физического влечения, Дэна трясло от негодования.

– Я вот что предлагаю: давай отнесем твой чемодан в гостиницу и пойдем куда-нибудь перекусить, – сказал Дэн, когда они добрались до автобусной остановки.

При ярком солнечном свете лицо Стеллы было белым, как бумага, губы, непривычно алые, по контрасту казались еще ярче и неестественнее. На предложение Дэна они дрогнули в неуверенной улыбке, Стелла кивнула, но в глаза Дэну не посмотрела.

В автобусе она сидела рядом с ним – а казалось, что за сотню миль. Взгляд устремлен в окно, дрожащие пальцы терзают билет. Счастье, питавшее силы Дэна всю неделю, заодно с восторгом, окрасившим появление Стеллы на вокзале, улетучилось, сменилось совершенно другим чувством. Чувством, очень похожим на отчаяние.

Гостиницу он выбрал лучшую в Кембридже – внушительное готическое строение, фасадом на лужайку, пока еще не уступившую место грядам брюссельской капусты и картофеля. Дэн приехал пораньше, утряс все формальности с заселением, сочтя, что Стелле будет неприятно представляться миссис Росински. Это позволило провести ее прямо в номер – мимо вышколенного швейцара, гулким холлом, к лестнице – ведь в лифте на Стеллу мог бы с любопытством поглядывать коридорный. Сердце снова забилось быстрее, руки стали трястись, голова – кружиться. Такое случалось теперь довольно часто, и не только по утрам, когда экипаж заводил моторы, а в любое время, порой самое неподходящее – например, в три часа ночи.

Дэн физически ощущал присутствие Стеллы, трясся, как осужденный, которого ведут на эшафот. Еле ключом в скважину попал.

Кровать с пухлым стеганым покрывалом из голубого атласа показалась устрашающе огромной. Стелла обошла ее кругом, остановилась у окна, спиной к Дэну, обхватила себя за плечи. Дэн поставил на пол ее чемоданчик.

Все неправильно, а почему и что с этим делать – неизвестно. Сам факт ошибочности происходящего потрясает. Многие недели Дэну казалось, он жив только благодаря письмам Стеллы; они – островки в пучине страха и неопределенности. А теперь он будто дернул за парашютное кольцо – и обнаружил, что купол над ним не раскрылся.

– Стелла…

– Прости меня.

Она почти шептала, голос дрожал. Голова была низко склонена, волосы упали на лицо. Хотелось одного – заключить ее в объятия, греть и утешать, пока дрожь не пройдет, пока напряжение не отпустит. Но всем своим видом Стелла противилась такому повороту событий.

Дэн сунул руки в карманы, вздохнул.

– Все нормально. Не надо извинений. Ты не обязана здесь оставаться. Забудь про перекус. Хочешь, я немедленно отвезу тебя обратно на вокзал?

Стелла промолчала, только как-то неестественно кивнула.

От обиды сжалось горло, Дэн понял, что в ближайшие минуты не сможет выговорить ни слова. Ему ли винить Стеллу за то, что она не хочет с ним остаться? Да он вообще не имел права такое ей предлагать! Он уподобился парням с базы – нечутким, грубым, озабоченным только зудом в собственных штанах. Дэн потер глаза, уронил руку. Заметил, как со щеки Стеллы упала слезинка.

В груди поднялось отвращение к самому себе.

– Прости меня. Я мерзавец. Я принудил тебя.

– Ты меня не принуждал.

– О чем только я думал! – Он взъерошил волосы, выдавил хриплый смешок. – Наверное, я так хотел быть с тобой, что не учел твои интересы и твои желания.

– Это – мое желание.

Голос прозвучал еле слышно.

– Что ты сказала?

Очень медленно она подняла голову, локоны рассыпались по плечам.

– Я хочу этого… очень сильно… Только я не знаю… – Глаза заметались, как две птички в ловушке. – Не знаю, смогу ли я…

– Ничего не понимаю. Дело в нем? В Чарлзе? Потому что я ведь…

– Нет, дело не в Чарлзе. Дело во мне.

Стелла уже шептала, дергая на пальце обручальное кольцо.

– Я… я… никчемная.

Дэн совсем растерялся. Отвернулся, стал мерить шагами комнату. Может, на расстоянии от Стеллы он что-нибудь поймет. Нет сил видеть, как сверкают на этих ресницах слезинки, как дрожат эти губы.

– Глупости. Стелла, ты чудо, ты прелесть, и если этот сукин сын, или церковь – да кто угодно – внушает тебе, что ты порочная лишь потому, что мы с тобой…

Она издала странный звук – не то икнула, не то усмехнулась, не то подавила рыдания.

– Ты не понял. Я имею в виду, что не гожусь для этого. – Взгляд метнулся к кровати. Количество слез превысило критическую массу, щеки стали мокры.

– Мне не следовало соглашаться. Нельзя было приезжать. Я сама дала тебе повод думать…

Господи. Дэн не выдержал, в два прыжка преодолел расстояние между ними, обнял Стеллу.

Она замерла, застыла – только сердечко колотилось. Он принялся тихонько укачивать ее, утешать, как маленькую.

– Мне так жаль. Я пыталась… с Чарлзом… и он… он…

– Не надо об этом.

Дэн нежно-нежно поцеловал ее в губы, не дав договорить.

Прошла долгая секунда, и ее губы раскрылись, она ответила на поцелуй – робко, боязливо. Слава богу, слава богу. Вместе с облегчением и надеждой проснулось желание, но Дэн подавил его. Запустив пальцы в локоны Стеллы, он оторвался от ее рта, скользнул губами по линии подбородка. Покусывая мочку, выдохнул на ушко:

– Чарлз просто идиот.

Он озвучил только половину своих соображений относительно Чарлза. Озвучивать всю теорию было бы сейчас не к месту. Восхитительное, гибкое тело льнуло к нему, нежные пальцы изумлялись крепости его бицепсов, под его губами вздрагивала сонная артерия. Сквозь тонкую ткань платья Дэн видел, как напряглись ее соски, и предпринимал нечеловеческие усилия, чтобы сдержать натиск похоти.

– Ох, Стелла, Стелла! Какая ты прелесть… Тебе не нужно ничего доказывать, не нужно принуждать себя…

С усилием Дэн поднял голову, крепче сомкнул объятия, зарылся лицом в ее волосы.

– Сейчас мы с тобой пойдем перекусим, так? А после ты решишь, хочешь ты остаться или нет. Если нет, я отвезу тебя на вокзал…

Стелла покачала головой.

– Я не хочу на вокзал. – Она высвободилась из объятий. – И есть не хочу. Я хочу остаться с тобой. Я хочу этого. Только мне страшно.

– Милая, я буду с тобой очень осторожен.

– Я не боли боюсь.

Черные зрачки будто разлились, почти полностью закрыли синюю радужку.

– Я боюсь силы своего желания. А еще… еще я боюсь тебе не понравиться.

Дэн ушам своим не верил.

– Не бойся. Ты самая прелестная женщина. Я не знал и не видел никого лучше. Просто обнимать тебя – огромное наслаждение. Я с ума схожу. А как представлю, какая ты без платья…

Он застонал, стал целовать Стеллу в губы, словно стараясь впитать ее всю, без остатка. Она выгнула спину, приникла к нему, бедра забились навстречу его желанию. Дэн еле сдерживался.

«Только не надо ее торопить». Но она сама уже расстегивает дрожащими пальцами пуговицы на его кителе. Сердце разрывалось от благородного желания защитить Стеллу, голова плохо соображала от желания не столь благородного.

Не отрывая губ от ее рта, Дэн стал ей помогать – стянул китель, взялся развязывать галстук.

«Не спеши, ради всего святого. Не спугни ее…» – мысленно твердил он себе.

Стелла расстегнула его рубашку, стащила с плеч, отстранилась, чтобы поглядеть на него, погладила по обнаженному торсу, удивляясь выпуклым мышцам. Коснулась серебряного офицерского жетона, пропустила цепочку между пальцами, которые затем продолжили путь вниз, по ребрам. Пригладила кудрявую поросль под пупком.

Дэн не шевелился, не препятствовал касаниям, только зубами скрипел. Когда стало невмоготу, он потянулся к пуговкам платья, расстегнул их одну за другой, изо всех сил стараясь делать это медленнее. Будто рождественский подарок открывает, думал он, будто сдерживаюсь, чтобы не порвать обертку. Лишь когда все пуговки были расстегнуты, Дэн осторожно спустил платье с плеч, дал ему соскользнуть на пол.

Боже всемогущий. Под вполне скромным, даже строгим платьем оказалась откровенная, богемная какая-то сорочка из персикового шелка. Дэн не сумел сдержаться – застонал. Стелла поникла головкой, попыталась закрыться руками.

– Ужасно глупо. Не надо было мне…

Больше он ждать не мог. И аргументы формулировать не мог тоже. Вместо ответа Дэн сгреб ее и отнес на кровать.

В окне, разделенном на квадраты бумажными полосками, небо постепенно меняло оттенок. Сначала оно было как незабудки, потом стало лавандовым. На кровать легла косая тень. Стелла и Дэн молчали. Голова Стеллы покоилась у Дэна на груди, он обнимал ее за плечи, а где чьи ноги, никого не интересовало. Дэн водил пальцем по спине Стеллы. Молчали они потому, что пытались освоиться в новой реальности.

Стелла наслаждалась полным умиротворением. Сомнения и страхи растаяли, как тают подозрительные тени, стоит включить свет.

Чистый, свежий запах Дэна; его трудно припомнить, когда Дэна нет рядом, но спутать с другим запахом невозможно. Закроешь глаза – и оконные рамы становятся оранжевыми, светятся в темноте. И тело ее тоже светится. Волшебная нега разлилась по мышцам (ничего подобного Стелла раньше не испытывала), и свет рвется наружу, словно в самом потайном местечке находится его источник. И кажется, в жилах не кровь течет, а теплый мед.

Дэн поднял голову, поцеловал Стеллу в ключицу.

– Тебе хорошо?

– Да. По-моему, я умерла и попала в рай.

– И мне хорошо. – Он сонно улыбнулся.

– Не понимаю, чего я столько времени боялась.

Он поменял позу – лег на бок, опираясь на локоть, чтобы видеть ее лицо.

– Если не хочешь – не рассказывай. Только что там за история с Чарлзом?

Стелла вздохнула. Объяснять Дэну, что она девственница, не пришлось – он и сам понял по ее неуверенности и страху перед болью. Стелла ожидала адской боли, но страдания оказались минимальны. Точнее, боль растворилась в вихре новых ощущений, ее стало невозможно вычленить, как ноту в безумной симфонии.

– Сама толком не понимаю…

Волосы у Дэна растрепались, торчали в разные стороны, и Стелла принялась их приглаживать, наслаждаясь шелковистостью прикосновений.

– Я пыталась, но… Мисс Бёрч нам рассказывала, как все должно происходить между супругами и откуда берутся дети. И я пришла к выводу, что это случается само собой. А когда не случилось, я стала думать, что проблема во мне. Ну, что я неумелая или, может, очень напористая. Что так себя вести нельзя. Или же я просто… не знаю, как сказать. Грязная, что ли.

– Ты прекрасна. – Дэн наклонился, чтобы поцеловать ее груди. – Ты невозможно, неправдоподобно прекрасна. Ты – само совершенство. Если тебе нужны еще доказательства, я готов хоть сейчас…

Стелла засмеялась, по позвоночнику прошла сладкая дрожь, когда ладонь, накрывшая ей грудь, заскользила ниже, когда она бедром почувствовала новый прилив его страсти.

– Можно спросить, для чего тебе эта резиновая штучка? – вдруг вспомнила Стелла.

– Это называется французское письмецо. – Дэн целовал ее повыше пупка. – Чтобы ты не забеременела. Чтобы тебе не пришлось объясняться с Чарлзом. Господи! Какая ты красивая! Я тебя всю хочу…

Он сполз пониже, нырнул под одеяло. Стелла замерла, когда его щетинистый подбородок кольнул ей бедро.

– Дэн! Нет, только не там!

– Не нет, а да. Там особенно сладко, сама увидишь.

– Дэн!

Протестующий возглас превратился в блаженный стон. За ним – очень скоро – последовал второй, затем третий, и только высокие гостиничные потолки и стены, оклеенные хорошими обоями, ловили эхо этих стонов.

Потом Стелла побежала в ванную комнату, которая находилась в конце коридора, заткнула пробкой огромную старинную ванну на львиных лапах. Минут через пять, когда запотел кафель, в дверь постучал Дэн.

Они принимали ванну вдвоем, и за счет этого норма горячей воды (о ее ничтожности не давали забыть таблички возле кранов, на подоконнике и на двери, напечатанные заглавными буквами) казалась достаточной. Стелла лежала на груди у Дэна, вода омывала ее соски и бронзовые острова его согнутых колен. В забеленное окошко высоко под потолком не проникал ни единый солнечный луч, сумерки накрыли влюбленных подобно шатру. Слышались голоса из кухни, кто-то добродушно отдавал распоряжения, кто-то насвистывал «Белые скалы Дувра». Запах съестного напомнил им о голоде, и они выбрались из остывшей воды.

По пути обратно в номер – влюбленные крались на цыпочках, завернувшись в гостиничные полотенца и держась за руки – им попалась супружеская чета, направлявшаяся ужинать. Мужчина щеголял моноклем и военной выправкой, женщина – благородной сединой завивки «марсель» и зеленым крепдешиновым платьем, а также лисьей горжеткой. Лиса, погибшая, по всей видимости, под колесами асфальтоукладчика, скалилась и стеклянными глазами смотрела с хозяйской груди, словно с добротной каминной полки. Все три физиономии роднило ледяное осуждение.

– Добрый вечер, сэр, добрый вечер, мэм, – с сугубо американской учтивостью раскланялся Дэн. Они со Стеллой сдерживались, пока бежали в номер, и расхохотались, лишь закрыв за собой дверь.

– Чего доброго, еще за одним столиком с ними окажемся, – предположил Дэн, задыхаясь от смеха. – Пожалуй, лучше нам поужинать где-нибудь в другом месте.

– У меня нет платья для выхода, – посетовала Стелла, поправила на себе полотенце и склонилась над чемоданчиком.

Дэн наблюдал с кровати.

– Знаешь, ты могла бы надеть лучшее платье в Англии – и все равно не стала бы красивее, чем сейчас.

Она подавила смешок.

– Едва ли эта пара – точнее, тройка, если считать лису – придерживается того же мнения.

Стелла открыла чемодан, принялась перебирать содержимое. В ее вещи въелся запах приходского дома – сырость пополам с тоской. Стелла извлекла платье в цветочек, показала Дэну.

– Очень миленькое, – одобрил Дэн.

– Для ресторана не годится. Это платье нашла Ада – впрочем, как и почти все остальные мои вещи. Ада решила, оно будет идеально для визита к маме Нэнси. У меня язык не повернулся попросить Аду поискать вечернее платье и атласные перчатки.

– Забудь про платья!

Дэн поднялся с кровати, взъерошил влажные волосы.

– Не хочу никуда идти. Знаю я эту вашу английскую кухню – шлепнут в тарелку так называемого рагу, которое на вкус как вареные носки. А ты сиди смирно, не смей обнять свою красавицу.

Он подошел к телефону, набрал номер. Дожидаясь ответа, чуть отвернулся от Стеллы, и у нее появилась возможность рассмотреть его прямо, а не украдкой.

Какое это было наслаждение! Все равно что поглощать шоколадные конфеты из нарядной коробки или промозглым днем греться у камина. Дэн будто излучал тепло и золотистый свет. Стелла не видела в нем ни единого изъяна. А вот Чарлз стыдился бледной синюшности своих рук и ног (оттенком они напоминали побеги, выросшие на картофелинах в темном погребе) и никогда не обнажался перед Стеллой. Но если своего тела он стыдился тайно, то ее телом брезговал явно. В приходском доме нагота была под запретом. Здесь, в кембриджской гостинице, вызывала открытое восхищение.

В пустом желудке начались спазмы, а Стелла, слегка озябшая, все не могла налюбоваться Дэном. Какие у него плечи! Какие мышцы! Полотенце съехало с узких бедер, открыв полоску незагорелой кожи.

– Говорит лейтенант Росински, комната сорок три. Можно заказать ужин в номер? Что? Только сандвичи? – Дэн обернулся к Стелле, беспомощно пожал плечами. – Ну, раз у вас больше ничего нет, давайте хоть сандвичи. А если найдется бутылочка шампанского, будет просто замечательно.

Он повесил трубку и медленно, с хитрой улыбкой, на ходу разматывая полотенце, двинулся к Стелле.

– Видишь, твой наряд вполне годится для ужина.

И увлек ее на кровать.

– Разрешите, мэм, провести вас к вашему столику.

Глава 18

Три дня. Даже не три, а два с половиной. Немного в сравнении с целой жизнью, зато каждое мгновение останется в памяти навеки. Ибо сейчас настал поворотный момент, кончилась одна эра и началась другая, принципиально новая. Больше не ждите от Стеллы беспрекословного подчинения, не смейте распоряжаться ею, отныне Стелла обрела самое себя.

Они много говорили. Деликатные, грамотно сформулированные вопросы Дэна открыли для Стеллы многое в ее собственном прошлом. Фрагменты целого, собранные вместе, дали ей четкую картинку. До сих пор лучше всех Стеллу знала Нэнси, но сейчас, впервые за всю жизнь, Стелла увидела себя не через фильтр подружкиного восприятия и поняла, что ее сущность выходит далеко за рамки отсека, в который поместила ее Нэнси, снабдив ярлыками «тихоня», «трусишка» и «прирожденная домохозяйка». С Дэном Стелла была бесстрашной авантюристкой. И сексуальной, желанной женщиной.

Они играли в карты. Дэн научил Стеллу покеру и дал одержать верх в нескольких первых партиях. А потом предложил сыграть в покер на раздевание, и таинственным образом картежная удача отвернулась от Стеллы.

Они занимались любовью. В ее голове не укладывалось, как она до сих пор жила без секса, как могла не подозревать о плотских радостях. Она словно нашла ключи от рая. Казалось, внутри сияет свет – золотой, восхитительный, теплый. Хотя, может, свет вспыхивал не от телодвижений как таковых, а потому, что Стелла и Дэн любили друг друга.

Еще они гуляли по городу. Июльская жара была подобна сиропу. Влюбленные брели какой-нибудь узкой улочкой, стиснутой меж старинных зданий медового оттенка, ныряли под великолепные арки, во внутренние дворики колледжей. Стелла заглянула в другой мир. Если бы не Дэн, этот мир непременно бы ее пришиб, заставил умалиться. С Дэном все было по-другому. Дэн – иностранец, а в Кембридже чувствует себя словно в родном городе. Обнимает Стеллу за плечи, не выпуская сигареты изо рта, а свободной рукой указывает на какое-нибудь старинное здание. Говорит: «Посмотри на эти своды… Обрати внимание вон на тот альков… Нет, ну что за пилястры!» И откуда он знает столько мудреных названий? А еще Дэн фотографировал шедевры архитектуры – и Стеллу, и она ужасно смущалась под его теплым одобрительным взглядом.

Он купил открытку с коллажем кембриджских достопримечательностей и нацарапал послание отцу: «Я в прекраснейшем европейском городе с самой восхитительной в мире девушкой. У войны, оказывается, есть и светлые стороны». На мощенной булыжником улочке, в тени одной из множества церквей они пристроились в очередь за сосисками в тесте; на базарной площади купили клубники. С этой роскошной снедью направились к реке. Дэн уломал хозяина гостиницы продать им бутылку вина, и прямо на лужайке, под плакучей ивой, они устроили пикник. Кормили друг друга клубникой, облизывали пальцы и с поцелуями впитывали сладкий сок.

Потом они уединились под зеленым шатром, легли на траву и задремали. По реке скользили плоскодонки, управляемые, судя по акценту, в основном американскими военными. На противоположном берегу виднелись беленые коттеджики с распахнутыми навстречу солнцу окошками. Вышла женщина в красной косынке, занялась сбором фасоли. Разморенная Стелла наблюдала, как женщина рвет зеленые стручки и складывает в корзинку. Вскоре она скрылась в доме, а Стелла мысленно последовала за ней, в воображении увидела кухню с плиточным полом и медной утварью, развешанной по стенам; сосновый стол, выскобленный добела. От себя она добавила кувшин, а в нем – свежие дельфиниумы и малькольмии…

– О чем мечтаешь? – спросил Дэн.

– Вот, думаю, каковы изнутри те домики, на противоположном берегу.

С Чарлзом Стелла в жизни не поделилась бы подобным пустяком. Впрочем, Чарлзу бы и в голову не пришло интересоваться ее мыслями.

– Нэнси мне сказала, что ты всегда мечтала о доме. – Дэн, по обыкновению, взъерошил свои волосы. – Она сказала, что всякий раз, когда вы, девчонки, загадывали желание – например, в день рождения, задувая свечи, – ты не оригинальничала и не мелочилась. Собственный дом, и точка.

– Вообще-то нам в дни рождения тортов со свечами не подавали. Но мы пользовались любой возможностью загадать желание. Видишь черную кошку или молодой месяц – загадываешь, выпалила что-нибудь в один голос с подружкой, идешь по мосту… Да мало ли детских примет! – Стелла улыбнулась воспоминаниям. – Нэнси всегда загадывала разное – ящик мороженого, или понравиться какому-нибудь мальчику. А я – только собственный дом.

Проходя через узкие ивовые листья, солнечный свет претерпевал метаморфозы, из ослепительного становился спокойно-зеленым. Стелле казалось, что Лондон отодвинулся от нее на тысячи миль, а с прежней жизнью покончено навеки. Тем отчетливее видела она теперь свое прошлое. Во всех подозрительных деталях предстало предложение Чарлза руки и сердца (больше похожее на продление контракта) и ее собственное исполненное благодарности согласие.

– Наверное, я и за Чарлза пошла только для того, чтобы быть хозяйкой в доме. Хотела варить варенье, вышивать диванные подушки и на всех подходящих поверхностях расставлять кувшинчики с цветами. Хотела прелестного малютку в нарядной колыбельке, и чтоб одеяльце непременно стеганое, и чтоб самой его сшить… Приземленные мечты, да?

– Не знаю, – покачал головой Дэн. – Иметь семью, вести домашнее хозяйство, делать дом уютным, дарить любовь мужу и детям… Любовь и заботу, каких ты не знала, когда сама была маленькой. Не вижу в таких мечтах ничего приземленного.

– Удивительно, как я не поняла, что с Чарлзом настоящей семьи не получится.

За рекой женщина в красной косынке снова вышла из дома. Поставила на стол чашку (должно быть, с чаем), взяла газету, а может, журнал, уселась под кухонным окном.

– Скажи, Стелла, а где именно тебе представляется этот твой идеальный дом? – спросил Дэн, гладя ее волосы.

Хорошо, что он не стал развивать тему Чарлза и прихода. Слишком восхитителен день, чтобы портить его такими разговорами. Стелла зажмурилась от наслаждения, только что не замурлыкала, как кошка.

– Не знаю. Никогда не думала. Просто обычный дом, на обычной улице. Мне дворца не нужно.

– А мне всегда хотелось построить дом по собственному проекту. На берегу океана, – поделился Дэн, зевнув. – Ты таких домов и не видела! Комнаты просторные, окна – от пола до потолка, чтобы любоваться океаном и небом.

Стелла попыталась представить такой дом, но под сомкнутыми веками только дробились золотые вспышки.

– А полы там какие?

– Деревянные. Но дерево светлое – бук, например, или береза. Я еще не определился. Стены будут белые, чтобы принимать оттенки воды и неба. Никаких коридоров! Комнаты должны открываться одна в другую, даже перетекать. Чистое, полное воздуха пространство.

– Мне кажется, в таком доме холодно.

– Не волнуйся. Солнце будет литься в огромные окна, греть дом. И вообще, в самом сердце дома я устрою камин. Прямо посредине гостиной, представляешь? И обязательно на возвышении.

– Ну, тогда порядок… – Стелла улыбнулась, представив себе такой камин. – А у огня нужно постелить толстый пушистый ковер.

– Если тебе так хочется – я не против.

– Да, мне так хочется. Большой-пребольшой ковер. Нет, лучше мех! Белую, пушистую шкуру.

На секунду оба замолчали. Дэн дышал тихо-тихо, Стелла впитывала его тепло.

– Белая пушистая шкура… Звучит неплохо. И знаешь? На этой шкуре, прямо у камина, я каждую ночь – и каждый день – ласкал бы мою милую девочку.

Стелла подняла голову, поцеловала Дэна и шепнула:

– Звучит неплохо…

Накануне расставания их настрой изменился. Обоих словно накрыло темной тучей. Говорили мало, приглушенными голосами, то и дело повисала неуклюжая пауза. Тем напряженнее, жестче стал секс. Проснулись рано. Дэн отдернул штору, убрал темный экран, и они наблюдали, как над кембриджскими шпилями и соборами поднимается солнце, как розовый свет льется на простыни. Он научил Стеллу новой позиции – сверху. Отчаянно работая бедрами, она смотрела ему в лицо, в самые глаза. Одну руку Дэн удерживал у Стеллы на талии, направляя ее усилия, а другой рукой уверенно, со знанием дела, ласкал ее. Оргазм был подобен удару молнии, Стелла упала Дэну на грудь. Он обнял ее и, когда она вдруг расплакалась, долго укачивал.

Потом Стелла была сама не своя. Они вышли под свежее утреннее солнце и не сговариваясь направились за город. Им претили толпы на улицах, шум, вид униформы цвета хаки. Они изнывали от нежности друг к другу. Достигнув реки, Дэн и Стелла побрели по течению, на юго-запад.

В приходе Кингс-Оук лето ассоциировалось у Стеллы с львиным зевом и душистым горошком в саду Альфа Броутона, с запахом нагретого асфальта и резкими голосами детей, играющих прямо на улице. Здесь, в Кембридже, о лете говорили золотисто-зеленые поля и деревья, величиною крон больше похожие на соборы. Покой казался вневременным. Они зашли в симпатичный паб с запущенным садиком на пологом склоне, над рекой, и перекусили сыром и хлебом домашней выпечки. Стол был простой, деревянный; под ним дремали утки. Кроме Дэна и Стеллы, только двое пожилых батраков молча тянули сидр на скамье у входа.

Дэн шел от бара, нес напитки. Трава доставала ему до щиколоток, он то и дело нагибался, нырял под тяжелые яблоневые ветви, оплетенные жимолостью. Поставил свою ношу на стол – слегка покосившийся, будто хвативший лишку. Пинту пива себе, полпинты – Стелле.

– Спасибо. – Стелла сунула пальчик в густую пену. – Я тебе уже и так в кругленькую сумму обошлась.

Дэн оглядел неухоженный сад – трава не кошена, лютики все заполонили, да и жимолость не худо бы приструнить, – замахал руками.

– Что да, то да. Того и гляди, разорюсь, такая ты у меня требовательная!

– Я серьезно!

– А ты расслабься. – Он взял кружку, глотнул. – Забудь про деньги. У меня их достаточно. Но даже если бы их было в обрез… – он улыбнулся своей кривоватой, хитрой, бесподобной улыбкой, – я бы продал все, что имею, за эти дни. Говорят, счастье нельзя купить, а по-моему… – Дэн устремил взор на дальний берег, на рощицу, тряхнул головой, будто не давая воли словам. – Ох, Стелла…

Шутливый тон пропал, смытый приливом эмоций. Стелла и Дэн до боли сцепили пальцы – будто не над столом, а над бездной.

– Что мы теперь будем делать?

– Жить как жили, – вздохнул Дэн. – Мне осталось девять вылетов. В зависимости от погоды и настроения начальства это займет от двух недель до двух месяцев.

Он не добавил: «Или меня собьют», Стелла и так поняла. Уточнения были излишни.

– А что дальше?

– Дадут несколько недель на отдых, а потом отправят в старые добрые Штаты продавать облигации военных займов или что-нибудь в этом роде. – Дэн отпустил ее руку, взял кружку, сделал еще глоток. – Буду ходатайствовать о том, чтобы остаться в Англии. Переведусь, если повезет, в другой эскадрон, начну обучать новобранцев, к примеру. Да мало ли чем я могу быть полезен. Я даже на должность кашевара согласен, лишь бы в Америку не отсылали.

– Война свела нас, но она же и разлучает. Это так несправедливо, что я… я…

Стелла едва сдержала рыдание.

– Да, несправедливо.

Прошло несколько бесконечных мгновений. Стелла глотнула пива, поставила стакан. Проследила путь капель по запотевшим стенкам. Что угодно, лишь бы не смотреть на Дэна. Потому что, если она на него взглянет, – разрыдается. Потому что взглянуть на него сейчас – значит взглянуть в будущее. Далеко-далеко – счастье: дом на океанском побережье, белый мех у камина. Только на пути к этому раю лежит широченная пропасть. Разве возможно преодолеть ее?

– А как же я? Мне что делать? Я не хочу ни быть, ни даже считаться женой Чарлза. Жизнь слишком коротка, любовь – бесценна, нельзя тратить время на притворство.

– А Чарлз согласится на развод?

Стелла подумала с минуту.

– Куда ему деваться? Согласится, наверное. Для него брак священен, но ведь ясно, что я ему неприятна. Что уж говорить о любви. Знаешь, когда он в последний раз приезжал на побывку, я обратила внимание: на Питера он так смотрит, как на меня в жизни не смотрел. Раньше я этого не замечала. А как ласково с ним разговаривает!.. Чарлз не сможет и дальше прикидываться, что у нас нормальные супружеские отношения. Он мною просто брезгует, ему ко мне прикоснуться – все равно что слизня в руки взять. Мы с ним совершили ужасную ошибку, поженившись.

– Я все думаю про этого Питера. Ты о нем писала. Похоже, они с Чарлзом очень близки.

– Да. Они давно дружат, еще с теологического колледжа, задолго до того, как я появилась на горизонте. Вместе рыбачили во время каникул…

Стелле казалось, Дэн сейчас рассмеется – но он был серьезен. Он о чем-то думал.

– А тебе не кажется странным такое совпадение – обоих, Чарлза и Питера, одновременно отпустили на побывку, и они умудрились столкнуться на вокзале?

– Пожалуй… – Стелла прямо почувствовала, как улыбка сползает с ее губ. Примерно то же самое, насчет странности совпадения, она сказала тогда Чарлзу, а он ее оборвал. Дескать, что тут странного, тысячи военных каждый день оказываются на вокзале Виктория. Стелла прикусила язык, не рискнула объяснить, о чем, собственно, она. А она говорила о ничтожности шансов встретиться в этакой толпе.

Дэн допил пиво, осторожно поставил на стол стеклянную кружку.

– Это просто предположение. Сначала пара фраз из твоего письма меня напрягла. – Он усмехнулся. – Потом я обнаружил, что Чарлз, как бы это помягче выразиться, не изнывает от плотского влечения к тебе. Я стал прикидывать. Конечно, я могу ошибаться… по-моему, со стороны Чарлза женитьба была не ошибкой. Она была прикрытием.

– Как это?

Дэн достал пачку «Лаки страйк», извлек одну сигарету. Стелле предлагать не стал – уже понял, что она никогда не курила и начинать не собирается.

– Видишь ли, бывают мужчины – к слову, и женщины тоже, – которые испытывают сексуальное влечение к представителям своего пола. Причем таких людей немало.

– Но ведь это… незаконно?

– Ну да. – Дэн прикурил, закрывая пламя ладонями, сделал затяжку, выдохнул дым. – Только вот в чем штука: придуманные людьми законы не способны контролировать чувства. Если я не ошибаюсь насчет Чарлза, он потому и решил жениться, чтобы под надежным прикрытием вести прежнюю сексуальную жизнь. Нет, я ничего не утверждаю. Может быть, все совсем иначе, причины разные бывают…

– Ты прав.

Стелла была ошарашена. До сих пор она словно близоруко щурилась, тщась сориентироваться; теперь Дэн дал ей очки, и пейзаж стал четким и ярким.

– Все сходится. Он и меня-то в жены выбрал только потому, что я была глупая и наивная. Я бы в жизни ничего такого не заподозрила. А еще очень удобно меня обвинять – мол, как женщина никуда не годишься, потому и не заладилось супружество.

Дэн глубоко затянулся, медленно выпустил дым.

– Для нас это открытие практически ничего не меняет. В любом случае ты связана узами брака.

– Нет, меняет! Теперь я все понимаю. И знаешь, мне жалко Чарлза. Я с самого начала чувствовала, что он глубоко несчастлив. Я думала, его точит мысль о том, что он не достоин служить Богу. Или что его огорчает разлад с родителями. Сейчас я словно прозрела. Как, наверное, тяжело – любить и знать, что никогда не будешь вместе с возлюбленным, что и люди, и закон против тебя.

Дэн смотрел на нее сквозь голубоватый дымок.

– То же самое можно сказать о нас с тобой.

– Нет.

Стелла поднялась, обошла стол. Передвинув пустую пинтовую кружку, устроилась рядом с Дэном на шершавой деревянной скамье. Подалась к нему вся, взяла его лицо в ладони.

– Для нас, Дэн, остается надежда. Чарлз обманом женился на мне. Он не сможет удержать меня – теперь, когда я все знаю. Ты, главное, выживи, милый.

Как просто она это произнесла. Зелень светится на солнце, жимолость благоухает, с реки тянет запахом тины, от земли веет легкой сыростью, лицо Стеллы в нескольких дюймах от его лица. Она ведь такую малость просит. Выживи, милый. Такую малость, что впору поверить – это возможно.

Но в три часа ночи демоны возобновили атаку, Дэн проснулся. Вдоль спины скользили ледяные пальцы, на ухо нашептывали неумолимые статистические данные: два летчика из трех погибают, не выполнив положенных вылетов; уже после семнадцати миссий потери составляют семьдесят два процента. По углам стали возникать лица товарищей, которые давно уже по объективным причинам не появлялись в офицерском клубе. Скоро вокруг кровати теснилась целая толпа. Вот наводчик – на пути к Фрюже ему полголовы снесло, на глазах Дэна его тащили из кабины. Вот экипаж «Милой Джорджии Браун»[21] – этих ребят Дэн в последний раз видел сквозь лобовое стекло за миг до того, как объятая пламенем махина неистовой спиралью устремилась вниз.

Дэн лежал, обливаясь холодным потом, тщась унять сердцебиение. Икроножные мышцы свело. Он повернул голову, вдохнул, как кислород, запах волос Стеллы, прислушался к ее тихому дыханию, попытался дышать с ней в унисон. Хотелось обнять ее, прижать к груди. Стелла бы прильнула к нему, обвилась вокруг него плющом, позволила бы забыться… Однако Дэн лишь сел на постели – осторожно, чтобы не потревожить Стеллу – и выскользнул из-под одеяла.

Сразу после восхитительного оргазма он отключился, но, раз, проснувшись, знал – больше сегодня уже не уснет. Будить Стеллу казалось эгоистичным. Дэн на ощупь нашел сигареты, приблизился к окну. На пару дюймов приподнял темную штору и по сизому, голубиному оттенку неба понял, что до рассвета остается от силы час. Город еще и не думал просыпаться. Дэн закурил; привычно отметил, что руки дрожат.

Это несправедливо, сказала Стелла. Война – чудовищная несправедливость. Чудовищно сгонять людей, словно скот, в гетто по национальному и религиозному признаку. Чудовищен осколок, минующий плечо одного парня, чтобы вонзиться в лоб другому. Со стороны Дэна чудовищно было заманить Стеллу в Кембридж, заниматься с ней сексом, убаюкивать разговорами о будущем, над которым он, черт возьми, не властен.

Летная база бурлит слухами: там-то и там-то произошла важная встреча, разработана новая стратегия. Пачками прибывают необстрелянные новички, занимают пустые койки тех, кому не повезло. Есть информация насчет СБН[22], предполагается, что американские и британские летчики объединят усилия, станут денно и нощно бомбить Германию, уничтожат ее транспортный, энергетический и топливный комплексы. Эх, гладко было на бумаге! Нацисты тоже не дремлют, они к обороне готовы. Понятно, почему новичков вербуют в таких количествах и обучают такими темпами. Потому что они скоро понадобятся. Потому что военное руководство прекрасно представляет себе объемы будущих потерь.

Стелла вздохнула во сне, шевельнулась. Близился восход солнца, свет был тускло-жемчужный, холодный, ее лицо проступало из темноты, как на снимке в процессе проявки. У Дэна сжалось сердце. Конечно, он часто просыпался среди ночи и оставшиеся часы думал о Стелле. Уже несколько месяцев Стелла, сама о том не ведая, спасала Дэна от помешательства, ее образ вытеснял картины горящих самолетов и разорванных снарядами тел. Когда демоны начинали неистовствовать, Дэн проговаривал про себя письма Стеллы – и будто слышал ее голос и видел ее улыбку. Стелла гнала от него страх смерти.

Теперь Дэн боялся умереть больше, чем когда бы то ни было. И тоже из-за Стеллы.

Вот она лежит на смятой гостиничной постели, обнаженная, едва прикрытая простыней, волосы разметались по подушке. Глядя на нее, Дэн остро, горько сожалел, что нашел-таки злополучные часики.

– Не могу представить, что на нашей кровати будут спать другие. Что кто-то другой будет заниматься здесь любовью, в то время как нас разлучит война.

Простыни были расправлены, подушки взбиты, голубое атласное покрывало поднято с пола и аккуратно расстелено. Комната вновь выглядела прилично. И безлико. В течение трех дней она была для Дэна и Стеллы целым миром, в этих декорациях разворачивалась их драма.

Дэн приберег гостинцы – хотел подсластить прощание. Теперь он достал из вещмешка две пары нейлоновых чулок, две шоколадки и две банки консервированных ананасов.

– Это для тебя и для Нэнси. Надо же вознаградить ее за помощь.

Стелла едва сдержалась, чтобы не разрыдаться. Нет у нее права портить последние минуты. Она вымучила улыбку.

– Боюсь, как бы после таких подарков Нэнси не зачастила к своей мамочке. А мы, Дэн? Мы ведь скоро увидимся, правда?

– Надеюсь.

Стелла только кивнула, угадав за этим словом бездну неопределенности.

– Я хочу, чтобы ты знал: если судьбой нам были отпущены только эти три дня, если больше у нас ничего не будет – я все равно счастлива. Мне хватит счастья на всю оставшуюся жизнь.

Он поцеловал ее крепко, отчаянно, будто стараясь навсегда оставить отпечаток губ на ее губах. Когда они наконец разорвали объятие, щеки Стеллы были мокры от слез.

– У нас будет еще много-много дней и ночей, – проговорил Дэн, осторожно вытирая ее слезинки. – И переписку никто не отменял. Пиши мне. Что бы ни случилось, каковы бы ни были обстоятельства – пиши мне, ладно?

Глава 19

23 июля 1943 г.

Родная моя!

Час назад я вернулся на базу. Шесть вечера, я предоставлен самому себе. Ребята либо в баре торчат, либо моются перед вылазкой в деревенский паб. Мне чудится запах твоей кожи. Не хочу ни с кем общаться, никуда не пойду. Я рад одиночеству еще и потому, что не рискую быть принятым за чокнутого.

По словам Джонсона, во время моей увольнительной ничего существенного не случилось. Над всей Европой висели тучи, полетов почти не было. Это плохо. Я надеялся, что наши успели прищучить фрицев без моей помощи.

Береги себя, любимая, – ради меня.

Д.

26 июля 1943 г.

Дорогая моя Стелла!

Пару дней назад выглянуло солнце, по прогнозам, устанавливается ясная погода. Мы возобновляем вылеты. Похоже, начальство намерено наверстать упущенное время – значит, все идет по плану. А еще это значит, что очень скоро все мои двадцать пять миссий будут выполнены. Следующая назначена на завтра. Я согласен вылетать каждый день и каждую ночь, лишь бы поскорее развязаться.

Когда летишь на задание, когда бомбишь цель, времени на размышления нет. Зато когда миссия выполнена и я возвращаюсь на базу, мне всегда кажется, что я лечу прямо к моей дорогой Стелле.

Береги себя, любимая. Ты мне нужна.

Д.

Дорогая моя девочка!

Получил твое письмо, как только вернулся с задания, распечатал, не дожидаясь разбора полетов.

Что ж тут удивляться – Чарлзу тоже полагается отпуск. Четырнадцать дней кажутся тебе вечностью, но, поверь, это пустяк. Сама не заметишь, как пролетят дни. А к тому времени как он уедет, я, глядишь, выполню двадцать пятую миссию. Совсем чуть-чуть осталось. Сейчас, конечно, не стоит говорить ему про нас, это было бы неправильно. Надеюсь, нам повезет, он отпустит тебя без проблем. Ну а вдруг заартачится? Я ведь далеко, я ничего не смогу предпринять. Потерпи всего две недели, родная моя, красавица моя.

Проводи его с улыбкой, а когда он снова приедет, у нас уже будет готов план.

Война идет к концу. Задания серьезные, и с высоты в двадцать тысяч футов наши действия кажутся эффективными. После событий в Северной Африке можно с уверенностью говорить, что военная удача повернулась к нам лицом.

Я понимаю, тебе будет неудобно писать письма, пока Чарлз дома. Не беспокойся насчет этого. Со стороны Нэнси очень мило было предложить свои услуги. Адрес ее у меня сохранился. Буду писать, как только выдастся минутка. Знаю, что ты всегда помнишь обо мне.

У Джонсона, который из Огайо, родился сын. Возвращаемся сегодня с задания, а внизу на базе на диспетчерской вышке голубой флажок полощется. Значит, мальчик. Мать и младенец чувствуют себя хорошо. Джонсон сияет, по-моему, я никогда таких счастливых людей не видел. Вот тебе и еще одна причина скрывать пока правду о нас. Очень скоро мы будем вместе.

Люблю тебя. Считаю дни до нашей встречи. Береги себя ради меня.

Д.

28 июля 1943 г.

Любимая!

Извини, это письмо будет коротким. Уже поздний вечер, завтра мне вставать ни свет ни заря. Ощущение такое, что с задания вернулся пять минут назад. Оно было самое долгое и самое трудное. Цель нам поставили [вымарано цензурой]. Когда мы добрались, я увидел, что Королевские ВВС нас опередили. Город был объят огнем. Жар ощущался даже на высоте десять тысяч футов. [Вымарано цензурой]. Со всех сторон катапультировались команды. [Вымарано цензурой]. Мне крупно повезло, что я вообще вернулся на базу.

Постоянно думаю о тебе, хоть мысли и не дают привычного успокоения. Ведь я знаю, что сейчас ты вынуждена терпеть присутствие Чарлза. Мне остается только надеяться, что он не обижает тебя. Глупец, где ему понимать свое счастье.

Любимая, береги себя ради меня.

Дэн.

В висках пульсировала боль, а трясло так, что Джесс не могла попасть сложенным листком в узкую щель конверта. Пока она читала, подкрался озноб – ледяной, бесформенный, как морской туман, накрыл с головой, стер все до единого ориентиры.

Чернильные пятна, оставленные военным цензором, плясали перед глазами. Все еще держа письмо, Джесс легла на спину и смежила веки.

Дэн и Стелла почти зримо присутствовали в комнате. Ни ему, ни ей не дано было знать наверняка, что Дэн завершит свои двадцать пять вылетов. Это знала только Джесс. Она знала: Дэн доживет до глубокой старости, до девяноста лет, его годы будут течь в доме на океанском берегу, в штате Мэн. Но без Стеллы. Что же случилось, почему они не остались вместе?

Ответ ждет в старой обувной коробке, письма готовы раскрыть тайну. Предвечерний свет достаточно ярок для чтения, но несносен для измученных глаз, ноющих под саднящими веками. Горло дерет, будто лезвиями порезано. Вот бы выпить горячего кофе! Или воды. Впрочем, пугала одна мысль о том, чтобы встать с кровати и спуститься на первый этаж. Как она озябла! Никогда в жизни ей не было так холодно. Нет, Джесс ни за что не вылезет из ямки на покрывале, пропитанной остатками ее собственного тепла.

Одеяла показались непомерно тяжелыми. Когда Джесс с большими усилиями отвернула их, из постели пахнуло могильной сыростью. И все равно она забралась внутрь – как была, в одежде. Каждое движение болью отзывалось в мышцах, поэтому Джесс подтянула колени к подбородку, замерла и стала ждать, когда успокоится мигрень и пройдет озноб.

– Я тебе кофе принесла. Подумала, не повредит. – Бекс поставила на стол картонный стаканчик из забегаловки напротив офиса, подняла на Уилла сочувственный взор. – Ты как вообще?

Уилл вымучил кривую улыбку. Обнаружив, что целая ветвь семейства Гримвуд застолблена конкурентами, Анселл осатанел, и главный удар, по обыкновению, обрушился на Уилла.

– Я-то? Лучше всех, спасибо. Приятное разнообразие после воскресного обеда с родителями. Кроме папочки и мамочки, присутствовали: мой брат-адвокат, его нареченная – тоже адвокатша, и папочкин сарказм, который после бутылочки вина обрастает особо ядовитыми колючками. Сама понимаешь, Бекс, никто лучше меня не справляется с ролью козла отпущения. После таких выходных утро понедельника с Анселлом – это все равно что пикник в парке.

Бекс хихикнула.

– Ты, значит, с братцем своим не особенно ладишь?

Уилл, чтобы потянуть время до ответа, хлебнул кофе. Бекс принесла ему латте, притом с цельным молоком, а не с обезжиренным. Некоторое время назад он поклялся себе избавиться от привычки пить кофе с молоком, но сказать об этом Бекс у него не хватило духу.

– Чтобы с Саймоном ладить, перед ним нужно прогибаться и петь дифирамбы его гениальности. Не уверен, что у него вообще есть друзья. Имеются, пожалуй, несколько адвокатов; ну, может, какой-нибудь фрик-нейрохирург – надо же Саймону с кем-то в сквош играть. С этими субъектами Саймон время от времени ужинает в неприлично пафосных ресторанах – конечно, при условии, что их девушки носят сумочки правильных, с точки зрения Марины, брендов. Сомневаюсь, что это и есть дружба. – Уилл сделал еще глоток кофе и мрачно добавил: – Скоро свадьба. Буду иметь удовольствие наблюдать дружбу в полном коммерческом объеме.

Время было обеденное, офисный планктон расползся по забегаловкам. Анселл, со свойственной ему настырностью, уволок Барри в ближайший паб.

– Значит, невесту твоего брата зовут Мариной? А когда у них свадьба?

– В апреле.

– Весенняя свадьба, – с завистью протянула Бекс, закидывая ногу в черном чулке Уиллу на стол. – Что может быть лучше? А где будет торжество?

– В доме моих родителей. Они эту свадьбу до секунды распланировали. Видишь ли, Маринин отец половиной Шотландии владеет, можно было бы отмечать в каком-нибудь древнем замке. Но они решили, что их слишком занятым друзьям будет хлопотно и долго добираться до замка.

– Жаль.

Бекс иронии не поняла. Ее накладные ресницы затрепетали, словно крылышки экзотической бабочки.

– Ты, конечно, будешь шафером? Ну, на правах единственного брата?

Уилл чуть кофе не захлебнулся. Нелепейшее предположение!

– Куда мне! Рылом не вышел. Саймон уж постарается, чтобы я рта не раскрыл при его рафинированных коллегах. Насколько мне известно, там на роль шафера целый конкурс объявлен. Выберут какого-нибудь президента Оксфордского дискуссионного клуба. Чтоб язык у парня был подвешен – для традиционной речи. Опять же, шафер должен хорошо получаться на фотографиях.

– В меру хорошо, – хихикнула Бекс, наконец-то уловив иронию. – Вряд ли твой брат потерпит конкурента.

– Вряд ли Саймону приходит на ум, что кто-то, в принципе, может составить ему конкуренцию.

Поднимаясь, Бекс ненарочно задела компьютерную мышь. Компьютер вышел из режима сна. Взглянув на экран, Бекс нахмурилась.

– Уилл, что ты делаешь? Это же файл Нэнси Прайс, Анселл велел его задвинуть! Будешь в таком духе продолжать – не найдешь родичей Стэнли Гримвуда. Откуда им взяться в… – Девушка нагнулась к экрану, прочла название: – в Вудхиллской благотворительной школе.

Бекс нависла над Уиллом, он практически уткнулся в вырез на ее блузке (возникли ассоциации с детской игрой – изловчись, надкуси плавающее в миске яблоко). Кликом Бекс закрыла файл Нэнси Прайс, задала в поисковике «Гримвуд», клацая по клавиатуре маникюром со стразами – точь-в-точь как клацает по плиточному полу родительский лабрадор Веллингтон. Появился новый файл.

– Вот. Гримвуд. Не забывай: все, что касается Ипсвича, уже подписано, дальше – не нашего ума дело. Тебе надо найти кузенов по отцовской линии, а они обитают где-то в Канвей-Айленде.

Выпрямившись, Бекс подарила Уиллу сокрушенный взгляд.

– Ну и чудак же ты.

– Чудаки тоже нужны, – отозвался Уилл, не поднимая глаз.

Зато после обеда, кажется, пробудились божества справедливости. Уилл был заслан в архив города Чесхант, к четырем часам получил необходимую метрику и отзвонился Барри. Возвращение в контору, торчание в лондонских предвечерних пробках не имело никакого смысла.

На выезде из Чесханта Уилл зарулил на заправку. Все-таки ужасно много бензина поглощает «Спитфайр». Сам он тоже проголодался, но в очереди в кассу избегал смотреть на шоколадные батончики. Воскресный обед, конечно, не обошелся без колкостей касательно лишнего веса Уилла. Отец откинулся на спинку стула, гордясь плоским животом (результат внимательного просмотра серии передач о похудании и усилий персонального тренера), и сообщил, что знаком с прекрасным закройщиком. На случай если Уиллу требуется новый костюм к свадьбе. Замечание вызвало приступ смеха. Уилл понял: его утренние усилия в спортзале досугового центра прискорбно неэквивалентны результатам. Как и его попытка наладить контакт с той девушкой.

Последнее фиаско терзало его больше, чем завуалированные издевки родителей и брата. В Оксфордшир он ехал, до боли стиснув пальцы на руле: черный пес, имя коему – Отчаяние, уже впился клыками Уиллу в загривок, и он еле сдерживал желание развернуть «Спитфайр» и устремиться обратно в Лондон, разыскать девушку. Допустим, разыщет. А дальше что? А дальше Уилл извинится за свою неуклюжесть и попросит дать ему второй шанс. Да, именно так. Выяснит причины ее настороженности. Нет, первым делом спросит, как ее зовут. Надо знать имя человека, о котором все время думаешь.

Мысли о девушке неизменно возвращали Уилла туда, где он увидел ее впервые, – к дому Нэнси Прайс. Вполне предсказуемо всплывало обещание, данное Альберту Гривсу. Уилл прикинул: Чёрч-Энд почти по пути, можно заскочить к старику, взять обещанный ключ и заглянуть в таинственное жилище Нэнси Прайс. Он успел пошарить по базам данных, не обнаружил информации, на которую можно было бы опереться в дальнейших изысканиях, и с отвращением мысленно признал: Анселл, пожалуй, прав, что велел бросить дело Нэнси Прайс. Ни денег, ни наследников – пустая трата времени. Оставалось связаться с районной управой и проследить, чтобы домом занялись власти. Впрочем, такие действия наверняка вызовут крайнее недовольство Альберта Гривса, учитывая его неровное дыхание к Нэнси Прайс.

Очередь в кассу продвинулась, Уилл оказался прямо напротив герметично упакованных кексов и печенья. Повинуясь импульсу, сгреб два пакета – будем надеяться, быстрые углеводы неприлично дешевых бисквитов марки «Мистер Киплинг» поднимут настроение.

Сохраняется вероятность обнаружить в доме нечто существенное, способное внести кардинальные изменения – например, заначку в матраце или блокнот с двумя дюжинами телефонов ближайших родственников…

Ага, держи карман шире, мысленно сказал себе Уилл. Чудеса случаются – но только не с ним.

Глава 20

1943 год

Стелла высматривала Нэнси из окна гостиной. На улице мальчишки затеяли какую-то замысловатую игру с применением бутылок из-под молока, до половины наполненных землей и камешками. Каникулы в разгаре, на детских лицах мрачная сосредоточенность. Вот Нэнси показалась из-за угла. Дети дали ей дорогу, скрылись в тени растрепанной буддлеи, что растет в саду Альфа Броутона.

Стелла схватила сумочку и бросилась к входной двери, нарушив покой пустого дома. В связи с отпуском Чарлза преподобный Стоукс проявил неслыханную тактичность – сказал, что едет навестить однокашника. Стелла уговаривала его не предпринимать путешествие, но преподобный Стоукс был в прямом смысле глух к ее протестам. Теперь, без привычно орущего радио, приходской дом казался зловеще тихим.

Нэнси при появлении Стеллы даже попятилась.

– Охолонись! У тебя вид, будто ты из тюрьмы сбежала. Что, Чарлз внезапно вернулся?

– Нет. Просто я тебя в окно увидела и вышла навстречу. Не хочу на автобус опоздать.

– Точнее, хочешь узнать, есть тебе письмо или нет, – сказала Нэнси, косясь на Стеллу. Они шагали к остановке. – Не обессудь, разочарую. Сегодня письма нет. Ты ведь знаешь, как почта работает. Может, завтра придут сразу три.

Стелла молча кивнула, проглотив слезы. Последние два дня она жила надеждой и счастливым ожиданием. Теперь, когда Нэнси разом лишила ее обеих эмоций, Стелла почувствовала себя марионеткой, у которой обрезали все нитки. Минуя мальчишек, затаившихся в тени, Нэнси стиснула руку Стеллы: мол, не унывай.

– Нынче хандра под запретом. Держись, думай о хорошем. Помнишь, как в песне поется: «Улыбайся, улыбайся, улыбайся»[23].

Нэнси, конечно, права, мрачно подумала Стелла. Сейчас нет в мире ни одного человека, которого не терзали бы тоска и страх за близких. Носиться со своей тревогой – эгоистично, портить настроение другим – непозволительно. Стелла натянула улыбку.

– Верно, Нэнси. Не каждый день нам удается вырваться куда-нибудь вдвоем. Кстати, ты отлично выглядишь. Пальто новое, да?

– Тебе нравится? – Вид у Нэнси был загадочный. Она отпустила руку Стеллы, потуже затянула пояс габардинового тренча и манерно сунула ладошки в карманы. – Это Лен для меня добыл. Одному Богу известно, где и какими правдами и неправдами. Как говорится, не задавай вопросов – не услышишь вранья. У него связи – о-го-го! Причем всюду. Надо вас познакомить. Как увидишь его, сразу голову потеряешь. Лен просто душка.

Последний пункт Стелла оспаривать не бралась, а вот перспектива потерять голову от нового приятеля Нэнси казалась сомнительной. Из обрывочных сведений, сообщаемых подругой, Стелла уже составила представление об этом Лене. Темная личность. В битве за Дюнкерк его ранило, он, если верить Нэнси, лишился легкого и к дальнейшей строевой службе негоден. Работает «по секретной части». Вероятнее всего, на черном рынке спекулирует.

– Замечательное пальто. Сама элегантность. Ты в нем похожа на Кэтрин Хепберн.

Нэнси пригладила волосы.

– Вот и Лен так говорит. А куда это твой благоверный слинял? Неужто своих рафинированных родителей навестить?

– Нет, он в Девоне. Поехал к Питеру Андервуду.

О намерении провести «пару дней» из двухнедельного отпуска в Девоне Чарлз объявил как бы между прочим. Докембриджская Стелла – наивная и доверчивая – не уловила бы небрежного презрения в голосе, не сочла бы подозрительным тот факт, что Чарлз цедит слова, едва двигая челюстями. И, уж конечно, от той, прежней Стеллы укрылся бы истинный смысл сообщения.

– Ну тебе и лучше. Как вообще у вас отношения с тех пор, как он вернулся?

Кроме Стеллы и Нэнси, на автобусной остановке никого не было; значит, лгать не придется.

– Натянутые у нас отношения, – вздохнула Стелла. – Я знаю, у Чарлза много чего на сердце, но со мной он делиться не хочет. Порой мне кажется, он вообще забыл, что мы женаты. Думает, я, как раньше, экономкой у него служу.

– Надо же! – Нэнси вскинула тщательно прорисованные бровки. – Так вы что, и не спите вместе?

Стелла покачала головой. Жаль, что она таилась от подруги; надо было с самого начала признаться, что Чарлз ею пренебрегает.

– Он запирается от меня – или в кабинете, или в церкви. Вчера не появился к ужину, я сама пошла в церковь, а он лежит ничком на ступенях алтаря. Я думала, у него инфаркт, а оказалось, он просто молился.

Описанный эпизод – религиозный пыл и отчаяние Чарлза – напомнил Стелле их брачную ночь. Только на этот раз она все поняла. Вооруженная знаниями об отношениях полов, Стелла прониклась к мужу глубокой жалостью, почти нежностью. Хотелось разговорить его, утешить по-сестрински, но ее порывы неизменно натыкались на холодность Чарлза.

– Молился? Интересно, о чем?

– Один Бог знает.

– О, наш автобус. Ну, куда сначала направимся – по магазинам или в кино?

Когда Стелла вернулась, в доме было по-прежнему тихо. Заперев дверь, она с минуту постояла в холле, поглядела, как кружатся пылинки в лучах света, проникающих из гостиной, подосадовала на запах плесени – никак его не вывести. Затем повесила сумочку на вешалку и прошла в кухню, чтобы приготовить чай.

С чайной ложечкой в руке она замерла над заварочным чайником – засыпала она уже заварку или только собиралась? Дом звенел от тишины, а у Стеллы голова разламывалась от грохота – ревели моторы, садились и взлетали самолеты. Одним из таких самолетов управляет Дэн. Перед фильмом снова показывали кинохронику, репортаж с летной базы, Стелла жаждала и страшилась увидеть махину с рыжеволосой девушкой в красных туфельках. «Каждое утро наши благородные американские союзники, что служат на востоке Англии, принимают эстафету у доблестных британских летчиков, – вещал под бодрую музыку бодрый диктор. – Едва ланкастерские бомбардировщики возвращаются из ночного рейда над территорией Германии, как утреннее небо темнеет от „Б-17“, летящих, чтобы продолжить разрушение германского военпрома. Противник не знает ни отдыху, ни сроку! Подтверждение тому – в фотографиях наших военкоров. Вот, например, теперь уже бывший гамбургский военный центр. Он занимал семь квадратных миль, а теперь его можно стирать с карты резинкой. Зияющие отверстия в фюзеляже самолетов свидетельствуют об интенсивности противостояния немцев».

У Стеллы глаза саднило. Хотелось вскочить, накричать на всех тех, кто во время кинохроники шепчется и угощается конфетами. Пусть молчат, когда им показывают развороченный металл, разбитое стекло, посеченных осколками нарисованных девчонок! Последние кадры были посвящены снятию с носилок раненого летчика. «Боевой дух наших храбрых ребят остается на высоте, ведь они видят эффективность СБН. Они не остановятся, пока миссия не будет завершена».

Сам фильм Стелла смотрела как в тумане. Актеры с тем же успехом могли бы объясняться по-китайски. Впрочем, Стелла радовалась, что в зале темно и необязательно болтать с Нэнси и улыбаться. Она закрыла глаза, стала мысленно взывать к Дэну. Вдруг каким-нибудь чудом он услышит ее, узнает, как ей тоскливо. Как она его любит. Остро, во всех деталях, вспомнились кембриджские дни и ночи. Сильный и энергичный, Дэн сделан, как и всякий человек, из самых хрупких материалов – кожи, костей, мышц. Он уязвим. Уязвим и бесконечно дорог…

Господи, что же он не пишет? Почему нет вестей?

Над крышами сгущались чернильные тучи. Во дворе на веревке зловеще белело выстиранное постельное белье преподобного Стоукса. Стелла пошла его снимать, внесла белье в дом, развесила на стульях для полного высыхания. Чарлз этого терпеть не может. Говорит, вульгарно выставлять белье напоказ.

Свет в холле успел приобрести изжелта-лиловый оттенок, Дева Мария, на лик которой падал луч, казалась страдающей гепатитом. Не поверив оптическому эффекту, Стелла даже обернулась, чтобы еще раз взглянуть на изображение, и в этот момент ее нечто отвлекло. Едва уловимый звук, вроде вдоха или колебания воздуха при резком жесте. Стелла замерла, по спине пробежал холодок.

Дверь кабинета Чарлза была приоткрыта. Может, сама открылась, еще до того, как Стелла ушла с Нэнси? Она приблизилась к двери, распахнула ее, попутно коря себя за то, что не вооружилась, например, увесистым подсвечником из столовой – ведь вор, чего доброго, притаился внутри. Эта картинка – вжатый в стену злоумышленник – была слишком детальна, Стелле целое мгновение понадобилось, чтобы осознать, кто в действительности перед ней находится.

– Чарлз! – Рука инстинктивно взметнулась ко рту. – Ты… ты вернулся! Я не знала… В смысле, я ждала тебя не раньше завтрашнего дня!

Он сидел за столом и тотчас резко повернулся. Его лицо еще больше обычного походило на череп, кожа туго обтягивала скулы, под глазами залегли черные тени. Стелла отшатнулась.

– А я, как видишь, взял да и приехал раньше.

– У тебя все… в порядке?

– В полнейшем. – Фирменная улыбка – мягкая, безмятежная – не изменила Чарлзу, словно он заранее надел маску. – Тебя не было, когда я вернулся.

– Да. Мы с Нэнси выходили проветриться. Пили чай на Пиккадилли, потом смотрели фильм с Гэри Купером и Ингрид Бергман. Не очень интересный.

Стелла лепетала, частила, сбивалась – будто одним своим выходом из дома уже совершила непростительный поступок. Объясняясь с мужем, она заметила у него на столе, среди разбросанных бумаг, стакан с янтарно-золотистым содержимым. Не знай Стелла наверняка, что Чарлз не пьет, она определила бы напиток как виски или бренди.

– Кстати, я заварила чай. Принести тебе чашечку?

Она ретировалась на кухню, трясущимися руками достала вторую чашку. Что-то произошло, притом что-то ужасное. Может, Чарлз каким-то образом узнал про Дэна? Мысли заметались, как луч прожектора: не оставила ли она письмо на видном месте? Нет, исключено, последнее письмо пришло четыре дня назад и надежно спрятано в стопке ночных сорочек в глубине комода. В этом ящике хранится белье Стеллы, Чарлзу его касаться – все равно что в грязь голыми руками лезть. Он этот ящик ни за что не станет обыскивать. Значит, дело не в Дэне. Значит, Чарлз пьет по другой причине. И эта причина – Питер.

Стелла понесла чай в кабинет мужа. Чарлз по-прежнему сидел за столом, только теперь его стакан был пуст. Не забрать ли его, думала Стелла, ставя на стол чашку с блюдцем. Лучше не надо – в глазах Чарлза это будет выглядеть как упрек.

– Может быть, хочешь перекусить? Я ничего особо не готовила, но если ты проголодался с дороги… Все-таки Девон – не ближний свет…

– Спасибо.

Прозвучало как «выйди». Стелла вернулась в кухню, стала прибираться. Накрывать в гостиной ради порции омлета из яичного порошка казалось нелепостью.

Полил дождь.

Омлет прожарился (впрочем, с яичным порошком никогда не поймешь, готова еда или не готова – ни по виду, ни по вкусу), и Стелла вышла в коридор, крикнула мужа. Намазала тост маргарином, плюхнула сверху порцию омлета как раз в ту секунду, когда в дверном проеме возник Чарлз.

Несмотря ни на что, сердце сжалось от сострадания к нему. Веки Чарлза набрякли, бесцветные волосы он, видимо, взъерошил – и забыл или не потрудился причесать. Круглый пасторский воротничок перекосился, будто Чарлз хотел ослабить его тиски.

– Садись за стол, – сказала Стелла, ставя перед ним тарелку. – Я сейчас, только воды принесу. Или, может, ты хочешь выпить чего-нибудь другого? Покрепче?

– Разумеется, нет.

Он взял вилку и сразу стал есть. Не прочел, по обыкновению, молитвы, никак не прокомментировал качество еды. Стелла исподтишка наблюдала за мужем. Ей хотелось узнать, что же случилось, однако подходящие для вопроса слова не шли в голову. Тишина становилась все напряженнее, нарушало ее только звяканье приборов о тарелки да стук дождевых капель. Наконец Стелла решилась:

– Как дела у Питера?

– Отлично. Лучше всех.

– Он уже знает, пошлют ли его снова за море?

Чарлз отложил нож с вилкой.

– О нет, за море его не пошлют. Во всяком случае, пока. Питер отправляется в учебный лагерь. Куда-то в Уэльс, название непроизносимое.

– В учебный лагерь? А чему там учат?

– Военно-строевой службе, чему же еще? – раздельно произнес Чарлз. – Питер больше не чувствует себя способным нести солдатам слово Божие, в каковое он утратил веру, и потому отказался от должности полкового священника и намерен вступить в действующую армию.

Чарлз был пьян; слова лились рекой, одно тянуло за собой следующее.

– Загорелся идеей сражаться бок о бок с цветом британской нации. Жаждет разить врага и сложить голову во имя свободы и справедливости.

Стелла совсем растерялась. Чтобы капризный, брезгливый Питер Андервуд ввязался в такое негигиеничное дело, как война? В голове не укладывается. Зато, в свете объяснений Дэна, вполне понятно его желание максимально приблизиться к цвету британской нации.

– Как жаль, – тихо молвила Стелла. – Я понимаю, насколько тяжело…

Чарлз резко вскочил. Слишком резко, учитывая его состояние. Пошатнулся, свалил стул.

– Нет, не понимаешь! – почти выплюнул Чарлз. – Где тебе понять? Ты что, была там? Ты видела, что там творится? Люди дохнут, как собаки. Каждый день. Их разрывает на части. Им стреляют в головы, шеи, животы. В сердце. Они гниют от малярии и тифа. Они попадают под бомбежки, горят в танках, грузовиках, самолетах. На этой чертовой войне хватает способов умереть…

Скверное слово из его уст шокировало Стеллу. Лицо Чарлза исказилось от боли и ярости, в углах рта белели сгустки слюны. Что за контраст с известным Стелле сдержанным, ироничным интеллектуалом! Известным? Как бы не так. Чарлз таил от Стеллы свою суть. И не только от Стеллы – ото всех. Кроме Питера Андервуда.

Стелла поднялась с единственной целью – подойти к мужу, попытаться утешить его. Но он вдруг развернулся, закрыл лицо руками, бросился вон из кухни, чудом не ударившись о дверь. Спустя мгновение послышался хлопок другой двери – не кабинетной, а той, что вела в гостиную. В наступившей тишине Стелла перевела дух и принялась убирать остатки ужина.

Первой эмоциональной реакцией на вспышку мужа был страх, однако за своим однообразным занятием – мытьем посуды – она с удивлением обнаружила, что чувствует себя теперь почти свободной. Прежний жесткий формат их отношений (казалось, заданный раз и навсегда), в котором Стелле отводилась роль беспомощного и неумного ребенка, а Чарлзу – мудрого и всесильного опекуна, этот формат разрушился. Пусть не до конца, но Стелла уже видела возможность изменений.

Не торопясь, думая о своем, она закончила уборку, сварила кофе, поставила на поднос кофейник и чашки и с намерением успокоить мужа пошла в гостиную.

– Прости. Мое поведение не лезет ни в какие рамки.

Чарлз стоял возле радиолы и в сумерках, усугубленных дождем, выглядел бесконечно несчастным. Вокруг, на полу, чернели пластинки, вынутые из бумажных конвертов – точно монеты возле опрокинутой шапки уличного музыканта. Стакан с виски находился в опасной близости от включенного проигрывателя. Стелла поместила поднос на столик возле дивана, выпрямилась, взглянула Чарлзу в глаза.

– Это Бах, – тихо сказала она, узнав музыку.

Чарлз явно удивился. Поднял стакан, кивнул жене – дескать, твое здоровье.

– Молодец. Это действительно Бах. Вот не знал, что ты разбираешься в музыке.

– Раньше я и правда не разбиралась, а теперь кое-что знаю. И не только о музыке – о многих других вещах.

Он залпом осушил стакан и рассмеялся.

– Что делается! Война превратила мою женушку в светскую даму, образованную и искушенную. Ну-ка, расскажи своему неотесанному мужу, что тебе еще известно о мире.

– Может, выпьешь кофе?

– И только-то? Ты меня разочаровала. Я ожидал услышать какое-никакое откровение.

Стелла вспыхнула, но сдержала гнев. Пожалуй, если не использовать эту возможность, другой не представится.

– Ладно, слушай, – вкрадчиво начала она.

Присела на диванный подлокотник, сцепила руки, чтоб не дрожали.

– Теперь я знаю больше о людях и об их отношениях. Я знаю, что такое любовь. А еще я все понимаю насчет тебя и Питера.

Голова Чарлза дернулась, будто от пощечины. Лицо стало каменным, а в следующий миг залилось краской, вены на висках вздулись. Чарлз предпринял неуклюжую попытку поднять Стеллу на смех, но сам же подавился этим смехом.

– Не болтай чепухи. Вечно у тебя нелепые фантазии.

Стелла, увидев, что муж едва сдерживается, чтобы не разрыдаться, шагнула к нему, раскрыв объятия.

– Мне ты можешь довериться. Я понимаю, ты хочешь быть с ним, только…

Стелла не видела, когда Чарлз поднял руку. Удар, казалось, исходил не от него. Стелла покачнулась, инстинктивно закрыв лицо, на миг лишилась способности соображать.

– Между мной и Питером ничего нет!

Это был не человеческий голос, это был звериный рык. Горловые мышцы вибрировали от ярости.

– Ни-че-го. Слышишь? Как у тебя язык повернулся делать столь мерзкие предположения?

– Прости, – выдохнула Стелла. – Прости. Я только хотела тебе сказать…

– Что?

Чарлз бросился на нее, схватил за подбородок, дернул вверх, чтобы Стелла смотрела ему в лицо, чтобы вдыхала запах виски.

– Что ты хотела мне сказать? Что я – один из этих? Что я пошел против Бога, впал в грех содомии?

– Любовь всегда права, и не важно, кого именно ты любишь! – почти взмолилась Стелла. – Любовь не может быть грехом!

– Еще как может. Разве ты не читала заповедей Господних? «Не ложись с мужчиною, как с женщиною: это мерзость. Если кто ляжет с мужчиною, как с женщиною, то оба они сделали мерзость: да будут преданы смерти, кровь их на них»[24].

Чарлз цедил сквозь зубы, не выпуская подбородка Стеллы.

– Видишь, в Библии все разъяснено. «Или не знаете, что неправедники Царства Божия не наследуют? Не обманывайтесь: ни блудники, ни идолослужители, ни прелюбодеи, ни малакии, ни мужеложники…»[25] Содомия – грех. Извращение. Преступный порок.

Теперь они стояли на коврике перед камином. Побагровев, с налитыми кровью глазами, Чарлз продолжал цитировать:

– «Подобно и мужчины, оставив естественное употребление женского пола, разжигались похотью друг на друга, мужчины на мужчинах делая срам». «И как они не заботились иметь Бога в разуме, то предал их Бог превратному уму – делать непотребства»[26].

В очередной раз Чарлз дернул Стеллу за подбородок, и она, превозмогая тошноту, увидела: свободной рукой он расстегивает пряжку брючного ремня. Сначала Стелла подумала, что муж собрался ее высечь. Она и представить себе не могла, что произойдет через несколько мгновений. Не поняла, как упала ничком, щекой на бортик камина. Вонь половика казалась квинтэссенцией запахов разной степени затхлости, царивших в приходском доме. В рот попал какой-то сор, к нему примешивался металлический привкус крови.

Чувства возвращались фрагментарно, одно за другим. Ныло плечо – Стелла на него упала. От плеча боль распространялась на ребра. Боли прибыло, когда Чарлз грубо схватил Стеллу снизу за выступы тазовых костей и рванул ее бедра кверху, чудом не сломав позвоночник. Он возился со Стеллиным бельем, однако даже эти действия не подготовили Стеллу к адской боли – словно ее рвали на части изнутри.

Крик был придушен тухлым половичком; впрочем, Чарлз все равно бы его не услышал. Он продолжал говорить, выплевывая обрывочные библейские цитаты.

– «Мужчины на мужчинах». «Срам». «Делать непотребства».

Стелла пыталась отстраниться от распростертой на полу женщины, но воображение подсовывало единственную картинку: мистер Фэйакр, мясник, орудует топором на своем окровавленном столе, рубит тушу, и во все стороны летят крошки красной плоти. Скула ритмично билась о каминный бортик, рот растянулся в бесконечном немом вопле. Возникла беспомощная мысль о Дэне, и Стелла судорожно загнала ее в самый дальний уголок памяти, чтобы любимого не коснулась эта… мерзость. Чтобы Дэн не участвовал в этом непотребстве.

Сопротивляться Чарлзу она даже не пыталась. Но в тот миг, когда Стелла поняла – больше она не выдержит, – Чарлз задергался в конвульсиях и рухнул на нее. Разжал хватку на бедрах, зато придавил своим телом. От толчка голова проехалась по плиточному полу, хрустнули шейные позвонки. Чувство облегчения сразу же померкло перед приступом душной тошноты.

Так, в давящем оцепенении, они пролежали несколько долгих минут. Тишина нарушалась только тиканьем часов на каминной полке и хриплым дыханием Чарлза. Стелла хотела сказать, что ее сейчас стошнит, чтобы он выпустил ее, но слова застревали в пересохшем горле. И тут, словно из дальней дали, из мира нормальных людей, послышались лязг калитки и легкие шаги, приближающиеся к крыльцу.

В течение секунды ни Стелла, ни Чарлз не шевелились, потом одновременно попытались вскочить. Чарлз, в силу своей позиции, преуспел больше. Но, даже освобожденная от его тяжести, Стелла смогла встать только на четвереньки. Чарлз к этому времени уже добрался до двери гостиной. Остановился застегнуть ширинку, щелкнул пряжкой ремня. С равнодушным удивлением Стелла отметила, что «непотребство» он совершал, даже не сняв брюк.

Зазвонил дверной колокольчик.

Чарлз с угрозой посмотрел на жену и пошел открывать. Секундой позже из прихожей донеслось:

– Чарлз! Я думала, вы только завтра вернетесь.

– Нэнси… – простонала Стелла, силясь подняться. На каждое движение организм реагировал острой болью, боль застила глаза.

– А я вот вернулся раньше. По жене соскучился. Такое бывает с семейными людьми.

Из зеркала над камином на Стеллу глядело чужое, карикатурно-безобразное лицо. Распухшая, пунцовая щека с белой вмятиной; раздутая нижняя губа, словно специально оттянутая, вывернутая в непристойной забаве.

– Стелла дома?

«Пожалуйста… – мысленно умоляла Стелла, глядя в собственные мутные от отчаяния глаза. – Пожалуйста, Нэнси, помоги! Спаси меня, забери из этого кошмара…»

– Дома, только вы, милочка, пришли, как бы это сказать… в неподходящее время.

Чарлз говорил с вызовом, в интонациях звенел лед. Нэнси хихикнула.

– Ну и плут же вы!

Конечно, от Нэнси не укрылся беспорядок в одежде всегда опрятного Чарлза, пожалуй, ей занятно было прервать любовные утехи преподобного и его супруги. Почему, о, почему Стелла утаивала от Нэнси правду об их сексуальных отношениях?

– Ладно, не буду вам мешать. Передайте Стелле, что я приходила. Что у меня для нее кое-что есть. Она знает, о чем я.

Письмо. Господи, письмо от Дэна. Стелла хотела кричать – крик не вырвался из пересохшего рта. Хлопнула входная дверь, затем, через несколько секунд – дверь кабинета. Зная, что Чарлз больше не выйдет, Стелла рванулась к окну, прижала ладони к стеклу, заклеенному крест-накрест бумажными полосками, стала гипнотизировать затылок уходящей Нэнси. Оглянись! Оглянись! Подруга чуть повернула голову, закрывая за собой калитку, и Стелла заметила, что она едва сдерживает смех. А потом Нэнси поправила волосы и пошла прочь, унося в кармане драгоценное письмо.

Она скрылась, а Стелла все смотрела на безлюдную улицу. По внутренним сторонам бедер текла теплая липкая жижа, и никогошеньки не было рядом.

Глава 21

2011 год

Джесс грезился пожар.

То есть пожара как такового она не видела из-за кромешной черноты. Но пожар точно бушевал, ведь в голове у Джесс гудело, и лицу было жарко. Сотрясаясь в судорогах, промерзшая до костей, она хотела подойти ближе. Чернота засветилась угольно-красным, пламя охватило Джесс, и вот уже оранжевые и желтые сполохи сменились ослепительно- белыми, как полуденное солнце, и Джесс загорелась изнутри. Бежать она не могла – древесные корни держали ее, кустарники оплели не только ноги, но и все тело. Джесс рвалась из пут, рвалась отчаянно и яростно, а тем временем кто-то уговаривал: все будет хорошо, она спасена. Теперь она не умрет.

Дэн Росински. Конечно, это он, кто ж еще. Девяностолетний старик вышел из огня, склонился над ней – и постепенно, прямо у Джесс на глазах, вновь стал молодым и красивым: темные волосы, нежный взгляд. А руки прохладные. От прикосновения Дэна сразу распались древесные путы, и Джесс попыталась сесть на кровати и сообщить, что она читала его письма и знает про Стеллу. Очень, очень важно было заверить: Джесс лично займется поисками Стеллы. Но Дэн Росински снова уложил ее, сказал, что сейчас не это главное.

Тут Джесс поняла – это не Дэн. И, несмотря на жар, и рев пламени, и боль во всех нервных окончаниях, во всех мышцах и косточках, она узнала темноволосого парня из центра семейного досуга.

– Все будет хорошо, – сказал парень, и лицо его стало расплываться. – Я вам помогу. Подождите немного, я сейчас вернусь.

Уиллу раньше не случалось вызывать «Скорую». Набирая три девятки, он думал: может, я слишком паникую, сейчас меня обвинят в мелодраматизме. Хотел нажать «отбой», когда оператор спросил, какая именно требуется помощь.

– Медицинская. Пришлите «Скорую».

– Кто болен?

– Девушка. Я нашел ее случайно, в заброшенном доме. Наверное, ей негде жить, вот она и…

– Так вам полицию прислать?

– Нет! Нет, не надо. Девушке плохо. Я не разбираюсь в болезнях, но, по-моему, у нее жар. Она вся горит и…

Тут Уилл осекся. Он хотел сказать, что девушка бредит, твердит о каких-то письмах, о какой-то Стелле, которую намерена разыскать. Но от таких слов оператор, чего доброго, решит, что девушка просто обкурилась или обкололась. Эта вероятность раньше не приходила в голову. Действительно, может, девчонка под кайфом, а Уилл из мухи слона делает.

– Она в сознании? Дышит?

– Да, она дышит. – Грудная клетка исторгала резкие и редкие хрипы – так, наверное, работают кузнечные мехи. – Насчет сознания – я в этом не разбираюсь. Девушка что-то бормочет, но бессвязно, если вы понимаете, о чем я. Вроде бредит.

– Где она находится? Как туда проехать?

Уилл назвал адрес, ему сухо сообщили, что «Скорая» выезжает, и связь прервалась.

Свой мобильник он забыл в кухне мистера Гривса, чтобы позвонить, пришлось возвращаться к старику. Обратно он шел через гостиную. Мистер Гривс сидел на стуле прямо, будто палку проглотил. Глаза за толстенными стеклами очков казались огромными и круглыми, как спутниковые тарелки.

– Ну, что они сказали?

– Что «Скорая» выезжает.

– «Скорая»? А это еще зачем? Тут речь о вторжении в частную собственность, не «Скорую» надо высылать, а полицейский наряд. Совершено преступление. Интересно, как эта бродяжка проникла в дом? Должно быть, через заднюю дверь. Наверняка стекло расколотила, а это уже умышленное причинение ущерба. Статья. Так я и знал, что бомжи повадятся, стоит только дом без пригляду оставить. Сейчас подростки хуже взрослых. Никаких понятий, никакого уважения, да еще наркоманят…

Впрочем, мистер Гривс явно наслаждался драматизмом ситуации. Уилл со своим посещением дома Нэнси Прайс внес приятное разнообразие в его жизнь.

– Поищи там, в доме, хорошенько. Может, найдешь какой документ важный, – так он напутствовал Уилла, вручая ключ.

Ни мистер Гривс, ни Уилл не подозревали, что обнаружится девушка, бредящая в спальне второго этажа. Как ни странно, Уилл совсем не удивился. В глубине души он знал с самого начала, что дом и девушка неразрывно связаны, и жалел только, что раньше не доверился интуиции.

– Особенно неприятно, что в дом вломилась девчонка, – продолжал развивать тему мистер Гривс, энергично жестикулируя здоровой рукой. – Я говорю, конечно, таких пигалиц в новостях показывают, пьяных, что твои матросы. Но в дом вламываться? Это слишком! – Он сокрушенно покачал головой. – Не знаю, не знаю. В мое время женщины вели себя прилично. Конечно, и среди них попадались такие, которые…

Уилл сделал шаг к двери, многозначительно кашлянул, не дав мистеру Гривсу поделиться бесценным опытом относительно женщин с сомнительными нравственными устоями.

– Мне нужно в дом, мистер Гривс. Девушка, по-моему, серьезно больна, и вообще…

– Поделом ей.

– Зря вы так. Она совсем молоденькая, по-моему, кто-то здорово ее напугал.

Живо вспомнилась сцена возле автомата с напитками, скованность движений девушки, расширенные от страха зрачки. Кто ее обидел? Чьих преследований она боится?

– Конечно, это не оправдывает ее поступка, но, насколько я понял, она не с добра в чужой дом проникла. Ей больше негде было спрятаться.

Мистер Гривс не отреагировал, не шелохнулся. На один ужасный миг Уиллу показалось, что старика хватил второй инсульт. Слава богу, «Скорая» уже едет. Однако мистер Гривс просто обдумывал его слова. Когда вновь заскрипел его голос, Уилл понял: старик смягчился, точнее, направил недовольство на другой объект.

– Вот я и говорю: что у нас за правительство? О молодежи совершенно не заботится. У ребят ни образования, ни жилья. Нечего удивляться, что совсем юные девушки попадают на улицу.

– Вы совершенно правы.

Уилл открыл дверь – пора ретироваться.

– Я побуду с ней, пока «Скорая» не приедет, а потом загляну к вам.

Старик снова заговорил:

– А ведь Нэнси примерно то же самое мне сказала, давным-давно. Я сейчас вспомнил. Она сама в этом доме поселилась только потому, что больше податься ей было некуда. Может, ты и прав, сынок, может, эта девчонка – никакая не преступница, а просто ее пожалеть надо. – Он усмехнулся и добавил: – История-то, она вон через сколько лет повторяется!

Стоило открыть дверь, как промозглый холод объял Уилла, и сразу захотелось чихать и кашлять. Не удивительно, что девушка простудилась, одному богу известно, сколько она здесь живет. Смеркалось. Уилл щелкнул выключателем возле лестницы, не рассчитывая, что свет загорится. Сумрак остался недвижим, будто гладь замерзшего пруда. Значит, не только отопление не работает, но еще и электричества нет; значит, нельзя приготовить элементарную пищу, нельзя даже чайник вскипятить. Вот почему девушка скармливала кофейному автомату монеты! До качества ли ей было! Единственное желание – горячего попить. Уилл заскрипел зубами. Если бы она тогда не оттолкнула его! Мелькнула мысль, что он со своей помощью фатально запоздал.

– Это я, – сказал он, входя в спальню. – Видите, как я быстро вернулся.

Девушка по-прежнему лежала на кровати. Уиллу всю дорогу казалось, что она сбежит, исчезнет, как в предыдущие два раза. Только теперь она не металась, не бредила. Объятый ужасом, он шагнул к ней, с нежностью откинул влажные волосы, потрогал лоб. Горячий, как батарея. Спит, слава богу, всего-навсего спит.

Уилл осмотрелся. Единственное цветовое пятно в комнате – розовое покрывало. Уилл скользнул взглядом по туалетному столику, по тумбочке. Ему не случалось ни попадать в наркоманские притоны, ни употреблять самому. Его опыт сводился к паре косяков, выкуренных на студенческой вечеринке на первом курсе. Впрочем, никаких намеков на наркотики в комнате не было – ни шприцев, ни закопченных чайных ложек. Сам не зная почему, Уилл почувствовал огромное облегчение.

Вой сирен – обычный элемент саундтрека к жизни современного большого города. Слух Уилла зафиксировал звуки не прежде, чем «Скорая» свернула на Гринфилдс-лейн и соседние дома отразили надрывное эхо. Мутные, бесцветные сумерки, заполнявшие комнату, расступились под натиском синих лучей проблескового маячка. Уилл метнулся к кровати.

– Потерпите еще минутку. Сейчас доктор придет, позаботится о вас.

Через несколько минут он передаст девушку в руки профессионалов, и на этом его миссия закончена. Мысль должна была принести облегчение, а принесла чувство близкой утраты. Уилл взглянул на бескровное личико. Вот такой он запомнит эту девушку, запомнит навсегда. К его удивлению, голубоватые веки дрогнули, глаза открылись – темные, с лихорадочным, нездоровым блеском.

– Не уходи, – прошептала девушка.

Так тихо, что Уилл ушам бы не поверил, если бы она в подтверждение своих слов не выпростала из-под одеяла руку. Он стиснул горячие сухие тоненькие пальчики.

– Я здесь. Я никуда не уйду.

Снизу послышался шум, женский голос позвал:

– Эй! Есть кто-нибудь?

Девушка крепче вцепилась в руку Уилла.

– Да! Поднимайтесь на второй этаж.

И вот они уже здесь – мужчина и женщина в одинаковых зеленых комбинезонах, деловитые, внимательные, при рациях, пахнущие холодом и антисептиком. В комнате стало тесно, Уилл вышел. В пальцах, которые минуту назад стискивала горячечная ладошка, чувствовалось легкое покалывание.

Он ждал внизу. Пока мужчина ободряющим тоном расспрашивал пациентку, его коллега спустилась поговорить с Уиллом. Записав его данные, она огляделась, брезгливо поежилась.

– Видимо, что-то в нашем мире идет не так, раз юные девушки вынуждены скрываться в подобных домах. Не удивительно, что она заболела.

– Куда вы ее определите?

– Скорее всего в «Роял Фри». Ей, похоже, понадобится курс антибиотиков. Внутривенно.

– А чем она больна?

Женщина-доктор пожала плечами, спрятала ручку в карман.

– Думаю, начиналось все как обычный грипп, а потом холод и сырость сделали свое дело, и теперь у бедняжки полноценная пневмония. Вовремя вы ее обнаружили.

Девушку выносили на специальном стуле, закутанную в одеяла, с кислородной маской на лице. Казалось, она доживает последние минуты. Уилл как мог широко открыл разбухшую дверь, выпуская врачей. Девушка поймала его взгляд и удерживала не менее крепко, чем до этого удерживала руку. Будто молила: не дай мне упасть. Он шел рядом до самой машины.

Врач открыл двери.

– Ну вот, Джесс, деточка, видишь, карета готова. Или, может, лучше звать тебя Золушкой?

Девушка по-прежнему смотрела Уиллу в глаза.

– Дальше мне нельзя, – сказал он. – Слушайся докторов, береги себя. Ради меня.

Учитывая ее недавний жар и бред, Уилл не был уверен, что девушка – Джесс – отдает себе отчет в происходящем. Но на его фразу последовал едва заметный кивок, а глаза вдруг наполнились слезами.

Двери закрылись, «Скорая» покатила прочь, заполошно вращая проблесковым маячком. В вое сирены Уиллу слышалось начало «Рапсодии в стиле блюз», партия саксофона. Он долго смотрел вслед «Скорой». Впервые в жизни было ощущение, что он сделал нечто действительно полезное. Что он сделал добро.

Глава 22

1943 год

Синяк Стеллы, подобно экзотическому цветку, каждый день встречал новым оттенком. Скула продолжала набухать и после падения, пока не сделалась плотной, пока кожа не натянулась до отказа, пока не заплыл глаз. Стелла использовала для маскировки пудру, так и этак пристраивала очередную найденную Адой шляпку – но в результате лицо выглядело только еще более устрашающим. Не желая выдерживать любопытные взгляды и отвечать на досужие вопросы, которые неминуемо будут заданы доброжелателями, Стелла сидела дома.

Нэнси больше не появлялась. Может, она тогда и не ради письма приходила, может, не было никакого письма? Вопрос бился в голове, как птичка в комнате с задраенными окнами – то исступленно, то, словно потеряв надежду найти выход, беспомощно и жалко, еле трепеща крылышками. Запертая в мрачном приходском доме, вынужденная обходиться без воздуха, что особенно тяжело было в эти душные, знойные августовские дни, Стелла казалась себе съежившейся до размеров собственной души. Так было в худшие времена, в период блицкрига. Люди тогда, чуть что, прятались в подвалах, люди свыклись с подземельями, выучились терпеть, пока не объявят отбой воздушной тревоги.

Чарлз никак не упоминал о том, что Стелла мысленно называла «непотребством», но его отношение к жене претерпело значительную метаморфозу. В оставшиеся от отпуска дни муж демонстрировал заботливость, даже нежность – хотя видно было, с каким трудом он переступает через себя. Он словно вздумал начать с чистого листа, словно решил, что, выказывая абсолютную нормальность, может убедить жену: все прежнее она выдумала или увидела во сне. И при том Чарлз выглядел чрезвычайно самодовольным. Наконец-то он утвердил свои права над ней. Кому-то что-то доказал.

Молился он чаще и дольше, чем обычно. Религиозный пыл уступил место вдумчивости. Чарлз требовал, чтобы Стелла молилась вместе с ним, чтобы тоже стояла на коленях, прежде чем забраться в кровать. Крепко, до боли стискивая ей руку, он просил Бога избавить их обоих от страстей человечьих, от искушений плоти – будто это Стелла осквернила его.

Много времени Чарлз тратил на подготовку заключительной воскресной службы. Стелле он важно сообщил за воскресным завтраком, что темой выбраны любовь и прощение. Во время войны эти чувства приобретают особую значимость, продолжал Чарлз, он построит проповедь на послании святого Павла к коринфянам.

– Оно звучало на нашей свадьбе, – глухо молвила Стелла. – Из уст Питера Андервуда.

– Верно, – рассеянно кивнул Чарлз. – А я и забыл.

Само собой разумелось, что Стелла в церковь не пойдет – эту тему не обсуждали, синяк говорил сам за себя. Убирая посуду после завтрака, Стелла гадала, заготовлены ли уже у Чарлза причины ее отсутствия, о которых, конечно, станут спрашивать. Услышав, как за мужем хлопнула входная дверь, Стелла бессильно опустилась в кресло, уронила голову на скрещенные руки.

Только десять утра, а она уже раздавлена невыразимой усталостью, и перспектива подняться, продолжить движение по кругу – мыть посуду, застилать кровать, дышать, жить без Дэна – представляется кошмарной. Вскоре от соприкосновения с руками запульсировала болью щека, и Стелла повернула голову, чтобы лечь на сцепленные руки другой щекой.

И тут она увидела его.

Может, она задремала, и Дэн ей пригрезился. Или бредит. Или измученный мозг выдал ей самую желанную картинку – так путникам в пустыне видятся рощи с фонтанами. Дэн приложил ладони к оконному стеклу, заслоняясь от света, всматривался в кухонный полумрак. Стелла выпрямилась, заморгала, потерялась между тремя гипотезами, и в этот момент Дэн увидел ее, захлопал ладонями по стеклу.

– Стелла!

Мгновенно она вскочила, метнулась открывать заднюю дверь, запертую со вчерашнего вечера. Дрожь мешала справиться с задвижкой. Но вот дверь отворена, и Дэн стоит на пороге, и обнимает Стеллу, и целует ее губы, глаза, распухшую, синюшную щеку.

– Господи, что случилось? Он тебя ударил?!

Она не хотела говорить об этом, по крайней мере сейчас, когда нужно было задать столько куда более важных вопросов. Не хотела портить эти первые после разлуки поцелуи. Стелла вцепилась в воротник кителя, притянула Дэна к себе, припала к его рту, как умирающий от жажды припадает к воде, а задыхающийся – к кислородной маске. Прервав поцелуй, спросила:

– Откуда ты взялся?

– Я же писал… Разве Нэнси не передала мое письмо?

Стелла покачала головой. Дэн покрывал поцелуями ее лицо.

– Мне дали неделю на ферме.

– На какой ферме?

– Ну, так принято называть специальные дома… вроде санаториев. Туда нашего брата отправляют, когда видят: еще немного – и он съедет с катушек. В общем, это загородный особняк, с дворецким и сотрудницами Красного Креста. От них там не продохнуть. Я сбежал.

Стелла мягко отстранилась и впервые внимательно посмотрела на Дэна. На дорогом лице появились носогубные складки, причем глубокие – раньше их вообще не было, щеки запали.

– Ты болен?

– Я в порядке, потому что ты в моих объятиях, – выдохнул Дэн. – Мне только и нужно было – увидеть тебя, убедиться, что с тобой все нормально. А с тобой не все нормально. Как это случилось?

Они стояли в темном закутке между задней дверью и буфетной – почти на том же месте, где Дэн впервые поцеловал Стеллу по-настоящему. Она потащила его в кухню.

– Давай-ка я тебе чаю заварю. У нас есть как минимум полчаса.

– Не хочу я никакого чаю. – Стоя позади Стеллы, он взял ее за плечи, развернул к себе. – Это его работа? Господи Всемогущий. Стелла, пойдем со мной. Я заберу тебя отсюда. Прямо сейчас. Тебе нельзя здесь оставаться.

Но Стелла покачала головой:

– Тебе кажется, что это решение проблемы, однако в дальнейшем мой уход только повредит нам. Чарлз уезжает послезавтра, на сей раз – на несколько месяцев, если не лет. Я вполне могу потерпеть его присутствие еще два дня. Больше он меня не тронет.

– Откуда такая уверенность?

– Я пыталась сказать ему, что знаю про него и Питера. Он был пьян и зол. Стал все отрицать. Вздумал доказывать, что он – нормальный мужчина.

– Ох, Стелла…

Дэн отпустил ее, попятился, потер лицо ладонью, когда подтекст достиг его сознания.

– Мерзавец! Сукин сын!

– Ничего, все уже позади. Ты приехал, это главное…

Стелле все еще казалось, что она грезит.

– Надолго ты?

– В четверг возвращаюсь.

В четверг. Стелла быстро прикинула: Чарлз уезжает во вторник, но не с утра, а во второй половине дня. На вокзале ему нужно быть к пяти часам.

– Значит, у нас есть вечер вторника и вся среда.

Мало, ужасно мало, но все равно подарок бесценный. Их взгляды встретились.

– Где?

– Не волнуйся. Я обо всем позабочусь.

Покидать Стеллу было равносильно тому, чтобы отрубить собственную руку. Разве можно оставить ее на пороге этого склепа, с призрачными тенями, вновь застящими ей глаза? Дэн не знал, как же ему добраться до калитки под ее взглядом.

Из уродливого кирпичного здания викторианской постройки, из этой, с позволения сказать, церкви доносилось пение. Псалом был знакомый: «Нет сильней любви Господней». Ненависть черной рукой стиснула сердце. Подонок! Что он знает о любви? Вот войти бы сейчас в эти сводчатые двери да вмазать святоше промеж глаз, чтоб вся его паства видела, все стадо безмозглое, блеющее с лицемером в унисон. Нечеловеческих усилий Дэну стоило продолжать путь.

Он шел наугад, слишком занятый своими мыслями, чтобы замечать названия и ориентиры. В голове роились мысли и воспоминания. Спокойные команды Льюиса Джонсона: вперед, старина, держи курс. Во время ганноверской миссии, в двадцати тысячах футах над землей, Джонсону в грудь угодил двадцатимиллиметровый осколок. Он скончался в самолете над Ла-Маншем, немного не дотянул до базы.

Поясница взмокла от пота. Голова сильно кружилась, будто Дэн провел несколько суток без сна, даром что на «ферме» ребят пичкали снотворным, от которого они вырубались на добрых десять часов. Фитчам-парк – так называется «ферма». Пафосный особняк на лоне природы, этакое вместилище всяческих благ для утомленных битвами доблестных воинов.

От этих благ у Дэна мороз по коже. Тишина, как в читальном зале, воздух тяжелый, комнаты неестественно огромные, а жуткая акустика только усугубляет вечные шумы в голове – рев моторов, голос Джонсона. Медсестры из Красного Креста все как на подбор прехорошенькие, и улыбаются приветливо, на грани фальши, и дни пусты, и предполагается, что парни заполняют их игрой в крокет и стрельбой по тарелочкам – но для Дэна они заполнены мыслями.

Он думает о пылающих домах и школах Гамбурга. О Льюисе Джонсоне (летная форма залита кровью, ни дюйма сухого не осталось), о его новорожденном сыне, который никогда не увидит отца. Он думает о Стелле.

Пять минут с ней принесут больше пользы, чем пять недель терапии в Фитчам-парке, это Дэн знал точно. Уйти с «фермы» не составляло труда: смазливые медсестры, конечно, выразили сожаление, но не попытались отговорить Дэна. Отделаться от Оделмана с Морганом оказалось труднее. Впрочем, поскольку они оба не просыхали с самого прибытия на «ферму», то и возражения их были вялы и невнятны. Дэн сел на ближайший поезд до Лондона. С ночевкой возникли трудности, еле отыскалась гостиница со свободным номером – высокое, узкое здание на Грик-стрит, каждый следующий этаж обшарпаннее предыдущего. Теперь Дэн остановился на перекрестке, совершенно дезориентированный. Он не представлял, где находится, как вернуться в центр Лондона – куда, впрочем, ему возвращаться не хотелось. Сейчас людные улицы и унылый гостиничный номер были ему одинаково несносны. Предстояло протянуть целый день; подняла голову привычная паника, по ногам побежали мурашки, икры начало сводить.

Приближался автобус. Дэн, повинуясь импульсу, махнул рукой и вспрыгнул на заднюю платформу, откуда по узкой лесенке поднялся на верхнюю палубу.

– Куда поедешь, сынок?

Кондукторша, белокурая, статная, расплылась в улыбке, исполненной доброты и сочувствия. Дэн понял, насколько несчастный у него вид.

– Не знаю. Все равно.

Было тепло. Солнечные лучи на щеке, равномерное покачивание автобуса убаюкивали, и скоро Дэн погрузился в желанную дрему. По стеклам чиркали ветки, ничто не нарушало тишины воскресных улиц. Проехали мимо церкви, из которой как раз выходил народ, и Дэн вспомнил о Чарлзе Торне, мерзавце и лицемере. Сон как рукой сняло.

Он вздохнул, принялся шарить по карманам в поисках сигарет; вспомнил, что последней сигаретой заменил нынче завтрак. Проклятие. Досадуя и злясь, Дэн стал смотреть в окно. Мимо проплывали симпатичные коттеджики в эдвардианском стиле, чуть дальше, впереди, за пустырем, где еще недавно стоял дом, виднелся ряд магазинчиков. Дэн встал, пошел к лестнице.

Когда автобус отъехал, Дэн огляделся. Он был на аккуратной, чистой, довольно широкой улице. Напротив – мясная лавка, жалюзи опущены, на двери табличка «Закрыто». Рядом – магазин готового платья «Городская мода», в витрине безголовый безрукий манекен в уродливом сером платье. Дальше – бакалея, крошечная аптека и – в самом конце ряда – газетный киоск и табачная лавка. Все закрыто.

Конечно, воскресенье!.. Дэн чуть не задохнулся от бессильной злобы, дернул медную дверную ручку, энергично затряс ее. Не помогло. Тогда он приник к оконному стеклу разгоряченным лбом, прижался потными ладонями.

Окно при ближайшем рассмотрении оказалось еще и подобием доски объявлений, которые мешали рассмотреть, что или кто находится в комнате. «ПРОПАЛА ЧЕРНО-БЕЛАЯ КОШКА». Бумага была пожелтевшая, чернила – выцветшие, как надежда вернуть кошку. Дэн стал читать остальные объявления, столь же ветхие. «Одинокому мужчине требуется приходящая прислуга, Уэстон-парк, обед предоставляется». «Клуб любительниц рукоделия и шитья, встречи по вторникам, с 10 утра до полудня, церковь Всех Святых». «ПРОДАЕТСЯ ДОМ. Адрес: Гринфилдс-лейн, 4, Чёрч-Энд. Обращаться на Хайгейт, 8369, стряпчий Дж. Б. Фернивал».

Бессмысленный гнев улегся, Дэн хотел уже уйти, но что-то заставило его перечитать последнее объявление. Он пошарил в карманах, извлек автобусный билет и на обороте, мельчайшими буковками, записал координаты стряпчего. В хаосе мыслей начал вырисовываться план.

Дж. Б. Фернивал держал контору на первом этаже собственного дома – нарядного коттеджа в георгианском стиле, на тенистой улице. В понедельник, без пяти минут два, секретарша – статная крупная женщина с тяжелым профилем, который уместно смотрелся бы на носу корабля, – провела Дэна в приемную. Видимо, с ней Дэн и разговаривал по телефону, она еще утром уведомила его: к мистеру Фернивалу записываются за несколько дней, а вот так, с кондачка, попасть на прием практически невозможно. Мистер Фернивал занят с другим клиентом, сказала секретарша уже Дэну в лицо и сделала величественный жест в сторону стульев у стены. Дэн стал ждать, стараясь абстрагироваться от запаха жирной баранины. Наконец появился мистер Фернивал. Стало ясно: занят он был не клиентом, а ланчем.

С максимальной лаконичностью Дэн изложил причину своего визита и открыл чековую книжку. Стряпчий сложил домиком свои пухлые пальцы и покровительственно улыбнулся.

– К сожалению, лейтенант Росински, все это не так просто. Не знаю, как в Чикаго, а у нас подобные сделки требуют времени.

– К сожалению, мистер Фернивал, я не располагаю временем.

Дэн говорил терпеливо и спокойно, хотя после очередной бессонной ночи в гостинице на Грик-стрит нервы были на пределе.

Мистер Фернивал вздохнул и занялся перетасовкой документов на столе.

– Надеюсь, моя секретарша сумела довести до вашего сведения степень моей занятости. Впрочем, полагаю, к концу рабочего дня мне удастся выкроить минутку на письмо владелице указанной недвижимости – миссис Николс. Она проживает в Дорсете, в Блэкстон-холле.

«Вероятно, мерзавец стряпчий вздумал пугать меня расстояниями и почтовыми накладками», – подумал Дэн.

– Так вот, когда миссис Николс найдет время ответить мне и когда я получу ее письмо, я сразу же свяжусь с вами и назначу…

– А что, по телефону ей нельзя позвонить? – перебил Дэн. – Тогда не придется корпеть над письмом.

Дэн еле сдержался, чтобы перед словом «корпеть» не вставить уточнение «тебе, крысе канцелярской». Впрочем, терпение было на исходе.

– Позвони-и-ить?

– Именно. Вы сказали, она живет в большом доме – Блэкстон-холле или как там его, значит, у нее должен быть телефон. Сообщите миссис Николс, что перед вами сидит серьезный покупатель при деньгах. Думаю, она заинтересована в продаже. Не вижу препятствий для сделки.

– Позволю себе заметить, лейтенант Росински, что денег-то у вас как раз и нет. У вас есть только чек некоего, – Фернивал подался вперед, спустил очки на кончик носа и с показным отвращением вгляделся в чек, – некоего Национального банка Иллинойса. И чем вы докажете, лейтенант Росински, что этот чек стоит больше, чем бумага, на которой он напечатан? Конечно, в нынешние времена и бумага изрядно вздорожала, но до недвижимости она все-таки не дотягивает.

Несомненно, Дж. Б. Фернивал пошутил – не зря он столько мимических усилий потратил на улыбку.

– Сэр, вам что-нибудь говорит аббревиатура ДМР?

– Речь идет о компании, производящей двигатели?

– Совершенно верно. Двигатели для танков – тех самых, что недавно втоптали танки Роммеля[27] в африканский песок. Возможно, вы не в курсе, мистер Фернивал, что аббревиатура ДМР является инициалами. Джозеф Марек Росински – основатель компании, мой отец. Не сомневаюсь, что Национальный банк Иллинойса с удовольствием примет этот чек и что мои поверенные в Чикаго предоставят всю необходимую документацию касательно покупки одного пустующего лондонского коттеджа. А теперь извольте набрать номер миссис Николс, чтобы я успел заключить сделку прежде, чем отправлюсь обратно на базу с целью продолжить боевые вылеты над территорией Германии.

Дэну достался ледяной взгляд, однако Фернивал потянулся-таки к телефонной трубке.

Тоном, в котором звенело превосходство, он попросил соединить его с Блэкстон-холлом, что в Верхнем Комптоне. Когда ответила миссис Николс, превосходство сменилось льстивой вкрадчивостью. Для чрезвычайно занятого человека мистер Фернивал подозрительно долго интересовался сначала самочувствием миссис Николс, а затем – самочувствием мистера Николса. Когда же дошел черед собственно до дела, стряпчий упомянул о потенциальном покупателе как бы между прочим. Словосочетание «американский джентльмен» он произнес так, словно говорил о взаимоисключающих понятиях, и возвел при этом очи на висевший над камином портрет джентльмена английского, оснащенного париком, мантией и оскорбленным достоинством во взгляде.

– Некто лейтенант Росински, летчик американских ВВС. Он хочет заключить сделку как можно быстрее, хотя я, конечно же, не преминул уведомить его о том, что вы, миссис Николс, не намерены продавать вашу недвижимость первому, кто ею заинтересуется.

Последняя фраза, по мысли Фернивала, должна была внести окончательную ясность.

В очередной раз Дэн стиснул кулаки. Надежда стремительно таяла. Только сейчас, мысленно произнеся это слово – «надежда», он осознал всю глубину своих упований. Времени слишком мало: или ему достается этот дом, или ничего не достается. Вообще ничего.

Еще вчера, в пабе, покупая сигареты, он навел справки. Хозяйка питейного заведения объяснила ему, как найти дом. Номер четыре стоял последним в ряду коттеджиков, которые напомнили Дэну детей под чрезмерным надзором взрослых: напротив – магазины, позади – высокие дома в викторианском стиле. Эти четыре коттеджа были построены для рабочих. Ни намека на стиль, материал – кирпич, квадратные окошки под нависающей шиферной крышей. Что-то в них было чистое, честное, прямодушное. Что-то очень располагающее. Как там Стелла говорила – «обычный дом, на обычной улице».

Обещая найти местечко, где им никто не будет мешать, Дэн имел в виду приличный гостиничный номер – уж получше, чем на Грик-стрит. Однако вспомнил про синяк на щеке Стеллы и понял: требуется убежище куда надежнее гостиницы. Постоянное жилье. Дом, который будет принадлежать только Стелле, дом, где никто ее не обидит и где она скроется от этого мерзкого фарса, от этой пародии на семейную жизнь – в том случае, если Дэн погибнет.

А эта вот канцелярская крыса, того и гляди, закроет для Стеллы единственный выход. Дэн обмяк на стуле, его охватило отчаяние. Конечно, в Лондоне и другие дома продаются, но где взять время на поиски? Ему некогда дожидаться, пока сукин сын Фернивал перетасует все свои бумаги, сочинит деловые письма и переварит сытный ланч. Он совершил девятнадцать вылетов, шансы выжить сокращаются, везенье утекает сквозь пальцы, начальство ставит все более сложные цели… Словом, счетчик тикает.

Дэн хотел вскочить и прервать бессмысленную потерю остатков отпущенного ему времени, но тут выражение лица у стряпчего кардинально поменялось. Самодовольство будто резинкой стерли. Фернивал явно всполошился.

– Прямо сейчас? Да, он здесь, только… – Последовала пауза. – Да, передаю трубку.

В процессе передачи испуг трансформировался в устойчивую неприязнь.

– С вами желает говорить миссис Николс.

– Закрой глаза.

– Дэн! Я же упаду!

– Не упадешь. Я тебя удержу. Я не дам тебе упасть.

В темноте все чувства обострились. Стелла вдыхала резкий запах свежеподстриженных кустарников, а также запах нагретой августовским солнцем пыли, а еще – запах теплой, чистой кожи Дэна. Сильная рука обнимала Стеллу за талию, направляла вперед, помогала удерживать равновесие. Невольная улыбка трепетала в уголках ее губ, словно воздушный змей, не решающийся отдаться ветерку. Таинственность напомнила об их с Дэном сговоре в Галерее шепота, о том мгновении, когда Стелла догадалась: она влюблена в лейтенанта Росински. Интересно, какой сюрприз он приготовил для нее сейчас.

Они остановились. Дэн наклонился и поставил на землю чемоданчик, который забрал у Стеллы, как только они вышли из такси. В чемоданчике лежали две простыни и одеяло. Дэн позвонил Стелле, едва Чарлз уехал, и попросил приготовить эти загадочные вещи, а для чего – не сказал. Стелла выдвинула шутливую гипотезу – уж не в армейской ли палатке они с Дэном проведут ночь? Но Дэн просто предложил ей немного потерпеть, мол, скоро сама все увидит.

Теперь он вел ее по траве, густой и нестриженой, щекотавшей голые лодыжки. Может, ее догадка все-таки близка к истине? С другой стороны, разве в Лондоне позволено разбивать палатки? Любопытство было нестерпимо, но Дэн, шедший позади Стеллы, не дремал, прикрывал ей глаза ладонями – нежно-нежно, едва касаясь, чтобы не причинить боли травмированной скуле. К счастью, опухоль почти спала.

– Дэн! Где мы?

Он поцеловал ее в шею и опустил руки.

– Мы дома.

Глава 23

2011 год

Наступил неизбежный четверг.

На текущей неделе Уиллу был спущен список имен, каждое из которых является ночным кошмаром среднестатистического менеджера по делам о наследстве. В списке фигурировали Эвансы, Томпсоны, Коллинзы, Джонсы и Тейлоры. Небо в щелях вертикальных жалюзи было еще темно, когда Анселла постиг первый за день выброс эмоций; с течением времени ситуация только усугублялась. К девяти часам Уилл выслушал первую угрозу увольнения. К одиннадцати перечень оскорблений в его адрес включал не только привычных «пижона» и «болвана», но еще и «гребаного метросексуала» и «латентного гомика» – последние два эпитета Анселл приберегал для особых случаев. И это Уилл еще вторую чашку кофе не выпил.

Днем появилась возможность передохнуть – Уилл был заслан в Харроу за метриками. Впрочем, по возвращении его ждал новый припадок босса. Из одной метрики следовало, что фамильное древо, над которым они корпели все утро, принадлежит совсем не их клиенту. Версия рухнула, словно карточный домик.

К концу рабочего дня обстановка несколько разрядилась. В пять часов Уилл заглушил мотор возле дома единственной наследницы, которую удалось вычислить, и позвонил в дверь. Минуты тянулись медленно, из-за двери слышались душераздирающие вопли маленького ребенка и ругань матери. Уилл снова нажал на кнопку звонка. На этот раз, почти без промедления, дверь открыла разъяренная блондинка в цветастом фартуке.

– Здравствуйте. Вы миссис Мейнард? Меня зовут Уилл Холт, я представляю фирму «Анселл Блейк». Мы занимаемся делами о наследовании, поэтому…

Увы, он был недостаточно быстр – а может, недостаточно убедителен. Женщина помрачнела, при свете хайтековского потолочного светильника глаза сверкнули зловеще. Миссис Мейнард явно была на грани. Уилл попятился.

– Наследование, говорите? Ура! Прекрасная новость. Только если мне не грозит унаследовать пару чуть более вменяемых детей, а также мужа, который способен являться из своей конторы до того, как его отпрыски лягут спать, и готов петь им «баюшки-баю» хотя бы до совершеннолетия, а еще очень большую бутылку джина – разговор окончен. Приятно было познакомиться, Уилл.

Дверь захлопнулась.

За углом находился магазин, судя по вывеске, торгующий спиртным навынос, но Уиллу пришлось миновать отдел оливкового масла, пафосную кондитерскую и цветочный бутик, прежде чем он обнаружил искомое. На полке, уставленной в основном шампанским, наличествовали по меньшей мере пятнадцать марок баснословно дорогого джина. На кассе Уилла постиг приступ паники, но он успокоил себя соображением, что сегодняшние тридцать восемь фунтов, потраченные на джин, завтра спасут его от безработицы, а заодно убедят Бриони Мейнард в том, что Уилл Холт – не какой-нибудь дешевый фраер.

Он снова позвонил. Вопли уступили место рыданиям, которые усилились, едва приотворилась дверь. Прежде чем ее снова захлопнули перед носом Уилла, он успел сунуть в щель бутылку.

– К сожалению, не в моих силах исправить детей и мужа, но, может, вас несколько утешит это.

Следующие полтора часа прошли с пользой: Уилл прочел историю паровозика Томаса, сыграл в партию в «Четыре в ряд» и объяснил степень родства Бриони Мейнард с Луизой Эванс, каковая степень означала, что Бриони наследует львиную долю собственности Луизы. В доме теперь царила тишина, дети были уложены спать, а Бриони приканчивала вторую порцию джина с тоником.

– Надо же, тетя Луиза! Родная сестра моей бабушки! Я о ней и забыла совсем. В семье ее всегда вышучивали – мол, ничего, кроме твида, не носит, да еще картавит. Меня она называла «Бвиони» – ужасно смешно. С тетей Луизой жила ее подруга, Миллисент. Неужели они…

Глаза Бриони округлились, она чуть джином не поперхнулась.

– А я-то, бестолочь! Что бы мне раньше догадаться насчет их отношений! Милая, милая тетя Луиза! Все, бывало, спрашивает: ну-ка, Бвиони, скажи, чем хочешь в жизни заняться? Тебе, говорит, надо мив посмответь. А я хотела только красить ногти да слушать «Спандау баллет» у себя в комнате.

Уилл поглядывал на часы, следил за рывками минутной стрелки, готовой ознаменовать конец часа. Скрывать нетерпение стоило героических усилий.

– Ну, мир вы посмотреть сможете – тетя Луиза оставила вам достаточно. Правда, мы не знаем точно, какова будет сумма, но теперь, когда вы подписали бумаги, осталось только запрос сделать. – Уилл стал собирать свои вещи. – И чтобы не затягивать с этим, я вынужден вас покинуть…

Он поднялся. Бриони Мейнард стояла со стаканом в руке. Глотнула еще, вперила взгляд в стену – мечтательный, полусонный взгляд, не замечающий ни жирных отпечатков на обоях, ни беспорядочно прикнопленных рисунков, фотографий и записок.

– Одна моя знакомая отправилась на Ибицу заниматься расслабляющей йогой. Мне бы хотелось сделать что-нибудь похожее… Только, пожалуй, я бы обошлась без йоги.

Уилл сам открыл себе дверь, пообещал быть на связи. Половина восьмого. В «Роял Фри» посетителей пускают с шести до восьми. Есть шанс успеть.

Припарковаться оказалось негде. Без десяти восемь Уилл бросил «Спитфайр» у бровки тротуара и пустился бегом. Бежать мешал букет из пафосного цветочного бутика возле дома Бриони Мейнард.

Уилл выбрал подснежники. Он приметил цветы, еще когда расплачивался кредиткой за джин; помнил о них, пока читал о приключениях паровозика Томаса, играл в «Четыре в ряд» и прельщал Бриони будущим наследством. Хрупкие шейки изогнуты, покорные головки склонены, личики спрятаны за чепчиками лепестков. Нежные, беззащитные цветы. Совсем как она. Как Джесс.

Он знал только имя, поэтому понадобилось целых десять минут отчаянных просьб и дипломатических ухищрений, а также толика креативности, чтобы выяснить, в какое отделение ее поместили. Уилл урвал это время из своего смехотворно короткого обеденного перерыва, звонил в больницу с мобильника. Зато не успел сгонять за чипсами, которыми привык заедать конторские стрессы. И добыл-таки нужную информацию.

Пришлось пробираться против течения. Часы посещений заканчивались, коридоры были полны народу. Несколько драгоценных секунд Уилл потерял, придерживая дверь – к слову, его об этом не просили. Ему претило лезть напролом и толкаться, но делать было нечего. Огромные часы из тех, что остались только на вокзалах да еще, пожалуй, в кухне Бриони Мейнард, тикали в больничном коридоре. Ровно в тот момент, когда Уилл с ними поравнялся, минутная стрелка приняла строго вертикальное положение. Уилл пустился бегом.

До искомого отделения он добрался весь в мыле. Звонить в звонок не было надобности – дверь оставили открытой, чтобы ускорить исход посетителей. Уилл проскользнул между ними и направился прямиком к дежурной медсестре.

– Я пришел к Джесс.

– Извините, время посещений закончилось.

Наверное, медсестра увидела, как сник Уилл. Обратила внимание на его красное, потное лицо, на букетик подснежников – и почувствовала к нему расположение. Более мягким тоном, положив ладонь Уиллу на плечо, медсестра сказала:

– Не переживайте, она все равно спит. Весь день проспала, с тех пор как ее перевели из ИТ. Сегодня вы с ней каши не сварите.

– Что это – ИТ?

– Отделение интенсивной терапии. Джесс гораздо лучше, антибиотики сразу помогли, и, к счастью, у нее не оказалось аллергии на лекарства. Приходите завтра. Наверняка ваша подруга будет гораздо бодрее. Прелестные цветы. Давайте-ка я их в какую-нибудь емкость определю и на тумбочку к Джесс поставлю. Она огорчится, что не пообщалась с вами. Говорила о вас, правда, во сне. Вы ведь Дэн, не так ли?

– Что? – Уилл попятился. – Нет, я… я… – Он качнул головой. – Не важно. Спасибо.

Цветы остались у медсестры в руках. Во время пробежки по коридору Уилл держал их слишком крепко, хрупкие стебли смялись, шелковистые лепестки начали вянуть.

Приглашение принесли субботним утром, когда Уилл завтракал.

Мистер и миссис Хьюго Огилви питают надежду иметь удовольствие видеть Вас на бракосочетании своей дочери Марины Розамунды

и

Саймона Ричарда Александра Холта.

Церемония начнется в субботу, 17-го апреля 2011 года, в 11:30, в церкви Святой Марии, и будет продолжена в Дипинг-марш, а затем в Дипинг-холл.

Просим подтвердить Ваше присутствие.

Открытка белоснежная, твердая, абсолютно гладкая, лишь по краям добавлена толика тусклой бронзы. Никаких тисненых голубей и золоченых подков – этих слишком «лобовых» символов для брачующихся адептов агрессивного минимализма.

Семнадцатое апреля. Черт возьми. Первое уведомление о свадьбе пришло несколько месяцев назад – достаточно давно, чтобы сама свадьба начала казаться событием столь нескорым, что и думать о нем бессмысленно. Уилл тогда сразу же это уведомление выбросил, абстрагировавшись от самого события, продлив состояние счастливого неведения. Сейчас пришлось взглянуть будущему в глаза.

Как был, в футболке и трусах-боксерах, Уилл бросил недоеденный сандвич и, пройдя к гардеробу, остановился перед зеркальной дверцей.

В школе и университете он занимался греблей, играл в крикет и регби, что позволяло сохранять хорошую форму без особых усилий. Теперь, без ежедневной физической нагрузки, а также без матчей дважды в неделю, мускулы, некогда впечатляющие, начали дрябнуть, наметился живот. Нет, объективно Уилл по-прежнему строен, вес у него нормальный; другое дело, что объективность – не для его родителей. Пусть кто угодно соответствует норме, считали родители, их сыновья должны достигнуть немыслимого совершенства. И Саймон достиг-таки. Саймон играет в сквош, бегает на длинные дистанции, по выходным катается на лыжах, а в отпуске ныряет с аквалангом. Саймон стабильно заказывает суши в ресторане, а не таскает домой снедь из индийской кулинарии. Саймон не способен за вечер уговорить целый пакетик «М&Мs». Уилл вздохнул. Допустим, он сядет на безуглеводную диету и будет методично отвергать латте с цельным молоком от заботливой Бекс. Прекратится ли тогда хмыканье при упоминании, что Уилл – родной брат Саймона?

Ведь их с Саймоном сравнивают не только по физическим показателям.

– Я? – обратился Уилл к своему отражению. – О нет, вовсе не адвокат. И ни разу не историк. В смысле, я поступил на истфак, но, понимаете ли, тут такое дело… Короче, я работаю в третьесортной конторе, занимаюсь делами о наследовании недвижимости. Ну, я вроде страхового агента. Хожу из дома в дом, вопросы задаю. Случается, что и прогонят. Нет, сам я не женат, и женитьба мне не грозит. Что? Девушка? Девушка-то была, на втором курсе, да бросила меня, когда я загремел в психушку. Почему? Сам теряюсь в догадках. Наверное, просто не разглядела своего счастья!

Уилл стер улыбку и отвернулся.

У психиатров есть любимая присказка: каждый вызов судьбы следует рассматривать как новую возможность. Уилл прикрепил пригласительную открытку к холодильнику магнитом с телефоном доставки пиццы. Что ж, он станет рассматривать приглашение не как ночной кошмар, а как возможность. Как шанс кардинально изменить жизнь. Каковой шанс представится ему всего через шесть недель.

До чего же здесь, в больнице, тепло. И кровать удобная, и белье свежее до хруста. Внешний, заоконный мир кажется другой планетой.

Джесс дремала целыми часами. Мозг был бел как бумага, чист, как больничные простыни. Думать не хотелось – ни о том, что с ней случилось, ни о том, что ждет ее по выздоровлении, когда она выйдет из этих стен. Выйдет? Куда? Чтобы не думать, Джесс спала. А паузы между сном глубоким и сном поверхностным заполняла грезами о Дэне и Стелле, об их любви.

Во время бодрствования Джесс смотрела на подснежники в стакане и думала про Уилла Холта. Руки у него сильные – как он сжимал ее ладонь; глаза темные, а улыбка грустная-прегрустная. Лучшая улыбка на свете.

Хоть бы он к ней зашел.

После обеда (безвкусный салат с зернами киноа и низкокалорийной заправкой из ближайшего супермаркета) Уилл поехал к мистеру Гривсу. Недавний поворот событий означал, что есть шанс как следует осмотреть жилище Нэнси. Поскольку электричество в доме отключено, целесообразнее произвести осмотр в дневное время, а не вечером, после работы. На сей раз, чтобы не изменить благому почину, Уилл взял старику на гостинец не пирог, а фрукты – маленький ананас, гранат, виноград и свежую голубику.

Старик дремал. Тюлевая штора была отдернута, Уилл видел Гривса сидящим в кресле, тяжко навалившимся на подлокотник, свесившимся, будто к земле его тянул мертвый груз парализованной руки. Уилл попятился к машине, хотел подождать с полчаса, пока старик проснется, но тот вдруг открыл глаза, резко выпрямился и жестом велел Уиллу идти к задней двери.

С одного боку от узкой дорожки были задворки соседнего дома (того, где на подоконнике выращивали пряные травы), а дальше дорожка вилась мимо садов, упираясь в буйный бурьян и запущенную живую изгородь дома номер четыре. По контрасту двор мистера Гривса выглядел почти пустым. В каждом углу квадратной мощеной площадки стояло, ограниченное пределами горшка, что-нибудь чахлое и вечнозеленое. Все вместе напоминало танцпол, окруженный закомплексованными тинейджерами.

Задняя дверь оказалась открыта. Уилл вошел в гостиную, где уже изнывал от нетерпения мистер Гривс.

– Ты небось думал: спит старый пень. А я тебя сразу засек. У меня еще с войны привычка – вполглаза спать, с конвоя, так его и так. – Гривс покосился на супермаркетовский пакет. – Чем порадуешь?

– Я принес фрукты. Ананас, голубика, гранат…

Старик поник.

– А, фрукты… Ладно, не беда – с прошлого раза остался пирог. Вишневый, мой любимый. Давай-ка по чайку, а уж потом пойдешь рыться в пожитках старушки Нэнси. Ставь чайник.

После теплого захламленного дома мистера Гривса номер четыре показался особенно мрачным и промозглым. Уилл не знал, с чего начать поиски ключа к прошлому Нэнси Прайс. Бродил по тесным комнаткам, воображал, каким было это жилье много лет назад, пока сюда не прокралась сырость, пока не расцвели на стенах и потолке плесневые абстракции.

Он выдвигал ящики, с замиранием сердца перебирал содержимое – инструкции к приборам, давно вышедшим из строя, маки из гофрированной бумаги, несколько затертых песет. В кухонном столе обнаружился целый склад магазинных купонов и сберкнижка.

Сберкнижку он стал листать. Последнее поступление на счет имело место в шестьдесят восьмом году, на балансе осталось семь фунтов, четыре шиллинга и шесть пенсов.

Из кухни Уилл пошел на второй этаж – ощупью, потому что обе двери были закрыты и свет на лестницу не проникал. Он подергал одну дверь – никакого толку, заперто на ключ. Дверь не поддалась, даже когда Уилл привалился к ней плечом. Он подумал, не вышибить ли дверь с наскока, и сразу же отверг эту идею. Так только сериальные полицейские поступают, и вообще, без разрешения Альберта Гривса нельзя. Тем более что обнаружить в запертой комнате гору золотых монет и парочку шедевров Ван Гога явно не грозит.

Продуктивнее будет заняться второй комнатой, в которой Уилл нашел Джесс. Он помедлил на пороге, оглядел кровать, затем вошел и сел. Розовое покрывало было отброшено, простыни сбиты ее горячечным телом. Подушка еще хранила контур стриженой головки, и Уилл коснулся этой вмятины, вспомнил, каковы были на ощупь влажные темные волосы. Со вздохом взлохматил собственную шевелюру.

Какая удивительная девушка. Одному богу известно, почему Уилл запал на нее, ведь она ему никаких поводов не давала. Только есть в ней что-то мучительно трогательное. Хотя, может, дело в первобытном мужском инстинкте охранять беззащитную самочку. Может, Уилл спекся, когда Джесс вцепилась в его ладонь; может, все дело в ее взгляде, исполненном понимания: между ними существует особая связь.

«Идиот! У нее был жар, – хмыкнул Уилл. – Она бредила. На моем месте мог сидеть кто угодно. Она смотрела на меня, а видела Дэвида Бекхэма или папу римского».

Или этого Дэна, кем бы он ни был. Наверное, Дэн – ее парень. Любовь всей ее жизни.

Уилл поднялся, расправил розовое покрывало. Ботинком случайно пнул нечто лежащее под кроватью. Нагнулся.

Коробка. Обувная коробка, битком набитая старыми письмами, сложенными в аккуратные стопки. Возможно, из этих писем Уилл узнает что-нибудь о семье Нэнси Прайс, о ее прошлом. Пульс участился. Одно письмо было вынуто из конверта, валялось на полу, между кроватью и тумбочкой, словно его выронили, читая. Уилл поднял пожелтевший листок.

Любимая!

Извини, это письмо будет коротким. Уже поздний вечер, завтра мне вставать ни свет ни заря. Ощущение такое, что с задания вернулся пять минут назад…

Уилл опешил. Взглянул на дату. Что и требовалось доказать. Может, он и не закончил истфак, но про июль сорок третьего ему все известно. Союзники тогда усилили бомбардировки Германии. На втором курсе Уилл выбрал в числе прочих специализированных курсов историю Второй мировой войны, диссертацию бы на эту тему написал, если бы не нервный срыв.

Цель нам поставили [вымарано цензурой]. Когда мы добрались, я увидел, что Королевские ВВС нас опередили. Город был объят огнем. Жар ощущался даже на высоте десять тысяч футов [вымарано цензурой].

Речь о Гамбурге. Гамбург и есть эта самая вымаранная цель. Гамбург, до основания уничтоженный пламенем.

Уилл читал с жадностью, сердце колотилось. Наконец он добрался до подписи: «Дэн».

Дэн?

Значит, Джесс бредила об этом Дэне? Значит…

Уилл посмотрел на часы. Дневные посещения разрешены с трех. С коробкой под мышкой он выскочил из комнаты, понесся по узкой лестнице, перепрыгивая разом через две ступеньки.

Глава 24

1943 год

Все было как во сне. Наверное, Стелла и впрямь спала. Когда Дэн открыл дверь, подхватил Стеллу на руки и шагнул через порог, она почти приготовилась увидеть Уинстона Черчилля, а то и самого короля – таким фигурам свойственно появляться в снах простых смертных. Но ни Черчилль, ни его величество не появились. Дэн, держа Стеллу в своих сильных руках, развернулся осторожно, чтобы вписаться в узкий дверной проем.

– Я думала, такое делает только новобрачный, – прошептала Стелла.

– Когда мы поженимся, я повторю на бис.

Потом он водил ее по комнатам. Не веря себе, боясь проснуться, Стелла влюбилась сразу в каждую деталь интерьера, в каждую мелочь – от видавшего виды кухонного линолеума в бежево-зеленую клетку до маков, что алели на кафеле над камином в ближней спальне. Дэн и Стелла пересекли крохотную квадратную площадку перед лестницей на втором этаже и попали в дальнюю спальню. Солнечные лучи разлиновывали голый дощатый пол, золотили фиалки на линялых обоях. У стены стояла большущая старомодная латунная кровать с голым матрацем, из открытого окна долетал аромат роз.

Стелла подалась к Дэну, спрятала лицо у него на груди, слишком потрясенная, чтобы говорить. Через несколько минут она подняла глаза, полные слез.

– Это все наше? Просто не верится.

– Это все твое. Навсегда. Или по крайней мере пока тебе не надоест хозяйничать в этом доме. Здесь тебя никто не обидит, здесь мы будем уединяться при каждом удобном случае. А если Чарлз нагрянет в отпуск, я смогу писать тебе письма на этот адрес. Не нужно напрягать Нэнси.

– Дом восхитительный. Лучше и быть не может.

Дэн улыбнулся своей фирменной кривоватой улыбкой.

– Может. Недостатки мы с тобой устраним, добавим уюта. Правда, сейчас это затруднительно, учитывая дефицит всего и вся. Но вот смотри: вчера хозяйка пивной одолжила мне веник, тряпки, швабру – все, что нужно для уборки.

Стелла приблизилась к кровати, провела дрожащими от восторга пальчиками по тусклой латуни.

– Где ты достал мебель?

– Она тут была. Прежняя хозяйка дома, как только фрицы начали блицкриг, уехала в Дорсет, нанялась экономкой. Ей там предоставили домик с мебелью, вот она и не стала забирать с собой свое добро. Правда, нет постельного белья. Поэтому я и попросил тебя взять простыни.

– Я взяла. Они в саквояже.

Дэн подошел к Стелле, обнял ее и поцеловал в шею, около ушка.

– Так давай их расстелим. Прямо сейчас.

Проголодавшись, они оделись, и Дэн пошел за жареной картошкой и рыбой, а там застрял в очереди. На полу, под распахнутой задней дверью, лежал скошенный световой прямоугольник. Стелла чувствовала себя маленькой девочкой, играющей «в дом». Протерла раздвижной стол у окна в дальней комнате, откинула одну его секцию, затем прошла в запущенный сад, рассчитывая нарвать цветов и поставить их в молочные бутылки, что обнаружились на кухонном подоконнике.

Сразу стало понятно, откуда в спальне аромат роз и почему он так силен – вьющаяся роза затянула всю стену, ветки клонились к земле под тяжестью рыхлых бледно-желтых головок. В полевых цветах, что буйствовали на месте некогда аккуратного газона, гудели, роились, занимались важным делом бесчисленные пчелы. Чертополох уже созрел; невесомые пушистые семена зависли в недвижном воздухе, в розоватых вечерних лучах, точно диковинные снежинки.

Возле изгороди Стелла нарвала одуванчиков, лютиков и маков с тонкими, словно папиросная бумага, лепестками. Облизнулась на розы. Шипы слишком острые, голыми руками не возьмешь. Зато можно лечь на подоконник, свеситься и наслаждаться ароматом. Стелла задержала дыхание, словно надеясь таким способом навсегда сохранить в себе ощущение чистого, ничем не замутненного счастья.

В двери повернулся ключ, и Стелла метнулась к порогу, жмурясь в сумрачной прихожей. Дэн принес большой замасленный газетный сверток, и они пошли ужинать в гостиную. Уселись по-турецки на диване, друг против друга. На каминной полке стояла импровизированная ваза с полевыми цветами.

По углам сгущались тени, стало прохладно. Отсутствие штор не давало зажечь свет. Стелла блаженствовала, лежа у Дэна на груди.

– Как тебе удалось найти такой чудесный дом?

– Примерно так же, как мне удалось найти тебя. Вмешался случай. Или судьба. А может, это часть некоего грандиозного плана, о котором известно только в горних сферах. Правда, сама сделка потребовала определенных усилий. К счастью, владелица дома оказалась очень славной женщиной. Она, видишь ли, поселилась в этом доме сразу после замужества, в четырнадцатом году. Потом ее мужа забрали на фронт. Потом он погиб. Она откликнулась на объявление о том, что в некий дорсетский особняк требуется экономка, и в итоге вышла замуж за своего нанимателя. Знаешь, что удивительно? Женщина уже в годах, и в немалых, а романтична, как девчонка. По-моему, я ее просто осчастливил, сообщив, что на Гринфилдс-лейн снова поселится любовь.

Изначальная сходность ситуаций и вероятность их одинакового развития заставили Стеллу вздрогнуть. Желая прогнать мысли о молоденькой вдове, она потянулась к Дэну, надолго приникла к его губам и прервала поцелуй, только чтобы шепнуть:

– Значит, нельзя разочаровывать добрую миссис Николс.

А потом взяла Дэна за руку и по сумрачной лестнице повела наверх.

На рассвете запели птицы, солнечный свет разлился по смятой простыне. Проснувшись, Стелла и Дэн долго нежились в утренних лучах. Им, привыкшим к затемнению, свет казался драгоценным.

– Давай посвятим день покупкам.

Стелла чмокнула Дэна в грудь.

– Есть хлеб и целая банка тушенки. Если удастся раздобыть чай и молоко, будет просто идеально.

Дэн рассмеялся теплым, грудным смехом.

– Дело в том, что у нас нет чашек. Не из чего пить чай. И тарелок нет, и ножей, и вилок. Нет сковородки – не на чем яичницу пожарить к завтраку.

– Яиц тоже нет!

Она произнесла эту фразу почти с восторгом, словно отсутствие продукта разрешало проблему с отсутствием посуды. Дэн снова рассмеялся.

– Я думал, женщинам нравится покупать новые вещи.

– Мне приятнее быть с тобой.

– Но мы же вместе пойдем.

– Ключевое слово – «пойдем». А мне нравится быть здесь.

Стелла сладко потянулась, по-кошачьи выгнула спину, затем, обнаженная, пробежалась до двери, чувствуя кожей взгляд Дэна.

– Намек понял.

В ванной с плиточным полом было холодно, как в пещере. За неимением зеркала Стелла просто пощупала скулу. Почти не больно, слава богу. И там, внутри, тоже не больно. Она боялась, что Чарлз все испортил, что после «непотребства» близость с Дэном будет горчить. Ничего подобного. Да и где Чарлзу разрушить такое счастье! Минувшая ночь предстала во всех деталях, Стеллу обдало теплой волной. Все хорошо.

Она чистила зубы над миниатюрной раковиной, когда раздался стук в парадную дверь. Сердце подпрыгнуло. Вот как может выбить из колеи одна только мысль о Чарлзе! На лестнице послышались шаги. Стелла выглянула из ванной, увидела, как Дэн поспешно застегивает брюки, перед тем как ответить на стук.

– Доброго утречка, сэр!

Слышно плохо, но голос незнакомый, а интонации приветливые.

– Извольте посылку получить.

Едва дверь закрылась, Стелла выскользнула из ванной. В руках у Дэна был внушительный деревянный ящик.

– Это нам? Ума не приложу, от кого!

– Посыльный приехал в фургоне с надписью «Ф. Картер, Дорсет».

– Может, от миссис Николс? Ну, от прежней хозяйки дома? Интересно, что она нам прислала?

– Пойдем в спальню, посмотрим.

Стелла снова забралась в постель, обхватила колени руками и стала наблюдать, как Дэн снимает с ящика крышку. Сразу под крышкой, на соломе, обнаружилось письмо. Дэн вручил его Стелле, она с возрастающим изумлением прочла:

Милый, славный лейтенант Росински!

После нашего телефонного разговора я вдруг подумала, что в доме почти пусто, нет самых элементарных вещей, которые могут уже в первые часы понадобиться вам и вашей жене…

Стелла вскинула бровь:

– Вашей жене?

Дэн смутился.

– Не мог же я по телефону объяснять миссис Николс, что ты пока не моя жена, а чужая!

Стелла продолжила чтение.

Почти все мои пожитки, кроме кастрюль и одеял, которые я пожертвовала беженцам, а также нескольких дорогих сердцу вещиц, так и стоят, упакованные после переезда с Гринфилдс-лейн. Я не потрудилась их распаковать, поскольку на новом месте, в Дорсете, они мне не нужны. И вот я подумала: сейчас, во времена тотального дефицита, моя посуда может вам пригодиться.

– Какая прелесть…

Из соломы Дэн извлек глазурованный зеленый заварочный чайник и такие же чашки с блюдцами. Сервиз на четыре персоны. За сервизом последовали четыре тарелки и столовые приборы с костяными ручками. Появился миниатюрный молочник с надписью «Маргейтский сувенир», за ним – квадратное зеркальце в резной оправе, изображающей дубовые ветки, и подставка для торта из прессованного стекла. На самом дне терпеливо дожидались треснутый эмалированный сотейник и сковородка – дешевая и видавшая виды, но сейчас по цене превосходящая рубины с изумрудами. Дэн помахал сковородкой, словно трофеем, и улыбнулся.

Потрясенная щедростью миссис Николс, Стелла продолжала читать:

«Надеюсь, вы примете этот скромный подарок в качестве бонуса к сделке с недвижимостью и простите мне сентиментальную восторженность, которая с годами только прогрессирует. Мне приятно думать, что моими вещами снова будут пользоваться в дорогом для меня доме. Желаю вам счастья – такого же, какое было у меня на Гринфилдс-лейн, 4.

С этим остаюсь,

Вайолет Николс.

P.S. Я позволила себе добавить маленький гостинец от моих „девочек“ (будучи рождена в городе, я не представляла, сколько приятных моментов дарит так называемая живность). Надеюсь, гостинец хорошо перенес путешествие из Дорсета!»

– Гостинец от девочек?

– Я вроде все вытащил… – Дэн заглядывал в ящик, шарил в соломе. Солома рассыпалась по полу, угодила на кровать, придала спальне деревенский вид. Она застряла даже в носике чайника. Освобождая чайник, Стелла чуть не вскрикнула от изумления.

– Дэн, смотри!

Внутри, в миниатюрном соломенном гнездышке, лежали два крапчатых коричневых яичка.

– Поразительно. Не скажи я заранее, что уже женат, я бы, честное слово, вскочил на первый же дорсетский поезд, чтобы признаться миссис Вайолет Николс в любви.

Стелла откинулась на подушку, вытянула ноги на припорошенной соломой простыне, счастливо засмеялась.

– В качестве альтернативы ты можешь спуститься на кухню и приготовить мне завтрак.

После полудня Стелла поехала в Кингс-Оук. Страшась столкнуться с кем-нибудь из знакомых, она почти бежала от автобусной остановки к приходскому дому. Запах вареных овощей окутал Стеллу, едва она закрыла за собой дверь.

Она достала из кухонного стола свои продуктовые карточки, вышла в огород – накопать картошки и пощипать салатных листьев к ужину, собрать малины на десерт. Малина уже перезрела, густой сок копился на дне миски. Ладно, по крайней мере угрызения совести отступили – малина так и так пропала бы. Завтра Стелла вернется сюда, чтобы тянуть лямку, пока все не будет решено. Однако уже сейчас приходской дом кажется ей чужим, и сбор малины она в глубине души расценивает как воровство. С другой стороны, разве хоть один час Стелла чувствовала себя здесь как дома?..

Из сумрачной кухни она выскользнула в коридор, ведший в прихожую, подумала с горечью: «Я всегда была здесь только экономкой». Задержалась под тяжелым, укоряющим взглядом Святой Девы. Как там Вайолет Николс сказала Дэну? «На Гринфилдс-лейн снова поселится любовь». Поселить любовь в приходском доме Стелле не удалось, несмотря на все старания.

Вечер был теплый. Стелла уверенно и легко шагала знакомой улицей. В мясной лавке мистер Фэйакр заметил ей:

– Очень вы нынче весело глядите, миссис Торн.

Стелла изрядно струхнула. «Чарлз только что уехал! По всем канонам, я должна позеленеть от тоски!»

Две бараньи отбивные она заказывала уже прямо-таки с похоронным видом. Взвесив мясо, мистер Фэйакр присвистнул.

– У вас торжество намечается, миссис Торн?

Досужий старый сплетник. Жаль, что нельзя отоваривать карточки в другом месте.

– Нэнси придет меня навестить. Дом кажется таким пустым, хоть волком вой.

Стелла несла мясо и покусывала уголки губ, чтобы не улыбаться. С какой легкостью она теперь лжет, просто удивительно.

Пока она отсутствовала, Дэн заглянул к соседу, мистеру Чепману – старику с колючими седыми усами и хромотой, нажитой в схватке с бурами. Дэн рассчитывал, что ему одолжат газонокосилку. Заметив, что газон мистера Чепмана изрядно запущен, он предложил, в качестве арендной платы, скосить траву и у него.

Газонокосилка оказалась миниатюрная, будто игрушечная. Когда вернулась Стелла, Дэн все еще вел неравную борьбу с бурьяном. Голый до пояса, с вечной сигаретой в уголке рта, он посверкивал потным, золотым в предзакатных лучах торсом, то и дело откидывал со лба влажные волосы. От него пахло страстью и скошенной травой.

Пока Дэн бегал возвращать косилку, Стелла напустила для него воды в ванну. Он нежился, через открытую дверь болтая со Стеллой, которая хлопотала на кухне. Вот так и должно быть в настоящей семье, у любящих супругов, думала Стелла – и светилась от счастья.

Полотенец в доме не было. Дэн вышел на кухню в одних трусах, в россыпи теплых капель на груди и спине, держа за горлышки две бутылки пива.

Стелла даже рот раскрыла от удивления.

– Где ты их достал?

Дэн казался крайне довольным собой.

– Да вот, шел мимо паба… Я поставил бутылки в тазик с водой, чтобы остыли. Никогда не понимал местного обычая пить пиво в теплом виде.

Нет, он настоящий волшебник – всегда у него готов сюрприз, но главное – это умение превращать обыденность в сказку. Дэн и Стелла пошли пить пиво на свежескошенный газон, любовались закатом и наблюдали за воздушными трюками ласточек. Потом Стелла жарила бараньи отбивные, а Дэн вытащил складной стол, установил посреди газона и расставил посуду, присланную Вайолет Николс.

– Только серебряного подсвечника не хватает, – заметил он, когда отбивные были съедены, а розовый небесный шелк сменился густо-синим небесным бархатом.

Стелла запрокинула голову стала смотреть в беззвездную высь.

– Зажигать свечи рискованно. Говорят, немецкий летчик может засечь сверху всякого, кто хотя бы спичкой чиркнет.

– Вранье.

– Да? Я тоже всегда сомневалась. А что на самом деле видно сверху?

Вздох растаял в теплом воздухе.

– Ночные вылеты не сильно отличаются от дневных. То есть летчик почти ничего не видит на земле. Он видит облака. Дым. Зенитный огонь. Лучи прожекторов. Наивно думать, будто сверху заметен человек, которому вздумалось закурить. Пламя – там, куда снаряд угодил, – это да. Только вот какое дело: летчик не различает, что горит – военный завод или жилой квартал.

Даже сумерки не скрыли от Стеллы напряжение в его лице, игру желваков.

Признание Дэна вызвало тяжелую паузу. Наконец Стелла коснулась его руки:

– Дэн! Ты не виноват!

– Виноват. – Голос дрогнул и сорвался. – Еще как виноват.

– Расскажи мне все.

– О чем?

– О событиях, из-за которых тебя отправили в дом отдыха. Ну то есть на эту вашу «ферму».

Дэн снова вздохнул – покорно, безнадежно – и заговорил:

– Видишь ли, у них правило такое – на определенном этапе отправлять летчика на «ферму». Правда, не все до этого этапа доживают. У нас был целый ряд тяжелейших вылетов в Германию. Это самое опасное – остаться одному над вражеской территорией. Нет, сначала тебя сопровождают свои, а потом разворачиваются и ручкой тебе делают. Улетают на базу. От них, кстати, больше напряжения, чем пользы. Я нашу «Туфельку» люблю, но просидеть в ней восемь-девять часов тяжело само по себе. Ну так вот. Мы понесли огромные потери. Несколько самолетов вместе с экипажами. А еще… еще погиб один член нашего экипажа. Считается, что нам повезло – всего один, а не больше.

– Кто именно?

– Наш штурман. Джонсон.

Стелла заплакала.

– Дэн, милый! Мне так жаль! У Джонсона недавно родился сын…

– Да. Он был славный парень. Толковый штурман, верный друг. Из него получился бы прекрасный отец. Судьба не дала ему такого шанса.

Дэн закрыл глаза. Даже в сумерках было видно, как исказилось от боли его лицо.

– А на «ферму» меня отправили потому, что я без Джонсона не нахожу в себе сил сесть в самолет.

Стелла стиснула его пальцы.

– Сколько тебе осталось вылетов?

– Шесть.

– Твоя миссия почти выполнена, – с мольбой произнесла Стелла. – Ты почти свободен.

– Может, и так. Но ощущения совсем другие. До сих пор мне везло… Один Господь знает, чем такое везенье обусловлено. Да только удача – дама капризная. Сама подумай: шесть вылетов. Тридцать шесть часов в металлической капсуле, в которой топлива и снарядов хватит на полноценный фейерверк в честь Дня независимости. Летишь, а тебя люфтваффе огнем поливает. Секунды достаточно – одной секунды! – чтобы все было кончено.

Он высвободил руку из пальцев Стеллы, спрятал лицо в ладони.

– Прости. На базе я о таком не думаю. Да и никто из наших не думает. Там, в военной обстановке, все как-то проще. Будто так и надо, будто это нормально. А как вырвешься оттуда, сразу понимаешь – деваться-то, по сути, из этого мира некуда… Зря я тебе рассказал. Не нужно было…

– Нет, нужно. – Стелла говорила твердым, уверенным голосом. – Я не была на фронте, я не сражалась в этой проклятой войне, но я и не ребенок. Не следует надо мной трястись, Дэн. Я хочу знать, в какой обстановке ты воюешь и через какие испытания тебе предстоит пройти. Если бы я только могла принести что-то в жертву или пострадать сама, если бы могла переложить на себя часть бремени, я бы сделала это не задумываясь. Но я ничего не могу сделать. Я могу только слушать тебя. И любить тебя. И я говорю тебе: ты правильно поступил, поделившись со мной. Страхов не надо стыдиться, в них нет ничего дурного, поэтому говори со мной, Дэн.

Он поник, сгорбился. Глаза стали огромными, темными – темнее неба.

– Мне страшно, Стелла. Я боюсь умереть. Боюсь оставить тебя одну. Боюсь… боюсь, что больше для нас ничего не будет. А я хочу прожить с тобой еще много-много лет…

Она поднялась, шагнула к нему, прижала к животу его голову.

– Мой милый, мой мальчик! У нас все будет, ты только верь. Наша любовь слишком велика, ее нельзя разрушить за секунду. Что бы ни случилось, наша любовь будет жить. Независимо от того, рядом ты или нет, каждый день, каждый час моей жизни будет наполнен любовью к тебе.

– Нет! – Дэн резко поднял лицо. – Не хочу. Обещай мне, что, если я не вернусь, ты не станешь хранить мне вечную верность. С Чарлзом, конечно, оставаться нельзя, но есть и другие мужчины. Ты должна найти хорошего парня, который будет заботиться о тебе, который окружит тебя обожанием и нежностью. Обещаешь?

Стелле не хотелось возражать, и она лишь нагнулась к Дэну, припала к его губам с бесконечной, щемящей нежностью. Над чернильно-синим садом нависло будущее – огромное, непроницаемое. Для Стеллы существовало только «сейчас», только эта вот волшебная, бесценная летняя ночь. И тепло мягких губ.

– Даже думать об этом не хочу, – сказала Стелла. – Никто мне не нужен, кроме тебя. Ни сейчас, ни вообще.

Дэн с усилием поднялся, обнял Стеллу за талию. Длинные, сильные пальцы пробежались по ее позвоночнику, вызвали трепет.

– Я тебя люблю. Ох, Стелла, как же я тебя люблю.

Страх все еще слышался в голосе, поэтому Стелла снова прильнула губами к его губам и принялась гладить его по голове и массировать напряженную шею и плечи, пока не почувствовала, как одна разновидность напряжения сменилась другой. Дыхание Дэна стало неровным, он приник лбом к ее лбу. Отчаяние отпустило. Стелле удалось оттащить возлюбленного от края бездны. Ослабевшая от этих усилий, она едва выдохнула:

– Дэн!

– Ты когда-нибудь занималась любовью прямо на траве?

Ее губы расцвели в улыбке.

– Ты же знаешь, что нет.

– Может, восполним этот досадный пробел?

– Ты что! Соседи увидят!

– Не увидят. В городе затемнение. Никому нет до нас дела.

Он не преувеличивал. Окрестные дома были погружены во мрак, плотные шторы и ставни скрывали робких обывателей.

Дэн не спеша, одну за другой, расстегнул все пуговки, и платье соскользнуло с плеч, упало на траву.

Глава 25

2011 год

Конечно, он опоздал.

Пока торчал в пробках, пока разыскивал приличную отутюженную рубашку, пока тщился привести в божеский вид шевелюру, пробило без четверти три. Еще десять минут понадобилось, чтобы выбрать для Джесс что-нибудь вкусненькое в мини-маркете. Уилл успел доехать до конца улицы, прежде чем вспомнил: припарковаться возле «Роял Фри» нереально. Он дал задний ход (к вящему неудовольствию «Спитфайра»), оставил машину возле дома и бегом бросился на автобусную остановку. Оказалось, зря потел – ждать автобус пришлось целых пятнадцать минут.

Было почти полчетвертого, когда Уилл, с обувной коробкой в руках и с огромной плиткой шоколада, отворил больничную дверь. Насчет шоколада он уже раскаивался. Сначала он взял коробку конфет, но отверг ее из-за раскрученного, агрессивно-романтического бренда. Хотел было снова купить цветы, потом подумал – какой в них прок? Вспомнил бледненькое личико и остановил выбор на полновесной шоколадке. Теперь гостинец казался до неприличия дешевым и неоригинальным. Но тогда, в мини-маркете, Уилл поспешно бросил шоколад в пустую тележку и ринулся к кассе.

После уличной промозглости больничный воздух обдавал жаром. Уилл взмок, рубашка прилипла к спине. В таком виде он и приблизился, ведомый дежурной медсестрой, к палате Джесс – а хотелось развернуться и бежать домой без оглядки.

Хотелось до тех пор, пока Уилл не увидел Джесс. Она сидела, обложенная подушками, на самой дальней кровати. Заметить и узнать ее не составило труда – Джесс единственная не была окружена хлопотливыми, шумными родственниками. От запястья тянулась пластиковая трубка капельницы. Девушка смотрела в окно, однако повернула голову ровно в тот миг, когда Уилл подошел к ее кровати. На бледных щеках вспыхнул слабый румянец.

– Привет… Джесс. Можно просто по имени? Меня зовут Уилл. Мы уже встречались, только ты, возможно, не помнишь.

– Нет! Помню! – Румянец усугубился, девушка опустила глаза и принялась комкать больничную простыню. – Мне очень стыдно за вторжение. Я знаю, это противозаконно. Я только хотела… пересидеть в доме… пока не найду другое жилье. Я не портила вещи и не трогала то, что мне не принадлежит.

– Не волнуйся! Я пришел совсем не из-за дома! К черту дом! Я хотел убедиться, что у тебя все в порядке.

Поскольку вид девушки не давал поводов обольщаться насчет ее благополучия, Уилл еще больше смутился, зачастил:

– Я был там. Потом, когда тебя увезли. Хотел выяснить, есть ли родственники у Нэнси Прайс, живы ли они. Ну, чтобы известить их о наследстве. И в ходе поисков наткнулся вот на это.

Уилл плюхнул обувную коробку прямо на кровать. Джесс покраснела еще гуще. В глазах отразилось искреннее раскаяние.

– Письма были спрятаны в комоде. Я нашла их совершенно случайно. Не надо было их вытаскивать, но я…

– Но ты, к счастью, вытащила. К счастью – потому что этим избавила меня от тревоги и сэкономила мне кучу времени.

Глаза у нее, оказывается, серые – а значит, способны меняться в зависимости от настроения.

– В каком-нибудь из этих писем наверняка содержится нужная информация. Ты успела их прочесть?

Господи, будто к пугливой кобылке приближаешься. Одно неверное движение – сбежит, ищи потом ветра в поле. Конечно, не в буквальном смысле – сейчас-то ей бежать некуда, тем более с капельницей. Но Уиллу хотелось завоевать доверие девушки.

– Некоторые успела, – осторожно произнесла Джесс. – Знаю, нехорошо чужие письма читать, только… – Она судорожно облизнула губы и пощупала пластырь, крепивший иголку. – Эти письма адресованы совсем не Нэнси. Все, кроме одного, самого первого, написаны Стелле Торн.

Джесс потянулась за конвертом.

– Видишь? Миссис С. Торн, приходской дом, Чёрч-роуд, Кингс-Оук, Лондон.

– Вон оно что! А я и внимания не обратил. Кто это – Стелла Торн?

Джесс колебалась. Так медлят, прежде чем сообщить что-то очень личное. Наконец она решилась.

– Пока не знаю. А узнать надо. Обязательно.

Какое это было наслаждение – изливать душу.

К удивлению Джесс, парень по имени Уилл не перебивал ее. Придвинул стул, уселся, выслушал все: и про Доджа, и про последнее выступление в Чёрч-Энде. Про то, как Додж оставил пачку денег в машине, а Джесс увидела… шанс освободиться. Как она улизнула от Доджа, как бежала, пока не оказалась в переулке, возле заброшенного дома. Как почтальон принес письмо от Дэна Росински с пометкой «В СОБСТВЕННЫЕ РУКИ! СРОЧНО!».

– Мне показалось, это судьба. Наверное, ты считаешь меня сумасшедшей…

Уилл улыбнулся как-то вбок. В улыбке были горечь и нежность одновременно, и Джесс воспрянула.

– Нет, не считаю. Я на сумасшествии собаку съел.

Он стал перебирать письма, выпустил из стопки запах сырости. Точно так же пахло в доме Нэнси Прайс.

– Значит, Джесс, ты нашла какие-то зацепки?

– Нет, пока что ни единой. Когда они познакомились, Стелла Торн уже была замужем. Ее муж, викарий, ушел на войну, стал полковым священником в Северной Африке. А тут появился Дэн, американский летчик.

Уилл взял письмо, вгляделся в адрес. Для Джесс цифры и аббревиатуры ничего не значили, а вот он, похоже, умело их расшифровывал.

– Палингторп, графство Суффолк. Дэн воевал в составе Восьмой армии США, летал на «Боинге Б-17». Их еще называли «летающая крепость». Бомбил вражескую территорию в дневное время. Опасное дело. Огромный процент погибших.

– Я точно знаю, что Дэн Росински не погиб. Он живет в Америке. В штате Мэн, если точнее. А вот где сейчас Стелла, что их разлучило – неизвестно. Они любили друг друга. После войны хотели быть вместе…

Джесс устала говорить, что называется, выдохлась. Охрипла окончательно. Закашлялась. На тумбочке стоял графин с водой и стакан, но надо было повернуться вправо, а это было рискованно – от рывка на спине могли развязаться или лопнуть тесемки дурацкой больничной рубашки. Поэтому Джесс уткнулась в колени и сотрясалась от кашля, пока Уилл не коснулся ее руки. Он все понял насчет тесемок, налил воды и подал ей. Она взяла стакан и выпила с благодарностью.

– Тебе лучше?

Джесс кивнула, еле дыша. После приступов она всегда чувствовала себя тряпичной куклой, с которой всласть повозился какой-нибудь Тузик, а потом, наигравшись, бросил. Джесс действительно шла на поправку и с каждым днем крепла, однако проклятый кашель по-прежнему застигал ее врасплох.

– Насколько ты продвинулась в чтении писем? – осторожно спросил Уилл.

– Я прочла примерно три четверти. Просто не могла остановиться. Видишь ли, с самого начала все было против их любви. Я думала, Стелла просто решила развлечься, пока муж на фронте. А теперь я знаю – все происходило иначе. По-моему, Дэн держался только благодаря письмам к Стелле. Вот мне и непонятно, почему они расстались.

Джесс откинулась на подушки. Сейчас Уилл скажет что-нибудь пошлое – мол, сколько было таких романов, люди торопились жить, рассчитывали, что война все спишет. Кашель и разговор вымотали Джесс, она чувствовала себя почти голой – и не только из-за больничной рубашки на завязках. В большей степени из-за того, что поделилась историей чужой любви. Дэн и Стелла до сих пор принадлежали только ей, она успела к ним прикипеть, она жила в их мире, жила ими, когда жар стер границы между днем и ночью, между сном и бодрствованием, между реальностью и игрой воображения. Теперь Джесс боялась, что свежий ветер выздоровления сметет, подобно археологу-недоучке, тончайший «культурный слой».

Уилл Холт поднялся.

– Тебе, наверное, ужасно хочется прочесть оставшиеся письма. Вот и почитай, а я пока чайку для нас организую.

31 июля 1943 г.

Милая моя девочка!

Сегодня был безумный день. Кошмар длился девятнадцать часов подряд. Я до сих пор не уверен, что очнулся – в ушах ревут моторы, а руки продолжают сжимать не то дроссельную заслонку, не то штурвал. Мне нужно поспать, но больше хочется поговорить с тобой, пусть и с помощью письма. Ох, я бы все, буквально все отдал за ночь с моей девочкой. Да что там за ночь – за одну только возможность уткнуться лицом в твои волосы. Еще два вылета позади. Остается четыре. Если я выживу, ты выйдешь за меня замуж, правда? Мы ведь что-нибудь придумаем, как-нибудь выкрутимся? Я согласен венчаться хоть на рассвете, на руинах церкви Святого Климента, и не надо нам ни свидетелей, ни гостей. Только обещай, что будешь со мной навсегда.

Я люблю тебя, Стелла. Береги себя – для меня.

Д.

8 августа 1943 г.

Дорогая Стелла!

Прости за долгое молчание, прости за последнее письмо – я был не в себе, когда писал, и ты, конечно, это почувствовала. Я тогда еще не понимал, что заболеваю. Получился горячечный, гриппозный бред. Затем пришли все удовольствия: жар, галлюцинации, жуткие суставные боли. Мне казалось, я подбит, даром что не помню, когда и как. Представь, привозят меня в госпиталь, а там медсестра – блондинка. Ну все, думаю, попал. В тыл к немцам занесло.

Самое скверное, что, пока я валялся с гриппом, мои ребята завершили оставшиеся вылеты. Без меня. Еще, конечно, без Джонсона и без Харпера, так что я везунчик. После вылета меня навещали Морган с Оделманом. Притащили бутылку бурбона, и мы успели раздавить ее на троих прежде, чем, подобно фурии, влетела медсестра и выгнала моих приятелей. И знаешь, что я выяснил опытным путем? Что хуже гриппа – только грипп в сочетании с похмельем.

Я проболел десять дней. Лежал и думал: если бы не проклятый грипп, я бы уже отстрелялся. Я был бы уже в Лондоне, в доме на Гринфилдс-лейн, с тобой. Я постоянно думаю о тебе, эти мысли доставляют острое, горчащее наслаждение. Мечтами я растравляю душу, поэтому наслаждение горчит. Но по понятным причинам остается наслаждением.

Надеюсь, что через пару дней меня в составе нового экипажа отправят на задание. Вернуться в строй будет трудно, зато уже через четыре вылета я смогу быть с тобой – до конца наших дней. Не знаю, что нас ждет. Нет, знаю: по меньшей мере нас ждет дом на Гринфилдс-лейн.

Береги себя, моя дорогая девочка.

Дэн.

Складывая по сгибам последнее письмо, Джесс улыбалась. Наконец-то есть зацепка – упоминание о доме. Еще ей понравилось, как Дэн Росински описывал свою болезнь. Кто-кто, а Джесс теперь знает, каково это – бредить и метаться в жару. Странно другое – температуря сама, Джесс бредила Дэном. Ну еще, конечно, и Уиллом, получился такой собирательный образ. Щеки вспыхнули при воспоминании о том, как Уилл возник из горячечного бреда, как остудил нежной ладонью ее лоб. К тому времени Джесс практически потеряла ощущение реальности, не могла разобрать, что есть на самом деле, а что ей только кажется, однако сразу почувствовала и силу, и искреннее желание помочь. А еще она поняла: дальше можно не биться, этот парень ее спасет.

Не забыть сказать ему спасибо. Хоть бы кто-нибудь зеркало одолжил!.. Джесс кое-как повернулась, боясь выдернуть иглу, стала оправлять больничную рубашку. Честное слово, это не одежда, это какой-то бумажный пакет. Сообразила, что вместо зеркала можно посмотреться в окно, ведь сумерки уже сгустились. Провела рукой по немытой, клочьями остриженной голове. Увидела, как в палату входит Уилл с чаем. Всполошилась, поспешно развернулась.

Уилл принес два картонных стаканчика и кусок фруктового пирога в целлофане. Руки у него красивые, отметила Джесс, пока он ставил чай и пирог на тумбочку, пока откидывал со лба темный вихор. И волосы красивые. А улыбка – просто бесподобная.

– Пирог не слишком аппетитный, но ничего другого в буфете не было, а ты, наверное, есть хочешь.

– Спасибо, – выдохнула Джесс, причем напряжение у нее в груди не имело ничего общего с пневмонией.

Глава 26

1943 год

– Ты что, есть не будешь? – Нэнси покосилась на кусок черствого миндально-изюмного пирога, который Стелла рассеянно крошила ложечкой. – Чем портить продукт, давай лучше я его съем. Я голодная как волк.

Стелла подвинула подруге свою тарелку. Она заказала пирог лишь потому, что почувствовала неодобрение официантки: мол, пустой чай дома нужно пить и нечего занимать столик в субботу, когда клиентов целая толпа. Нэнси опаздывала, Стелла тянула время. Аппетита у нее в последние недели не было, причиной она считала тревогу за Дэна.

Он уже выписался из госпиталя и вновь совершал вылеты. Каждое утро Стелла просыпалась с тошнотой и кислым вкусом во рту. Она считала, ей дурно от мысли, что Дэн в небе, над территорией Германии, и все вражеские зенитки нацелены на него одного.

Нэнси мигом проглотила пирог и достала из сумочки пачку сигарет, с виду очень дорогих. Прикурила, вальяжно развалилась на стуле.

– Все пятки себе стерла, – сообщила Нэнси, закидывая ногу на ногу, хвалясь туфлями из кремовой кожи на высоченных каблуках.

Работу в парикмахерской она давно бросила, жила на содержании у своего Лена, а дни проводила в магазинах готового платья и косметики. Впрочем, похоже, этот вид развлечения Нэнси не удовлетворял.

– Целый день бегаю как гончая! Сначала «Дебенхэм», потом «Фрибоди»… Ищу приличное платье. Знала бы я, что у них там одни только жалкие тряпки, я бы и ноги бить не стала. Мне нужно что-то особенное. Вот чтоб я вошла – и все сразу ахнули.

– Так у тебя есть купоны?

– Целая пачка! – Нэнси небрежно помахала сигаретой. – Лен к ним доступ имеет, вот и меня снабжает. Проблема в том, что на эти купоны нечего купить. А мне еще и чулки нужны. – Нэнси вздохнула и воззрилась на собственную вытянутую ногу, затем провела по чулку ладонью с пунцовым маникюром. – Чулок, Стелла, в Лондоне просто нет. Ни за деньги, ни за купоны, ни за девичью честь.

Вдруг ей пришла новая идея:

– Кстати, подруга! У тебя, случаем, не осталось пары чулочков? От янки твоего?

– Только те, что он подарил мне в Кембридже. Правда, я их уже надевала. Но они целые. Если хочешь, могу дать поносить.

Нэнси скисла. Живя с Леном, она избаловалась, стала брезговать ношеными вещами.

– Спасибо, не надо. Ты очень добрая, Стелла.

Чтобы скрыть досаду, Нэнси пыхнула сигаретой.

– А почему ты права не качнешь? Он думает, тебе пары чулок достаточно? В смысле, у них, у янки, ко всяким товарам доступ есть. Значит, твой – просто жмот. – Она хитро посмотрела на Стеллу. – А может, у него и другие клиентки имеются? Там, в деревне? А что? Девчонки небось бегают на базу, на танцульки?

Нэнси и раньше становилась грубой и резкой, если что-то было не по ней. Однако связь с Леном либо уничтожила все доброе, что заложила в ее душу природа, либо загнала его очень глубоко, спрятала под шелковыми блузками с черного рынка и под великолепным пальто, бог весть где добытым.

Стелла вспыхнула. Негодование разлилось по венам, стало жарко. Очень осторожно поставила она чашку на блюдце.

– Никто – слышишь, Нэнси, – никто не давал мне столько, сколько дал Дэн. Я и не мечтала о таких сокровищах.

– Охолонись. Война идет, а в войну клятвы в вечной любви не согреют. Я так считаю: не надо клятвы давать – давай лучше новые чулки да приличную помаду.

– Дэн не ограничивается клятвами.

– Неужели? Может, он тебе колечко подарил? Что-то я его не вижу.

Через секунду Нэнси сменила язвительность на унизительную жалость.

– Стелла, Стелла! У тебя крылышки, случайно, не пробиваются? Не хочу показаться жестокой, но не хочу и потом, когда янки твой в Штаты слиняет, слезы тебе вытирать. А ведь он слиняет, вот попомни мое слово. Завершит миссию, дождется ясной погоды – и прости-прощай. Нет, я не говорю, что ваши отношения ничего не значат, что от них нет пользы. Польза, конечно, есть. Но временная. У вас военный роман. Дело хорошее и нужное, да только чего-чего, а любви во время войны на всех хватает – в отличие от чулок.

Свою выстраданную речь Нэнси завершила глубокой затяжкой и мрачным взглядом в окно. Был солнечный сентябрьский день, впрочем, достаточно прохладный. Многие лондонцы уже извлекли пальто из платяных шкафов, смирились с тем, что лето кончилось.

– Он купил мне дом, – выдохнула Стелла.

Казалось, от ее слов само время на миг замедлило ход. Нэнси оцепенела, стала бледной как полотно.

– Дом? – Она потушила сигарету в дешевой жестяной пепельнице, сделала попытку усмехнуться. – Ну и где же этот дом?

– В Чёрч-Энде. Маленький, не новый, милый домик, последний в ряду. Я его люблю.

Эту фразу Стелла произнесла с вызовом. Нэнси словно не заметила.

– Ничего себе! То есть ты бросаешь преподобного?

Кивнув, Стелла сделала последний глоток. Чай успел остыть.

– Да. Мне не следовало выходить за него. Я тогда ничегошеньки не смыслила. Ни в жизни, ни в чем.

– И когда ты ему сообщишь?

– Пока не знаю. – На Стеллу навалилась ужасная усталость, уже привычная за последнее время. – Не так-то просто выбрать подходящий момент, когда Чарлз в Италии, за сотни миль. Сама понимаешь, в письмах о таком не пишут. Только представь: «Дорогой Чарлз, у нас нынче хорошо уродилась фасоль, преподобный Стоукс опять чуть не заснул во время проповеди, и, кстати, я от тебя ухожу». Наверное, придется ждать конца войны. Я слежу за новостями – прогресс налицо, значит, скоро все будет позади. Думаю, Чарлз вздохнет с облегчением. Конечно, для него внешние приличия очень важны, да только ему не хуже моего известно: зря мы поженились.

Нэнси вскинула тщательно прорисованные бровки. Стелла не могла понять, чему адресован ее скептицизм – перспективам скорого окончания войны или полюбовному расставанию Стеллы с Чарлзом.

– А как же святость брачных уз? Что Господь сочетал, того человек да не разлучает, и все в таком духе?

– Да, Чарлзу будет нелегко принять развод, надеюсь только, что он и сам захочет быть счастливым, особенно после всех военных лишений. Ведь Бог создал людей для счастья, разве нет?

Всю свою досаду Нэнси вложила в тушение окурка.

– По-моему, насчет Бога ты упрощаешь. Да и Чарлз так просто тебя не отпустит, ведь будет задето его мужское самолюбие.

Дни сделались гораздо короче. В огороде созрело все разом. Теперь, правда, легче было прокормить преподобного Стоукса, зато после стряпни Стеллу ждало бесконечное множество нудных заданий. Нужно было постоянно что-то копать или рвать, чистить, лущить, резать кружочками или соломкой, закатывать в простерилизованные банки или уваривать до состояния желе. Отлично уродились яблоки, и Стелла в ожидании убиения Зефирки заготавливала яблочный соус.

Дэну она пожаловалась: ей претит таскать очистки в броутоновский хлев, смотреть, как Зефирка тычется в них рылом, выуживает самые лакомые кусочки с неожиданным для свиньи изяществом, пребывая в счастливом неведении относительно своего ближайшего будущего. Стелле казалось, что, участвуя в откорме, она совершает подлость. Не отпускал суеверный страх: вдруг Господь глядит с небес, наблюдает за ее ежедневными хлопотами по хозяйству, за попытками скрыться от правды?

А правда в том, что скоро Стеллу ждет несчастье. И никуда не деться от мыслей о нем, не желают они прятаться в подсознании, лезут на поверхность, делают мучительными эти сентябрьские дни. Даже письма Дэна – прекрасные, исполненные любви – почти не утешали Стеллу. Беря письмо в руки, она отдавала себе отчет: Дэн писал его три-четыре дня назад, а за это время что угодно могло случиться. Цензоры тщательно вымарывали все, что не подлежало прочтению гражданскими, однако Стелла слушала еще и девятичасовые новости по радио. Ей хватало информации, чтобы понимать: совместное бомбардировочное наступление в разгаре.

Отпуск Дэну давали крайне редко. После тех благословенных дней в доме на Гринфилдс-лейн Стелле с Дэном лишь дважды удалось урвать у судьбы несколько часов (Дэн сопровождал грузовик с припасами), но ни одной ночи они вместе не провели. Дэн не имел возможности сообщать Стелле о своих перемещениях, и она не представляла, когда и как они снова встретятся.

Каждый день начинался надеждой, был исполнен ожидания, а заканчивался разочарованием и дурными предчувствиями. В довершение всего в последний раз Стелла и Дэн чуть не поссорились. Она хлопотала в доме на Гринфилдс-лейн, когда появился Дэн, и он шагнул прямо в ее объятия. Не говоря ни слова, они направились на второй этаж, где, опять же молча, занимались любовью с таким накалом чувств, что под конец волосы Стеллы были влажны от ее же слез.

Потом они спустились в гостиную, разожгли камин и устроились у огня. Пили виски, которое принес Дэн, и наблюдали, как вечереет за окном. Вся дрожа и пылая, готовая, если бы только это было возможно, впитаться в Дэна и впитать его в себя, и в то же время еле сдерживаясь, чтобы не разрыдаться от избытка чувств, Стелла потянулась к возлюбленному. Он мягко отстранился, шепнул:

– У меня больше нет презервативов.

– Мне все равно, – взмолилась Стелла.

– А мне не все равно.

Дэн вздохнул, сел ровно, запустил пятерню в волосы. Мышцы заиграли на его обнаженной спине. Стелла отметила, как он похудел, пока валялся в госпитале, и ее сердце сжалось, а желание слиться с ним утроилось.

– Ты мне слишком дорога, чтобы оставлять тебя с ребенком.

– Но я хочу ребенка.

– Я тоже. Только не сейчас. Я хочу, чтобы наши с тобой дети были зачаты и рождены в безопасном мире. Чтобы они росли, не зная страха и лишений. Чтобы каждый день были с нами обоими и чтобы их родители не крали минут – ни у войны, ни у кого.

– А если ты погибнешь? Если не увидишь этого идеального мира?

Слезы заструились у нее по лицу, закапали на колени в кольце тонких, почти прозрачных рук.

– Дэн, вдруг ты погибнешь? Оставь мне частицу себя! Тогда я хоть буду знать, ради чего живу!

– Родная, не надо таких жертв! – Теперь он стоял перед Стеллой на коленях, невыносимо грустный. – Ты – часть меня. Если я погибну, если не вернусь, ты должна жить для себя. Я хочу, чтобы у тебя был выбор, чтобы ты была свободна, могла при желании уйти от Чарлза, поселиться здесь, в этом доме, где никто тебя не обидит. Одной тебе будет трудно, очень трудно; но ты даже не представляешь, до какой степени усугубит ситуацию ребенок.

Стелла понимала, что Дэн прав, однако от этого ей было только хуже. Потом, когда он собрался уходить, она долго извинялась за свое по-детски глупое поведение, а он целовал ее нежно-нежно, и ясно было – он ни капли не сердится. А вот сама Стелла не могла себе простить, что испортила свидание, краткое и бесценное. Размолвка не давала ей покоя, она без конца мысленно прокручивала сцену спора в полной уверенности, что озвученные страхи теперь уж точно материализуются, что больше ей Дэна не увидеть, и она сама накликала беду.

С такими мыслями Стелла мыла посуду после утренней трапезы преподобного Стоукса. Мыло кончилось, жир не сходил. Яичный порошок и не думал растворяться в сероватой воде, на поверхности плавали амебистые кляксы, и вдобавок пованивали серой. Стеллу мутило.

Раздался стук в заднюю дверь. Не найдя в себе сил, чтобы пойти и открыть, Стелла крикнула:

– Войдите!

Появилась Ада в старом твидовом пальто поверх кухонного фартука, с шарфом на голове, поспешно прошла к столу, неся плетеную корзину и пряный, свежий осенний аромат.

– Доброе утро, милочка Стелла. Принимайте свежатинку.

И Ада вытащила из корзины нечто мягкое, завернутое в сырую газету, и плюхнула сверток прямо на стол. Побледневшая Стелла едва сумела прошептать:

– Что это?

Ада рассмеялась, отогнула бурые уголки газеты, явила рыхлый шмат блестящей алой плоти и клубок серых пухлых змей.

– Ливер, милочка, да еще подчеревок, да рубец. Ну и бекона кусок, разумеется…

Значит, Броутоны свою Зефирку забили.

В ноздри ударил металлический запах крови. Стелла прижала ладонь ко рту, к носу, отшатнулась от стола и едва успела в туалет, где ее жестоко вырвало.

– Вам лучше, деточка?

Ада с сочувствием и пониманием следила за тем, как Стелла пьет чай. Бренные останки Зефирки были вновь завернуты и убраны с глаз долой, но Стелла продолжала ощущать вонь мертвой плоти. С каких это пор у нее такой чувствительный нос?

– Да, спасибо, немного лучше.

Она сделала еще глоток. Вообще-то Стелла предпочла бы простую воду, но отказываться от приготовленного Адой чая показалось невежливо. И нельзя же было сознаться, что ее продолжает тошнить, и черной неблагодарностью выглядел бы намек, что лучше Аде уйти, оставить Стеллу одну. Ада сняла пальто, повесила на крючок – явно решила оставаться в приходском доме до тех пор, пока не убедится, что миссис Торн вне опасности. Словно пришпиленная взглядом Ады, Стелла вымучила улыбку.

– Осеннее обострение. Сразу как-то похолодало, дни стали короткие, вот я и расклеилась.

– И давно вы… расклеились?

– С неделю назад. Правда, раньше меня не тошнило. Наверное, это последствия зимней простуды. Я думала, что справилась с болезнью, оказывается, нет. Да еще работы столько в огороде…

Ада только усмехнулась.

– Ах вы, милая! Конечно, откуда у вас опыту взяться? Ну что, нашего полку прибыло?

Какого еще полку, недоумевала Стелла. Если Ада имеет в виду тех, кто снабжал Зефирку очистками, то на целый полк количество этих людей явно не тянет.

– Я хочу сказать, – в голосе Ады зазвучала нежность, – уж не беременны ли вы, миссис Торн?

Стелла опешила. Мысли закружились, как осенние листья на ветру. Беременна? Но ведь Дэн был так осторожен, так боялся сделать ей ребенка. Значит, вмешалась сама судьба – та самая судьба, что свела Стеллу с Дэном в разрушенной церкви. Как говорил Дэн? «Может, это часть некоего грандиозного плана, о котором известно только в горних сферах»?

– Беременна?

Внутри, в самом тайном уголке, затеплилась радость – робкая, подобная первым рассветным бликам на ночном горизонте. Теперь, когда ребенок уже существует, Дэн будет счастлив. Он будет счастлив стать отцом. Стелла почти слышала его блаженный смех под крышей домика на Гринфилдс-лейн.

Ада тоже заулыбалась.

– Что ж вы так удивляетесь, милочка? Вы ведь замужем. Исходя из своего опыта, осмелюсь предположить, что случилось это месяца два – два с половиной назад. То есть когда преподобный Торн приезжал на побывку.

Господи…

Чарлз.

Скула на каминном бортике, пепел на зубах. Липкая жижа между ног. Непотребство.

Робкая розовая радость погасла, рассвет не наступил.

Больничная администрация звонком оповестила: время посещений истекло. Резкий звук вернул Уилла в реальность. Подняв глаза, он с удивлением обнаружил, что за окнами совершенно темно. Зачитался. Голые оконные проемы с чернильным отливом – словно печати на тайном послании, защита от непосвященных.

Уилл потянулся, взъерошил волосы, взглянул на письмо, стиснутое в руке. Навыки быстрого чтения, которые он освоил еще в школе, а усовершенствовал в университете, позволили нагнать Джесс. Теперь Уилл понимал, почему она так прониклась судьбой Дэна Росински и Стеллы Торн. Он и сам проникся, даром что читал только письма Дэна, история влюбленных совершенно захватила его.

Уилл спрятал письмо в конверт. Вокруг поднимались другие посетители, тащили стулья обратно в коридор, шуршали пластиковыми пакетами.

Только Джесс оставалась неподвижной. Лежала в позе эмбриона, спиной к Уиллу. Может, спала? В щелях между завязками больничной рубахи виднелись дробные бледно-перламутровые позвонки. Уилл отвел взгляд. Что ему делать – уйти потихоньку, не тревожить Джесс? И вдруг она повернулась к нему. Глаза были полны слез, сияли, словно темные гладкие камешки в чистом ручье. Джесс села на кровати, протянула Уиллу письмо:

– Вот, прочти.

Он повиновался.

Дорогая Стелла!

Надеюсь, что ты никогда не получишь это письмо. Я намерен оставить его на базе. Если я не вернусь с задания, письмо будет отправлено…

– Наверное, его самолет подбили, – тихо сказала Джесс. – А Стелла решила, что он погиб. Смирилась с утратой.

Глава 27

1943–1944 годы

Высокие подоконники церкви Святого Криспина были украшены плющом и ветками туи, полученными в результате обрезки живых изгородей, что отделяли Чёрч-Энд от поля. Также имелось несколько побегов остролиста. В свете свечей остролист казался глянцевым, красные ягоды кораллами выделялись на темной зелени.

– Какое же Рождество без свечей? – произнесла Ада, поглядывая в окно.

Только четыре часа, а от дневного света уже остались одни воспоминания. Если бы старый Стоукс вовремя не подсуетился, не миновать бы им штрафа за нарушение режима затемнения. А так вот он, главный паникер, Джим Поттер – сменил униформу активиста противовоздушной обороны на лучший свой цивильный костюм и сидит рядом с супругой, на почетном месте.

Наконец преподобный Стоукс объявил название последнего на сегодня гимна, и все поднялись, затянули «Приидите, верные». Гимн был из числа любимых Ады, но даже она не могла представить себе повальное умиление народов, уже не первый год активно уничтожающих друг друга. В окончание войны Ада не верила, а праздник Рождества не только не прибавлял надежды, но и отбирал последние ее крохи. Кругом одни страдания и муки. Кругом смерть. Ада наскоро вознесла хвалу Господу за то, что ее Гарри сейчас дома, крепко спит после тридцатишестичасового пути. Не много найдется столь счастливых матерей. Преподобный Стоукс зачитал имена тех прихожан, которые нынче не радуются празднику в церкви Святого Криспина. Понятно, что присутствующим этот перечень оптимизма не добавил.

Взгляд Ады обратился к одинокой фигурке на передней скамье. Бедная девочка. Со спины вообще не видно, что она беременна: тоненькая, в чем только душа держится. Вместо того чтобы набрать вес, еще похудела. Нездоровая, неправильная это худоба. А живот! Кажется, он сам по себе, а Стелла Торн – сама по себе. Будто приклеили бесформенный ком к слабенькой тростиночке. В первые месяцы Стеллу ужасно тошнило, но так почти всегда и бывает. А вот сейчас она должна бы уже пополнеть, расцвести, как и полагается будущей матери. С другой стороны, до цветенья ли тут, когда зима такая темная и унылая, а война такая бесконечная? Нет, Стелла Торн не расцвела. Наоборот. Волосы потускнели, глаза потухли. Летом она совсем иначе выглядела. Скорее, она не новую жизнь подарить готовится, а о покойнике скорбит.

Марджори Уолш взяла на органе бравурный аккорд, и Ада, опомнившись, подхватила «Рожден, чтоб каждый вечно жил». Дети – это всегда надежда. Может, Стелла Торн обретет надежду, когда обнимет свое дитя. А пока Ада решила опекать Стеллу, следить, чтобы бедняжка хорошо питалась, и не давать старому козлу Стоуксу пастись в ее продуктовых карточках.

Рождественская служба закончилась, паства потянулась к дверям. Ада не стала ждать своего Альфа, который замешкался, и пошла к чете Уолшей. Доктор Уолш вытащил из жилетного кармана часы, изрек:

– Если поторопимся, пожалуй, успеем к рождественским песнопениям по радио.

– У нас только что были свои песнопения, – процедила Марджори.

– Уровень не тот, – отрезал ее супруг.

Марджори собралась ответить, но увидела Аду и была принуждена любезно улыбнуться.

– Восхитительное Рождество, не правда ли? Со свечами – совсем другое дело, хотя, конечно, сейчас, когда стало совсем темно, нужно их потушить. А как украсило службу письмо преподобного Торна, вы не находите? Правда, впечатление такое, будто даже он предпринимает огромные усилия, чтобы не расстаться с надеждой.

– Как и все мы, – возразила Ада, глядя мимо Марджори, на Стеллу, собиравшую молитвенники. Улыбаться было трудно, все жилы на шее напряглись. – Миссис Торн слишком исхудала. Кожа да кости, честное слово. В ее положении это ненормально. Вы бы, доктор, какие-нибудь капли выписали ей, что ли.

Доктор Уолш спрятал часы обратно в карман, ловко повернулся на каблуках.

– Некоторые женщины тяжело переносят беременность. Все дело в темпераменте. Боюсь, медицина тут бессильна.

Старый надутый индюк. Зря Ада к нему обратилась.

– Надеюсь, миссис Торн воспрянет, когда дитя появится на свет.

– Я бы не обольщался, – с омерзительной снисходительностью выдал доктор Уолш. – По опыту знаю: в таких случаях настоящие проблемы начинаются именно после рождения ребенка.

От обычного, нормального ночного кошмара пробуждаешься прежде, чем случается самое ужасное. Не успеваешь достигнуть дна пропасти, в которую летишь, не даешься в лапы бесформенному чудовищу, которое тебя преследует. Но в ее кошмаре спасения не было. Он продолжался, ничем и никем не прерываемый.

Дэн пропал, а Стелла должна торчать в церковном зале, разливать чай, оделять паству пирожками с изюмно-ореховой начинкой да еще и нахваливать Марджори Уолш: вот, дескать, мастерица какая – если не знаешь, что в начинке изюма нет, то и не догадаешься. И улыбаться. Улыбаться, пока щеки не заноют почти так же сильно, как ноет сердце.

Полное ощущение нереальности. Впрочем, в кошмарах так всегда и бывает. Стелла продолжала исполнять роль жены священника, говорить банальности, которых от нее ожидали, – а под улыбающейся маской кричала ее душа. Порой Стелла думала: не бросить ли притворство? Может, пусть маска свалится, разобьется на мелкие кусочки? Вот она ставит чайник, падает на пол и рыдает, рыдает – так же, как по ночам в своей постели, только громко, не сдерживаясь, никого не боясь.

Огромного труда стоило не поддаться гипнотическому искушению.

– Осторожнее! – пискнула Дот Уилкинс, выхватывая чашку. Кипяток залил все блюдце. – Вы чай понапрасну разливаете, а он нынче дорог.

– Простите. Я задумалась.

– Вижу. Тоскуете по нему, да?

Стелла кивнула. Стиснула зубы, сдержала крик. «Вы такую тоску и представить себе не можете. Я тоскую смертельно. Я умираю от тоски. Я хочу умереть».

– На Рождество оно всегда тяжелее. Помню, когда мой Артур воевал, мне буквально кусок в горло не лез. Как подумаю, что Артур в окопе сидит, холодный и голодный, так ни тушенку, ни печенье, ни даже пудинг рождественский есть не могу. Матушка меня все бранила: говорит, грех продукты переводить.

Дот Уилкинс взяла полное до краев блюдце и осторожно слила чай в чашку.

– Вот увидите, все образуется. Война кончится, малыш родится, и будет у вас настоящая семья…

Словно услышав, что речь о нем, ребенок шевельнулся, ударил ножкой, а может, ручкой в тугую, как барабан, плоть. Он сильно подрос, Стелла это чувствовала. Движения казались ей проявлением недовольства, будто ребенку тесно и плохо в материнском теле.

«Не будет у меня семьи, – ледяным тоном ответила из-под маски Настоящая Стелла. – Вы ничего не знаете, миссис Уилкинс. Мне счастье заказано, потому что человек, с которым я хотела прожить всю жизнь, пропал без вести. Предположительно, погиб».

А Стелла Фальшивая еще шире растянула свою пластиковую улыбку:

– Конечно, миссис Уилкинс.

– Вот, должно быть, обрадовался преподобный Торн, узнав, что скоро станет отцом. Как он там в письме написал? «Это благословение свыше; свидетельство, что Господь в эти темные дни нас не оставил». Прекрасно сказано, вы не находите?

Тут способность выдавать ожидаемые реплики подвела Стеллу. Она извинилась, пробормотала что-то насчет закончившегося молока к чаю. В кухне Стелла заперла за собой дверь и вцепилась зубами в пальцы, чтобы заглушить рыдания. Еще немного – и боль разорвала бы ее бренную оболочку изнутри.

Пропал без вести – вовсе не значит «погиб».

В ту ночь она сидела на кровати, в темноте, тиская письмо Джозефа Росински. Она не задернула темную штору, не помешала свету луны чертить на полу причудливые тени. Свет был слишком слаб, Стелла не могла при нем разобрать старомодный почерк. Да и зачем? Письмо Стелла выучила наизусть и шепотом проговаривала его, чтобы самой поверить в написанное отцом Дэна.

Мы должны помнить: надежда остается. Шансы, что Дэн жив, не так уж малы.

Получив прощальное письмо Дэна, Стелла целый месяц не могла собраться с силами, сходить в дом на Гринфилдс-лейн. Ее терзали горе и токсикоз, но по крайней мере первое удавалось скрывать за вторым. Стелла не вставала с постели, забросила хозяйство, церковные обязанности, не паковала посылки для Красного Креста, не участвовала в сооружении рождественского вертепа.

Вернуться в дом, где она познала столь краткое и столь совершенное счастье, Стелла не решалась даже мысленно. Однако в конце концов какой-то мазохистский инстинкт погнал ее на Гринфилдс-лейн. Домик успел промерзнуть, на месте былых световых пятен расположились тени. В камине оставалась зола от огня, что Стелла с Дэном жгли тем сентябрьским днем, но запах Дэна успел выветриться из отсыревших простыней. Стелла легла на постель и стала читать письмо, которое обнаружила на пороге, среди истлевшей листвы. Письмо было адресовано мисс С. Торн.

Отец Дэна докричался до нее через бесконечные мили ледяной, коварной океанской зыби. Стеллу глубоко тронули великодушие и деликатность мистера Росински – в том числе и потому, что каждым речевым оборотом он напоминал ей Дэна. А еще Стелле было очень стыдно.

Читая письма сына, я понял, как сильно он любил Вас. Нет, как он любит Вас. Я верю, что Дэн жив; верю, что, ведомый любовью к Вам, он выберется из любого переплета, чтобы быть с Вами всю жизнь, как он и планировал.

Стелла не ответила Джозефу Росински. Хотела, да рука не поднялась. Что она могла написать? Обнадеживать милого пожилого джентльмена клятвами в вечной верности его сыну было бы подло. Сообщить, что она носит дитя своего законного мужа, означало разбить отцовское сердце.

Пошел снег. Хлопья, легкие как пух, таяли, казалось, еще не коснувшись влажной земли. Совсем как надежды. Совсем как планы на будущее.

Наступил январь. Новый год без намека на новое счастье. По крайней мере когда жалкие самодельные украшения были убраны, отпала и надобность в натужном оптимизме. Каждый был раздражен и озлоблен и по горло сыт войной. Что вполне импонировало Стелле.

Дитя росло – нет, разрасталось – в ее чреве, вытягивало все соки. Стелла будто скукожилась, и мир ее тоже скукожился. Поход за покупками превратился в настоящее испытание, притом опасное, учитывая обледенелые мостовые и то обстоятельство, что из-за огромного живота Стелла не видела, куда ступает. Добраться до Чёрч-Энда было все равно что до Луны. Стелла рвалась на Гринфилдс-лейн – вдруг там ждет еще одно письмо из Америки, – но все не могла выбрать время. С утра до обеда она отоваривала продуктовые карточки, торчала в очередях, ставших бесконечными. Измученная тяжестью живота, Стелла после приготовления обеда для преподобного Стоукса и мытья посуды буквально валилась с ног. А во второй половине дня либо бывала занята в церкви упаковкой посылок, либо из последних сил притворялась перед Адой, которая взяла себе за правило заглядывать к ней со словами: «Я только на минутку. Хочу удостовериться, что вы в порядке, милочка». «Минутка» растягивалась до тех пор, когда нужно было готовить ужин преподобному Стоуксу, что давало Аде повод задержаться для помощи.

Поэтому, когда однажды ближе к вечеру, в конце января, в дверь позвонили, Стелла поплелась открывать в полной уверенности, что сейчас увидит Аду. Вместо Ады на пороге стоял почтальон. У Стеллы перехватило дыхание.

– Телеграмма для миссис Торн. Может, присядете?

– Не беспокойтесь, я в порядке.

Стелла заперла за почтальоном дверь и вскрыла телеграмму, стараясь не порвать сам текст, мучимая надеждой и ужасом.

«С СОЖАЛЕНИЕМ СООБЩАЕМ, ЧТО ВАШ СУПРУГ, ПРЕПОДОБНЫЙ ЧАРЛЗ ТОРН, ПОЛУЧИЛ ТРАВМУ В РЕЗУЛЬТАТЕ НЕСЧАСТНОГО СЛУЧАЯ 22 ЯНВАРЯ 1944 Г. В СЕВЕРНОЙ ИТАЛИИ. ПОДРОБНОСТИ ПИСЬМОМ».

Глава 28

2011 год

Стелла Торн.

Уилл напечатал эти два слова, кликнул «Найти» и принялся ждать, когда раскочегарится его дешевый, ненадежный лэптоп. Имя «Стелла», как не преминул бы заметить Анселл, не из самых удобных. Вроде не слишком распространенное, зато с вариациями в написании – «Стэла», «Стэлла», «Стелла»… Впрочем, Уилл ведь только начал поиски. Тут главное – сообразить, где искать, и набраться терпения. Не последнюю роль играют интуиция и всесторонний подход к делу. Ну и мотивация, конечно. В его случае мотивация зовется «Джесс Моран».

Уилл понял, сколь важна для Джесс благополучная развязка истории Дэна и Стеллы – причем при ее, Джесс, непосредственном участии. Так и бывает с запутавшимися людьми. Решить чужие проблемы (особенно – более полувековой давности) всегда кажется делом более легким, чем разобраться с проблемами собственными. Которых у Джесс явно на семерых хватит. Уилл сам успел отведать и одиночества, и отщепенства, но Джесс – девушка, слабая молоденькая девушка, и уже в силу этого обстоятельства ей пришлось гораздо труднее. От одной мысли о ее страданиях все внутри клокотало.

Стимулировало его к поискам Стеллы Торн и другое соображение. Он наконец-то возьмет себя в руки, в его жизни появится некий смысл. Сегодня воскресенье. По заведенному распорядку Уилл должен был до полудня валяться в постели, потом жарить и есть яичницу, присовокупляя к ней все, что залежалось в холодильнике, и до вечера просиживать диван в компании спортивного канала и бутылки пива. Вместо этого Уилл встал рано, целый час провел в тренажерном зале, запасся цельнозерновыми хлебцами, постным мясом, фруктами и овощами и навел в квартире такой блеск, какого она от века не видывала. Он также поменял постельное белье, собрал по углам застарелые носки и загнал все это в стиральную машину. На блюде лежали вымытые яблоки, Уилл полез в холодильник за молоком для кофе. Случайно коснулся приглашения на свадьбу, пришпиленного к дверце магнитом, – и даже руку не отдернул.

Поморщился, сделав глоток, – кофе успел остыть. На экране продолжал вращаться кружок, означавший, что лэптоп все еще думает над запросом, и Уилл переключился на лист офисной бумаги.

В компании «Анселл Блейк» отправной точкой исследования считалось свидетельство о смерти. Из него брали всю информацию – когда человек родился, где скончался, кто засвидетельствовал факт кончины. Это, как правило, бывал знакомый или родственник усопшего, а значит, надежный источник дополнительных сведений. В случаях с замужними женщинами можно было вдобавок узнать девичью фамилию. А уж из нее, подобно весенним побегам, выстреливали все новые факты. Однако в случае со Стеллой Торн схема не работала.

Сначала неуверенно, затем все более увлекаясь, Уилл переписал на листок уже известные ему сведения.

Стелла Торн. Девичья фамилия – ?

Замужем за Чарлзом Торном, священником (служил в инженерных войсках?) из прихода Кингс-Оук на севере Лондона. Стал армейским капелланом в 1943 году. Дата рождения – ?

Уилл отложил ручку, принялся за подсчеты. В войну Стелла была достаточно молоденькой, чтобы потерять голову из-за американского летчика. Средний возраст американских летчиков – от девятнадцати до двадцати девяти лет. Значит ли это, что Стеллу можно отнести к той же возрастной группе? Если да, то она родилась между тринадцатым и двадцать пятым годом.

Лэптоп пыхнул экраном – что-то накопал. Немало: одну тысячу восемьсот семьдесят четыре Стеллы Торн. Уилл ввел предполагаемые годы рождения и имя супруга – Чарлз. Список сократился до ста тридцати семи. Количество и вариации с первыми, вторыми и так далее именами по-прежнему отпугивали. Нет, без девичьей фамилии или точной даты и места бракосочетания Уиллу не вычислить ту Стеллу Торн, которая стала для Дэна Росински любовью всей жизни.

Уилл надул щеки, медленно выдохнул, уставился на экран. Мозг работал интенсивно, но, увы, вхолостую, мысли крутились точно так же, как колечко, означающее затянувшийся поиск данных. Допустим, Стелла Торн венчалась в приходе Кингс-Оук, в той церкви, где Чарлз был викарием. Однако чтобы узнать это наверняка, нужно встретиться с нынешним викарием и заглянуть в приходскую книгу. Спрашивается, когда? Точно не в воскресенье.

Уилл сам с собой заключил сделку: он не пойдет навещать Джесс, пока не раздобудет конкретные сведения, которые подвигнут ее на дальнейшие поиски. От нетерпения и досады нервы гудели, как электрические провода под ветром. Уилл встал с дивана, приблизился к окну (до уборки такой маневр был практически невозможен). Сидя дома, он ничего не раскопает. Нужно разработать план действий, наметить маршрут поисков.

Уилл прошел на кухню, поставил чайник, чтобы выпить еще чашку растворимого кофе. Приглашение блеснуло золоченым оскалом традиционализма. «Мистер и миссис Хьюго Огилви». Уилл повторил это вслух гнусавым ситкомовским голосом… и тут его посетила новая мысль.

Не выключив горелку под свистящим чайником, он метнулся в гостиную.

О Стелле сведений кот наплакал не только в силу времени, на которое пришлась ее молодость, но и в силу ее половой принадлежности. Совсем другое дело – Чарлз Торн. Уилл спешно набрал в поисковике «Барнард-Касл» – этот пункт, отдаленный учебный лагерь, куда направили Чарлза Торна, упомянут в письме Дэна Росински. Нужно узнать, что сталось с Чарлзом Торном, и уже от него протягивать ниточки к его жене.

Лэптоп опять долго тужился, прежде чем выдать результаты. Кликнув первый пункт, Уилл обнаружил, что в Барнард-Касле базировался пятьдесят четвертый полковой учебный центр Королевских вооруженных сил. Дальнейшие блуждания в лабиринтах форумов привели Уилла к полковому журналу искомого танкового полка, выложенному в Сеть каким-то следопытом, дай ему бог здоровья.

Вот он, преподобный Чарлз Торн, помощник главного священника ВС. Вступил в должность в июне 1943 года, 29 июля отправлен в Италию из Глазго, 8 августа прибыл в Неаполь. Травмирован 22 января 1944 года, отправлен домой на госпитальном судне № 12, прибыл в Саутгемптон 3 февраля. Недурно. Дополнительная ссылка на медицинскую справку. Уилл кликнул – и ему открылся рукописный документ. Почерк был практически нечитабельный, но, максимально увеличив изображение, Уилл все-таки разобрал следующее: «Автомобильная авария. Множественные переломы левого предплечья. Ампутация руки».

1943 г.

Нэнси предложила вместе поехать к Чарлзу в госпиталь, и Стелла с благодарностью согласилась. По крайней мере Нэнси поможет ей в поезде, и не придется оставаться с Чарлзом один на один. Слава богу, напряженность в отношениях с подругой сметена новым поворотом событий. Чего у Нэнси не отнять, так это незаменимости в тяжелую минуту.

Как они и ожидали, поезд был битком набит матросами, которые возвращались из отпусков. Нэнси, оказавшись в своей стихии, улыбалась направо и налево, хлопала ресницами – и в результате перед ними расступались, словно перед королевскими особами. С трудом таща свой живот по проходу, Стелла, как ни странно, в отблесках Нэнси чувствовала себя невидимкой. Впрочем, ничего другого она и не желала.

На саутгемптонском вокзале Нэнси справилась у носильщика, где военный госпиталь. Надрывно вопили чайки, медленно двигалась очередь к автобусу. Взгляд Стеллы поймал еще несколько таких же, как она, бледных от предчувствий женщин. Всех их, как и Стеллу, сопровождали сестры, матери или подруги. Теперь, когда не надо было отвлекаться на моряков, Нэнси все свое внимание посвятила Стелле. Стиснула ее безжизненную руку, поинтересовалась:

– Ты как себя чувствуешь? Тебя не тошнит?

Стелла отрицательно покачала головой, вымучила улыбку. Ее тошнило, но не слишком, хуже была навалившаяся слабость. С самого Лондона Стеллу не отпускало ощущение нереальности происходящего. Словно это был очередной ночной кошмар. До поездки она старалась не думать, что ждет ее в госпитале, какую картину она там застанет. Теперь, когда автобус катил, кренясь, по разбомбленным улицам, она буквально вытащила себя из оцепенения. Чарлз, искалеченный, изменившийся. Как поведал ей в письме военврач, результатом травмы стала автомобильная авария. Горная дорога, гололед – винить некого. Джип был без дверей, поэтому Чарлз так пострадал. «Вашему мужу повезло, – писал военврач. – Он запросто мог сломать не руку, а шею».

Сообщили Чарлзу, что она едет, или не сообщили? Впрочем, какая разница – он все равно не обрадуется. Стелла с Чарлзом точно апатичные актеры в неубедительном кино, вроде тех фильмов с Чарли Чаплином, где при малейшем толчке дом складывается, как пустая коробка. Да, они связаны узами брака, но Стелла отлично понимает: Чарлз скорее поведает свою печаль первому встречному, чем законной жене.

Госпиталь размещался в викторианском особняке – красный кирпич, кремового оттенка камень, высокие своды. Словом, почти дворец. Дэн оценил бы, подумала Стелла, неуклюже вылезая из автобуса. Мысль кольнула острой болью.

Нэнси нервно одернула юбку.

– Господи, такое чувство, будто к королю идем чай пить.

Коридоры были широкие, как шоссе, из окон, вытянутых под самый потолок, открывался отличный вид на море. По террасированному саду слонялись пациенты в синих больничных пижамах, многие – с подоткнутым пустым рукавом или штаниной. Стелла вся взмокла. Затравленного вида санитарка направила их с Нэнси в хирургию. Нэнси сдерживала шаг, подстраивалась под тяжелую, медленную поступь Стеллы, пока они не достигли распашных дверей искомого отделения.

– Туда я не пойду, подружка, и не проси. Выше нос! Ты сама отлично справишься. А я на диванчике посижу, сигаретку выкурю. Не торопись. – И с внезапной тревогой Нэнси спросила: – В госпитале ведь курить не запрещено?

И вот Стелле снова десять лет, и она отправлена к мисс Бёрч на факультативные занятия латынью, в то время как Нэнси топает на домоводство. Несколько шагов до стойки дежурной сестры показались милями, сама сестра, в накрахмаленном переднике и почти монашеском головном уборе, без неунывающей дерзкой Нэнси внушала трепет. Дэн пытался учить Стеллу независимости, уверенности, отваге, он даже преуспел, но с его исчезновением из ее души улетучились, не успев закрепиться, и эти качества. Ох, Дэн…

Сестра смягчилась, узнав, кто такая Стелла и к кому приехала. Тусклые, проницательные глаза скользнули по огромному животу.

– Скажите, миссис Торн, наш врач сообщил вам, какой характер носит травма вашего супруга? Постарайтесь справиться с потрясением, когда увидите его. Или по крайней мере постарайтесь сделать так, чтобы ваш супруг не заметил, насколько вы потрясены. Рука заживает без осложнений, но мы еще подержим тут мистера Торна, понаблюдаем. Он бывает довольно… возбужден; если хотите, удручен. Приходится давать ему соответствующие лекарства. Плюс упадок душевных сил, вполне понятный в его состоянии.

– Вы сказали – рука заживает? Но я думала…

– Конечно, руку мы ампутировали выше локтя, но часть все-таки осталась, и это очень хорошо – будет к чему прилаживать протез. Вот мы и пришли, милая миссис Торн. Четвертая койка направо.

На койке лежал Чарлз – но какой-то другой. Он спал; на пухлой белоснежной подушке лицо казалось желтым, ярко выделялись воспаленные, видимо, искусанные губы. Волосы Чарлза еще поредели, тонкая, сухая кожа туго обтягивала череп, особенно выделялись виски. Обрубок, замотанный в бинты, лежал поверх одеяла. Словно младенец Христос на картинке в комнате, которую используют для занятий воскресной школы, подумалось Стелле.

Лицо Чарлза вдруг исказилось, культя дернулась вверх, снова бессильно упала. В следующую секунду рот растянулся в немом вое. Спящий Чарлз всхлипнул, слезы брызнули из-под сомкнутых век.

– Чарлз…

Стелла с трудом поднялась, обошла койку, чтобы дотронуться до здоровой руки.

– Чарлз, это я, Стелла. Все хорошо, ты в госпитале, в Англии.

Он открыл глаза, уставился на жену, еще ничего не понимая. Зрачки на фоне ледяной бледно-голубой радужки казались крохотными точками. Чарлз моргнул, попытался сесть, словно смущенный тем, что застигнут врасплох, в минуту слабости.

– Не знал, что ты приедешь, – пробормотал он.

– Не утруждайся, лежи. Я собралась в дорогу, как только узнала, где ты. Мне так жаль, Чарлз. Ты прошел через ужасные испытания. Теперь по крайней мере ты снова на родной земле. Медсестра говорит, осложнений нет, ты быстро поправляешься…

Запас банальностей иссяк, во рту пересохло. Стелла замолчала, с трудом сглотнув.

– Тебе больно?

– Нет. Я чувствую… то есть я ничего не чувствую.

– Это хорошо, – сказала Стелла, отнюдь не уверенная в правильности своих выводов.

– Дай, пожалуйста, попить.

Чарлз покосился на тумбочку, на кувшин. Стелла снова обошла кровать, налила воды, повернулась к Чарлзу, поймала отвращение во взгляде. Чарлз смотрел на ее раздутый живот. «Нас обоих постигло изменение облика. Только, похоже, мой живот шокирует Чарлза больше, чем меня – его культя», – с грустью подумала Стелла. Попыталась поднести стакан к губам Чарлза, но тот сердито дернул головой.

– Напиться я и сам в состоянии.

С трудом он сел на койке, здоровой рукой взял стакан.

– Может, хочешь чаю? Так я сейчас попрошу медсестру…

– Здесь тебе не чайная, а сестры – не официантки. Им есть чем заняться, помимо беготни с подносами.

Сконфуженная, Стелла ретировалась на стул. Чаю она предложила больше с целью отвлечь мужа. Он лежал теперь на спине и смотрел прямо перед собой, играя желваками. Стелла судорожно прикидывала, что бы такое сказать, и уже хотела пожаловаться на тяготы путешествия в Саутгемптон, когда заметила: подбородок Чарлза дрожит, а в глазах снова скопились слезы.

– Ох, Чарлз!..

От жалости зашлось сердце. Стелла извлекла из кармана сравнительно свежий носовой платок и принялась – очень осторожно! – промокать слезы. Он кривился, но молчал.

Ободренная, Стелла подвинула стул ближе к койке, тихо спросила:

– А Питер знает, что ты в госпитале? Хочешь, я сообщу ему письмом?

Глаза Чарлза закрылись.

– Не выйдет, – сквозь зубы процедил он. – Питер мертв. Погиб в январе под Монте-Кассино[28].

И тут для Стеллы все прояснилось, и нелепый несчастный случай на горной дороге перестал казаться только случаем. Мгновение Чарлз не шевелился, все его силы были брошены на борьбу с демонами скорби, так хорошо знакомыми ей самой.

Наконец холодные глаза открылись, и на губах появилась еще более холодная улыбка.

– Спасибо, что приехала. Выполнила свой долг. Только будь добра, не утруждайся вторично.

Чарлз вернулся домой ледяным, пронзительным мартовским днем.

С той секунды, как стала известна точная дата его выписки из госпиталя, в Кингс-Оукс царил переполох. Прихожанки бросили все силы на то, чтобы подобающим образом встретить раненого героя. Преподобный Стоукс популярностью никогда не пользовался, его проводили по-тихому. Все ждали настоящего события. Была заготовлена очередная растяжка – на той самой полосатой фланели, памятной Стелле еще с собственного венчания. Инструктируемый Адой, Альф Броутон перевернул фланель и намалевал на ней «ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ ДОМОЙ», а пониже и помельче: «Кингс-Оукс гордится вами». Прихожанки щедро жертвовали в общий котел положенные им по карточкам продукты. Было решено устроить не только фуршет с чаем, но и приготовить несколько видов супов, а также рагу и молочный пудинг (точнее, их военные эквиваленты). Рецепты взяли из блокнота Марджори Уолш. Словом, намечалось грандиозное торжество. Стелла была благодарна приходским дамам, но и волновалась за них. Бедняжки, с таким наслаждением баловавшие Чарлза в дни его холостячества, не представляли, насколько изменился их обожаемый викарий, не догадывались, что вместо отрочески худощавого, чуть язвительного всезнайки к ним едет заматеревший, желчный калека, едва ли способный оценить жертвенный маргарин и яичный порошок.

Оказалось, Стелла переживала напрасно. Три недели в госпитале в окрестностях Ньюбери вернули Чарлзу намеки не только на былой румянец, но и на былой шарм. Чарлз сидел в церковном зале, а приходские дамы передушить друг друга готовы были за право поднести ему сандвичи и неизбежные сконы. Он недурно справлялся с ролью – подтрунивал над соперничеством своих прихожанок и даже сострил: дескать, пустой рукав – не слишком высокая цена за внимание, каким не каждую королевскую особу окружают. Эти слова разбили лед, приходские дамы перестали притворяться, будто не видят увечья Чарлза.

«С ними он держится легко, – досадовала Стелла. – А на меня ему и смотреть противно». Сквозь старую фланель, на которой был намалеван баннер, просвечивали другие слова: «Да здравствуют новобрачные!» Господи, что за ирония!.. Схватило поясницу, Стелла начала массировать больное место, и собственное прикосновение мигом вызвало в памяти залитую солнцем спальню с фиалками на обоях. Новая боль – душевная – была так сильна, что Стелле пришлось опереться о стол, иначе она не устояла бы на ногах.

– Вам нехорошо, душенька?

Вот интересно, можно ли скрыть от Ады хоть что-нибудь?

– Больно, да? Боль волнами накатывает? Это дитя намекает вам, что скоро появится на свет. Я в таких делах понимаю, милочка Стелла. Преподобный…

Стелла не смогла удержать Аду – та ринулась к Чарлзу, подвинув Марджори, Дот и Этель, вдохновленная важностью собственной миссии.

– По-моему, преподобный, вы достаточно пообщались с нами, старыми клушами. Ваше внимание требуется вашей жене, благослови ее Господь. Вы ведь еще толком и не побыли с ней. Забирайте-ка Стеллу домой, ей нездоровится.

Стелла подняла глаза на мужа, надеясь, что в ее взгляде он прочтет извинения и убедится в ее непричастности к коварному плану. Но Чарлз был занят – рассыпался в благодарностях всем дамам вместе и каждой в отдельности, уверял в скорейшей новой встрече. Правда, к дверям он вел Стеллу, галантно держа ладонь на ее пояснице. Стелла прямо чувствовала, как он напряжен, каких усилий ему стоит преодоление брезгливости.

«Чарлзу и в голову не приходит, сколь много у нас с ним общего», – думала Стелла уже на улице. Чарлз избегал касаться ее даже полой пальто, между ними в прямом и переносном смысле посвистывал ветер. «Да, общего: две потерянных души, два разбитых сердца, две оставшиеся в одиночестве, неприкаянные половинки».

В доме было холодно и промозгло, как в склепе. Бубня себе под нос, Чарлз сразу ретировался в кабинет, а Стелла поплелась на кухню стряпать ужин. Вообще-то ужин был практически готов – Этель Коллинз еще утром притащила рубленую говядину с картошкой, ее оставалось только разогреть. Просто Стелла не знала, чем еще, кроме стряпни, заполнить бесконечный час до ужина, чем заполнить дни, недели, годы, которые ей предстоит провести без Дэна. Прислонилась к стене буфетной, где Дэн ее целовал, зарыдала в посудное полотенце. Единственный способ выдержать – добиться откровенности в отношениях с Чарлзом, попытаться разделить боль на двоих. Только вместе они нащупают тропинку над топью отчаяния, по которой, как знать, может, и выберутся, и станут жить дальше. Не той жизнью, конечно, на какую оба рассчитывали, венчаясь, и не той, какой каждый из них желал сердцем; но все-таки жить. Ради ребенка.

Стелла начала думать, как построить разговор за ужином, старательно отметая мысли о последствиях, к которым в прошлый раз привели ее попытки откровенности. Бояться нечего, Чарлз не властен причинить ей боль сильнее той, что уже давит ее. Худшее произошло. Возможно, Чарлз убьет Стеллу. Это предположение показалось занятным, а не пугающим.

И все же такого исхода Стелла не ожидала. Когда она собиралась достать из духовки рубленое мясо, в дверях возник Чарлз с бутылкой шампанского.

– Еще из того ящика, что мой отец презентовал нам на свадьбу, – с дурацкой улыбкой пояснил он. – Зря мы раньше ящик не распечатали, как по-твоему? Кстати, ты сумеешь откупорить бутылку? Это простое действие сегодня пополнило список занятий, для которых требуются как минимум две руки.

Беря у Чарлза бутылку, Стелла уловила сладковатый запах алкоголя. По крайней мере виски муж открывать научился. Стелла сняла фольгу с пробки, попыталась вспомнить, как откупоривал шампанское Дэн – тогда, в Кембридже. Это было слишком. Рельефные мышцы обнаженного торса так и стояли перед глазами, будто Стелла в упор смотрела на фотографию.

В конце концов пробка поддалась ее усилиям (у Дэна получалось куда элегантнее), и пена брызнула на запястье. Чарлз принес два бокала, пыльных по причине неиспользования. Он держал их за ножки, рука была нетверда, бокалы опасно позвякивали.

– Я подумал, почему бы нам не выпить за наше будущее, – произнес Чарлз и добавил с нажимом: – За наше дитя.

Он поднял бокал и с явной решимостью быть нежным мужем уставился на Стеллу.

– Я знаю, тебе пришлось нелегко. Знаю, что редкий мужчина может похвалиться такой женой, как ты, – милосердной и понимающей. Я хочу перечеркнуть наше прошлое. Давай начнем с чистого листа. – Он попытался улыбнуться, но вышло неубедительно. – Не волнуйся, я не намерен ничего доказывать, как тогда. – Он махнул рукой, культя дернулась в пустом рукаве. – По-моему, мне будет лучше перебраться в маленькую спальню возле лестницы.

Стелла кивнула, потрясенная до немоты, окаменевшая от горя. Чарлз одним глотком выпил свое шампанское, налил еще, и Стелла поняла: тост за ребенка был только предлогом. Чарлз просто хотел напиться.

В напряженной тишине они поели, Стелла перемыла посуду и пошла стелить постель. Чарлз выбрал ту самую комнату, где останавливался Питер Андервуд. Могла ли Стелла винить в этом мужа?

Живот стал таким большим, что она едва справилась с простыми делами – расстелить простыню, подоткнуть края под матрац. Чарлз пришел, когда Стелла, обессиленная, красная, потная и растрепанная, присела на краешек кровати. В руке у Чарлза была пижама.

– Извини, дорогая, я что-то устал. Ты не возражаешь, если я лягу сегодня пораньше?

Стелла с трудом поднялась. Обращение «дорогая» насторожило ее.

– Конечно, ложись, отдыхай. Сварить тебе какао?

– О да, это было бы очень мило с твоей стороны.

Когда Стелла снова поднялась в спальню, Чарлз был уже в пижаме, единственная рука тщетно пыталась справиться с пуговицами. Поставив чашку на тумбочку, Стелла шагнула к мужу.

– Давай помогу.

Он не противился. Лицо снова приняло напряженное выражение, однако Чарлз, играя желваками, все-таки улыбался.

– Спасибо, дорогая.

Торс его был неприятно рыхлый и бледный – не то что у Дэна. Стелла как могла быстро покончила с пуговицами и подошла к кровати, готовая помочь мужу накрыться одеялом.

– Может, тебе еще что-нибудь нужно, Чарлз?

Он не ответил, и Стелла поняла почему. Лицо Чарлза исказилось, как у капризничающего ребенка, по щекам катились слезы.

– Ох, Чарлз!..

Ничего не оставалось, кроме как шагнуть к Чарлзу и попытаться обнять – насколько позволял живот, чудовищный, словно деяние, сделавшее его таковым. Чарлз привалился к Стелле, зарыдал в голос – виски и шампанское смели механизмы сдерживания. Стелла машинально баюкала и утешала его, пока он вдруг не отпрянул и не сгреб с тумбочки носовой платок.

– Прости… Ты проявляешь ко мне поистине ангельскую снисходительность. Прости, дорогая.

– Тебе не за что извиняться, – деревянным голосом отозвалась Стелла. – Ты много страдал. Чтобы рана затянулась, нужно время.

– Да. – Чарлз отвернулся. – Я грешен. Было время, я хотел умереть. Жалел, что не погиб тогда, на горной дороге. Мне казалось, это неправильно – почему я жив, а другой человек… погиб. – На миг его плечи дрогнули, но Чарлз совладал собой, не разрыдался снова. Стелле досталась жалкая улыбка. – Господь уберег меня. Не знаю зачем. В любом случае я должен быть благодарен Ему – Он дал мне второй шанс. Шанс познать новую любовь – отцовскую.

Чарлз отстранился, положил руку Стелле на живот. Слезы вновь заструились по его щекам. Каких усилий ей стоило не отпрянуть!

– Ох, Стелла… Если бы не дитя, не знаю, как бы я выкарабкался. Оно – поистине дар Господень. Стимул для меня держаться. Единственный стимул.

Глава 29

2011 год

В понедельник Уилл проснулся с подозрительно оптимистичным настроем. Под соседский музыкальный будильник он стал производить изыскания в голове и скоро обнаружил причину оптимизма – собственную вчерашнюю эффективность. Квартира блестит, постельное белье благоухает стиральным порошком. Рекомендуемые диетой фрукты и овощи разбиты на пять порций и съедены. Правда, Уилл не слишком продвинулся в поисках Стеллы Торн; зато, чистя на ночь зубы, измыслил очень веский аргумент в пользу посещения Джесс.

Он привезет Джесс одежду.

Уилл встречал Джесс дважды – в разной одежде. Значит, в доме имеются ее вещи. Уилл все равно должен навестить Альберта Гривса. Заодно он заглянет в дом Нэнси Прайс.

Рабочий день прошел мирно. С Гримвудом Уилл разобрался, у двоюродной бабки Бриони Мейнард других родственников не обнаружилось. Новый список появится только в четверг, заняться абсолютно нечем. Вынужденное бездействие влияло на Анселла Блейка столь же пагубно, сколь и аврал на работе. Но если аврал повышал взрывоопасность Анселла, то бездействие усиливало агрессивность и заставляло его изощряться в оскорбительном остроумии. К счастью, нынче он свалил из конторы в два часа – уехал «на встречу с клиентом». У сотрудников появился шанс расслабиться и совершить перегруппировку. Барри, лично наблюдавший отъезд Анселла со стоянки, поделился сомнениями: какая-такая встреча с клиентом требует наличия клюшек для гольфа? Бекс сообщила, что подслушала телефонный разговор, и теперь совершенно уверена: Анселл пытается пролезть в масонскую ложу.

– Думает, тогда у него появится спецдоступ к информации, – хихикнула Бекс.

Уилл усмехнулся:

– Насколько мне известно, в масоны берут только высокоморальных субъектов.

Без Анселла в конторе было почти приятно. Уилл выключил компьютер ровно в пять, поехал к Альберту Гривсу и еще застал у него сотрудницу социальной службы – на сей раз другую, не китаянку. Этой – молодой, белокурой, хорошенькой – даже синяя униформа была к лицу. Мистер Гривс, сидя в инвалидном кресле, оснащенном столиком, без аппетита ужинал. При появлении Уилла хитро покосился на стройную спину удаляющейся девушки.

– Славная девчонка, тебе бы подошла. Правда, готовить совершенно не умеет. Все они в соцслужбе такие – одному богу известно, откуда у них руки растут. – Гривс брезгливо потыкал вилкой в нечто блеклое, склизкое у себя на тарелке. – Она называет это рыбной запеканкой, но, по-моему, тут ни одна морская тварь не пострадала.

– Извините, мистер Гривс, эта девушка вроде медсестра, а не повариха, – улыбнулся Уилл. – А принесла она вам продукт глубокой заморозки. Не ее вина, что запеканка безвкусная.

– Как моя Дороти готовила, если б ты знал! Из мясных обрезков, воды и муки такой пирог, бывало, испечет – пальчики оближешь. Я и сам неплохо стряпал – конечно, до инсульта. А теперь ни на что не гожусь. Торчу тут, будто пень трухлявый. – Альберт скривился от отвращения к своей немощи. – А ты собираешься снова в доме у Нэнси поискать?

После генеральной уборки Уилл острее реагировал на беспорядок. Сегодня комната Альберта Гривса казалась еще более пыльной, тесной, низкой. Уилл подумал о бесконечных днях, которые старик вынужден здесь проводить. Сам он в это время сидит в конторе или колесит по Лондону, разговаривает с клиентами, острит с Барри и Бекс. Альберт Гривс прикован к инвалидному креслу. Обречен смотреть на фотографии, фарфоровые статуэтки, сувенирные подковы. Повязан воспоминаниями. А секунды методично, неумолимо отмеряют срок…

– Нет, сегодня не собираюсь. Я хотел забрать одежду той девушки, Джесс, и в больницу ей отвезти. Но вообще-то я приехал вас навестить, мистер Гривс.

Старик растрогался.

– Лучше бы сходил развеяться с какой-нибудь милашкой. У тебя ведь есть подруга?

Уилл представил огромные от страха, серые глаза в темных ресницах. Неуклюже улыбнулся.

– Если честно – нет.

Альберт Гривс отложил вилку, отодвинул тарелку.

– Давай так: ты сейчас сгоняешь за жареной рыбой с картошкой, а я в следующий раз намекну белокурой сиделке, что ты не прочь за ней приударить.

– Куда мне с вами тягаться, мистер Гривс? Хотя в кулинарию, конечно, я сбегаю, вот только заберу вещи Джесс.

Первое, что увидел Уилл, открыв дверь дома номер четыре, было письмо. Лежало на полу, прямо перед ним. Конверт из бледно-кремовой, тисненой, дорогой бумаги. На миг Уилл подумал, что Нэнси Прайс получила приглашение на свадьбу Саймона с Мариной. Он поднял письмо, прочел имя адресата: «Мисс Джесс Моран».

Понятно. Джесс написала Дэну Росински, и он прислал ответ. Какое странное ощущение от этого письма – конверт надписан от руки, да еще чернилами, штамп США, и бог знает что за тайны скрыты внутри. Приблизительно такую дрожь под ложечкой Уилл чувствовал последний раз лет двадцать назад, одним рождественским утром. На секунду он даже решил забить на кулинарию, ведь после ужина с Гривсом он точно не успеет к Джесс в больницу. Возобладало человеколюбие. В конце концов, какие у Гривса в жизни радости остались? От Уилла совсем не много требуется – разделить со стариком трапезу.

А к Джесс он съездит завтра.

Джесс зареклась смотреть на дверь. Следующий час она не проведет так, как минувший – поднимая взгляд на каждого нового посетителя, сникая, когда в палату снова входил кто-то другой. Не Уилл Холт. А Джесс нельзя раз за разом разочаровываться, ведь это значило бы, что она ждет Уилла Холта, что почему-то вбила себе в голову: такому парню, как он, заняться больше нечем, кроме как торчать в больнице с полузнакомой девчонкой. С бродяжкой, если уж называть вещи своими именами; с бродяжкой, которую он обнаружил в жару и бреду и был так мил, что вызвал «Скорую». А если он настолько мил, у него, уж наверное, куча друзей – таких же, как он, стильно и дорого прикинутых симпатяг на крутых машинах и с оксфордским акцентом. Джесс представила Уилла Холта в пафосном баре, в компании красоток с шелковистыми волосами и горнолыжным загаром. И с триммингом бровей.

Джесс легла на бок, отвернулась к стенке – не видеть проклятую дверь! Теперь по крайней мере движений не стесняет капельница. Днем к Джесс приходила Клэр Трент, сотрудница соцслужбы. Сидела возле койки, задавала вопросы, заполняла бланки, благоухала дорогим парфюмом. Глядя на ее серебряные сережки (явно авторской работы), на стильную стрижку, Джесс чувствовала себя нелепой школьницей и по этой причине запиралась. Зря – ведь Клэр Трент пришла, чтобы помочь ей.

Цедя каждое слово, Джесс выдала минимум информации о Додже; сообщила о мужчинах, что курили на крыльце ночлежки в Чёрч-Энде.

– Не могу я в таком месте поселиться, хоть режьте. У Доджа кругом знакомые. Он меня вычислит. Он до меня доберется.

Клэр Трент слушала внимательно. Джесс отметила про себя, что, несмотря на солидный возраст (за сорок), у Клэр отличная кожа. Представила целый взвод тюбиков, пузырьков и баночек в ванной (белоснежный кафель, зеркальная стена, софиты) – и неприязнь трансформировалась в зависть. Потому что неизвестно, будет ли когда у Джесс собственное жилье.

– Не беспокойся, Джесс, мы проследим, чтобы тебе ничто не угрожало. Можно определить тебя в женское общежитие. Туда мужчинам вход воспрещен.

Слово «общежитие» Джесс не понравилось. Не «ночлежка», конечно, но и не «дом». Разумеется, это только начало. Во всяком случае, у нее появится адрес. Она поднимется на первую ступеньку лестницы. Сейчас она на дне глубокой темной ямы. Подъем будет медленным и трудным, «пошаговым». И шаги придется делать самой.

Она листала замусоленный глянцевый журнал, поспешно переворачивая страницы, на которых предлагались «уютные идеи зимнего декора» и «спальня в винтажном стиле», когда появился запоздалый посетитель. Забыв о своем зароке, Джесс подняла глаза.

Что Уиллу нравилось в его работе, так это непохожесть одного дня на другой. Иначе он бы уже давно уволился.

Едва стало казаться, что вторник пройдет ровно так же, как понедельник (с неприятным довеском в лице Анселла, который, судя по настроению, не удостоился членства в масонской ложе), как принесли почту, в том числе письмо одного клиента. Появилось новое дело, требующее расследования.

Через два часа напряженных поисков в Сети фамильное древо пустило корни и обзавелось обширной кроной, каждая ветвь занимала несколько страниц. Уолтер Кук, один из восьми детей, родился в Чешире, в городе Кру, и всю жизнь проработал на железной дороге. Скончался, имея в собственности домик в Уотфорде – скромный, зато набитый редкими железнодорожными сувенирами, да еще и с ценной коллекцией винтажных моделей паровозов. Два последних фактора обещали прибыль.

– Тебе случалось бывать в дыре под названием Кру? – вопросил Анселл с интонациями Берти Вустера. – Знаю-знаю, твое высочество к другому изволило привыкнуть. Я только хотел поинтересоваться, выдержат ли августейшие легкие воздух, не сдобренный родным столичным смогом? Потому что, мистер Пижон, я решил заслать тебя на поиски чад и домочадцев Уолтера Кука. Езжай домой и вели своему камердинеру собрать саквояж – скорее всего, придется задержаться на денек-другой.

Уилл чуть не взвыл: планы на вечер рухнули. Дома он упаковал свежую рубашку, белье и зубную щетку, взял лэптоп. Сумка, обнаруженная в спальне на Гринфилдс-лейн, с вещами Джесс и письмом Дэна Росински, стояла у двери. Уилл прихватил и ее. Плевать на Анселла. Уилл поедет в город Кру мимо больницы «Роял Фри».

Время посещений еще не наступило, припарковаться удалось сравнительно быстро. По коридору он почти бежал – и совсем не потому, что торопился выехать на скоростную трассу. Ему не терпелось увидеть Джесс. С субботы Уилл только и думал, что о ней; повторял про себя все, что было сказано между ними. А какой приятный у нее выговор, особенно гласные мило выходят. Еще Уилл беспрестанно представлял себе худенькую спинку в сиротских прорезях рубашки. От нежности, от желания защитить сжималось сердце.

Дверь была заперта. Дрожащей рукой Уилл нажал на звонок. Послышался скрипучий голос:

– Слушаю!

– Я… я принес вещи Джесс Моран. Одежду и…

Прежде чем он договорил, дверь открылась. Пульс был бешеный, словно Уилл бежал стометровку на время, а не шествовал чинно к медсестринскому посту.

Когда он приблизился, одна из медсестер забрала у него сумку.

– Я прослежу, чтобы Джесс получила вещи.

– Большое спасибо. Извините, я знаю, сейчас неприемные часы, но не пустите ли меня?.. На минутку?

Он мучительно покраснел. Медсестра улыбнулась, как могла бы улыбнуться старенькая нянюшка, жалеючи питомца.

– Ты с ней разминулся. На рентгене твоя Джесс Моран. Передать ей что-нибудь на словах?

– Нет. Нет, не надо. – Уилл попятился, запнулся о пылесос. – Не беспокойтесь. Спасибо.

С этого момента все пошло не так. Пока Уилл ехал на Север, похолодало, а ближе к Нортгемптону повалил снег. Крупные мокрые хлопья на лобовом стекле «Спитфайра» быстро превратились в ледяную корку. Родственники Уолтера Кука оказались многочисленны, словоохотливы, каждый со своими тараканами в голове и с гипертрофированными представлениями о гостеприимстве. Всюду Уилла усаживали пить чай, притом из лучшего сервиза; всюду рассказывали о покойном Уолтере, вдаваясь в ненужные подробности, и лишь после этих церемоний подписывали документы. Последний по списку дом Уилл покинул в десять вечера. Бекс забронировала для него дешевый мотель, но Уилл решил сразу ехать обратно в Лондон, пользуясь ночным отсутствием пробок. Увы – «Спитфайр» ни с того ни с сего заартачился, не завелся. В итоге прямо от дома сестры Уолтера машину эвакуировал татуированный механик Уоррен. Он же подбросил Уилла в мотель и взбесил формулировкой: «Починю, как время будет».

Таким образом, Уилл застрял в промерзшем, слякотном Кру. Оставалось только ждать. На безлюдной площади светило окнами кафе с бесплатным доступом в Интернет. При заказе у него зачем-то потребовали назвать свое имя, хотя у стойки Уилл находился в одиночестве, а несколько других посетителей успели устроиться за столиками. Уилл взял свою чашку кофе, сел на диван у окна и включил лэптоп.

Пока шли поиски сети, Уилл наблюдал серый рассвет. Ощущение дезориентации охватило его: казалось, он очнулся в чьей-то другой жизни. Открыл почту. Сразу выскочило послание от Эвелины Холт.

Матери понадобилось изрядно времени, чтобы освоить современные способы коммуникации, видимо, в душе она путала электронку с телеграфом, ее письма были отрывисты, не хватало только «тчк» и «зпт». Вот и сейчас:

Не забудь свадебный подарок. Лучшие вещи уже разобраны. С и М нужно знать, один ты придешь или нет. Я сказала, вероятно, один.

Улыбка сначала застыла, затем трансформировалась в ухмылку.

Упустив Камиллу, Уилл крайне расстроил мать, и она до сих пор не могла ему этого простить. Милла, как и Марина, была для Эвелины Холт вместилищем характеристик идеальной невестки, а именно: правильный выговор, правильные родители, умение играть в поло и бридж, а также грамотно сервировать званый ужин. Нет, мать не упрекала сына вслух, однако Уилл знал: он виноват, он недостаточно старался, чтобы удерживать интерес Миллы. Он сам не представлял интереса. Он крайне эгоистично довел себя до нервного срыва. Он не дотягивает до Саймона.

Уиллу всегда казалось, что брата одарили умом, красотой и здоровьем, необходимым для спортивных достижений, добрые феи. Когда же настало время крестить самого Уилла, феи были заняты на другом мероприятии. Того, что с такой легкостью давалось брату, Уилл добиться не мог, как ни старался. Он, подобно Саймону, играл в регби и занимался греблей, но никогда его не выбирали капитаном команды; он получал хорошие отметки, но в Актовый день не удостоился приза за выдающиеся достижения. В глазах родителей сам факт старания не только ничего не значил – он подчеркивал ничтожность результата. Пять лет назад Уилл это понял. Тогда-то его и постиг нервный срыв.

Он закрыл почту, хлебнул кофе. Полегчало. Порой он думал: а каково это – вовсе не иметь родни? Вот прожила же Нэнси Прайс без отца и матери, без братьев и сестер. Никто не унижал ее обносками, ни с кого не надо было брать пример… Очень даже неплохо, думал Уилл, глядя на пустынную площадь. И вдруг в темном стекле ему явился образ Джесс Моран – на больничной койке, с поджатыми коленками.

Уилл стряхнул наваждение, взъерошил волосы. Ничего хорошего в одиночестве нет. Нельзя человеку быть одному. Сразу накатила тоска по Джесс. Приступ был сильнее, чем предыдущие, поверг Уилла в замешательство. Он взглянул на экран лэптопа, пошевелил мышь. Выскочил сайт с данными Нэнси Прайс. Уилл кликнул по нему, надеясь отвлечься.

Первым открылся список воспитанниц Вудхиллского приюта. Скриншот архива. Уилл просматривал его тогда, в конторе, но появилась Бекс и помешала. Имена, даты рождения всех девочек, числившихся в приюте в 1932 году, были записаны каллиграфическим почерком.

Уилл напрягся от внезапной мысли: вдруг у Нэнси Прайс имелись-таки братья или сестры? Альберт говорил, она сирота, росла без родителей, но ведь у ее отца и матери могли быть и другие дети.

Уилл даже выпрямился на диване. Стал высматривать в списке других носителей фамилии Прайс. И тут взгляд зацепился за новое имя. Уилл даже вздрогнул.

Стелла Холланд.

Стелла. Не самое редкое имя, конечно, и все-таки… По спине пробежал холодок. Стелла Торн дружила с Нэнси Прайс – иначе не доверила бы ей своих бесценных писем. И весьма вероятно, что дружба началась в детстве… Уилл прокрутил список до конца. Он искал других девочек по имени Стелла. Таковых в Вудхиллском приюте в тридцать втором году не было.

За неполных пять минут он загрузил соответствующий сайт, ввел новую информацию и стал ждать результатов. Он их дождался. Стелла Элизабет Холланд венчалась с преподобным Морисом Чарлзом Торном в августе сорок второго года в лондонском округе Миддлсекс.

Две женщины у барной стойки даже прервали разговор, уставились на Уилла – так громко и удовлетворенно он выдохнул «Есть!».

– Извините, – бросил Уилл, не отрывая взгляда от экрана.

Ладони вспотели, пальцы не слушались, дрожали. Только со второй попытки удалось напечатать в поисковике девичью фамилию Стеллы.

Уилл ждал результатов, переваривая последнюю информацию. А она была следующая.

В апреле сорок четвертого года Стелла Торн разрешилась от бремени. В графе «Отец» значился не Дэн Росински, а Чарлз Торн.

Глава 30

1944 год

Схватки Стелла встретила почти с радостью. Столько месяцев она набухала болью, подобно туче, – и вот гроза разразилась. Стелла боялась родов, но была морально готова к страданиям – теперь по крайней мере они обретут голос. Стелла кричала, выпуская скорбь, отчаяние, гнев, которые все это время вынашивала, как второе, невидимое дитя.

Однако боль продолжалась, она и не думала отпускать. Спирали боли раскручивались подобно сюжетным поворотам ночного кошмара, от которого нет пробуждения, нет спасения. Боль поглотила все, даже само время. В безжалостных челюстях дни стали неотличимы от ночей, сжеваны; сам вопль Стеллы, окрашенный кровью, не имел ни конца, ни пауз.

Появлялись и исчезали лица: Чарлз, Ада, Нэнси, доктор Уолш. Дэна не было. Дэн не приходил, даже когда Стелла, собрав последние силы, заклинала: явись! С распятия смотрел Христос, деревянно выражал сочувствие, которое постепенно трансформировалось в скуку. «Больно? – будто спрашивал он. – Только мне не рассказывай».

А потом по неведомой причине Христос исчез. Заодно исчезли зеленые стены и уродливые шторы, и над Стеллой замелькали новые лица, погнали ее по туннелям с бесчисленными рукавами, ответвлениями, тупиками. В довершение мучений невидимые руки проникли в утробу и принялись выкручивать содержимое, точно выстиранные простыни, а другие руки держали Стеллу под мышки и раздвигали ей ноги, пришпиливая к койке, словно бабочку.

«Непотребство. Мерзость. Неправедники Царства Божия не наследуют». Некто снова надругался над телом Стеллы. Она не видела, кто он, потому что нижнюю часть лица скрывала маска; впрочем, вряд ли это был Чарлз. Появился шприц. Значит, они решили проткнуть Стелле живот, проткнуть этот огромный тяжелый шар. Да, именно так, иначе зачем такая длинная игла? Стелла хотела заткнуть уши, предохранить их от хлопка, но тяжелые руки не поднимались, а в глазах темнело.

Когда она вновь открыла глаза, было по-прежнему темно, болевой шторм миновал. Стелла лежала на спине, но не чувствовала привычного давления на диафрагму. Тело сдулось, сделалось пустой оболочкой. Откуда-то доносился тонкий, пронзительный, заливистый крик. Когда Стелла села на кровати, внутри у нее хлюпнуло и потекло вниз, как если бы лежащую бутылку с жидкостью поставили на попа. Когда же Стелла поднялась на ноги, жидкость пришла в движение, ватная прокладка между ног, и без того влажная, стала хоть выжми.

Чуть живая, Стелла миновала ряды кроватей с белыми глыбами на них, выбралась в гулкий коридор. Вдали, в самом его конце, что-то тускло светилось, и Стелла, вытянув перед собой руки, будто моля о подаянии, побрела на этот огонь.

Крик не смолкал, наоборот, становился громче и настойчивее. На вахте никого не было. За стеклом рядами стояли детские кроватки с холщовыми бортами, в каждой – спящий младенец. При виде новорожденных что-то странное произошло в теле Стеллы: в сосках началось щекотное покалывание, вроде того, что умел вызвать Дэн, только острее, жестче. Гораздо жестче.

Позади послышались торопливые шаги – к Стелле спешила дежурная сестра.

– Миссис Торн! Вы зачем поднялись с кровати? – В голосе звучала досада. – Вам нельзя вставать. Вы потеряли много крови. Господи! Да вы до сих пор кровите, вон, вся рубашка мокрая! Ну-ка, давайте я вас в порядок приведу.

Выговор был правильный, видно, сестра получила хорошее образование, но за руку она взяла Стеллу грубо, больно.

– Мой сын плачет! Я же слышу! Покажите мне его! – Стелла попыталась вырваться. – Я хочу видеть моего сына!

– Успокойтесь, миссис Торн. Что за чепуха! Это не ваше дитя плачет. И вовсе не сын у вас, а дочь. Вон она, смотрите сами – спит, как ангел. А теперь пойдемте-ка обратно в палату.

С неожиданной силой Стелла высвободилась, прижала ладони к стеклу, стала всматриваться. Сквозь запотевшее стекло она не сразу различила свою девочку, спеленатую, как кокон. Дочка Стеллы была заметно крупнее других младенцев. На личике, круглом, как луна, расплылся лиловый кровоподтек.

– Что с ней? Что это за пятно?

– Обычный синяк, не беспокойтесь. Ваша дочь легко отделалась, да и вы тоже. Роды были – не приведи Господи. Все закончилось так, как закончилось, только благодаря доктору Инграму.

Фамилию Инграм сестра произнесла с придыханием, и Стелле начало казаться, что сама она не имеет к процессу родов никакого отношения.

– Доктор Инграм уже приготовился кесарево делать, но потом решил наложить щипцы. Как видите, удалось. Кровоподтек на личике – ерунда, рассосется. Ну, довольно болтать. Ступайте в постель.

Стелла нехотя дала себя увести. Лежа под хрусткой от крахмала, похожей на бумагу больничной простыней, она беспрестанно ощупывала собственную скулу. Непотребство. Чарлз, наверное, хотел сына, а Стелла родила дочь. Будет ли он любить девочку?

«Какая разница? – гневно думала Стелла. В следующий миг ее сердце преисполнилось нежностью. – Моя доченька. Только моя. Я буду любить ее за двоих. За отца и за мать. И за целый мир».

Родильное отделение представляло собой особый замкнутый мирок. Мужчинам сюда доступа не было. Лишь один час в сутки, вечером, появлялись те немногие отцы, что остались в тылу; входили боком, сидели как на иголках. Здесь, в родильном отделении, война казалась чем-то далеким, почти нереальным – в то время как весной сорок четвертого англичане были объяты чувством, что война не кончится никогда. Роженицы, сидя на кроватях, преспокойно вязали, да не солдатские грубые носки, а миниатюрные чепчики и пинетки. Уютно шелестела в пальцах молодой матери мягкая лиловая или бежевая нитка – на приданое младенцам пускали довоенные кардиганы из ягнячьей шерсти. Приладив дитя к соску бледной, в синих прожилках, молочной железы, женщина начинала разговор, его тут же подхватывали. Многодетная Хильда Гудолл не уставала давать советы неопытным мамашам.

– Что бы там сестры ни говорили, милочка, а я по опыту знаю: нельзя спящее дитя будить лишь затем, чтоб накормить его. Уж поверьте мне: когда малыш проголодается, он даст вам знать. Так что не подхватывайтесь среди ночи сами и дитя не тревожьте. И вам, и ему необходим сон.

Хильда, огромная, дряблая, как молочное желе, только что произвела на свет седьмого ребенка. Она утверждала, что отдыхает от остальных, только пока рожает очередного. Женщины в палате скоро поняли, что имеет в виду Хильда, когда вечером в палату ввалился целый выводок чумазых, шумных Гудоллов. Именно юный Рэймонд, последнее дополнение к выводку, и разбудил Стеллу в ту ночь.

По сравнению с Гудоллами ее девочка казалась сущим ангелом. Когда бы ее ни принесли на кормление, малышка крепко спала. Другие матери обсуждали цвет глаз своих младенцев, и Стелла вдруг сообразила, что не может ответить на простой вопрос: а у ее дочки глазки тоже темно-голубые, как у большинства грудничков? Девочка лежала у нее на руках вялая, пассивная, сомкнутыми веками будто отгораживаясь, защищаясь от мира. Она не тянулась, как другие малыши, ротиком к материнскому соску, не причмокивала, не размахивала крохотными кулачками, да и молоко тянула еле-еле. Чуть напряжет ротик, а через минуту словно забывает, что нужно кушать, и, глядишь, уже дремлет. Поначалу Хильда уверяла Стеллу: как только прибудет молоко, девочка изменится. Но случилось наоборот. Молоко начинало прыскать струйками ровно в тот момент, когда девочка совершенно теряла интерес к материнской груди. Малышка чуть не захлебывалась, кривила забрызганное молоком личико, хныкала. Плач у нее был особенный – будто кошка мяукает. Стелла сразу научилась отличать его от звуков, издаваемых другими младенцами.

Сестры только хмурились, забирая девочку.

– Странная она все-таки, – не уставала твердить Хильда. – Голова-то, голова какая огромная. Не удивительно, что вы, милочка, насилу разродились.

Стелла из вежливости отмалчивалась. По сравнению с Рэймондом Гудоллом, неизменно отрыгивавшим все потребленное молоко и лопоухим, ее девочка была само совершенство. Пусть у нее кровоподтек на личике (кстати, он уже пожелтел, значит, скоро рассосется) – более восхитительного существа Стелла и вообразить себе не могла.

Вдобавок и Чарлз откровенно любовался дочкой. Как викарий, в обязанности которого входит посещать больных, он имел более свободный доступ, в том числе и в родильное отделение, а круглый воротничок и пустой рукав гарантировали Чарлзу почтение со стороны медперсонала. Самостоятельно поднять дочку он не смог, но сестры уж постарались, с комфортом уложили ее на единственную руку преподобного. Чарлз ходил к Стелле почти ежедневно, обычно с Адой или Марджори. Один раз он появился в компании мисс Бёрч.

– Как ты хочешь ее назвать?

– Хороший вопрос, дорогая. Должен признаться, я не думал об именах для девочек. Может, назовем ее Лиллиан, в честь моей матери…

– Дэйзи, – сонно возразила обложенная подушками Стелла. – Я бы назвала ее Дэйзи.

Чарлз несколько растерялся, но на выручку Стелле пришла мисс Бёрч.

– Восхитительное имя. Дэйзи. В нем – вся свежесть весны[29].

Почти каждый день менялись соседки по палате, и вот наконец Стеллу тоже выписали. Она пролежала дольше обыкновенного, потому что девочка по-прежнему едва брала грудь. День за днем Стелла чувствовала, как растет раздражение медсестер, как они все меньше стараются скрывать его – словно Дэйзи нарочно упрямилась, а сама Стелла из вредности не желала повлиять на дочь.

В затхлом приходском доме лопнул радужный, переливчатый пузырь, в котором до сих пор пребывала Стелла. Женские запахи – грудного молока и хозяйственного мыла – сменились неистребимой вонью вареной капусты. Дэйзи тоже, казалось, почувствовала перемену. Она стала капризной, беспокойной, плохо засыпала и хныкала своим тонким, пронзительным, неестественным для человеческого существа голосом порой по несколько часов кряду.

– Бедняжка всегда полуголодная, – ворковала над ней Ада. – Может, попробовать дать ей немного муки с водой?

Стелла послушалась совета и почти с облегчением увидела, что девочка не принимает и мучную смесь; значит, вина лежит не на одной только Стелле. Уж конечно, будь Дэйзи голодна, она бы ела? Синяк сошел, остался только шрамик в виде полумесяца. Завернутая в одеялко, которое связали для нее приходские дамы, Дэйзи выглядела обычным младенцем. Однако, купая девочку, Стелла каждый раз отмечала, какое тщедушное у нее тельце, особенно в сравнении с большой головой. В такие минуты Стеллу охватывала паника, она терзалась от собственной беспомощности и никчемности.

Добрые прихожане текли к ним в дом бесконечной рекой, подмечали все: и немытую посуду в раковине, и тазик, в котором киснут вонючие пеленки, и сальные волосы Стеллы, и кофту в молочных пятнах. По утрам, по дороге за покупками, заглядывала Ада, забирала продуктовые карточки и спрашивала, чем конкретно их отоварить. Стелла, измотанная очередной бессонной ночью, предоставляла Аде решать самостоятельно. Дот, Марджори и Этель регулярно таскали в приходской дом супы и молочные пудинги. Чарлз поощрял их, с аппетитом ел подношения, всячески превознося щедрость своей паствы, а Стелла чувствовала: ее запас благодарности практически иссяк. За добротой прихожан она угадывала обвинения в свой адрес: дескать, вы, милочка, и жена никчемная, и мать никудышная. Конечно, прихожане правы, думала Стелла, именно поэтому их заботливость так болезненна.

Хлопоты с Дэйзи, постоянная проблема – как ее накормить, как убаюкать, бесконечная стирка пеленок вкупе с обычной домашней работой, с мытьем собственной головы, стряпней и обихаживанием мужа-калеки представлялись невыполнимым заданием, вроде тех, что даются сказочным героиням, вынужденным доказывать: они достойны стать принцессами. Стелла обожала дочку, тем несноснее было понимание, что как мать она никуда не годится.

Приходил доктор Уолш, но не за тем, чтоб взглянуть на Дэйзи, а за тем, чтоб поговорить со Стеллой: дескать, Чарлз обеспокоен. С фальшивой сердечностью доктор Уолш осведомился, как девочка ест и как спит; водянистые глаза его в это время буравили Стеллу поверх очков. Стелла отвечала честно, отчасти надеясь оправдаться – ведь никто не сумел бы сочетать нормальную еду и сон с круглосуточными заботами о Дэйзи. Уходя, доктор Уолш пообещал «отслеживать ситуацию». Впрочем, пожалуй, это было не обещание, а угроза.

Единственный положительный момент состоял в том, что вечная усталость и тревога за дочку притупили боль от утраты Дэна. Нет, Стелла ни на миг не забывала о нем, и терзалась, и мучилась, но боль ее претерпела метаморфозу. От такой боли не умирают, с ней живут, тянут лямку, пока организм не износится. Стелла приспособилась. Короткое счастье, что выпало ей прошлым летом, она научилась воспринимать как сладкую грезу. Дэн являлся в коротких снах, и это приносило горькое утешение, проблеск надежды. Сил, данных таким сновидением, обычно хватало на очередное беспросветное утро.

О доме на Гринфилдс-лейн Стелла старалась не думать. Дом был символом прошлого, которое она потеряла, и будущего, которое никогда не наступит. С течением месяцев таяла надежда. Холодным, звонким октябрьским утром Дэн вылетел с базы в графстве Суффолк и не вернулся.

Глава 31

2011 год

«Спитфайр» починили. Звонок на сотовый раздался без одной минуты четыре, Уилл к этому времени успел употребить резиновый сандвич с сыром, шоколадный брауни и кофе в количестве, достаточном для сердечного приступа. В автосервисе его машина стояла отдельно и сверкала поистине ослепительно. Уоррен раздобыл недостающую запчасть через приятеля, о чем и сообщил «клиенту» не без гордости. Сумма в счете оказалась раза в три меньше той, какую Уилл неминуемо заплатил бы любому лондонскому автослесарю.

Закат над трассой был впечатляющий. Свело ногу, Уилл еле вытерпел, не надавил на тормоз. Уоррен предупреждал: «Мягче с тормозами, приятель, особенно по-первости». Милтон-Кинс Уилл проехал ровно в шесть. С шести в «Роял Фри» пускают посетителей. Силясь забыть об этом (а заодно и о потребности опорожнить мочевой пузырь – на кой черт он выпил столько кофе?), Уилл стал прокручивать факты о Стелле Торн. Раскладывать их по полочкам, чтобы преподнести Джесс в лучшем виде.

Других детей у Стеллы не было. Дэйзи Лиллиан Торн, рожденная двадцать седьмого апреля сорок четвертого года, осталась единственным ребенком. Но не было и развода; по крайней мере Уилл не обнаружил упоминаний о таковом. Стелла Торн оставалась женой Чарлза (точнее, Мориса – так следовало называть преподобного) до его смерти, случившейся в шестьдесят седьмом году. Овдовев, она замуж больше не вышла, о чем говорило отсутствие второго свидетельства о браке. Не нашлось и свидетельства о смерти Стеллы Торн; значит, она жива до сих пор. Что касается Дэйзи, та скончалась в восьмидесятом, в Беркшире.

Закат погас. Пропикало семь вечера, по радио начались новости. Уилл занервничал. Остаток пути до Лондона он ехал по скоростной полосе, вцепившись в руль. От напряжения ныли плечи. Без десяти восемь он свернул на больничную парковку. Мочевой пузырь был на пределе. Уилл зашел в туалет, глянул в зеркало. Хорош кавалер, ничего не скажешь: рубашка жеваная, волосы торчат во все стороны (он их ерошил по дороге). Сунул ладони под кран, смочил шевелюру. Теперь еще хуже – будто неделю голову не мыл.

В отделение, где лежала Джесс, Уилл вломился под раскатистую трель звонка. Ровно восемь, время посещений истекло. Дежурная медсестра была какая-то новая, воззрилась на пыхтящего Уилла с удивлением и легкой неприязнью.

– Вам помочь? Часы посещений закончились.

– Да, я знаю… Я в пробке проторчал… на трассе… – (Ужасно неубедительно.) – Мне нужно видеть… Джесс… Джесс Моран.

– Дело в том, что…

– Я вас очень прошу. Всего две минуты. Да, я опоздал. Понимаю, у вас хватает дел и без таких охламонов, как я. Но и вы меня поймите. Это очень важно. Умоляю, пропустите меня к ней.

Вместо того чтобы растрогаться и, пожалуй, даже прослезиться, медсестра нетерпеливо передернула плечами.

– Дело в том, что Джесс Моран сегодня утром выписали. Ее здесь нет.

– Выписали?

– Ну да. А теперь, если вы не против…

– Куда ее выписали? Где она сейчас? Ей же совершенно некуда пойти…

Медсестра рассердилась не на шутку:

– У нас, молодой человек, строгие инструкции: не разглашать личную информацию о пациентах. А сейчас будьте так любезны, покиньте помещение, пока я охрану не вызвала.

Нет, место неплохое.

Если абстрагироваться от детского визга, от чужих плееров и телевизоров, включенных на полную громкость (просто не ходить в общую гостиную), и от хриплого хохота и ругани на всех языках и наречиях (через стены слышно круглые сутки), то все в ажуре. Супержилье. В общей кухне бардак, какого Джесс отродясь не видела. На второй день вышла к завтраку, так стол весь засыпан остывшим карри, и на полу то же самое, и подгузник возле тостера благоухает.

Но Джесс была и этому рада. У нее теперь отдельная комната, с кроватью, с батареей, от которой так и пышет жаром, и с душевой, где почти все время есть горячая вода. Джесс радовалась, что все лампочки работают, а пуховое одеяло не пахнет плесенью. Глупо было бы хоть на миг пожалеть о доме на Гринфилдс-лейн, где ее обнаружил Уилл Холт. Тем более сейчас, когда она понимает: обнаружение состоялось случайно. В конце концов, Уилл знал, где она; мог бы зайти, а он ограничился тем, что забросил в больницу сумку с одеждой и письмо, да и то в час, когда посетителей не пускают. Чтобы не оставаться, чтобы сразу слинять.

Впрочем, за письмо ему спасибо. Первым делом Джесс озаботится поисками работы, а вторым – поможет Дэну Росински найти Стеллу. Она, конечно, рассчитывала на помощь Уилла Холта. В тот день, в больнице, навоображала всякого… Понятно: обманулась романтичностью ситуации. Сидят двое голубков, читают чужие любовные письма. Зря она вообще раскрыла эту тайну. Уилл Холт, как человек воспитанный и добродушный, изобразил заинтересованность, провел с ней пару часов. Ничего, Джесс и сама найдет Стеллу Торн. Уж как-нибудь справится.

Письмо Дэна Росински несколько выбило ее из колеи. Дэн указал номер сотового и электронный адрес. Джесс решила временно прекратить поиски работы и снова пошла в библиотеку. Вооруженная адресом общежития, она заполнила анкету, получила читательский билет и поднялась в компьютерный зал.

На создание электронного адреса ушло десять минут, на сочинение письма Дэну Росински – полчаса. С колотящимся сердцем Джесс перечитывала письмо, в то время как курсор стоял на значке «Отправить». Не слишком ли много она о себе сообщила? Не сложится ли у Дэна впечатление, что он связался с авантюристкой? Еще, чего доброго, в полицию сообщит, и Джесс арестуют за вторжение в чужую собственность? Лучше удалить пару-тройку фраз. Но рука дернулась, клик состоялся, значок мигнул, и на экране появилась надпись «Ваше письмо отправлено».

Джесс ойкнула и получила неодобрительный взгляд от соседа слева. А нечего нарушать главное библиотечное правило. В любом случае, дело сделано. Джесс боролась с искушением извлечь свое письмо из папки «Отправленные» и перечитать. Чтобы борьба шла успешнее, она набрала в поисковике «Чёрч-Энд Вакансии». Не успела она прочесть первые несколько предложений, как экран мигнул надписью «У вас 1 новое сообщение». Сердце чуть не выпрыгнуло, Джесс снова открыла почту.

Надо же – Вы специально завели электронный адрес! Из Вашего письма я делаю вывод, что в последнее время Вам несладко пришлось. Не могу передать, как я благодарен за помощь. За то, что Вы тратите время на незнакомого человека, больного старика, вдобавок живущего за тридевять земель. Должен признаться, я уже свыкся с мыслью, что Стелла потеряна навсегда. Я искал ее несколько месяцев, задействовал серьезные ресурсы, но ни единого упоминания не обнаружил. Отчаявшись, я написал письмо на старый адрес, в дом, который когда-то для нее купил. Это была моя последняя надежда. Времени у меня не много, дел – никаких. А вот Вам наверняка есть чем заняться, кроме как преследовать призраков, которых, пожалуй, лучше было бы оставить в покое.

Очень рад, что Ваша пневмония позади, хотя, по-моему, вы слишком легкомысленно относитесь к своему здоровью. Нет более холодного, мерзкого, промозглого места на свете, чем Англия зимой. Чтобы избежать рецидива болезни, нужно хорошо питаться и побольше отдыхать.

Берегите себя.

Дэн.

Ни секунды не раздумывая, Джесс кликнула «Ответить» и начала печатать – торопливо, неуклюже, двумя пальцами:

Только не отчаивайтесь! Мы еще не все возможности испробовали! Я очень хочу Вам помочь. Хочу найти Стеллу. Потому что Вы мне не чужой. Может, это глупо звучит, может, вы даже рассердитесь (надеюсь, что нет); просто, пока я жила в доме на Гринфилдс-лейн, я нашла Ваши письма к Стелле. Все до единого, начиная с того, которое Вы написали, отыскав ее часики, и заканчивая тем, которое переслало ей командование авиабазы. Я знаю, нельзя читать чужие письма. Я жалею, что так поступила. То есть нет. Я не жалею, потому что Ваши письма потрясли меня. Раньше я не представляла, что такое настоящая любовь.

Если Стелла жива, мы ее найдем. Обязательно. Я сделаю все, что смогу.

Джесс.

Закончив, Джесс выпрямилась, села, будто палку проглотила. Перечитала письмо, кликнула «Отправить» и лишь тогда чуть расслабилась. На сей раз ответ пришел только через некоторое время. Джесс просматривала вакансии в Чёрч-Энде (все, как одна, были для нее неподходящие); ждала. Она успела убедить себя: Дэн рассердился, узнав, что его письма прочитаны, и больше не выйдет на связь. Но тут появилось новое сообщение.

Джесс, поистине у Вас дар убеждения! Я тут убеждаю себя, что надежды нет, что оставшиеся пару месяцев следует посвятить обращениям к конгрессменам, борьбе за справедливость и тому подобным вещам. Дескать, моими усилиями мир улучшится, грядущие поколения скажут мне спасибо. И вдруг появляетесь Вы – голос моего сердца, а не разума. Вы говорите: забудьте, мистер Росински, о чужих делах, занимайтесь своим делом, разберитесь со своей жизнью.

Стало быть, Вы нашли мои письма. Не знаю, радоваться мне, что Стелла их сохранила, или печалиться, что не взяла их с собой туда, где она сейчас находится. Вам известно, что дом принадлежит и принадлежал ей. Я купил его специально для Стеллы, будучи в отпуске по состоянию здоровья в августе сорок третьего. Стеллу тогда избил муж, я хотел, чтобы у нее было надежное место, где бы она могла скрыться от мужа, когда меня нет рядом, и где мы с ней проводили бы время вместе. Не сбылось. Все пошло не так, как мы планировали. Я потом писал ей, уже когда вернулся в Штаты. Я несколько лет ей писал, упрашивал. Надеялся, что она передумает. Джесс, Вы и эти письма нашли? Их должно быть несколько сотен. Стелла ни разу не ответила. Думаю, она моих писем даже не читала. Даже в руках не держала. Куда они могли деться?

Видите, Джесс, чем я занимаюсь? Правильно: я делаю то, чего избегал последние 68 лет. Я задаю вопросы, ответов на которые не получу. По крайней мере до тех пор, пока не найду Стеллу.

Как Вы считаете, с какого конца начинать поиски?

Джесс выдохнула. Жаль, что у нее нет связи с Уиллом. Он в таких делах поднаторел. Мигом бы сообразил, в каких архивах нелишне порыться и как получить к ним доступ. А она, Джесс, даже не знает, где искать самого Уилла.

Я не знаю, с какого конца взяться, и не знаю, где остальные письма. Те, что я прочла, были в обувной коробке, разложены аккуратно, по датам. Последнее из них отправлено Вашим начальством после того, как Вы не вернулись с задания. Но если Вы купили дом на Гринфилдс-лейн, значит, он вам и сейчас принадлежит? А раз он Ваш, позвольте мне сходить туда и поискать получше. В прошлый раз я старалась не совать нос куда не следует. Это ведь нехорошо – в чужих вещах рыться. Впрочем, кто бы говорил! Уж точно, не девушка, которая вломилась в запертый дом.

Видите ли, в чем проблема: я не знаю, что произошло. У меня одни догадки. Наверное, Ваш самолет был сбит? Наверное, Стелла решила, что Вы погибли? Но ведь Вы же нашли ее, когда вернулись в Англию? Не представляю, каково ей было узнать, что Вы на самом деле живы. То есть нет, представляю. Она была СЧАСТЛИВА. Словно Бог услышал все ее молитвы. Так почему же вы не остались с ней?

Ничего, что я спрашиваю? Это же не из любопытства, а для пользы дела.

Джесс неотрывно смотрела на экран. Десять минут. Пятнадцать. Двадцать. Плечи ныли. Подвигав шеей, она заметила, что сосед слева подозрительно на нее косится. Спохватилась: оказывается, эти двадцать минут она просидела, подавшись вперед, вперив взгляд в компьютер и стиснув кулаки. Джесс принялась снова просматривать вакансии.

Шеф-повар. Доставщик пиццы с водительскими правами. Специалист по массажу шиацу. Столяр. Имелась вакансия помощника в букмекерской конторе. Джесс собралась кликнуть ее и узнать подробности, но вспомнила про страсть Доджа делать ставки. Нет, не годится. Дальше пошли няни. Джесс стала прикидывать, каковы ее шансы втереться в доверие к потенциальным работодателям. Невелики, судя по всему: опыта нет, адрес – женское общежитие, в недавнем прошлом была официанткой в пабе и там же пела по субботам, вломилась в заброшенный дом. Вот лично она своих малышей такой особе не доверила бы.

Экран мигнул очередным письмом.

Джесс дернулась, сцапала мышь, подобно голодной кошке.

Конечно, я отвечу на Ваши вопросы.

Я много лет об этом не говорил, но лишь потому, что говорить было не с кем. Мой брат, Алек, погиб в сорок четвертом в Нормандии, а мой отец – единственный человек, кроме брата, знавший о Стелле, – страдал болезнью Альцгеймера. Он путал имена и даты, забывал старых знакомых. Вряд ли он вспомнил бы девушку, о которой знал только из моих писем и которую в глаза не видел.

Меня действительно тогда подбили. Мы вылетели бомбить немецкий город Цвиккау, миссию завершили, но на обратном пути напоролись на целую эскадрилью «Мессершмиттов». Наш самолет сильно пострадал – вышли из строя два мотора, хвост загорелся. Двое ребят были ранены, наводчик убит. Оставалось только катапультироваться. Те, кого не задело, помогали раненым, а я следил за эвакуацией, спрыгнул последним и поэтому оторвался от своих.

Меня ждал сущий ад. Я приземлился в чистом поле. Почти не пострадал, только голову чуть повредил о штурвал. Нас учили, как себя вести в подобных случаях. Первым делом нужно сжечь машину, чтоб врагу в лапы не попала. Знаете, Джесс, пока горела «Красная Туфелька», мне все казалось, она на меня сквозь пламя глядит и упрекает. Я словно друга убил.

А потом я стал выбираться с территории, где кишмя кишели гестаповцы. Я шел на север полями, держась подальше от дорог. Провел в пути всю ночь и весь следующий день. Думал о Стелле: мол, каждый шаг приближает меня к ней. Это придавало сил. Вечером наткнулся на ферму, совершенно запущенную. Дождался полной темноты, залез на сеновал. Правда, хозяйский пес меня учуял и ужасный лай поднял. Но мне повезло. Когда старик-фермер узнал, что я – американский летчик, он провел меня в дом, накормил супом, напоил сидром и устроил на чердаке. От этого сидра я мигом отключился, двенадцать часов проспал. Дочь старика оказалась школьной учительницей и активной участницей Сопротивления. Не знаю, известно ли Вам что-нибудь о французском Сопротивлении? На всякий случай: эти люди удивительные. Такую отвагу вообразить сложно. Они помогали мне в течение многих месяцев, рисковали подвергнуться пыткам из-за меня, рисковали расстаться с жизнью – и все-таки помогали. При том, что я для них был чужой человек! Каждую неделю меня перевозили на новое место: из Реймса в Амьен, из Амьена в Париж и еще бог знает куда, я тогда и названий-то выговорить не мог, а сейчас не могу вспомнить. Конечно, я хотел послать весточку Стелле, сообщить, что жив, но этим я бы подставил моих спасителей. Оставалось ждать, верить, что однажды я к ней вернусь.

Мне и в голову не приходило, что может быть слишком поздно.

Глава 32

1944 год

В конце мая проглянуло солнце, посулило окончание ненастья. Обмануло. Впервые в истории Троицын день был омрачен скверной погодой. Британские и американские войска форсировали Канал, не страшась волн и ливня, намеренные высадиться в Нормандии. Прихожанки Кингс-Оук тем временем противостояли порывам сырого ветра, рвущим флажки и сдергивающим скатерть со стола для лотереи.

Стелла, навьюченная прочими заботами, в этом году не участвовала в подготовке к празднику. Чарлз пропадал на заседаниях комитета, и Стелла невольно возвращалась мыслями к событиям двенадцатимесячной давности. Время исказилось, будто отраженное в ярмарочном кривом зеркале. Местами растянулось – так что баталия с Марджори из-за сконов стала событием вековой давности, местами съежилось. Стелла закрывала глаза и вспоминала поцелуи в зеленоватом полумраке буфетной. Каждая подробность была осязаема – колючая щека, запах мятной жвачки и сигаретного дыма, шелк волос под ее пальцами. Все произошло будто вчера.

Разве возможно, чтобы человек, столь явно присутствующий в ее сознании, перестал существовать?

Праздник давно начался, когда Стелла наконец выбралась из дома. Она хотела принять ванну, вымыть свои сальные волосы, но Дэйзи заливалась пронзительным писком, стоило перестать качать ее колыбель, и писк этот был невыносим. Немногочисленные платья, которые до сих пор застегивались на разбухшей груди, были грязны. Стелла нашла блузку, тоже несвежую, просто без столь явных пятен. Снимая ее с плечиков, она старалась не смотреть на яблочно-зеленое платье, то самое, в котором ходила с Дэном слушать орган. Стелла уже собиралась захлопнуть шкаф, но под влиянием порыва схватила платье. Она отдаст его Аде, для беженцев. Ее жизнь теперь – Дэйзи и Чарлз; нельзя прекращать попыток превратиться в настоящую семью. А значит, нечего держать в шкафу напоминание о былом счастье.

На улице было холодно, почти как в феврале. Зато можно надеть пальто, под ним не видна грязная блузка. Дэйзи притихла, когда Стелла положила ее в прогулочную коляску, между прочим, фирмы «Сильвер Кросс», раздобытую свекровью у одной из партнерш по бриджу. Видимо, мерные покачивания и мелькание ядовито-зеленых листьев над головой развлекли девочку. Дэйзи смотрела на листья слегка косящими глазками. Что дочь начала косить, Стелла заметила совсем недавно и испытала очередной приступ отчаяния. В свой последний приход доктор Уолш уронил слово «отклонения». Чарлз искренне рассмеялся, назвал Уолша клушей-кликушей. С тех пор Стелла покоя не знала, все думала – вдруг доктор прав?

Над лужайкой наскоро натянули тент, под которым спрятали от ветра столы, подиум и все остальное. Тент хлопал холщовыми боками, грозил обрушиться. Без главной приманки – консервированных персиков – никто не проявлял интереса ни к лотерее, ни к кольцебросу. Одни только малые дети, не замечая холода, игнорируя лиловые тучи, толкались у кокосового тира. Стелла равнодушно отметила, что в этом году кокос заменяет белокочанная капуста. Несколько мальчишек отирались возле стола с призами, охраняемого сердитым мистером Поттером, активистом противовоздушной обороны.

Стелла вошла в шумный переполненный зал. Чай нынче разливает Ада, от пара она раскраснелась, папильоточные кудри развились и висят сосульками. Марджори, крайне довольная собой, стоит на раздаче сконов.

Чарлз сидел в жюри, за столом возле подиума. Втащить в зал коляску было делом заведомо безнадежным, вдобавок Дэйзи стала засыпать. Чтобы не тревожить ее, Стелла оставила коляску в вестибюле.

– Вот и ты, дорогая! – произнес Чарлз тоном, который приберегал для общения с женой при пастве. – А я сижу и думаю: куда-то мои девочки запропастились? Где Дэйзи? По-моему, пора сделать ее первый портрет. Что скажешь, дорогая?

Вопреки многолетней традиции, решено было отказаться от конкурса маскарадных костюмов. Сцену стилизовали под фотостудию: на заднем плане повесили афишу к фильму «Что бы ни случилось»[30]. Желающие сфотографироваться располагались на фоне нарисованного парохода. Снимал Фред Коллинз. Все удовольствие – шесть пенсов.

– Дэйзи как раз начала дремать, – равнодушно ответила Стелла.

– Принеси ее, дорогая, пока она еще не заснула.

Скрипя зубами, Стелла пошла назад, в вестибюль, сквозь толпу, и вынула дочь из коляски. Чарлз уже был на сцене, когда она вернулась.

– Садитесь здесь, миссис Торн! – Фред Коллинз указал на единственный стул. – А девочку вот так возьмите, повыше, чтобы личико было видно…

Стелла позволила себя усадить, сделать деталью трогательного семейного портрета. Подумала вскользь: «Интересно, я вспомню, как нужно улыбаться?»

– Пожалуй, я встану с другой стороны, – сказал Чарлз. – Чтобы пустой рукав не бросался в глаза.

– Вы совершенно правы, преподобный Торн.

Фред Коллинз изогнулся за фотоаппаратом, припал к видоискателю.

– Нет, миссис Торн, вы оставайтесь на месте. Выше голову, смотрите на вашего супруга. Вот так…

Поднимая взгляд на Чарлза, Стелла заметила в дверях некую фигуру. Высокий мужчина. В военной форме. Плечи так широки, что едва вписываются в дверной проем. Стройные бедра, длинные ноги, совсем как у…

Нет.

Она вскочила.

– Не может быть…

– Дорогая… дорогая, оставайся на месте… Слышишь?

Кожа коричневая от загара, щеки запали, резко выделяются скулы. Под глазами темные круги. Он смотрит на нее, и во взгляде – отчаяние, тоска и горечь, и больше никаких сомнений.

Мозг упрямо повторял: «Этого не может быть», но тело ликовало каждой клеточкой.

– Дэн.

Поведение Стеллы не осталось незамеченным. Люди начали оглядываться на парня в слишком просторной, не по размеру, американской военной форме – но Стелла никого не видела, кроме Дэна. Кровь прихлынула к вискам. Стелла не могла отвести взгляд; боялась моргнуть, спугнуть видение.

– Дорогая, что происходит?

В голосе мужа звенел лед. Шагнув со своего места, он заступил Стелле дорогу, закрыл от нее Дэна. Стеллу вдруг потрясла тишина, не нарушаемая даже шепотками. Чарлз побагровел, только губы побелели.

– Ты знаешь этого человека?

– Да, – прошептала Стелла и попятилась. – Да, знаю.

И, все еще с Дэйзи на руках, почти скатилась со ступенек сцены. Перед ней расступились, ее провожали ошеломленными взглядами.

Ада чуть чашку с чаем не уронила.

– Персики! – шепнула она Марджори. – Это тот самый американец, который привез персики. В прошлом году, помните? То-то я смотрю – лицо знакомое.

Собственное лицо Ады стало каменным.

– Кто бы мог подумать? Бедняга преподобный. Не ожидала я такого от миссис Торн. Считала ее приличной женщиной. Выходит, она продалась янки за консервы.

Ребенок.

Боже Милосердный, у нее ребенок. Дэну казалось, что проглотил солнце, оно застряло в горле и жжет.

Вот уже несколько суток на сон удавалось урвать считаные минуты, и разум начал подводить. Реальность дробилась, складывать осколки было нелегко. Дэн лишь вчера ступил на английскую землю, последние сутки провел в разведуправлении, на допросе. Помурыжили его знатно. Правда, пустили в душ и снабдили новой формой, однако поспать не дали совсем. Мысль о сне не отпускала, но потребность видеть Стеллу пересилила все остальные потребности.

И вот Стелла идет к нему, и он едва замечает скопление народа в церкви, шепотки и подозрительные взгляды. Что ему до них! Он ждал этого момента. Жил ради него. Мечтал обнять Стеллу, зацеловать до умопомрачения – но вместо этого только стиснул ее руку. Зато их глаза встретились, и остальной мир перестал существовать.

– Пойдем, – сказал Дэн.

И они пошли, торопливо, не разжимая рук, сцепленных до боли в суставах. Как хороша эта боль. Едва они оказались на воздухе, хлынул ливень, и Дэна охватило желание – такое естественное! – укрыть, защитить беспомощное существо, прильнувшее к плечу Стеллы, слегка дрыгающее крохотными ножками в розовых пинетках. Розовый цвет – значит, девочка? Сердце зашлось от нежности. Какая разница – девочка, мальчик, слоненок или мышонок?

Дэн отер дождевые капли с лица, распахнул китель, пытаясь спрятать под крылом и Стеллу, и дитя. От ее близости голова кружилась. Почти бегом они пересекли дорогу, одновременно толкнули незапертую дверь приходского дома.

Внутри было сумрачно и зябко. В полутьме они смотрели друг на друга целую бесконечную секунду, потом Стелла, издав слабый крик, прильнула к нему. Он обнимал обоих, Стеллу и малышку, и сердце еще сильнее забилось о ребра, когда их губы встретились. Новый запах, не тот, что был у прежней Стеллы; женский, молочный. Зато вкус ее губ совсем не изменился. Господи, как же Дэн истосковался по этим губам. Как истосковался по Стелле. Он гладил ее влажные волосы, гладил щеки, трогал губы, целуя шею и веки. Таял от любви. Через минуту нахлынуло желание. Дэн отстранился прежде, чем оно стало нестерпимым, осторожно коснулся губами шелковистой детской головки.

– Это правда ты? – шептала Стелла. – Я уже и не надеялась… Я думала, ты погиб.

В грязно-сером свете ее лицо было подобно язычку свечи. Огромные глаза, затравленный взгляд, словно Стелла увидела привидение.

– Я был на краю гибели. А ребята… мой экипаж…

Дэн предпринял попытку отшутиться – ужас в глазах Стеллы смущал его, хотелось ее успокоить. Не вышло. Не хватило собственных сил. Он кашлянул, сделал второй заход.

– Прости. Это действительно я. Хотел послать тебе весточку, но нельзя было. Я так спешил… Если бы я только знал… знал насчет…

Эмоции захлестнули его, слова застряли в горле. Одним пальцем он провел по бархатистой щечке младенца. Девочка спала, воплощая собой безмятежность, нежный розовый бутон, закрытый, замкнутый на собственном содержимом, не реагирующий на ужасы происходящего вокруг. Чудо, истинное чудо, обещание, надежда на лучшую жизнь после всех испытаний, выпавших Дэну.

– Как ты ее назвала?

– Дэйзи, – выдохнула Стелла. По щекам покатились слезы, крупные, как жемчужины.

– Прелестное имя. Дэйзи… – Дэн повторял его, как бы пробуя на вкус.

Дэйзи. Его дочь.

– Самое красивое имя для самой чудесной в мире девочки.

Дэн склонился над малышкой, еще раз поцеловал ее, вдохнул нежный молочный запах.

– Родная, пойдем скорей. Я на машине. Шофер ждет в пабе. Собирай вещи, я увезу вас отсюда.

Глаза Стеллы метнулись к двери, словно две вспугнутые пичужки.

– Куда?

– Пока что – на Гринфилдс-лейн. У меня отпуск. Несколько дней я свободен, потом надо будет отметиться в части. Короче, времени нам хватит, чтобы разработать план дальнейших действий.

Стелла колебалась. Открыла было рот, чтобы возразить, но, не сказав ни слова, бросилась к лестнице. Дэн последовал за ней. Снова сунул руки в рукава кителя. Господи, ну и дом! В склепе – и то, наверное, приятнее. Всюду темные панели, воздух затхлый. Стелле нельзя здесь оставаться; она зачахнет, если останется. Она к этому миру не принадлежит и никогда не принадлежала.

В спальне Стелла положила Дэйзи на середину продавленной кровати, достала чемодан. Со стены, с распятия, взирал на спящее дитя перекошенный от боли Христос. Дэн поежился, подавил желание закрыть девочку от этого взгляда. Скоро, очень скоро наступит время…

– Давай я помогу собираться. Где вещи Дэйзи?

Стелла упаковывала чемодан. Движения были резкие, будто она углядела на горизонте зловещее облако и пыталась успеть с укладкой вещей прежде, чем налетит ураган.

– В соседней комнате, – ответила она одними губами. – Ее одежки в комоде, а пеленки стопкой лежат на полке. Еще возьми распашонки и подгузники. Ох, не забыть бы продуктовые карточки!

Дэн шагнул к ней, взял ее лицо в ладони, поцеловал.

– Не волнуйся. Все хорошо. Все будет хорошо. Главное, что у Дэйзи есть мы с тобой. Ты и я. А уж пеленки мы для нее раздобудем. И все остальное тоже. – Не выпуская Стеллу из объятий, глядя ей прямо в глаза, Дэн продолжал: – Мы прорвемся. Слышишь, Стелла? Прорвемся. Я с тобой. Я вернулся. Бояться больше нечего.

Она по-прежнему дрожала – как в тот день в Кембридже, возле окна в гостиничном номере, на пределе, на грани. Дэн подумал тогда: вот сейчас она уйдет – из гостиницы и из его жизни. Он ошибся. Может, и теперешнее ощущение полной предрешенности тоже закралось в его душу по ошибке?

В огромных глазах Стеллы были мольба и страх.

– Дэн… Я должна тебе сказать… Дэйзи… Она не твоя дочь.

Стелла не говорила – лепетала, однако ее слова отозвались острой болью. Так могли бы подействовать удары хлыстом. Из Дэна будто весь воздух выкачали. Он попытался ухватиться за соломинку.

– Но… но ведь ты не спала с ним?

Стелла закрыла глаза, и слезы снова покатились по ее щекам, и скоро пальцы Дэна были мокры.

– Один раз он взял меня. Помнишь? Этого оказалось достаточно.

Дэн привлек ее к себе на грудь, крепко обнял, спрятал лицо в ее волосах, подавил горчайшее из разочарований, поборол бессильную ярость. Ярость адресовалась Чарлзу Торну. Мерзавец. Насильник. Но Дэн злился и на себя. Во всех деталях вспомнился ранний вечер в доме на Гринфилдс-лейн, вкус виски, запах осени, запах дыма и прелых листьев. Стелла умоляла его подарить ей ребенка, оставить надежду – а он отказался. Никогда она ни о чем не просила Дэна. Он возжелал слишком многого, наметил недостижимую цель. Перестраховался. Стремясь защитить Стеллу, исключил все возможности, не оставил судьбе ни единой лазейки. Не оставил места надежде.

Сквозь скрежет зубовный, сквозь гнев на собственную глупость и гордыню он прошептал:

– Это не имеет значения. Мне все равно, чья она по крови. Я люблю Дэйзи уже за то, что она – часть тебя. Она твоя дочь, а будет – наша с тобой. Наша девочка…

Стелла высвободилась из объятий, подняла лицо, зашептала между поцелуями и всхлипываниями:

– Я люблю тебя. Я так тебя люблю. Я не смела надеяться…

Он пригладил ее волосы, отвел пряди от мокрых щек.

– Никогда не сомневайся во мне, слышишь, Стелла? Никогда не сомневайся в моей любви. А сейчас нам надо поторопиться.

Они упаковывали вещи, девочка мирно спала. Когда все было готово, Стелла взяла дочь на руки, Дэн подхватил чемодан, и они вместе вышли из мрачной спальни. Еще несколько секунд – и они будут свободны, они навсегда покинут безвоздушное пространство этого дома, Дэн снова сможет дышать, сдастся на милость эмоций. Все эти месяцы во Франции он мечтал об одном, жил одним. Каждый шаг на север приближал его к любимой, он терпел многодневное бездействие на чужих чердаках, трясся в гужевых повозках под ворохами сена, задыхался от бензиновых паров в пикапах только ради того, чтобы вновь обнять Стеллу. Теперь голова кружилась от перенапряжения. На лестнице он взял Стеллу за руку, их пальцы сплелись. Дэн поднес ладонь Стеллы к губам. Перецеловал каждый пальчик, приложился к запястью.

Внизу послышался шум, хлопнула входная дверь.

– Ты что вытворяешь? Что происходит?

Воспаленному воображению Дэна Чарлз Торн рисовался этаким людоедом; но у подножия лестницы стоял человек до смешного обыкновенный. Типичный англичанин – высокий, сухопарый, с бесцветными волосами и кирпичным цветом лица, растерянный, ничего не понимающий. Будь он чудовищем, все было бы проще; но при виде пустого рукава, засунутого в карман, место ярости заняли брезгливая жалость и досада.

– Чарлз…

Стелла выступила вперед. Дэн уловил страх в ее голосе и буквально осязаемое напряжение. Досада трансформировалась в неприязнь.

– Послушайте, преподобный Торн. Я забираю Стеллу вместе с Дэйзи.

Дэн старался говорить спокойно. Его задача – убедить ее мужа. Хоть бы Стелла начала спускаться по лестнице! Тогда бы, вздумай преподобный остановить их, Дэн бы уж с ним разобрался. Однако Стелла будто приросла к месту. Несколькими футами ниже медленно свирепел Чарлз Торн.

– Неужели?

– Чарлз, прошу тебя… – взмолилась Стелла. – Пожалуйста, дай мне уйти. Скверно, что все случилось так, как случилось. Но ведь ты не хуже меня знаешь: мы напрасно поженились. Мы пытались… То есть я пыталась создать настоящую семью. Ничего не вышло. Мы не любим друг друга так, как положено мужу и жене. Не мне тебе рассказывать.

Стелла говорила уверенно, храбро. Дэн воспрянул духом, даже несмотря на легкую дрожь в ее голосе.

Чарлз Торн слушал, не перебивая и даже не шевелясь. И вдруг разразился исполненным горечи смехом.

– Боюсь, все не так просто. Мы женаты. Мы клялись перед Богом всегда быть вместе. Ты не имеешь права говорить об ошибках и отсутствии какой-то там любви лишь потому, что тебе задурил голову… – бесцветными, водянистыми своими глазами Чарлз Торн покосился на Дэна, – какой-то пижон-янки.

Кровь застучала у Дэна в висках, пальцы сами собой сложились в кулаки. Он готов был броситься на Торна, схватить его, швырнуть на пол, перешагнуть через распростертое сухопарое тело. Он сдерживался из последних сил. Его останавливала только мысль о безопасности Стеллы и малышки.

– Чарлз, никто мне голову не дурил. Я люблю этого человека. До встречи с ним я не понимала, что такое любовь, но теперь понимаю. Пожалуйста, Чарлз, отпусти меня.

– У нас дочь, – холодно произнес Чарлз. – Ты о ней подумала? По-твоему, я вот так просто откажусь от своего ребенка, передам отцовские права какому-то проходимцу?

– Кто бы рассуждал о правах, – сквозь стиснутые зубы процедил Дэн. Кулаки были по-прежнему сжаты, собственный голос казался звериными рыком. – Если бы ты вел себя как порядочный человек, никакой дочери у тебя не было бы. А прав у тебя нет по определению.

– Дэн! – воскликнула Стелла, потрясенная силой его ярости. Она стояла несколькими ступенями ниже; чтобы взглянуть на Дэна, ей пришлось запрокинуть голову. Из пыльного, тусклого слухового окошка падал желтоватый свет, и его полоска упала на скулу Стеллы. Совсем как тот кошмарный синяк – свидетельство изнасилования. На руках у матери продолжала спать девочка – нераскрывшийся цветок, вещь в себе.

– Права у меня есть, и я это докажу, – выдавил Торн. В голосе прибавилось уверенности, даже некий кураж появился. – Стелла – моя жена. В свидетельстве о рождении девочки значится мое имя. И здесь не Дикий Запад, здесь – Англия. Страна с самой развитой и самой лучшей в мире юридической системой. Смею вас заверить, мистер ковбой, наши юристы умеют найти управу на неверную жену.

Это было слишком. Терпение Дэна лопнуло, и он бросился вниз по лестнице, намеренный превратить это тусклое, самодовольное лицо в кровавое месиво. Но в эту же самую секунду Стелла заступила ему путь, между Дэном и объектом его ярости оказалась хрупкая женщина с младенцем на руках.

– Дэн! Не надо! Прошу тебя… – Стелла всхлипнула. – Так будет только хуже.

Дэн стал отступать, потом – пятиться, пока не уперся спиной в стену. Взъерошил волосы. Стелла, на одной руке удерживая девочку, другой обвила его, словно усмиряя гнев.

– Стелла, он же над тобой надругался! Сначала избил, потом изнасиловал!

– Да как ты смеешь говорить такое моей жене?

Голос Торна звенел ледяной яростью. Лицо побелело, по щекам пошли багровые пятна. Торн отступил, как бы давая Дэну дорогу.

– А сейчас убирайся подобру-поздорову.

– Ты мерзкий ханжа. Насильник и садист.

Чарлз Торн и бровью не повел. Подобно стражу, он стоял у подножия лестницы, вперив взор в Пресвятую Деву на стене.

– Бред, – сухо произнес он, словно обращаясь не к Дэну, а к Пресвятой Деве. – Происходящее между мужем и женой, во-первых, никого не касается, а во-вторых, законно априори. – Он хохотнул. – Муж никак не может изнасиловать свою собственную жену.

– Вот именно, не может, – тихо произнес Дэн. Стелла прижималась щекой к его плечу, головка Дэйзи была у его колотящегося сердца. Он обнимал их обеих, он так хотел всегда, всю жизнь защищать их. – А еще муж не может удерживать жену против ее воли.

– Предположим.

На миг показалось, что Торн образумился. Стелла вздрогнула всем телом, подняла залитое слезами, полное надежды лицо.

– На этом пункте я остановлюсь подробнее, – продолжал Торн. – Стелла – не рабыня; она вольна уйти, если таково ее желание. Я не стану ей препятствовать. – Он растянул в улыбке свои тонкие губы и кивнул на пустой рукав. – Будь я даже из тех, кто решает конфликты посредством физической силы, шансы мои невелики. – Улыбка стала ледяной, бесцветные глаза пригвоздили Стеллу к месту. – Можешь убираться с этим янки, только имей в виду: развода ты не получишь. И Дэйзи останется здесь. Если ты уйдешь, если выберешь жизнь во грехе, жизнь, противную Богу и людям, если опозоришь себя беззаконной связью – никогда больше не увидишь дочь.

Стелла вскрикнула, вырвалась из объятий Дэна.

– Я ее мать! Я ее родила!

– Значит, выбирай. Или ты уходишь с янки, или остаешься со своей дочерью.

И тут Дэн понял: все безнадежно. Сила, что вела его с того момента, как «мессеры» подбили «Красную Туфельку», и потом поддерживала почти год во Франции – иссякла, испарилась. Он нащупал перила, вцепился в них – иначе бы упал. В глазах потемнело. Дэна стало засасывать в ужасную черную воронку, в водоворот паники. Он тщетно подбирал слова – ничего уже нельзя было исправить. Там, во Франции, в поле, на чужих чердаках, слова приходили легко. Ритмично, как марш, как походная песенка бились в висках: вы-жи-ви, вы-жи-ви; вер-нись к Стел-ле. Вот, выжил, вернулся. И стоит как пень, не в силах возразить, разбить вдребезги жестокую, железную логику Чарлза Торна. С самого начала все было против их со Стеллой любви. Так что же удивляться, если теперь к прочим обстоятельствам прибавилась еще и буква закона?

Дэн тряхнул головой, попытался разогнать туман. Лицо Стеллы, бледное, как расплывшаяся луна, стало четче, особенно выделялись огромные, темные от ужаса глаза. Он хотел выдать последний аргумент: «У нас родится другой ребенок – только наш». Однако Стелла крепче прижала к себе девочку, и та, потревоженная, проснулась и захныкала – жалобно и в то же время противно, как кошки мяучат. Этот крик потряс Дэна и расколол, подобно молнии, пространство между ним и Стеллой. Стелла обнимала Дэйзи, спрятав младенческую шелковистую головку под подбородком, а Дэн смотрел молча, и хотя Стелла не двигалась с места и лестница была узка и тесна, ему казалось, что Стелла удаляется, ускользает, и расстояние между ними огромно, и пространство пусто…

– Дэн, я не могу ее бросить. Не могу… – одними губами шептала Стелла.

– Я не вправе этого требовать.

Он был обезоружен; он проиграл решающее сражение. Его ранило. Неважно, что пока он не чувствует боли. Это просто шок, который скоро пройдет, и вот тогда-то небо с овчинку покажется.

Дэн положил ладонь Стелле на затылок, ощутил, как теплы ее волосы. Приблизил губы к ее уху.

– Стелла, я не прощаюсь. Я тебя вызволю. Я этого так не оставлю. – Губы пересохли, едва шевелились, голос был хриплый. – Не все потеряно. Я буду ждать тебя столько, сколько понадобится. Всегда. Всю жизнь. Я буду писать тебе. Я всегда буду любить тебя, я буду надеяться. Пока мы живы, я буду надеяться.

Он ее отпустил. Не рискуя взглянуть на человека, разрушившего его шансы на счастье, Дэн пошел вниз по ступеням, шагнул за порог, под ливень. Перед ним в дымящихся руинах лежало будущее.

Глава 33

2011 год

Март начался с жутких холодов. В первую неделю Лондон постигли два мощных снегопада, каждый парк превратился в зачарованный лес, каждый тротуар – в опасный маршрут. До свадьбы оставалось меньше месяца. Мать Уилла сокрушенно смотрела на заснеженный, замерзший сад. Похоже, цветки магнолий не успеют распуститься, а тюльпаны и гиацинты, которые она специально высадила осенью в несметных количествах, просто не взойдут. И каким же убогим предстанет тогда ее сад на свадебных фотографиях!

Уилл тоже сокрушался, правда, молча. Спасибо миляге Уоррену, его «Спитфайр» отлично заводился по утрам, несмотря на мороз. Но спеша на работу в первый после снегопада день, Уилл потерял управление на скользкой дороге и плавно въехал в новенький «Мерседес». «Спитфайр» зацепил «мерс» боком, оставил вмятину над задним колесом и поцарапал сияющие двери. Застраховать в Лондоне спортивную машину классической модели, не имея гаража, означало выложить сумму поистине астрономическую, Уилл такого себе позволить не мог. Не мог он и выплатить владельцу «мерса» шестьсот фунтов, особенно в преддверии свадьбы, подарок к которой еще не был куплен. С ужасом Уилл обнаружил, что самая дешевая вещь из списка желательных подарков – это штопор за семьдесят девять фунтов. Брат с будущей невесткой и магазин предусмотрительно указали – бутик в Челси.

Как и обещал, сразу после возвращения из Кру, ранним субботним утром, Уилл поехал к Альберту Гривсу. Увы, лишь для того, чтобы обнаружить: имеющийся у Гривса ключ не подходит к парадной двери. Только тут Уилл заметил, что краска поцарапана, и понял: замок сменили.

Возмущению Альберта не было предела.

– Кто это сотворил? Кто, я спрашиваю? – бушевал старик.

– Вероятно, местные власти, – выдал предположение Уилл. – Сигнал поступил от полицейских или врачей «Скорой», вот и было решено сменить замок – для порядка. Если наследников не обнаружится, дом выставят на торги.

– Жаль, я не видал, как они замок меняли. Уж я бы им высказал! Да какое они право имеют, так их и так? – ругался Альберт.

Объяснять, что в данном вопросе местные власти как раз полномочий своих не превысили, было бы себе дороже. Действительно, документов на недвижимость нет, значит, надо ее запереть. Уилл понимал: Альберт Гривс расстроен не меньше, чем он сам. Для них обоих номер четыре на Гринфилдс-лейн не просто старый, запущенный дом, набитый реликтами чужой жизни. Для Альберта эти четыре стены хранят воспоминания, для Уилла – надежды на будущее. Оба – Уилл и старик – понесли крайне болезненную эмоциональную потерю.

Уилл отлично помнил свои ощущения пятилетней давности. Поступки – он тогда пил как не в себя, после полуночи шатался по безлюдным улицам, записывал на чем попало всякий бред и забывал принимать пищу – слились в мутное пятно, Уилл, собственно, знал о них из свидетельств соседей. Но ощущения и мысли до сих пор бросали тень на его разум. Уилл чувствовал: по мере того как ситуация все больше выходит из-под его контроля, тень темнеет и расползается.

Он постоянно думал о Джесс. Где она, как устроилась, как ей живется? Уилл разрывался между уверенностью, что Джесс давно забыла о нем, и слабой надеждой, что у девушки просто нет его координат. Знать бы наверняка и не мучиться!

Для душевного равновесия каждая мелочь имеет значение. Излюбленную метафору одного из своих врачей Уилл воспринимал буквально – рисовал в воображении сверхточные весы. Март не принес тепла, близится ненавистная свадьба, Анселл окончательно взбесился, надежда на встречу с Джесс Моран оставлена. Короче, раз Уилл не может контролировать события, надо соблюдать осторожность. Делать что-нибудь полезное и/или приятное, чтобы уравновесить негатив. Поскольку больше сосредоточиться было не на чем, Уилл занялся делом Стеллы Торн.

Таблетки на ладони казались крохотными снарядами. Стелла на миг зажмурилась, снова посмотрела. Определенно, этих снарядиков – два, значит, утром она таблеток не принимала. Разве? Сегодня вторник. Стелла вслух произнесла это слово, чтобы зафиксировать в голове; взяла таблетки в рот, запила водой. Пока они подействуют, пройдет минимум час; но Стелле сразу стало легче – от одной только уверенности, что скоро острые грани дня расплывутся, а вопросы, подобные своре борзых, оставят ее затравленный разум в покое.

Что бы только Стелла делала без таблеток? Бурное ненастье, нехарактерное для традиционного праздника, не разразилось в полной мере – над приходским домом нависла туча, придавила Стеллу, распластала своей тяжестью. Неожиданным союзником предстал доктор Уолш.

– Трудные нынче времена, милочка, очень трудные. Вот это вам поможет, – мягко сказал доктор, и его перьевая ручка оставила на бумажном клочке непонятный росчерк.

После явной неприязни Ады, Марджори и остальных прихожанок Стелла прониклась к доктору Уолшу трепетной благодарностью.

Если бы не Дэйзи, она бы, наверное, покончила с собой. Бессонными душными ночами Стелла прикидывала, как сделать это легче и быстрее, как причинить себе минимум физической боли и не оставить после себя минимум грязи. Мысли крутились в голове, словно заводной паровозик. Но когда она вспоминала, что отказалась от будущего с Дэном ради права находиться подле Дэйзи, разум взрывался другим вопросом: как прожить бесконечные годы – день за днем, час за часом – без Дэна?

Раньше она держалась за счет нелепых фантазий. Даже страшась гибели Дэна, Стелла черпала силы жить в простом слове «если». «Если бы только Дэн выжил, все было бы хорошо». И вот он выжил, милостью ли Господа или благодаря собственной отваге, вернулся к ней – а она лично сыграла похоронный марш их будущему. Каждый раз при мысли об этом Стеллу охватывал ужас, кровь стыла в жилах. Сейчас, наверное, уже поздно менять решение?

Стелла постучалась к Чарлзу в кабинет. Он не поднял головы, когда она вошла, даже затылком умудрившись выразить ледяное презрение.

– Мы с Дэйзи идем за покупками. Тебе что-нибудь нужно?

– Нет, спасибо.

Чарлз соизволил повернуться к жене, смерил ее взглядом поверх очков.

– Зачем ты тащишь ребенка? Дэйзи пора спать. Доктор Уолш сто раз повторял: ей нужен строгий режим. Она никогда не выправится, если ты будешь носиться с ней, как… как с куклой.

– Дэйзи поспит в коляске. Она уже клюет носом. А доктор Уолш советовал больше с ней гулять, потому что ей полезен свежий воздух, а сегодня погода замечательная…

Стелла замолчала. Сколько сил отняло у нее простое дело – составить внятную фразу и выдать ее мужу!

Чарлз хмыкнул с нетерпением, а скорее с отвращением.

– Делай, как знаешь. Только имей в виду: сегодня жарко. У коляски специально для таких случаев имеется капор. Проследи, чтобы Дэйзи не перегрелась.

Ясно: Стелле пора убираться из кабинета. Она вышла, тихо затворила за собой дверь. После их с Дэном неудавшегося бегства Чарлз потерял интерес к роли любящего мужа. Перестал обращаться к Стелле, когда сам не мог справиться с каким-нибудь делом, предпочитал попросить Аду или доктора Уолша. В приход ему прислали нового помощника, юношу по фамилии не то Оуэн, не то Эван, и скоро тот, практически в прямом смысле, стал его правой рукой.

Августовское солнце казалось раскаленным добела, Стелле жарило макушку, тротуар плавился. Под оборчатым капором коляски Дэйзи хныкала, растягивала ротик, морщила личико… Впрочем, таблетки уже начали действовать, и Стелла не сопоставила это личико с жалобными звуками. Так она добралась до мясной лавки, оставила коляску у крыльца, вошла, встала в очередь. Ада болтала с Этель Коллинз. При появлении Стеллы она смерила ее презрительным взглядом и нарочито отвернулась.

С тех пор как Стеллу уличили в супружеской измене, все разговоры при ней смолкали. Враждебный взгляд и поджатые губы благонравной матери семейства были красноречивее осуждающих слов. Стелла прислонилась к стене у двери. Подумаешь, всеобщее осуждение; зато ей не надо напрягаться, вылавливать фразы из мутного бульона, которым теперь стал ее мозг; вымучивать светскую беседу. В душной лавке жужжали разъевшиеся мухи – одна привязалась к Стелле, норовила сесть на лицо. Запах крови и теплого мяса напомнил о Зефирке, и Стелла вдруг расплакалась.

С головокружением, чуть живая она шагнула из мясной лавки. Муха вылетела следом, пристроилась у виска. Жужжание было неотвязным, наверное, муха запуталась в волосах Стеллы. Стелла затрясла головой. Бесполезно – не отстает. Напротив, жужжит все басовитее, все громче, заполняет мерзкими звуками пространство. Стелла зажала уши руками и ускорила шаг. Она шла, не отрывая взгляда от мостовой, от мелькания собственных туфель. Потом побежала. Она бежала, бежала, бежала, бежала…

Остановил ее взрыв. Земля разверзлась под ногами, всосала воздух лишь для того, чтобы выпустить в виде раскаленного фонтана. Все задрожало вокруг, на миг стало зыбким, будто мир приготовился распасться на куски.

Но нет, мир не распался, выстоял. Грохот угас где-то вдали, и тишину заполнили колокольные звоны и людские крики. Дымовой столб распускался над крышами подобно черному парашюту, но ближайшие к Стелле дома оставались на месте. Стелла огляделась, моргая и щурясь.

Где это она? Улица незнакомая, дым – с той стороны, откуда она пришла. Там воняет и жужжит мухами мясная лавка. Там Стелла оставила Дэйзи.

Глава 34

2011 год

Доброе утро, Дэн. Коротко расскажу, как вчера все прошло в Кингс-Оук. К сожалению, хвастаться особенно нечем. Туда добиралась на автобусе, церковь нашла без проблем. Она точь-в-точь такая, как Вы описывали, – громоздкая, мрачная, из красного кирпича. То есть в этом плане ничего не изменилось. Церковь была закрыта, поэтому я пошла в приходской дом, который находится напротив, через дорогу. Довольно странно было приближаться к дому, где жила Стелла. Я постучалась, мне открыла какая-то женщина, посмотрела на меня как на зачумленную и сообщила, что к церкви никакого отношения не имеет. И правда: там есть табличка «Старый дом священника». А новый – дальше, рядом с актовым залом. На вид – обувная коробка, только с окнами.

От викария толку было мало. Я ему не понравилась, и он не делал попыток это скрыть. По-моему, такое поведение недостойно христианина. Правда, викарий все-таки притащил приходскую книгу и разрешил мне прочесть информацию про Чарлза Торна. Там сказано, что Чарлз Торн служил викарием с июня 1937-го, а новый викарий появился в сентябре 1945-го. Может, у старого зануды и имелись соображения, куда делся Чарлз после 1945 года или как это выяснить, только он мне их озвучивать не стал, хоть я и спрашивала.

Интересная деталь. Список викариев очень подробный, интересующая нас персона фигурирует под двойным именем – Морис Чарлз Торн. Не понимаю, почему он предпочитал имя Чарлз, ведь по всем правилам должен был зваться преподобным Морисом Торном. Наверное, поэтому Вы, Дэн, и не смогли его найти в архивах.

Есть ли прогресс насчет дома? Как вы себя чувствуете? Надеюсь, новое лекарство помогает и не дает таких противных побочных эффектов.

Сегодня я иду в обеденный клуб. Ужасно волнуюсь. В прошлый раз одна леди – Вера, я о ней писала, она помнит Нэнси Прайс и называет ее «та еще штучка» – вытянула из меня, что я хочу стать певицей. И что я пела в пабе, пока не поняла, насколько это дурацкое желание. Так вот, Вера всем об этом объявила, и выяснилось, что у них там есть пианино, в комнате, где они после обеда чай пьют, и одна старушка умеет играть – со всеми вытекающими. В общем, постараюсь отвертеться, только вряд ли получится – похоже, эти старушки, если уж что надумали, от своего не откажутся. А после клуба у меня собеседование – кураторша вакансию подыскала. Не где-нибудь, а в химчистке. Не скажу, что в восторге от этой перспективы, но я ведь толком делать ничего не умею, и на резюме из других организаций никто не отозвался, так что капризы были бы неуместны.

Пожелайте мне удачи!

Джесс.

Библиотека стала почти домом. Джесс привыкла ходить в читальный зал каждое утро – отчасти ради того, чтобы отдохнуть от общежития, но еще и ради переписки с Дэном. Оба не теряли надежды найти Стеллу. В длинном, как трамвай, компьютерном зале у Джесс был любимый компьютер – последний в ряду, возле батареи, у окна. Джесс нравилось, оторвавшись от экрана, окинуть взглядом скверик и скамью, на которой она когда-то ела сосиску в тесте. Как представишь, сколько в ее жизни изменилось всего за несколько недель, так просто голова кругом идет. Прежде чем начались улучшения, пришлось пострадать. Зато теперь жизнь вошла в правильное русло. У Джесс есть жилье, перспективы, независимость, цель. Все хорошо. Только без Уилла Холта ничего бы не было. Джесс очень хотелось поблагодарить своего спасителя. А заодно показаться ему с вымытыми волосами и в нормальной одежде, а не в больничной рубахе.

Она смотрела на газон. Под деревом распустились желтые нарциссы. В школе ко Дню матери Джесс и ее одноклассники делали трехмерные открытки, для длинного рыльца цветка используя фрагменты яичных контейнеров. Джесс, конечно, не задумываясь, дарила свою открытку бабуле. Но вдруг ей вспомнилось, как некая Джейси Рид спросила, почему у Джесс нет мамы. Давняя картинка потрясла отчетливостью: ярко-желтая краска, густая, как яичный желток, наслаждение возить кисточкой по рыльцу картонного нарцисса. «Она меня на хахаля сменяла». После такого ответа Джесс вполне предсказуемо провела большую перемену под дверью директорского кабинета – за грубость. Теперь, через пятнадцать лет, возмущение несправедливостью было столь же сильно, что и в тот далекий мартовский день. Джесс всего-навсего повторила тогда бабулины слова.

Выходит, чувства способны сохраняться в душе, словно в холодильнике, думала Джесс, щурясь на ослепительный изумрудно-золотой газон. Взять Дэна – ему девяносто, а он любит Стеллу с прежней силой.

Привет, Джесс!

Здорово было получить твое письмо. Ну и день сегодня – просто праздник какой-то. Не успел я о тебе подумать – и пожалуйста!

Какая ты молодец, что съездила в Кингс-Оук. Не знаю, как тебя благодарить, ты же свое время потратила и свои силы. Очень важная информация насчет первого имени Чарлза Торна. Теперь понятно, почему я его в онлайн-архивах не обнаружил.

Мои адвокаты все еще занимаются домом. Похоже, все документы на него сгорели при бомбежках сорок пятого года, вот никто по вашу сторону Атлантики и не знает, кому принадлежит дом. Сейчас за него взялись местные власти. Мой адвокат отправил в Британию копию договора купли-продажи. По нынешним стандартам, этого документа недостаточно, зато по крайней мере так можно заявить право на владение. Дом я оформил на Стеллу в сорок четвертом. Я уже был тогда в Штатах, но продолжал писать ей каждую неделю. Она не отвечала. Однако я отлично помню, что в одном письме написал: пока ты – хозяйка дома, я буду надеяться. Если бы Стелла продала дом, я бы узнал об этом через своих поверенных. Адвокат считает, раз Стелла не нашлась, значит, надо переоформить дом на мое имя. Только это прилично времени займет. И вообще, мы ведь найдем Стеллу, правда?

Новое лекарство хорошо действует. Конечно, это не панацея и не эликсир молодости, но хоть исчезло ощущение, будто жизнь ускользает сквозь пальцы. Впрочем, может, мне полегчало от твоих писем, дорогая Джесс. Надежда лучше любого лекарства, это давно известно.

Желаю тебе хорошо выступить в обеденном клубе и успешно пройти собеседование. Ты справишься, девочка, даже не сомневайся.

Дэн.

Джесс быстро напечатала ответ:

Я буду стараться и потом обязательно все Вам расскажу! Сегодня вечером опять поеду в Кингс-Оук, поищу данные о венчаниях. Без девичьей фамилии Стеллы это было почти бесполезное занятие, а вот сколько могло венчаться в этом приходе Морисов Чарлзов Торнов, хотела бы я знать? Явно не толпа!

Джесс.

Она закрыла электронный почтовый ящик, взяла сумку. За последние недели Джесс и Дэн Росински очень сблизились, если, конечно, можно сблизиться с тем, кого никогда не встречал. Человек, с которым переписывалась Джесс, был все тот же, знакомый ей по другим, заворожившим ее письмам, – учтивый, скромный, мужественный. История его жизни и любви стала для Джесс соломинкой, за которую она ухватилась в бурном море собственных потрясений.

Она чувствовала себя так, будто ей поручили важное задание, – она страшилась не оправдать доверия.

Вдруг Джесс не найдет Стеллу Торн – или найдет слишком поздно? Вдруг болезнь Дэна Росински опередит ее? Дэн написал, что болен лейкемией. Еще какое-то время он продержится, но конец неизбежен. Мысль о прощании с Дэном была тяжела; мысль о том, что Дэн отойдет в мир иной, не дождавшись от Джесс помощи, была просто несносна.

Хмурясь, Джесс шла через читальный зал. Поглощенная своими заботами, она не заметила выдвинутого в проход стула и наткнулась на него, ушибла пальцы на ноге. Задохнулась от боли, выронила сумку. Привлекла к себе внимание. Чтобы не мельтешить, села на стул и, скрипя зубами, принялась собирать рассыпавшуюся мелочовку.

На столе лежала газета, Джесс уткнулась в нее, решила переждать, пока со щек сойдет румянец. Однако румянец лишь усиливался по мере того, как она читала статью на первом развороте. Скоро Джесс казалось, что вся ее голова охвачена огнем.

«В ХОДЕ УТРЕННЕГО РЕЙДА ЗАДЕРЖАНА ГРУППИРОВКА НАРКОДИЛЕРОВ. Пятеро преступников предстали перед судом».

Под заголовком размещались фотографии.

«ГЛАВАРЬ: Даррен Майкл Ходжсон, 26 лет, обвиняется по крайней мере в пятнадцати случаях продажи наркотиков класса А и как минимум в четырех случаях хранения наркотиков с целью продажи».

Додж мрачно смотрел на Джесс: дескать, это ты во всем виновата, уж я с тобой расквитаюсь.

Не расквитаешься, рассеянно думала Джесс, поднимаясь со стула. Залог за Доджа вносить дураков нет, а срок ему светит изрядный. Его обязательно признают виновным, теперь он не отвертится, Джесс не сомневалась. Додж слишком многим насолил и слишком многих кинул – пострадавшие в очередь выстроятся, чтобы дать против него показания.

Явный избыток впечатлений для одного-то утра. Перед Джесс придержали библиотечную дверь, она одарила джентльмена несообразно теплой улыбкой и пошла вперед, ни разу не оглянувшись.

В комнате надрывался телефон.

Звук нарастал. Казалось, с каждой секундой он становится все пронзительнее, все громче, все настойчивее. Уилл спрятался под одеялом, закрыл уши подушками.

Конечно, опять Анселл его домогается. Вчера он тоже звонил – ровно через полминуты после того, как Уилл по телефону сообщил Бекс, что ему выписали больничный на две недели.

– Что-что с тобой стряслось?.. Ах, стресс! Скажите на милость, какая цаца! – завопил Анселл в трубку. – Я не для того тебе зарплату плачу, чтоб ты в постели валялся! Мы что, надрываться тут должны, твою работу за тебя делать? Этак мы тоже стресс получим!

Уилл дал отбой, не дослушав, но потребовалось два часа, чтобы унять дрожь.

Врач выписал антидепрессанты.

– Средство мягкое, не беспокойтесь. Скоро вы вновь почувствуете себя самим собой.

Где бы найти средство, чтобы почувствовать себя кем-нибудь другим – например, Саймоном? Уилл бы такие таблетки горстями ел, а к этим, в рецепте, даже не притронулся. Не был уверен, что хочет чувствовать себя самим собой. Ему казалось, проглотить таблетку – все равно что признать свое окончательное поражение.

Телефон замолчал. Уилл осторожно сел в кровати, потер глаза. Утро было слишком ярко, свет – слишком мучителен. Часы в музыкальном центре показывали 10:26. Ночью Уилл проснулся и долго лежал, глядя в потолок, в тот угол, где темнело застарелое пятно, в то время как мысли крутились подобно белью в стиральной машине, поставленной на «отжим». Когда лежать без сна надоело, Уилл поднялся, пошел в гостиную, включил лэптоп и немигающими глазами уставился на экран. Опасную воронку в его голове нужно было срочно заполнить – и он приступил к поискам Стеллы.

Работал методично, как автомат. Выписал все данные из всех открывшихся ему архивов, не упустил ни единой мелочи, заполнил несколько страниц нечитабельными каракулями, щедро обклеил стикерами. Составил список обязанностей Чарлза Торна, прочесал Интернет в поисках упоминаний о нем в газетах и архивах. Выяснил, что преподобного наградили призом на выставке собак в Стоук-Грин в сорок девятом году и что в пятьдесят третьем он провел особую службу в церкви Святого Иоанна в Бристоле. Уиллу даже удалось найти портрет Чарлза. Худощавый, со впалыми щеками и бесцветными волосами, Чарлз Торн жал руку епископу Батскому и Велльскому, фото датировалось пятьдесят шестым годом. Ни о Стелле, ни о Дэйзи информации не было. Обе они ускользали от Уилла, словно призраки.

Когда он выключил лэптоп, уже светало. Вымотанный, подавленный провалом, Уилл рухнул на кровать. Теперь, пробудившись поздним солнечным утром, он ясно видел: провал со Стеллой не имеет никакого значения. Потому что не Стеллу Торн стремится найти Уилл. Не Стеллу, а Джесс.

Глава 35

1944 год

На зеленом линолеуме особенно зыбкими казались неправильные прямоугольники солнечного света.

Сидеть у окна было тепло, даром что медсестра, которая принесла таблетки, пожаловалась: колотун на улице, руки совсем озябли.

Деревья из зеленых стали оранжевыми. А еще красными. И желтыми.

Другая осень. Прелые листья, горящий камин. Ни карболка, ни моча, как бы вонючи ни были, не могли перебить пряный запах дыма. Она лежит у огня, на груди Дэна; его пальцы скользят по ее дробным ребрышкам.

Стелла отвернулась к окну, закрыла глаза. Солнечный свет проникает сквозь веки, зато медсестра не видна. Выключена из пространства. Все выключено и удалено, кроме воспоминаний о Дэне.

Пришла Нэнси. Сквозь туман перед глазами лицо подруги едва белело, и губы двигались почти вхолостую, словно граммофонная игла не вышла на дорожку.

– Стелла, ты меня слышишь? Господи, да что они с тобой сделали?!

Стелле хотелось задать тот же вопрос. У Нэнси с лицом явно был непорядок. Рот слишком увеличился, один глаз практически скрыт пухлой бледной плотью. Неужели над Нэнси произвели непотребство? Вот она шевелит губами, да только слова липнут к языку, ничего не слышно. Нэнси наклонилась, вынырнула из тумана, и Стелла наконец разглядела лиловый кровоподтек под слоем пудры.

– Послушай, подруга, мне нужна твоя помощь. Больше просить некого. Ты понимаешь?

Стелла кивнула. Нэнси держала ее за руки, но казалось, что она далеко-далеко, просто руки себе длиннющие отрастила, футов шесть, не меньше. Такое всегда происходит, как таблетки примешь. Все предметы будто отдаляются. И хорошо.

– Мне нужно где-нибудь пересидеть. На квартиру я вернуться не могу. Меня ищет Лен. Упаси боже, найдет…

Больничная палата была как спальня в приюте – ряды коек, тумбочек, все места заняты, Нэнси положить некуда. Впрочем, может, у сестер найдется лишняя койка в чулане, или они произведут замену. Хорошо бы Нэнси определили сюда вместо той женщины, что беспрестанно стонет в самом углу.

Нэнси придвинулась ближе, Стелла чуть не задохнулась от запаха ее духов и сигарет.

– Я залетела, подруга. И Лен тут ни с какого боку. Думала, он не догадается, а он… – Подруга издала странный звук, должно быть, пыталась рассмеяться. Не вышло. – Откуда мне было знать, что он в детстве перенес свинку с осложнениями? Чуть не убил меня, представляешь? А если второй раз ему попадусь – точно убьет.

Нэнси дернула плечом, шелковый шарф – один из многочисленных подарков Лена – соскользнул, открыл синяки на шее, словно отпечатки грязных лап. Под могильной плитой трепыхнулось от жалости сердце; Стелла отстраненно наблюдала, как где-то в отдалении ее пальцы тискают руку Нэнси.

– Можешь остаться в больнице. Здесь безопасно.

На сей раз у Нэнси получилось рассмеяться. Звук вышел резкий, жуткий – так смеялась, заметив чужие слезы, рыжая женщина, что лежала напротив Стеллы. В следующую секунду рука Нэнси взлетела к ее рту, к подбитому глазу, и Стелла обнаружила, что тискает пустое пространство.

– Черт возьми, Стелла! Какая больница, что ты несешь? Я другое имела в виду.

На улице накрапывал дождь, по стеклу катились капли. Как по лицу Дэна, когда он вернулся, когда нашел Стеллу. Он расстегнул китель, распустил полу, будто крыло, над Стеллой и Дэйзи.

– В смысле, дом же все равно стоит пустой. Я бы там прибиралась, следила бы за садом. А ты, когда выпишешься из треклятой больницы, будешь жить со мной. Как в старые времена, как в приюте, помнишь?

Нэнси смотрела выжидательно. Стелла не могла уразуметь, чего конкретно она ждет. Лицо подрагивало, растягивалось и сжималось у Стеллы перед глазами, словно пойманное в мыльный пузырь. И вдруг Стелла поняла, и пузырь лопнул.

– Мой дом. Ты хочешь отнять у меня мой дом…

– Да не отнять, глупышка. Позаимствовать на время, пока ты с Чарлзом отношения не выяснишь и не будешь готова жить сама по себе. Может, мы там поселимся вместе. Ты ведь слабая, за тобой уход нужен. Я бы о тебе заботилась. Вместе веселее, так ведь, подруга?

Прохладной ладошкой Нэнси откинула волосы со лба Стеллы. Как приятны подобные касания. Тело давно изнывает без ласки. Она закрыла глаза, чтобы острее стали ощущения, но сосредоточиться на них, насладиться в полной мере что-то мешало, свербело, как тупая игла. Внезапно глаза раскрылись, и взгляд зафиксировал догадку, словно коллекционер-энтомолог – бабочку.

– Ты беременна!

– Да, да, – зашипела Нэнси. – Только не надо об этом всей больнице сообщать.

Она оправила юбку на коленях, покосилась по сторонам, продолжала полушепотом:

– Мне бы только родить. Воспитывать я не собираюсь, ребенок мне не нужен. Ну так что, можно мне пожить в твоем гнездышке? Можно или нет?

Стелла отвернулась. Слезы кололи глазные яблоки, подобно миниатюрным кроваво-красным иголкам. Представилась Нэнси, спихивающая детскую коляску в воронку от снаряда. «Ребенок мне не нужен».

– Стелла?

Как же она устала. Пусть бы Нэнси ушла, пусть бы прекратилось в ее мозгу это кино с воронкой и коляской.

Стелла кивнула:

– Ключ в кармане пальто. Пальто в приходском доме.

– Спасибо, родная. Я знала, что могу на тебя положиться.

Нэнси чмокнула Стеллу в щеку, поднялась, скрипнув стулом.

– Я к тебе еще загляну!

– Нэнси!

Стелла рванулась с койки. Пол был словно каток, ноги неуклюже разъезжались, когда Стелла ковыляла за Нэнси. Успеть, пока она не выскочила из палаты! Нэнси повернула искаженное тревогой лицо.

– Что еще?

– Не ходи в спальню, где обои с фиалками. Слышишь? Тебе туда нельзя. Ни под каким предлогом. Вообще нельзя, ясно? Никогда.

Нэнси нервно хихикнула:

– Ладно, ладно, не беспокойся. Запру твою драгоценную спальню на ключ. Вот ты поправишься, уйдешь от мужа – сама и откроешь. Раз тебе так легче.

– Поклянись.

– Клянусь. Ну что, довольна?

Нет, Стелла не была довольна. Она смотрела вслед удаляющейся Нэнси, наблюдала, как она на ходу завязывает шелковый шарф, как поддергивает сумочку, и ей казалось, что отныне для нее потеряно абсолютно все.

Глава 36

2011 год

Дэн, здравствуйте. Пишу наскоро. Извините, что я несколько дней не выходила на связь. Надеюсь, Вам лучше, чем было в среду, и что простуда не прогрессирует.

У меня сейчас обеденный перерыв – очень короткий! Я много думаю о Вас. Просто напишите, что нормально себя чувствуете!

Уже вторую неделю работаю в химчистке. Должна признаться, не о такой карьере я мечтала, но вообще-то мне нравится. У меня замечательные коллеги: мистер Вахим, владелец химчистки, и Самия, моя напарница. Есть еще одна леди, я пока ее не видела, потому что она дежурит по субботам. Самия и мистер Вахим оба в годах. Я, как самая молодая, у них на посылках, но они добрые и стараются скорее меня обучить своему делу. Я будто снова в Лидсе, с бабушкой. Мистеру Вахиму я рассказала про обеденный клуб, и он продлил мне перерыв на полчаса по понедельникам, чтобы было время петь для старушек. Правда, мистер Вахим очень добрый? Еще он выдал мне аванс за первую неделю работы – на нормальную стрижку и на парфюмерию. Вчера я пошла в соседнюю парикмахерскую, а там практикантки за полцены стригут. И очень прилично стригут, молодцы. Последний раз я сама себя стригла, причем тупыми ножницами. Теперь почувствовала разницу.

Сегодня утром ждала почтальона, только сертификаты, которые Вы заказали в национальном архиве, не пришли. Надеюсь, завтра придут. Я Вам сообщу.

Вы ведь не волнуетесь, правда? У моей работы есть один недостаток – я не могу теперь писать Вам по утрам, как раньше, но я хочу, чтоб Вы знали: я про Стеллу не забыла и поиски продолжаю. Я верю, мы ее найдем. Сертификаты должны многое прояснить, дать нам новую информацию.

Берегите себя – ради меня и ради Стеллы.

Джесс.

Она кликнула «отправить» и чуть подождала. Экранные часы показывали без шести минут два, обеденный перерыв заканчивался. Джесс проверила входящие – пусто; закрыла почтовый ящик и вернулась на работу.

Близилась Пасха. Окна химчистки были украшены желтыми, лиловыми и зелеными лентами. Мартовский снег растаял, земля прогревалась с каждым днем. Мир восставал от зимнего сна. Впервые за долгое время Джесс радовалась жизни, буквально чувствовала: вот-вот случится что-то очень хорошее.

За хорошим дело не стало. Едва Джесс вернулась с перерыва, как мистер Вахим отозвал ее в подсобное помещение и вручил красивую белую коробку с золотой ленточкой.

– Нынче пятница, и день за половину перевалил. По-моему, это стоит отметить. Скажи-ка, Джесс, ты пахлаву любишь?

Очень скоро Джесс обнаружила, что она пахлаву просто обожает. Самия вскипятила чай, они втроем устроились в подсобке, среди вычищенных костюмов в пластиковых чехлах. Периодически выглядывали, нет ли клиентов; слизывали мед с пальцев.

– Ну что, Джесс, наверняка в клуб завтра собираешься? С такой стрижкой грех не повеселиться, – предположил, сверкнув темными глазами, мистер Вахим, низенький, аккуратненький человечек. Волосы у него были белоснежные, стриженные бобриком, в щеточке таких же белых усов застряли сладкие липкие крошки. Он напоминал Джесс садового гнома, которого бабуля держала у парадной двери.

Джесс покачала головой:

– Мне не с кем пойти. Я еще не успела завести подружек.

Правда, в общежитии была одна девушка по имени Джаз, с которой Джесс откровенничала в первые дни.

– Может, мистер Вахим, вы с Самией составите мне компанию? Нет, серьезно, пойдемте вместе клубиться!

Мистер Вахим улыбнулся:

– Какие у тебя планы, Самия? Покажем нашей новенькой, как отдыхают бывалые?

В тесной подсобке мистер Вахим поднял руки и изобразил несколько па в стиле Джона Траволты. Джесс смеялась до колик, Самия закатывала глаза. Они с Вахимом точно классическая пара комиков – Харди и Лорел, к примеру. Самия изображает неодобрение, но получается у нее неважно, поджатые губы не могут скрыть природной доброты.

– Меня в клуб и на аркане не затащишь. По-моему, ужас – духота, теснота, всякие сомнительные личности, пьяные да обкуренные.

Пальчиком Самия собрала по углам коробки крошки фисташек и миндаля, слизнула, тяжело поднялась на ноги.

– Все это хорошо, а вот готовы ли мы к наплыву клиентов? – Она обвела взглядом вешалки, нахмурилась, передвинула несколько плечиков, высвободила фрак. – Мистер Холт должен был уже зайти. Пыталась ему дозвониться – не отвечает. У его брата завтра свадьба, фрак ему точно нужен. Видите, у меня тут все записано.

Мистер Вахим взглянул на этикетку, пожал плечами:

– Может, у него таких фраков полный шкаф.

Самия так не считала.

– Наверное, забыл. Знаем мы, каков мистер Холт. Вечно все забывает – то билет, то карточку постоянного клиента, то кредитку. – Покачав головой, она взяла телефон. – Попробую еще раз. Не хочу, чтоб мистер Холт к нам после закрытия ломился, как в прошлый раз.

Самия набирала номер, а Джесс ждала, когда же сердце перестанет так бешено колотиться. Мистер Холт. Украдкой она глянула на этикетку – ни имени, ни даже инициала.

Джесс проследовала за мистером Вахимом в приемную и самым обыденным тоном произнесла:

– Холт? Случайно не Уилл Холт?

– Ну да, мистер Уилл Холт. Он частенько заходит, вещи в чистку сдает. Ты его знаешь?

– Знаю. Он… он хороший человек. Навещал меня в больнице, когда я с пневмонией валялась, – выпалила Джесс. – Если он до конца рабочего дня не придет, могу отнести фрак ему домой. Я у него в долгу.

Из подсобки вышла встревоженная Самия.

– Не отвечает. Точно – забыл.

– Не печалься, – расплылся в улыбке мистер Вахим. – Наша новенькая вызвалась отнести ему фрак прямо на дом. А ты, Джесс, молодчина. Постоянных клиентов надо и обслуживать по высшему разряду. Адрес у нас имеется. Там, в тетради. Я знал, ты прекрасно впишешься в нашу команду!

Коробочка с блистером лежала на каминной полке, Уилл вот уже часа четыре, если не больше, смотрел на нее с дивана, собирался встать и принять таблетку. Сил не было вообще. И время словно завязло в болоте.

Опять звонил телефон; впрочем, дилемма «отвечать/не отвечать» Уиллом даже не рассматривалась. Вокруг, будто снег двухнедельной давности, валялись ночные записки, где-то среди них затерялась инструкция к таблеткам. Поди теперь найди. В голове была каша, мысли ворочались с трудом. Уилл пытался вспомнить, какие у препарата побочные эффекты. Несколько дней назад он прочел длинный список побочек, с каждым новым пунктом ощущая, как сжимает челюсти депрессия. Тогда Уиллу даже удалось разглядеть в этом черный юмор.

Он поднялся (ноги были как ватные), подождал, пока уймется головокружение. Над камином, в раме под стеклом, висела фотография. Собственное отраженное лицо казалось призраком из тех, что проступают на проявленной пленке. Уилл сам снимал, давным-давно, в Венеции. Запечатлел себя и Миллу под мостом укрывающимися от внезапного летнего ливня, поместил фото в рамку, потому что считал его очень удачным, почти профессиональным. Но теперь, заодно с другими деталями, в памяти всплыла вонь венецианских каналов. «Город любовников, – усмехнулась Милла, вычитав эпитет из путеводителя. – Это прямо про нас».

Сексуальная дисфункция. Ну конечно, как он мог забыть? Одна из побочек. Ладно, по крайней мере сейчас из-за этого можно не волноваться, шансы на секс – призрачны. Потеря веса – еще одна побочка. Какая прелесть. Уилл может похудеть, а может и поправиться – и всем плевать. Решимость сбросить вес, которую он испытал, получив приглашение на свадьбу, теперь тоже относится к категории далеких воспоминаний. Уилл собирался перевернуть свою жизнь – да не рассчитал, вмазался в стену.

В неожиданном приливе энергии он шагнул к камину, сдернул фото со стены. Легче не стало, зато ничто больше не отвлекает от таблеток.

«Облегчение наступит не сразу, – предупредил врач. – Не ждите мгновенного результата, просто продолжайте принимать лекарство».

Уилл взял коробочку, уставился в рецепт: «Мистер Уильям Холт. По одной таблетке один раз в день. Избегать употребления алкоголя».

Алкоголь.

Неплохая идея.

Уилл отшвырнул блистер, поплелся, прямо по бумажкам, на кухню. В недрах шкафа обнаружил персиковый ликер «Утешение южанина». Бог весть откуда он взялся – Уилл этот напиток не жаловал. Но вот она, бутылка, а вот Уилл – южанин, остро нуждающийся в утешении. Поистине встреча Уилла с персиковым ликером была предопределена на небесах.

Стакан, залитый холодной водой, стоял в кухонной раковине. Остатки былого содержимого растворились, но на краях стакана, до которых не доставала вода, кристаллизовалась непонятная субстанция, будто соль на бокале с «Маргаритой». Кухонным полотенцем Уилл отер ее. Не потрудившись сполоснуть стакан, наполнил ликером – и начал плавный спуск в долину Утешений.

К номеру 343 вели ступеньки, дверь была синяя, возле нее имелись три кнопки. Две были снабжены аккуратными табличками, на которых значились незнакомые имена. Джесс надавила на третью, безымянную кнопку и с колотящимся сердцем чуть отступила от двери.

«Я принесла твой фрак. Ну что ты, никакого беспокойства. Босс сказал, это в правилах фирмы – доставлять вещи клиентам на дом. Ага, я теперь в химчистке работаю. Ладно, мне пора. Может, увидимся, когда в следующий раз прибегнешь к нашим услугам. Желаю хорошо развлечься на свадьбе».

Так она скажет. Монолог займет секунд тридцать, не больше. Должно выйти дружелюбно и в то же время небрежно, будто Джесс не думает об Уилле по сто раз на дню. Будто не рада, что он забыл зайти за фраком, чем дал ей возможность самой явиться к нему домой. Будто она, пока ехала на автобусе, не репетировала мысленно их встречу.

Фрак оказался на удивление тяжелым, полиэтиленовый чехол норовил выскользнуть из пальцев. Джесс замучилась со своей ношей. Переместив фрак из-под мышки, держа его на вытянутой руке, она облизнула губы. Что-то никто не спешит открывать. Может, она кнопки перепутала? Не позвонить ли еще раз? И тут ее как током ударило: вечер пятницы, на улице благодать, на открытых террасах пабов местечка свободного не найдешь. Конечно, Уилл где-нибудь завис с друзьями, пьет дорогое пиво и прикидывает, куда пойти ужинать.

Ну и дура же она!.. Джесс стала спускаться по лестнице и чуть не столкнулась с девушкой. Кроссовки, трико, футболка; руки тонкие, мускулистые, загорелые, покрыты мельчайшими капельками росистого пота, словно какой-нибудь рекламный фрукт, из которого вот-вот получится сверхполезный сок. Черт. Вдруг это его подруга?

– Кого-то ищете?

– Нет. Все в порядке. Я только…

– Что, Уилл снова забыл в химчистку зайти?

Девушка остановилась на лестничной площадке, схватила руками собственную ступню, стала растягивать мышцы. Австралийский акцент, фигура как в глянцевом журнале. Живьем таких стройняшек Джесс видеть не случалось.

– Да. Мне поручили…

Но девушка уже открыла дверь и шагнула на порог.

– Уилл никогда на звонки не реагирует, – сообщила она, отпирая квартиру. – Он должен быть дома, на цокольном этаже. Если его вдруг нет, оставьте костюм на лестнице. Здесь чужие не ходят.

– Да? А можно? Спасибо.

Тиская обтянутое целлофаном фрачное плечо, Джесс шагнула на ступеньку, потом на следующую. А ничего у них парадное – лепнина, будто на свадебном торте, деревянные перила блестящим лаком покрыты. Правда, лестница на цокольный этаж узкая и темная, упирается в площадку размером с чулан для швабры. Дверь всего одна. Джесс постучалась. Стала оглядываться – куда бы пристроить фрак, – и тут на ее стук ответили.

Джесс едва узнала Уилла Холта. Волосы взлохмачены, многодневная щетина. Мятая футболка, ноги босые. Первая ее мысль была – Уилл ужасно сексуален. В следующий миг Джесс заметила, что он покачивается и предпринимает явные усилия, чтобы сфокусировать на ней взгляд. Уилл Холт был пьян в стельку.

– Я… я принесла фрак. Из химчистки.

Продуманный, отрепетированный монолог в данной ситуации показался бессмысленным. Джесс начала пятиться, боясь, что мешает веселой компании отмечать некий праздник.

– Прости, мне очень неудобно… Просто босс сказал, у твоего брата завтра свадьба, фрак нужно срочно отнести… Извини…

Уилл тяжело привалился к стене, затем его колени дрогнули, он плавно сполз на пол и остался сидеть, уронив голову в ладони и бормоча: «Черт возьми».

Глава 37

Он не понял, что это было. Может, на него с мачете напали? Знал только: нельзя головой дергать. Во рту липко, будто обойного клея наелся.

Память подсунула воспаленному мозгу странную картинку: Джесс Моран выливает в кухонную раковину то, что осталось от «Утешения южанина». Уилл застонал, звук не замедлил развернуться в черепной коробке, голова затрещала. Зато появились новые осколки воспоминаний. Он сидит на кровати, Джесс стаскивает с него футболку. Джесс приносит ему стакан воды, Джесс задергивает шторы. А, понятно: это все сон. Потому что откуда Джесс Моран взяться в его квартире?.. Но тут дверь спальни открылась, и тихий голос произнес:

– Ты уже проснулся?

Он лежал недвижно, накрыв голову подушкой.

Может, если не шевелиться, Джесс Моран подумает, что он еще спит. Или что он мертв. На самом деле, лежа вот так, с подушкой на лице, недолго и по-настоящему задохнуться. Секунда ушла на то, чтобы это осознать; впрочем, несмотря на похмелье, которое впору было по шкале Рихтера оценивать, мысль о смерти не показалась привлекательной. Не то что вчера.

– Как ты себя чувствуешь?

Он собрал последние силы, поднял тяжеленную голову, приоткрыл один глаз.

Джесс рассмеялась:

– Сейчас кофе принесу.

Кухня маленькая, без излишеств, а теперь, когда Джесс перемыла посуду (Уилл ее неделю копил, не меньше) – так даже и симпатичная. Стены белые, есть открытая полка, на которой теснятся чашки, плошки и баночки со специями. Когда-то полку выкрасили в ярко-зеленый цвет, но вид у нее как с распродажи бэушных вещей – краска облупилась, проступил прежний, голубой слой. Джесс сняла кружку с крючка, насыпала растворимого кофе, стала ждать, пока закипит чайник.

Шея ноет – спать пришлось на неудобном диване, даже не раздевшись. Одежда помялась, вид несвежий. Джесс выпила стакан сырой воды, прополоскала рот – зубной щетки при ней, конечно, не было. Чайник засвистел. Она залила кофе кипятком и понесла в спальню.

Уиллу тем временем удалось сесть на кровати. Непослушными пальцами он пытался выдавить из блистера таблетку, когда вошла Джесс. Парацетамол всего-навсего – а не термоядерные антидепрессанты, которые она видела вчера на каминной полке.

– Как ты себя чувствуешь?

Кружку с кофе Джесс поставила на прикроватный столик. В полутьме заметила, как скривился Уилл, глотая таблетки.

– Когда ты была маленькая, ты не посыпала слизней солью, чтобы поглядеть, как они отреагируют? – Уилл допил воду. – Так вот, мой мозг – что присоленный слизень. А еще мне очень стыдно.

– Пустяки. Ты имел полное право выпить. Это я вторглась в твое личное пространство.

Джесс подошла к окну, отвернула край шторы. День занимался теплый, весь розовый, – но от света Уилл вздрогнул.

– И правильно сделала, что вторглась. Не знаю, чем бы эта попойка для меня завершилась. Только тебе было необязательно оставаться на ночь.

– А я подумала – лучше останусь. На всякий случай.

Джесс прикинула, не привести ли в пример одного приятеля Доджа, который вот так же напился, а утром не проснулся. Нет, лучше не надо. Не стоит портить Доджем такое утро.

– Тем более я у тебя в долгу. Если бы ты тогда не появился в доме, не вызвал «Скорую», я бы, пожалуй, сгорела, как свечка.

– Разве можно сравнивать пневмонию с пьянкой! Ты в своей болезни не виновата. – Уилл пригубил кофе, словно мерзкую микстуру. – Как у тебя вообще дела?

Джесс присела на узкий подоконник. Несмотря на все произошедшее между ней и Уиллом, неуместно казалось садиться к нему на кровать, а другой мебели в спальне не было.

– Все хорошо. Просто не верится, до чего хорошо, особенно по сравнению с прежней ситуацией. Сейчас у меня отдельная комната в женском общежитии. Не отель «Ритц», но я скоро найду другое жилье. Вот только получу первую зарплату…

– Так ты на работу устроилась? Здорово! А куда?

– В химчистку. Иначе почему бы я к тебе с фраком твоим явилась?

– И впрямь… – Уилл взвыл, повалился в подушки. – Господи! Фрак! Свадьба… Сегодня ведь суббота, да?

– Да. Я видела приглашение на холодильнике. Тебя ждут в какой-то церкви в Оксфордшире к половине двенадцатого.

– Вообще-то меня в этом Оксфордшире еще вчера ждали, к семи часам. В ресторане. Что за обычай – устраивать предсвадебный ужин! А я… я телефон отключил после шестой эсэмэски, которую прислала мать.

Джесс еле сдерживала улыбку – Уилл мог обидеться, он ведь здорово влип. А улыбаться хотелось потому, что Уилл Холт, даже с похмелья, даже удрученный грядущим мероприятием, умудрялся оставаться милым и славным. А еще Джесс радовалась, что нашла его.

– Похоже, у тебя проблемы. А почему ты не поехал на ужин?

– Мои родители и брат все из себя такие утонченные. Такие правильные. Такие умные, целеустремленные, успешные, ухоженные и так безупречно упакованные – просто с души воротит. Один я не вписываюсь. В семье не без урода.

Джесс подумала о таблетках – и улыбаться сразу расхотелось.

– Твоя мама, наверное, волнуется, что ты не приехал.

– Ничего подобного. Втайне она очень рада. Ей не пришлось за меня краснеть. За мою идиотскую работу, плохо пригнанный костюм и поцарапанную машину.

– Так ты и на свадьбу ехать не намерен? По-моему, это только усугубит ситуацию. В будущем.

– Очень может быть. – Уилл поставил кружку, откинулся на кровати. Поморщился слегка (но Джесс-то заметила!). – Если честно, я устал об этом думать. Надоело, что со мной обращаются как с блаженненьким. Может, я такой и есть, но знаешь, когда напоминание идет рефреном к каждой фразе, не всякий выдержит.

– Не говори так, – едва слышно вымолвила Джесс. – Никакой ты не блаженненький.

Она перевела взгляд на стену, потому что смотреть на Уилла стало неловко. Там, на стене, висел постер – афиша старого французского фильма.

– Вчера, когда ты заснул, я тут немножко прибралась. Ничего? Я видела твои записи насчет Стеллы и Чарлза.

– А, записи! Ими мои изыскания и исчерпываются, к сожалению. Я уперся в стену. Дальше двигаться не могу.

– Ни в какую не в стену… Я считаю…

Джесс замолчала, сообразив, как нелепо прозвучит ее признание: мол, я-то думала, ты про меня забыл, а ты не забыл, какое счастье…

– В общем, спасибо. Ты продвинулся гораздо дальше меня – значит, я опять у тебя в долгу. Потому что я совсем не продвинулась. – И на выдохе она добавила: – Зато я переписываюсь с Дэном по электронке. Хожу в библиотеку, там есть Интернет.

– Правда? Но это же классно.

– Еще бы. Дэн удивительный человек. Такой позитивный. Ни за что не подумаешь, что он при смерти. Молодым и здоровым фору даст. Как бы мне хотелось помочь ему. А я только обнадеживаю его напрасно.

– Сколько он еще протянет?

Уилл теперь полулежал, опираясь на локоть, и Джесс видела, какие бицепсы играют у него под атласной кожей. Накануне пришлось помочь ему раздеться. Уилл пытался стянуть футболку, запутался в ней и мог бы задохнуться, не будь рядом Джесс. Тогда она и отметила ширину его плеч, твердость грудной клетки. Теперь, утром, Джесс загнала эти картинки подальше, чтобы продолжать разговор, не краснея и не запинаясь.

– Не знаю. Дэн этой темы избегает. Я спрашивала, но он как-то все время увиливает от ответа. Ему новое лекарство прописали, вроде неплохо действует. А на этой неделе он простыл. Представляешь, при такой болезни, как у него, обычная простуда может стать смертельной. Дэн никогда не жалуется, хотя, подозреваю, он по большей части скверно себя чувствует.

– Ладно, убедила. – Уилл вздохнул, поднял себя с кровати. – Если Дэн Росински терпит свою лейкемию и не жалуется, я уж как-нибудь переживу похмелье. Даже такое жестокое. – Он стиснул виски пальцами. – Господи, как голова трещит…

Джесс рассмеялась.

– Вставать совсем необязательно. Еще рано.

– Где ж рано? К половине двенадцатого нужно в Оксфордшир поспеть.

– Значит, ты все-таки едешь на свадьбу?

Он потер лицо.

– Еду. Ты права. Если не поехать сейчас, потом будет только хуже.

– Ты заранее не переживай. Может, свадьба веселая получится.

– Она получится ровно такая, как я себе представляю. То есть отвратительная. – Уилл вдруг задумался. Прищурившись, взглянул на Джесс. – Если только…

– Если что?

Воздух, пропитанный запахами перегара и теплого со сна мужского тела, положительно заискрил. Две пары глаз встретились, взгляды скрестились над смятой постелью.

– Джесс, какие у тебя планы на сегодня?

Едва решение было принято (Уилл отмел аргументы Джесс: ее не приглашали, у нее нет подходящего платья, зато есть лидский выговор), едва парацетамол ослабил головную боль, как обоих, Уилла и Джесс, охватила странная эйфория.

Нельзя было терять ни минуты. Пока Джесс мылась в душе, Уилл впихнул в себя яичницу из двух яиц и упаковку жареного бекона в надежде, что жиры с белками нейтрализуют остаточное воздействие персикового ликера на нервную систему. С головокружительной скоростью он утюжил себе рубашку, когда Джесс вышла из ванной – в его махровом халате, мокрые волосы гладко зачесаны. Уилл хотел отпустить шуточку, но в горле внезапно пересохло.

Он поспешно облачился в вычищенный фрак и ухватил первый попавшийся галстук.

– По-моему, нормально фрак сидит, зря ты прибеднялся, – заметила Джесс по дороге к двери.

Она права, подумал Уилл. В последние недели у него на почве депрессии пропал аппетит, он сбросил пару килограммов, и пуговица на брюках больше не грозит оторваться с треском. Нет худа без добра.

На дорогах по случаю субботы были пробки. Возле Камдена Джесс попросила подъехать к непримечательному зданию и выскользнула из «Спитфайра», не дожидаясь полной остановки. Если бы не глухая боль в висках и не сушняк, Уилл подумал бы, что ему все снится. Но разве можно одновременно быть таким разбитым физически и чувствовать столь небывалый душевный подъем?

Джесс вернулась куда быстрее, чем ожидал Уилл, – в коротеньком платьице в цветочек, с той самой сумкой, которую он принес ей в больницу, и в красных туфлях на высоких каблуках.

– Сойдет? – спросила она, едва дыша. – Это мой лучший наряд. Если ты передумал брать меня с собой, я пойму.

– Ты выглядишь сногсшибательно, – сказал Уилл – и не погрешил против истины.

Джесс прыгнула в машину.

– Здешние секонд-хенды очень неплохи, а вот туфель у меня не было. Эти одолжила одна девушка, соседка.

– У вас один размер?

Уилл попытался сосредоточиться на потоке машин. Это было нелегко. Тем более когда Джесс в своем коротеньком платьице резко развернулась, чтобы закинуть на заднее сиденье сумку, и явила длинные ноги; тем более когда воздух в «Спитфайре» успел пропитаться ароматами ее свежевымытых волос и теплой кожи.

– Вообще-то туфли велики, но в мысы можно подложить мятую бумагу. Клянусь, однажды я пойду в нормальный магазин и куплю нормальные туфли своего размера. Ой, ты не догадаешься, что у меня есть!

Краем глаза он заметил большой коричневый конверт.

– Документы из национального архива. Их Дэн заказал. Наверное, сегодня утром пришли.

– Какие именно документы?

Джесс вскрыла конверт, вытащила бумаги.

– Свидетельство о смерти Чарлза Торна… и о смерти Дэйзи Лиллиан Торн. Правда, не знаю, как они нам помогут найти Стеллу.

– Вдруг там есть зацепки насчет ее адреса? Конечно, с тех пор она двадцать раз могла переехать. Прочти-ка вслух.

Джесс склонилась над бумагами.

– Ну и почерк!.. На свидетельстве о смерти Дэйзи ничего не разобрать. Чарлз умер в Херефордшире. Причина смерти – роковое стечение обстоятельств. Что это еще за зверь?

– Так раньше было принято называть несчастный случай.

Уилл лавировал с полосы на полосу, выискивал, где поток транспорта пожиже.

– Подробности есть?

– Вроде нет.

Джесс положила бумаги обратно в конверт.

– Не могу читать в машине. Еще немного – и меня затошнит.

Уилл прибавил скорость, чтобы обогнать автобус. Криво улыбнулся:

– Значит, нас будет пара.

Зеркальца на щитке от солнца над пассажирским сиденьем не было, и Джесс пришлось ждать, пока Уилл съедет с автострады. Когда городской пейзаж, здорово ей поднадоевший, сменился сельским, она смогла заняться макияжем перед зеркалом заднего вида. Джесс радовалась, что за окном больше не мелькают ряды особняков с пышными живыми изгородями и сенсорными воротами; радовалась возможности сосредоточиться на конкретном деле и не думать о чудовищной ошибке, которую она совершила, согласившись ехать на свадьбу.

Уилл тоже примолк: наверное, и он раскаивается, думала Джесс. Эйфория оставила обоих, за последние десять миль они едва обменялись парой слов. За очередным поворотом возникла премилая церковь со стенами медового оттенка. Джесс покосилась на Уилла. Он был бледен.

– Приехали.

За церковной оградой стояла огромная белоснежная винтажная машина, вся в лентах и цветах.

– Вот это да! – протянула Джесс. – Кажется, мы опоздали.

– Нет, мы как раз вовремя. Иначе пришлось бы вести светскую беседу с гостями, – одними губами произнес Уилл.

Он остановился на травке, поодаль от скопища ослепительных паркетников, спорткаров и прочих автомобилей класса люкс. Из церкви доносилось пение. Пока Уилл облачался во фрачный сюртук, Джесс надела туфли. Господи, как же они велики. Она словно маленькая девочка, совершившая налет на шкаф взрослой сестры. Все ее усилия сосредоточились на том, чтобы не потерять туфли, она чуть отстала от Уилла. Зато появилась возможность оценить со спины, насколько он хорош во фраке-визитке. Вчера Джесс, выбираясь с фраком из автобуса, проклинала его за длинные полы, теперь воочию убедилась в необходимости последних для создания идеального образа. Уилл выглядел совершенно как мистер Дарси, даже волосы, свежевымытые, чуть вьющиеся, точно так же падали на лоб. Он замедлил шаги, подождал ее, джентльменским жестом предложил руку для опоры. Сердце екнуло.

– Ну-с, начнем, – пробормотал Уилл, когда они приблизились к церковной двери.

Выражение его лица больше подходило для похорон. Уилл и Джесс проскользнули в церковь как раз под заключительные аккорды очередного псалма. Распорядитель метнулся им навстречу.

– Вас двое? – зашептал он. – А место одно. Вы со стороны жениха или со стороны невесты?

– Со стороны жениха.

– Ох, извините. – Распорядитель осклабился. – Сразу не узнал. Вы – брат Саймона, не так ли? Члены семьи располагаются на передней скамье.

Уилл поспешно тряхнул головой – дескать, не хочу мешать церемонии своим опозданием – и повел Джесс на заднюю скамью. Само собой вышло, что она уже не опиралась на его локоть, а держала его за руку. Джесс не успела отметить, в какой момент так случилось, знала только, что ей ужасно это нравится.

Священник вещал о том, что брак есть дар Господень, соединяющий мужчину и женщину, делающий их плотью единой. Джесс досадовала. Что он ходит вокруг да около? Венчал бы уже скорее. Она ощущала дискомфорт, нервы были натянуты, как струны. Куча незнакомого рафинированного народу, затянутая церемония – и Уилл рядом, благоухающий чем-то цитрусовым. Впрочем, поскольку сегодня Джесс мылась его шампунем и его гелем для душа, запах цитрусов вполне может исходить и от нее.

Жениха и невесту заслоняла массивная колонна. Уилл, вероятно, радовался этому обстоятельству, а Джесс была бы не прочь поглядеть. Раньше она никогда не бывала на таких церемониях. В Лидсе свадьба считалась анахронизмом вроде перманентной завивки или толстых подплечников. Свидетельством, что пара намерена оставаться парой, обычно бывало рождение второго, запланированного ребенка.

Косясь по сторонам, Джесс пришла к выводу: первое правило для гостей – с ног до головы облачиться в лиловое, или коралловое, или ярко-желтое – то есть в оттенки, непригодные для каждодневного употребления, по крайней мере в таких дозах. Теперь она видела: ее платьице совершенно не к месту, и не знала, благодарить ли Уилла за то, что не предупредил, или злиться на него. Впрочем, вскоре она вспомнила, с какой искренностью он хвалил ее наряд, и поняла: ей без разницы, годится платье для свадьбы или нет, главное, чтобы Уиллу нравилось.

Органист изобразил вступление к очередному псалму. Все поднялись. Уилл затянул намеренно не в лад, Джесс прыснула. Толкнула его локтем и запела громко, чтобы заглушить фальшь. Псалом был знакомый, они с бабулей певали его в старые времена, хором с воскресной телепрограммой. «Прости, Господь, нас, неразумных чад». В то мгновение, когда сопрано Джесс взмыло под церковный купол, их с Уиллом взгляды встретились, и в его глазах смех сменился удивлением, а потом и восхищением.

– Ну, вы сильны, мисс Моран. Вот так легкие! – пробормотал Уилл под замирание последних нот, под шорохи и шумы усаживающейся публики.

Его взгляд скользнул на грудь Джесс, и по ее коже побежали мурашки.

Церемония закончилась, молодожены и гости вышли на воздух, под яркий послеполуденный свет. Слышались поздравления (все говорили почему-то в нос), делались попытки расцеловаться (это было непросто, учитывая широченные поля дамских шляп). Новобрачные стали позировать под цветущими вишнями, в окружении целой толпы анорексичных подружек невесты. Тут-то Джесс как следует и разглядела счастливую пару. Боже, да это просто свадьба Барби и Кена – ни больше ни меньше! Свежеиспеченная миссис Саймон Холт в облегающем шелковом платье цвета слоновой кости, с миниатюрной тиарой на белокурых волосах была изящна, как статуэтка. Рядом с ней брат Уилла выглядел высоким, мужественным, гордым. А вообще Саймон Холт представлял собой отшлифованную копию Уилла. Если применять термины из области изобразительного искусства, Уилл казался наброском к картине импрессиониста – линии разной интенсивности нажима, на проработку деталей плевать, главное – запечатлеть порыв, настроение. Саймон же был словно диснеевский мультяшка, срисованный с живой кинозвезды. Вот он улыбнулся в объектив, и Джесс крайне удивилась, что по двум рядам его безупречных зубов не скользнул сполох, как в рекламе жевательной резинки.

Будто по заказу, налетел ветер, осыпал счастливую пару розовыми лепестками – гости ахнули от восхищения.

– У тебя есть конфетти? – спросила Джесс.

Уилл, облокотившийся на могильную плиту, был бледен. Видно, его опять тошнило.

– Увы, нет. Зато я нашел отличную альтернативу конфетти – дешевую, а главное, экологически чистую. Горсть гравия… О черт! Джесс, займи оборону. Враг у ворот.

Джесс подняла взгляд. Миниатюрная, изящная, ухоженная женщина в костюме из золотистого шелка отделилась от гостей и шла прямо к Уиллу, придерживая рукой в перчатке широкополую шляпу. Джесс приходилось слышать выражение «каменное лицо», но только сейчас она вполне поняла, что это значит.

– Где. Ты. Был. Вчера? – выдавила миссис Холт, умудрившись ни на миллиметр не разжать глянцево-розовых губ. – Я тебе весь вечер эсэмэски писала. Чуть с ума не сошла. Я была уверена, что ты в какой-нибудь сточной канаве мертвый валяешься.

– Тогда понятно, откуда этот похоронный вид. Разреши представить тебе Джесс Моран. Джесс, познакомься – это моя мама.

У Джесс не имелось опыта знакомства с представителями привилегированного класса, но интуиция подсказала ей: в такой ситуации будет уместно рукопожатие. Она протянула обе руки:

– Очень приятно, миссис Холт.

Мать Уилла ограничилась сухим кивком, Джесс осталась с протянутыми руками, будто манекен.

– Неужели я так много просила? Один-единственный раз от тебя требовалось появиться вовремя в определенном месте, без сюрпризов! – продолжала миссис Холт, буравя сына взглядом.

Уилл взял вытянутую руку Джесс, стиснул, привлек Джесс к себе.

– Я приболел. Вчера я скверно себя чувствовал, только испортил бы вам торжество. Если бы не Джесс, я бы и сегодня не смог приехать.

Породистое лицо миссис Холт с безукоризненным макияжем на миг исказила судорога отвращения. Было ли отвращение вызвано словом «приболел» или тем фактом, что сын обнимает дурно одетую плебейку, Джесс сказать не могла.

– Считай, что версия принята. Тебе повезло, как всегда. Твоя двоюродная бабушка Уинифред в последнюю минуту сообщила, что не может приехать, чем невольно освободила место для мисс Моран. Только, боюсь, вам придется временно расстаться. Мисс Моран, если я правильно помню, вы должны сидеть рядом с дядей Джулиусом. – Джесс досталась улыбка Круэллы Де Виль[31]. – Надеюсь, вы хорошо проведете время, мисс Моран.

К своему удивлению, Джесс действительно вовсе не скучала.

Может, причиной явилось шампанское, которое Джесс раньше всего один раз пробовала и, конечно, толком не распробовала. А может, то обстоятельство, что старички за столом видели Джесс впервые, не знали, кто она такая, где жила и чем занималась – хотя, по ее собственному мнению, известные выводы можно было сделать уже на основании одежды и манер. Как и ее соседи по столу, Джесс не соответствовала свадебному стилю, создавала диссонанс пастельным нарядам остальных гостей, общей атмосфере тщательно продуманной ретровоздушности. Дядя Джулиус сострил: дескать, там у них – розы да мимозы, а за нашим столом – одни сморчки. Всем присутствующим, кроме Джесс, давно перевалило за семьдесят. Джесс купалась в заботе и внимании и чувствовала себя отлично. Детство она провела с бабушкой, в последнее время часто посещала обеденный клуб – ей совсем нетрудно было общаться с людьми преклонных лет. Хохот дяди Джулиуса так часто раздавался за покрытым кремовой льняной скатертью столом, что скоро стало ясно – «сморчки» веселятся больше всех.

Впрочем, основная заслуга принадлежала Уиллу. Он сидел через два столика, рядом с ослепительной девушкой в платье оттенка лаймовой цедры, каковой оттенок подчеркивал салонный загар и грамотное осветление волос. Лицо у девушки было характерное для персон ее класса – на нем читалось высшее гуманитарное образование и спесь. Такие лица всегда выглядят недовольными. Девушка в лаймовом платье говорила без умолку, но ни разу не снизошла до улыбки. Уилл же умудрялся, учтиво ухаживая за своей соседкой, не сводить глаз с Джесс. Улучив момент, когда лаймовая девушка, не переставая говорить, равномерно распределяла очередной деликатес по всей поверхности своей тарелки, Уилл приставил к виску воображаемый пистолет и спустил воображаемый курок. В груди Джесс раздулся, приготовился взлететь огромный шар, накачанный счастьем; она поспешила выпить шампанского, чтобы шар оставался на месте.

Единственная неприятность случилась перед тем, как настал черед торжественных речей. Столик Джесс находился возле двери, на пути к туалетам, Уилл как раз подошел перекинуться с ней словечком, когда оба увидели высокого седовласого джентльмена. Тот неумолимо приближался, и Уилл занервничал.

– Господи, мой отец, – скривился он. – Отступать поздно – придется вас знакомить.

Фергюс Холт с нарочитой учтивостью пожал Джесс руку – глаза его в это время скользили по ней, словно лучи неумолимых прожекторов. Ни одна деталь, выдающая пролетарское происхождение Джесс, не ускользнула от него.

– Очень рад познакомиться. А как, если не секрет, вы зарабатываете себе на жизнь?

Джесс не ожидала такого вопроса.

– Я в химчистке работаю, – произнесла она с достоинством. Вот было бы неловко, если бы пришлось ответить «никак»!

Фергюс Холт, к ее удивлению, ничуть не впечатлился. Наоборот – брови взлетели на лоб, а фальшивая улыбка растаяла. Он будто не понимал, шутит Джесс или говорит серьезно.

– В химчистке? Гм… По крайней мере вы приносите… пользу.

Начав довольно кисло, к «пользе» Фергюс Холт совладал с собой. Казалось, он доволен, что нашел компромисс между точностью определения и пренебрежительностью.

Джесс этого не заметила, ее занимало другое: где она могла видеть Фергюса Холта?

– Может, вы эту химчистку даже и знаете, – раздумчиво заговорила Джесс. – Называется «Чистюля Вахим», по фамилии хозяина. Это в Чёрч-Энде. Не бывали, нет? Я, правда, всего неделю там работаю, но где-то же я вас видела… Точно, видела.

Лицо Фергюса Холта стало каменным, губы застыли в холодной улыбке.

– Я веду программу на Би-би-си, второй канал. По средам, в девять вечера. А сейчас, с вашего позволения, я вас покину – мне нужно обойти еще множество гостей…

Едва Фергюс Холт оказался на достаточном расстоянии, Джесс воззрилась на Уилла с ужасом.

– Господи! Твой отец – телезвезда! Почему ты меня не предупредил? Я выглядела дурой! Зря я вообще сюда приехала!

Уилл давился смехом, но взгляд его темных глаз был нежен и серьезен.

– Нет, ты не зря приехала! Слава богу, что ты здесь, со мной!

В перерыве между ланчем и ужином гости рассредоточились по роскошным комнатам впечатляющего особняка Холтов, а Уилл повел Джесс к себе по задней лестнице (Боже, к нему в спальню отдельный вход!). Спальня представляла собой оазис бардака в пустыне респектабельности. Джесс прилегла на кровать и стала рассматривать фотографии, висящие на стенах. Голова у нее кружилась, фотографии завели бесконечный хоровод.

– Не мне, конечно, судить, мисс Моран, только, по-моему, вы несколько перебрали шампанского, – улыбаясь, сказал Уилл.

На стене, помимо фотографий, висело еще и настоящее весло. Уилл стоял как раз под ним, и оно вдруг начало грести само по себе.

– Пожалуй, перебрала, – согласилась счастливая Джесс. – Самую чуточку. – Она перекатилась на другую половину кровати и добавила: – И я ужасно устала. Полагаю, вы тоже не прочь прилечь, мистер Холт?

Он хохотнул единственно с целью скрыть тот факт, что успел раскалиться добела от плотского желания. Щечки у Джесс были такие розовые после шампанского, губки такие пухлые… Брюки вдруг снова стали тесны Уиллу.

– Если я лягу, то до завтра до десяти утра не проснусь. Мать сотрет меня в порошок. А ты отдыхай. Я пока сбегаю к машине за вещами.

Он с облегчением закрыл за собой дверь спальни. Сердце пульсировало – заодно с другими органами. Ничего себе эмоциональные скачки – вчера в это же время Уилл был на дне отчаяния, а сегодня воспарил к звездам. От скорости дух захватывало. И от страха.

Вдруг он все неправильно понял? Принял простое дружелюбие за поощрение к дальнейшим действиям? Быть не может. Между ними возникла пресловутая химия, это точно. Каждый раз, когда их взгляды встречались, от жара шатер чуть не вспыхивал.

Все дело в плотском желании, оборвал себя Уилл. Как ни странно, Джесс находит его сексуально привлекательным, но это ничего не значит. Случка – не основание для дальнейших отношений.

На улице шел дождь. Грязно-сизые тучи заволокли синеву, от ветра шатер надулся и улетел бы, как воздушный шар, не будь он надежно закреплен. Открыв машину, Уилл сел за руль, уронил лицо в ладони. Ему не один только секс нужен, ему нужно гораздо больше. Джесс – само совершенство. Милая, красивая, храбрая – настолько, что поставила на место его отца. Никогда еще отцу такой отпор не давали. Словом, Уиллу грозит нешуточная опасность – влюбиться в Джесс по уши.

Потому-то он и боится. Взмывать к звездам приятно, однако падение он вряд ли перенесет. Такие удары не для персонажей вроде Уилла, с неустойчивой нервной системой. Надо быть осторожнее.

Собравшись с силами, Уилл взял вещи, запер машину. Перед входом в дом он остановился, пропуская процессию официантов с запотевшими бокалами на подносах. Тут-то и донеслись до него звуки ссоры. Уилл узнал голос брата – по интонациям: такую же раздражительность Саймон проявлял в спорах с отцом. Сейчас его оппоненткой была женщина: она говорила тихо и, похоже, сквозь слезы. Марина? Крайне сомнительно. Чтобы Марина опустилась до рыданий? А как же макияж?.. Заинтригованный, Уилл открыл дверь гардеробной.

Новобрачные стояли среди плащей, пальто, сапог и прогулочных тростей и совсем не соответствовали определению «счастливая пара». Лабрадор по кличке Веллингтон, не терпевший ни ссор, ни многолюдных сборищ, скрылся в своей корзинке. Великолепный макияж Марины реставрации не подлежал. Правда, при появлении деверя Марина принялась стирать со щек потоки черной туши.

– Извините за вторжение. Я могу чем-нибудь помочь?

– Разве только ты сумеешь разогнать тучи, – усмехнулся Саймон. – Или оживить Билли Холидей[32].

– Заткнись, Саймон, и без тебя тошно, – прошипела Марина с неподобающей невесте злобой. – Все торжество к чертям летит, а ты в остроумии упражняешься.

– Ничего никуда не летит, – возразил Саймон настолько раздраженно, что Уиллу стало почти жаль его. – Нормальная апрельская погода. Выбирая день свадьбы, надо было учитывать вероятность дождя. А вот что певица в Дублине застряла – это действительно невезение. Это мы предвидеть никак не могли, и предпринять нам совершенно нечего. Полагаю, гости спокойно потанцуют под запись, никто возражать не станет.

– Я! Я стану возражать! У нас свадьба в стиле ретро. Саймон, подумай сам – мы ее целый год планировали, мы полгода уроки танцев брали, а должны танцевать мало того что под дождем, так еще и под запись?!

Уилл продумывал пути к отступлению, но известие о певице остановило его.

– Это, конечно, не мое дело. Но правильно ли я понял: ансамбль остался без певицы? Если так, я, пожалуй, сумею помочь.

Глава 38

С наступлением темноты шатер преобразился. На столах во множестве зажглись свечи в стеклянных подсвечниках, под потолком протянулись гирлянды лампочек. Холщовый шатер наполнился теплым сиянием, хотя на самом деле температура воздуха близилась к нулю. Стоя на подмостках, над квадратным танцполом, Джесс дрожала от волнения и от ледяных сквозняков.

Впрочем, едва музыканты заиграли, волнение исчезло. Так всегда бывало с Джесс. Новобрачные выбрали для своего танца композицию «Как ты прекрасна сегодня»[33]. Джесс не раз ее исполняла. Сегодня удалось даже порепетировать с ансамблем (им предоставили спальню миссис Холт размером со стадион Уэмбли). Почти все песни из списка были знакомы Джесс, ведь бабуля коллекционировала пластинки Синатры, Элвиса и Рода Стюарта, да и члены обеденного клуба жаловали этих звезд. Мысленно Джесс благодарила Веру – если б не эта милая старушка, не ее активность в последние недели, голос Джесс зачах бы без употребления.

Новобрачные нарезали медленные, отрепетированные круги. Поддержки Саймона отличались уверенностью, загорелая рука на узкой спине Марины казалась огромной. Гости, стоявшие у танцпола, а тем более те, что остались за столами, едва ли замечали холодность, с какой жених смотрел на невесту, едва ли слышали, как невеста, не разжимая губ, инструктирует своего суженого.

Джесс смотрела на Уилла. Он сидел за столом в глубине шатра, ничуть не интересуясь ни новобрачными, ни их первым танцем. Его глаза были направлены на Джесс, лицо, подсвеченное снизу, выражало восторг.

Слова в песне такие красивые. Джесс тоже забыла о новобрачных и пела только для Уилла.

Богиня, думал Уилл, просто богиня. Танцпол уже переполнен, после каждой композиции танцующие взрываются аплодисментами. Проняло, значит, этих снобов. Обычно, чтобы выразить одобрение, они ограничиваются полуулыбками. Конечно, Уилл судит пристрастно, но Джесс действительно внесла в эти песни толику волшебства. Голос нежный и в то же время мощный. Видит бог, Уилл в музыке полный профан, зато родители кое-что смыслят – и вот тоже наслаждаются. Танцуют вдвоем, взгляды затуманились, аплодируют от всего сердца. Значит, в Джесс и правда что-то есть.

Уилл залпом, не почувствовав вкуса, выпил полбокала шампанского. Одно плохо – раз Джесс на сцене, значит, с ней не потанцуешь. Он, конечно, танцор аховый, однако можно было бы обнять Джесс, вдохнуть ее запах… Уилл прикончил шампанское и решил, что пора прекращать осторожничать. Все равно уже поздно. Он влюблен. Пожалуй, он влюбился давным-давно, еще когда Джесс лежала в больнице, еще когда он разглядел ее спинку с бледными, как жемчужины, позвонками, когда понял, что для этой девушки готов на все.

Музыканты взяли аккорды новой композиции – последней на сегодня, как объявила Джесс при молчаливом разочаровании гостей. Она приблизила губы к микрофону, и на миг танцующие замерли, и воздух стал густым и тяжелым. Выдержав насыщенную смыслом паузу, Джесс взяла первые ноты.

– Я без ума…

Она смотрела прямо Уиллу в глаза. Не отпуская его взгляда, полуопустив ресницы, готовая улыбнуться своим восхитительными губами, Джесс вывела:

– От парня одного[34]…

Боже.

Какое счастье, что Уилл не начал принимать проклятые антидепрессанты.

Пока Джесс пела последнюю песню, сгустилась тьма; шатер стал казаться единственным обитаемым местом во Вселенной. Гости покинули танцпол, вновь расселись за столами. Стоял гул разговоров. Джесс пожала руку пианисту, обнялась со взмокшим саксофонистом по имени Пол.

– Детка, ты их сделала! – заявил Пол, доставая из нагрудного кармана конверт. – Вот, держи свои честно заработанные.

Джесс покачала головой:

– Не надо денег. Я все равно здесь была, и вообще, мне нравится петь. Спасибо, что согласились на мою кандидатуру.

Пол не ожидал такой реакции:

– Ты уверена насчет гонорара? Ну ладно. Слушай, может, ты работу ищешь? Честно говоря, нас достало под Сюзи подстраиваться. Вечно у нее не одно, так другое, никаких нервов не хватит. Давай ты будешь петь с нами, а? Надумаешь – звякни.

– Хорошо, звякну.

Джесс отвернулась. Уилл стоял на танцполе, перед самой сценой, в одиночестве. Руки в карманах, выражение лица какое-то странное. Вот качнул головой, будто все слова порастерял, вот шагнул вперед и протянул к ней руки.

Джесс прыгнула почти к нему в объятия, покачнулась в неудобных туфлях. Он ее удержал, раскрыл было рот, чтобы заговорить. Но их губы как-то сами собой встретились, и то, что намеревался сказать Уилл, так и осталось неизвестным.

Господи, какой же он сильный! У Джесс ноги подкосились в прямом смысле слова, но она ухватилась за Уилла и не упала, в то время как окружающий мир вихрился, таял, рассыпался на атомы.

В уголке настраивался на долгую ночь диджей. Когда грянула первая выбранная им запись, Уилл и Джесс от неожиданности разомкнули объятие.

– Вообще-то я собирался приберечь эту композицию на сладкое, – сообщил диджей в микрофон, заглушая самый сексуальный медляк в истории диско, – но раз вы, ребята, уже дозрели…

Они рассмеялись, однако смех не притушил вспыхнувшую в обоих страсть. Глаза Уилла стали совсем темными, желание, в них светившееся, невозможно было спутать ни с каким другим чувством. Он взял руку Джесс, поднес к губам, жарко поцеловал в ладонь.

– Пойдем?

– Пойдем.

Он повлек ее с танцпола. Джесс помедлила на выходе из шатра, сняла красные туфли. И вот оба уже бегут по мокрой траве, держась за руки и задыхаясь от смеха, и головы у них кружатся от внезапности и силы обоюдной страсти. Колготки Джесс мигом отсырели, и она вспомнила, как бежала от Доджа. Захотелось обернуться, крикнуть той, другой Джесс, перепуганной и отчаявшейся, что она поступает правильно. Что она не просто убегает – она еще и приближается. К лучшему будущему.

И к самому лучшему парню.

Рука в руке, они проскочили через ярко освещенную, шумную, переполненную официантами кухню и устремились по узкой лестнице к Уиллу в мансарду. Дверь он пнул; не успела она захлопнуться, приник к Джесс, взял ее лицо в ладони, стал целовать.

Здесь, наверху, было удивительно тихо. Диджей давно приступил к работе, но звуки диско едва долетали до спальни. Лунный свет серебрил стены, их с Уиллом тени падали на пол, на кровать, поражали отчетливостью. Жар, еще недавно пульсировавший во всем теле Джесс, несколько поостыл. Она вздрагивала теперь не от желания, а от страха. Потому что вспомнила, как это было с Доджем. Вспомнила боль. И унижение.

Словно прочитав ее мысли, Уилл чуть отстранился.

– Ты восхитительна, – прошептал он. – Единственное, чего я сейчас хочу, – это уложить тебя в постель и ласкать как минимум двенадцать часов кряду. – Он нежно поцеловал ее в губы. – Но если ты считаешь, что мы еще мало знакомы, или если ничего такого не хочешь, не переживай. Я понимаю. Честно говоря, я и сам насчет двенадцати часов кряду погорячился.

Его лицо напряглось, глаза блестели отраженным лунным светом. Смотреть в них было все равно что нагишом выходить под летний ливень – удивительно, ни на что не похоже, чудесно. Все дурные предчувствия растаяли. Джесс потянулась к его губам и выдохнула:

– Я этого хочу.

Затем, высвободившись из объятий, скинула платье и по щиколотку в лунном свете пошла к постели.

Дискотека закончилась. Было слышно, как прощаются и разъезжаются гости. Хлопали дверцы автомобилей, урчали двигатели. Потом наступила полная тишина.

Так бывало в детстве. Уилл лежал в кроватке, и редкий совиный крик только оттенял глухую тишину. Но сегодня Уилл слушал ночь с незнакомым чувством. С чувством, от которого ширилась грудная клетка.

Абсолютное, совершенное блаженство снизошло на него.

Джесс лежит рядом, обнимает его – нога на бедре, голова – на согнутом локте, ладонь – на груди. Лица он не может увидеть, не потревожив ее, но по тихому, ровному дыханию понимает – Джесс крепко спит.

Она почти сразу заснула – слезинки высохнуть не успели. Как будто оргазм утомил ее в той же степени, в какой явился откровением. В очередной раз мысленно прокручивая произошедшее, Уилл улыбался как дурак. Не уверенный в своей силе, он подавил желание и занялся ублажением Джесс. Он ласкал, и целовал, и вылизывал ее до тех пор, пока не довел до мелкой дрожи. Ее крик был неожиданно резким, Уилл на секунду испугался, что причинил ей боль. Но когда он отдернул руку, Джесс схватила ее и вернула на место, а потом оседлала его. Он еле успел натянуть презерватив (ребристый, с ароматом клубники, оставшийся с тех времен, когда Уилл считал подобные штучки апофеозом искушенности). Выдержки хватило на четыре бешеных толчка, и только.

После, когда пульс почти пришел в норму, а Джесс перестала дрожать в его объятиях, она ему сообщила, что наконец-то поняла, почему из-за секса поднимают столько шуму.

– У меня такого никогда не было. Я никогда не думала, что так вообще бывает.

Одна мысль о ее словах вызвала желание вскочить с постели и исполнить танец голого победителя, и показать букву «V» холодной как ледышка Милле, со скучающим видом ожидавшей от Уилла каких-то нечеловеческих порывов. Ее кислая мина, честное слово, действовала на потенцию чуть ли не более пагубно, чем пресловутые антидепрессанты. Теперь Уиллу казалось, что аморфное чудовище, тенью нависавшее над ним в течение долгих пяти лет, наконец-то повержено.

В лунном свете плечо Джесс отливало жемчужным блеском. Уилл погладил хрупкую ключицу, ощутил прилив нежности. Вспомнил песню, которую Джесс пела в самом начале вечера – «Как ты прекрасна сегодня», – и принялся мурлыкать этот мотив в ее шелковистые теплые волосы. Джесс шевельнулась, вздохнула, прильнула к Уиллу, чуть выше закинула ногу ему на бедро. Пожалуй, высоковато для комфортного сна. Нет, теперь ему точно уснуть не грозит.

Вещи, принесенные Уиллом из машины, лежали на полу, возле стола. С кровати ему виден был коричневый конверт, венчавший сумку Джесс. Очень осторожно Уилл высвободился из ее объятий, встал, забрал бумаги и вернулся с ними в постель. Устроившись на самом краешке, чтобы не тревожить Джесс, он стал читать при лунном свете.

– А вот и завтрак.

Когда Уилл вошел, Джесс закрыла глаза – пусть думает, что она еще спит. Сквозь ресницы она наблюдала, как Уилл ставит поднос на стол; постепенно адаптировалась к его красоте, чтобы не покраснеть, как школьница, при прямом взгляде на него.

Пока он ходил за едой, Джесс рассмотрела наконец фотографии. Запечатлен на них был главным образом Уилл – более юный, по-мальчишески худощавый, в разной обстановке. На вечеринках, на ослепительно-белых пляжах, за игрой в регби он выглядел одинаково – красивый парень из благополучной и состоятельной семьи, представитель привилегированного класса. Не чета Джесс.

– Я принес кофе и круассаны. Правда, они малость подостыли, но я не стал разогревать в микроволновке – хотел поскорее смыться. Внизу опять все по высшему разряду – столовое серебро, льняные салфетки. Я подумал, лучше тебе здесь, в спальне, перекусить.

Джесс села, стыдливо натянула одеяло по самый подбородок. Должно быть, Уиллу за нее неловко, отсюда и завтрак в постель. На одной из фотографий он в черном фраке, с галстуком-бабочкой, обнимает ухоженную блондинку в платье без бретелей. Ее-то, уж конечно, он усаживал завтракать вместе со своими родителями.

– Если предпочитаешь пойти вниз, я не возражаю, – пробормотала Джесс, пытаясь устроиться в подушках и удержать на груди одеяло. – Я здесь побуду.

– По мне, приятнее завтракать с тиграми в лондонском зоопарке, – сообщил Уилл, доставая из комода футболку. – Вот, надень, если хочешь.

Футболка была бледно-розовая, с перекрещенными веслами и надписью «Гребной клуб Линдер». Уилл тактично отвернулся, пока Джесс ее натягивала. После близости, соединившей их всего несколько часов назад – или, может, из-за близости, – теперь оба чувствовали смущение. Прошлой ночью физическое желание и эмоциональное напряжение сделали Джесс совершенно беспомощной. Реакцией на ласки Уилла стали слезы. Джесс знала – это ищут выход недавние нужда, унижение, боль. Рыдание вырвалось из самой глубины ее души. Никогда прежде она не испытывала подобного, Уилл открыл ей новые эмоциональные горизонты, полностью переформатировал ее. После оргазма Джесс самой себе казалась хрупкой, словно ее разобрали на составляющие и опять собрали. В мироздании открылась щель, Джесс успела разглядеть райские кущи.

Уилл уселся на кровать и протянул ей кружку с кофе. Джесс взяла ее, не подняв глаз.

– Спасибо.

– На здоровье. Боюсь, я должен сделать одно признание.

Джесс отпила глоток, дала себе слово, что не выдаст эмоций мимикой. Вот оно, что и требовалось доказать. Сейчас Уилл выдаст примерно следующее: нам было хорошо вместе, но продолжать отношения вряд ли имеет смысл. Конечно, будучи воспитанным человеком, он предложит остаться друзьями.

– Этой ночью мне не спалось. Не знаю почему. То есть знаю: я не привык, что рядом со мной находится восхитительная, прелестная, сексуальная девушка. Я не спал от счастья. И вот я позволил себе просмотреть документы, которые ты вчера получила из архива. Конечно, надо было дождаться утра и прочесть их вместе. Поэтому я и прошу прощения… Я не понял – а что смешного? Джесс, почему ты хихикаешь?

– Так просто…

Джесс стиснула губы, проглотила смешок, но в груди тотчас зародился новый. От него разрумянились щеки, засветились глаза.

– Ты ничего ужасного не совершил. Обнаружил что-нибудь интересное, да?

– Вроде бы. Оказывается, дочка Стеллы умерла в больнице под названием «Лейтон-манор».

– Ну и что? То есть я хочу сказать, очень многие люди умирают в больницах. Сначала заболевают, а потом…

– Эта больница – совсем другого сорта.

Уилл поднялся, шагнул к столу, включил компьютер.

– Вот, я разузнал. Больница находится в одном из лондонских пригородов, милях в пятидесяти отсюда. Здание Викторианской эпохи, название «Лейтон-манор» это заведение получило только в тридцатые годы. А до того времени называлось приютом для слабоумных.

– Что-то вроде психиатрической лечебницы, да?

– Не совсем. Вот послушай, я тебе вслух прочту… – Уилл кликнул по ссылке, открылся текст. Когда Уилл начал читать, выражение его лица изменилось. Веселость, самоирония, довольство, сквозившие в его глазах еще минуту назад, уступили место смущению и даже страданию. – «Больница была построена с расчетом на одну тысячу двести пятьдесят пациентов, которые размещались в десяти корпусах. При больнице имелись хозяйственные объекты, как то: прачечные, мастерские, ферма и огород. Во время Первой мировой войны среди пациентов были солдаты с психическими травмами, полученными в ходе боевых действий. Во время Второй мировой войны часть помещений отдали контуженым из мирного населения, а также венерическим больным, хотя большинство пациентов по-прежнему составляли люди, именуемые „умственно отсталыми“ или „необучаемыми“. Среди них было много детей, от которых отказались родители, не имевшие средств или желания воспитывать такого ребенка в период, когда психические расстройства и неспособность усваивать знания согласно общепринятым программам считались клеймом».

– Я не понимаю! – Джесс даже кофе пить перестала. Новая информация никак не вязалась с образом Стеллы. – Это же… кошмарно.

– Еще бы.

В голосе Уилла появились нотки, которых Джесс раньше не слышала.

– Статья без подробностей. Написано только вот что: «Правда об условиях содержания стала раскрываться лишь в семидесятые-восьмидесятые годы благодаря группе активистов – родителей и близких таких детей. Их стараниями были проведены реформы. В девяностые годы XX века больницу закрыли, старые здания, похожие на бараки, снесли, чтобы построить новые небольшие корпуса, где атмосфера приближена к семейной». Впрочем, Дэйзи Торн до этих благих перемен не дожила, – с горечью подытожил Уилл.

– Но почему она вообще туда попала? – Джесс даже головой тряхнула. – Ведь ради Дэйзи Стелла отказалась от… от всего! От будущего! А потом вдруг взяла да и сдала дочку в этакое заведение!

Уилл тяжело вздохнул, обмяк на вертящемся стуле. Губы у него побелели, глаза стали темными и непроницаемыми.

– Тут все сказано. В те времена психические расстройства и трудности с обучением действительно были клеймом на всю семью. Даже более крупным и ярким клеймом, чем сейчас. – Он горько усмехнулся. – Это многое объясняет. Уж мне-то поверь.

Сердце у Джесс екнуло, забилось в ребра, будто желая сломать эту клетку, вырваться. Потому что Джесс начала догадываться.

– Уилл, неужели ты…

– Прости. – Он уронил голову в ладони, взъерошил волосы. – Я должен был сразу признаться. Психическое расстройство – не та тема, которой можно запросто коснуться в разговоре. Вообрази: обсуждают твои приятели новый фильм или спектакль, а ты вдруг этак небрежно возьмешь да и бросишь: «Вот когда я в Ридсмирской лечебнице валялся…» Миг – и от тебя бегут с воплями, как от зачумленного. Я провел там полгода; родители не знали, как объяснять мое отсутствие на светских приемах. Бедняги! Действительно, не скажешь ведь гостям: «Наш Уилл рассудком повредился, пришлось его изолировать, накачать химией до полного…»

Договорить Джесс ему не дала. Она вскочила с постели, бросилась к Уиллу, взяла его лицо в ладони и пресекла поток слов поцелуем. Сердцу, переполненному состраданием, было слишком тесно в груди. Джесс целовала Уилла нежно, страстно, самозабвенно, снова и снова, пока не почувствовала, что напряжение оставило его, пока его сильные, восхитительные руки не стиснули ее в объятиях.

– Я бы не убежала. Я никогда не убегу. Никогда тебя не брошу, – поклялась она. Прижалась лбом к его лбу, заглянула в глаза, подобные двум темным, потревоженным омутам. – Давай ляжем, и ты мне все-все расскажешь.

В Лондон они возвращались молча. Потому что слова иссякли, пока Уилл рассказывал, как сверкающее зеркало его жизни треснуло, а потом разлетелось на тысячи острых, наповал разящих осколков. Их пришлось собирать, подгонять один к другому – трудная была работа. Джесс внимательно слушала, обнимала его, гладила по голове, пока не поняла: колодец вычерпан до дна. Тогда, изнемогая от нежности, Джесс продемонстрировала Уиллу, что новая информация о нем не имеет никакого значения для их отношений и что он отныне не одинок.

Прощание с родителями было на сей раз лишено привычного негативного шлейфа, который раньше неизменно преследовал Уилла до самого Лондона. «Спитфайр» исправно глотал милю за милей; по мере приближения к дому Уилл все чаще ловил себя на попытках растянуть поездку. Он еще столько должен сказать Джесс. Например: «Благодаря тебе мой самый страшный ночной кошмар превратился в лучшие сутки моей жизни» или: «Когда мы снова увидимся?» Уилл не представлял, как произнести нечто подобное, не показавшись жалким. А другие слова – более умные, или самоироничные, или нежные – не шли на ум, потому что рука его лежала на теплом бедре Джесс.

– И все-таки я ничего не понимаю, – сказала Джесс, отвернувшись от Уилла, сонно глядя на зеленые обочины. – Дэн утверждает, что Стелла осталась с мужем из-за Дэйзи. Не могла бросить ее. А потом все-таки бросила, да еще в такое место сдала. Конечно, я допускаю, что на Стеллу пала тень из-за патологии дочери. Но ведь когда любишь, чужое мнение ничего не значит. Ни-че-го. Концы с концами не сходятся.

Она взглянула на Уилла. В отдалении возник дорожный указатель, и это все решило. Уилл сбавил скорость перед поворотом.

– Куда мы едем?

– В «Лейтон-манор». Я думаю, нужно осмотреть место, где жила и умерла Дэйзи Торн. Ты согласна?

Несколько миль они проехали по проселочной дороге, среди полей. Наконец увидели «Лейтон-манор». Прежнее тяжелое наследие было представлено трехэтажным корпусом из красного кирпича и колокольней, которая даже в ослепительный апрельский день, среди нарциссов и цветущих вишен, больше похожих на сахарную вату, имела зловещий вид.

Уилл оставил машину на стоянке под внушительным дубом, росшим здесь, вероятно, еще в те времена, когда больницы и в проекте не было. Они с Джесс обошли краснокирпичное строение, именуемое теперь просто «Манор» и вмещающее офис благотворительного фонда. За «Манором» стояло несколько одноэтажных строений. Если верить сайту, в них и живут нынешние пациенты. Строения – типовые, без архитектурных излишеств – выглядели вполне симпатичными. Возле каждого крыльца стояли птичьи домики-кормушки, апрельский бриз приводил в движение лопасти ярко раскрашенных ветряных мельниц.

Перед входом в старое здание больницы был разбит настоящий цветник, окруженный по периметру вечнозелеными растениями, которые создавали цветам защиту. Между клумбами бежали гравийные дорожки, колыхались под ветром тюльпаны.

Уилл и Джесс сели на скамью в беседке. Несомненно, через пару месяцев беседка будет увита розами. Старое здание больницы возвышалось как раз перед ними, чернело на фоне чистого весеннего неба.

– До сих пор мрачно выглядит, – поежилась Джесс.

В клетчатой рубашке Уилла, свеженькая, румяная, Джесс была неправдоподобно хороша. Уилл своему счастью не верил.

– Как ты думаешь, может здание впитывать эмоции? Вот, например, дом на Гринфилдс-лейн. Пусть он сырой, заброшенный, пусть там полно хлама, который остался от Нэнси, – все равно его стены дышат любовью. Там я чувствовала себя защищенной.

Джесс замолчала, заметив нечто, невидимое Уиллу.

– Привет. Мы твое место заняли, да?

Уилл обернулся, проследил ее взгляд. Возле изгороди возникла полная низкорослая фигура. Остановилась неподалеку от них, смотрела блестящими, любопытными глазами. Седина в стриженых волосах говорила о солидном, примерно под пятьдесят, возрасте. Но в открытом, наивном лице, в манере переминаться с ноги на ногу было что-то совсем детское.

В ответ на вопрос незнакомка покачала головой и облизнула губы.

– Не мое. Место Дэйзи.

Она произнесла эти слова очень быстро и невнятно, Уиллу даже показалось, он ослышался. Зато он почувствовал, как задрожала Джесс, как напряглось все ее тело. Она даже вперед наклонилась, не вставая со скамьи.

– Кто такая Дэйзи? Твоя подруга?

Ободренная теплотой в голосе Джесс, седая женщина подошла ближе, по-прежнему стесняясь поднять глаза.

– Была подруга. Давно. Она умерла.

– Какая жалость!

Не сводя взгляда с тропы, женщина грустно кивнула.

– Эту скамейку поставила миссис Дэниэлс. Чтоб мы помнили про Дэйзи. Видите – там написано ее имя.

Действительно, ни Уилл, ни Джесс сразу не заметили металлической таблички на спинке скамьи с надписью: «В память о Дэйзи Торн, которая любила цветы».

– Ты говоришь – миссис Дэниэлс? – переспросил Уилл.

– Да. Это мама Дэйзи. Я с ней дружу. Она приходит ко мне по понедельникам, после обеда. Зимой мы идем в кафе и едим пирожные, а летом сидим тут и едим мороженое.

Догадка заставила Уилла вздрогнуть. Дэниэлс. Конечно. Все просто. Вполне законно назваться любым именем, для этого необязательны всякие крючкотворные процедуры. Не удивительно, что следы Стеллы Торн затерялись. Уиллу оставалось только сдержать победный клич (или возглас изумления), а заодно и целый каскад вопросов. Рядом с ним послышался вполне спокойный голос Джесс:

– А что тебе нравится больше?

И Джесс подвинулась, чтобы седая женщина могла сесть на скамью.

– Мороженое.

– Мне тоже. Особенно с шоколадной стружкой. Кстати, я – Джесс, а это Уилл. А как тебя зовут?

– Джорджина.

– Очень приятно познакомиться, Джорджина. Садись на скамейку, места хватит.

Женщина приблизилась. Теперь она выглядела польщенной. Усевшись между Джесс и Уиллом, оправила на коленях юбку, стала рассматривать пуговки на кофточке.

– А как зовут миссис Дэниэлс? Случайно, не Стеллой? – осторожно спросила Джесс.

Джорджина подняла ясный, как у ребенка, взор.

– Да. Стеллой. Ты ее знаешь?

Джесс и Уилл переглянулись.

– Нет, с миссис Дэниэлс я незнакома. Но у меня есть друг в Америке, который знает ее очень хорошо. Много лет он ищет Стеллу и никак не может найти. – Джесс улыбнулась – будто солнышко засияло. – Я очень рада, что встретила тебя, Джорджина. Ты ведь нам поможешь – мне и моему американскому другу?

Глава 39

В понедельник лихорадочные сборы Джесс на работу были прерваны соседкой, Джаз, с письмом в руке.

– Вот, держи. Почтальон только что притащил. С виду официальное. Похоже, тебя вызывают в суд, свидетельницей. Или что-то в этом роде…

Накануне Джесс заглянула к Джаз, чтобы вернуть туфли, и допоздна засиделась с ней за кофе. Девушки вкратце рассказали друг другу, каким ветром каждую из них занесло в общежитие. Джесс упомянула Доджа и статью в газете. Теперь она уставилась на конверт.

«Юридическая фирма Фернивала, Рамси и Пембертона» – значилось на красной печати. Трясущимися руками Джесс надорвала конверт и бегло просмотрела содержимое. Джаз изнывала от любопытства.

– Ну что там? Не томи!

– Это не насчет Доджа. Речь о доме.

Буквы прыгали у нее перед глазами, слова никак не хотели складываться во фразы. Джесс начала сначала. Вверху страницы жирным шрифтом было написано:

«Акт передачи объекта недвижимости, находящегося по адресу: Чёрч-Энд, Гринфилдс-лейн, 4».

– О чьем доме? – теряя терпение, спросила Джаз.

Джесс дочитала страницу, подняла изумленный взгляд.

– О моем.

В обеденный перерыв она побежала в библиотеку. Ее любимый стол, у окна, был занят, и Джесс уселась в другом ряду.

Здравствуйте, Дэн!

Поверить не могу! Хочется столько Вам сказать, а я не представляю, откуда начинать! Письмо из юридической фирмы я получила сегодня утром. Меня просят прийти в офис и подписать документы. Что-то насчет перевода дома на Гринфилдс-лейн с Вашего имени на мое. Это розыгрыш, да? Знаете, моя бабушка всегда говорила: если что-то слишком хорошо, чтобы быть правдой, значит, это неправда. Фирма называется «Фернивал, Рамси и Пембертон». Вот только отправлю Вам письмо – сразу начну их гуглить. Наверняка такой конторы и в природе нет; наверняка кто-то, кому заняться больше нечем, так развлекается. Но это все пустяки. У меня для Вас важная новость. Похоже, МЫ НАШЛИ СТЕЛЛУ. Я вовсе не хочу напрасно Вас обнадеживать, я бы ни словом не заикнулась, не будь я практически уверена. Но сейчас уже ясно: Стелла жива и здорова. Она волонтер в адаптационном центре для людей с ограниченными способностями к обучению в пригороде Лондона. Дочь Стеллы много лет назад содержалась в этом заведении. Это стало ясно из свидетельства о ее смерти, которое я получила по Вашему запросу. Когда мы – я и мой друг – отправились туда, чтобы точнее все разузнать, мы встретили одну пациентку, которая дружила с покойной Дэйзи. Эта женщина сказала, что Стелла навещает ее каждую неделю. Похоже, Стелла сменила фамилию, чтобы ничто не напоминало ей о муже и не связывало с ним. Поэтому Вы и не могли напасть на ее след. Уилл оставил этой женщине номер своего мобильника и просил передать Стелле, чтобы она позвонила. Кажется, я Вам об Уилле не рассказывала?

До сих пор Джесс ловко клацала по клавиатуре двумя пальцами, исправляла бесчисленные опечатки, но тут она взяла паузу. Сердце запрыгало, щеки зарумянились. Как написать про Уилла, про их отношения девяностолетнему старику – пусть даже он и мудрый, и отзывчивый, и взглядов широких? Так, что ли:

«Я пока недолго знакома с Уиллом, но в эти выходные мы переспали, и так хорошо мне еще не бывало»?

Или так:

«Я от него без ума. Ни о чем думать не могу. Ужас как боюсь, что он меня бросит. Потому что он – парень другого круга, у нас нет ничего общего – в смысле, разное воспитание, образование, доходы, происхождение…»?

Джесс сложила руки на коленях прежде, чем мысли возобновили круговорот, который не давал ей спать нынче ночью. Нельзя так изводиться из-за мечты, из-за недоступного идеала. Она снова начала печатать.

«Я не знаю, с чего начать, поэтому просто скажу: Уилл – честный, добрый, порядочный. Он из тех, с кем хорошо дружить, заниматься общим делом, противостоять трудностям. Именно Уилл нашел меня, когда я лежала в пустом доме с высоченной температурой, а потом навещал в больнице. Он обнаружил Ваши письма и принес их мне в больницу, поэтому я рассказала ему про Вас и Стеллу. Только благодаря Уиллу продвигается наше расследование. Пока нам остается ждать, позвонит ли Стелла. И, конечно, надеяться. Я совершенно уверена, что она откликнется. Сообщу Вам, как только это произойдет.

Берегите себя.

Джесс.

P. S. Ой, кажется, я забыла написать, какая теперь у Стеллы фамилия. Так вот, она – Стелла Дэниэлс. Ума не приложу, откуда она ее взяла!»

Лишь кликнув «отправить», Джесс почувствовала: что-то неладно. Она поспешно открыла папку «Входящие». Новых писем не было.

Перепроверила «Отправленные», чтобы убедиться: ее последнее письмо благополучно ушло. Да, все так. Письмо она послала в пятницу, в обеденный перерыв.

Приподнятое настроение мигом улетучилось. Джесс похолодела.

Никаких вестей три дня! А она была настолько занята Уиллом, свадьбой, личной жизнью, что и думать забыла про Дэна Росински!

– Только не это! – вслух простонала Джесс, сама себе зажала рот и начала молча молить не то Бога, не то другую высшую силу. Не важно. Главное, чтобы мольба была услышана.

«Пожалуйста, пусть Стелла найдется не слишком поздно!»

Фирма «Фернивал, Рамси и Пембертон» помещалась в старинном с виду здании. Джесс шагнула не на крыльцо даже – на небольшое возвышение, точь-в-точь как в резиденции премьер-министра. Однако за парадной дверью ей открылся современный интерьер с белеными дубовыми панелями и окнами во всю стену.

Секретарша при появлении Джесс отвлеклась от монитора. Вид оранжевого форменного передника с логотипом «Чистюля Вахим» заставил скривиться хорошенькое, пресное личико.

– Чем могу помочь?

Джесс вытащила из кармана куртки письмо и положила перед секретаршей. На ослепительной стойке рецепции конверт выглядел захватанным и мятым.

– Вот это я получила сегодня утром. Тут написано, что мне следует прийти сюда как можно скорее.

Секретарша брезгливо взяла конверт, словно он был заражен чумой или другой болезнью, от которой мог пострадать ее безукоризненный французский маникюр. Посмотрела скептически.

– Тут написано: записаться на прием как можно скорее. Сейчас посмотрю, когда босс не слишком загружен…

Она обратила свое драгоценное внимание на монитор и застучала по клавиатуре ноготками с белой каемкой.

– Как насчет следующего вторника? В десять утра вас устроит?

– Завтра?

По контрасту со стальной выдержкой секретарши голос Джесс прозвучал истерично. Она-то надеялась все решить сегодня! Заметив, что на ней лица нет, добряк мистер Вахим и так отпустил ее на час раньше. Просить его насчет завтрашнего утра просто неприлично. И вообще, Джесс должна все узнать сейчас же.

– Нет, не завтра, – процедила мисс Задавака. – Во вторник на следующей неделе. Раньше никак нельзя. Мистер Рамси – старший из партнеров. Он очень занят. Так записывать вас?

– На следующей неделе? Это слишком долго! Дело срочное. Мне не обязательно встречаться со старшим из партнеров. Сойдет и уборщица, главное, чтобы была в курсе насчет дома и… и насчет Дэна. Дэн на связь не выходит. Он тяжело болен, телефона его у меня нет, только электронная почта. И он перестал отвечать на письма…

Неожиданно подступили слезы. Еще миг назад Джесс готова была разорвать секретаршу, слишком рьяно контролирующую «доступ к телу», – и вдруг лицо само по себе сморщилось, в горле застрял ком.

Секретарша, впрочем, нимало не смутилась.

– Мне очень жаль, мисс… – она не сразу разглядела фамилию Джесс на бейджике, – мисс Моран, только на встречу со старшим партнером нельзя записаться вот так, с кондачка.

Пока она говорила, дверь, к которой вела дубовая лестница, открылась, и на площадку вышла старая дама в роскошном манто, сопровождаемая лысеющим мужчиной в темном костюме и крохотных очках без оправы. Мужчина учтиво поддерживал даму под локоть, когда она спускалась, и острил: дескать, вы еще нас всех переживете. Наконец спуск был благополучно завершен, и мужчина обратился к секретарше:

– Наталия, вызовите такси для миссис Эмбрус, будьте добры.

Ледяная маска мигом трансформировалась в жеманную улыбку.

– Сию минуту, мистер Рамси.

Рамси? Джесс чуть не подпрыгнула, заговорила прежде, чем успела обдумать свои слова.

– Мистер Рамси! А я к вам – насчет дома Дэна Росински…

Секретарша вскочила.

– Мисс Моран, я же вам объясняла: нужно записаться на прием! Простите, мистер Рамси. Я ей говорила… я предупреждала…

Мужчина в темном костюме проигнорировал эту тираду. Взгляд водянистых глаз был устремлен на Джесс.

– Какой дом вы имеете в виду, юная леди?

– На Гринфилдс-лейн, номер четыре. Дом Дэна Росински. У меня с собой письмо… – Джесс схватила конверт со стойки рецепции, протянула мистеру Рамси. – Не понимаю, что это значит. А еще я очень волнуюсь за мистера Росински. Он не отвечает на мои письма.

– А, так вы знакомая мистера Росински? – В голосе послышалась заботливость. – Мистер Росински – особый клиент. Пройдемте-ка лучше ко мне в кабинет, потолкуем. А Наталия, как только вызовет такси для миссис Эмбрус, подаст нам чаю.

Он метнул на секретаршу ледяной взгляд. Джесс не без удовлетворения отметила, какими яркими пятнами пошли щеки Наталии, и поднялась вслед за мистером Рамси к нему в кабинет.

– Боюсь, новости не слишком хорошие.

Мистер Рамси как раз нажал «отбой» после второго звонка в Штаты. Джесс это и сама поняла – по его лицу во время разговора и по максимально завуалированным комментариям. В руках она держала чашку с чаем, принесенную крайне недовольной Наталией. Сердце стучало глухо и редко.

– Что случилось?

– Мистер Росински госпитализирован. До сих пор он получал лечение на дому, но его состояние резко ухудшилось, и в пятницу его поместили в отделение интенсивной терапии. – Бледные глаза мистера Рамси светились состраданием. – Насколько я понял со слов мистера Гольдберга – это юрист мистера Росински, – он сейчас без сознания. Врачи не особенно рассчитывают, что он выкарабкается.

Джесс опять заплакала, только беззвучно. Все пропало. Слезы катились по щекам, капали с подбородка, мочили оранжевый нейлоновый передник. На стеклянной столешнице возникла пачка дорогущих салфеток, плотных, будто не из бумаги сделанных, а изо льна; мистер Рамси подвинул эту пачку к Джесс.

– Он не может умереть. Ему нельзя. Только не сейчас. Мы как раз нашли ее…

– Мистер Росински уже давно нездоров. Он знает, что в таком возрасте его болезнь неизлечима. Девяносто лет – это не шутка, мисс Моран. Однако он успел привести в порядок свои дела. Дом на Гринфилдс-лейн был все это время будто последним, недостающим фрагментом головоломки. Только что мистер Гольдберг сообщил мне, как радовался мистер Росински, что сумел наконец – с вашей помощью – пристроить этот фрагмент куда надо. Мистер Росински очень хорошо отзывался о вас мисс Моран. Он очень вас ценит. Поэтому он хочет подарить дом вам вместе с приличной суммой денег, которую следует употребить на ремонт. Это весьма… весьма щедрый жест, уж поверьте специалисту. Недвижимость такого сорта постоянно растет в цене; решившись продать дом, вы не прогадаете. Мистер Росински особо подчеркивал: вы вольны распоряжаться домом по собственному усмотрению.

Что Дэн Росински – добрейший человек, Джесс давно поняла. Теперь каждое осторожное слово о нем усиливало пульсацию крови в висках. Джесс вытерла слезы салфеткой.

– Пожалуйста, не говорите о нем в прошедшем времени. Он пока не умер, – выдавила она. – Он доживет до встречи. По-другому просто быть не может.

Участливое лицо адвоката на миг исказилось нетерпеливой гримасой.

– Мисс Моран, следует научиться отпускать любимых людей, как бы это ни было больно. Мистер Росински очень стар и очень болен. Его время на исходе…

– Нет! – Джесс вскочила, расплескав чай на сверкающий паркет из беленого дуба. – Не на исходе! Прошу вас, позвоните в Америку еще раз, попросите их сказать мистеру Росински, даже если он без сознания: Стелла Торн нашлась! Пожалуйста!

На секунду Джесс показалось, что мистер Ранси намерен возражать, однако он, хоть и не без труда, изобразил подобие улыбки:

– Будь по-вашему, мисс Моран.

Он потянулся к местному телефону, снял трубку, сказал:

– Наталия, соедините меня с офисом мистера Гольдберга… Да, опять. Сделайте одолжение.

Джесс шла к Уиллу почти сельскими улицами, на которых пахло свежескошенной травой. Вишневые сады казались благоуханными облаками. Вечер был синий-синий, теплый, как обещание лета.

Лета, увидеть которое Дэну Росински не суждено.

Джесс переполняли эмоции, дважды она сворачивала не там, где надо, и вынуждена была возвращаться. Лишь когда впереди замаячил знакомый «Спитфайр», Джесс сообразила, что за зрелище она собой представляет: оранжевый форменный передник, тушь размазана, веки припухшие, нос красный. Конечно, Уилл ее еще и не такой видел – но это было раньше… Эх, зря она не заскочила в паб по дороге, не привела себя в порядок.

Сейчас уже поздно. С колотящимся сердцем Джесс надавила на кнопку звонка. На площадке загорелся свет, минутой позже дверь открылась, и все дурные предчувствия Джесс растаяли, когда Уилл шагнул к ней и крепко обнял.

– Я надеялся, что ты придешь. Я ужасно соскучился. У тебя телефона нет, а то бы я тебя забросал любовными посланиями.

Он чуть отстранился – ровно настолько, чтобы было удобнее поцеловать Джесс, и вдруг помрачнел.

– Что случилось? Джесс, откуда слезы? Заходи скорей!

Она последовала за Уиллом по темноватой лестнице в квартиру. Уилл прошел на кухню и вернулся с бутылкой красного вина и двумя бокалами.

– Извини. Зря я ляпнул про телефон.

Он плеснул вина в ее бокал, а заодно и на стол.

– Дурацкая получилась шутка. Если ты пришла, чтобы сказать: мы больше не будем встречаться, то я…

Джесс вяло улыбнулась, достала из кармана письмо:

– Вот. Сегодня утром принесли. Это насчет дома.

Уилл стал читать. Джесс следила за выражением его лица – тревога сменилась замешательством, замешательство – изумлением. Наконец Уилл поднял глаза и улыбнулся с удовлетворением и уверенностью.

– Я правильно понял? Дэн Росински дарит тебе дом? Это же просто здорово!

Джесс кивнула:

– Мне такое и во сне не снилось. Сначала я даже не поверила. Подумала, прикалывается кто-то. Но сегодня я была в юридической фирме. Все правильно. Все официально. Дом теперь мой. Через пару дней муниципалитет выдаст мне ключи. Только…

Слезы полились ручьем, унять их Джесс не могла. Уилл сел рядом с ней, обнял и стал баюкать, дыша ей в волосы. А когда увидел, что Джесс почти выплакалась, спокойно достал из кармана джинсов белоснежный носовой платок из натурального хлопка. Джесс засмеялась.

– В этакую вещь сморкаться? Нет уж, уволь.

– Почему?

– Слишком он чистый. Жалко портить.

– Раз тебе жалко, я сам испорчу.

Он осторожно вытер ей заплаканные глаза и мокрый нос. Его лицо оставалось серьезным и лучилось такой нежностью, что Джесс чуть было не разревелась по новой.

– Будет, будет. Послушай, я, конечно, периодически включаю бесчувственного идиота. Но сейчас, кажется, ты не все мне рассказала. Джесс, отныне ты владелица особняка в престижном лондонском районе. Так откуда столько слез?

Вдруг его поразила страшная догадка.

– Неужели Дэн… Господи, только не это!

Джесс покачала головой:

– Нет, жив. Пока жив. Его госпитализировали, он без сознания. Говорят, конец близок.

Голос Джесс опять задрожал, она судорожно сглотнула.

– У меня ощущение, что я его кинула. Он всю мою жизнь изменил, он подарил мне чудесный дом, а я что сделала? Чем я заслужила такую доброту? Ничем. Дэну не суждено встретиться со Стеллой. Он даже не узнает, что мы нашли ее. Умрет, так и не выяснив, что же с ней случилось. А я… я…

Она осеклась, потому что зазвонил телефон. Оба, Уилл и Джесс, вскочили на ноги. Джесс видела: Уилл колеблется, будто решает – отвечать или нет.

– Вдруг это она? Пожалуй, отвечу.

Не сводя взгляда с Джесс, он взял мобильник:

– Уилл Холт.

Он долго, внимательно, молча слушал, наконец одними губами выговорил:

– Это Стелла.

Джесс подбежала к нему, встала рядом. Уилл включил режим «конференция», чтобы Джесс тоже был слышен голос Стеллы Дэниэлс – сухой, спокойный, холодный.

– Этот номер дала мне моя подруга Джорджина. Должна признаться, меня мучили сомнения. Не хотелось звонить вам. Не знаю, что вам за дело до меня. Я уже старая, в моем возрасте развивается настороженность к любым новостям.

– Миссис Дэниэлс, я очень рад, что вы все-таки позвонили! – Уилл говорил серьезно, учтиво, доброжелательно. Джесс вскользь подумала: у нее бы так не получилось, и испытала гордость за Уилла. – Видите ли, миссис Дэниэлс, дело сугубо личное. Надеюсь, новости вас обрадуют. Речь идет о вашем давнем… друге. О джентльмене по имени Дэн Росински.

Повисла тишина; растянулась под тяжестью прожитых лет, заискрила. Джесс и Уилл смотрели друг на друга. Время остановилось.

– Миссис Дэниэлс? Вы меня слышите?

– Да. Отлично слышу. – Холодность исчезла. Голос звучал глухо – но не из-за настороженности, а из-за пробудившейся надежды. – Дэн… он еще… он жив?

– Да, он жив, хотя и болен. Он давно ищет вас. Он хочет возобновить отношения с вами, если, конечно, вы позволите.

В ответ Стелла Дэниэлс только выдохнула:

– Да. Да, я тоже этого хочу.

Глава 40

Стелла Дэниэлс жила в крохотной деревушке в восьми милях от адаптационного центра «Лейтон-манор». В таких населенных пунктах любят снимать кино по произведениям Агаты Кристи – зелень, цветы, коттеджики теснятся вокруг живописного паба, единственного на всю округу. Впрочем, хрупкая пожилая женщина, открывшая Уиллу и Джесс дверь увитого глициниями домика, едва ли годилась для роли мисс Марпл – слишком она была элегантна в сером кашемировом кардигане, слишком изящно серебристые волосы обрамляли тонкое, до сих пор красивое лицо.

Уилл не знал и не мог знать, какова собой нынешняя Стелла, но увидеть женщину столь собранную и грациозную точно не ожидал. Стелла Дэниэлс выглядела более чем достойно. Худощавая, с отличной осанкой. Лицо изрезали морщины, но оно было одухотворенное, с яркими молодыми глазами.

Молча она впустила гостей в крохотную прихожую, пронизанную лучами вечернего солнца и пропитанную запахом лаванды. Взяла Джесс за руки.

– Спасибо, что приехали, – мягко произнесла Стелла Дэниэлс. – Как он себя чувствует? Есть новости?

Джесс облизнула губы.

– Он пока не приходил в сознание, но это не так уж страшно. Его наблюдают лучшие специалисты. Медперсонал делает все возможное. Надежда остается, миссис Дэниэлс.

На миг Стелла сомкнула веки, затем стиснула пальцы Джесс.

– Правильно. Если я что-то усвоила за свою жизнь, так только одно: нельзя терять надежду. Ну, входите же, располагайтесь. Сейчас будем пить чай.

Вслед за Стеллой они прошли в светлую уютную кухоньку с французским окном, за которым благоухал сад. Из мебели там был диван, стул, кресло-качалка, журнальный столик. На столике стоял поднос с фарфоровым чайным сервизом. Уилл и Джесс сели на диван. Медленно закипал чайник. Сразу заговорить о важном язык не поворачивался, нужно было вступление, и Уилл принялся расхваливать дом.

– Я выбирала его по принципу близости к адаптационному центру, – сказала Стелла. Выговор до сих пор выдавал в ней уроженку Лондона. – Джорджина наверняка сообщила вам, что там содержалась моя дочь Дэйзи? Сама Джорджина тогда была совсем малюткой. Джесс, деточка, будьте так добры, заварите нам чаю. Чайник стал для меня почти неподъемным. Артрит, ничего не поделаешь.

Пока Джесс заваривала чай, Уилл рассматривал фотографии на миниатюрном белом столике рядом с креслом-качалкой. Газета, увеличительное стекло, потертые подушки – все говорило о том, что в этом кресле Стелла проводит большую часть свободного времени. Поэтому она и фотографии так разместила – чтобы были на виду. С одной, напечатанной на зернистой бумаге, широко улыбалась молодая женщина с монголоидными, совершенно счастливыми глазами. С другой, выцветшей, смотрели молодожены. Белокурые волосы новобрачной были уложены в прическу столь старомодную, что сейчас она сошла бы за особый ретрошик.

– Это мои дочери – Дэйзи и Вивьен, – пояснила Стелла, поймав взгляд Уилла. Она уселась в кресло и лишь затем продолжила: – Совершенно разные, правда? Дэйзи была такая милая, такая ласковая. Лучилась счастьем. Хотя, по мнению большинства людей, причины для счастья в ее жизни отсутствовали. А Дэйзи находила прелесть в самых обычных вещах. Увидит птичку на кормушке – смеется-заливается от восторга, лижет мороженое – блаженствует. Для меня это ее свойство было огромным утешением. Я не уставала удивляться Дэйзи и радоваться на нее. Разительный контраст с требовательной Вивьен. Той было не угодить. Купишь ей платье – а она кривится, потому что хотела еще и юбку. Вся в свою мать.

– В кого? – опешил Уилл.

– Ох, извините, я вас запутала. Вивьен – дочка Нэнси. Нэнси Прайс. Когда Джорджина сказала, что у вас для меня известие о старом друге, я подумала, вы что-то знаете о Нэнси. Мы с ней давно потеряли связь, но это вполне в ее стиле – как ни в чем не бывало появиться после долгого отсутствия.

Уилл подался вперед, понизил голос:

– Так случилось, что у меня есть информация и о Нэнси. Она умерла два года назад в доме престарелых. Никто не знал, кому принадлежит дом на Гринфилдс-лейн. Примите мои соболезнования.

Стелла, протянувшая было руку за чашкой, застыла.

– Вот оно что! А ведь мы с Нэнси были не просто подругами – мы были как сестры.

– Почему же вы потеряли друг друга из виду?

Стелла улыбалась светло и печально – похоже, старые обиды так и не были ею прощены.

– Это долгая история.

Джесс напряглась. До сих пор она сидела, прижимая к груди объемистую сумку. Теперь расстегнула замок и достала пачку писем.

– Прежде чем вы начнете рассказывать, миссис Дэниэлс, я верну ваши письма. Возьмите. Они и так слишком долго пробыли вдали от вас. А вот это, что сверху лежит, пришло несколько недель назад. С него и начались наши поиски.

Стелла охнула, с минуту смотрела на письма, прикусив палец. Закрыла глаза, прижала потрепанную пачку к груди. Резче обозначились морщины на лбу, между бровями появилась двойная черточка – признак душевной боли. Оставаться рядом со Стеллой было теперь просто бестактно.

Уилл поднялся, протянул руку Джесс.

– Миссис Дэниэлс, у вас чудесный сад. Можно, мы выйдем, полюбуемся цветами?

– Извините меня. Я, как увидела его почерк, самообладание потеряла. Будто и не было всех этих лет.

Уилл и Джесс прошлись по саду и теперь пили слегка перестоявший чай. Письма были сложены аккуратной стопкой, Стелла нет-нет да и прикасалась к ним. Она после их прочтет, когда останется одна; не нарушит этого действа ни спешкой, ни присутствием посторонних. Когда гости деликатно вышли в сад, Стелла прочитала только последнее письмо Дэна. Его она не выпускала из рук. Гладила бумагу, которой касался Дэн, слышала каждое его слово, написанное так недавно.

«Милая моя девочка…»

Стелла слабо улыбнулась. Ее гостям, конечно, не терпится узнать, почему она исчезла из жизни Дэна. Как неумело и старательно они скрывают любопытство!

– Мы очень любили друг друга, – начала Стелла и усмехнулась – до того тоскливо прозвучали ее слова. – Мы искренне верили, что любовь способна преодолеть все. Пожалуй, кроме смерти. Нам казалось, одна только смерть может нас разлучить.

– А вышло иначе, – вставила Джесс. Она успела расположиться по-домашнему – сняла туфельку, поджала ногу, прислонилась к Уиллу. Стелла отлично помнила эту потребность – обнять, прижаться, хотя бы прикоснуться к возлюбленному. Противиться бесполезно, это она знала по опыту.

– Да, для нас все вышло иначе, – эхом отозвалась Стелла. – Не война нас разлучила, не какой-то там далекий враг. Несчастье таилось куда ближе, можно сказать, подстерегало под боком.

Стелла провела пальцами по выведенному Дэном адресу на конверте, задумалась: как объяснить этой юной паре, что такое домашняя тирания, общественное мнение, женское бесправие?

– Раньше не было такого понятия, как равные права мужчин и женщин, – начала она. – Женщины трудились в тылу, выполняли мужскую работу на фабриках и фермах – но оставались собственностью своих мужей. Родив ребенка, женщина и мечтать не могла о помощи со стороны мужа, все заботы о малыше были на ней, однако в случае развода законодательство лишало мать почти всех прав на дитя. – Стелла глотнула остывшего чаю, поморщилась. – А в моем случае речь не шла вообще ни о каких правах.

– Почему?

– Потому что я совершила адюльтер, или прелюбодеяние. Изменила мужу. А значит, мне нельзя доверить воспитание ребенка. В те времена разведенная женщина автоматически считалась запятнанной, грязной. Чтобы развестись с Чарлзом, мне пришлось бы объявить о своей неверности, а это значило, что мне не позволили бы не только забрать Дэйзи, но даже видеться с ней.

Джесс от возмущения даже выпрямилась:

– Это же несправедливо!

– Особенно если учесть, что Чарлз тоже был неверным мужем.

Увидев, как опешили Уилл и Джесс, Стелла горько улыбнулась.

– О да, Чарлз состоял в любовной связи, еще когда женился на мне. Знал, что я слишком наивна, ничего не заподозрю. Его любовник был шафером на нашей свадьбе.

Уилл даже чашку до рта не донес.

– Чарлз был геем?

– Вот именно. Хотя никому это и в голову не приходило. А если бы я вздумала просветить общественность, меня сочли бы сумасшедшей. Как можно, священник, семейный человек – и вдруг гомосексуалист! Вдобавок все прихожанки души в нем не чаяли. Он умел быть очень обаятельным. В то, что Чарлз избил меня и изнасиловал, тоже никто не поверил бы. Сколько раз я спрашивала себя: неужели нельзя было быть смелее, открыть правду в тот день, когда Дэн вернулся за мной?.. В любом случае я опоздала. Я молчала слишком долго. После избиения я сидела дома, прятала синяки. И преуспела в этом – никто их не видел. Я позволила обращаться с собой как с неумехой, которая собственного ребенка обиходить не в состоянии. Я даже Нэнси не рассказала правду о своем замужестве. Думала, что веду себя правильно, – а на самом деле поставила печать на собственной судьбе. Я…

Стелла замолчала.

Много лет она словно балансировала на краю пропасти – подавляла желание спрыгнуть, теряла и находила равновесие, бросала все силы на то, чтобы не смотреть вниз, на острые скалы и пенящиеся волны, шла дальше. Постепенно она притерпелась к опасности, научилась ступать увереннее, свыклась со страхом. А теперь у нее было чувство, что она видит всё ту же пучину – но только впервые, и годы, потраченные на адаптацию, ничего ей не дали.

– Совсем необязательно говорить об этом, если вам тяжело или неприятно, – сказала Джесс.

Стелла кивнула. Только что она впервые озвучила свою историю. До сих пор она старалась избегать даже мыслей о прошлом. Герметично запечатала их, задвинула в глубину сознания. Может, лучше – по крайней мере безопаснее – там их и оставить, не вскрывать упаковку. Стелла взглянула на письмо, сердце сжалось при виде знакомого, дорогого почерка. «Пожалуй, очень скоро все это утратит значение, наша с тобой любовь станет достоянием истории…»

Нет, их любовь не утратила значения. Ни на йоту.

Стелла вдохнула, медленно выпустила воздух из легких. И начала рассказывать.

Из сада в кухню ползли тени. Замолчали птицы, все в мире замерло.

Стелла рассказала о том, как вернулся Дэн – словно Бог услышал ее молитвы, – и как Чарлз лишил их с Дэном надежды, испепелил их будущее. Рассказала о выборе, к которому была принуждена Чарлзом; о том, как невыносимо было смотреть вслед Дэну. О докторе Уолше с его таблетками, чуть смягчившими боль, но отнявшими у Стеллы дочь.

– Под конец войны возобновились бомбежки, – тихо говорила Стелла. – После высадки в Нормандии, когда союзные войска готовы были торжествовать победу, здесь, в Лондоне, начался сущий ад. Конечно, нас и раньше бомбили, в сороковом и в сорок первом, и это было ужасно, но тогда мы как-то привыкли к ночному вою сирен, к тому, что, заслышав этот вой, надо спешить в убежище. В то лето все было по-другому. Самолет появлялся непонятно откуда. Просто в чистом небе вдруг возникала точка – и люди не знали, куда именно угодит бомба. В такой вот день я уложила Дэйзи в коляску и пошла за покупками. Было очень жарко. Из-за таблеток я плохо видела и почти ничего не соображала. Услышала звук – вроде жужжания. Мне показалось, это в голове моей жужжит, это я с ума схожу. Пришлось выйти из мясной лавки. Я только пыталась избавиться от источника шума. Убежать от него. И я… я оставила Дэйзи на улице. А потом грянул взрыв.

– Но ведь ваша дочь не пострадала? Ее осколком не задело? – мягко спросил Уилл.

Стелла распахнула глаза. До сих пор она не сознавала, что рассказывает с закрытыми глазами.

– Нет, она осталась целехонька. Но это я сейчас знаю. Тогда я ничего не знала и не понимала. Вокруг царил хаос. Бомба угодила в дом, развалины дымились, народ лез в автобус, мне там места не было. Если бы не таблетки, если бы я соображала как нормальный человек, я бы вычислила, что Дэйзи осталась в другом районе, который не пострадал от бомбежки. Но я была все равно что безумная. Меня нашли поздно вечером, у реки, мокрую до нитки, облепленную грязью. Не знаю, что со мной произошло. Помню, что тряслась от холода, помню, как доктор Уолш делал укол. Лекарство потекло по венам, согрело меня.

Стелла прислушалась к собственному голосу – он звучал на удивление обыденно.

– Меня забрали в психиатрическую лечебницу. Заперли там, словно в тюрьме. Но я не роптала, наоборот – считала, что заслуживаю такое наказание. Ведь я убила родную дочь.

– Неужели никто вам не сказал, что Дэйзи жива? – воскликнула потрясенная Джесс.

– О Дэйзи вообще не упоминали. А я не спрашивала, страшась услышать от чужого человека обвинение в убийстве. Меня накачивали транквилизаторами так, что я в течение нескольких недель почти не просыпалась. Я хотела умереть; наверное, так и случилось бы, если бы не Нэнси.

Уже почти стемнело. Стелла протянула руку к выключателю, зажгла торшер. Свет упал на искаженное от ужаса лицо Джесс.

– Что сделала Нэнси?

– Нэнси попала в затруднительное положение. Да-да, в то самое, в какое так просто попасть девушке, – с грустной улыбкой ответила Стелла. – Больше ей не к кому было обратиться. Она пришла ко мне в лечебницу. Она взывала о помощи. Что Дэн купил для меня дом, я сама ей обмолвилась. И вот Нэнси попросила ключ от моего дома. Сначала я не хотела ее пускать. У меня только этот дом и остался. Дом, да еще воспоминания о счастливых часах, которые мы с Дэном там провели. Но потом я подумала: если помогу Нэнси и ее будущему ребенку, это будет первым шагом к искуплению моей вины перед Дэйзи.

Лицо Джесс осветилось догадкой.

– Вот, значит, почему Нэнси жила в вашем доме!

– Предполагалось, что она пробудет там только до рождения ребенка. Изначально мы с Нэнси планировали жить на Гринфилдс-лейн вместе. Разумеется, этим планам не суждено было осуществиться, – с усмешкой продолжала Стелла. – Я оправилась настолько, чтобы выйти из больницы, но не представляла, как уйти от мужа. Поэтому, как ни претило мне это, я вернулась в приходской дом.

– И Дэйзи там… не было?

– Именно. Детская была пуста, пеленки и распашонки сложены в коробку из-под чая, кроватка разобрана. Я пыталась узнать, нашли ли тело Дэйзи, где ее похоронили, однако Чарлз отказывался отвечать на такие вопросы. Я сначала думала, он слишком подавлен горем, и не донимала его, зная, что сама во всем виновата. Только мысли о будущем ребенке Нэнси держали меня на плаву. Наверное, то, что началось как попытка искупления, определило всю мою дальнейшую жизнь…

Вошла кошка по имени Руби, выгнув спину, с изяществом арфистки вонзила когти в диванную обивку. Прыгнула к Стелле на колени. Стелла положила последнее письмо Дэна поверх остальных, принялась гладить кошку и продолжила рассказ: о том, как Нэнси родила девочку в спальне на Гринфилдс-лейн, о ее полном равнодушии к дочери, об отвращении ко всему, что связано с материнством.

– Нэнси с самого начала страшилась родов, а беременность и последующий уход за ребенком считала досадной помехой в жизни. Мне пришлось бегать на молочную кухню, ведь Нэнси и слышать не хотела о том, чтобы кормить дочку грудью. Вивьен родилась за неделю до Дня Победы. Нэнси ужасно переживала, что из-за слабости не может пойти в центр Лондона, принять участие в празднествах. Она не брала девочку на руки, не могла слышать ее плач. И, конечно, не озаботилась приданым. Не покупала пеленки, не вязала пинетки. Для меня естественно было принести ей вещи Дэйзи. А потом, когда стало ясно, что Нэнси все равно не собирается воспитывать девочку, для меня естественно было забрать ее к себе. В Лондоне хватало беспризорников – кто осиротел, кто потерялся; немало было и внебрачных детей, рожденных от американских солдат. Приюты не могли вместить всех нуждающихся.

– И Чарлз согласился взять в дом чужого ребенка? – спросила Джесс.

– Да, причем согласился охотно. Для него все устроилось как нельзя лучше.

Кошка громко, размеренно мурлыкала от хозяйской ласки.

– Превыше всего Чарлз ценил собственную репутацию. Ведь за репутацией так удобно прятать пороки. – Стелла закатила глаза. – Чарлз хотел считаться примерным семьянином, но не желал делать никаких телодвижений для того, чтобы стать таковым. Удочерение дало ему прекрасную возможность прослыть филантропом. Как же, ведь он предоставил кров и отеческую заботу невинной жертве войны. Таким образом, сделка состоялась. Я отдала Нэнси дом, а она мне – ребенка. Мы обошлись без юридического оформления, подписей, обязательств и прочего… – Стелла помолчала. Именно в эти годы она максимально приблизилась к краю пропасти, заглянула в бездну. И бездна показалась ей желанной целью. – У меня появилась дочь. Не родная, но все-таки. Мы с Чарлзом заботились о ней, как могли.

– А Дэйзи все это время находилась в «Лейтон-манор», – произнес Уилл. Он сидел, откинувшись на спинку дивана, за пределами светового круга, с непроницаемым лицом. – Чарлз в очередной раз предал вас, да? Он не позволил вам уйти вместе с Дэйзи, однако нашел способ избавиться от нее. Он годами внушал вам, что Дэйзи погибла, причем по вашей вине.

Стелла только кивнула. Говорить она была не в силах.

– Чарлзу казалось, он знает, чего хочет. Когда же он получал желаемое, выяснялось, что оно ему не нужно. Доктор Уолш с самого начала говорил об отклонениях в развитии Дэйзи, но Чарлз только посмеивался над ним. Узнав про нас с Дэном, он, вероятно, заподозрил, что Дэйзи – не его дочь. Таким образом, предположение насчет ее «ненормальности» дало Чарлзу отличный повод избавиться от девочки.

– А вы ничего не знали.

– Даже не подозревала. Так шли годы. Потом все открылось, однако целых двадцать лет я тащила бремя утраты и вины. Поэтому-то я не могла поехать к Дэну, даже когда Чарлз умер. Да, я освободилась, но знала, что не имею права на счастье.

Стелла опять замолчала. Ей вспомнилось одно из первых писем Дэна: «Стелла, не корите себя, не надо… чувство вины недалеко ушло от злобы и зависти. Оно отравляет счастливые моменты, внушает человеку, что он недостоин счастья…»

Это письмо Стелла перечитывала сотни раз, а потом спрятала в коробку, вместе с остальными письмами, и отдала Нэнси. Не только на хранение, но и чтобы никогда больше их не читать. Дэн предлагал прощение, на которое у Стеллы не было никаких прав.

– Как вы узнали о поступке Чарлза?

– Когда Чарлз умер, я разбирала его бумаги и наткнулась на заявление, подписанное им и доктором Уолшем. Еще были письма из «Лейтон-манор» – требование денег на одежду для Дэйзи, сообщение, что она заболела корью и прочее. Все бумаги Чарлз вложил в конверт с моим именем. Вероятно, он сохранил их в приступе великодушия, ведь прочие документы – как и себя самого – Чарлз уничтожил.

– Он покончил с собой?

– Да. Ведь все эти годы он тоже тащил бремя вины, хоть и втайне от меня. В какой-то момент бремя стало неподъемным. Чарлз не выдержал. Коронер проявил доброту, которой Чарлз не заслуживал. Объявил, что смертельная доза снотворного была принята Чарлзом по ошибке. Что он просто не рассчитал.

– Причина смерти – роковое стечение обстоятельств, – тихо произнес Уилл.

– Именно. Согласитесь, констатировать такое было очень гуманно со стороны коронера, ведь самоубийство – страшный грех.

Сама Стелла определила бы причину смерти как отравление. Двадцать таблеток снотворного плюс двадцать лет с чувством вины.

– Значит, вы все-таки нашли Дэйзи, – вмешалась Джесс, чтобы вернуться к основной теме. – Как вы встретились с ней? Как это было?

– У меня чуть сердце не разорвалось.

Рассказывать о первой встрече с дочерью Стелла привыкла. В течение многих лет она почти ни чем другом не говорила, она излагала эту историю всякому, кто соглашался слушать. Пыталась донести до людей правду, размахивала, фигурально выражаясь, знаменем перед теми, кто отворачивался, зажмуривался, отрицал.

– В мое время помещать детей в подобные заведения считалось правильным. Но в каких условиях содержались эти несчастные! Вы представить себе не можете – и слава богу! С больными детьми обращались как с животными, привязывали к кроватям, чтобы не напрягаться, не поднимать их утром, не одевать, не умывать, не кормить завтраком.

Несмотря на то что фразы давно сложились в голове, что интонации были продуманные, а акценты – выверенные, история по-прежнему причиняла Стелле боль.

– Конечно, я хотела сразу забрать Дэйзи, увезти далеко-далеко от этого кошмарного места… Увы, для родной дочери я была чужим человеком. Дэйзи выросла, не зная ни материнской любви, ни хотя бы адекватного отношения. Она была полностью замкнута в себе. Просто обнять ее я смогла лишь через год посещений и трудов – настолько Дэйзи дичилась людей. Еще два года понадобилось, чтобы Дэйзи заговорила. Она забыла человеческую речь, ведь никто никогда с ней не разговаривал. Я делала все, что было в моих силах, и не только для дочери, но и для всех пациентов. Много времени уделяла детям – играла с ними, беседовала. Это стало смыслом и главным делом моей жизни. Вернувшись из «Лейтон-манор», я садилась за письма. Я писала в разные инстанции, задавала вопросы, предъявляла требования – словом, всячески мешала чиновникам работать по-старому. Мне удалось кое-чего добиться. Дэйзи умерла, когда ей только-только сравнялось тридцать шесть. У нее было больное сердце. К тому времени «Лейтон-манор» совершенно преобразился, стал для пациентов домом. Но сколько по всей стране оставалось подобных заведений, а значит, и работы для меня! Я учредила фонд, получила официальный статус консультанта. В молодости я и не мечтала, что буду заниматься такими делами.

– Вас наградили орденом Британской империи, – торжественно сказал Уилл. – В Интернете нет информации о Стелле Торн, зато полно статей о Стелле Дэниэлс. Я нашел даже ваши фото в королевской резиденции.

Стелла засмеялась – восторг в голосе молодого человека растрогал ее.

– Когда Чарлз умер, я сменила фамилию, потому что больше не чувствовала себя забитой, беспомощной девочкой. Что касается ордена, меня не отпускает ощущение, что я не заслуживаю такой чести. Я ведь руководствовалась личными мотивами. Старалась ради Дэйзи, хотела искупить вину. Хотела заполнить пустоту, оставшуюся после Дэна.

– Вы – удивительная, – тихо молвила Джесс. Поднялась, обняла Стеллу. – Нет, правда. Вы – чудо. Я таких людей еще не встречала.

Стелла обняла ее в ответ, прослезилась.

– Нет, милая, ты ошибаешься. Я была самой обычной женщиной, а под конец жизни мне повезло, и только. Я нашла дочь, я нашла силы заговорить.

Высвободившись из объятий, Стелла смахнула слезы, рассмеялась.

– Давайте-ка я вам чаю сделаю, а то этот давно остыл…

Но подняться она не успела – Уилл оказался проворнее.

– Я сам поставлю чайник. Мы и так уже вас утомили, миссис Дэниэлс.

Они сидели в круге света, защищенные от густых сумерек, и пили свежий горячий чай. Пошли другие истории – о матери Джесс, которая, подобно Нэнси, отстранилась от своей дочери; о парне, который, подобно Чарлзу, изнасиловал доверившуюся ему девчонку. Стелла не переставала удивляться, как много общего у нее с Джесс – представительницей другого поколения. Хорошо, что Джесс открылась ей.

Когда чай был выпит, Уилл и Джесс взялись за посуду. Джесс мыла чашки, Уилл вытирал их.

– Дэн утверждает, что после войны написал вам гору писем, – сказала Джесс. – Чтобы вы знали: он вас любит и ждет. Наверное, Нэнси эти письма выбрасывала. Как у нее только рука поднималась на такое?

Стелла чувствовала себя неважно. Она столько говорила сегодня, что голос сел, вдобавок начиналась мигрень.

– Нэнси была из тех, кто думает прежде всего о себе. Она не знала жалости и всегда делала исключительно то, что соответствовало ее интересам. Видимо, Нэнси боялась, что я решусь бросить Чарлза и уехать к Дэну, а Вивьен отошлю обратно к ней. Или что Дэн вздумает переселиться в Англию и потребует освободить дом на Гринфилдс-лейн…

«Впрочем, возможно, Нэнси думала обо мне». Умозаключение появилось бог знает откуда – вот как эта ночная бабочка, что возникла из темноты, впорхнула в открытое окно и бьется в абажур. Ведь Нэнси видела Стеллу в психиатрической лечебнице, наблюдала, какого труда Стелле стоило вернуться в нормальный мир. Сама отнюдь не склонная углубляться в психологию, Нэнси – этакий образчик здравого смысла – решила раз и навсегда, что письма Дэна будут только расстраивать Стеллу и, чего доброго, снова подведут ее к роковой черте. Соорудив эту теорию в собственной голове (и в собственных интересах), Нэнси искренне поверила, что спасает подругу.

Да, наверное, так и было. Теперь уже не узнать – Нэнси мертва, как и многие другие люди, названные нынче Стеллой вслух впервые за полвека.

В оконном стекле отражалась кухня, плавно двигались силуэты Уилла и Джесс. Полушепот этой парочки Стелла слышала будто сквозь водную толщу. За пределами дома сгущалась ночь. Стелла зависла между настоящим и прошедшим, между ярко освещенной кухней и темным садом.

Встреча с Уиллом и Джесс утомила Стеллу, но она была довольна, что выговорилась. Ей определенно полегчало, словно она сбросила тяжелое пальто, которое таскала на себе в течение долгого душного дня. Озвученные события ее жизни предстали в ином свете, Стелле они казались похожими на бусины в ожерелье: каждая – самостоятельный предмет. Выяснилось, что, нанизанные на нить времени, они являют собой неизменяемую последовательность. Помимо надтреснутых, полурасколотых бусин имеются и гладкие, цельные, идеальной формы. Закрываясь молчанием от дурного, Стелла совершенно напрасно позабыла о хорошем.

Кошка дремала, грея колени. У Стеллы тоже глаза слипались. Она устала бодрствовать. Опустила веки, как когда-то давно опускала плотные шторы. Затемнение – полезная штука. Можно без помех навести порядок в мыслях, в воспоминаниях. Удивительно, до чего это занятие похоже на распаковывание ценных безделушек, завернутых в папиросную бумагу. Вот Нэнси, постоянно разрывающаяся между великодушием и завистью, поддергивает голубое атласное платье, чтобы вытащить из-за чулочной подвязки пачку сигарет, поглощает консервированные персики, хвалится элегантным пальто. Все это было как вчера – краски ничуть не поблекли, контуры не размылись. Вот Ада в цветастом переднике, способная даже при карточной системе соорудить из пустяка шляпку, пудинг и хорошенькое платье. Вот прожорливый Эрнест Стоукс, вот Фред Коллинз с неизменным фотоаппаратом. Марджори и ее сконы. Хильда Гудолл, многодетная и многоопытная мать. Дэн.

Дэн…

Мелькание кадров прекратилось, пленка оборвалась.

Нельзя сейчас заново прокручивать в уме воспоминания, связанные с Дэном. Потому что воспоминаний Стелле мало. Как бы ни были они бесценны, как бы ни были прекрасны, хочется большего.

Она взяла последнее письмо Дэна, прижала к щеке. После многих лет жизни и работы в приходском доме Стелла, как и в ранней юности, не слишком ладила с Богом, поэтому направила мольбу непосредственно к Дэну.

«Я нашлась… Держись. До конца вечности еще есть время».

«Спитфайр» позолотил фарами тускло-белые соцветия купыря, вклинившегося в живую изгородь; кошка встрепенулась, приоткрыла янтарные глаза. Ночь была холодная.

– Вдруг мы опоздали?

Джесс говорила чуть слышно, едва сдерживала нервную дрожь. Уилл, думая, что она озябла, включил в машине обогреватель на полную мощность.

– Вспомни, что он написал. Он никогда не терял надежду. Значит, и мы должны надеяться.

Рука замерла на рычаге переключения передач. Вглядываясь во тьму слева – нет ли машин, – Уилл видел Джесс в профиль. Бледный силуэт на фоне густо-чернильного заоконья. В свете фар чужой машины сверкнули слезинки на ее щеках.

– Джесс, девочка моя, только не плачь…

Она поспешно смахнула слезы рукавом рубашки. Рубашки Уилла, той самой, что он дал ей в родительском доме.

– Мы хотели помочь… По-моему, надеяться впустую – последнее дело. Уж лучше смириться, тогда хоть не разочаруешься. Так ведь?

Уилл дернул рычаг, вырулил с подъездной аллеи на проселок. Перед ними простиралась тьма.

– Мы сделали что смогли. Остальное не в наших силах.

Еще не закончив фразы, он почувствовал ничтожность этих слов. Какие они с Джесс незначительные, крохотные, жалкие! И машина – вроде утлого челнока в бескрайнем чернильно-лиловом море, под тяжким темным куполом.

– А вдруг мы сделали недостаточно? – продолжала Джесс. – Вдруг Дэн умрет и даже не узнает, что мы нашли Стеллу?

Свет фар выхватил ворота. Уилл заглушил мотор. Обрушилась тишина – полнейшая, внезапная.

– Все равно Дэн будет знать, что ты пыталась найти его возлюбленную, – прошептал Уилл, в тесном пространстве машины неловко подавшись к Джесс. – Он умрет с мыслью, что в далекой Англии одна чудесная девушка прониклась его историей и взялась помогать в поисках. Вдобавок и Стелла теперь знает, что Дэн всегда помнил о ней. – Уилл погладил Джесс по щеке. – Все эти годы, пока она страдала, работала, плакала и терзалась чувством вины, Дэн любил ее. В конце концов, это ведь самое важное, правда? Знать, что тебя любят?

Глава 41

– Пятно никуда не делось!

Женщина с усмешкой ткнула в ткань пальцем, на котором сверкало кольцо с бриллиантами.

– Послушайте, возможно, вы просто не понимаете. Это платье стоило четыреста фунтов. Я принесла его сюда, чтобы вы вывели пятно, а вы возвращаете платье в прежнем виде, да еще и денег ждете?

– Я вам очень сочувствую, – солгала Джесс. – Но вспомните, мы сразу вас предупредили: пятна от красного вина практически не выводятся с натурального шелка. Мы использовали самые эффективные пятновыводители. Мы не виноваты, что ничего не получилось…

Женщина вскинула на плечо сумку. Точнее, сумищу, увешанную золочеными брелоками и цепочками, с лейблом, который, несомненно, о многом говорил адептам высокой моды.

– Я это учитываю. Только я не ожидала, что меня заставят платить за пятно, которое даже не побледнело.

– Но ведь мы пытались его вывести!

Терпение Джесс было на исходе. По ее представлениям, дама, припарковавшая ослепительный паркетный внедорожник на двойной желтой полосе, кичащаяся дорогущей сумкой и солнцезащитными очками, на которых дизайнерский логотип так велик, что, пожалуй, мешает смотреть на мир, и озвучившая непомерную стоимость платья, уж наверняка не разорится, если заплатит шесть фунтов девяносто пять пенсов за услуги химчистки.

– Я прошу вас компенсировать лишь стоимость химических средств и наших усилий…

Дверь открылась, впустив звуки оживленной улицы и высокого мужчину в хорошем костюме. Из подсобки навстречу новому клиенту выскользнула Самия. Краем глаза Джесс заметила, что оба они смотрят в ее сторону.

– Меня ваши усилия не колышат, и химические средства тоже, – ледяным тоном сообщила женщина. – Проблема в том, что вы заставляете меня оплачивать услугу, которая, по сути, не была предоставлена. Я заплачу, но я этого так не оставлю, можете не сомневаться…

– Тысяча извинений, мадам, – встряла безукоризненно вежливая Самия. – Вон у того джентльмена важное дело к моей юной коллеге. Прошу вас, изложите мне суть претензий.

Джесс, было вздохнувшая с облегчением, напряглась, узнав мужчину в костюме.

– Мистер Рамси?

– Извините, что беспокою вас в рабочее время. Оказался в ваших краях и решил сам занести вам ключ. Он только вчера получен мной от официальных лиц.

Джесс взяла ключ, стиснула в кулаке. Какой он маленький – несоразмерный своей значимости! Она попыталась принять счастливый вид.

– Благодарю, вы очень любезны, мистер Рамси. Значит, я могу поселиться на Гринфилдс-лейн хоть сегодня?

– Когда вам заблагорассудится. Газ и электричество уже подключены, предварительная уборка проведена. Но вы сами понимаете, мисс Моран, что работы в доме еще более чем достаточно.

Поодаль гламурная кукла делала внушение: говорила очень медленно и очень громко, будто Самия страдала либо глухотой, либо скудоумием, либо и тем и другим.

– Существует, к вашему сведению, закон о поставках товаров и услуг, на него-то я и буду опираться, когда предъявлю иск вашему заведению…

Джесс продолжала сжимать в ладони ключ, металл стал горячим.

– Мистер Рамси, вы случайно… случайно не знаете, как Дэн?

– Вообще-то знаю. – Он улыбнулся, и Джесс воспрянула духом. – Сегодня я получил письмо по электронной почте. От мистера Гольдберга. Мистер Гольдберг, оказывается, звонил вчера в офис, но у нас было уже десять вечера, так что на звонок никто не ответил. В общем, мистер Росински пришел в сознание и даже говорит.

Крик радости, вырвавшийся у Джесс, заставил клиентку замолчать. С нарастающим отвращением она увидела, как Джесс бросается на шею мистеру Рамси.

– Он говорит? Значит, ему сообщили про Стеллу? Он в курсе, да?

– Да, да, – поспешил заверить мистер Рамси, когда Джесс отпустила его, и поправил очки. – Он поднял шум, попытался добиться от врачей разрешения немедленно лететь в Лондон. – Постная физиономия мистера Рамси несколько оживилась улыбкой. – Его не пустили. Он слишком слаб, может не выдержать перелета. Зато мистера Росински скоро выпишут. Вероятно, уже в эту пятницу он будет дома. Только вот что я вам скажу, Джесс. Вы особенно не радуйтесь. Подобные улучшения, как правило, происходят перед близким концом. Вот и мистер Гольдберг так считает.

– Я понимаю. – Джесс закусила губу. Глаза защипало от слез. – Но это… это похоже на подарок судьбы. В смысле, мистеру Росински дано еще немного времени. Этим надо воспользоваться. Спасибо, мистер Рамси. Спасибо за добрую весть.

– Пожалуйста. Если что-нибудь понадобится – обращайтесь.

Выходя, он бросил ледяной взгляд на гламурную скандалистку.

– Извините, что вмешиваюсь, мэм. Я поневоле слышал ваши претензии. Я – юрист, и вот что я вам посоветую. Поскольку в химчистке аккуратно обошлись с вашим платьем и не нанесли дополнительного ущерба, я настоятельно не рекомендую обращаться к закону. Будет очень жаль, если вы потратите деньги, время и нервы на дело, которое заведомо не можете выиграть.

Уже в дверях мистер Рамси подмигнул Джесс – и покинул помещение.

Дорогая Джесс!

Извини, что не выходил на связь. На прошлой неделе мне было неважно, меня забрали в больницу. Все, включая меня самого, думали, что это конец. А потом мне сказали, что Стелла нашлась. И хоть я лежал без сознания, глухой ко всему на свете, каким-то чудом я услышал про Стеллу. И вот, к удивлению врача, я выкарабкался. На этот раз.

Джесс, я знаю, что долго не продержусь. Чудеса, как и молнии, два раза по одному адресу не попадают. Поэтому я хочу поблагодарить тебя. Конечно, никакие слова не способны выразить мои чувства. Ты дала мне надежду, стала моим другом, подарила уверенность, что еще не все потеряно. Твои письма озаряли мою жизнь. Даже если бы мы с тобой ни на йоту не продвинулись в поисках Стеллы, сам процесс уже приблизил меня к ней. Я рад, что вовремя успел переписать дом на твое имя. Надеюсь, что дом или деньги от его продажи обеспечат тебе жизнь, которой ты заслуживаешь. Что никто тебя не обидит. Что ты ни от кого не будешь зависеть. Что найдешь счастье.

Я давно старик, Джесс. Так давно, что почти забыл, каково быть молодым. Ты заставила меня вспомнить, я снова пережил дни юности. Это – бесценный дар, такое за деньги не купишь.

Спасибо, милая девочка.

Береги себя ради меня.

Дэн.

Джесс вошла в почту с лэптопа Уилла. Был вечер пятницы. Они распахнули окна и двери в доме на Гринфилдс-лейн, и воздух, пропитанный ароматами молодой травы и клейких листочков, ворвался в комнаты, просушил заплесневелые стены, освежил старую краску на панелях, только что отдраенных руками Джесс. Уилл целый день был здесь, и накануне тоже. Мыл, мел, скреб, изгонял пауков и сражался с бурьяном. Готовился к приходу Стеллы.

Джесс перечитала письмо, вытерла слезы подолом футболки – той самой, с эмблемой гребного клуба. Всю неделю у нее глаза на мокром месте, а ведь до этого она несколько лет вообще не плакала. Последний раз, кажется, когда бабуля умерла. А теперь словно весна в сердце нагрянула – вот слезы и льются ручьями. Идет активный выброс эмоций.

Не выключив лэптоп, Джесс поднялась с продавленной софы, обошла дом. Через открытую дверь она слышала голос Уилла – он давал себе команды, орудуя топором, позаимствованным у Альберта Гривса. Сам Альберт сидел в кухне, опершись на оконную раму, потягивал баночное пиво и руководил процессом рубки дров.

При появлении Джесс оба подняли глаза. Уилл выпрямился, выпустил топор из рук. Вечернее солнце создало ореол вокруг его головы, позолотило волоски на предплечьях. После двух дней работы на воздухе Уилл здорово загорел.

– Все в порядке? – уточнил он.

– Связь отличная, – кивнула Джесс.

– Вот и ладно. – Уилл выдохнул с облегчением.

Альберт хлебнул пива.

– Значит, эта ваша фиговина работает?

Джесс присела на подоконник. Отметила, что вьющаяся роза совсем скоро расцветет. Зеленые бутоны уже вскрылись, видны кремово-желтые лепестки. В груди ширилось чистое, без примесей, счастье. Лето настает, у Джесс собственный сад и прекрасный дом – бесценные дары Дэна Росински. Гарантии безопасности и независимости. А еще – Уилл.

– Да, все в порядке. Наша соседка Карина одолжила гаджет для беспроводной связи. Ну пока мы свой собственный не купили. Завтра он нам понадобится.

Альберт покачал головой, заинтригованный, но удовлетворенный ответом.

– Не знаю, не знаю. В мое время люди радовались, что благодаря достижениям техники могут, не выходя из дома, слушать Томми Хэндли – вот это был комик! – да Веру Линн. По ней все военные с ума сходили. Как же это песня-то ее называлась? Не помню…

Уилл и Джесс переглянулись, сдерживая смех. Вдали пролетел самолет, оставил белый след в лавандовом небе. Альберт запел – будто заржавленные ворота стал открывать:

– «Завтра будет дивный день…»[35]

– Что да, то да, – согласился Уилл, не сводя с Джесс теплого, обволакивающего взгляда. – Все к тому и идет.

Конечно, там все изменилось. Глупо ожидать, что по прошествии семидесяти лет дом и окрестности будут выглядеть так же, как во времена ее молодости. Наверняка появились новые дома, а то и целые комплексы. Деревянная дверь незабудкового цвета, возможно, уступила место железной, которую не надо красить каждый год. Пожалуй, Нэнси заменила камины батареями парового отопления, а чугунную старомодную ванну – акриловой. И уж точно Стелла не увидит лиловых обоев – от них в первую очередь избавились.

– Почти приехали, – мягко сказал Уилл. – Как вы себя чувствуете, миссис Дэниэлс?

– Нормально, спасибо.

И магазины теперь совсем другие. Ни одного знакомого. По большей части это и не магазины вовсе, а кафе или рестораны. В старинном особняке открыт боулинг, в закусочной, где Дэн покупал жареную рыбу и картошку, – бургер-бар. Паб, правда, на старом месте, и лавка, в окне которой Дэн увидел объявление о продаже дома, тоже никуда не делась. Только теперь фасад, некогда деревянный, щеголяет стеклом и сверкающими панелями.

Машина замедлила ход, свернула на Гринфилдс-лейн. Стелла больше не могла смотреть в окно. Уилл, наверное, считает ее старой сентиментальной дурой. Еще бы: сидит, глаза закрыла, грезит наяву. Впрочем, он, как воспитанный молодой человек, виду не подаст. Машина остановилась, мотор заглох, Уилл распахнул дверцу, вышел. Стелла вновь переживала тот миг, когда Дэн впервые привел ее сюда. Снова ее сомкнутых век чуть касались его ладони, снова дыхание горячило шею.

«Дэн, где мы?»

«Мы дома».

Стелла открыла глаза. Дом был в точности таким, каким помнился ей.

Джесс и Уилл ждали в гостиной, пока Стелла медленно обходила комнаты на первом этаже, перебирала воспоминания, приветствовала призраки прошлого, прикасалась к предметам и поверхностям, хранящим тепло ладоней Дэна.

– Надеюсь, дом не слишком запущен, – произнесла Джесс. – Мы очень старались навести порядок, но ведь здесь несколько лет никто не жил, так сразу не наверстаешь.

– Все чудесно, – выдохнула Стелла. Взгляд упал на обитый бархатом продавленный диван. – И совершенно как прежде. Хозяйка из Нэнси была аховая.

– Когда домом занялись городские власти, они, конечно, выбросили всякий хлам, но оставили вещи, ценные в эмоциональном плане. Правда, их не много. Большую часть вещей Нэнси забрала в дом престарелых. Не хотите взять то, что осталось? Для Вивьен, например?

– Я у нее поинтересуюсь, – осторожно ответила Стелла. Вивьен не отличалась ни привязанностью к своей родной матери, ни сентиментальностью. Едва ли в ее стильной квартире, среди дизайнерских штучек и дорогой отделки, найдется место вещам из старого дома. – Какие вы с Уиллом внимательные! Спасибо вам.

– Подниметесь на второй этаж, миссис Дэниэлс? – спросил Уилл.

– На второй этаж? Не знаю. Пожалуй, в этом нет нужды…

Теперь, в такой близости от цели, у Стеллы теснило в груди. Эмоции, получив подогрев, расширились, и хрупкая капсула, в которую они были заключены в течение стольких лет, готовилась расколоться от внутреннего давления. Комнату с фиалками на обоях память сохранила во всех подробностях. Стелла очень сомневалась, что выдержит хоть малейшее изменение. Уж лучше беречь в сердце прежний образ, чем сталкиваться с действительностью. Но Джесс подхватила Стеллу под локоть и повлекла к лестнице.

– Нужда есть, и еще какая. Там ведь ваши вещи. Одна из комнат была заперта. Мы с Уиллом не знали, что в ней, зато муниципалитет дверь открыл. Там оказались все те письма, что Дэн писал вам после войны. Их множество. Они рассыпаны по полу. Наверное, Нэнси подсовывала их под дверь. Письма ждут вас, миссис Дэниэлс. Войдите. Прочтите их.

Медленно, ступенька за ступенькой, они поднимались на второй этаж. Джесс вела Стеллу под руку. Вот она открыла дверь фиалковой спальни, дверь, запертую в течение почти семидесяти лет.

– Ох!

Стелла прижала ладони ко рту. В комнате все было как прежде. Косые лучи предвечернего солнца выхватывали то один, то другой букетик выцветших фиалок на обоях, бликовали на каркасе латунной кровати. А на столике Стеллу дожидалась целая гора писем.

– Тут было очень пыльно. Конечно, столько лет без уборки, – заговорил Уилл. – Из трубы зола нападала, пауки расплодились. Наверное, в трубе какая-то птица свила гнездо – иначе откуда на полу взяться соломе?

Из посылки миссис Николс, подумала Стелла и едва сдержала смешок. Кровать скрипнула под ней, Стелла погладила покрывало – то самое, принесенное ею в чемоданчике. Покачала головой, стряхивая наваждение.

– Я снова дома. И Дэн как будто рядом.

Последовала короткая пауза. Уилл, выдохнув, шагнул к столику, открыл лэптоп.

– Вообще-то почти так и есть. Дэн – рядом. В известном смысле.

Солнечные лучи сместились со стен на пол. Поблекшие фиалки утонули в сумерках. Стелла говорила с Дэном.

В углу экрана было маленькое окошечко, в котором она, как в зеркале, видела себя. Этот ее образ транслируется на экран его компьютера. Годы отхлынули подобно отливу. Стелла вновь стала застенчивой, робкой девчонкой, очарованной красавцем-летчиком.

Болезнь и возраст изменили ее Дэна, ее золотого мальчика. Грива непослушных темных волос поредела и поблекла, цвет лица был землистый, но в каждом жесте она узнавала прежнего Дэна. Никуда не делись характерная кривоватая улыбка, интонации, тембр голоса. И слова. Слова, как и раньше, заставляли Стеллу трепетать.

Дэн был с ней.

Он поведал ей, что женился на вдове Льюиса Джонсона, Джин, когда ее сыну сравнялось четырнадцать лет. Он был трудный мальчик, почти неуправляемый. Джин считала, что ему нужен отец. Дэн считал себя в долгу перед Льюисом. Брак получился удачный. Общих детей, правда, не родилось. Джин, насколько понимал Дэн, жалела об этом. Зато Джимми вырос отличным парнем. Теперь у него у самого есть сын, Джо. Именно он списался с Уиллом и организовал общение по скайпу. Работа Джо связана с кино, он каскадер, выполняет трюки с автомобилями и прочими средствами передвижения.

– Женат? – спросила Стелла.

– Официально – нет. Но подруга у него замечательная, ее зовут Райан.

Они смотрели друг другу в глаза, и им не было дела до тысяч миль, их разделявших. Они улыбались. Оба подумали о Чарлзе.

– Многое изменилось, – прошептала Стелла. – Мир уже не тот, что раньше, в нем найдется место каждому. Люди стали терпимее. Как ты думаешь, в этом есть наша с тобой заслуга?

Дэн вздохнул, чуть повернулся на подушках. Боль тенью скользнула по его лицу, исказив черты. У Стеллы зашлось сердце.

– Хотелось бы думать, что есть. Иначе зачем мы страдали? За что погибло столько людей, в том числе Льюис и Джои Харпер? Разве не за то, чтобы будущие поколения могли жить как им захочется, чтобы каждый человек мог не подавлять свою природу, не подстраиваться под стандарты?

– Порой я думаю, как жаль, что мы родились в то время; как жаль, что наша юность пришлась на войну, – заговорила Стелла. – Я вот смотрю на Джесс и Уилла. У них все будет иначе. Они влюблены. Их ждут долгие годы совместной жизни. У них родятся дети. Они познают простое человеческое счастье. Знаешь, я им ужасно завидую. Позавидую-позавидую – а потом и подумаю: нет, все-таки и нам с тобой повезло. Ведь, не будь тогда войны, мы бы вообще не встретились. Я бы не стала тем, чем стала, чем ты меня сделал. Прожила бы жалкую, убогую жизнь, погрязла бы в быту, а под старость, пожалуй, и в сплетнях. Но этого не случилось – благодаря тебе.

– Ох, Стелла…

Сколько раз он произносил эти слова – с той же легкой досадой на ее пафос, с болью, будто из самого сердца их вырывал. Интонация неизменно вызывала у Стеллы дрожь. Так случилось и сейчас.

– Что бы я ни дал за нашу встречу. Настоящую, живьем. Как я хочу прикоснуться к тебе. Знаешь, мне не продают билет на самолет. Я во все авиакомпании обращался. Без толку. Говорят, слишком велик страховой риск, я могу умереть прямо в воздухе. Ирония судьбы!.. А согласись, символично. Столько было шансов погибнуть над пылающей Европой – ан нет, выжил, хотя нас посылали на верную смерть. Ни о каких страховых рисках даже речи не шло.

Стелла смеялась сквозь слезы, изнывала сердцем.

– Я сама прилечу к тебе. Прямо сегодня билет забронирую.

Он выдохся, это было видно по помутневшим глазам. Его мучают боли. Но от ее обещания осунувшееся лицо Дэна озарилось улыбкой – тихой, печальной, прекрасной.

– Я тебя дождусь.

Стелла продолжала смотреть прямо перед собой, хотя Дэн уже пропал с экрана, а вместо него возникла заставка – прилизанный, неестественный горный пейзаж. Стелла слышала голос Дэна, вспоминала все, что он сказал. Нужно было время, чтобы зафиксировать в памяти слова и интонации. Потом, оставшись одна, Стелла будет перелистывать их, как любимую книгу, перебирать, как дорогие фотографии.

Уилл работал в саду – бился с бурьяном, захватившим лужайку. Днем было жарко, Уилл разделся до пояса. Стелла смотрела на него из окна второго этажа, фиксировала игру мышц, вспоминала, каково быть молодым, сильным, ловким. И вот она словно вернулась на семьдесят лет назад – идет по траве навстречу Дэну, видит его торс, влажный от пота, облепленный свежескошенными травинками, золотой в предзакатных лучах. Дэн улыбается, неизменная сигарета сдвинута в уголок рта.

Время. Ему свойственно растягиваться и сжиматься. На лужайку вышла Джесс, и полуобнаженный юноша вновь стал Уиллом. Бросил топорик, обнял Джесс, поцеловал в темечко. Красивая, милая пара, думала Стелла, чуть не плача от умиления. Дело не только в молодости и физической привлекательности. Дело в том, что эти двое влюблены. Любовь преобразила их, выделила из толпы, обособила, сделала сильнее. Знают ли Джесс и Уилл, каким сокровищем владеют? Ценят ли этот дар – общую жизнь, что продлится долго-долго? Во взгляде Уилла мелькнул восторг, и Стелла поняла – да, они знают, они ценят. Все у них будет хорошо.

Она отошла от окна. Вероятно, краем глаза Уилл уловил движение – он поднял голову, помахал ей, посмотрел вопросительно.

Стелла улыбнулась, махнула в ответ. Собрала бесценные письма, покинула фиалковую спальню и пошла к Уиллу и Джесс. Сейчас она попросит их забронировать билет в Америку.

Эпилог

Просторное небо приобрело оттенок индиго. Звезды тускнеют, на горизонте золотится, розовеет тонкая полоска, отделяет эфир от матово-синей зыби, возвещает начало нового дня.

Дом стоит на океанском берегу. Все, как мечтал Дэн. Комнаты просторные, открываются одна в другую, даже перетекают. Никаких коридоров. Сплошное чистое, полное воздуха пространство. Окна от пола до потолка, чтобы любоваться белым пляжем, океаном и небом. Посреди гостиной, на возвышении – камин, вокруг огромные диваны.

А пол устлан белым мехом.

Встретить Стеллу собралась вся семья Дэна. Надо же, старушка-англичанка пересекла Атлантику, чтобы повидаться с их отцом и дедом, чтобы быть с ним до конца, надо же – она знала его в какие-то поистине доисторические времена! Сначала дом был полон народу, звенел от голосов. Странная атмосфера – вроде праздничная, но не совсем. Вскоре родственники с поистине нездешним тактом рассеялись в пространстве, оставив Стеллу и Дэна наедине. Круг замкнулся.

На постели, точно блеклые осенние листья, разбросаны фотографии. Всю ночь Стелла лежала рядом с Дэном, вместе они рассматривали каждый снимок, изумлялись собственной былой молодости и красоте. Ночник золотил снимки, добавлял нереальности. Вот Стелла на руинах церкви Святого Климента. Фотография покоробилась, обтрепалась по краям, но вызвала чувства столь яркие, что дыхание перехватило. Жажда и стук в висках после первого и последнего в ее жизни похмелья, ужас при мысли о потере часов (где теперь эти часы? Стелле они много лет на глаза не попадались), неловкость и напряжение от присутствия незнакомого американца. Девушка на фотографии закрыта для всех, поглощена своим несчастьем. Не знает, что ее ждет.

Ах, если бы она только знала! Все было бы иначе, она бы по-другому распорядилась своей жизнью… Теперь все кончено. Прошло время, когда можно было выбирать.

Бледная полоска на горизонте расширяется, оттенок воды светлеет, поглощает темноту. Торс, к которому Стелла прижимается щекой, недвижим, а рука, которую она гладит, почти холодна. Но Стелла не отпустит руку, пока не впитает все тепло, до капли.

Тепло неминуемо иссякнет. Тогда Стелла встанет, позовет медсестер, позвонит Джо и Райан. Но пока не время. Солнце еще не взошло, не окрасило небеса в багрянец и золото. Стелла – с Дэном. И никто не отнимет этих минут.

Благодарности

Столько людей помогли мне перенести «Письма к утраченной» из головы на бумагу, что я просто не знаю, кого первого благодарить. Пожалуй, начну с подруг. Эбби Грин очень вовремя отправила посылку, вдохновившую меня и давшую импульс, необходимый для того, чтобы засесть за роман. Салли Боуден, Шэрон Кендрик, Хайди Райс, Фиона Харпер и Скарлет Уилсон не уставали ободрять меня. Перед самым началом мне повезло – я познакомилась с чудесной Люсиндой Райли, которой многим обязана за советы и дружбу (первые облегчили процесс работы, вторые сделали его гораздо приятнее).

Не могу не сопроводить эту книгу особой благодарностью в адрес Пенни Джордан – бесценной и незаменимой. Без нее я, пожалуй, ни строчки не написала бы, о ней я думаю с любовью каждый раз, когда сажусь за компьютер. Искреннее спасибо Люси Гилмор; руководствуясь ее интуицией и мудростью, амбициозная претендентка смогла опубликовать свой опус. Благодарю Сюзанну Кирсли, на вечеринке, которую устроила Ассоциация писателей-романтиков (как хорошо, что она есть!) великодушно познакомившую меня с Бекки Ритчи из Школы писательского мастерства «Кёртис Браун». Именно Бекки первая прочла полный текст романа, именно она хлопотала о публикации. Мне очень повезло, что Бекки стала моим агентом. Здорово, что я являюсь автором из «Кёртис Браун»; это большая честь. Благодарю Рэйчел Клементс, Софи Харрис и Алису Льютенс за все, что они сделали для продвижения «Писем к утраченной». Спасибо Деборе Шнайдер из литературного агентства «Гелфман Шнайдер»: получив от нее электронное письмо, я визжала от счастья.

Лишь тот, кто провел несколько месяцев в одиночестве, за написанием романа, способен понять, как хорошо внезапно стать частью команды. Я бесконечно благодарна дружелюбным профессионалам из издательств «Саймон&Шустер» в Великобритании и «Сент-Мартин Пресс» в США. Особенно Клэр Хей и Анне Брювер за позитивную въедливость и полезную критичность, за терпение и долгую переписку, в ходе которой мы обсуждали Дэна и Стеллу, Уилла и Джесс, как если бы они были наши добрые знакомые.

Наконец, благодарю моих родных. В первую очередь мою мамочку, Элен, которая проделала огромную исследовательскую работу. Мама звонила своим пожилым знакомым и узнавала из первых рук всякие важные детали, например, насчет обслуживания гостиничных номеров в начале сороковых и особенностей сделок с недвижимостью в военное время. Спасибо моему мужу, Джону, который всегда (всегда!) верил в публикацию «Писем к утраченной» и убеждал меня не обращать внимания на технические и прочие задержки. Спасибо моим дочкам, Поппи, Рози и Элле, за понимание. Дорогие девочки, вы никогда не роптали, обнаружив, что очередная исследовательская вылазка слишком неумело замаскирована вашей мамой под семейный отпуск. Вы верили, что маме, в отличие от вас, позволительно целый день сидеть в пижаме за компьютером – это мамина работа, важная и неотложная. (Простите. Спасибо. Я вас обожаю.)

Примечания

1

Хартнелл, Норман (1901–1979) – британский модельер, создавал наряды для аристократок и представительниц королевской семьи. – Здесь и далее примечания переводчика.

2

Британский фотожурнал, издавался с 1938 по 1957 г.

3

Именно с этой платформы отправляется поезд в Хогвартс – школу чародейства из книг про Гарри Поттера.

4

Гринфилдс (англ. Greenfields) – буквально «Зеленые поля».

5

Двойная желтая полоса вдоль тротуара означает, что любому транспорту, кроме того, который перевозит инвалидов или управляется инвалидами, запрещены даже кратковременные остановки. Появились в Британии в 1960 г.

6

«Songs of Praise» (англ.) – религиозная передача, транслируется в Британии с 1961 г.

7

Овощная запеканка без мяса. Рецепт усиленно продвигался во время войны сэром Вултоном, тогдашним министром продовольствия. Едва окончилась война, английские домохозяйки постарались забыть об этом блюде.

8

Крамбл может быть как десертом, так и основным блюдом. Состоит из сочной мясной, овощной или фруктовой начинки, прослоенной хлебными крошками, часто смешанными с сыром, орехами, семечками и т. п. Само слово «cramble» означает «крошить».

9

Имеется в виду обращение Невилла Чемберлена к британскому народу по поводу ультиматума, который Британия выдвинула фашистской Германии после того, как 1 сентября 1939 г. Германия вторглась в Польшу. Британия требовала отвода войск, а когда он не был произведен, объявила Германии войну.

10

Юридический термин, в переводе с латыни означает «выморочное имущество».

11

Породистый жеребец, победивший на скачках в 1981 г., а в 1983 г. похищенный с целью выкупа. Переговоры не заладились, животное вышло из-под контроля и было убито похитителями.

12

Аристократ, умертвивший няню своих детей, избивший жену и скрывшийся. Он так и не был обнаружен.

13

Принц Карим Ага-хан IV (р. в 1936 г.) – духовный лидер, имам мусульманской общины исмаилитов-низаритов; мультимиллионер, основатель курорта Порто-Черво.

14

Магазин, куда граждане безвозмездно сдают ненужные вещи, а выручка от продаж идет на благотворительность.

15

Бисквит, готовящийся из двух коржей разного цвета, скрепленных джемом и покрытых марципаном. На срезе имеет клетчатый узор.

16

Так в светской хронике называют супругов Бекхэм. Виктория Бекхэм, будучи в составе «Spice Girls», носила прозвище Пош (англ. «posh» – шикарная, роскошная). Бекс – сокращение от фамилии Дэвида Бекхэма. В данном случае Бекс – сокращение от имени Ребекка.

17

Знаменитый парк развлечений.

18

Крупнейший в Европе торговый центр.

19

Цитата из хрестоматийного стихотворения Уильяма Блейка «Иерусалим».

20

Имеется в виду Бернард Лоу Монтгомери (1887–1976), британский военачальник, в ходе Тунисской кампании в мае 1943 г. вынудивший, совместно с американцами, капитулировать всю германо-итальянскую группу армий «Африка».

21

Самолет назван в честь героини популярной песни.

22

Совместное бомбардировочное наступление (Combined Bomber Offensive). Его доктрина оформилась на конференции в Касабланке 21 января 1943 г. в виде конкретной операции под кодовым названием «Пойнблэнк» (Pointblank).

23

Солдатская песня, популярная во время 1-й и 2-й Мировых войн. «Спрячь проблемы в старый вещмешок и улыбайся, улыбайся, улыбайся» – так звучит припев.

24

Книга Левит, гл. 18:22.

25

Послание к Коринфянам, гл. 6.

26

Послание к Римлянам, гл. 1, 27–28.

27

Роммель, Эрвин (1891–1944) – генерал-фельдмаршал немецко-фашистской армии. Имеются в виду события конца 1942 г., когда в Северной Африке установилось равновесие британских и итало-немецких сил: последние не имели горючего, а англичане ждали подкрепления в виде свежих колониальных сил и новейшей техники из США. Следствием явился разгром итало-немецких сил в битве при Эль-Аламейне.

28

Битва под Монте-Кассино (17.01.1944-19.05.1944) – серия из четырех кровопролитных сражений, в результате которых союзные войска овладели Римом.

29

Дэйзи (англ. Daisy) означает «маргаритка».

30

Оригинальное название «Anything Goes». Музыкальная комедия производства США, 1936 г., в главной роли Этель Мерман.

31

Злодейка из фильма «101 далматинец» и его сиквела.

32

Американская певица (1915–1959). Оказала значительное влияние на развитие джазового вокала.

33

Имеется в виду композиция «The way you look tonight», которую часто исполняла Билли Холидей.

34

Имеется в виду композиция «Mad about the boy», автор музыки и текста Ноэл Кауард.

35

«It’s a Lovely Day Tomorrow».

Content

Иона Грей
Письма к утраченной
Роман

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Эпилог

Примечания