Однолюб

Елена Богатырева

© Елена Богатырева, 2018

ISBN 978-5-4485-4045-5

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Глава 1. Королевы больше нет, да здравствует король!

Бедные люди живут тихо, как мыши. Даже надрывный их крик тонет в гуле человеческого моря им подобных. Монотонный гул моря бедности поглощает слова, шум семейных склок и гром скандалов, скрежет стареньких машин, пьяную брань у дешевого ларька. Бедных не слышно.

Богатым удается произвести шум. Звон богемского стекла, хищный вой сигнализаций, перестрелки. Богатые любят пошуметь. Им не приходится кричать на улице, чтобы быть услышанными, – то в рупор, до хрипоты, возле плаката непопулярного политического лидера, под знаменами, которые вот уже полвека всех только раздражают. О богатых шумят газеты и журналы, их слова доносит эфир – никаких помех, право на голос оплачено.

А еще есть очень богатые люди. Они всегда живут тише, чем мыши. Им не нужно непрестанно доказывать себе ни свою правоту, ни состоятельность. Они слишком очевидны. А потому они не выставляются напоказ, чтобы не вызвать шока у тихих или шумных соседей.

Так рассуждал маленький человек с лысым черепом и несоразмерно большими ушами, в сотый раз перечитывая факс о своем назначении руководителем Северо-Западного филиала Гуманитарного общества со скромным названием «Жизнь». Чувство, схожее с ощущением полета, вызывало у него чтение бумаги, открывающей ему двери в мир бесшумных людей, наделенных головокружительной властью.

Легкое и щекочущее ощущение вакуума, полного одиночества – последние, жалкие остатки человеческих чувств, от которых ему теперь предстоит избавиться. Он попал в десятку, в круг избранных, в виртуальный мир, оставив в мире физическом лишь свою жалкую копию. Петр Рудавин усмехнулся. Копия действительно существовала. Вот уже три года в его трудовой книжке стоит штамп маленькой юридической конторы, где он служит секретарем-делопроизводителем. В конторе действительно сидит человек, очень похожий на него, работает под его именем и получает мизерную зарплату от фирмы и достойную – от организации «Жизнь», членом которой состоит.

Единственная связь с реальностью – это сгорбленная подслеповатая мать Петра, копающаяся на грядках в Новгородской области. Но о ее существовании не знает никто. Раньше Рудавин стыдился рассказывать о ней, а потом понял, что благодаря своей стыдливости он неуязвим… Работа в организации, особенно на руководящей должности, полна риска. Но он не допустит промаха. Он слишком долго шел к своей цели. Его недооценивали, ему мешали – и? Где теперь прекрасная Людмила Павловна? Где эта змея с колдовскими глазами, из которых, казалось, летят разноцветные брызги? Раздавлена своим скромным заместителем. Рудавин снял очки, сомкнул веки и разулыбался, вспоминая…

Сообщение о том, что Воскресенская попала в автокатастрофу, он получил сразу же. Один из агентов срывающимся голосом сообщил, что Феликс сгорел в машине, а Людмила без сознания, истекает кровью. Петр позвонил знакомому хирургу, велел везти ее в больницу Мечникова и прибыл туда первым.

Рудавин рассмеялся. Да, такие подарки судьба преподносит не часто. А как она кричала потом, как кричала…

Похороны Людмилы Павловны были скромными. Нанятые за бутылку кладбищенские бомжи снесли пустой гроб к указанному месту, Петр собственноручно возложил на свеженький холмик небольшой венок, произнес коротко: «Покойся с миром!» – и смахнул несуществующую слезу. Для всех, в том числе для начальства, Воскресенская теперь была только прахом. А для него еще могла оказаться полезной…

Осмотрев пострадавшую, хирург прерывающимся голосом перечислил ее повреждения. Травма головы – раз, впоследствии возможна слепота. Раздроблены обе ноги – два. Клялся, что сумеет спасти – соберет косточки. Легкая хромота, говорил, конечно, останется, да и полежать с гипсом придется около года, а затем заново учиться ходить…

«Нет, – спокойно сказал Петр. – Не нужно». – «Чего не нужно?» – не понял врач. «Легкой хромоты. Проще ведь ампутировать, правда?» В глазах хирурга заметался страх. Он не первый год помогал организации. И теперь взвешивал, чью сторону принять – беспомощной главы филиала или ее заместителя и, вероятно, – преемника. Хирург твердо посмотрел в глаза Петру: «Как скажете». Замечательный человек. Сейчас на стажировке в Калифорнии. А здесь к его возвращению закончится строительство принадлежащей организации частной клиники, которую он возглавит.

Когда Людмила Павловна в первый раз открыла глаза, Петр стоял у ее кровати с букетом полевых цветов. Она слабо улыбнулась. Он улыбнулся широко. К тому времени ее уже перевезли за город, под Лугу, в специально оборудованный дом. Вокруг – ни души на много километров. Персонал – две глухонемые женщины, преданные Петру. Как она кричала, когда все поняла! Казалось, вот-вот умрет. Петр молча стоял рядом, наслаждаясь ее мучениями, боясь пропустить малейшую деталь, будто впитывая ее отчаяние. «Это расплата, – говорил он себе. – Никто не смеет стоять у меня на пути!» Он получал истинное удовлетворение. Ему, правда, больше нравилось слово «сатисфакция».

Людмила умолкла и посмотрела на него совсем по-другому. Особенно. У него вырвался нервный смешок. Старые привычки! Безногая обольстительница. Куда как умно! Она смотрела внимательно, и глаза светились умом. Рудавин отпрянул. Гадина! Недаром все школы организации прошла, получила высший балл по влиянию. Научилась. Нужно быть осторожнее. Он изобразил на лице скуку, посмотрел в потолок, бросил букет на кровать – колокольчики посыпались на пол – и вышел за дверь.

Все. С Людмилой покончено. Навсегда. Теперь она для него лишь удобный инструмент для работы. Как живая голова профессора Доуэля. Пусть полежит, переживет свою злобу, соскучится по обычной человеческой речи, тогда можно будет ее использовать.

Но его расчет не оправдался. Семь месяцев, которые Людмила провела практически без сознания под капельницами, перенеся не только ампутацию, но и несколько сложных операций, еще полгода, которые она приходила в себя, ничего не изменили. Уже более двух лет она лежала на той же кровати в Луге, и глаза ее при виде Петра полыхали все той же ненавистью.

Он пытался задавать ей вопросы, касающиеся организации, но она молчала. Ни малейшего намека на то, что она когда-нибудь откроет рот хотя бы для того, чтобы послать его к черту, не было. Но Рудавин был терпелив, умен и наблюдателен. Уголки ее губ неумолимо ползли вниз. В глазах с каждым месяцем все ярче разгорался огонек отчаяния. Он предупредил женщин, чтобы следили за ней в оба и поменяли посуду на пластиковую. Он не желал, чтобы она умерла по собственной воле, без его благословения.

Теперь она казалась абсолютно раздавленной и покорной. Долго разглядывала Рудавина, уже не пытаясь подавлять или гипнотизировать. Слушала внимательно, но молчала.

Он часто спрашивал себя – зачем? Зачем ему эта вечная немая угроза? Вряд ли она что-нибудь скажет ему, а если и скажет, то едва ли это будет такое, что ему самому еще не известно или до чего он сам не в состоянии додуматься. Но ощущение власти без этой очаровательной заложницы было для Петра неполным, ущербным. Что толку, если подстрелил дюжину зайцев? Только убив льва, можешь считать себя настоящим охотником. Что толку, если властвуешь над слабым или даже равным себе? Трепет в душе вызывает лишь власть над более сильным.

Людмилу он держал в последнее время как трофей. Они сражались, он победил и теперь вправе наблюдать своего врага, скованного и безопасного, до тех пор, пока не отпадет нужда припоминать все детали их горячей схватки, своей дивной победы.

Рудавину нравилось вспоминать о своих победах, класть противника на лопатки. Таким воспоминаниям он мог предаваться бесконечно. Однако дела, которые предстояло изучить руководителю Северо-Западного региона, требовали времени, и он продолжил изучение инструкций, на которые центр никогда не скупился. Бумажная работа утомительна, но только не в организации, где жалкая бумажка может раскрыть тайны самых тихих людей.

Вот, к примеру, американский филиал делится конфиденциальной информацией о работе, проведенной для организации пресловутого скандала Клинтон – Левински. Обработка Моники заняла пятнадцать часов тридцать семь минут, и женщина даже не поняла, что и как произошло. А после, пока газетчики, затаив дыхание, слушали, как Билл публично каялся в адюльтере, организация объявила о смене состава совета директоров нескольких крупнейших топливных компаний. Сообщения были в тех же газетах, но на последней странице, на которую никто не заглядывал. Без очаровашки Моники такой трюк вряд ли прошел бы незамеченным. Теперь журналисты стонут от однообразия информации и потому суют свой нос буквально повсюду. Кто-то мог бы задуматься, проанализировать, поднять волну. Начались бы общественные диспуты и прочая ахинея. А благодаря Монике все прошло тихо, как все и делается в тихом мире.

Расшифровав следующую бумагу, Петр узнал о том, что недавнее турне известной английской рок-группы санкционировано и оплачено организацией для воздействия на дотошных московских журналистов, довольно близко подобравшихся к Московскому филиалу. Музыка сопровождалась низкочастотными волнами, надолго лишившими зловредную молодежь здоровья и, главное, смелости. Результат превзошел ожидания – после концерта журналисты неожиданно вспомнили о других жизненных ценностях и отправились кто сажать дерево, кто растить сына, кто строить дом.

Третье сообщение было и вовсе смехотворным. Оно содержало список любовников и любовниц членов правительства Франции, перечислялись адреса тайных квартир и разные пикантные подробности. Это вряд ли пригодится. Хотя… как знать. Петр уже освоил немецкий и английский. Новая техника – закрываешь глаза полным идиотом, а открываешь с правильным произношением и пониманием неизвестных доселе слов. Чудесно и легко. Пару дней легкий туман постоит в голове, а так – все в порядке. Правда, Петр не очень доверял таким методам. Ведь вместе с иностранными словами в голову можно вложить все, что угодно. Сам не раз этим пользовался. Руководитель курсов иностранных языков, разрекламированных во всех газетах и журналах, был его приятелем и время от времени подбрасывал интересную информацию о своих учениках. Крупный бизнесмен, скажем, собирается в Австралию с деловым визитом. Переводчику не доверяет, хочет сам освоить язык. Бизнесмен приходит в офис, удобно устраивается в кресле, его быстро вводят в нужное состояние и закладывают в память английские слова, а опытные сотрудники организации «Жизнь» довершают работу, вкладывая туда же советы: с кем следует крутить бизнес и на кого полагаться.

Дешифровка утомила Рудавина. Он подошел к окну, раздвинул жалюзи. Летом он никогда не работал в полную силу. Лето было его любимым временем года. Благодать. Тихий сквер, старушка кормит голубей, солнышко припекает. Раньше он этого не видел. То ли времени не хватало, то ли слишком много думал о карьере. Но теперь он стоял на вершине горы и мог позволить себе передышку. За последний год он научился наслаждаться жизнью. Или это жизнь приобрела более приятный вкус? Она ведь так редко баловала его прежде…

Родился он желанным ребенком в счастливой семье. Отец – ученый-археолог, известный в городе человек. Квартира в пять комнат, серенькая «Волга» плюс ярко-красные служебные «Жигули», снабжение от Академии наук плюс еще кое-какие мелочи вроде зарплаты. Рождение его было удачным. Как говорил позже один из его тибетских учителей – с хорошей кармой родился, в нужное время и в нужном месте. То есть в почти столичном городе, в самый застой социализма и в семье, близкой к власти и богатству. Вот только прожить в этой счастливой карме Петеньке суждено было недолго, всего пять годочков. А на шестом пришлось переехать в самую задрипанную коммуналку, из пятнадцати комнат, и влиться в тесный коллектив ее сорока обитателей. А все благодаря одной юной вертихвостке, так упорно нырявшей каждую ночь в палатку Рудавина-старшего на раскопках древней восточной страны с некрасивым названием. И сподобилась юная дева народить Петеньке сразу аж двух братишек и одну сестренку.

Отец сообщил матери, что «так получилось», сразу же. Переживать, разрываться на части не стал. Не такой был человек. Глаза светились честностью, грудь вечно – нараспашку, брюки слегка расстегнуты. С матерью Петра он познакомился тоже в палатке. Только палатка его – та же самая, старая, латаная палатка, с которой он никогда не расставался, – стояла тогда не в восточных горах, а в устье Северной Двины, в маленькой деревушке, которой теперь и на свете не существует.

Несмотря на то что в момент появления юной вертихвостки Петрушиной маме уже стукнуло тридцать семь, ума у нее было немного, а занять, как говорится, не у кого. Родители померли, а сестре в Печоры – пока напишешь, да пока ответ получишь. Да и стыдно писать про такое. Неудобно. Она одного народила, а та сразу трех. Значит, любила сильнее. Мама взяла Петюню за ручку да с одним чемоданчиком переехала в одиннадцатиметровую комнату разлучницы, уступив пятикомнатные хоромы новорожденному выводку.

Соседки, узнав историю Петюниной мамаши, просто взбеленились. Кричали, что в нарсуд нужно, в партком, в милицию и вообще: серной кислотой плеснула – и все тут. Утешали как могли, но чаще – водочкой. В партком мать не пошла, а вот утешение в горькой микстуре отыскала. Но, работая вахтершей, на основательное утешение не заработаешь. И стали в доме появляться мужчины. Первого, второго и, пожалуй, еще даже пятого Петя звал папами и верил всякий раз, что именно этот папа насовсем. Верил, пока не подрос и не услышал от соседа Лехи нехорошее слово «шалава», сказанное в адрес его мамочки.

Будучи еще в совсем нежном возрасте и не разбираясь в ненормативной лексике, Петя, конечно, не сумел понять, что произошло, но почему-то почувствовал, что судьба его переменилась, съехав со счастливых рельсов, по которым катила прежде, на замшелые несчастливые. И самое главное, понял, что причиной такой перемены является его собственная горячо любимая матушка. Рассуждения его для неразумного дитяти были короткими и весьма логичными: если с матушкой счастья не будет, следует искать другие пути, другие рельсы. Он сбежал из дома. Его поймали, вернули. Он снова сбежал. Он не хотел оставаться там, где поселилось несчастье. Так продолжалось до тех пор, пока мать не лишили родительских прав, а его не отправили в детский дом, чему он, нужно сказать, очень обрадовался.

В детском доме жилось несладко, зато не нужно было тащить груз чужих ошибок и глупостей. Прошлое растворилось само собой. Можно было целиком посвятить себя строительству счастливого будущего.

Петя учился лучше всех, потому что днем и ночью сидел над учебниками. Про счастье, таящееся в высшем образовании и в пятерках, он знал, мать не раз говорила. Ему выдали аттестат с отличием, но посоветовали не лезть в университет на английскую филологию, куда он стремился, потому что все равно не примут. Почему? Ему объяснили: нужны связи. И Петя отправился к отцу.

Он успел только сказать: «Здравствуй, папа» – и зажмурился, оглушенный грохотом массивной металлической конструкции, захлопнувшейся перед его носом. В университет Петя не полез. Зачем пытать счастье, если не наверняка. Он поступил в Горный институт, куда брали всех, даже с тройками. За красный диплом бороться не стал, боялся, знал, что отличников отправляют по распределению куда-нибудь на Север. Была такая практика в институте. Единственная тема, которая его заинтересовала за пять лет учебы, – драгоценные камни. На полевой практике Рудавин насобирал бирюзы, разноцветных опалов, розового и белого прозрачного кварца. Сговорился с выпускником токарного ПТУ и занялся распространением кустарных колечек среди прекрасной половины человечества. Один раз удалось ложечный мельхиор выдать за платину, а прозрачный кварц – за алмаз чистейшей воды. Так и уехала счастливая тетенька в родную Самару, уверенная, что умный человек и за сотню может купить клад бесценный.

Колечки продавались недолго. Его избили. Фарцовщики. Он не знал правил. Пережить боль от синяков оказалось гораздо легче, чем сам факт избиения. Петр заболел, и врачи хлопотали над ним несколько месяцев, не могли поставить диагноз. А диагноз был прост – ущемленное самолюбие. Случается, от такого люди и умирают. Тогда-то Петр впервые осознал, что его стремление к счастью на самом деле не что иное, как честолюбие. Но не обычное человеческое честолюбие, а особенное – по-наполеоновски огромное. А детская мечта «делать все, что хочу» – это жажда власти и денег. Более того, остро ощутил, что его честолюбие ничем не удовлетворено, более того – оно страдает, а перспективы ублажить его равны нулю. Это открытие сделало болезнь затяжной, а усилия врачей – бесперспективными.

Мир изменился. Стал серым и убогим. Рудавин раз в четыре дня сдавал анализы и каждый раз с некоторым даже злорадством убеждался в том, что медицина бессильна. Гемоглобин в его крови падал, а время реакции оседания эритроцитов росло. Через месяц, испробовав все методы, врачи стали подозревать у него серьезную и, возможно, неизлечимую болезнь, а потому разговаривали чрезвычайно любезно и на обследованиях не настаивали.

Тогда Петру стало совсем скучно. Началась беспросветная депрессия. Днем он спал, а ночью выходил из дома и бесцельно шатался по городу. Шел и прислушивался к звукам собственных шагов. Считал: пять, сто десять, триста шестьдесят… В голове звенело от пустоты, сердце окаменело, и монотонный стук в груди наводил Петра на мысль, что это не его сердце стучит, а упрямый мир ломится в его сердце, но никак не может попасть внутрь. Он полюбил кладбища. Бесстрашно бродил ночью по Смоленскому, словно по собственным владениям, распугивая целующиеся парочки. Витающий здесь дух смерти нашептывал ему о вечном, о Боге. Но Петр слышал только; власть, неограниченные возможности… Которых у него никогда не будет…

Очевидно, первые пять лет жизни, проведенные в тепличных условиях, покалечили Петину психику настолько, что он мог нормально функционировать лишь с правами хозяина жизни. Слуга или мальчик на побегушках – это не для него. Рудавин взвешивал свои шансы, изобретал сложные кульбиты, которые могли бы привести его на вершину социальной пирамиды, но все время возвращался к одной и той же мысли: шансы его равны нулю.

Дважды за время своих ночных скитаний он примеривался к перилам моста. Кому нужна эта жизнь, если барахтаешься в мелком болоте и никаких шансов что-то изменить? В третий раз Петр шагнул к перилам уверенно, решившись…

Петр непременно прыгнул бы в темные, остывшие к концу лета воды Невы и пошел бы ко дну, ни о чем не пожалев. Он уже закинул ногу. Но кто-то тронул его за плечо…

Иностранец. Но говорил чисто. Только легкий акцент. Повел в валютный бар, обхаживал весь вечер так, что к утру у Петра не осталось сомнений – его вербуют в агентуру иностранной державы. В разведку.

От нездешних алкогольных напитков и посулов в сердце разлилась истома. Петр прислушался к себе. Не страшно ли предать Родину? Нет, страха не было, внутри все пело и ликовало. Наконец-то власть и, конечно же, – деньги. За идею он пальцем о палец не ударит.

Но иностранец предложил другое. Предложил срочно поступать в аспирантуру и обещал содействие. Когда увидел на лице Петра кислую гримасу, добавил: «А потом к нам, по обмену опытом. Как раз из вашего института набираем группу».

Вместо аспирантуры в Чехословакии, куда его перевели для трехмесячного обмена, начались тренировочные лагеря в Карпатах. Его почти сразу определили в группу интеллектуалов, потому что, во-первых, набрал достойные баллы по тестам, а во-вторых, для любой физической работы был абсолютно непригоден. В отличие от других членов организации, которых обучали скопом, предварительно промыв мозги с помощью специальных препаратов, Рудавин с самого начала проходил индивидуальную подготовку.

Освоился он быстро. Но о целях и задачах организации узнал не скоро. Долго считал ее разветвленной шпионской сетью. А узнал, куда же он попал, когда пригласили в Нью-Йорк после открытия «железного занавеса», на празднования по поводу развала Союза. После первого же бокала шампанского у него дух захватило, оттого, что понял: они выше правительств и разведок, они правят миром. И тогда показалось, что он предчувствовал это давно. С самого начала, быть может.

Как только Рудавин занял в организации свой первый пост – начальник группы из двадцати человек, – он навел порядок и в своих личных делах. Во-первых, сводил мать к врачу, и тот вшил ей ампулу, припугнув, что первая же рюмка станет для нее последней. Купил ей дом в сельской местности и подыскал тихого непьющего старичка, мечтающего копаться в огороде. Вот он огород – гектар. Закопайся.

На втором месте в его списке значился отец. Он часто представлял себе этот разговор. Вызвать в партком, отослать председателя и наедине разобраться от души. Знаешь ли ты, старый пень, кто перед тобой? Сынок, да, да, тот самый, который когда-то чуть не рыдал под твоей дверью. Тот самый, о котором ты почти тридцать лет как думать забыл… За долгие годы работы в организации Рудавин прекрасно изучил собственное лицо и реакцию собеседников на различные его выражения. Когда кого-то нужно было убрать, он смотрел прямо перед собой, но словно сквозь человека. Отец должен на собственной шкуре испытать этот его новый взгляд.

Он предвкушал триумф, слезы отца, этой раздавленной гадины… Не получилось. На работе отца не оказалось – он вышел на пенсию. Петр отправился к нему домой. Открыл неопрятный выживший из ума человек с всклокоченными седыми волосами. Затарабанил какую-то чушь. На него прикрикнули с кухни. Он сжался и побежал на зов. Наказывать было некого. Обошлось без Петра. Но вот жена…

Она вышла следом. Властная, подтянутая, сорокалетняя. Понятно, не сдает отца в дурку только потому, что лишится пенсии и бесплатного обеспечения. Смотрит строго. «В чем дело?» – «Извините, ошибся квартирой». – «Ну и идите себе». – «Ну и иду».

Братишек тоже посмотрел. Один на папиной старенькой «Волге», другой – на бывших казенных «Жигулях». На две головы выше Петра, коренастые, с красными, словно жирными губами. Ходят, смеются – точно стая чаек орет над мусорной свалкой. Одному из них (Петр не трудился запомнить, кто из них кто) устроил тюремные нары (вел машину в пьяном виде и сбил человека), второму – ограбление неизвестными, в результате которого ни одного синяка – только аккуратно перебит позвоночник (инвалидность пожизненно). С сестренкой было попроще. Сестренку заманил в модный притон, посадил на иглу. Зарабатывать с помощью самой древней профессии она догадалась сама, когда денег на наркотики перестало хватать…

Через полтора года снова сходил посмотреть на мачеху. Из двери вырвался смрад, на полу груды мусора. Она постарела, дышала перегаром. Стала чем-то напоминать отца. Смотрела затравленно. В чем дело – больше не спрашивала. Строгость испарилась. Теперь Петр спал спокойно. Прошлые унижения больше не напоминали о себе. Самолюбие больше не тревожило. Чувствовал себя большой могучей птицей, взмывающей вверх, все выше и выше. Каждый взмах крыльев – новая высота. Никаких преград. Все остальные – только дело времени.

Рудавин вернулся к столу, потянулся сладко, удобно уселся. И в этот момент раздался телефонный звонок. Петр посмотрел на телефон, и его бросило в жар. На столе лежало три мобильных. Первый – для сотрудников. Второй – для общения с начальством. Третий – для сугубо личных целей. По нему могли позвонить только из Луги…

Он сразу решил, что случилось что-то неприятное. Может быть, Людмила все-таки умудрилась покончить с собой. Мало ли способов? Выпрыгнула из окна, съела острый предмет, удавилась простыней. Только вот – не похоже на нее. Звонок не повторился. Рудавин дрожащими руками набрал номер. Никто не ответил. Значит, действительно что-то серьезное, волнуются, бегают… Петр встал, открыл ящик стола, достал пистолет, переложил его в портфель и быстро вышел…

Охранник подскочил как ужаленный, Петра явно не ждал. Отрапортовал скомкано. Петр не дослушал, пошел в дом. Все окна были целы, значит, не из окна, рассуждал он. Почувствовал, как слегка дрожат руки, чего с ним вовек не случалось, и признался себе: он за тридевять земель прилетел только для того, чтобы узнать и увидеть – что же такое она с собой сделала. Как бы там ни было, он искренне уважал Воскресенскую за ум и почти колдовские способности, с помощью которых она могла бы заманить сотню человек в омут, как гамельнский крысолов. Если эта великолепная женщина решилась на самоубийство, то тем самым она признала свое поражение, сдалась и ушла наконец с дороги Петра, оставив его единовластным властелином этого мира.

Петр шел быстро, охранник едва поспевал за ним. Лихорадочное возбуждение, преследовавшее его все время по пути сюда, достигло своего пика. Он поднялся в комнату Людмилы, распахнул дверь и…

Кровать была пуста, аккуратно заправлена и завалена полевыми цветами. Санитарок долго искать не пришлось. Они сидели за столом в соседней комнате и выглядели бы вполне естественно, будь они живы.

Петр дернул головой, словно пытаясь избежать удара. Но было поздно, удар он уже получил: Людмила обошла его. Обошла коварно, применив совершенно немыслимый маневр. Какой – он пока не мог разгадать. Пока охранник, бледный словно полотно, пытался сказать что-нибудь связное, Петр вспоминал…

– Не было, никого не было, – разобрал он, наконец, рыдающие всхлипы охранника. – Парень только этот убогий, ну который каждый день тут… С косой на поляне…

Петр вспомнил. Да, парень. Кажется, совсем молодой. У юродивых трудно определить возраст. Белые волосы, белые ресницы, а сам смуглый. «Ну-ка, любезный, – сказал он ему тогда, – набери-ка мне букет побольше». Тот осклабился, отбросил косу, принялся ползать по траве…

И вот теперь точно такой же букет лежит на кровати, а Воскресенской нет. Петр поднял с пола колокольчик, повертел в руках, надломил стебель. Свежий. Нужно было что-то придумать, но пока он думал только об одном: как ей все это удалось? Он слышал много разных баек о лучших членах организации, которые творили подлинные чудеса: проходили сквозь стены, как Гарри Гудини, глотали стекло, плясали на углях… Но к Людмиле все это не могло иметь никакого отношения. Ее он изучил досконально. По крайней мере еще вчера ему так казалось. Она была мастером по части убеждения и влияния на людей с помощью гипноза. Но даже если она нашла подход к сиделкам, как могла калека без ног одолеть двух сильных женщин и исчезнуть?

Сейчас ему казалось, что в глубине души он ожидал чего-то в этом духе. Но – так скоро! И так легко! По телу поползла липкая дрожь. Выходит, он чего-то не учел. Она его обошла. Думать, думать… Цветы. Точно такие же, как он принес ей тогда. Безмозглый паренек на поляне. Может быть, ей удалось его использовать? Только как? В ее комнате даже окна не было. Пока он ничего не мог понять…

Рудавин поднес пальцы к глазам. Руки едва заметно дрожали. Он сам начал эту игру. Глупо было оставлять ее в живых. Захотелось испытать свою силу и власть. Поставить ее на колени. Петр нервно рассмеялся. Нет у нее теперь коленей. Нет.

Он еще раз посмотрел на мертвых санитарок и вышел, не оглянувшись на охранника.

Глава 2. Дурацкое призвание

Слава Грох пришел домой раньше обычного и никого не застал. Ясное дело – Стася гуляет с принцессой. Правильно, погода отличная. Потирая руки и пританцовывая, он направился к холодильнику, достал сковороду и, одобрительно хмыкнув, поставил ее на огонь.

Все-таки замечательно, что они сняли квартиру. Пусть однокомнатную, с потертыми обоями и обшарпанной мебелью, пусть сюда каждый месяц наведывается препротивнейшая старуха и слюнявит мелкие купюры, глядя на него как на разбойника с большой дороги, зато никаких проблем…

После свадьбы он сразу же поставил условие ее отцу – они живут совершенно самостоятельно, никакой помощи. И как ни корила его Раиса, ставшая ему теперь не только сестрой, но еще и тещей (!), он оставался непреклонен до тех пор, пока Стася не переступила порог его комнаты в коммунальной квартире. Точнее, пока она не переступила порог в обратном направлении – из комнаты в коридор. По лицам соседок он безошибочно составил прогноз: взаимопонимание или хотя бы взаимоигнорирование исключены. И сделал вывод: пора сматываться. Соседки были не совместимы со Стасей, как несовместимы сочная красная рыба и дешевая корюшка в одной кастрюле. Пришлось брать на заводе ссуду, бегать по агентствам, и вот в конце концов – отдельная площадь. Здесь они были гораздо более счастливы, чем могли бы позволить себе любые другие молодожены. Так, по крайней мере, считал Слава.

После смерти Норы, жены Дмитрия, Раиса и Дмитрий не выдержали положенного года и тут же расписались. Раиса давно уже освоилась в апартаментах Дмитрия и все время настаивала, чтобы Стася со Славой переехали к ним «жить большой дружной семьей». Но Слава упорно добивался самостоятельности, памятуя о плотной, почти материнской опеке сестры, когда она еще не была его тещей.

– Женщине нужен комфорт, подумай об этом, – говорила Раиса при каждой встрече.

Она произносила эту фразу как заклинание, встряхивая широкими прозрачными рукавами невесомого домашнего платья с золотым тиснением. Говорила так, словно родилась и выросла в коттедже с бассейном, а не пролежала добрые сорок с лишним лет в тьмутаракани на продавленном старом диване, как Илья Муромец. Впрочем, с Муромцем ее явно что-то роднило. Тот тоже лежал-лежал, а как встал, таких дел наворотил…

– Что ты можешь ей дать? – Раиса строго смотрела на Славу сквозь новые элегантные очки, оправа которых стоила по крайней мере три Славиных зарплаты.

– Честную старость, – язвил Слава.

– Ах, о чем ты говоришь, – красиво (и когда только научилась!) заламывала руки Раиса, глядя на него с явным сожалением. – Честность – такая относительная вещь…

Сестру он теперь в душе все-таки чаще называл тещей, потому что в последнее время она изменилась до неузнаваемости и стала до того чужой, будто он не провел с ней полжизни в маленькой двухкомнатной квартире и не знал как облупленную. Как, однако, быстро меняются женщины! Как скоро они готовы сложить к ногам безгранично любимого законного мужа все свои скопившиеся за сорок с лишним лет привычки, идеалы, убеждения и прочую мишуру затянувшегося девичества. Как скоро они перекраивают себя по мужней мерке, изменяют своим желаниям и мечтам в угоду его капризам и фантазиям. Правда, все это происходит только в том случае, когда их окружают комфортом, любовью и неким количеством денег, дающим возможность не думать о таких мелочах, как сколько стоит сегодняшний легкий ужин, доставленный из «Метрополя». Селекция тепличных растений и та требует большего времени!

– Ты только подумай, чего ты лишаешь свою жену! – говорила ему Раиса, лежа на кушетке под быстро мелькающими руками молоденькой массажистки. – Подумай, что ты у нее отнял!

Разумеется! Разве может женщина прожить без массажистки, без домработницы, без встроенной бытовой техники с сенсорным управлением, без маленького спортивного автомобиля и без кредитной карточки с неограниченными возможностями? Так, кажется, пошутил тогда Слава, пытаясь напомнить сестре, что она еще меньше года назад прекрасно готовила окрошку своими руками, стирала, бегала по магазинам и делала все то, что делают миллионы женщин. Но сестра даже не поняла, что он пошутил. Конечно, воскликнула она радостно, не может прожить. Потому что это не жизнь – а прозябание! Раиса утратила единственное, что их роднило со Славой на протяжении пусть не легкой, но по-своему счастливой жизни в Воронеже периода совместной жизни, – способность шутить и понимать, когда шутят другие.

Дмитрий, правда, в отличие от сестрицы, вел себя сдержанно и ни разу не упрекнул Славу в том, что он лишает Стасю чего-то важного. Только спрашивал порой тихо, чтобы никто не услышал: «С деньгами – порядок? А то могу ссудить…» Но Слава еще ни разу не прибегал к его помощи. Дмитрий держался молодцом, хотя не всегда мог скрыть озабоченность, наблюдая, как они со Стасей втискиваются в битком набитый муниципальный автобус, отправляясь домой, после визита «к родителям». Дмитрий кусал губы и молчал, тогда как Раиса постоянно корила брата.

С сестрой Слава готов был по-настоящему рассориться, но ситуация неожиданно разрешилась сама собой. Сначала выяснилось, что Стася ждет ребенка, а потом – что его сестрица собирается окончательно запутать его в родственных отношениях, родив ему одновременно брата и свояка. Все разговоры о переезде отпали сами собой. «Очевидно, считает, что теперь нам всем не хватит места в восьми комнатах!» – ехидно думал Слава, глядя на округляющуюся сестру.

Раиса оказалась не по годам проворнее Стаси и родила славного мальчика на две недели раньше, чем Стася родила Леночку. Некоторое время после этого события они провели в розовом тумане, пока Леночка не научилась ходить, а на Стасю не нашла хандра.

Именно так объяснял себе Слава ее состояние. И как Стася ни пыталась втолковать ему, что «это совсем другое», он ничего не хотел слышать. Да и что было слушать? Про ее предчувствия? Про какие-то картинки, которые она иногда видит? Смешно, ей-богу. Возомнила себя второйВангой. А повод-то был смехотворный…

Как-то раз в двенадцатом часу ночи к ним постучалась соседская газель Ирина и, заливаясь слезами, упала Стасе на грудь. Пока Слава ходил на кухню за водой, ее стоны перешли в громкие безудержные рыдания. Чередуя слова и всхлипы, она все-таки сумела поведать причину столь странного поведения: муж бросил. Да и не муж он ей, собственно, и был, а сожитель, чего ж убиваться? Кажется, именно так Слава и выразился. Исключительно, чтобы утешить соседку и облегчить ее состояние. Подействовало. Ирина моментально прекратила шмыгать носом и уставилась на него злыми сухими глазками. «Мужчина!» – сказала она с ненавистью, словно изрыгнула проклятие, и увела Стасю к себе.

О чем они там говорили – неизвестно, только через полчаса Ирина возвратила Стасю домой, осторожно ступая и ведя ее под локоток, словно вернула фарфоровую статуэтку, взятую напрокат. Потянулась как кошка, кинула Славе снисходительно-кокетливо: «Пока, Славик!» – и, покачивая бедрами, выплыла за дверь.

Слава развел руки и даже поздравил Стасю. Сказал, мол, здорово их там на психологическом факультете обучают, раз и одного курса не закончившая студентка за полчаса привела в чувство такую истеричку. Пошутил еще, мол, деньги за такое нужно брать, и немалые. Того стоит. А Стася стоит молчаливая, задумчивая и вся словно светится. «Знаешь, – говорит, – я ведь ей будущее предсказала». – «Как? Опять?» – нахмурился Слава, не любил он эту тему. «Сама не понимаю, явилось все вдруг, я и сказала ей. Не все, конечно, но, главное, про мужа…» – «Про сожителя», – перебил Слава, очень уж ему хотелось перебить Стасю. «Не важно. Сказала, что вернется он через два дня», – «Во-первых, – попытался вразумить Слава, – нехорошо людей обманывать. А во-вторых, предлагаю куда-нибудь смыться через два дня. Боюсь, что, не дождавшись своего мужика, эта газель тебя копытами забьет…» Стася ничего ему тогда не ответила, только улыбнулась загадочно, да и не ему вовсе, а своим мыслям.

Через два дня Слава на всякий случай отпросился с работы пораньше. Ирка в гневе была еще ужаснее, чем в слезах. Стасе Слава объяснил, что сегодня короткий день в честь Международного дня технолога, и вида не подал, что явился ее защищать. Целый вечер он провел в напряжении, как гладиатор перед выходом на арену, представляя, какими грязными словами будет ругаться газель, что ей ответит бедная Стася, как он встанет между ними и что при этом произойдет. Роль героя его пугала, но все-таки почетная была роль, претендовала на вечную благодарность спасенной стороны.

Ира явилась только на третий день. Снова упала Стасе на грудь, но на этот раз со слезами благодарности. Славу сразу попросили не ходить к ним на кухню, откуда в течение двух часов доносились восторженные: «А я ему говорю… А он мне говорит…» В конце концов соседка убежала к вернувшемуся сожителю, а Стася с тех пор стала совсем задумчивой.

Слава долго не мог понять – что к чему, пока не выяснил, что соседка напела Стасе что-то там такое про призвание, про Божью милость и благодать, про то, что нельзя такое от людей прятать, что, мол, делиться нужно с людьми, обещала водить клиентов и хвалила ее талант. «Ха-ха-ха, – сказал Слава по слогам, потому что смеяться ему вовсе не хотелось. – Надеюсь, ты не принимаешь ее слова всерьез?» – «Конечно, нет», – легко согласилась Стася, и Слава впервые почувствовал в ее голосе скользкую фальшивую ноту. «Одну минуточку, – простонал Слава. – Ты что? Хочешь быть похожей на этих?» – и он стал трясти перед ней газетой, пестрящей объявлениями: сниму порчу, верну вашего мужа, помогу обольстить чужого. «Вдумайся только! Кодирование на деньги! – процитировал он свистящим шепотом. – Сплошной дурдом!»

Но Стася в данный момент была где-то очень далеко и реагировала как-то странно. Ее лицо на минуту полыхнуло краской, потом мертвенно побледнело, и она кинулась в комнату дочери. Леночка спала, подложив ручки под голову, и тихо вздыхала во сне. Стася упала рядом на колени и закрыла лицо руками, пытаясь восстановить сбившееся дыхание. «Что с тобой? – Слава всерьез забеспокоился и совершенно растерялся. – Стася, тебе плохо?» – «Уже нет, – ответила она тогда. – Все прошло». Он не стал спрашивать, что она видела, что за страшное видение. Если честно – он испугался. Почему Стася бросилась к Леночке? Что может случиться с их дочкой? Ветрянка может случиться, Слава болел в детстве. Чешется немного, а так – пустяк. Ссадина может случиться или ангина. А больше – ничего. Он не сомневался, что, пока твердо верит в это, с дочерью ничего не случится.

Слава дожевывал слегка подгоревшие макароны, когда в двери повернулся ключ. Он выскочил в коридор и, наклонившись, распахнул объятия, как делал это всегда при встрече со своей маленькой принцессой. Но там, внизу, где должна была быть Леночка, оказались лишь Стасины ноги и незнакомые мужские брюки. Слава выпрямился, но не успел стереть с лица приготовленную для дочки дурашливую улыбку.

– Слава, познакомься, это Яков Аркадьевич, – быстро произнесла Стася, не дав ему рта раскрыть.

Невысокий пожилой мужчина с весьма живописной внешностью протянул руку:

– Как говорится, здравствуйте, – сказал он печально. – Думаю, наше знакомство не продлится долго, но все-таки рад, ужасно рад.

– Я тоже, – не найдя ничего лучшего проговорил Слава. – А вы…

– Я, собственно, к вашей супруге, на консультацию, – объяснил Яков Аркадьевич.

Слава перевел взгляд на Стасю, но та уже открыла дверь в их единственную комнату и предложила Якову Аркадьевичу войти.

– Я буду через минуту, – предупредила она. – Осваивайтесь.

– Я понимаю, вам нужно настроиться, – грустно произнес Яков Аркадьевич, усаживаясь в кресло. – Можете не обращать на меня внимания. Тем более что оно мне скоро не понадобится вовсе…

– Это еще что такое? – свистящим шепотом спросил Слава, когда они остались вдвоем. – И где наша дочь?

– Это – ко мне, – твердо сказала Стася. – А наша дочь у своей бабушки.

– Как это?! – Славиному возмущению не было предела. – Ты хочешь сказать, у моей сестрицы? То есть у своей тети?

– Она теперь еще и бабушка, – отрезала Стася, – и может посидеть с внучкой или с племянницей, пока я работаю.

– Что ты делаешь?

– Работаю. У меня сегодня два приема. Люди позвонили вчера, очень просили принять.

– А-а-а, – простонал Слава. – Докатились. Это все газель полоумная, вот откуда ветер дует! Стало быть, ты собираешься дурачить народ? – Последние слова он произнес нарочито громко. Хоть и получилось петушиным фальцетом, но он был рад: пускай и Яков Аркадьевич послушает.

– Я не дурачу, – обиженно сказала Стася. – Это мое призвание!

– Дай-ка я пощупаю твой лоб! Странно, температура вроде нормальная, а такой бред несешь. В общем, так: я немедленно еду за Леночкой, а когда вернусь, надеюсь это шапито уже закончится. Если это и призвание, то оно совершенно дурацкое!

И Слава вышел, хлопнув дверью.

Глава 3. Дело №7635

По дороге в офис Петр предпринял попытку взять себя в руки или по крайней мере унять дрожь, бившую его с тех пор, как он обнаружил исчезновение Людмилы. Войдя в кабинет, он отменил все встречи, назначенные на вечер. Настроение у него было чуть приподнятое и чуть торжественное. Такое состояние он помнил с детства – когда заболеваешь, все вдруг представляется немного ярче, чем обычно, каждая мелочь приобретает смысл, и самое противное – так становится жалко себя, хоть плачь. Эти детские слезы в подушку он, став подростком, вспоминал с негодованием. Но чувство жалости к себе – стало с тех пор безошибочным симптомом надвигающейся болезни. Даже если температура еще не поднялась выше тридцати шести и шести, он мог поспорить – болезнь взяла его в плен, она уже в нем.

Странно, но и теперь он чувствовал себя почти так же, как обычно перед болезнью. Но к этому чувству примешивалась еще и какая-то болезненная, натягивающая нервы как струны, радость, бодрящая, пьянящая. Много лет он не испытывал такого наплыва чувств. Острые ощущения – кажется, так это называют обычные люди.

Петр сгреб все инструкции со стола и достал задвинутое в самый дальний угол ящика дело Людмилы. Может быть, хоть здесь найдется зацепка. Конечно, нужно было раньше это сделать. Он совершил ошибку. Но ничего не потеряно. Для организации Людмила умерла, в любом случае – на свободе она или нет. Что она может? Объявиться руководству? Рудавину, конечно, достанется, но и от нее они избавятся в два счета, это она должна понимать. Значит, у нее две дороги: либо где-то затаиться и жить тихо, как мышь, либо попытаться превратить жизнь Петра в такой же кошмар, в какой он превратил ее собственную жизнь… Эта мысль заставила Рудавина поморщиться, словно он хлопнул стакан водки не закусывая. Он пытался вспомнить последнюю встречу с Воскресенской, слова, которые ей сказал, взгляд, которым она его наградила. Ничего особенного в этом взгляде не было. Только отблески полной беспомощности. Неужели его так просто обмануть? Ведь, должно быть, она уже тогда готовила побег…

И все-таки мысль о том, что Воскресенская на свободе, приводила его в странный восторг. Еще вчера он чувствовал себя безраздельным хозяином положения, а любая игра, согласитесь, скучна, когда в ней нет настоящего соперника. Но сегодня соперник у него появился. И появилась возможность не только пощекотать себе нервы, но и еще раз доказать себе, что он лучше и сильнее.

Рудавин чувствовал не только радостное возбуждение, страх не оставлял его ни на минуту. Но не парализующий, мертвящий, а тот, что утраивает силы, подстегивая бежать быстрее, когда за тобой гонятся. Приятный страх. Люди обычно называют его азартом. Ему было безумно любопытно, какой же первый шаг предпримет Людмила. Право первого хода он уступал ей безусловно. Пусть, ведь это ее партия.

Пришлось повозиться немного, чтобы обеспечить себе охрану на должном уровне. Теперь под надежной защитой профессионалов из организации он мог спокойно во всем разобраться. И первое, о чем ему нужно было подумать, – кто же ей все-таки помогает. Возможно, она и сама могла бы справиться с санитарками, выбраться незамеченной из дома. Но цветы! Представить, как Людмила ползает, собирая их, он не мог, как ни напрягал воображение. Но ведь кто-то оставил их на кровати. Для него. И этот кто-то скорее всего знал о его цветах…

Петр опять вспомнил лицо парня с косой. Вряд ли он тот, кто ему нужен. Парень-то юродивый.

Ничего разумного в голову не приходило. Тогда он стал внимательно изучать дела, которые вела Людмила перед своей «смертью». Папку под номером 7635 Петр открыл, когда уже стемнело.

Чтение фантастической биографии предполагаемой дочери Феликса с ее удивительными способностями произвело на него сильное впечатление. Он, возможно, и отмахнулся бы от дурацкой легенды и предсказания, которое Людмила переписала собственноручно, не доверив даже секретарю, если бы не одно обстоятельство: Феликс теперь действительно был мертв, а его дочь Настя находилась всего в нескольких метрах от места его гибели.

«Будет нас еще пять поколений. Потом род кончится. И расплата кончится, потому как на роду – проклятие. За первую Настасью. За князя китайского…

…Последней будет девочка. Как Настя. Что за смерть ее ждет – не знаю, не ведаю. Но мороз по коже проходит, как о ней думаю. Она, как я, сможет будущее знать. Остальные будут власть налагать словом и взглядом. И только. Последняя Настя должна с первой соединиться. И умереть должна восемнадцати лет от роду. Если только отца своего не переживет к этому времени…»

За несколько лет работы в организации Рудавин отвык верить в чудеса. Любое чудо на поверку выходило лишь игрой опытного ума с беспросветной людской глупостью, жадностью или завистью. Он и этот трактат оставил бы без внимания, если бы не совпадало в предсказании все до малейших подробностей. Людмила поработала на славу. Раскопала всех родственников Феликса вплоть до начала восемнадцатого века и удостоверилась в том, что люди это были необыкновенные и умирали, как предсказывала рукопись. Самого же Феликса Петр хорошо знал и был уверен, что именно его талант власть налагать словом и взглядом так скоро поднял его в организации на пост первого заместителя Людмилы.

Ясное дело, Феликс трактат читал и дочь свою ненавидел, а поскольку в предсказание верил, то скорее всего пытался ее убить. Может быть, именно об этом и говорят строки предсказания: «Что за смерть ее ждет – не знаю, не ведаю. Но мороз по коже проходит, как о ней думаю…» За девчонкой гонялась не только организация, и собственный отец готов был перерезать ей глотку. Так и должно было случиться, если бы Феликс не погиб так кстати и для Насти и Петра самого, ставшего главой филиала, лишившегося сразу двух руководителей.

Стало быть, дар этой Насти Серовой гораздо сильнее, чем был у Феликса. А потому потрясающей находкой должна быть эта девочка. Если ее способности удастся направить в нужное русло, филиал мог бы проводить такие потрясающие акции!

Несколько минут Рудавин мечтал о том, как можно было бы использовать прогнозы ясновидящей для работы, но потом вдруг понял, что думает он вовсе не о работе, а о побеге Воскресенской. Вот где пригодилась бы ему девчонка! Нужно немедленно ее отыскать!

Первый сюрприз, который ждал его на следующий день, заключался в том, что Анастасия Серова, хоть и сменила фамилию и стала называться Анастасией Грох, прятаться ни от кого не собиралась, а жила себе спокойненько в одном из новых районов на улице Энгельса. Вторым подарком оказалась ее словоохотливая соседка Ирина, которая первому встречному тут же поведала о неординарных способностях Анастасии и посоветовала записаться к ней на прием.

Все было слишком просто. Это насторожило Рудавина. Ему захотелось самому проверить фантастические способности девушки. Он позвонил Якову Аркадьевичу. У бедняги совсем недавно обнаружили рак, и через три дня он собирался ложиться в их клинику на операцию. Врачи давали ему три-четыре месяца жизни. Интересно, почувствует ли это девчонка?

Яков Аркадьевич через Ирину договорился с Анастасией о встрече. Девчонка предсказала ему долгую жизнь – пятнадцать лет. Яков Аркадьевич разволновался, спросил, не будут ли его оперировать в ближайшее время. «Нет, – ответила она. – Зачем?» Петр чертыхнулся. Дребедень! Нужно же было на такое купиться! Он закрыл папку и снова отправил ее в самый дальний ящик. Полная ерунда. Такая же липовая предсказательница, как и все прочие.

Однако через два дня к нему явился сияющий Яков Аркадьевич и рассказал удивительную историю. Его положили в клинику и, как положено перед операцией, сделали все анализы повторно и… ничего не обнаружили, никакого рака. Но Яков Аркадьевич, совсем недавно прощавшийся с жизнью, снова был недоволен. «Значит, та девочка права! И жить мне осталось всего пятнадцать лет. Вы только представьте себе – всего пятнадцать. Какое горе!»

На этот раз Рудавин Якова Аркадьевича отпустил не скоро. Выспросил все о Серовой, о ее семье, поинтересовался, сколько лет ее ребенку, как выглядит квартира, куда выходят окна.

– Вам нужно побывать там еще раз.

– У меня есть прекрасный повод. Она ведь не взяла денег, сказала, что возьмет лишь в том случае, если ее предсказание окажется верным.

– Вот и заплатите ей. И еще. Попросите уделить время вашей непутевой племяннице.

– Это вы Софочку имеете в виду? Хорошая идея!

– Совсем не Софочку. Мы пришлем племянницу. Плачьте, в ногах валяйтесь, но чтобы племянницу она приняла не позднее чем послезавтра.

– Хорошо, я все понял. Все понял. Откланиваюсь, тотчас же схожу к нашей подопечной.

На пороге Яков Аркадьевич обернулся:

– Да, совсем позабыл, если вам это интересно, конечно. После меня у нее на приеме был один тип… Такой, ну, неполноценный…

– Ну и что? – устало посмотрел на Якова Аркадьевича Петр. – К гадалкам только неполноценные и ходят.

– Но этот был по-настоящему с приветом. Высокий, белый весь, словно седой. А лицо смуглое…

– Вы, конечно, не слышали о чем они разговаривали? – Петр стиснул пальцы.

Что-то складывалось. Он еще не знал, что именно, но почувствовал: вот он – ее первый ход. Он угадал.

– Почему же – слышал. Правда, только самое начало. Тот спросил, не может ли она предсказать судьбу по фотографии. Женщина, которая его прислала, больна и не может прийти сама…

Петр встал. Конечно же, не может прийти. Вот она ниточка, за которую можно ухватиться…

Яков Аркадьевич уходил, брезгливо поджав губы. Стася в отчаянии смотрела ему вслед. Что-то было не так. Он не поверил ей. Уходил с такой кислой миной, как будто сожалел о потраченном понапрасну времени. Вежливо поблагодарил, но на самом деле не поверил ни единому ее слову. В коридорчике он осмотрелся:

– У вас нет обувной ложки! – Его отчаянию не было предела. – Ну что ж…

И медленно, отдуваясь, опустился на корточки, зашнуровывая ботинки. В этот момент в дверь позвонили. Якову Аркадьевичу пришлось отодвинуться в сторону, и когда Стася открыла дверь, он оказался как раз за нею. Может быть, именно поэтому следующий посетитель сразу заговорил:

– Вы можете предсказать будущее по фотографии? Нам очень нужно.

– Но вы ведь не предупредили по телефону…

– Я не мог. Эта женщина… Она очень больна. Она не может ходить…

Яков Аркадьевич потянул дверь, и мужчина отскочил назад, а в глазах его мелькнул ужас, совсем как у ребенка, застигнутого врасплох.

– Не волнуйтесь, – успокоила его Стася, – это тоже… клиент, – она все-таки подобрала слово. – Он уже уходит. Проходите, присаживайтесь, а я сейчас. Я попробую. Правда, если честно, никогда этого раньше не делала.

Стася немного нервничала. Вот-вот должен вернуться Слава с Леночкой. Если он так бурно отреагировал на появление благообразного Якова Аркадьевича, то даже представить трудно, что будет, застань он дома слабоумного. Стася не знала, как правильно называется заболевание человека, который сидел в кресле напротив. Медицинскую психологию на факультете изучают только с третьего курса, а она и первого толком не закончила, уехала в роддом прямо с лекции. Но учебники листала и фотографии с такими вот типажами там определенно видела. Или это был учебник по юридической психологии, с фотографиями разных маньяков и насильников?

Стася еще раз взглянула в лицо собеседнику и натянуто улыбнулась. У нее не было времени ни рассмотреть его хорошенько, ни подумать. Мужчина глядел на нее исподлобья, не отрываясь и даже не моргая.

– Я попробую, – вяло промямлила Стася и потянулась за фотографией.

Мужчина перехватил ее руку и еще раз заглянул в лицо. Стася чуть не вскрикнула от неожиданности и страха. Он ведь совсем-совсем больной. Кто знает, что у него на уме? Втемяшил себе в голову бред о какой-то женщине.

– Вы никому не должны рассказывать обо мне, – сказал он, отпустил Стасину руку, протянул фотографию и добавил: – И о ней тоже.

Стася часто закивала, нервно сглотнула и посмотрела на фото. Первая реакция была как удар – боль под ложечкой, совсем такая же, как в детстве. Стася сморщилась и стиснула зубы. Боль прошла неожиданно быстро, и она снова посмотрела на фотографию. Закрыла глаза и увидела школу. Да, да, она ведь уже однажды встречала эту красивую женщину и именно в своей школе. Удивительное совпадение! Дальше картинка, которую она видела внутренним зрением, расплылась и превратилась в другую – будто перелистнули страницу. Стася увидела кладбище. Похоже, что женщина с фотографии умерла. А этот сумасшедший думает, что она жива. Трудно будет сказать ему об этом. Стася не спешила открывать глаза. Нужно было что-то придумать. И поскорее выпроводить его отсюда. Только вот жаль, ничего не приходило в голову…

Стася открыла глаза, тяжело вздохнула, ей не очень хотелось расстраивать своего посетителя печальным известием, но тут в прихожей раздался звонок, и она резко подскочила.

– Минуточку, это муж вернулся. Я сейчас…

Леночка в качестве приветствия повисела немного у мамы на шее и направилась в комнату. Стася успела заметить, как мужчина встал, как Леночка подошла к нему и потянула за брючину, задрав голову вверх. «Только бы не упала!» – с ужасом подумала Стася, но сейчас важнее было утащить Славу на кухню. Он упирался.

– Как? Он еще не ушел?

– Понимаешь, это… ну, словом, это уже другой посетитель. Я сейчас его быстренько выпровожу, а ты посиди пока здесь, хорошо?

И Стася полетела назад. Кресло, в котором сидел странный посетитель, опустело. Леночка стояла посреди комнаты и смотрела мимо Стаси.

– А где дядя?

– Улетел, – помахав руками, словно крыльями, ответила Леночка.

– Что ты такое…

– Ой! – завопила Леночка, потому что Стася сильно сжала ее локоть.

Стася смотрела на Леночку, сквозь Леночку и снова на Леночку. Ей вдруг стало холодно. Видение было мертвенно-холодным.

– Что ты вцепилась в ребенка? – ворвался в комнату Слава, но, присмотревшись к жене, сразу же остыл и заговорил совсем тихо:

– Стася, это невозможно. В нашу жизнь врываются чужие, посторонние люди. Это нехорошо. Зачем тебе все это, Стася? Разве мы плохо жили с тобой без них?

– Не знаю, – она смотрела на него чуть не плача.

«Улетел», – подумала Стася и подошла к раскрытому окну.

Внизу по дорожке шел ее посетитель. На полпути он остановился и замер, словно что-то припоминая…

Я ее знаю. Она мне снилась. И я ее очень любил. Больше всех на свете любил. А потом она исчезла… И вот теперь нашлась. Нужно будет рассказать Люсе. Нет, нет. Только не сейчас. Я лучше сделаю ей сюрприз. Она обрадуется. Она тоже станет любить ее… Может быть, она была нашей дочкой? Может быть, она и есть – наша дочка? Мы ведь так долго прожили вместе. У нас должны быть дети…

Позже, когда, напичканная изрядной порцией сказок, Леночка наконец улеглась, когда телевизор устал вещать в пустоту комнаты и тихо засветился дымчато-серым бельмом, Стася робко сказала:

– Слава, нам нужно как-то организовать свою жизнь. Я так устала…

– От чего ты устала? Я ведь все, что могу…

– Не то. Я устала сидеть дома и ничего не делать.

– Ты растишь ребенка! – в голосе Славы зазвучал пафос. – Неужели ты хочешь сдать Леночку в ясли?

– Ну чем уж так плохи эти ясли? Сейчас есть частные…

– Стася, мы ведь договорились – будем жить по средствам. Частные нам не по карману.

– Но ведь я тоже буду зарабатывать!

– Чем? Полоумными клиентами? Неужели ты берешь с них деньги? Стася, я тебя не узнаю! Ты в своем уме?

– Я не брала денег, – покраснела Стася. – Я сказала, только когда сбудется…

– Слава Богу. Но когда сбудется, думаю, они о тебе позабудут. Вот что, пока ты не вляпалась в какую-нибудь нехорошую историю, давай-ка покончим с этим раз и навсегда. Попробовала? Вот и ладно. Если уж на то пошло, тебе нужно в университет восстанавливаться. Поучишься пять лет, получишь диплом – тогда и занимайся консультациями. На научной основе. А таких доморощенных ясновидящих у нас – вон, вся страница в объявлениях, – и он в который уже раз тряхнул перед Стасей газетой, которую по четвергам рекламные агенты рассыпали по ящикам, а вслед за ними жильцы – по полу подъезда.

– Тебе не нравится то, что я вижу будущее?

– Извини, Стася. Но я вовсе не уверен, что ты что-то видишь. Мне ты ничего не предсказывала. Все, что я знаю, – это только рассказы, в которых мне многое кажется притянутым за уши. Цепь случайных совпадений ты принимаешь за дар Божий. С чего ты взяла…

– Но я вижу!

– Каждый человек, закрыв глаза, видит какие-то пятна и разводы. У кого воображение побогаче, те принимают их за картинки. Это все равно что гадать по кофейной гуще.

Слава собрался встать, но Стася крепко взяла его за руку.

– Подожди, сядь. Дай руку, сиди тихо и не мешай мне.

Она взяла его ладонь в свои и закрыла глаза. По лицу пробежала неопределенная тень. Сошлись морщинки над переносицей, опустились плечи. Лицо стало напряженным, словно каменным. Слава заерзал. Что-то тревожное было во всем происходящем. Да, он не верит. Но тревога не оставляла его. Стася резко отстранилась и открыла глаза. Посмотрела на Славу, словно впервые его видела, упала головой ему на колени, поцеловала ладонь.

Слава почувствовал прилив нежности, но решил выдержать свою позицию до конца.

– Как, – спросил он немного насмешливо, – увидела что-нибудь интересное?

Стася подняла глаза.

– Ты останешься жив. Они ничего не могут тебе сделать.

– Ну спасибо. – Слава отдернул руку. – Ты про инопланетян? Обрадовала. А то я все сижу и думаю: останусь жив или не останусь?

– Не смейся, – тихо сказала Стася.

– А что мне, плакать? Счастье-то какое: жив останусь…

Конец этой фразы он произнес из душевой под журчание воды. Слава еще что-то бормотал, посмеиваясь, отфыркиваясь, а Стася, положив голову на стол, тоскливо смотрела на дверь. Видеть-то она многое видит, да вот только что с этим делать? С тем безумным человеком, что приходил сегодня, с той связью, которую она почувствовала между ним и своей Леночкой? И вот теперь еще угроза, нависшая над Славой. Что это? И как этого избежать? Может, он просто заболеет? Гриппом, например? Господи, пусть он заболеет, пусть он только заболеет, бормотала Стася, сама не понимая, о чем и кого просит.

Глава 4. Люся Воскресенская

Первое время после автокатастрофы, а если точнее – сразу же после того, как очнулась и поняла, что с ней случилось, Воскресенская мечтала о смерти. Она лежала на кровати, плотно закрыв глаза, и думала, как бы было хорошо, если бы она умерла прямо сейчас. Людмила Павловна ненавидела свое тело, предавшее ее так неожиданно и страшно. Тело, которым она всегда так гордилась, тело, от которого она теперь хотела избавиться.

Так чувствуют себя только души умерших, когда уходят из этого мира. Вот они поднимаются и кружат первые девять дней по своему дому. И вдруг понимают, что одиноки. Им не докричаться до живых – дети обливают слезами подушки, муж сурово косится на прикрытое куском материи зеркало, и даже мать, которая вздрагивала во сне от твоих вздохов, не чувствует, что ты – бесплотным облаком – здесь, рядом. Но умершим легче, их души на сороковой день возносятся к другим душам, и одиночество заканчивается. Людмила теперь была как душа, для которой никогда не наступит сороковой день. Ее нет, ее никто не видит, она никому больше не нужна…

Разве что Петру. Он, пожалуй, взял бы ее в советники. Людмила редко сомневалась в том, что именно Рудавин сделал ее калекой. Это читалось в его ясном взгляде, да он особенно и не скрывал. Он сделал ее калекой не только для того, чтобы занять ее пост и пользоваться ею как источником информации. Нет. Он сделал это еще и для того, чтобы унизить ее, растоптать. Достаточно было прочитать досье Рудавина, чтобы узнать, как именно он расправляется со своими соперниками и врагами.

Последние два года, что она провела в этом доме под опекой глухонемых санитарок, почти сломили ее. Жить не хотелось вовсе. Но для того, чтобы уйти из жизни, нужно было проявить волю и желание, а ни того ни другого у Людмилы почти не осталось. Порой, глядя на отвратительную, светящуюся сознанием собственного превосходства физиономию Рудавина, который раз в месяц непременно появлялся в ее комнате, Людмиле хотелось заговорить с ним. Человек умирает от мысли, что он никому не нужен. Инстинкт быть востребованным сильнее гордости и даже здравого смысла.

А кроме Петра – кому она еще нужна? Никому. И это – правильно. Мир принадлежит живым, красивым телам. Как она раньше любила этот мир, эту жизнь!

Пора сдаваться, говорила она себе. Вот явится Рудавин, и она заговорит. Заговорит впервые за три года. Теперь ей казалось, что слова, произнесенные вслух, имеют почти магическую силу. Нужно заговорить, и тогда смертельная тоска, от которой некуда деться, отпустит, отступит. Решено, она заговорит сегодня же. Скажет немного. Может быть, просто попробует голос.

Людмила услышала за дверью шаги и замерла. Шаги были так не похожи на мягкое шарканье шлепанцев санитарок. Но это был и не Петр. Людмила потянулась, устроилась на подушках, вытянула шею, чтобы слышать отчетливее. Но напрягать слух не потребовалось. Раздался вскрик, стон, потом – возня. Что-то тащили по полу. Она могла поклясться, что – тело. Неужели она и Рудавину больше не нужна? Похоже, за ней пришли и начали убирать свидетелей. Все правильно, сама бы поступила точно так же, будь она на его месте. Значит – конец. По ту сторону двери по полу протащили еще одно тело. Она должна приготовиться и встретить свой конец достойно. Она должна…

И вдруг на нее обрушился целый водопад чувств, которые она все эти годы пыталась задавить мертвой и холодной логикой. Она поняла, что хочет жить. Пусть калекой, пусть всю жизнь не выходя из этой треклятой комнаты, но только – жить! Хочет до одурения, до того, что готова продать душу дьяволу.

Тем временем неуверенные шаги приближались к ее комнате. А жить хотелось все сильнее! Нужно… Ничего ей не нужно, кроме жизни! И она не отдаст ее просто так! Ну же! Дверь отворилась…

Когда он вошел, она чуть не закричала. Зажала себе рот обеими руками, и глаза ее забрызгали его разноцветными искрами. Он подошел к ней, сел рядом на пол.

– Покричи, если хочешь!

Она впилась глазами в дверь. Прошла минута, другая. Но никто не вошел.

– Никого нет, – то ли удивление, то ли вопрос вырвался у нее.

– Они нас не слышат, – ответил он радостно. – Пойдем домой.

Она снова метнула на него взгляд, полный ужаса: он ничего не знает.

– Я отнесу тебя, – добавил он, глядя в сторону.

И она поняла – знает. Все знает. Слезы закапали как дождь. Быстро, еще быстрее. Все лицо стало мокрым, и одеяло, которое она прижимала к себе изо всех сил. Он пытался отнять, а она прижимала все сильнее.

– Как хочешь, – сказал он, наконец, и завернул рыдающую женщину в одеяло. – Ты стала легче, – он улыбнулся ей во весь рот, поднял ее и прижал к груди.

Новая жизнь распахивалась перед ней настежь, вместе с дверью, которую открыл он…

Машина ждала у рощи. Он вел сам. Впервые за долгие годы она видела его за рулем. Вел осторожно, не превышая скорости, объезжая посты ГАИ, отмеченные у него на карте. У него не было прав. Если бы его остановили, это был бы конец. Он нацепил дымчатые очки, и теперь его можно было принять за разумного человека.

– Осторожней, – все время повторяла Людмила. – Осторожней! – говорила она с необыкновенной нежностью.

Он привез ее к себе. Стояла глухая ночь. Никто не выглянул в окно и не полюбопытствовал, что же там тащит дурачок-сосед. Он усадил ее в самое большое кресло посреди гостиной. Включил свет. На столе стоял огромный торт, на котором крупными буквами было написано: «С днем рождения, любимая!».

Он неуклюже топтался у стены, готовый по ее первому требованию расставить вещи по местам, а свои подарки выбросить в мусорное ведро. Она так часто кричала ему: «Сделай как было!» Но теперь она не кричала. Она плакала и захлебывалась слезами. Впервые он сделал что-то правильно.

Она довольна. Хоть и плачет. Ей понравилось. День ее рождения. Он не забыл. А она, кажется, немного забыла. Но теперь вспомнила…

Когда Людмила подняла на него зареванное распухшее лицо, он тоже заплакал и сказал ей:

– Ты такая красивая!

В этот день ей казалось, что слезы никогда не кончатся. Она целовала его в седой висок. Она говорила: «Мой дурачок!» Он стал рассказывать, как нашел ее, как устроил так, чтобы сделать ей подарок ко дню рождению. Она слушала и никак не могла понять одного: как же она могла забыть о нем? Единственный человек, о котором она не вспоминала в эти кошмарные годы, был тем самым человеком, который никогда не забывал о ней…

Его звали Витей Черновым, вернее – Витькой. Ей было тогда четыре года, а он ходил в первый класс, И она ему втайне жутко завидовала. И уже тогда считала, что он самый красивый мальчишка в их дворе. А он ее не замечал. Какому первокласснику интересно, что там про него думает малышня из песочницы. Ее мама говорила про него «серьезный мальчик». И тогда она поклялась себе учиться лучше него. Хотя куда уж лучше, ведь он не получил за первый год ни одной четверки.

Первую четверку он получил в пятом классе. Люськин портрет к тому времени красовался на доске почета их школы, на четыре ряда ниже, но ровненько под его портретом. Она часто бегала смотреть на переменках. Вот он, а вот она. «Большие» брали ее теперь в свою компанию. Не потому, что отличница, а потому, что одного с ними роста, и потому, что «одного с ними соображения». Она им рассказывала про книжки, которые брала читать в библиотеке. А они ей разъясняли всякие неприличные слова, которые без устали писали на заборах и гаражах.

Однажды она им рассказала про «Тимура и его команду». Понравилось всем. Из старых картонных коробок соорудили штаб, составили список беспомощных старух, которым станут помогать. Дело было только за выбором командира. Девчонки и несколько мальчишек были за нее. Но остальные мальчишки, а их было больше, стояли горой за Витьку. Тогда Люся с Витькой в первый раз подрались. Вокруг плотным кольцом стояли ребята и улюлюкали. Он победил. Она бежала домой с разбитым сердцем и разбитой губой. Но он на следующий день получил свою первую четверку.

Она думала, что он забыл, – это уже в седьмом, в ее седьмом, когда он, десятиклассник, впервые пригласил ее в кино, – но оказалось, он тоже все помнит. И драку, и четверку. «Люся, ты меня погубишь!» – сказал он тогда, смеясь. Они почти не смотрели на экран, шептались, а все вокруг на них шикали.

Люся это кино тоже не забыла. И все думала потом: вот если бы Виктор этого не сказал… Она проклинала потом весь мир: зачем он это сказал! Но тогда ей понравилась роль погубительницы. Она ответила: «Обязательно! Так что – держись!» Там же в кино Витька и поцеловал ее в первый раз. Люся ждала этого с четырех лет. А может, и еще дольше, только не помнила. Этот первый поцелуй был как стекло – прозрачный, чистый. Она несла его домой, как свое новое знамя. Легла в постель и решила: так теперь будет всегда. Но на следующий же день они поссорились.

Один из ребят, из зависти или просто сдуру, повторяя любимую присказку своей матушки, сказал ей: «Ты думаешь, одна такая у него? У него таких много…» Он еще что-то говорил, но она оглохла. Удивленно смотрела в небо, трясла головой, чтобы вытряхнуть невидимую вату, заложившую уши. А потом внутри нее произошел взрыв. Как в кино про фашистов, с фонтанами огня, с черным дымом, с кровавыми черно-белыми брызгами, только почему-то очень медленно, как в замедленной съемке. От этого сила взрыва показалась еще смертоносней. Она должна была умереть на том самом месте, где были произнесены ужасные слова. И она умерла. Вечером домой вернулась совсем другая Люся.

На следующий день она шаталась по комнатам как привидение, неподвижно часами сидела за столом, водя не заправленной чернилами ручкой по чистому листу. Остатки жизни вытекали по капле. Телефон молчал, пока мама не воткнула штепсель обратно в розетку. Люся уставилась на нее страшными пустыми глазами. Телефон сразу зазвонил.

«Это тебя, – сказала мама, улыбаясь, – серьезный мальчик». – «Привет», – услышала Люся его безмятежный голос. «Да как он смеет!» И решила погодить со смертью, согласилась встретиться, снова сходить в кино. Стеклянный поцелуй все еще горел на правой щеке.

Она потратила целый день на сборы. Мама разрешила ей надеть свое платье с красивым вырезом. Машка из соседнего подъезда одолжила фен в обмен на домашнее задание по математике. Ресницы Люся долго мучила щеточкой с тушью, пока они не загнулись вверх и не раскрылись, как у ее куклы Мальвины.

Увидев ее, он немного растерянно спросил, косясь на глубокий вырез и метровые ресницы: «Что это с тобой?» Она развернулась и ушла. Между ними на полгода повисло непонимание. Люся мучилась, старалась реже выходить на улицу и сидела за учебниками дни напролет. Ничего не хотела про него слышать, избегала всех подруг и знакомых. От нечего делать она обложилась учебниками по математике и щелкала задачки как орешки. Потому что за каждой формулой, за каждым решенным примером ей мерещилось решение собственной судьбы. Словно рядом с учебником математики сидел сам бог и внимательно наблюдал за каждым ее действием. «У тебя получилось, – говорил бог, – значит, он любит тебя!» Получилось – значит, любит. Она сама придумала себе такого бога, и не было ни одного примера, ни одной задачи, даже повышенной сложности, которые она не сумела бы решить.

А потом наступила зима, и они неожиданно столкнулись на улице. И замерли. Витька наклонился, неотрывно глядя ей в глаза, зацепил пушистого снега и бросил в нее. Подумав немного, она швырнула на землю модную сумку, и через несколько минут они, счастливые и облепленные снегом, уже хохотали как сумасшедшие. Все, что наговорили ей о Витьке, оказалось ложью. Мучительные полгода сократились до многоточия в их романе, и он завертелся дальше.

В десятом Люся узнала, что мать Виктора считает ее не слишком подходящей для сына парой. Это был второй удар, но он заверил, что уйдет из дома, если мать не переменит своего мнения. Люся успокоилась. Вообще-то спокойной их любовь назвать было трудно. Она была похожа на бурный горный ручей, все время спотыкающийся о камни, но преодолевающий все препятствия благодаря своей энергии и стремительности. Задуматься о препятствиях и о том, почему судьба неотвратимо ставит их на пути, времени не было. Время летело вперед, роман, опутанный поцелуями и нежными ласками, рвался во взрослую жизнь, чтобы окончательно успокоиться в зыбких судорогах незнакомой и манящей подлинной страсти.

Уже что-то говорилось о свадьбе. Его друзья, третьекурсники, уже обзаводились семьями, любовницами, кто-то даже детьми. Ее, десятиклассницу, все это манило и пугало одновременно. Он ждал ее выпускного бала, а она с приближением последнего звонка мучилась все сильнее. Как это – выйти замуж сразу же после школы? Ей хотелось учиться дальше, в школе ей сулили блестящее будущее. Во всех учебниках математики не было ни одной задачи, с которой бы она не справилась. Дома пылились дипломы олимпиад по математике – районной, городской, областной. Предстояло выступить на союзной. Учитель не сомневался, что и там она будет первой.

Чернов смеялся. Он не то чтобы не верил в ее способности, но откровенно не понимал, к чему ей все это. «Разве что в кулинарии, высчитывать пропорции крупы и воды…» Она злилась. На союзную олимпиаду в Москву уехала обиженная. Она заняла первое место и получила все грамоты, какие только возможно. Ее заметили. Пригласили доучиваться в закрытую московскую школу. Обещали стажировку в Принстоне. Солидный профессор в очках с золотой оправой расписывал Люсе грядущие перспективы так заманчиво, что у нее закружилась голова.

Это головокружение помешало ей объяснить Вите все обстоятельно. Разговор не получился. У нее кружилась голова, а у него начисто пропал слух. Вот так они и поговорили. Он ничего не желал слушать. Он понимал только одно – Люся не хочет выходить за него замуж. Он уже купил кольца. Он договорился с бабушкой, что та переедет к матери, уступив им свою квартиру. Хотя бы на первое время. Он присмотрел белое платье, которое ей непременно понравится. А она готова променять все это на какой-то дурацкий Принстон. Ее нельзя было отпускать! Он словно наверняка знал – если она уедет, то никогда не вернется. То есть вернется, конечно, но никогда не будет принадлежать ему. Она будет принадлежать своей дурацкой математике.

После поездки в Москву Люся переменилась. Слова профессора звучали даже в ее снах. Мир оказался больше и шире, чем их дворик. Но она никак не могла сделать выбор. Любовь к Чернову все равно была больше самого большого мира.

Его отчаяние, подогретое уязвленным мужским самолюбием, неожиданно поменяло форму. Он хотел показать ей, что с ним не стоит обращаться как с мальчишкой из параллельного класса, что он уже взрослый, он – мужчина. Соседи теперь часто видели его в компании друзей-однокурсников, навеселе возвращающегося домой. В компании были и девицы с взрослыми, хриплыми голосами. Люся тоже видела их. Девицы казались ей пугающе откровенными и бесстыжими. И еще ей казалось, что любая из них может дать Чернову гораздо больше, чем она.

«Они раскованные, – говорил он. – Вырастешь, сама такой станешь!» – «Никогда!» – ревниво шипела ему в ответ Люся, унося в своем сердце страшное, но заманчивое слово «раскованные». Дома она уходила с головой в математические расчеты, высчитывая свои шансы, чужие плюсы и минусы. Они раскованные, им плюс. Зато никто из них ни в зуб ногой в интегралах. Им минус. А ей плюс? Или здесь тоже минус? Она моложе и, как говорила мама, – свежее. А они постарше, зато наверняка уже посвящены во все таинства взрослой жизни, потому что ведут себя так, словно им давно все ясно. Это кому плюс, а кому минус?

Перед последним выпускным экзаменом к ней явился тот самый профессор в золотых очках. Приехал на симпозиум, решил навестить, подарил свою книгу, вышедшую на английском языке. Мама дрожащими руками разливала кофе по фарфоровым чашечкам старинного бабушкиного сервиза, впервые явленного к столу. Внимая профессору, мама вздыхала, и взгляд ее поминутно становился туманным, а губы сами собой расплывались в улыбке. Когда профессор ушел, она обняла Люсю за плечи и, не тая восхищения дочерью, сказала: «Подумать только, какое будущее тебе уготовано!» Мама работала портнихой и всю жизнь страдала от отсутствия вкуса у своих клиенток. Мир, расстилающийся за дверью ателье, казался ей необыкновенно привлекательным и манил вырваться, выделиться, преуспеть. Но она робела, надежды с годами таяли, желания тонули в рутине повседневности. Ей никогда не написать книгу, которую издадут в Штатах. А у дочери есть такая возможность. Профессор сказал – она лучшая. Весь мир должен знать, что ее дочь – лучшая. И это именно она вырастила необыкновенную девочку. Это она вложила в дочь мечту вырваться из обыденности, и Люся обязательно сделает это. Ведь это – ее дочь.

Мама предавалась мечтам. Она не знала о сомнениях дочери. И не поняла бы. Как можно выбирать между пусть даже очень хорошим мальчиком и своим будущим? Слово «будущее» она теперь произносила торжественным шепотом.

Узнав о визите светила математической науки, папа распечатал бутылку коньяку, мама нарезала лимон. Их лица светились счастьем. А Люся, глядя на эту семейную идиллию, вдруг решила: нет. Она не хочет быть математиком. Она тоже хочет вот такой семейной идиллии. Хочет жить душа в душу с любимым человеком. Это – важнее, а все остальное…

Выпускной бал состоялся ровно через неделю. Она возвращалась домой под утро. Под руки с поблекшими после бессонной ночи подругами. Чернов ждал возле подъезда – решительный, как знаменосец перед боем. Это произошло при всех. Он сказал, что хочет, чтобы она стала его женой, и напряженно замер, откинув голову и чуть прикрыв глаза, словно ожидая удара. Она в ответ улыбнулась и сказала «да». «Повтори», – попросил Чернов, не веря собственным ушам. Всю ночь он готовился к тому, чтобы справиться с другим ответом. Он готов был услышать «нет». «Да, – сказала она ему. – Я буду твоей женой!»

Он схватил ее в охапку. Девчонки затаили дыхание. Но он не стал целовать ее при всех. Остановился в последнюю секунду. Его дыхание обдало ее ухо жарким вздохом. Витька легко оторвал Люсю от земли и закружил. Маленькая толстушка заплакала и неловко захлопала в ладоши. Высокая тонкая блондинка нервно закусила губу. Их тут же пригласили на свадьбу. Он проводил ее до дверей и пожелал спокойной ночи. А потом поправился: «Ах да, до ночи еще далеко…»

До ночи действительно было далеко… Днем, когда она проснулась, родители подарили ей чемодан. Большой кожаный чемодан, наверно, страшно дорогой. «Это в дорогу», – сказали они и обнялись, словно уже осиротели. Она засмеялась и объявила им, что никуда не едет, а выходит замуж и очень этим счастлива. Мама быстро взглянула на папу, и губы ее задрожали. Папа воровато посмотрел на Люсю, пожал плечами и увел маму из комнаты.

Пока Люся плескалась в ванной, мама сидела в кресле, подавленная и разбитая. Невидящим взглядом она уставилась в пространство, где таяла ее мечта о знаменитой дочери. Мечта теряла контуры, мама дважды нервно порывалась встать, но папа удерживал ее. Но она услала его за валокордином, а сама прильнула к телефонной трубке. Выйдя из ванной, Люся нашла маму успокоившейся, хотя и пахнущей сердечными каплями. Радостно поцеловала мать в щеку, которую та подставила с явным удовольствием. Люсе хотелось побыстрее встретиться с Витей и рассказать о разговоре с родителями. Она позвонила, но трубку сняла его мама и холодно ответила, что он будет только вечером. «Не знает», – немного расстроенно подумала Люся. Но теперь никто и ничто не может помешать ее счастью. Даже его мама.

Вечер наступал только через пять часов, а через три с половиной часа в квартиру вошел профессор. Вежливо раскланялся, поздравил Людмилу с окончанием школы, попросил родителей разрешения переговорить с дочерью с глазу на глаз, шепнул что-то на ухо маме, отчего она широко улыбнулась и выскользнула за дверь. Вот, собственно, и все, что запомнила Люся из своего последнего дня, проведенного дома, в родном Ленинграде. Вечером, когда Витя с роскошным букетом белых роз, наглаженный, свежевыбритый и окрыленный позвонил к ней в дверь, мама, ловко изобразив удивление, сказала ему: «А Люся уехала в Москву. Разве вы не знали?»

Она много раз потом вспоминала этот день, перебирая все детали. Ей до смерти хотелось вспомнить, что же такое сказал ей тогда профессор, но она не могла вспомнить ни единого слова. Вспомнила только, как вышла с ним вместе из комнаты. Вспомнила улыбающуюся маму, протягивающую ей чемодан, куда уже было аккуратно сложено все самое необходимое. Вспомнила, как они с профессором спорили в самолете насчет теоремы… Первые дни в школе закрытого типа тоже прекрасно помнила. Лекции, библиотека, совсем немного сна, и все сначала. Дни были похожими один на другой, но работа была захватывающей, учеба – страшно интересной, а свободное время она с новыми подругами и друзьями проводила в жарких спорах о математике и психологии человека.

Когда Люся впервые вспомнила о Чернове, с ее «да» на крыльце прошло три месяца. Это воспоминание нахлынуло совершенно неожиданно, во время лекции по теории вероятности, и застало врасплох. Что она наделала? А главное – почему? Она ведь не собиралась… Как будто она потеряла память, а теперь вдруг все вспомнила. Люся посмотрела по сторонам. Вокруг сидели ее новые знакомые. Лица целеустремленные, все, не отрываясь, смотрят на доску. Расскажи она кому-нибудь из них о своих переживаниях, только махнут рукой и предложат решить интересную задачку.

Вечером она попросила у куратора разрешения позвонить по телефону. Он сразу же согласился: «Я вас соединю. Мама, наверно, соскучилась». – «Я хочу позвонить вовсе не маме», – осторожно сказала Люся, и взгляд куратора сразу же переменился. «Садитесь, – сказал он. – Нам есть о чем поговорить».

Так впервые она узнала о существовании организации. Ей повезло, сказал куратор, она попала в самую сердцевину жизни. Сердце организации состоит из математических формул. А у нее талант, огромный и особый. К тому же ее психика сильнее и устойчивее, чем у многих. Зомбирование действует на нее не так безотказно. Собственно, с ней и так вот-вот собирались поговорить начистоту. Тесты показали, что у нее есть большие организаторские способности и многие другие качества, которые вместе с математическим талантом ставят ее выше других «воспитанников». Ей хотят предложить интересную работу в организации и, конечно же, учебу. Как она смотрит на то, чтобы отправиться в Тибет?

Это уже было что-то из области фантастики. Люся помнила, как ей все это объясняли, но совсем не помнила, как дала согласие. А согласие, вероятно, она дала, потому что вскоре вокруг нее на многие сотни километров торчали лишь заснеженные горные вершины.

После Тибета была Южная Америка, после Америки – Принстон. Правда, занималась она там вовсе не математикой, а училась науке влияния на человеческое сознание, управления поведением, сканирования души. Много лет спустя, когда Люся стала Людмилой Павловной Воскресенской, она не раз вербовала членов организации, пользуясь этим умением.

Но куда бы она ни ехала, где бы ни находилась, какими бы тяжелыми ни были тренировки, она никогда не забывала тот вечер, когда сказала ему «да». Люся не могла написать ему, не хватало слов. Не могла объяснить, чем теперь занимается и какая силища руководит ею. Рассказывать было нельзя. Ее карьера в организации стремительно шла в гору. У нее оказалось так много талантов, что хотелось попробовать заниматься и тем, и другим, и третьим. Через семь лет она вернулась в Ленинград, чтобы занять место заместителя руководителя организации по вербовке кадров.

Дом ее ничуть не изменился. Казалось, без нее квартира уснула, родители встречают ее после долгого сна, и оттого их лица кажутся немного постаревшими и несвежими. Все по-прежнему. Только обои на стенах выцвели, деревья во дворе стали выше, дети, которых она запомнила строившими куличи в песочнице, теперь сидели на лавочке у подъезда и бренчали на гитаре. «Эй, – хотелось крикнуть им Людмиле, – это наше место!» Но не крикнула, а лишь сдвинула брови, проходя мимо, а в ответ получила вызывающие взгляды, в которых отчетливо читалось: «Ну чего тебе, тетка? Иди своей дорогой!»

Мама не упоминала о Викторе ни в одном письме. Ни разу за семь лет. Будто его и не существовало. Но по ее беспокойно заметавшемуся взгляду Люда поняла – он здесь, никуда не уехал, живет в той же квартире, на том же тринадцатом этаже. Она научилась читать чужие мысли, теперь ее невозможно было обмануть. Мама с надеждой спрашивала, нет ли у Люси кого-нибудь, и притворно сердито – не собирается ли сделать ее бабушкой? Нет, отвечала Люся, не собираюсь. И мамин взгляд снова уходил в пространство, подальше от Людмилы, от ее настойчивых глаз. Она ни о чем не спросила маму. Зачем, если человек смертельно боится этого? Тем более родной человек, которому ты не хочешь причинить беспокойства. Она пошла к подруге. К высокой тонкой блондинке, что жила двумя этажами выше.

Дверь ей открыла пышная матрона с высоко взбитой, блестящей от лака прической, посмотрела свысока, а разглядев, завопила совсем не изменившимся голосом: «Люська приехала!» Из ванной высунулся наполовину выбритый супруг, он же бывший Кешка из соседнего дома, из комнаты – сразу две точные Кешкины копии.

Марина, так звали подругу, изменила лишь фасад, оставшись в душе все той же девчонкой. Она смотрела на Люсю и причитала: «Удивительно: ты и не ты! Как будто кто-то переоделся в тебя. Знаешь, я бы никогда не поверила, что ты можешь так измениться». Люся подошла к зеркалу. «Не то, – объяснила Марина, – это что-то внутри. Внешне ты совсем не изменилась… Кстати, давай покажу фотографии нашего выпуска!»

Люся смотрела на снимки, не понимая, какое отношение к ней имеют все эти люди. Что общего с ними она находила раньше? О чем могла говорить? И как им всем, наверно, скучно живется. Таскаются друг к другу в гости, говорят одно и то же и даже романы наверняка заводят исключительно друг с другом.

Две карточки Марина отложила в сторону. На удивленный взгляд Люси ответила тихо: «Потом». Когда Кешка, утомленный женскими проблемами, ретировался смотреть футбол по телевизору и они остались вдвоем, Марина неуверенно спросила: «Что же ты не спрашиваешь о нем?» Спросила так, словно это был единственный по-настоящему интересующий Люсю вопрос, а остальные она задавала лишь из вежливости. Люся, улыбнувшись, предложила: «Расскажи». Глубоко затянувшись сигаретой, Маринка с удовольствием пересказала ей все сплетни…

Конечно, он теперь женат и его дочке что-то около двух лет, начала она и сразу же испортила весь рассказ. Разумеется, Людмила Воскресенская не была так наивна, чтобы полагать, что он до сих пор вздыхает о ней. Но все-таки Марине стоило начать рассказ с того дня, когда она сказала Чернову «да», ей нужно было дать Люсе время привыкнуть к мысли о его женитьбе, смириться с нею. Людмила слушала Марину вполуха, потому что в голове вертелся теперь совсем другой вопрос: «Любит ли он свою жену?»

Вопрос поставлен неправильно, сказал бы ее учитель психологии. Вы лжете самой себе, Воскресенская. Поправьтесь. И тогда нужно было бы спросить: любит ли он ее, Люсю, по-прежнему? Но вряд ли Маринка могла ей ответить…

Глава 5. Витька

После того как она сказала ему «да» и все сомнения остались позади, у него словно камень с души упал. Он вдруг почувствовал необыкновенную легкость. Лежал на кровати, закинув руки за голову, и облизывал поминутно губы – до того сладко было. Искал слова, чтобы выразить свои чувства. Даже словарь полистал. Самым подходящим показалось слово «триумф». Это случается с мужчинами, когда им улыбается самая лучезарная удача.

Он не думал о том, как они проведут первую брачную ночь или как она будет его целовать каждое утро и каждый вечер. Он думал о том, какое это счастье, что Люся теперь будет всегда рядом с ним. Большего счастья он и представить себе не мог. Да и не бывает большего, он был в этом уверен.

Вдруг он нахмурился. Мама сойдет с ума. Маме всегда не нравилась Люся. «Кто угодно, – говорила мама, – кто угодно, только не она!» И нахваливала всех его знакомых девушек. Неужели ему придется выбирать между двумя любимыми женщинами? Сердце трепыхалось. Он представил: Люся. И мамы не стало. Только Люся, всегда только она.

Захотелось сделать что-нибудь для нее. Только вот что? Он мечтал отгадать. Прислушивался к тишине комнаты, и тишина нашептывала красивые поступки. Засыпать ее цветами и подарками. Какими цветами и какими подарками? Он побежал по магазинам. Но вот незадача, он не нашел там совсем ничего ее стоящего. Каждая вещь, на которую падал его пытливый взгляд, будто шептала: «Она достойна большего». Но это большее ему почему-то никак не удавалось отыскать. Цветы, которые он купил, были не просто белыми розами. Это были благоухающие розы, которые продавал человек, похожий на багдадского вора. Они действительно прилетели сегодня из сказочной восточной страны, а не росли без солнца, в стерильных ленинградских теплицах. Он подготовил слова для нее и для ее родителей. То, что он скажет ее маме, на всякий случай записал на шпаргалку. Это было нечто значительное и достойное момента. Теперь отец. Обычно в таких случаях полагается выпить. Шампанское? Ни в коем случае! Еще вообразят, что он любит выпить. Нет, нет, пока – ничего больше. Все остальное они еще успеют. И, самое главное, – завтра же в загс! Не потому, что кто-то может передумать, а потому, что странно ведь идти послезавтра, когда люди любят друг друга, ждали этого часа с детства, причин откладывать это радостное событие у них нет.

Поднявшись по лестнице, он постоял у двери, пытаясь отдышаться. Нужно успокоиться, предстать серьезным и уверенным в себе человеком. Нужно дать им понять, что Люсино будущее в надежных мужских руках. Слишком стучит сердце, мешает думать. Успокоить дыхание не получилось. Он позвонил. Открыла ее мама. Он держал букет прямо перед собой, смотрел торжественно. В любом другом случае он сказал бы – глупо. Но сегодня был случай особый.

И когда ее мама сказала, что ее нет, что она уехала, он как-то буднично извинился и сразу же побежал вниз по ступенькам. Она закрыла дверь, а он спустился еще на пролет и замер. Он вдруг понял, что произошло. И еще подумал о том, что с самого начала не верил в ее «да», в возможность такого огромного счастья. Не верил и боялся, что произойдет самое страшное. И вот самое страшное произошло.

И вдруг накатила такая ужасная слабость. Слабость и тошнота. Неужели она посмеялась над ним, а он даже не заметил, счастливый дурак? Даже не почувствовал подвоха. «Да», «да», «да» —

прокрутила память ее ответ. Ее честные глаза с маленькими оранжевыми брызгами. Так не лгут. А если лгут, то не такие, как она. В голове стоял туман. Он на ощупь добрел до порога своей квартиры, войдя, уронил цветы на пол и упал на кровать.

Мать разбудила его, вернувшись с работы. Первая мысль возвращающегося сознания: то, что случилось, – страшный сон. Но мама держала в руках букет, ее беспокойный взгляд и нервно теребящие кончик пояска руки выдавали – не сон. Все правда. Значит, неправдой было то «да» на крыльце.

Он очень хотел оставаться сильным. К тому же – мама… Она ничего не знала, и к чему же ее волновать теперь, когда ей уже не о чем волноваться. У мамы в глазах стояли слезы. Он хотел улыбнуться и сказать ей, что все в порядке. Хотел быть настоящим мужчиной, сказать ей весело и беззаботно, что все в порядке, не пугайся, обнять ее, вытереть слезы. Ведь он мужик, в конце концов.

Но он не сумел. Рыдания скрутили его, сжали горло, воздух иссяк, слезы потопили остатки воли, а из горла вырывались хрипы и стоны. Это было не стыдно, это было страшно. Мама заметалась. Зачем-то схватила стакан, но воду ему не донесла, расплескала на ковер. Подбежала к телефону, сняла трубку, бросила на рычаг… У мамы лучше получилось быть сильной. Потоптавшись рядом, она села возле него и стала неловко гладить по голове своего взрослого сына. И от этого он только громче захлебывался страшными мужскими рыданиями…

Следующий день наступил необыкновенно тихо. Мир был нем, даже часы в гостиной не тикали. Звуки потонули в вязком и густом, как мед, отчаянии. Он лежал и смотрел в потолок. Не разговаривал даже сам с собой. Ни мыслей, ни желаний, ничего. Так продолжалось несколько дней. А потом в его комнату вошла Марина. Осторожно, как-то боком. Прислонилась спиной к стене. Он смотрел на Марину и медленно соображал… Ну конечно же! Она принесла записку. В ней все объясняется. Весь этот кошмар. Он поедет к ней. Сейчас же, сию же минуту… В мир вернулись звуки. Он все тряс и тряс Марину за плечи, пока она не всхлипнула. Тогда только Виктор очнулся. Нет, Марина ничего не принесла ему, и она сама не знает, почему все так получилось. Она пришла посочувствовать…

Он пригляделся к ней и увидел: рядом, чуть правее – силуэт Люси. Сейчас она скажет «да»… «Я пойду», – шепнула Марина.

«Нет! – закричал он. – Стой! Не двигайся!» Он встал и как хищный зверь стал подбираться к силуэту. Но тот выцвел, расплылся. Виктор ткнулся в белокурую Маринину голову: «Девочка моя!» И у нее сердце ушло в пятки. Он целовал тень любимой. Марина стояла, боясь пошевелиться…

Боль только начиналась. Впрочем, она, вероятно, так и не прошла совсем. Просто он свыкся с ней, притерпелся. Навалилась тоска. Он чуть было не забросил институт. Напугала только перспектива попасть в армию. «Почему напугала?» – спросил он себя. И понял, что ждет. Он ждал обманщицу, предавшую его. Ждал и ненавидел ее до такой степени, что порой казалось, будто это и есть самая настоящая любовь. Пусть не ее ждал, так хоть весточки. Хотя бы две строки: прости, прощай. Нет, даже этого не написала, стерва. Слава Богу, что не написала этого! Значит, есть смысл ждать…

Прошло три года. Он скучал, жил по привычке. Стал злым. Со злости соблазнил девчонку, что была на крыльце при том ее «да». Сентиментальную толстушку. Соблазнил и бросил. И было не жалко ни себя, ни ее. Почему-то жалко было Люсю. Но человека, который тебя предал, жалеть нельзя. Хотелось мстить всем женщинам без разбору.

Мамина подруга вот уже целый год таскалась к ним со своей дочерью Дианой. Проводила рекогносцировку. После их визитов мама вздыхала, пыталась шутить: «Мне бы такую невестку…» – «Какую? Рыжую?» – грубил Виктор. «Ну почему рыжую? – кипятилась мама. – Это ведь только оттенок. А ресницы черные, ты заметил? А глазищи какие…» – «И приданого небось полные сундуки?» – «Ничего ты не понимаешь!»

Он переспал с Дианой только ради того, чтобы посмотреть, что будет. «Женись!» – потребовала мать, узнав. (Кстати, откуда?) «Не хочу», – спокойно отвечал Виктор. «Ты не смеешь так поступать с дочерью моей подруги!» – визжала мать. «Дочь твоей подруги таскалась сюда, чтобы ее трахнули. Вот и получила!» – «Ты негодяй!» Он спокойно посмотрел на нее, и она увидела в его глазах непримиримость. И только.

Подруга с матерью рассорилась. Пугала беременностью, угрожала судом. Но беременность не состоялась, и угроза суда отпала сама собой. В конце концов Диану пристроили принцессой в небольшое восточное государство, точнее – в Киргизию. Скандал улегся, в доме снова поселилась скука.

На работе – в проектном институте – Виктор быстро приобрел славу сердцееда. Научился криво улыбаться, смотреть на женщин с прищуром, откидывая голову. Все еще хотелось мстить. Как ни странно, дурная слава не отталкивала, а только распаляла слабый пол, притягивала как магнитом. Каждая новая пассия, считая себя красивее и умнее обманутой подруги, пыталась накинуть на него брачное лассо. Потом подружки плакали вместе, обнявшись, проклиная подлеца Витьку, а заодно и всех мужиков. А он ходил холостым. Переспали с ним все женщины отдела кроме одной. Была такая маленькая, щупленькая, с огромными карими глазищами – Наташа. Ее он не трогал. Даже не смотрел в ее сторону. Наташа часто приглашала в гости коллег. Виктор не шел. И знал, что приглашает только ради него. У костра на картошке она садилась рядом. Пила самогон, добытый в деревне у старух. Смеялась. Задевала локтем. А он закуривал, вставал и подмигивал другой, сидящей по ту сторону костра. И та быстренько поднималась, стряхивая с платья соломинки, семенила за ним в темноту ближайшего лесочка. А Наташа оставалась смотреть в огонь пустыми глазами.

Он знал ее тайну. Она его любит. По-настоящему. И не мог рассмеяться в лицо этой любви. Он ее боялся. Помнил, как ему когда-то сказали «да», а потом предали. Врагу бы такого не пожелал, тем более – Наташе. Наташа ему нравилась. Больше всего ему нравилось в ней то, что она совсем не похожа на Люсю. Семья – ее потолок, никаких редкостных талантов, зато никогда не предаст.

Как он оказался с ней – одному Богу известно. Выпил больше обычного. А когда открыл утром глаза, она стояла рядом, смущенно кутаясь в простыню: «Ты не думай, мне от тебя ничего не нужно. Совсем ничего!» А глаза кричали, что все это ложь и она непременно отравится еще до обеда.

Он потянулся к ней: «Дай руку!» Рука у нее была маленькая, словно выточенная из камня, с тонкими, чуткими, вздрагивающими пальцами. «А у меня как раз кольцо обручальное твоего размера…» – сказал он, скорее, чтобы посмотреть, что из этого выйдет. Она глубоко вдохнула, села, посмотрела на него, уткнулась в простыню и заревела.

Они поженились в конце июня, когда зацвел жасмин. Мама снова была против и даже сгоряча, не подумав, бросила: «Уж лучше бы Люська…» И осеклась, увидев его глаза. Больше ничего не сказала. Только закрыла ладонью рот, будто пытаясь вернуть свои слова. До того ей стало страшно…

На свадьбу никого не звали. Посидели втроем с мамой, выпили шампанского, притворились, что все прекрасно. Через месяц Виктор уже готов был пожалеть о содеянном, но с Наташей стали приключаться разные хвори – то слабость, то теряла сознание. Пришлось бегать по аптекам, консультироваться с врачами. Затем, когда оказалось, что его молодая жена беременна и ее положили в больницу на сохранение, нужно было носить передачи, покупать детские вещи, переставлять дома мебель.

В марте он начал постигать науку отцовства. Скука вдруг разом кончилась. Дом напоминал корабль. Везде сыро от сохнущих, белых как паруса пеленок, бессонные ночи от детского плача, ночные «полундры», сменные дежурства на вахте. Капитаном была Полиночка. У нее был бабушкин нос, и это неожиданно примирило маму с Наташей. Их отношения потеплели, у них даже появились секреты от Виктора. Они играли в подружек.

Наташа просто светилась. И днем, и ночью. Ночью свечение принимало форму любви, становилось осязаемым. Днем оно растворялось в делах. Дел было невпроворот. Полиночка каждый день преподносила новые сюрпризы, которые члены семьи горячо обсуждали за вечерним чаем. Посмотрела на бабушку и улыбнулась, сказала не «агу», как все дети, а «и-их», выгнула спинку, села, ползет… Скука стерлась из памяти. Причина ее – тоже почти стерлась. Жребий его судьбы был брошен. Он прожил уже треть своей жизни, проживет и еще две. Полиночка научилась ходить и полюбила дергать его за брючину, задирая голову вверх и откидывая назад, чуть не падая при этом…

Глава 6. Старая любовь

Все они жили в одном подъезде. Людмила спускалась от Марины и жалела Витю. Марина говорила, что он любит свою жену, а Люся смотрела на нее как на дурочку и усмехалась. Как-то Марина, после хорошей порции коньяку, принялась каяться: «Прости меня, подлую…» Люся, которая совсем не пила (должность в организации не позволяла), ее успокоила: «Какие мелочи!» Марина взглянула с обидой – ей хотелось прощения. Неужели она и впрямь считает свой короткий роман с Витькой значительным событием? Марина покаялась еще раз, повторив все с начала, теперь уже с надуманными, красивыми подробностями: «как горели его глаза», «он говорил мне, что я…» Люся рассмеялась и рассказала, как была в Африке и ездила на слоне. «Ты это к чему?» – не поняла Марина, моргая осоловелыми глазками. «Думала, тебе будет интересно. Пока», – и Люся ушла.

Она еще не решила, позовет ли его. И это не было связано с нравственными терзаниями, а исключительно – с ее работой. Там привязанности исключались. Нужна была полная конспирация, вот ее-то Люся и продумывала, когда, спускаясь от Марины, встретила его.

Лифт не работал. Виктор поднимался к себе с пачкой пестрых газет. Он был одет как и подобает верному мужу – синие спортивные штаны с вытянутыми коленями и растянутая китайская футболка. Цвет не сочетался. Он смотрел на нее вверх, выставив вперед кадык. Она смотрела на него вниз, держа голову прямо, опустив одни только глаза.

«Здравствуй», – она сказала это так, будто между ними не было ни драки за командирство, ни стеклянного поцелуя, ни «да» на крыльце. «Здравствуй», – он сказал это так, будто уже здоровался с ней сегодня и недоумевает, почему это нужно делать еще раз. Но никто не отвел взгляда. А нужно было бы! Потому что пока губы произносили сухие, ничего не значащие слова, глаза вели свой откровенный разговор. И с каждой минутой этот немой разговор становился все более невыносимым.

В одном из параллельных миров они уже занимались любовью. В другом он срывающимся голосом кричал, чтобы она немедленно объяснила ему, почему, черт подери, бросила его тогда, почему сбежала… В третьем он метнул нож ей в самое сердце и, слушая ее предсмертный вздох, последовал за ней в небытие. В параллельных мирах накапливалось электричество, проламывая себе путь туда, где они стояли на лестничной площадке, теперь уже в метре друг от друга, и, кажется, не знали, что еще можно сказать друг другу. Но параллельная гроза уже прорвалась и клубилась. В отсветах ее голубых молний они и не заметили, как оказались у Люсиной двери. Кто кого звал или кто за кем шел, определить было невозможно. Хотя у самой двери они все-таки по-светски распрощались. Но никто из них уже не верил, что это всерьез. Она вошла в квартиру, дверь стала за ней закрываться и…

Он выбил дверь (и грохот ее был громовым ударом параллельной грозы) так, что на стене остался вдавленный след от ручки. Она тренировалась в Тибете, ее учили лучшие бразильские мастера, поэтому она не вздрогнула. Но не успела продемонстрировать больше ничего из своего искусства. Он надвигался неотвратимо, как судьба. Если бы на его пути и возникли препятствия, он вряд ли обратил бы на них внимание. Его страсть длилась секунды, но это были секунды, в которых сгорали семь лет безответной любви.

Она лежала на полу, он стоял над ней, сжав кулаки. Возмездие свершилось. Он может уйти, высоко подняв голову и забыв ее предательское «да». Он мог бы уйти, и к нему бы вернулся покой. Мщение всегда порождает покой. Сначала – покой, потом – жалость к побежденному. И он повернулся, чтобы уйти. Двинулся неверной походкой к двери. Она решила, пусть будет так, как он хочет. Потом – посмотрим. От двери он вернулся таким, каким она знала его семь лет назад. Он целовал ее ноги и просил прощения. Не она у него, брошенного и преданного; он – у нее, сбежавшей из-под венца. Теперь они любили друг друга целую вечность. Так долго, что он снова ничего не успел сказать, – торопился к себе, пока домашние не посходили с ума. Но пока они предавались страсти, он шептал на все лады одно только слово: «любимая». Теперь она знала самое главное наверняка.

Виктор заскочил к соседу, поговорил про испорченный телевизор. Согласился на пиво, чего давно уже не делал. Позвонил домой, всех успокоил. Обещал скоро быть.

Люсю мама нашла задумчивой и печальной. Сославшись на головную боль, легла на диван, терла виски, но все равно никак не могла придумать, как совместить работу и Виктора. Не то чтобы в организации интимная жизнь возбранялась, возбранялись отношения, которые хоть что-то значили для сотрудника. А Чернов для нее значил много. Ей хотелось видеть его каждый день, каждый день ложиться с ним в постель, и так до конца своих дней. Она семь лет не испытывала обычных человеческих чувств. Ей не хотелось теперь рвать с человеческим, хотя новая должность этого требовала. К тому же все сотрудники находятся под постоянным пристальным наблюдением. Особенно на первых порах, и особенно такие, которых прочат наверх. Людмила Воскресенская была из таких.

Виктор позвонил в тот же вечер, в половине первого. Ждал, когда уснут жена и мать. Знал, что она не спит. Шепотом выдохнул: «Завтра в два» – и дал отбой. Ей не нужно было говорить – где. Это могло быть только у залива. Было у них одно место, куда они иногда прятались от своей слишком большой и слишком шумной компании. Она пришла вовремя – появилась такая привычка за последние годы, но ей вдруг, как девочке, захотелось посмотреть, как он ждет ее. Из окна подъезда соседнего дома было хорошо видно. Как он нервничал, поглядывал на часы, сжимая в руках нелепый полиэтиленовый пакет. Вино и цветы – безошибочно определила она. Деньги занял у друга и будет теперь сидеть без курева целый месяц. Невольно она сравнивала его с ребятами из организации, особенно с теми, кого готовили по полной программе, – то есть тело, интеллект, дух. На Виктора было смешно и больно смотреть. Но к тем красивым мужчинам она не стремилась всей душой, так, иногда отдавала свое тело. Старая любовь возвращалась с новой силой.

Прорывалась сквозь плотину семилетнего поста на чувства. У нее были хорошие учителя. Что они вложили ей в ее голову, пока она валялась без сознания под воздействием сильнейших наркотиков? Почему теперь так мучительно болит душа? Была обыкновенной девочкой. Могла бы быть счастливой. Или была не такой, как все? Почему выбрали именно ее? Потому что обыкновенные девочки занимаются любовью, а не математикой. Голова у них устроена на иной лад. Людмиле нравилось быть не похожей на других. Или чувство избранности ей тоже внушили?

Где-то в уголке сознания тлела мысль, что ей не дано любить, что она переросла это чувство, стала выше его. Что теперь она всегда будет только наблюдателем – за конвульсиями собственного тела, за движением и развитием мысли в собственной голове. Ее душа то ли умерла, то ли соединилась с чем-то более высоким, чем любовь. Только вот что бы это могло быть?

Она вышла из укрытия. Море было неспокойно. Большая белая чайка кружила у берега, истошно крича. Ветер растрепал его волосы. Рядом не было ни души. Ничего не сказав, он поцеловал ее. Вернее – стал целовать, потому что оторваться уже не мог, не было сил. Что было дальше – она не могла бы вспомнить во всех подробностях, да и не пыталась запомнить. Ум ее вынес из этой встречи немного. В памяти ее сердца эта встреча отложилась блаженством.

С тех пор они начали встречаться. Каждый день в одно и то же время. За конспирацией следила она. Словно это не ему, а ей было на что оглядываться.

Виктор думал – прошлое не может длиться вечно. Скоро все пройдет. Чувства схлынут. Он сможет проходить мимо ее дверей не задыхаясь. Не может ведь это длиться вечно? Он успокаивал себя. Он больше не хотел выбирать, верить ее словам, решать что-то, что-то менять. Он наслаждался последним даром любви, которая обещала скоро закончиться.

Но прошел месяц. Пролетел второй. Незаметно подобрался Новый год. И все продолжалось. Они встречались каждый день. Это становилось невыносимым. Постоянное счастье люди переносят практически так же, как зубную боль. Постоянное счастье терзает плоть и стремится вырваться наружу, чтобы разрушить что-нибудь. Он подсчитал: полгода. Они вместе уже полгода. Он полгода ведет двойную жизнь. Это грязно и бесчеловечно… Только вот по отношению к кому? Жена ничего не замечала, Полиньке было безразлично, а Люсю устраивало все как есть.

Но счастье зудело и не унималось. Оно не хотело мириться с ложью. Оно не хотело быть доступным для всех: для них с Люсей, для Наташи, для Полиньки и мамы. Оно требовало жертвы. И Виктор во второй раз сделал выбор. Он снова не выбрал маму, не выбрал Наташу и даже Полиночку.

Люся смеялась, отговаривала, взывала к отцовским чувствам. Он был упрям как осел. Она могла бы легко внушить ему не делать этого. Заставить человека позабыть о том, чего он хочет, ей было не впервой. Но Люсе не хотелось проделывать это с ним. Хотелось хоть с кем-нибудь (ни с кем-нибудь – именно с ним) оставаться обыкновенной женщиной, а не великим манипулятором. И она уговаривала его по-женски.

Но Виктор не слушал никого, кроме своего разбушевавшегося счастья, которое, казалось, барахтаясь в нектаре будней, пьянило все больше и больше, требуя немедленно прекратить эту сладкую пытку бесконечной взаимной любовью. Очумевшее от собственной полноценности, счастье требовало крови как самый отъявленный маньяк.

Люся чувствовала, что пройдет еще один день, еще два дня, и он, встав у двери собственной спальни, с глупой торжественностью объявит жене о том, что любит другую. Это было недопустимо. И тогда она рассказала ему, почему исчезла. Он попытался обидеться: «Я ведь не спрашивал. К чему такая чудовищная ложь? Увезли!» Но она продолжала рассказывать. Показала следы от ожогов на ногах – это когда танцевала на углях. Открыла «дипломат», набитый валютой. Паспорт, испещренный визами. Он водил пальцем по страницам. Люсину «фантазию» подтверждали вполне реальные штампы виз десятков стран.

Его счастье вмиг протрезвело и поутихло. Он никак не мог привыкнуть к мысли, что сжимает в объятиях не обыкновенную женщину, а Джеймса Бонда. Такую женщину любить было странно. К тому же он никак не мог понять, как она совмещает свою удивительную деятельность с их романтической любовью. Все это время ему представлялось, что его Люся сидит за конторским столом и весь день напролет думает о нем, машинально перебирая бумаги. Он сам проводил дни именно так. Выходило, что он у нее не один. У него есть соперник в лице организации, название которой она ему так и не сказала.

Виктор взял тайм-аут. Неделю не появлялся. Первое, что он спросил при встрече, было: «Тебе нельзя быть со мной?» – «Нельзя». – «Что они сделают, если узнают?» – «Отправят куда-нибудь подальше». – «Вот почему ты всегда была такой осторожной. Я думал, ты не хочешь, чтобы узнала Наташа…» – «Не хочу». – «Но ты не оставишь меня сама, по собственной воле?» – «Никогда!»

Все началось сначала. С новой силой, с первых нот. Объяснение ее предательства было совершенно фантастичным, но оттого, должно быть, он и поверил ему сразу, не раздумывая. Только потусторонняя сила могла вырвать ее из его объятий. Он всегда предчувствовал это. И теперь все встало на свои места.

И еще полгода – ежедневные встречи. Теперь она уже не таилась, была с ним предельно откровенна. Рассказывала обо всем, что видела, о людях, с которыми встречалась, даже о галлюцинациях, которые преследовали ее долгими зимними ночами в горах Тибета. Он слушал с интересом, сопереживал, сожалея, что его не было с ней рядом. «А от них нельзя как-нибудь отвертеться?» – «Я не уверена, что хочу этого». Она научила его «читать» газеты.

«Видишь, как все удачно сложилось? Тебе не кажется это странным?» – «Обычное стечение обстоятельств!» – «Над таким стечением обстоятельств работали сотни людей».

Они сняли квартиру. В старых кварталах Васильевского. Жена Виктора давно привыкла к тому, что он работает допоздна. По вечерам они по-прежнему пили чай и радовались Полиночкиным успехам.

Глава 7. Дан

Рудавин сидел за столом в своем кабинете и не отрываясь смотрел на фотографию Анастасии Серовой-Грох из дела №7635. Девчонке трижды посылали подставных «клиентов», и трижды она давала точные предсказания. Следуя инструкциям, ее необходимо было изолировать, «сдать» ребятам из отдела науки на разработку, о результатах доложить в центр, руководству. Петр кусал губы. Впервые ему хотелось нарушить инструкции. Если девчонка действительно видит будущее, она могла бы ему очень пригодиться. Особенно сейчас, чтобы укрепиться на посту и разыскать Воскресенскую. В конце концов, на разработку и проверку таких феноменов, как эта девочка, определенных сроков не устанавливалось. Не век же Петр будет ею пользоваться…

Привычка говорить с самим собой честно заставила его признаться: главное, что ему поскорее хочется узнать – дату своей смерти. Он должен знать наверняка, что не завтра, что Воскресенская не сведет с ним счеты немедленно, что у него есть время. В душе он надеялся, что эта дата будет весьма отдаленной.

Пора действовать. Он нажал кнопку и секунду смотрел на зеленый огонек. В комнату вошли женщина и мужчина. Он решил привлечь к операции только их. Знал, эти двое будут молчать. Женщина села, забросив ногу на ногу, закурила длинную тонкую сигарету. Ее звали Анна. Она была одной из тех, кто побывал у Стаси под видом клиента, жаждущего узнать будущее. В глазах женщины светились полное безразличие и некоторая брезгливость – обычное выражение ее лица. В глазах мужчины Рудавин разглядел только свое отражение…

Стася стояла, прижавшись к отцу. Слава пытался вырваться из слезливых объятий сестры-тещи. Леночка и Митя держались за руки и во все глаза смотрели на самолеты. Объявили посадку, и Раиса тут же перестала всхлипывать и схватилась за чемоданы. На табло загорелась надпись: Тунис – регистрация…

Дмитрий получил приглашение организовать там какое-то грандиозное строительство. Раиса, с детства обожавшая Даррелла, грезила слонами, львами и гигантскими морскими черепахами. Мите была обещана ручная обезьянка и говорящий какаду. Тунис – был выстрелом, который сразу же уложил троих: всю неделю, пока собирались, они ни о чем другом больше не могли говорить.

Славе так и не удалось перекинуться парой слов с Дмитрием о странном опасном увлечении Стаси. С ним можно было обсуждать только африканские почвы и грунты. А Стасиным сердцем теперь завладели клиенты, пытаясь пустить корни и занять там главное место, вытеснив Славу и Леночку. Нет, теперь возвращаясь домой, он никого не заставал, только едва уловимый запах чужих духов или одеколона витал в их квартире. Но главное, дух чужих судеб, проблем, поступков. Это был тягостный дух. Даже не обладая никакими сверхспособностями, Слава остро чувствовал его гнетущее воздействие.

Из аэропорта добирались долго, проголодались, а в холодильнике оказался только кусок засохшего сыра. Всё они – клиенты проклятые, съедающие пусть не продукты, а время хозяйки дома, которое раньше предназначалось для приготовления обедов и ужинов. От долгого переезда в метро и автобусной тряски Леночка устала и сама пошла к кроватке, потянув за собой маму. Славе ничего не оставалось делать, как взять хозяйственную сумку и отправиться в магазин.

Вечер выдался прохладный, и Слава пожалел, что не надел куртку. Вдобавок ко всему угрожающе падали редкие крупные капли, и небо укрыл черный ватник тучи. Но возвращаться – плохая примета, а потому Слава, вжав голову в плечи, быстрым шагом направился в сторону магазина.

Людей на улице он не заметил. Правильно, кому охота разгуливать в такую погоду, когда добрый хозяин и пса на улицу не выгонит. Только впереди, прямо на пешеходной дорожке, стоял микроавтобус, и седой старик упорно пытался втолкнуть в него какой-то большой ящик. Когда Слава почти поровнялся с ним, он уронил ящик на ногу и поморщился от боли.

– Давайте помогу, – предложил Слава.

Старик молча закивал головой, выдавил сквозь гримасу боли улыбку:

– Не знаю вот только – войдет ли…

Слава по-хозяйски обмерил ящик руками, отстранив старика, подошел к машине, чтобы приложить к проему невидимую мерку, и удивленно поднял брови. Из темной глубины фургона на него глядели два молодых парня. Потом он почувствовал тупую боль в затылке, и темнота, выпрыгнув из фургона, бросилась на него, поглотив все вокруг…

Стася сидела на диване, завороженно глядя, как минутная стрелка двинулась по кругу во второй раз. Стало быть, пошел второй час. И до этого прошло около часа. Слава не любил ходить по магазинам. Он по ним бегал. Поэтому даже основательный воскресный поход за продуктами занимал у него обычно не более получаса. Стася протянула руку к телефону. Отцу не позвонить, он сейчас в воздухе. Позвонить в милицию? И что сказать? Что муж ушел два часа назад в магазин и пропал без вести? Они скорее всего предложат подождать денька два-три, прежде чем к ним обращаться. Впрочем, может быть, она действительно торопится? Накручивает себя? Может, человек залюбовался зелеными листьями, захотел пройтись по парку, подышать свежим воздухом. Стася приоткрыла шторы: на улице шел проливной дождь.

Она вышла в коридор. На обувной полке лежал его зонт. Если бы это был не Слава, а кто-то другой, она могла бы подумать, что человек решил переждать дождь. Но Славу дождь никогда не останавливал… Стася почувствовала, что ей не хватает воздуха и по телу ползут противные мурашки. Нужно успокоиться. Чего она так разволновалась? Она не знает, где он. И никто не может ей помочь ответить на этот вопрос. Стоп! Она сама может ответить. Собственно, только она и может…

Стася села в кресло, в котором ежедневно принимала посетителей. В часы приема картинки из будущего являлись ей сразу же. А теперь она сидела и сидела, но ничего не могла увидеть. Стася убрала прядь волос с лица и внимательно посмотрела на свои дрожащие руки. Конечно, ничего не получится. Нужно успокоиться. Когда человек дает волю нервам, он теряет контроль, ум и все свои таланты. В таком состоянии даже самый великий человек становится обычным неврастеником.

Аутотренинг, которому она научилась еще на первом курсе, помог немного унять дрожь и расслабиться. Стася продолжала сидеть в кресле и убеждать себя в том, что ее правая нога тяжелая и теплая, и перед ее мысленным взором возникла книга. Книга горела – на страницах плясало пламя. Страницы переворачивались сами собой, и на каждой было лицо Славы. За его спиной она различала неясные контуры. Потом страницы замелькали быстрее. Теперь Слава рвал зубами веревки, опутывающие его руки. Стася испугалась, вздрогнула, и видение тут же пропало. Она сидела с закрытыми глазами, пытаясь сосредоточиться и вернуть его, но ничего не получалось.

Волнение немного улеглось. Теперь она знала. Хотя, собственно, что знала? Что Слава где-то в темноте со связанными руками? И как только клиенты понимают все то, что она им рассказывает? Стася не находила объяснения увиденному. Ей нужна была помощь. И тогда она вспомнила про Дана…

Они познакомились полтора месяца назад. Он позвонил, попросил аудиенции. Так и сказал – аудиенции. Стася тогда смутилась впервые, но это смущение не шло ни в какое сравнение с тем, какое она испытала при встрече с ним. Он был журналистом. Звали его Игорем Даниловым, Дан – это псевдоним и прозвище одновременно, объяснил он. Сначала – прозвище, а потом – псевдоним. Сразу, как только он вошел, Стася почувствовала себя не в своей тарелке. К привычному волнению при встрече с новым человеком примешивалось волнение совсем иного свойства. Может быть, во всем были виноваты его глаза – голубые, почти прозрачные, вызвавшие у нее легкое головокружение и дурноту, как будто глянула вниз с крыши девятого этажа.

Дан уселся напротив и принялся с интересом разглядывать ее. К такому Стася была не готова, но решила, что человек имеет полное право хотя бы рассмотреть того, кому открывает душу. Дан начал издалека. Заговорил о своей работе, о том, с какими людьми приходится иметь дело. Неожиданно умолк на полуслове, и снова Стася почувствовала себя крайне неловко. Когда он молчал, его голубые глаза казались пустыми и безжизненными. Не глаза – а две пропасти с острыми уступами скал по краям. Глаза притягивали, но острые края причиняли почти физическую боль. Стасе даже показалось, что ее руки в глубоких кровоточащих порезах. Она стиснула зубы. Заметив, что она замкнулась, Игорь заговорил весело, глаза сразу ожили, стали человеческими, но заглянуть в них теперь было нельзя. Они отражали лишь собеседника.

Он заговорил о любви, спросил, знает ли она, что это такое. Ждал ответа, а Стася только краснела и проклинала свою некомпетентность. Может быть, когда-нибудь, через несколько лет, она, что называется, «набьет руку» и привыкнет к вопросам своих клиентов, сможет рассказывать о них мужу за чаем или даже снисходительно шутить об этом. Но теперь, когда красивый мужчина сидит против тебя и, неотрывно глядя в глаза, спрашивает о любви, она почему-то не чувствовала себя психологом, а только – молоденькой неопытной женщиной, попавшей в общество Казановы. К тому же ей показалось, что говорит он не о романтической, литературной любви, а о плотской и безрассудной, о которой Стася ровным счетом ничего не знает. Не дождавшись ответа, Дан улыбнулся: «Вы еще такая юная, Настя…» Сказал так, словно в ней, как и в каждом человеке, живут неприличные страсти, и что рано или поздно она будет такой же, как все…

Дан погружал ее в трясину слов. Заговорил о физической стороне любви. Сначала поверхностно, расплывчато обрисовывает контуры. (Стася из последних сил делает невозмутимое лицо.) Что ж, психологу как врачу – обо всем без стыда. Она пытается убедить себя в том, что стыд в этом вопросе просто неуместен и является ни чем иным, как ханжеским пережитком, и сдержанно качает головой, изображая нечто вроде понимания философского контекста этой темы. А уши ее полыхают…

Мягко, с некоторой иронией он переходит к рассказу о своей легкомысленной подруге. Она моложе его на десять лет. Приблизительно такого же возраста, что и Стася. И почти такого же сложения. Его взгляд скользит по ее фигуре. Да, говорит он, такого же. И когда они с ней занимаются любовью, она… У Стаси горит лицо. Каждое слово Дана – как ожог. И скрыться некуда. Она как на ладони перед этим человеком. Стася прикладывает руку к пылающей щеке…

А Дан уже снова рассуждает о журналистике, а потом снова без перехода – о невоздержанности своей беспутной любовницы. Потом говорит, спасибо, что выслушали. Пунцовая Стася спрашивает деревянным голосом, о чем бы он хотел узнать. И замирает в ужасе: сейчас попросит заглянуть к нему в постель. Нет. Он спрашивает, любит ли его эта девушка и, главное, будет ли она с ним. Говорит, что она – единственная девушка, которая понравилась его маме. «Мнение вашей мамы для вас настолько важно?» – спрашивает Стася. «Это единственное, что для меня важно», – отвечает он на полном серьезе. Стася как в омут падает в видение, но никак не может забыть про его цепкий взгляд, который, как только он замолчал, снова ощерился острыми скалами. Он понимающе улыбается, закрывает глаза, и тогда она проваливается окончательно.

Через несколько минут она говорит ему с сожалением: почти – да. «То есть – нет, хотите вы сказать?» – уточняет он, кажется немного обидевшись. «Она колеблется. Она готова стать вашей, но в последний момент случается что-то непредсказуемое и что-то смешное…» – «Кто-то мешает?» – спрашивает он с иронией. «Да, и она, похоже, была этому рада», – Стасе трудно даются такие ответы. Она ждет реакции, но тот только ухмыляется: «Поживем – увидим. Ведь это не конец света?» Стася опускает глаза. То, что ей явилось в видении, походило именно на конец света.

Он ушел, оставив в конверте на столике пять сотен. Закрыв за ним дверь, Стася не испытала облегчения, она была эмоционально раздавлена. Несколько минут она шагала по комнате и повторяла, поднимая глаза к потолку: «О нет!» А потом ей вдруг захотелось узнать об этом человеке побольше, словно это могло защитить от жалящего облака, что осталось после него висеть посреди комнаты.

Она подошла к креслу, на котором он только что сидел, осторожно села, закрыла глаза, постаралась вспомнить его лицо. И тут же увидела его так отчетливо, словно смотрела на экран телевизора. Яркая вспышка – Стася дернула головой, – она увидела красный, кроваво-красный ковер. Опять вспышка – еще ярче, и снова только кусок картинки – большой деревянный дом, сосны, над дверью – подкова. Пожилая, но еще очень красивая женщина грозит пальцем Дану, а тот смотрит на нее с обожанием. И еще – урод, страшный урод привиделся Насте. В общем, получилась ерунда. Ничего она толком не поняла.

Через неделю она встретила Дана-Игоря, когда возвращалась из магазина. Он уже не выглядел таким пугающим. Старенькая машина, с облупившейся на багажнике краской, джинсы, фотоаппарат на шее. Смешно поздоровался с Леночкой. Предложил подвезти. Сумки с продуктами тотчас показались Стасе пудовыми…

Всю дорогу Дан говорил о психологии, выказав такое знание предмета, что Стася, забыв обо всем на свете, слушала его разинув рот. Он говорил, что в таких вещах, которыми занимается она, главное, правильная интерпретация того, что видишь. Рассказал о некоторых способах трактования видений гадалок на кофейной гуще, про шаманов из тундры. Он говорил: точность интерпретации нарабатывается опытом, а опыт нуждается в обратной связи. Советовал держать связь со своими клиентами, выяснять подробности осуществившихся предсказаний, сопоставлять с картинкой, которую она видела во время предсказания.

Больше всего ее поразило то, что Дан относился к ней и к ее дару совершенно серьезно. Он говорил о ясновидящих, гадалках, экстрасенсах так, словно давно жил в их мире и там ему ничего не казалось странным. Уже прощаясь, он спросил: «Не хотите ли познакомиться с одной старушкой? Пришла тут такая сибилла из Перми в редакцию. Мы ее пока направили в лабораторию парапсихологии. Но поскольку у меня там друг в начальниках, могу провести…» Конечно, Стася хотела! Она мечтала встретить человека, обладающего тем же даром, чтобы расспросить о множестве непонятных ей мелочей. Слава будет категорически против, но ведь не обязательно ставить его в известность обо всем на свете.

Старушка оказалась очень древней, но предсказывать действительно умела. «Я свой дар, дочка, столько лет пестовала… И в конце концов добилась того, чтобы не заглядывать в далекое будущее, а предсказывать близкое – только на несколько дней вперед». Дан дипломатично оставил их вдвоем, вышел покурить. Вопросам Стаси не было конца. Старушка едва успевала отвечать. Про интерпретацию мало что могла сказать. Опиралась на интуицию, на жизненный опыт. Но кое-какими мелочами все-таки поделилась.

Пока ехали домой, говорила в основном Стася. Они уже были запросто на «ты», и Стася почти позабыла, как нескромно он умеет говорить о страсти. Не о страсти вообще, а о своей… Выходя из машины, она поинтересовалась: «А как мое предсказание? Сбылось?» – «Рано еще!» – удивленно ответил Дан и развел руки. Он хитро улыбался, словно предсказание касалось ее. Его и ее. Словно она и была той самой «почти вашего возраста, почти вашего сложения, почти вашего темперамента…». Дан весело кивнул ей на прощание и не назначил встречу. Стася успокоилась и подумала, что похожа на обычную бабу – чуть мужик с тобой по-человечески, уже кажется, что влюблен. Встречу он не назначил, только визитку вручил, потому что так принято.

Две недели назад он звонил ей и посоветовал почитать недавно изданную книжку одного американского профессора, специалиста по парапсихологии, которая ей потом очень и очень помогла. Сказал, что собирается лететь к нему в Америку на курсы изучать способы интерпретации. «Позвони, как вернешься!» – хотела было сказать ему на прощание Стася, но в комнату вошел Слава, и она просто пожелалаДану счастливого пути.

Она начинала корить себя за глупость и необразованность. Дан сыпал цитатами, упоминал авторов, пишущих об эзотерике, биоэнергетике, парапсихологии. Она все старательно запоминала, потихоньку записывала, клятвенно обещая себе непременно отыскать эти книги, как только появится время. Эрудиция Дана казалась ей недосягаемой. Она с тоской думала о том, когда же у нее появится это время? А порой жалела, что так рано выскочила замуж. «Эти молодые девчонки, бросающиеся из-за парты замуж, – говорил Дан вроде бы не о ней, но до жестокости точно и потому обидно, – они ведь всю жизнь остаются на том же уровне. Мытье кастрюль препятствует росту интеллекта, я уже не говорю о душе».

Временами ей хотелось туда, в мир Дана, где люди свободны, где потоки информации похожи на селевые потоки, где энергия бьет ключом и все люди – единомышленники. «Откуда ты все это знаешь?» – спрашивала она его с завистью. «Профессия обязывает. Каждый должен знать свое дело, а журналист должен знать дела каждого».

Вот кому нужно позвонить! Стася порылась в сумочке и вытащила глянцевую визитку. У телефона она чуть помедлила, подумав, что Слава вряд ли одобрил бы этот поступок. Однажды, когда Стася попыталась рассказать ему об этом другом мире, где люди относятся к ее параспособностям совершенно нормально и обычно, где цитируют известных ученых-эзотериков, Слава вдруг оборвал ее и спросил: «Зачем?» – «Как зачем? – не поняла Стася. – Это же культура! Специфическая, быть может, но все-таки подлинная культура людей, не похожих на нас». – «Мне все равно, – сказал Слава, – будешь ты цитировать классиков или нет. Но мне не все равно – останешься ли ты моей доброй девочкой или превратишься в сноба от эзотерики!» Стася опешила. Он ничего не понял. Тогда она попробовала зайти с другого конца. «Слава, как бы ты отнесся к тому, что я исчезну на несколько дней?» – «То есть – как?» – спросил Слава. «Есть такая лаборатория, там изучают способности таких людей, как я. Они меня приглашали. Говорят, если получить их сертификат, можно ездить хоть по всему миру с лекциями и демонстрировать свои способности. Представляешь?» В принципе Стася понимала, на что идет. Слава будет против, причем против категорически. Чтобы это предвидеть, не нужны было быть ясновидящей.

Слава ответил не сразу. Он долго молчал. Подбирает слова, чтобы не обидеть, – поняла Стася и с нежностью посмотрела на мужа. А Слава тем временем подошел к книжной полке и вернулся с толстой книгой. «Фантастика» – было написано крупными буквами на корешке. «Есть здесь один рассказ. Это не займет много времени. Ты прочти. Мне кажется, тебе это пойдет на пользу», – сказал Слава совершенно серьезно и оставил ее одну. Рассказ действительно оказался коротким. Назывался – «Зевс».

«Эта поучительная история о Зевсе началась вовсе не в Древней Греции и даже не в Греции современной, а в глухом лесу Новгородской области, в середине двадцатого века. Началась она с грозы, о которой нужно сказать отдельно. Но сказать нужно лишь то, что эта гроза была самой необычной из тех гроз, которые доводилось видеть старожилам небольшой деревеньки Олимпово.

Небо почернело настолько, что селяне все поголовно решили, будто наступает конец света, а потому даже не стали зажигать лучин. В полдень на землю пала глубокая ночь. Все, разумеется, сидели дома и ждали, чем все это кончится, одна только глупая Гея бродила в тот день в лесу и не поспела вернуться домой до того, как на землю низверглась лавина воды. Гея была тридцатилетней матерью-одиночкой, а точнее, пока еще не матерью, а брюхатой от какого-то бродяги, как говорили местные бабы, старой девой.

Когда на землю пала мгла, Гея до того перепугалась, что, шарахнувшись, как глупая лошадь, в сторону болота, потеряла тут же и корзинку с грибами, и тропинку, по которой могла бы быстро добраться домой. Молния проделала дыру в полнеба, ослепила всех, кто имел глаза, и тут же громыхнул адский гром, от которого чуть не разорвались барабанные перепонки. В деревне бабы часто крестились на иконы, а мокрая Гея в лесу валялась без чувств под кустом дикой малины.

Однако ей повезло, сразу же после дождя она пришла в себя и вернулась домой, где и разродилась мальчиком, названным тут же по местным святцам в честь нынешнего святого – Зевсом. И никто бы, наверно, тот день никогда не вспомнил, хоть и натерпелись все страху, если бы не Зевс.

Когда Зевсу было всего лишь пять, его то и дело таскали за уши соседки, у которых он что-нибудь поджигал. Мальчик родился необычным. Машет руками, а из кончиков пальцев летят мелкие, но самые настоящие искры. К десяти годам, когда искры сменились маленькими, но совсем настоящими молниями, Зевс приучился руками не размахивать и следил за своей походкой, потому что, как только руки начинали бесцельно ходить ходуном, под ногами вспыхивали маленькие костры. В восемнадцать, узнав о безвременной кончине матери, он всплеснул руками и поджег дом старосты, после чего батрачил на того за одну лишь похлебку два с половиной года.

Старожилы привыкли к Зевсу, считали его чуточку придурковатым – мыслимо ли ни с того ни с сего молнии пускать из пальцев, – но зла на него не держали и особого внимания фактам молниеиспусканий не придавали.

Но вот появилась в Олимпово залетная художница из столицы. К бабушке приехала на каникулы, залечивать раны от высокой, но очень обидно оборвавшейся любви. Звали молодую рисовальщицу Герой, и была она дочерью бывшего всесильного князя, а ныне – никчемного пенсионера, некогда покинувшего Олимпово в поисках лучшей доли.

Гера увидала Зевса, и раны от прежней обидной любви тут же затянулись, а верхняя пуговка на вороте рубашки распахнулась. Зевсу она тоже понравилась. И чтобы покорить девушку, он показал ей молнию. Щелкнул пальцами, и старое дерево тут же вспыхнуло синим пламенем. Пораженная Гера упала навзничь, а Зевс, который совсем неправильно ее понял, упал на нее…

В Олимпово молодожены – Зевс и Гера – оставались недолго. Потащила она его в столицу, стала показывать знакомым, не пожалев немецкий сервант для демонстрации. Знакомые потрясенно молчали. Чудо было налицо, но как из него извлечь пользу или выгоду, не знал никто. Так и жили Зевс с Герой в нужде, но в славе. Вскорости дети у них народились – Афродита и Гермес. Афродита – та ладненькая, а вот у Гермеса ножка одна была чуть короче другой. Требовалась заграничная операция.

А тут как раз американцы понаехали. Стали звать Зевса преподавать в институт электричества. Гера в ноги ему упала: «Едем! Гермесу ножку поправят!» Он согласился. Поселились они где сказано было, устроились, уехал Зевс в институт электричества, а вечером сообщают Гере: так, мол, и так, машина упала с моста, не справился ваш муж с управлением. Гера, конечно, в слезы, ее утешают как могут – пособия пожизненные там всякие, операцию сыну бесплатную. Глядят, а она уж и всхлипывать перестала…

Зевс, проснувшись, не понял сначала, где он и почему спал. Помнил только, как садился в машину… Вместо стен вокруг него была натянута металлическая сетка, как в зоопарке. «Эй!» – тихонько позвал он, но никто ему не ответил. В углу стояла миска. Он поел и снова позвал: «Эй!» И снова никого. Зевс щелкнул пальцами, но решетка выдержала – посыпались искры. Неожиданно одна стена отошла в сторону, и он увидел, что на него устремлены десятка четыре глаз. Рассматривали с интересом. Люди в белых халатах снимали показания с каких-то приборов. «Выпустите меня отсюда! – крикнул им Зевс. – Ну же, слышите!» Люди переглядывались и непонимающе пожимали плечами. Тогда он вытянул руки вперед и послал в эти ухмыляющиеся физиономии самую настоящую молнию. «О!» – пронесся по толпе восторженный возглас. Молния разбилась о жаропрочное стекло. Люди аплодировали. Те, что в белых халатах, опять к приборам и чего-то писать начали, показывая друг другу два пальца, соединенные в кружок…»

На этом рассказ заканчивался. Стася полистала книгу, словно ожидая увидеть продолжение. «Продолжения нет, – появился из-за двери Слава. – Это конец».

Тогда она страшно обиделась на него, но от обследования в лаборатории, которое настойчиво предлагал Дан, все-таки наотрез отказалась. В конце концов, она человек, а не подопытный кролик…

– Дан! Здравствуй, это Настя! Мне очень нужна твоя помощь. Да, да, сейчас. Нет, я не могу приехать. Мне Леночку не с кем оставить. Приезжай ты…

Она положила трубку и только тогда почувствовала, что по лицу катятся слезы. Градом. Вот что значит почувствовать рядом чье-то плечо. Тут же расслабляешься и превращаешься в тряпку. Стася села в коридоре напротив входной двери и приготовилась ждать. В глубине души она все еще лелеяла глупую надежду, что Слава просто-напросто подвернул ногу…

Глава 8. Пепел страсти

Воскресенская приподнялась в постели, слушая Виктора, и от досады чуть не выла. Не сумел справиться с таким пустяковым заданием! Чего же от него ожидать? Идиот, он и есть идиот! Она старалась не смотреть на него. В конце концов, спасибо ему и за то, что вытащил ее из лап Рудавина. Невероятно, конечно, что у него это получилось. Виктор совсем не изменился. А она уж было подумала, что на него просветление нашло. Стоит дурак дураком.

Людмила смяла сигарету. Виктор, почувствовав ее раздражение, умолк на полуслове. Присел рядом, смотрел как побитая собака.

– Ну что, что смотришь?

Он попытался погладить ее по руке, она не сдержалась, ударила его по лицу наотмашь. На застиранный пододеяльник упала капелька крови.

«Господи, нет! – взмолилась Людмила. – Как тогда! Совсем как тогда!»

Тогда, тринадцать лет назад, она тоже ударила его. И потом все последующие годы не могла себе этого простить…

Если для Виктора брак был случайностью, то для Наташи – закономерным результатом, к которому она стремилась всей душой. Она с детства привыкла ставить перед собой цели и добиваться успеха. Путь от цели к финалу она называла ролью. Выйдя замуж, она не расслабилась, помня о чужом кольце, которое он надел ей на палец в день свадьбы, и продолжала играть свою роль. Словно шла по весеннему льду и каждый шаг делала осторожно, проверяя сначала – крепок ли, можно ли ступить. Разговаривала с Виктором мало, с мамой его – Анной Николаевной – старалась помалкивать. Та смотрела на Наташу свысока и то ли чего-то ждала от нее, то ли чем-то была недовольна. Наташа и не пыталась разобрать. Она ступила на хрупкий лед, и ее задачей было – удержаться. А удержаться было не просто…

Бывшие подруги Виктора не давали ей в институте проходу. Их шпильки были мелкими, но острыми. Бывшие подруги не верили в серьезность их брака и не собирались сдаваться. Наташа тоже. Она жалобно смотрела на Витю, пока тот не захотел сменить место работы. Виктор со своим высшим образованием работу нашел легко, а вот Наташа со своим средним помыкалась бы изрядно. Время стремительно менялось, послушные сотрудники уступали место предприимчивым, грамотным и тем, кого называют «профи». На семейном совете решено было отправить Наташу на курсы. Она выбрала бухгалтерские.

Наташе нравилось считать. Цифры не обманывали. Зато с их помощью можно было обмануть кого угодно. Наташа всегда больше доверяла цифрам, чем людям. Поэтому у нее никогда не было подруг, а в голове всегда велись сложные расчеты. Она рассчитывала каждый свой шаг, никогда не совершая глупости или оплошности. Виктора она тоже вычислила. Увидела его впервые и решила, что он станет ее мужем. Мысль была неоригинальной, похоже, половина сотрудниц из их отдела вынашивала такую же. Но пока коллеги вешались ему на шею одна за другой, Наташа наблюдала за происходящим и считала. Как его заполучить? Чем взять? И сообразила. Первое, что она сделала, – представилась совсем нерасчетливой. Расчетливым людям наивный глаз и глуповатый вид удаются сравнительно легко – они хорошо знают свою противоположность.

О Наташе в отделе никто ничего не знал, кроме того, что она скромная, ограниченная и – старая дева. Этого было достаточно для того, чтобы не интересоваться остальным. Порой одна из матрон или смазливых раскрепощенных ровесниц бралась поучать ее: «Чего сидишь-зажалась? Посмотри по сторонам, парни молодые, умные…» Наташа опускала глаза, чтобы не выдать своего презрения к советчице. Ее не интересовали эти плебеи. Она еще не встретила достойного себя, не отыскался тот, кто затронул бы ее сердце. Случалось, сердце издавало какие-то звуки, да только что за нужда прислушиваться? Придет время, появится достойный ее, Наташиного высочества, принц – тогда сердце подаст настоящий голос, а не мышиный писк.

В борьбу за Виктора она включилась сразу, хотя этого никто и не понял. Все ему страстные взгляды посылают, а она пионеркой смотрит, всегда готовой только к труду и взаимопомощи. Неловкая, неопытная, но главное – такая, которую бросать великий грех.

Виктор и клюнул. Ему, похоже, нравилось не столько завязывать отношения с женщинами, сколько рвать их. Поэтому Наташу он старательно избегал. А Наташа все ждала, и расчеты ее показывали: будущий муж созрел, он знает главное – ее нельзя бросить. Теперь оставалось заполучить его в постель…

«А у меня как раз обручальное кольцо твоего размера», – сказал он ей наутро. Сообщение ее заинтриговало. Что это – просто слова или действительно так оно и есть? Он выдвинул ящик письменного стола, достал коробочку – два кольца. Протянул ей – подошло. Мистика. Пока он выходил за шампанским – рассмотрела коробочку получше. На донышке лежал чек. 1982 год. Пять лет назад. Тогда они еще не были знакомы…

Наташа стала женой, но не забыла, что надела чужое кольцо. Спрашивать Виктора ни о чем не стала, ждала, когда расскажет сам. Но он не рассказывал и даже не обмолвился ни разу. И Анна Николаевна как воды в рот набрала. Это было похоже на заговор. Ей почудилась угроза, и она защитилась испытанным женским средством – родила ребенка. И снова рассчитала все верно.

Виктор переменился. Анна Николаевна оттаяла. Наташа вместе с Полиночкой оказалась в центре их внимания и обожания. И вот тогда она подумала, что, может быть, и хватит. Хватит жить в собственной семье, как резидент вражеской страны. Теперь это ее дом, ее семья и можно наконец жить счастливо и спокойно. И полтора года она прожила счастливо и спокойно. Поэтому перемену в Викторе заметила не сразу…

Но Анна Николаевна, безгранично преданная теперь ей и Полиньке, просветила. Исповедь пожилой женщины была длинной, приправленной корвалолом, насквозь промокшим носовым платком и рюмкой коньяку. Наташа выслушала спокойно и снова принялась за расчеты. «Поплачь, – просила свекровь, шмыгая носом, – легче будет». Но Наташа смотрела на нее сухими равнодушными глазами.

Она сделала все, что могла. Сменила прическу, купила новые туфли на шпильках и новое платье, сходила к бабке-знахарке. Виктор ничего не заметил. Он теперь вообще ничего не замечал.

Наташа проследила его до дверей квартиры, которую он снимал с той самой Люсей, и на следующий день отправилась к ней, прихватив большой кухонный нож.

– Я все знаю, – сказала она, как только Людмила открыла дверь. – Вы спите с моим мужем.

– Кто вам сказал?

– Он.

– Думаю, разговор будет долгим, – Людмила пыталась выиграть время. – Давайте я поставлю чайник.

«Две чашки чая, – сказала она себе мысленно, – промывка мозгов, и чтобы все забыла!» Воскресенская сосредоточилась. Ничего, обойдется. Она справится.

Когда Людмила с чашками в руках переступила порог комнаты, Наташа с ножом, зажатым в кулаке, кошкой кинулась на нее. Людмила успела перехватить ее руку у своей груди. Острие царапнуло блузку, оставив маленькую брешь. Людмила давно не испытывала такого удивления, как в тот момент, когда эта обезумевшая дикая кошка готова была разделаться с нею. Это не обычные женские штучки, это серьезно, она не пугает. И если бы не многолетние тренировки, Людмила лежала бы теперь в предсмертной агонии.

Наташа смотрела не отрываясь, она казалась вдвое сильнее тренированной Людмилы. Нож плясал в ее руке. Тогда Людмила ударила обезумевшую женщину чуть ниже груди, точно в солнечное сплетение, и Наташа согнулась пополам.

Людмила не стала дожидаться, пока та отдышится и бросится на нее снова. Женщина больна, поняла Людмила. И не только потому, что разгуливает с ножом, а еще и потому, что гипноз на нее не действует. Она захвачена только своей страстью. Достав из сумочки ампулу и порезавшись острыми краями, вскрывая ее, Воскресенская набрала в шприц пять кубиков и вколола Наташе сильнодействующий препарат, апробацией которого ее отдел занимался в последнее время. Средство подействовало молниеносно. Людмила легко подняла Наташу и бросила в кресло.

– Слушай меня внимательно. Твой муж любит тебя и только тебя. У тебя все в полном порядке. Ты самая счастливая женщина на свете…

Процедура заняла пять минут. Людмила смотрела из окна, как Наташа, словно робот, идет к автобусной остановке.

Наташа шла и удивлялась самой себе. Состояние было такое, будто она только что проснулась, но сновидения еще преследуют ее. Сон был реальней, чем эта незнакомая улица. Но сон таял, и это ее очень пугало. Сон уносил вместе с собой что-то важное, что-то такое, без чего она не сможет жить дальше. У автобусной остановки Наташа встала как вкопанная. Стало ясно: она больше не умеет считать. Что-то такое испортилось в голове. То, что помогало безошибочно просчитывать каждый следующий шаг. А без этого ей не обойтись. Наташа побледнела и покачнулась. В ее душе росла паника…

Заметив, что женщина остановилась, Людмила нетерпеливо процедила: «Ну иди же, иди…» В инструкции по применению нового препарата черным по белому было сказано, что людям с психическими расстройствами он категорически противопоказан, так как вызывает обострение процесса. Оставалось только надеяться, что Наташа не столько больна, сколько ревнива, а ее выходка с ножом, скажем так, – от большой любви. Любовные раны делают женщин как две капли воды похожими на шизофреников. «Ну иди же!» Людмила посмотрела на часы. Вот-вот должен был прийти Виктор. Нужно будет отправить его домой, присматривать за полоумной женушкой. Одно дело взять в руки нож и устроить истерику, и совсем другое – всерьез броситься на человека. А психические расстройства обычно утраивают силы. Людмила сама видела, как хрупкую женщину едва удерживали двое крепких мужчин. «Иди!» Наташа скрылась в подъехавшем автобусе, и Людмила, проклиная все на свете, опустилась в кресло.

Виктор пришел через полчаса. Посмотрел на Люсю и перестал улыбаться.

– Зачем ты сказал ей?

– Ничего не понимаю.

– Ты ведь обещал!

– Люся, что случилось? – он попытался обнять ее.

И тогда Люся не удержалась – ударила. Капелька крови скатилась с его разбитой губы и застыла на ее манжете. Она опустила глаза и поняла: это конец, она его больше не увидит. Отчаяние, перенесенное напряжение перемешались и хлынули в ее сердце горячей струей. Она кричала ему, чтобы убирался, чтобы не смел ничего говорить этой своей… Он не услышал и половины из того, что она выкрикивала ему. Сначала потому, что никак не мог поверить, а потом потому, что ушел не дослушав…

Наташа вернулась домой и заперлась в ванной. Анна Николаевна после их последнего разговора старательно избегала оставаться с ней наедине. Она проклинала тот день и час, когда Наташа спросила ее о Люське и она рассказала ей все, что знала. Просто затмение какое-то нашло. И кто за язык тянул?

Наташа включила воду, села на край ванны. Ее знобило. Хотелось пить. Во рту было так сухо, словно она весь день провела в пустыне. И самое ужасное, она совершенно не знала, что ей делать. А делать что-то нужно было обязательно, потому что страх, который она принесла с улицы, рос и ширился у нее в голове и готов был поглотить целиком и ее, и ее дом, и Полиньку. Наверно, она заразилась от кого-нибудь в автобусе. Только вот зачем она в него села? «Спасайся!» – сказал кто-то требовательно. Наташа вздрогнула всем телом и чуть не упала. Непослушные пальцы теребили воротничок блузки. Легкий шелк с треском пополз по шву. Но легче дышать не стало. Она принялась срывать с себя одежду. Зараза проникла в ткань! Как она этого не поняла сразу! Нужно снять, все снять с себя поскорее! «Спасайся!» – снова приказал голос. Ее руки замерли, сжимая лоскуты шелковой блузы.

Она подошла к зеркалу, не узнала своего отражения. Там, в стекле, перед ней стояла белая как полотно женщина в разорванной одежде, с взъерошенными волосами и черными провалами вместо глаз. Наташа снова села. Сознание еще пыталось бороться с происходящим. Она подцепила смертельную болезнь. И принесла ее в дом. Она заразила всех. Даже Полиньку. Ей нет прощения, но можно еще всех спасти и все исправить… «Спаси всех!» – разрешил голос. «Хорошо», – задушенно прошептала Наташа, дрожащими руками отпирая дверь ванной комнаты. Она распахнула дверь, и сознание угасло окончательно. «Полинька!» Но звала уже не Наташа, звала болезнь, которая таилась в ней так долго, почти с самого рождения, и так неожиданно дала о себе знать, когда из стены, которой она отгородилась от жизни, вытащили нижний кирпичик…

Виктор шел не оглядываясь, понимая лишь одно – там, за его спиной, осталось нечто такое, без чего он не сможет. И еще – он не сможет вернуться туда. Он шел, выбирая безлюдные дорожки. Ему казалось – чье-то неосторожное слово, взгляд, и его сердце разорвется. Оно и так пульсировало легкими уколами в грудь. Чтобы успокоиться, он считал шаги. На три тысячи триста девяносто втором сбился, потому что не увидел своего подъезда…

Дом был окружен плотным кольцом толпы – не пробиться. Любопытные сворачивали с улицы и пытались проникнуть во двор. «Что случилось?» – с нетерпеливым любопытством спрашивали друг друга. Но что случилось, знали лишь те, кто стоял в самых первых рядах. Сквозь толпу на улицу пробилась девушка. «Что там? Что?» – подлетели к ней сразу несколько человек. Девушка нахмурилась, стряхнула с плеча чужую руку и ушла молча.

Сбоку пристроилась машина «скорой помощи». Виктор пробирался в обход, не вслушиваясь в человеческое жужжание. «Пропустите!» – и толпа расступилась, пропуская санитаров с носилками. Они быстро прошли мимо Виктора, толкнув его, и тогда только он пришел в себя и окаменевшие после оплеухи губы наконец раскрылись. «Мама!» – удивленно вскрикнул он. А санитаров уже проглотила толпа. «Мама!» – он стал рваться им вслед, пока не понял, что его держат чьи-то крепкие руки.

Участкового он знал уже давно. Теперь тот держал Виктора за руку и, не глядя ему в глаза, тихо говорил: «Нужно опознать, такой порядок…» Толпа вздрогнула и пропустила их. Он еще успел расслышать ухающий голос соседки из шестнадцатой квартиры: «Прямо вот так вот… вместе с девчонкой… на моих глазах… безбожница…»

Толпа осталась за спиной. Толпа качала головами и охала. А на асфальте перед ним лежала Наташа. Он узнал оранжевую блузку и босоножки. Лицо ее было прикрыто газетой. А из-под нее разливалась темная вязкая лужа. Руки и ноги Наташи были неестественно вывернуты. Блузка разорвана в клочья так, что едва прикрывала розовую комбинацию. Рядом лежала еще одна развернутая газета. Последнее, что он успел увидеть, – высовывающийся из-под нее розовый носочек на маленькой ножке.

Виктор пролежал без сознания неделю. Людмила приходила каждый день. Больше приходить было некому. Сердце Анны Николаевны не выдержало. Врачи говорили: «Вариантов немного: либо он выйдет из комы, либо умрет». Людмила решила – пусть будет так, как распорядится судьба, привлекать специалистов организации она не станет. Виктора она уже все равно потеряла. Ночью ей позвонила дежурная сестра, предупредила – возникли сложности, у пациента отек мозга. Людмила не смогла заставить себя встать и поехать в больницу. Да и зачем? Чтобы убедиться в том, что Виктор умер? Она узнает об этом завтра. Все кончено, и она ничем не может ему помочь.

Воскресенская попыталась заснуть, не получалось. Она закурила, встала и включила кофеварку. Посмотрела на часы – до рассвета далеко. Вытащила из портфеля бумаги, принялась разбирать. Кофе остыл, а Людмила все сидела, перекладывая страницы машинописного текста из одной стопки в другую. Она не хотела вспоминать. Воспоминания пришли сами собой. И первый стеклянный поцелуй, и всепоглощающая страсть последних дней. Она переживала все заново. Почему все случилось как в дурном сне? Почему именно с ними? И почему она продолжает любить его, хотя знает наверняка, что они никогда, ни при каких обстоятельствах не смогут быть вместе?

Она закрыла глаза и представила его лицо, его доверчивый взгляд, его сильные руки. Она представила, как он целует ее, и тихонько застонала. А потом представила, что он уходит от нее навсегда, именно сейчас, в эту минуту. Людмила была бы рада заплакать, но не смогла. Даже катастрофа, обрушившая их жизни, не давала права на слезы. А что, если попробовать? Не зря ведь ее учили… И пусть даже то, что она собирается делать, противопоказано…

Людмила подошла к своей сумочке, достала голубой флакончик, вытряхнула крохотную таблетку. В голове еще шла битва желаний со здравым смыслом, который кричал, что смерть лучше, чем такая жизнь. Что Виктор выбрал бы смерть, будь у него право на выбор, что он проклянет ее, если останется жив… Но Людмила не слышала. Она упала в постель, раскинула руки. Наркотик начал действовать, закружил в водовороте чернильно-фиолетового пространства. Пространство было особенным, проявляющим невидимое. Ее тело отбрасывало десяток теней. Людмила выбрала одну из них, мысленно послала ее туда, где сейчас лежал он. Его тело тоже отбрасывало тени. И они медленно отрывались от плоти, поднимались вверх. «Нет, – мысленно приказала Людмила, – останься. Слышишь? Останься со мной». Одна из его теней стала податливой, и Людмила обхватила ее руками. Остальные замерли в нерешительности. «Не уходи!» – это был уже не приказ, а отчаянная мольба. И тень прильнула к ней, обмякла. Тень вспомнила, что она любит и любима. Но она ничего не знала о гибели Полиночки, Наташи, мамы. Сейчас она знала одну только свою любовь…

Телефон звонил не умолкая вот уже целую вечность. Воскресенская с трудом открыла глаза, разжала стиснутые зубы. О том, чтобы встать, не могло быть и речи. Для начала ей было необходимо вспомнить, кто она такая и где находится. Память возвращалась болезненными толчками. Часы показывали четверть четвертого. Людмила поднесла их к уху. Стоят. С трудом переставляя ноги, она прошла на кухню, взглянула на ходики. Шесть. Наркотик перестал действовать полтора часа назад. Но ощущение реальности было неполным и ненадежным.

Снова зазвонил телефон. Она сняла трубку. Та же медсестра уставшим голосом доложила: пациент вышел из комы. «И?» – Людмила почувствовала, что девушка чего-то не договаривает. «Увидите сами», – беспомощно пролепетала та.

Он сидел на кровати спиной к ней. Волосы за ночь стали совершенно белыми. Врач посмотрел на Людмилу поверх его плеча и развел руки.

– Как вас зовут?

Виктор молчал и не шевелился.

– Кто вы? Кем работаете? Где живете?

– Не помню, – ответил он.

Его голос звучал странно. Стал каким-то детским. Воскресенская встрепенулась. Притворяется? Зачем? Да и не в его это характере. Она обогнула кровать и встала перед ним.

– Люся! – широко улыбнулся ей Виктор.

С тех пор он стал ее ребенком. Она заботилась о нем, нанимала медсестер, но навещала редко. Из всей своей тридцатипятилетней жизни он помнил только ее. Память к нему не вернулась. Впав в детство, он погрузился в собственный мир, куда она не могла войти. Он жил рядом, но словно за стеклом – не пробиться, не достучаться. Он и не он. Она не дала ему уйти или Бог вернул его ей – теперь было не важно. Он вернулся, и его можно было любить. Не так, как раньше. Иначе. Как раньше, теперь быть не могло…

Людмила потянула Виктора к себе, прижала ладонь к разбитым губам. «Люся», – промычал он и уткнулся в ее ладонь лбом. Нет, ничего он не вспомнит, никогда. Но это и к лучшему. Ей совсем не хотелось терять его еще раз.

– Ну хватит, хватит, – нежно сказала Людмила. – Хорошая мы с тобой парочка, – она смахнула злую слезу. – Ты сделаешь для меня еще одно дело? Очень важное дело. Хорошо?

Глава 9. По следу

Лето пошло на убыль. У Рудавина появлялось ощущение, что время безвозвратно уходит. Людмилу он найти так и не смог. Везде, где она только могла появиться, дежурили его люди. Но прошло уже две недели, а она по-прежнему не давала о себе знать. Разработка девчонки шла успешно. Всемогущий папочка был далеко, мужа убрали. Спрятали надежно и ожидали только его приказа о ликвидации. Рудавин чуть не сделал ошибку, решив сначала, что без него в этой игре вполне можно обойтись. Если уж дойдет до шантажа, то можно будет тянуть сколько угодно. Голос записать на пленку, а самого – в расход. Но он вовремя опомнился: а как эта сибилла заглянет в будущее и выяснит, что муж ее давно уже на том свете. Э нет. Пусть пока посидит взаперти.

Пока девчонку обрабатывали психологически. Пусть поволнуется несколько дней, сговорчивей станет. Как только сдадут нервы, ее можно будет брать голыми руками. Благо есть, кому брать. В этой игре в любом случае можно рассчитывать на победу. Женщина, у которой есть дети, уязвима по определению.

И все-таки больше всего Рудавина волновала Воскресенская. Они познакомились, когда Петра определили ей в замы. Тогда он был моложе. Пришел представляться, а в кабинете сидит этакая дива с золотыми лохмами и поблескивает глазами, рассыпая вокруг оранжевые брызги. Рудавин остолбенел. Он привык помыкать женщинами, но все они были из другого мира – словно неандертальцы. А эта… Сердце екнуло. Эту можно было бы любить, с этой можно было бы…

Он не скоро понял, что с «этой» у него никогда ничего не получится. Он долгое время считал, что все идет своим чередом, и рано или поздно… Но даже когда ей нужен был мужчина, не какой-то конкретный мужчина, а любой, когда глаза ее загорались лихорадочным похотливым блеском, она ни разу даже не посмотрела в его сторону. Садилась в машину и ехала в студенческое общежитие, к арабам. И возвращаласьмурлыкающая и удовлетворенная. Однажды он попытался остановить ее. Хорошо, что не успел наговорить такого, о чем потом пожалел бы. «На место!» – сказала она ему, сверкнув глазами. И почти нежно добавила: «Иди на место, работай». Она все поняла, это он прочитал в ее взгляде. И сколько бы потом не уговаривал себя, что она не поняла, это было самообманом. Хитрая бестия все поняла с одного взгляда, поняла давно и куражилась над ним все это время. Оранжевые брызги были обманом. Именно тогда ему впервые захотелось убить ее.

Что, интересно, она теперь делает? Впала в депрессию? Нет, невозможно. Только не она. Такая даже стоя на краю могилы не успокоится. И вдруг Рудавин понял: никакого затишья нет. Она действует. Неслышно ступая у него за спиной, она уже многое успела. Это ты, олух, не сумел разгадать ее и поймать. Ну же, думай, думай. Что бы ты сам делал на ее месте? Не приведи, Господи, конечно…

Решение пришло быстро. Задачка оказалась простой как дважды два. Каждому нужно то, чего ему не хватает. И если у тебя нет ног, тебе прежде всего нужны ноги. Рудавин полистал справочник, отыскал адрес Института ортопедии. Помедлив секунду, решил не звонить. От звонка проку мало. Нужно съездить самому.

Солнце бежало наперегонки с облаками. Отвлекаться нельзя. Она не велела. Если идти вот так как сейчас, никто не заметит его и не отругает, что вошел. Взрослые получают деньги, и он получит. Кажется, это ему уже снилось. Давно. Теперь найти тот дом. Он здесь был когда-то. Точно был. Лифт шумит особенно и по-особенному пахнет в коридорах. Кабинет шесть. Он точно уже видел этот сон. Кабинет шесть и прочесть фамилию на листочке. Громко, чтобы все услышали. Так она велела. Передать записку и деньги. Ждать. Отвлекаться нельзя. Кабинет шесть. Не входить. Только приоткрыть дверь и прочитать фамилию громко. Кабинет шесть. Кабинет шесть. Кабинет шесть…

Петр быстро узнал все, что его интересовало. Боялся запутаться в лабиринте лабораторий. Институт все-таки. Но институт оказалось – на ладан дышит. Сотрудников – раз-два и обчелся. И девочка-лаборантка, сразу же подпавшая под его чары, оказалась не только разговорчивой, но и толковой.

Нет-нет, никаких краж. Это исключено. Да и что здесь можно украсть? Руку или ногу? Вы смеетесь. Нужно ведь, чтобы она вам подошла. Ой, простите, конечно не вам… Как говорится, на себя не примеряй. Нет, склада готовой продукции в институте нет. Даже стельки от плоскостопия готовят индивидуально. Как? На компьютере, конечно. Разумеется, туда вносятся все сведения о заказчике. Разумеется, если клиент, как говорится, с большой мошной, можно и импортные. О, это совсем просто. Размеры снимают здесь, а данные отправляют в Голландию. Готовое, как говорится, изделие получают на дому. Разумеется, клиент должен посетить институт сам. А с кого же, скажите на милость, как говорится, мерки снимать? С дяди? Это ведь вам не сантиметром орудовать. Все с помощью компьютера. Нет, без него вряд ли… Хотя, кто знает, правда?

Нет, ничего особенного не происходило за последнее время. Ой, не смешите, пожалуйста, не знаю! Мимо меня клиент не пройдет. У меня вся картотека. Порыться? Для репортажа? И меня покажут? Ну тогда сколько угодно. Как говорится, хозяин – барин. Сотрудники? Разумеется, на рабочих местах. Все, конечно. Как говорится, не поработаешь – не поешь. На больничном? А, действительно. Губкин болеет. И надо же, зараза такая, хоть бы позвонил, предупредил. Пропал, как в воду канул. Наверняка в загул ушел. Почему? Телефон не отвечает. Жена? Так он холостой. И живет один. Где? Это вам тоже для репортажа?

Петр почувствовал, что идет по верному следу – это ее след, еще не остывший. А когда ведущего конструктора Губкина не оказалось дома, отпали все сомнения. Рудавин пошарил в кармане, достал связку отмычек и легко проник в квартиру.

Если здесь кто-то и жил, то наверняка несколько дней дома не появлялся. Запах стоял такой, что Петр закашлялся и закрыл платком рот и нос. Пошел на кухню. Ну конечно, рыба протухла. Хуже запаха придумать трудно. Рыба лежала на разделочной доске – распухшая и серая. Она была почищена, о чем свидетельствовала заляпанная чешуей раковина, и выпотрошена. Но вот нарезать ее на куски хозяин очевидно не успел. Почему, спрашивается? И куда он делся, бросив все свое хозяйство?

Петр осмотрел единственную комнату, открыл шкафы. Нет, трупа не было. Но азарт, прорезавшийся в Рудавине, тявкал теперь как легавая: определенно – след. Хотя никаких доказательств он еще не нашел. Компьютер заурчал, но разговаривать с Петром не стал. Никакой информации на диске не было. С экрана насмешливо светилось черное пространство ДОС. «Неумело», – пробурчал Петр. Если бы действовала сама, подкинула бы ложный след. Если она решила «встать на ноги», ей придется подождать. Заказ из Голландии придет не завтра…

Он запомнил фамилию – Губкин. Смешная фамилия, а потому легко запомнить. Она велела привести его к ней. Копать нужно глубоко, так она сказала. Она все знает. Губкин сделал все так, как она велела. А потом почему-то Губкин обмяк и. упал. И она испугалась. А потом сказала, что Губкин умер и его нужно закопать. В саду. Под яблоней. Ему будет хорошо под яблоней. Он теперь совсем как тряпичная кукла. Только глаза у него закрыты. Очень смешная фамилия – Губкин.

Ах да. Он совсем забыл про подарок. Столько дел переделал за это время, что вылетело из головы. Она сказала ничего не делать самому. Но ведь это не касается подарка. И потом, она ведь не говорила, что нужно прийти в тот дом и вытащить ее оттуда. А вышло здорово. И она обрадовалась. Подарку она обрадуется еще больше. Только бы снова не позабыть…

Рудавин осторожно закрыл за собой дверь. След еще не остыл, но никуда не ведет. Если Губкина нашла Людмила, то он уже никогда нигде не вынырнет. Она не совершит ошибки, коли речь идет о ее жизни. Но тот, кто с ней, – тот может оступиться. И тогда…

То, что Людмила задумалась о протезах, говорило Рудавину о многом. Она хочет уверенно стоять на ногах в прямом и переносном смыслах. А значит, полностью владеет собой и не собирается бежать куда глаза глядят. А раз не собирается бежать, значит, собирается мстить.

Петр шел по вечерней улице, небрежно помахивая портфелем. Машину он оставил за три квартала от дома. Неброские старенькие «Жигули». Тихие люди не афишируют свои возможности. Движок машины сконструирован в специальной лаборатории, так что догнать этот «жигуль» невозможно. Любой гонщик позавидовал бы. А внешне – чуть проржавевший капот, блекло-оранжевый цвет. На передних колесах резина почти лысая. Ни один угонщик не польстится. Хотя если польстится, то не откроет. А если откроет, то не заведет – точно.

Двигатель заработал, но к знакомым звукам, как ему показалось, прибавился еще один – скрежет. Петр молниеносно вытащил ключ зажигания, кубарем выкатился из машины и отбежал подальше. «Бомба, – крутилось в голове. – Она все подстроила…» Время словно замерло. Петр ошалело смотрел на свой «жигуленок».

Пришел в себя, лишь услышав заливистый хохот за спиной. На скамейке сидела компания подростков. Смеялись все. Один даже согнулся пополам, тыча в него пальцем. Петр распрямил плечи, опустил портфель, который все это время прижимал к груди. Действительно, смешно. Но возвращаться к машине он не спешил. Подозвал самого смешливого мальчишку, сунул полтинник, попросил закрыть дверцу. Тот ошарашенно посмотрел на купюру, потом – на друзей и демонстративно закатил глаза.

Когда мальчишка взялся за ручку дверцы, Петр инстинктивно пригнулся и сзади снова раздался взрыв смеха. Пацан нарочито сильно хлопнул дверцей и победоносно посмотрел на Петра. «Порядок, мужик. Спи спокойно!» И глядя ему в глаза, Рудавин пожалел, что машину вместе с этим гаденышем не разнесло только что к чертовой матери.

Он шел в офис и никак не мог отделаться от мерзкого чувства унижения. В голове мелькала мысль вернуться и сделать этому маленькому мерзавцу что-нибудь… Хотя при чем тут мальчишка? Дело не в нем. Дело в неисправности механизма или… Снова Воскресенская? Он позвонил механикам, потребовал, чтобы машину тщательно осмотрели, перебрали каждый винтик. Часа через два удивленный механик уверял, что с машиной все в полном порядке, даже масло менять не нужно.

– Но я отчетливо слышал посторонний звук, – настаивал Петр.

Механик не мог послать его к черту или рассмеяться в лицо, как тот мальчишка, не мог даже сказать, что Петру посторонний звук померещился. Он работал в организации много лет, а потому лишь в который раз перечислял все известные ему системы автомобиля и уверял, что никаких технических неполадок не обнаружил.

Петр положил трубку. Кажется, теперь он знал, что это было. Это был страх. Он боится. Становится параноиком. Сегодня он испугался сесть в машину. Завтра и вовсе останется дома, потому что будет страшно выйти на улицу. А потом станет бояться собственной тени. Страх засасывал постепенно. Он подчинял не мозг, так тело, не сознание – так сердце. Такой страх не поддается контролю. И единственное средство против такого страха – уничтожить его источник.

Если по руке, перебирая мохнатыми лапками, семенит огромный паук, сколько не убеждай себя, что он безвреден, все равно мурашки ползут по коже, пока не сбросишь это отвратительное создание. Мирно сосуществовать с этой тварью невозможно. Страх заложен в человеке с рождения. Он может только менять форму – перейти в презрение, в раздражение, в ненависть. Но полностью избавиться от страха, свести на нет тысячелетнюю работу эволюции нельзя. Организация не строила по этому поводу иллюзий. Миф о сверхчеловеке, лишенном страха, почилеще в прошлом веке. Победить свой страх – означало только: обнаружить его в себе и устранить его источник.

Что ж, первый шаг он уже сделал. Теперь необходимо сделать второй, чтобы спать спокойно. Чтобы вернуть себе ту умиротворенность, которую испытывает человек, наделенный практически безграничной властью.

Но если шагать наугад, можно оступиться. Бить лучше наверняка. Однако Рудавин даже представить себе не мог, где теперь Людмила и кто ей помогает. «Нет, без девчонки здесь не обойтись, – решил он. – Придется лично нанести ей визит». Он набрал номер телефона Насти. Трубку поднял мужчина. Петр сразу же дал отбой. Он узнал голос.

Глава 10. Наваждение

Стася попыталась занять себя чем-нибудь. Но вещи валились из рук, а ноги были как ватные. Она расколотила две чашки и отказалась от мысли «что-нибудь поделать». В половине девятого она уложила Леночку в постель, и та, умница, даже не потребовав причитающейся ей сказки, тут же уснула. Стася вздохнула с облегчением. Допроса дочери она бы не выдержала.

В десять в дверь позвонили. Стася бросилась открывать, она робко, но все-таки еще надеясь, что это Слава – больной, покалеченный, побитый, пусть даже пьяный, чего с ним отродясь не случалось. Какой угодно – но пусть вернется, иначе она сойдет с ума.

– Извини, – на пороге стоял Дан. – Приехал как только смог. Надеюсь, ничего серьезного?

Он смотрел на нее улыбаясь, а в ее взгляде безошибочно угадывалось разочарование.

– Проходи.

Через несколько минут, сбиваясь и перескакивая с одного на другое, она рассказала ему все. Дан смотрел на нее так, словно ему доверили секрет, содержание которого его несколько смущает.

– Да, – изрек он, немного подумав. – Мужчина, утешающий женщину по поводу исчезновения другого мужчины, – это классика и клиника одновременно. Никогда не думал, что попаду в подобную ситуацию.

В его словах прозвучал плохо скрытый упрек, и Стася покраснела. А он, словно только этого и дожидался, перешел на деловой тон и забросал ее вопросами.

– Пьет?

– Никогда.

– Друзья?

– Нет.

– Родственники? Работа?

Стася лишь отрицательно качала головой.

– Женщины, извини за неделикатность?

– Исключено.

– Позволь с тобой не согласиться. Знаешь, почему на свете так много обманутых женщин? Потому что каждая уверена, что «исключено».

– Давай не будем…

– Понимаю, неприятно, но все-таки попробуем представить себе это «исключено». Ты ведь не можешь этого знать наверняка, согласна?

Мысли в голове у Стаси путались, но принимать такой неприятный оборот не желали.

– Вижу, об этом ты ни разу не подумала. Не кисни. Поставь лучше чайник. Я пока подготовлю вопросы для дальнейшего расследования.

Дан говорил так легко, что у Стаси отлегло от сердца. Действительно, ничего ведь не известно, а она переполошилась и переполошила всех. Вот пришел человек после работы, голодный, а она ему с порога о своих проблемах. Стася залезла в холодильник, провела рукой по пустым полкам и вспомнила, что Слава как раз и пошел покупать продукты. И с тех пор прошло всего пять часов. Стася поспешила вернуться. Пусть Дан успокоит ее. Пусть объяснит, какая она дурочка и пусть пока он пьет чай, явится Слава с авоськой – злой и промокший до нитки.

– Готова? – хитро улыбаясь, промурлыкал Дан. – Приступаю. На работе в последнее время задерживался?

– Он часто задерживался. Халтурил…

– Я не спрашиваю, как он тебе это объяснял. Значит, задерживался. Так и запишем. Разногласия – заметь, как мягко спрашиваю, – разногласия в семье были? То есть я даже не намекаю на скандалы или примитивный мордобой.

– Так сразу и мордобой?

– А что, у меня была одна знакомая. Доцент. Всю жизнь с мужем выясняла отношения в рукопашной. А во всем остальном – интеллигентнейшая женщина. Так как насчет разногласий?

– Нет, что ты, – уверенно начала Стася и осеклась на полуслове.

– Ну-ну-ну, – помогал Дан, – Вспомнила? По поводу чего разногласия?

– По поводу того, чем я занимаюсь, – нехотя сказала Стася.

– О, это уже серьезно. По поводу твоего призвания?

– Он не любил, когда я это так называю…

– Последнее: неудовлетворенность семейной жизнью, бытом проявлял?

Стася вспомнила пустой холодильник и беспомощно вздохнула.

– Ну вот видишь! Конечно, ты можешь позвонить в милицию. Но, честное слово, – не советую. Рано или поздно он объявится. Знаешь, а может, не будем ждать чайник? Я тут по дороге прихватил…

Дан порылся в своей безразмерной сумке и вытащил бутылку вина. Стася мысленно застонала. Сейчас явится Слава, а она здесь с малознакомым мужчиной пьет вино. Посмотрела на Дана и поняла, что сказать ему «нет» невозможно. Да тут еще в голове закопошились мысли о сопернице. Вспомнила бывших Славиных соседок в общаге. Такие на что угодно пойдут, если захотят затащить мужчину в постель.

– Извини. – Дан с улыбкой смотрел, как меняется выражение ее лица от полной растерянности до бесповоротной решительности. – Автопилот работает: еду к женщине и все такое…

– Я сейчас, – перебила его Стася, убегая в комнату.

Теперь ей больше всего на свете хотелось поскорее спровадить Дана. И совсем не хотелось разбираться в том, что это за «все такое». Фужеры звякнули у нее в руках, по комнате поплыл перезвон. Стася зажмурилась, решив, что тонкое стекло не выдержало ее неуклюжих движений. Но как только она закрыла глаза, перед ней тут же замелькали картинки. На этот раз не расплывчатые и неясные, как обычные, а четкие, почти как фотографии. Она с Даном за столом. Она у него на коленях. Она… и все такое, как он сказал. Картинки мелькали быстро, как кадры кинохроники. Когда смысл этих немых сцен стал постепенно доходить до Стаси, она тряхнула головой и открыла глаза, уставившись в черноту комнаты.

Стася насторожилась. Что-то изменилось. Неуловимо, и в то же время – основательно. Как будто поменяли минус на плюс. Добавлена всего одна палочка, а значение каждого числа в корне меняется. Она внимательно осмотрела комнату. Вещи, так хорошо знакомые ей, теперь казались чужими и зловещими.

В комнате царил полумрак. Отгороженная ширмой детская кроватка таяла в темноте. Воздух, казалось, слегка подрагивал. На мгновение ей почудилось, что она попала в чужой дом, обстановка вокруг показалась незнакомой. Усилием воли она отогнала наваждение и сосредоточилась на главном: Леночка. Она должна быть там, в темноте, сразу за журнальным столиком. Стася взяла в руки ночник и подошла к кроватке.

Леночка видела уже не первый сон. Она спала, крепко обхватив подушку, и улыбалась. Стася вернулась на кухню.

– У тебя такой вид, – рассмеялся Дан, разливая вино, – будто я сейчас начну стрелять, а тебе нужно за секунду до выстрела упасть на пол. Твое здоровье, расслабься. Давай выпьем за возвращение твоего Одиссея.

Стася выдавила улыбку и ухватилась за стакан, как за спасительную соломинку. Быстро сделала глоток и поморщилась.

– Вроде бы оно сладкое, – посмотрев сначала на бутылку, потом на Стасино лицо, констатировал Дан. – И вроде бы – неотравленное…

– Угу, – промямлила Стася и сделала еще один глоток.

Дан не сводил с нее глаз. Взгляд его изменился. Стал обволакивающим и горячим. Он смотрел на нее, как готовящийся к прыжку тигр.

– Ты, Настя, не плачь. Нужно быть полным дураком, чтобы сбежать от такой шикарной женщины…

Разговор входил в завершающую стадию, после которой последует все то, что она только что видела. Нужно было срочно что-то придумать, что-то сделать, объясниться наконец, но Стася будто оцепенела. «Сейчас это случится», – с безнадежностью загнанной жертвы думала она. Сейчас наступит то самое отвратительное будущее, в которое ей никак не хотелось верить. Но ведь она отчетливо видела…

– Настя, – позвал Дан, – ты самая красивая женщина на свете.

«Господи, помоги же мне!»

– Настя, – Дан протянул к ней руки…

«Этого не может быть, не должно быть!»

– …иди ко мне.

Теперь его взгляд был неподвижным, как у удава. Незримые кольца уже сжимали Стасе горло, отчего было ужасно тяжело дышать. Она встала и удивилась тому, что движется, словно не по своей воле. Где-то в самом далеком уголке сознания билась мысль о том, что нельзя, что это невозможно. Стася сделала шаг и почувствовала, что сейчас сознание окончательно покинет ее и на свободу вырвется нечто страшное, неконтролируемое. Что заставит ее сделать эта страшная сила, предсказать было невозможно.

Неожиданно наваждение ослабило свою хватку, Дан опустил руки и нахмурился. Стася не сразу поняла, в чем дело. Звонок в прихожей заливался, как веселый щенок. Она бросилась в прихожую, Дан двинулся следом. Стася открыла дверь.

На пороге стоял самый живописный старик, из тех, кого Стасе когда-либо приходилось видеть. Он был в светлом костюме, при галстуке и в шляпе. Весь этот наряд он, очевидно, по частям выудил в мусорном баке – иного объяснения состоянию костюма, а главное запаху, от него исходившему, не находилось.

Увидев Стасю, старик хрюкнул, скорчил плаксивую гримасу, вытянул перед собой руки, но потом, словно о чем-то вспомнив, нахмурил брови и строго спросил:

– Анастасия Грох, в девичестве Серова, здесь проживает?

– Это я, – ответила Стася, и лицо старика снова, как по команде, приняло отрепетированное жалкое выражение.

– Здравствуй, внученька!

Старик раскрыл дурно пахнущие объятия, зажмурился и пошел на Стасю.

– Так, – попытался вклиниться между ними Дан. – Это еще что такое?

«Сейчас он выдворит старика и снова возьмется за меня», – мелькнуло в голове у Стаси. Она отреагировала мгновенно.

– Дедушка! – воскликнула Стася и упала старику на грудь.

В ее голосе было столько неподдельной радости, что Дан просто остолбенел. Старик с вызовом смотрел на него поверх Стасиной головы.

– Внученька, – прохрипел он Дану, указывая глазами на Стасю. – А это муж твой, что ли, будет?

– Нет, дедушка. Это мой знакомый. Проходи, не стоять же в дверях. Сколько же мы не виделись?

Старик закатил глаза, пошамкал губами и выдал:

– Да уж лет сорок, почитай…

– Ты к нам надолго?

– Да как не прогоните, так – насовсем, – удивленно ответил старик, обнаглевший от такого радушного приема.

– Дед, – затараторила Стася, обернувшись к Дану, – представляешь, дед нашелся. Вот радость-то!

– Да уж, радость. – Глаза у Дана были как две льдинки. – Пожалуй, я пойду.

– Конечно! Спасибо, что приехал. Извини…

– Пока. – Уже в дверях Дан наклонился и поцеловал ее в щеку.

Закрыв за ним дверь, Стася сползла по стенке на пол. Руки дрожали, по щекам текли слезы. «Ладно, – думала она. – Пусть так, пусть как угодно, но только не так, как мне пригрезилось».

– Ой, тут есть кто-то, – выскочил из комнаты старик.

– Это Леночка, – машинально пояснила Стася. – Дочка.

– Правнучка моя, выходит?

Стася не ответила, подошла к окну, посмотрела, как отъезжает машина Дана. Когда огоньки ее исчезли за поворотом, она вернулась на кухню, где расположился старик, успевший выпить полбутылки вина, оставленной Даном.

– А теперь, – сказала ему Стася с угрозой, – объясните, пожалуйста, кто вы такой и зачем явились сюда в такой час?

– Ты чего, Настенька? – удивился дед, прихлебывая вино. – Я ж дед твой, всамделишный. Забыла, что ли?

– Ничего я не забыла, – Стася потянулась отнять у него бутылку, но дед проворно спрятал ее под стол. – Нет у меня никакого деда. И никогда не было.

– А отца твоего, Димку, кто родил, по-твоему? – обиделся старик. – Кто вырастил?

Стася посмотрела на старика. Отец никогда ничего не рассказывал о своем отце, кроме того, что тот бросил их с матерью, когда ему исполнилось пятнадцать.

– Как зовут моего отца? Как звали бабушку?

Старик усмехнулся, но правильно назвал ей все имена, и пока Стася думала, что же с ним делать, улучил момент и поднес бутылку к губам.

– Да прекратите вы пить! – возмутилась Стася.

– А что? Только тебе можно? Да и вино у тебя – дрянь. Только трезвеешь от него.

Он поднес бутылку к губам и выпил все, что оставалось.

– И где ты его только откопала? – Он прищурился. – Сидит тут, как у себя дома…

– Вы про что?

– Про мужика давешнего. Любовник, что ли? – хихикнул дед.

– Просто знакомый.

– Просто знакомые так не смотрят. Я давно его приметил. Шныряет тут каждый день. Я возле твоего дома уже давно хожу. Не решился сразу, значит… Зато приоделся. – Он осмотрел свой костюм. – Хорошо тут люди живут.

– Подождите-ка, я ничего не понимаю…

Но деда уже было не остановить. Стася смотрела на него и удивлялась. Выпил почти целую бутылку вина, и ведь даже не захмелел. Старик тем временем со слезой в голосе поведал о том, как любил ее бабушку. Как жили они счастливо до тех пор, пока эта проклятая машина не наехала.

– Я ведь сначала как думал? Думал, ежели помрет, я за ней уйду. Ведь так любил. А потом, когда оказалось, что паралич у ней, понял, – не выдержу такой жизни. И сбежал, паразит. На севере подвернулась работа. Думал, денег заработаю, вернусь. А там уж как-то забылось все здешнее житье. Сон – и все.

– Хороший сон! А вот для отца был кошмарный…

– Ну так выкарабкался же! – радостно улыбнулся дед. – И высоко взлетел. На это только беда толкает.

– Идите-ка вы в душ, – не найдясь с ответом, попросила Стася. – От вас несет, как из помойной ямы. Завтра разберемся, что с вами делать.

– Можешь со мной на «ты», – разрешил старик, – все-таки внучка родная…

Уснуть Стасе в эту ночь так и не удалось. Мысли жужжали как пчелы в растревоженном улье. Слава пропал, в этом она была уверена. И пропал не случайно. Какая-то гроза собиралась над ее домом. Она давно предчувствовала это. И вот теперь… Нет, нет, гроза еще не разразилась. Но тучи все сгущались, и солнце уже исчезло за ними безвозвратно.

Но рой Стасиных мыслей вел себя чересчур самостоятельно, настойчиво возвращая ее к сегодняшнему визиту Дана, к его странному поведению. Впрочем, почему странному? Если все вспомнить и сопоставить, получалось, что он с самого начала вел себя точно так же. Только полная идиотка не заметила бы, что он всегда так смотрел на нее. Обыкновенный бабник, как она сразу не распознала. За всеми его умными речами крылось одно-единственное примитивное желание… «Почему бабник? Почему примитивное?» – возразила она себе. «Может быть, он влюблен», – подсказал внутренний голос. Эта мысль приятно уколола ее. С тех пор как она вышла замуж, это был первый мужчина, который не обратил никакого внимания на сей прискорбный факт.

Вертясь с боку на бок, Стася замирала от ужаса, думая о том, что ее сегодняшнее видение может сбыться. Мучилась и не могла понять, хочет она этого или нет. Уверяла себя, что, конечно, нет, ничего этого ей не нужно. Но какое-то странное неуемное любопытство влекло ее снова и снова заглянуть в собственное будущее.

Борьба с этим нездоровым любопытством продолжалась вплоть до рассвета. На рассвете, как только обессилевшая и опустошенная Стася прикрыла наконец глаза, ее тут же утащило в водоворот видений, напоминавших короткие сны. Она видела Славу, связанного по рукам и ногам и с кляпом во рту, и деда, строившего куличики с Леночкой на детской площадке, себя, блуждающей по бесконечным комнатам чужого дома. И во все эти видения прорывалось лицо Дана с бездонными пропастями глаз. Она бежала от него, но почему-то получалось, что бежала на месте. Расстояние между ними не увеличивалось, а, наоборот, сокращалось. Дан протягивал к ней руки, и она попадала в паутину липкой чужой страсти. И уже не могла ни выбраться, ни шевельнуться. Одежда на ней сама собой таяла, Дан подступал все ближе. А ей даже не удавалось произнести ни слова. Он принялся ласкать Стасю, целовать ее распятое в паутине тело. И предательское тело отвечало сладострастной дрожью, изгибаясь в его руках. А мозг, бесполезный придаток, был неподвижен и нем. Мозг был скован ужасом нереальности творящегося.

Любой ужас, думала Стася, должен когда-нибудь кончиться. Потому что все когда-нибудь кончается. И тогда можно будет убежать, спрятаться, прийти в себя и подумать. Но прежде всего – под душ, чтобы смыть с себя едкий пот отравленной страсти. Но Дан льнул к ней снова и снова и совсем не собирался прекращать эту дикую игру. Еще немного – и он заставит ее поверить, что все происходящее реально и что ей это нравится. Сладкие судороги кольцами сдавливали тело, поднимаясь к горлу. Рот раскрывался в беззвучном крике. Страсть побеждала рассудок. Мозг перестал быть молчаливым соглядатаем и взорвался любовью. И в этот момент Дан высоко поднял руку и в ней блеснул необычный нож – длинный, с тонким гибким лезвием. Стася вскрикнула и резко села…

Часы показывали половину седьмого. Продолжать пытку сном желания больше не было. Стася набросила халат и, ступая на цыпочках, прошла на кухню, чтобы поставить чайник. Деду она постелила на полу, и ей вовсе не хотелось, чтобы он проснулся. Хотелось побыть одной, сбросить остатки дурного сна. Чайник закипел, Стася насыпала в чашку растворимого кофе, налила кипяток и так же осторожно пошла в комнату. Но ее остановил какой-то странный звук, похожий на хрип или сопение. Она обернулась и увидела, что дед таращит на нее глаза.

– Ты чего? – спросила она. – Спи, рано.

Изобразив на лице мучения умирающего, он разлепил сухие губы и пискнул:

– Стой. Подойди.

Стася осторожно подошла.

– Двигаться не могу. Только пальцы…

Дед пошевелил пальцами рук, торчащими из-под одеяла.

– Я сейчас «скорую»! – вскрикнула Стася.

– Стой, – снова пискнул дед. – Не смей. Уже отпускает. Ночью даже позвать тебя не мог, когда все началось. Лежу, все соображаю, ничего не болит, а шевельнуться нет сил. Все вино твое проклятое…

– Да не мое оно, – растерянно ответила Стася.

Глава 11. Уродливый мир

Дан явился к Рудавину в половине одиннадцатого. Петр явно не ожидал этого. Еще бы: все шло как по маслу. Если Дан попадал к женщине вечером, то выходил от нее не раньше чем утром.

О препятствии, в лице деда, Петр слушал раздраженно. Время шло, Людмила в любой момент могла начать свою игру. А ему очень хотелось знать, что это будет за игра или, по крайней мере, какой будет ее следующий шаг.

Петр порылся в деле Стаси и выудил несколько бумаг, касающихся ее отца.

– Да, действительно, – улыбнулся он. – То есть я хотел сказать – в принципе такое возможно. Только вот особой радости по этому поводу она вроде бы испытывать не должна.

Он сунул Дану отчет агента, занимавшегося разработкой Дмитрия.

– Когда ее бабку парализовало, дед бросил ее вместе с пятнадцатилетним сыном на произвол судьбы и скрылся где-то на севере. Вестей от него до настоящего момента не было. Видно совсем плохи дела, раз подался к сыну.

– Бомж он, – отмахнулся Дан. – Вот и все дела. И похоже, в ближайшие сто лет он от нее уходить не соберется.

В отличие от Дана у Петра не было времени ждать, пока старик внучке надоест и та выгонит его в шею.

– Я сейчас…

Он вышел за дверь, а Дан тем временем бегло просмотрел рабочие бумаги на столе шефа. Среди разносортных, глупых бумажек его привлекла одна – характеристика на Данилова Игоря Николаевича. И что пишут про него серые кардиналы? Ну такой он, допустим, и такой, и растакой. Ишь как выражаются: «контролю полностью не поддается, см. неучтенный психологический фактор: врожденное уродство». Дан едва сдержался, чтобы не смять бумагу…

Отец с матерью ждали его рождения пятнадцать лет. Отец был характерным актером, играл все, начиная от бабы-яги на детском утреннике в Новый год, и заканчивая князем Мышкиным из «Идиота» Достоевского. Мать была красавицей и умницей, часами могла цитировать Ахматову и Бродского. Поклонников у нее было много. Она выбирала, до кого из них снизойти, кого осчастливить, чьими генами воспользоваться, чтобы увековечить себя в потомках. Отец был профессиональным актёром, и роль потенциального мужа удалась ему лучше, чем другим. Красавица отдала ему руку и сердце, но за многие годы брака отец так и не избавился от роли просителя. Мать смотрела на него сверху вниз.

Идея поскорее обзавестись красивыми детьми исходила от нее. Отец же лишь радовался участию в процессе. Три года прошли в безуспешных попытках и бесплодном ожидании. Мать успела защитить диссертацию и преподавала филологию в университете. Отец снялся в эпизодической роли у самого Михалкова. Так, мелькнул на заднем плане. Но ведь у Михалкова даже на заднем плане просто так не мелькают. Было чем гордиться. Фильм демонстрировали знакомым и родственникам. Отрывки из диссертации матери опубликовали в немецком журнале. Журнал демонстрировали сразу после фильма. В семье был достаток, у семьи был успех, не было только детей. Но родители были упорны…

Они были современными людьми, а потому не хотели и не могли уступать природе, отчего-то отказывающейся воспроизвести их маленькую копию. Причитания своих родителей о том, что не дал Бог детей, значит, судьба такая, считали старческим маразмом. Они были убежденными материалистами, а потому в Бога не верили, а верили в прогрессивную медицинскую науку. Таблетки и инъекции принимали пригоршнями и вкалывали литрами. В результате родился он – Дан. Родился как знамение победы науки над природой. Таблеток – над естеством. Врачей – над Богом.

В зрелые уже годы он часто размышлял над тем, какое лицо должно было быть у такой победы? И понимал – именно то, с которым он родился.

Привезя в палату рожениц детей в специальной большой тележке, медсестра принялась профессионально сладко улыбаться молодым мамашам, раздавая одинаково линялые сверточки. Родственники рожениц уже отдали ей должное в виде положенных тортов, цветов и шампанского. Поэтому на сюсюканье она не скупилась. А вот матери Дана сверточек подала молча, пряча глаза. Мать, с нетерпением ожидавшая встречи с долгожданным ангелом души своей, растерянно заглядывала в пакетик и робко улыбалась. Там, крепко зажмурившись, спал крохотный уродец, каких она никогда в жизни не видела. Тонкий нос был настолько длинным и крючковатым, что краешком задевал нижнюю губу. Левая щека со скулой и ухом составляли сплошное кожистое месиво. «Это, может быть, пройдет», – словно оправдываясь, прошептала медсестра. «Конечно», – спокойно сказала мать. «Все хорошо», – добавила она притихшим женщинам, не понимающим, что случилось. И все бы поверили, что хорошо, если бы слезы не катились у нее из-под ресниц. Однако мать была не только красивой, но и мужественной женщиной. Недаром она пятнадцать лет боролась против природы и Бога и одержала победу. Она прижала сверток к груди, сочившейся теплым молоком. Но не поцеловала Дана, как собиралась сначала.

Покормив сына в первый раз и устав от прицельного обстрела семи пар глаз своих соседок, она вышла в коридор. А в палате между двадцатилетними девчонками разгорелся спор – негритенка пригуляла тетенька или еще кого. Самая досужая побежала в детскую, упросила медсестру глянуть на свое сокровище, и потихоньку осмотрела остальных детей. «Лучше б негритенка», – с неподдельным ужасом рассказывала она товаркам, вернувшись. И некрасивые прыщавые товарки, услышав об уродце, аж засветились. Всю жизнь им вдалбливали их некрасивые мамаши: «В красоте счастья мало». И прибавляли: «Зато здорового родила!».

С самого детства Дан чувствовал себя инопланетянином. Смотрел в зеркало и понимал – произошла ошибка. Его место на другой планете, среди таких же, как он. Позже «Марсианские хроники» станут его настольной книгой. С детства он усвоил, что все незнакомые люди – его заклятые враги. Те, кто знал его давно, привыкли к его уродству и уже почти не обращали на это внимания. Но с приходом новых людей каждый раз повторялась бесстыдная процедура рассматривания его носа и щеки. Дан знал, незнакомец сначала испугается, а уж потом – разозлится. Непременно разозлится и станет сыпать обидными шутками, беспощадными прозвищами и непристойными ругательствами. Так получалось всегда.

Весь мир пугался маленького уродца, а потом злился на него за свой испуг. Лишь мама вела себя как ни в чем не бывало. «Мой Щелкунчик», – называла она его нежно и делала вид, что он ничем не отличается от других детей. Папа поддакивал, папа виновато смотрел на маму. Мама была красавицей. Кто бы посмел обвинить ее в том, что случилось с их сыном?

Родители, пятнадцать лет отчаянно выполнявшие свои супружеские обязанности в любое время, когда это было угодно науке, с появлением на свет Дана сразу же охладели друг к другу и к обязанностям, приведшим к столь плачевному результату. Вместе с любовью физической между ними угасли и некогда нежная дружба, и взаимопонимание, и доверие, и прочие человеческие чувства. Но брак не распался. Напротив, он сделался нерушимым. Родителей насмерть спаяло общее горе и чувство вины. Но опять-таки не перед Богом, а перед медицинской наукой за неудавшийся эксперимент.

После рождения Дана удача упорхнула из дома. Отец тихо спивался. Из второго состава в театре он как-то незаметно перешел в третий, а потом и вовсе в «четвертый» – подметать сцену. Пил он молча и горько. А иногда, раскиснув, смотрел на сына и приговаривал: «Если бы они видели, нет, если бы они только могли видеть, какие у тебя глаза! Удивительные у тебя глаза – необычайно красивые у тебя глаза». Дан подходил к зеркалу, прикрывал одной рукой нижнюю часть лица, другой – верхнюю и часами смотрел на то, что оставалось. Он мог бы быть очень красивым. Почти таким же красивым, как его мать.

Падение отца мать приняла как неизбежное зло, как расплату. Ее тело заключало в себе только гены красоты и мужества. Ничего более. Происходящее с мужем она восприняла как признание им своей вины в случившемся и покаяние. Мужество заставляло ее творить для сына жизнь по собственному рецепту и окружать его этой жизнью вместо настоящей, шумящей рядом. «Тебя обидели? И кто же? Умственно неполноценный мальчик? Или тот – ущербный душой?» Она доказывала Дану, что он живет в мире неполноценных людей. «Посмотри, – говорила она часто, – все эти люди – жалкие уродцы. Только их уродство не увидеть глазами. У того мозги набекрень, с годами он превратится в жалкого пьяницу, в дряхлого, больного и полоумного человека. У этого – еще хуже – душа наперекосяк. Черная у него душа и гнилая. Как пить дать попадет в тюрьму и сгниет там на нарах. Ну а та, что сказала тебе вчера гадость? Знаешь, что у нее не в порядке? Психика. Нервы прикреплены не теми концами не к тем началам. Она кончит на панели. В лучшем случае выйдет замуж за такого же идиота, и он каждый вечер будет выколачивать из нее мозги».

Дану нравилось слушать мать. Он видел людей ее глазами. За красивыми лицами и телами таились страшные уродства. Уродство мира было куда страшнее маленького дефекта на его лице. Мама была его поводырем в уродливом мире. Мама была прекрасна, у нее не было ни малейшего изъяна – ни в душе, ни на теле. Даже малюсенькой родинки с неприятным волоском, даже случайного прыщика никогда не выскакивало на лице. Мама была совершенством. И она любила его, потому что он тоже был совершенен не своим лицом, нет, тем что оно скрывало.

Он обожал ее больше всех на свете. Это было легко, потому что всех на свете он ненавидел. «Мама, – спросил он как-то. – почему ты меня никогда не целовала?» Она улыбнулась, погладила его по голове: «Ты совсем большой!» – и хотела уйти. «Мама, – попросил тогда он, дрожа всем телом, – пожалуйста, мама, поцелуй меня». Она, его мужественная мама, повернулась к нему, склонилась над ним, взяла его лицо в свои руки и поцеловала в губы. Но перед тем, как прикоснуться губами к его губам, она зажмурилась, и он успел это заметить…

Девушки начали волновать его очень рано, лет в четырнадцать. Он не верил, что у него нет шансов. Он пытался понравиться. И снова мама утешала его, ставя диагнозы всему миру и предсказывая его обитательницам страшную участь. Но мамины утешения уже не действовали как прежде. Кровь закипала при виде завитка, выбившегося из тугой косы на затылке случайной прохожей. И он уже начинал понимать, что стройной обладательнице шикарной косы мамины предсказания и угрозы были нипочем.

В двадцать с ним произошла самая страшная вещь, которая может произойти с таким человеком, – он влюбился. Ее звали Лизой. Все заклинания мамы оказались бессильны. Мама сразу как-то постарела, щеки ее обвисли. Она смертельно устала от битвы с природой и Богом. Она не могла принять свой проигрыш и умерла, не болев ни одного дня, от инфаркта.

Ее смерти Дан даже не заметил. В его сердце вошла стрела безнадежной любви. Чем совершеннее становился мир, наливаясь любовью, как яблоко соком, тем уродливей казалось ему собственное отражение в зеркале.

Сочувствие отца было весьма своеобразным. Он протянул сыну мамину золотую брошь и, отводя глаза в сторону, сказал: «Вот. Ты, значит, сынок, продай и это… как его, сходи к девкам, которые за деньги…» Брошь сломалась у Дана в руке от ненависти к человечеству, которое оставляло его большой и прекрасной любви лишь такой способ утоления.

Через два дня сломанную брошь взяли в скупке как драгметалл. Денег оказалось мало для того, чтобы забыться в профессиональных женских объятиях. Тогда он решил напиться. Совсем как отец. В магазине было людно, мужчины то и дело толкались, задевали друг друга плечами, локтями. Только Дан шел как по зеленой улице. Его чурались даже здесь.

Он замешкался и не успел сказать продавщице, что именно ему нужно. Взял портвейн, который краснорожая дебелая тетка совала всем подряд. Домой идти не хотелось, поэтому он медленно шел куда глаза глядят. А по пятам за ним увязался мальчишка-студент, приметивший его еще у прилавка. Сначала читал Дану свои стихи, а потом, когда тот, выпив, расслабился и перестал смотреть на паренька загнанным зверем, предложил отправиться вместе с ним на вечеринку, где люди, по его словам, тяжело страдали без выпивки и денег. Вместе с доморощенным поэтом Дан снова зашел в магазин и оставил там все деньги, полученные взамен маминой брошки.

Вечеринка проходила в заброшенном доме, на языке присутствующих называвшемся «ночлежкой». Чествовали бородатого диссидента, разменявшего пятый десяток. Тот, правда, был уже не в состоянии принимать поздравления и мирно спал в прихожей на раскладушке, но это никого не смущало. Веселье продолжалось без него. Люди здесь были самые разные. Несколько чистеньких студентов, несколько девушек, одетых с иголочки, две старые проститутки и соседи именинника по ночлежке – кочегары с университетским прошлым и грузчики с уголовным прошлым.

Здесь никто не обратил внимания на клеймо уродства на его лице. Девушки подвинулись, чтобы он мог сесть между ними. Никто не разглядывал его исподтишка, никто не отводил испуганных глаз, смотрели весело и прямо.

Но Дан не поверил, что это и вправду так. И был готов к любым подвохам, к любым неожиданностям. Пил много. Знакомый студент только ему подливал вино не скупясь, помня о том, кто сегодня оплачивает музыку. Сосед слева заводил разговор о демократии, девица напротив – о своих духовных переживаниях. Дан отвечал им по очереди, невпопад, но это никого не смущало. Он был равным среди равных. И уже готов был поверить, когда заметил пристальный взгляд с другого конца стола.

Молодая женщина разглядывала его ничуть не смущаясь – равнодушно и холодно. Длинная сигарета в тонких пальцах с хищными кроваво-красными коготками медленно двигалась к алым губам. Женщина была необыкновенно красива. Все сразу же встало на свои места. Дан вспомнил, кто он на самом деле и чем отличается от всех этих людей. Он снова взглянул на молодую женщину, и ему показалось, что с кончиков ее пальцев капает кровь, и кровью перепачканы ее губы. И захотелось, чтобы так оно и было. Дан встал, медленно обогнул стол, присел на корточки возле женщины. Она ответила ему спокойным взглядом.

– Почему ты меня разглядываешь? – Ярость все-таки просочилась в его слова, как он ни пытался скрыть ее. – Ведь они все, – он обвел рукой стол, – они этого не делают.

– Они тебя жалеют, – ответила женщина, затягиваясь дымом сигареты.

– А ты? Разве тебе не жалко меня? – Он говорил с вызовом.

– Нет. – Она снова затянулась и прошла вечность, прежде чем она продолжила. – Если ты ходишь как дурак с таким лицом, это твои проблемы. Все это, – она поводила красным коготком вдоль его щеки, – легко убрать.

– Что? – Он ничего не понял, но почувствовал, что весь сегодняшний необыкновенный вечер был только прелюдией для чего-то важного, и это важное вот-вот произойдет.

– Небольшая косметическая операция, – продолжила женщина, – небольшие разрезы вот тут, – коготок уперся в его скулу, – тут, – больно ткнулся за ухом, – и тут, – она коснулась пальцами его подбородка. – Уж поверь врачу с приличным стажем. – Она протянула ему визитку.

Он ушел с вечеринки и долго бродил по ночному городу. Звезды сыпались на него со всех сторон, и он, смеясь, подставлял им ладони. Это была лучшая ночь в его жизни. Теперь он чувствовал, что его лицо и он – это не одно и то же. Его лицо теперь было лишь страшной маской, которую он может сбросить. Виновница его уродства – медицина – теперь становилась его спасительницей. Бог, в существование которого он чуть было не уверовал, снова проиграл вездесущей науке. Любовь, затаившаяся в сердце, обретала надежду. Большеглазая девушка Лиза обольстительно улыбалась ему из будущего.

Из больницы он вышел другим человеком. Кому-то могло показаться – обыкновенным, ему казалось – неотразимым. Он смотрел в зеркало, задыхаясь от восторга. Он не просто сделал операцию, он совершил прыжок в космическую бездну, достал недосягаемую звезду и вернулся на землю триумфатором.

Каждый день, проведенный в больнице и до операции, и после нее – в бинтах, ему виделась одна и та же сцена – Лиза идет по улице, поднимает глаза и видит его. Смятение, восторг, слезы. Видение было немного смутным, мешал какой-то дурацкий образ царевны-лягушки, скинувшей свою шкурку. Этот образ ему совсем не нравился, но он беспрестанно присутствовал в его фантазиях, делая их немного нелепыми, немного смешными.

Лиза даже не улыбнулась, встретившись с ним. «О! – сказала она. – Как ты переменился!» И пошла дальше, думая о чем-то своем. Дан врос в землю и несколько минут не мог пошевелиться. Потом вынул из кармана маленькое ручное зеркальце, с которым теперь не расставался, и взглянул на свое отражение. На него растерянно смотрел молодой красавец. Тогда в сердце ударила ярость. Мамин голос отчетливо прозвучал в голове: «Стерва! Чего ты от нее хочешь?! Нарвется когда-нибудь, пристукнут. Ткнуть ножом под сердце, и спать спокойно».

Дан не удивился, что в материнских наставлениях появились незнакомые интонации и совсем уж незнакомые советы. Он медленно вздохнул, шумно выдохнул и пригасил свою ярость. Дан снова взглянул в зеркало. Губы его кривила злая усмешка, на щеке пролегла морщина. Он коснулся пальцами лица, разгладил морщину. Его лицо не должно участвовать в этом. Он шел домой, обдумывая свою месть в мельчайших подробностях.

В сердце скопилось слишком много яда, теперь материнский голос злословил в его голове почти ежедневно. Дан привык к нему, чувствовал себя не таким одиноким.

Как-то в середине мая, читая газету, в которую ему завернули бутылку, отец пьяно рассмеялся и, тыча пальцем в страницу, выдал с интонацией Дон-Кихота: «Однако, сколько яду!» Он все еще не утратил актерских замашек. Двадцать лет прошло с той роли, а Дон-Кихот все еще жил в его сердце, заставляя говорить своим голосом. Почти так же, как мать жила в сердце Дана и все время говорила, говорила…

Дан стал журналистом. Скопившемуся яду нашел применение в заказных политических статьях. Вскоре главный редактор взял его на особую заметку и стал использовать только там, где нужно было кого-то разгромить, уничтожить, высмеять. Для похвал, поздравлений с юбилеями, хвалебных рецензий и прочей чепухи талант Дана был абсолютно непригоден. А если он и писал нечто подобное, у читателя оставалось отчетливое впечатление, что юбиляра похвалили и облили грязью одновременно.

Дан быстро набирал уверенность в себе и известность. Однажды он подъехал к подъезду Лизы в новом «форде». Лиза шла с рынка, нагруженная сумками. Из одной некрасиво торчали хвостики свеклы, затхло пахнущей сырым подвалом. Она наконец была ему рада. Но Дан теперь хорошо знал, что это за радость. Появляется она у женщин только тогда, когда лучшие женихи уже потеряли свободу, а остальные потеряли интерес к женитьбе. Когда страшно вставать утром и смотреть на себя в зеркало: а вдруг ты уже старуха? Где гарантия, что одиночество не продлится всю жизнь?

Она позвала его на чай. Пожелтевшие чашки, дрянной чай. Он смог выпить только половину. Лиза говорила быстро, не давая ему вставить ни слова, и с каким-то отчаянием смотрела в его чашку. Словно вместе с напитком была отвергнута и она.

Дан взял ее прямо на кухне, так и не сказав ни единого слова, уложив на грязном полу, где повсюду валялась шелуха от семечек. Полузадушенная его телом, она прошептала: «Скоро мама вернется…» Это спасло ей жизнь в тот день. Он не знал, что Лиза жила с родителями. Но он заставил ее изрядно поволноваться, растянув время их близости до того самого момента, когда в двери лязгнул ключ. Едва успев запахнуть узкий халат, Лиза выскочила объясняться с матерью, а он осторожно выскользнул из квартиры. Вечером Дан отправил ей с курьером цветы. Маленький букетик дешевых роз. Большего она не заслужила. Его месть только начиналась. Статьи Дана стали мягче, яд нашел другое применение.

Все случилось позже, много позже. Девушку нашли в озере распухшую, с лицом, изменившимся до невообразимого уродства. Даже мать на похоронах отводила глаза от закрытого гроба. Дан напросился «проститься» с утопленницей. Он смотрел на могилу и вспоминал ее взгляд, ее возглас: «О! Как ты переменился!» Теперь он тоже шептал ей мысленно: «О! Как ты переменилась, любимая!» – и весь содрогался от еле сдерживаемого хохота, как две капли воды похожего на материнский. Или это мать веселилась в нем?

Лизу он задушил собственными руками. Весной, когда она, оставив записку матери (которую он предусмотрительно изъял и изорвал потом на мелкие клочки), приехала на дачу, стоявшую в запустении многие годы. Он даже не стал поить ее припасенным заранее вином. Ему хотелось видеть ужас в ее глазах, ничего кроме ужаса и раскаяния. Мать в этот день была особенно строга: «Ты должен проверить насколько она уродлива. Не так! Брось нож… а теперь сожми посильнее пальцы…» Но Лиза не была готова к торжественности минуты. Она строила страшные рожицы, гримасничала, а в конце концов, задохнувшись, и вовсе скорчила такую отвратительную мину, что он бросил ее в озеро без всякого сожаления…

Казалось, ему повезло необыкновенно. Его даже не пригласили для дачи показаний. Он не вызывал подозрений ни у кого. Даже матери Лизы, когда она перечисляла тех, кто мог бы оказаться виновником смерти дочери, не пришло в голову назвать его имя.

Но ему так хотелось поделиться хотя бы с кем-нибудь тем, что он сотворил! Мать была утомительно назойлива, и с нею они уже трижды перебрали все детали случившегося. Нужен был новый человек. А еще лучше – много людей. Людей, которые, как и он, будут восторгаться его преступлением. И он знал таких людей, тех самых, которые будут рукоплескать его преступлению. Пусть не открыто. Пусть в душе. Но с жадностью до дрожи выслушают, и сотню раз еще потом вспомнят, и десять раз перескажут знакомым и сослуживцам. Это были его читатели. Все те, кто ежедневно покупает их журнальчик в надежде убить вечер, смакуя чужую грязь и чужое уродство. Для этих людей он ежедневно подбирал городскую грязь. По принципу «чем хуже – тем лучше». Со страниц журнала они узнавали об омерзительных привычках какого-нибудь стареющего певца и тут же становились в очередь за билетами, чтобы поближе посмотреть на этого монстра. Дану их реакция была знакома и понятна. Мать еще в детстве объяснила ему, в чем тут дело. Все эти люди были уродами. Их уродство не было таким явным, как когда-то лицо самого Дана. Оно было укрыто от посторонних глаз, но сами-то они о нем знали. Каждый день им требовались доказательства того, что в мире есть люди еще уродливее, еще отвратительнее.

Дан писал для этих людей с упоением. Подлинное вдохновение водило его рукой, восторг переполнял душу. Он чувствовал себя богом в этом уродливом мире. Прекрасным богом…

Статья легла на стол главного редактора через неделю – вдохновенная и поэтичная. И это было его первой ошибкой. Вечером главный вызвал его к себе.

– Ты пишешь о гибели своей подруги? – спросил он.

– Да, – ответил Дан.

– Ты пишешь о смерти так, будто на свете нет ничего прекраснее ее гибели.

Дан улыбнулся. Было приятно вот так сразу встретить понимание.

– Не боишься, что эта статья заинтересует не только читателей, но и милицию?

Главный смотрел на Дана не отрываясь, и тот понял – этот человек знает. Он догадался! Он прочел подлинную историю между строк.

– Нельзя же быть таким откровенным. Написано прекрасно, однако…

Главный не только догадался, но и стал его сообщником. Он рассказал Дану о власти над людьми и о тех, кто может предоставить ему головокружительные полномочия. В этот день Дан шел домой только для того, чтобы собрать вещи. «Жизнь, – сгорая от волнения повторял он про себя, – эти люди могли выбрать для себя только это имя…» Встреча с организацией «Жизнь» стала вторым, после косметической операции… главным событием в его жизни.

Глава 12. Приготовления

После удара по голове Слава очнулся не сразу. Он хлопал глазами, он слышал глухое урчание, он чувствовал, как его тело бьется обо что-то, но сознание не спешило возвращаться полностью, мозг парализовано замер. Глаза ничего не видели, дышать было тяжело, тело от постоянного сотрясения внутренностей гудело как колокол.

Прошло около часа, пока к Славе не вернулась способность думать и понимать. А когда вернулась, то единственное, что он осознал, было то, что он лежит на дне фургона, катящего по ухабам, а не по ровной дороге, что руки и ноги его крепко связаны, на голову надет мешок, судя по тому, как разило гнилой картошкой, а рот плотно заклеен широкой полоской скотча.

Слава много раз видел по телевизору репортажи о похищениях людей, но никак не думал, что такое возможно чуть ли не посреди белого дня, чуть ли не в самом центре Санкт-Петербурга. А главное, что такое возможно именно с ним – Станиславом Грохом.

Через некоторое время его вынесли из машины и поволокли. Мелькнула единственная мысль: «Это конец!» Когда его швырнули на пол, он больно стукнулся головой, судорога прошла по телу и снова выключила сознание.

Во второй раз он очнулся от холода. И стал судорожно хватать ртом воздух, будто пытался надышаться на всю оставшуюся жизнь. Мешка и веревок не было, скотча тоже. Помещение, в котором он находился, походило на подвал, причем очень глубокий и совершенно глухой – ни окошка, ни лазейки, одни только бетонные стены – определил он на ощупь. Слава пошел вдоль стены, измеряя пространство своей темницы. Но оказалось, что и в свободе передвижения он ограничен. На щиколотке было кольцо, а к нему прикована длинная тонкая цепь. Пока цепь не натянулась до предела, он даже не чувствовал ее.

Обнаружив цепь, Слава почему-то даже обрадовался. Ему показалось, что это – хороший знак, свидетельствующий о том, что убивать его не собирались. Мысли замелькали одна за другой – его украли чеченцы и будут просить выкуп. Или нет – сделают рабом, заставят пасти скот. Там-то он и сбежит. Там-то…

И вдруг он понял, что безумные чувства, охватившие его теперь, он уже испытывал. Когда похитили Стасю. Тот же ужас, то же недоумение…

Стася тяжело переживала случившееся, тем более что сразу последовали грустные события – болезнь и смерть матери. А потом их сменили радостные – замужество, рождение ребенка. У Стаси не было времени на то, чтобы обдумать происшествие. А Слава с Дмитрием пришли к выводу, что просто попали в пространство действия слепого случая, а потому не стали искать ни причинно-следственных связей, ни обсуждать неприятную тему при Насте.

Но теперь, в кромешной темноте незнакомого подвала, у Славы будто открылось иное зрение. Словно озарение вспыхнула догадка о связи между похищением Стаси и его собственным похищением. Он принялся лихорадочно восстанавливать в памяти события последних дней и понял, что все дело в Стасе. Чья-то невидимая рука (и Слава мог бы поклясться, что это вовсе не рука судьбы!) в последние месяцы уводила от нее ближайших людей. Он вспомнил, каким неожиданным было для Дмитрия приглашение уехать за границу, какими поспешными были сборы и что сразу после его отлета последовало похищение самого Славы. Значит, тот, кто хочет, чтобы Стася осталась одна, очень торопится. Но с другой стороны – и эта мысль утешала! – вряд ли этот кто-то хочет похитить и ее. Иначе с нее и начали бы. Как в прошлый раз! Значит, этот кто-то нуждается в ее доброй воле. Только вот остается один единственный вопрос, что же такое сделала его Настя, что…

Призвание! Точно! Это все ее дурацкое призвание! Способности, в которые он не верил и не хотел верить. И те, кто устроил ему этот подвал и Дмитрию командировку в Тунис, прекрасно знали, что у его жены есть дар предсказывать будущее. Вот чем хочет воспользоваться невидимый враг!

Эта мысль принесла Славе облегчение. Значит, Стасе почти ничего не угрожает. Она нужна им живой и здоровой. По крайней мере – пока не предскажет все, что им нужно. Удивлению его не было предела! Способности, которые он считал надуманными и несерьезными, оказывались вполне реальными и бесценными для кого-то. Значит, Стася действительно может видеть будущее! Это удивительно! Тогда нужно вспомнить, что там она ему предсказывала… «Ты останешься жив. Они ничего не смогут сделать тебе…»

Славе стало легче. Эти люди ничего не смогут ему сделать! Ничегошеньки! Она же сказала! Он вспомнил, как однажды Стася ни с того ни с сего кинулась к кроватке дочери.

Леночка лежала, подложив ручки под щеку, и тихо вздыхала во сне. Стася упала рядом на колени и закрыла лицо руками… «Что с тобой? – Слава всерьез забеспокоился тогда и совершенно растерялся. – Стася, тебе плохо?» – «Уже нет, – ответила она. – Все прошло».

«Леночка, – вслух прошептал Слава, тихо сползая по стене вниз. – О нет!» Это было страшнее собственной смерти. Внутри все похолодело. Ему казалось, если он сделает хоть одно неловкое движение, если хотя бы пошевелится, то разобьет самое драгоценное на свете – жизнь своей маленькой дочери. И потому он сидел не двигаясь, глядя в темноту широко раскрытыми глазами и умоляя Бога, в существование которого никогда раньше не верил, не оставлять его девочку без присмотра…

Людмила пристегнула протезы, сконструированные Губкиным, и впервые встала на ноги. Вопреки ее ожиданиям, это оказалось чрезвычайно просто и не доставляло ни мучений, ни неудобств. Она, слегка пошатываясь, подошла к окну. Капли дождя колотили в стекло маленькими кулачками. В самом углу, прислонившись к стене, стоял Витя и смотрел на нее влюбленными глазами.

– Иди сюда! – тихо позвала Людмила.

Он подошел осторожно, боясь, что она будет ругаться, как всегда. Людмила поцеловала его в висок и легонько оттолкнула. Ей было неприятно, что нежность, которую она испытывала к Виктору, живет в ней. Слишком это похоже на чувства человека, разругавшегося со всеми близкими, но сохранившему добрые отношения со своей собакой. «Два инвалида», – подумала Людмила с горечью, и в ту же секунду ей захотелось убить Петра. От этой мысли лицо ее пошло розовыми пятнами, судорожно задергалась щека.

Трагедия разделила надвое не только ее тело, но и душу. Но если вторая половина тела больше не существовала, то вторая половина души не умерла, а прекрасно уживалась с первой – прежней Людмилиной сущностью. Ей, как Людмиле Воскресенской, могущественной руководительнице организации, хотелось азарта борьбы, отмщения и крови Петра. Но вторая половина просила покоя. Почему бы не жить где-нибудь за границей, в тихом, недоступном для туристов местечке, рядом с этим седым полудурком, которого она когда-то так любила и который позабыл все на свете, кроме любви к ней. В душе Людмилы шла отчаянная и жестокая борьба. То ей хотелось плакать, собирать вещи и покупать билеты на самолет, летящий куда-нибудь далеко-далеко. То она принималась сыпать распоряжениями, которые Виктор с трудом понимал, но исправно выполнял, тем временем как она чистила свой пистолет.

Людмилу порой пугало такое раздвоение. Очевидно, тяжелая травма, несколько операций, которые она перенесла, наркоз сказались самым непредсказуемым образом. Часть программы, заложенной в ее голову организацией, безвозвратно стерлась, и потому порой она вновь ощущала себя девчонкой из третьей парадной, вновь была той самой Люсей, которая когда-то давным-давно сделала свой выбор между математикой и семейной идиллией в пользу последней. Двойственность делала непредсказуемым каждый завтрашний день. Кем она проснется завтра? Любящей Люсей или мстительной Людмилой? К чему готовиться? Чего ожидать от самой себя?

Ей нужна была Стася. Эта вещунья, эта ясновидящая. Она уже сполна поплатилась, не поверив Феликсу однажды. Но похоже, он был прав, а потому вряд ли стоит сомневаться в том, что весь их род обладает чудесными свойствами. А Настя – последняя из этого рода. Людмила вспомнила, как увидела Настю впервые. Когда ей доложили, что девочка уходит от преследования, не попадается ни на какие самые хитрые крючки, она сама проехала в школу посмотреть на нее…

Настя шла по коридору навстречу Людмиле. Их взгляды скрестились как шпаги. Вдруг девочка опустила голову и быстро прошмыгнула мимо. Людмила замерла на месте. Во взгляде девочки, поначалу абсолютно равнодушном, она прочитала… жалость! Людмила очень хорошо помнила эту встречу. Она еще подумала тогда: «С чего бы ей меня жалеть?» И запомнила: эта жалость была похожа вовсе не на ту, что к уличной собачонке в ненастье, а на ту, что среди скорбящих родственников – на похоронах. Девчонка оказалась права. Теперь Людмила была достойна только жалости. Теперь она могла и понять и объяснить тот взгляд девочки. Но Стася-то увидела ее будущее сразу, с первого взгляда!

Она нужна ей! Чтобы разобраться наконец, какой же части своей души отдать предпочтение. Или вернее – какая же часть победит в конце концов? Людмила была согласна на любой вариант, лишь бы только знать – какой. Она терпеть не могла бесполезного сопротивления. Знать бы только одно – жизнь или смерть ждут ее за ближайшим поворотом судьбы? Если девчонка скажет, что жизнь, она безропотно соберет вещи и уже через несколько дней будет наслаждаться покоем где-нибудь высоко в горах, в одиноком бунгало. Если же смерть – она подготовится к ней так, чтобы утащить за собой и своего бывшего заместителя Петрушу.

Людмила мерила шагами веранду и, кусая губы, смотрела, как в лужах все увеличивались и увеличивались пузыри. «Как только прекратится этот дождь, – обещала она себе. – Сразу же, как только он прекратится…»

Петр сидел за столом, подперев подбородок руками. Впервые за долгие годы он не начал утро кипучей деятельностью, и его секретарша ни разу не заметила на его лице улыбки. Он снова и снова перечитывал дело журналиста Игоря Данилова и спрашивал себя: зачем, собственно, он с ним связался…

Дело о трех убийствах, совершенных Даном. Но одно из них не было доказано даже специалистами организации, направленными на место преступления, потому что погибла не просто молодая красивая женщина, а агент, которым организация особо дорожила. Ее звали Таня. Погибло не только сочетание редкостной красоты, ума и преданности организации, вместе с ней оборвалась единственная ниточка, которая вот-вот должна была вывести организацию в приемную самого президента страны.

Тогда один из экспертов и написал заключение о Дане, где говорилось о том, что в душе своей он носит печать уродства, лежавшего когда-то на его лице, что уродство обрело другие формы, стало куда более страшным, а потому управлять таким человеком, как Дан, не зная всей его подноготной, невозможно. Петр изучил дело уже давно, но никак не мог прийти к выводу, что именно он должен учесть, пытаясь направлятьДана. Пусть раньше он был уродом, а теперь весьма хорош собой. Но что из этого следует? Неужели то, что он убивает красивых женщин? Зачем? Из чувства мести? Кому же он мстит?

Вопросы оставались без ответов. Петр чувствовал, что все идет не так, как надо. И не исключал, что, если Дан действительно не в состоянии держать себя в руках, он может убить и эту самую Анастасию Серову-Грох, которая, судя по фотографии, приложенной к делу, была очень даже симпатичной. «Нет, – думал Петр, уже в который раз начиная пролистывать дело, – он не посмеет сделать это! Он ведь знает, как важна для меня девчонка! Он не посмеет!» А глаза тем временем вылавливали: «Не всегда способен контролировать себя. Скорее всего, не способен отказать себе в удовлетворении некоторых наклонностей».

Правильно ли он сделал, что послал Дана к девчонке? Если верить досье, из дружбы Дана и Стаси вряд ли выйдет что-нибудь путное. Петр впервые был недоволен своей работой, впервые раскаивался, что проявил излишнюю изобретательность. Нужно было просто отобрать у Насти дочку и потребовать сотрудничества. И пусть бы Дан околачивался где-нибудь рядом для подстраховки, чтобы в милицию не обратилась или каких других глупостей не наделала. Из дружбы Настя ничего делать не станет. Тем более что она, похоже, избегает близости, как чумы. Точно так же, как избегала ловушек, устроенных для нее Людмилой.

Пора было заканчивать операцию, которая выеденного яйца не стоит. Девчонка должна была находиться на попечении опытных учителей организации уже давно. Нужно только выждать момент и увезти дочку. А Настя сама придет за ней. Лучше, конечно, если по собственной воле…

Петр вызвал к себе Дана, четко и однозначно обрисовал ему суть ситуации, план ее дальнейшего развития и ту роль, которая отводилась другу-журналисту. Дан задумчиво кивал головой. Только один раз посмотрел так, что Петр чуть не вскочил со стула. Он жалел о том, что вообще ввел Дана в эту операцию. «Неуправляем, неуправляем…» – застучало в висках. Еще несколько дней назад Петр жил спокойно, считая себя самым могущественным человеком в этом городе, а теперь карточный дворец начал рушиться на глазах – сначала Людмила, потом – Дан. От них можно было ожидать всего, чего угодно…

Получив указания, Дан вышел на улицу с неприятным чувством, словно его обманули в лучших ожиданиях. Когда он увидел Стасю, мама впервые не проронила ни звука, и Дан почувствовал неладное. Мама не сказала: посмотри, какая уродина. Не было ни слов, ни звуков, ни злобного, скрежещущего тона, который он слышал всякий раз при знакомстве с новыми людьми. Но потом догадался: мама не проронила ни звука, потому что задыхалась от ненависти. Вот в чем причина. Мама возненавидела Стасю с первой встречи.

Дан прислушивался. Мама молчала. В этом молчании ему чудился непонятный упрек. Он ждал, но мама словно умерла. Настя убила его маму. Дан не мог понять – почему, что же в этой девчонке такое. Он даже пытался поговорить с мамой, вызвать ее на откровенный разговор – ночью, лежа в постели, – как часто это делал. Но его разговорчивая мама не отвечала…

Глава 13. Мама

Впервые Дан ощутил незримое присутствие матери в себе сразу же после косметической операции. Выбираясь из глубокого наркоза, глядя, как покачивались и кружились лампы дневного освещения в палате, он уловил едва различимые, но такие знакомые звуки – начиная говорить с ним, мама всегда сначала цокала языком. Такая у нее была привычка.

«Ах, как все переменилось…» – эти слова будто донес до него ветер. Он уже вполне пришел в себя, чтобы понять – никакого ветра в палате нет и быть не может. Но кто, скажите на милость, не слышал голоса умершего близкого человека, не разговаривал с ним про себя, не вздрагивал порой оттого, что показалось – тот окликнул, позвал, что-то сказал. Появлению маминого голоса Дан не придал тогда ровно никакого значения. Человеку, еще не выбравшемуся из царства наркотических грез и не такое может почудиться, не такое – привидеться.

В тот день, когда с его головы снимали бинты, Дан волновался, как никогда раньше. По телу пробегали волны легкой судороги, в голове пьяно и радостно шумело. При полном отсутствии мыслей. Он попросил оставить его одного и несколько минут простоял посреди комнаты без движения, прежде чем подойти к зеркалу и встретиться со своим новым лицом. «Ну же!» – сказала мама, и он послушно, словно ничего удивительного в том, что мама стояла рядом с ним и разговаривала, не было, двинулся к зеркалу.

На полдороге он все-таки осознал, что произошло, и воровато оглянулся. В палате никого не было. Тишину коридора нарушало лишь дребезжание металлической тележки, развозившей ужин. Ему почудилось, решил он. Снова, подсказало что-то внутри. Но та минута была слишком короткой, чтобы он окончательно понял, что мама теперь всегда будет с ним. Дан поспешил к зеркалу. Он хотел знать наверняка, есть ли у него теперь шансы на Лизину любовь.

Дан смотрел в зеркало несколько часов. Он жадно изучал свое новое лицо, привыкал к нему, жадно выискивая недостатки, изъяны, но черты лица были идеально правильными. Только вот, может быть, слишком чужими, чтобы отразить или сохранить в мягких своих линиях его душевные терзания. Лицо было безмятежно спокойным. Вся его боль, обида на природу и ненависть к людям сконцентрировались теперь в одних лишь глазах. Глаза были похожи на бездонные обрывы, окруженные острыми скалами… Он улыбнулся, боль легким уколом отозвалась где-то возле скулы – заныли свежие шрамы. «Лиза не сможет устоять перед этой улыбкой», – подумал Дан. «Да», – отозвалась мать, и он снова не обратил внимания на то, что слишком отчетливо слышит ее голос. В эту минуту у него начиналась новая жизнь. Медсестры весело подмигивали, они-то знали, помнили, каким он был раньше. Дана больше интересовала реакция незнакомых людей.

Он решил как бы между прочим пройти по коридору, когда там собирались посетители, пришедшие навестить родных и знакомых. Он замирал от счастья: никто на него не косился. Только совсем молоденькие и симпатичные барышни стреляли глазками, заливаясь пунцовым румянцем.

Прошло еще несколько дней, прежде чем он снова услышал голос матери. Это случилось возле дома Лизы, на тротуаре. Когда он заметил Лизу и затрепетал от радостного предвкушения, мать быстро пробормотала нечто вроде: «Убери волосы со лба…»

Он снова не придал этому никакого значения, но провел рукой по волосам, вглядываясь вдаль, откуда выплывала маленькая фигурка Лизы.

А вот когда Лиза прошла мимо, мать разразилась громкими проклятиями, и с этих пор игнорировать ее голос Дан не мог. Он явственно слышал каждое слово. Это удивляло его и сначала сильно беспокоило. Он несколько дней посвятил чтению оккультных книг, пролистал несколько томов по психиатрии и, как ему казалось, нашел философское обоснование явления ему голоса матери. Мать слишком любила его, чтобы покинуть на произвол судьбы в предательском мире уродов. Она не смогла уйти далеко и осталась где-то рядом – бесплотная и незримая, чтобы оберегать сына. Он тоже любил ее и много думал о ней, а потому и сумел вступить с ней в контакт. Именно так решил Дан.

Слово «контакт» фигурировало во всех эзотерических книгах. Он даже не представлял себе, как много людей слышат всевозможные голоса. От чириканья инопланетян до гласа самого Господа Бога. Дан стал одним из этих людей, все очень просто. Нужно было только научиться управляться с этим новоявленным даром, вот и все.

Дан шел по улице, сунув руки в карманы и высоко подняв плечи. Сначала он хотел сесть в машину, но потом решил, что машина – вещь слишком приметная, без нее гораздо легче затеряться в толпе. Ему непременно нужно было встретиться с Настей. Но у ее дома, вероятно, уже вертится кто-нибудь из организации, так что его машину заметят. «Правильно», – тихо шепнула мать, и Дан встал посреди улицы как вкопанный, прислушиваясь: что же за этим последует. Мать впервые подала голос, когда он думал о Насте.

Поток людей, недовольно урча, обтекал его справа и слева. Подвыпивший старик ткнулся в его спину и разразился бранью. Дан повернулся и протянул руку, чтобы отбросить старикашку, но мать возвысила голос: «Не нужно привлекать к себе внимания…» Дан не тронул старика и пошел дальше. Сердце его трепетало. Мать помогала ему. Значит, она тоже хочет, чтобы он навестил Настю. Мама с ним заодно…

К полудню дед окончательно пришел в себя, но всеми силами старался не выдать, что ему полегчало. Ему нравился сострадательный тон Насти и то, как она заботливо бегает вокруг, подтыкая по его указанию одеяло, поднося стакан с водой или бутерброд с сыром. Только когда Стася решительно сняла трубку телефона, чтобы вызвать наконец «неотложку», дед тяжело вздохнул, поднялся и сел на стул, положив ногу на ногу. Еще и присвистнул при этом, и молодецки стукнул себя по колену. Трубка выпала у Насти из рук.

– Ты что? – закричала она. – Ты все это время притворялся?!

– Почему же все время? – смущенно ответил старик. – Поначалу мне и вправду плохо было…

– Поначалу – это когда? – наступала на него Стася.

– Вчера… – задумчиво ответил старик. – Ну и сегодня утром тоже.

Стася хотела сказать еще что-то, но вдруг упала на стул и заплакала, причитая:

– Да как ты… как мог… у меня же муж пропал… а я тут вожусь с тобой… как же можно так с человеком?

– Кто пропал? – удивился старик. – Грох пропал?

– Слава пропал! Со вчерашнего дня нет!

– Ну, это у мужчин бывает, – пожал плечами дед. – Чего убиваться-то? Меня, помнится, как-то суток пять разыскивали…

– Кто разыскивал? – быстро спросила Стася.

– Жена, сын. Да Димка и разыскивал.

– Врешь! – Стася перестала плакать и уставилась на старика не моргая. – Не было такого!

– Не было! Да откуда же ты знаешь, пигалица! Не было! – Дед украдкой взглянул на Стасю. – Ну ладно, не было. Вру.

– А может быть, ты все время мне врал? – Стася вскочила со стула. – Может, ты мне и не дед вовсе?

Старик хлопал глазами и испуганно вжал голову в плечи.

– Не-а, – протянул он. – Насчет деда – не врал. Дед я тебе. Николай Иванович Серов. Могу бумаги показать.

– Показывай! – приказала Стася, но когда дед, порывшись в своем замусоленном пакете, вытащил потрепанный паспорт, даже не взглянула на него.

– Нет, ты посмотри, посмотри! – суетился дед.

– Вижу, – сказала Настя.

– Как же ты видишь, если в сторону смотришь? Ясновидящая, что ли?

И тут Настя поняла, что сейчас случилось. Она совершенно отчетливо увидела паспорт деда за несколько секунд до того, как он достал его. Более того, дед раскрыл паспорт только на первой странице, а она видела другую страницу – с фотографией. Николай Иванович был на ней без бороды и усов, глаза – в кучку, галстук съехал вправо. Сверху на странице масляное пятно.

Дрожащими руками Настя взяла паспорт, перевернула страницу и, едва взглянув на фотографию, захлопнула его. Все было в точности так, как она только что видела: пятно, съехавший галстук… Раньше она никогда ничего не видела так отчетливо. Вероятно, чувства обострились и дар усилился. Значит, можно попробовать.

Не слушая деда, который, словно в оправдание, принялся рассказывать ей историю своей жизни с самой колыбели, Стася опустилась в кресло, прикрыла глаза и тут же увидела человека, идущего по улице. Его лицо было несказанно уродливо, это она могла сказать с уверенностью, хотя черты различала смутно. Зато совершенно отчетливо видела, что он шагает словно робот, вдруг останавливается, хватает старика, наткнувшегося на него, пальцы его сжимаются в кулаки, но неожиданно он отпускает пьяницу, идет дальше…

Настя вскочила с кресла, тяжело дыша. Видение схлынуло, оставив липкий едкий страх. Этот человек шел к ней и за ней. Она не смогла бысказать откуда знает это, но знала наверняка. Этот человек хочет причинить зло ей и…

– Леночка, – прошептала Настя. – Лена! – позвала она и только тут заметила, что девочка уже сидит на полу рядом с ней и серьезно смотрит на деда, кивая в такт его рассказу. А тот показывает ей руками, каким он был в молодости высоким и важным.

Окончательно очнувшись, Стася подняла Леночку и потащила в комнату. Достав из шкафа большую сумку, принялась наугад бросать в нее вещи.

– Николай Иванович! Мы с Леной уезжаем. Вы, если хотите, можете остаться здесь до возвращения папы…

– Как уезжаете? Куда? Зачем?

Настя остановилась на мгновение, посмотрела на старика, покачала головой:

– Я не могу вам объяснить. Вы все равно не поймете.

Дед осторожно дотронулся до плеча Стаси.

– Не такой уж я дурак, – сказал он без всякой обиды. – Самому страшно, честное слово. Особенно когда утром без движения лежал. Сначала решил – паралич разбил. Но голова-то ясная и трезвая до глупости. Мне с вами можно?

Настя тяжело вздохнула.

– Хорошо. Только тихо. Все. Уходим.

У лифта Стася согнулась пополам от боли. Дед потянулся к кнопке лифта.

– Нет, – прохрипела Стася. – Не трогайте.

И, держась за стену, направилась в сторону балкона, через который можно было выйти на лестницу. На лестничной площадке она выпрямилась, вздохнула, подхватила Леночку и побежала вниз.

– Чего это с тобой? Приступ какой, что ли?

– Да.

– И давно мучает?

– С детства.

Стася вспомнила, как когда-то бежала за мячом и оглушенная неожиданной болью упала на землю в пяти метрах от колес автобуса, раздавившего ее мяч.

Рядом с домом была автобусная остановка и, едва выскочив из подъезда, Стася с дедом чудом сели в переполненный автобус.

– Повезло. Куда едем? – тяжело дыша после бега, спросил дед.

– Не знаю.

Стася чувствовала, что боль постепенно уходит. Значит, человек со страшным лицом не отыщет их сегодня, значит, скоро они будут в безопасности. Ей удалось сесть, она потянула к себе Леночку и усадила на колени. Сегодня девочка была на редкость молчалива. Не задала ни одного вопроса. Теперь она пристроилась поближе к окошку и водила пальчиком по стеклу. А на Стасе бессонная ночь сказалась самым предательским образом: едва они проехали две остановки, она уснула. Автобус покачивался из стороны в сторону, дед сидел позади них, заставив пучеглазого подростка уступить ему место. Дед хмурился и покусывал ус. Еще совсем недавно ему казалось, что он обрел наконец дом, тепло, уют и заботу. Все то, о чем человек может только мечтать на старости лет. А теперь – здрасте-пожалуйте – снова в бега. Видно судьба у него такая – бегать.

Глава 14. Бег по кругу

Первую половину своей жизни – тридцать пять лет – Николай Иванович прожил как все нормальные люди. У него были жена и сын. И все было как у людей. Он любил жену и любил сына. Правда, никогда не задумывался – насколько сильно. Особых помех на своем жизненном пути он не помнил вовсе. Оттого, наверно, что всегда знал свой шесток и не замахивался на большее, жил осторожно и неторопливо.

Когда жену сбила машина и она превратилась в беспомощного инвалида, Николай долго не мог понять, что его жизнь, похожая теперь на кошмар, никогда больше не станет прежней. Жена не встанет, не принесет ему чаю, не рассмеется весело, как бывало, не будет ждать с обедом к его возвращению с работы. Теперь она всегда будет сидеть в своем кресле и смотреть на него так, словно просит прощения, но ничего не может поделать. Это было первое препятствие в его жизни, и он не смог преодолеть его.

Долгими бессонными ночами он изводил себя мыслями о том, что так будет всегда. Он пленник искалеченной женщины и остаток жизни проведет, обслуживая ее. Эта мысль вызывала у него такой ужас, что он каждый день напивался до полной потери сознания. Это были маленькие репетиции побега. Он убегал в алкогольный туман.

Однако пить ему, не привыкшему к спиртному, было невыносимо трудно. К тому же, проспавшись и с трудом сообразив, где находится и что происходит вокруг, он снова попадал в замкнутый круг собственных страданий. Из обычного человека он очень быстро превратился в самого несчастного на свете. О страданиях жены, и тем более сына, он ни разу не подумал. Главное, что страдал он! Разве они умеют страдать?

Сын раздражал его все больше и больше. Словно он уже дал себе клятву посвятить жизнь больной матери и поглядывал на отца так, будто приглашал его сделать то же самое. Дима старательно учил уроки, бегал по магазинам и аптекам, драил судно без всякого отвращения. И безмолвно умолял отца последовать его примеру.

Страдания Николая оборвались через два месяца, когда он наконец решился на первый в своей жизни побег. Побег от действительности. Мысль о том, что можно уехать куда-нибудь подальше, позабыть обо всем и все начать сначала, прочно овладела его надорванным страданием сердцем. И он бежал!

Правда, бежал не в прямом смысле – сверкая пятками или, скажем, не вернувшись однажды с работы. Он действовал решительно, быстро, но весьма обдуманно. Не оставлять же ей одной все нажитое добро! В один прекрасный день, не глядя в сторону жены, он быстро, но аккуратно сложил в чемоданы свои вещи. Забрал ровно половину кастрюлей и тарелок, вилок и чашек. Из двух занавесок, висевших в столовой, забрал одну.

Жена не сводила с него глаз. Боковым зрением он видел, как она сидит посреди комнаты, глупо улыбаясь, в надежде, что все это – розыгрыш. Николай собирался закрыть дверь осторожно, но дверь потянул сквозняк, она вырвалась из его рук и грохнула так, что посыпалась штукатурка с потолка. Николай вздрогнул и поморщился. Из-за двери слышался громкий крик жены и Димкины причитания: «Мамочка, успокойся, он вернется, вернется…» Николай быстро побежал по ступенькам вниз…

Поначалу побег принес ему чувство невероятного облегчения. Но вскоре, когда весть о его поступке облетела знакомых, он понял, что никто не понимает его страданий, никто не одобряет принятого решения. Даже ближайшие друзья теперь подавали ему руку словно нехотя. И тогда он совершил второй побег – уехал в другой город.

Новая жизнь началась и протекала совсем не так, как ему представлялось. Совершая побег, он считал, что всего-навсего бежит из одной жизни в другую. Но остановиться ему больше суждено не было. Вся последующая жизнь обернулась сплошным бегом по кругу.

Завербовался на север и, поддавшись чарам местной обольстительницы – буфетчицы Глаши, он, сам не понимая как, связался с бандитами, промышляющими на золотых приисках. Через год, осознав наконец, что творит, Николай снова подался в бега. Но теперь по его следу гнались и бывшие приятели, и милиция, и забрюхатевшая буфетчица Глаша.

Он переезжал из одного северного города в другой, жил случайными заработками. Несколько лет скитаний превратили Николая в отменного знатока человеческих душ. Если зависишь от других людей, поневоле научишься понимать их с полуслова, а то и вовсе без слов. После нескольких увесистых оплеух станешь догадываться, кто отнесется к тебе сочувственно, накормит и обогреет, а к кому лучше не соваться вовсе. После нескольких неудачных экспериментов поймешь, какую байку рассказать доброй старушке, какую – придурковатому мужику, а какую – неказистой, но совсем неглупой бабенке. Старушке лучше про смерть родителей от руки душегубов, мужику – про жену-стерву, а бабенке – про невыносимое свое одиночество.

Жизнь Николая плавно перетекала из одного дома, где удалось зацепиться на некоторое время, – в другой, из одного города – в другой. Он превратился в бродягу, забывшего, кем он был, и не понимающего, кем он стал. А думающего только о том, как бы втереться в местную компанию пьянчуг, чтобы у какого-нибудь пропащего забулдыги, не успевшего пропить комнату в коммунальной квартире, переночевать, вымыть шею и стащить что-нибудь из холодильника, урчащего в общей кухне.

Со временем он обрел свойственную бродягам циничность. Одной только искренностью не заставишь человека по доброй воле раскрыть кошелек или пустить на ночлег. Нужен подходец. А значит – холодный расчет и актерское мастерство. С годами людей, которые легче других попадутся на твой обман, чувствуешь за версту. Казалось бы, чем вон та кругломордая да краснощекая с одеревеневшим взглядом не подходит? Неужто не пожалеет, если поплакать про свою несчастливую молодость и одинокую душу? Поначалу Николай и к таким совался. Но очень скоро понял – слишком уж такие дуры здоровые. И жалость у них тоже здоровая – только к собакам и кошкам. Для тех – обязательно принесут что-нибудь из дома в баночке, а такого, как он, прогонят взашей, как к ним не подкатывайся.

Николай специализировался на искалеченных грубым бытом интеллигентках. Одиноких, конечно. Такие, собственно, не одинокими и не бывают. Зато понимали с полуслова, кивали и сморкались в платочек, стоило ему только завести речь о своей горькой судьбе и папе профессоре. Жалостливый рассказ в таких случаях прерывался у порога сердобольной тетеньки и на просьбу пустить на постой в связи с вышесказанным, интеллигентка отказать не могла и, испытывая страшную неловкость, накормив и нередко напоив вечного странника, стелила ему постель где-нибудь на полу в кухне с тараканами, чтобы провести бессонную ночь в собственной постели, прислушиваясь к шорохам, ежеминутно вздрагивая и судорожно натягивая одеяло по самый подбородок.

Приставать с некрасивыми предложениями к таким женщинам не стоило, это Николай тоже знал по опыту. Честь свою они берегли паче дворянских корней и интеллигентного образа. Зашел он к одной такой в комнату, спросить воды. В кране кончилась, а у нее на столе графин полный стоял. Только рот открыл, а она такой визг подняла, хоть всех святых выноси.

Интеллигентные старушки попадались и вовсе на диво. Привела одна такая его домой, пожалев. Задрипанная была бабулечка, в засаленном пальтишке с престарелой, почти лысой, норкой. А дом у нее оказался – хоромы. Хрусталя, ковров, картин разных – без счету. Холодильник открыла – там по триста граммов, правда, но зато всех продуктов на свете – на любой выбор и вкус. Внуков своих, рассказывала, на порог не пускает. Дочку свою, говорила, пять лет в глаза не видела. Все, говорила, смерти ее хотят. Бывает и так: родных – в шею, а первому проходимцу и оборванцу доверилась. Прожил у нее тогда Николай около месяца. Как на курорте. Полы она его, правда, натирать заставляла. А так – ничего: поила, кормила, денег не спрашивала. Когда уже все рассказала про окаянных своих родственников и начала повторяться, почему-то стала коситься на Николая недобро, – он и покинул ее, не дожидаясь скандала. Стянул пару шерстяных носков из нафталинового шкафа и доллар, красовавшийся за стеклом в буфете. Доллар на поверку оказался всего лишь ксерокопией, а носки рассыпались в пыль – до того были поедены молью.

Однажды, где-то под Оренбургом, посреди знойного лета, с Николаем произошла удивительная история. Шел он по улице, почувствовал, как кольнуло сердце, прикрыл глаза, а когда открыл их, уже глядел в белый потолок покосившегося деревенского госпиталя. Между тем, как он закрыл и открыл глаза, пролетело несколько часов. Инфаркт, сообщили врачи, явно не испытывая к нему ни малейшего сострадания. «Отбегался дедок», – весело расхохотался молодой псих с соседней койки.

Выписавшись из госпиталя, Николай чувствовал себя отяжелевшим и к скитаниям больше не способным. В отличие от настоящих бомжей у него всегда было определенное место жительства, куда он мог беспрепятственно вернуться. Сын, поди, уже взрослый. Сочинить для него историю про то, как сидел в тюрьме все эти годы под чужим именем без права переписки. Страшное что-нибудь придумать, чтобы поверил, пожалел и позаботился о нем на старости лет.

Розыски сына были долгими и трудными. Но мир не без добрых людей и не без разговорчивых. Димка давно перебрался в другую часть города. И таким домом обзавелся, что у Николая все сомнения отпали относительно дальнейшей своей судьбы. Позвонив, он собирался тут же, на крыльце, бухнуться сыну в ноги и начать предварительно вытверженную назубок историю о превратностях злой судьбы и тюремных вшах. Он даже ноги слегка согнул в коленках, чтобы падать было не высоко и не больно. Но в доме стояла полная тишина, и никто не торопился открывать и выслушивать его душераздирающую исповедь.

Николай просидел на крыльце до темноты, пока его не заметила соседка, выгуливающая французского бульдога. Ей-то и пришлось выслушать печальную историю, тут же перелицованную и лишенную даже намека на тюремное прошлое. Соседка выслушала спокойно, помощи не предложила, а посоветовала ехать на улицу Энгельса к Стасе, которая по всему доводилась старику родной внучкой.

Так дед очутился у Насти. Внучка оказалась у него странная – обрадовалась деду так, словно ждала его уже много лет. Никаких объяснений не потребовала, накормила, напоила, спать уложила. Вино, правда, оказалось у нее подозрительным. Но может быть, и не в вине дело, а в его возрасте и болезнях. Только-только деду стала мерещиться спокойная старость в кругу семьи, как снова нужно было куда-то бежать и от кого-то прятаться. Судя по лицу Насти, ее преследователи были людьми страшными, от которых можно ожидать чего угодно.

Дед растолкал Настю, когда в автобусе остались только они втроем.

– Кольцо! Приехали! Дальше-то что делать будем?

– Не знаю, – пролепетала Настя.

– Спать пора! – насупившись, сообщила Леночка и тут же сладко зевнула.

– Ах да, да, – спохватилась Настя. – Поедем к отцу. Его сейчас нет в городе, но ключи – у меня.

И она махнула рукой маршрутке, катившей вдоль тротуара.

Глава 15. Неудачный бросок

Людмила вышла на крыльцо, села рядом с Виктором, положила голову ему на плечо и закрыла глаза. Мир менялся с каждой минутой. С того дня, как она покинула родительский дом, мир остывал. Делался чужим, холодным и жестоким. И такой же становилась она. Сколько же жизней она прожила? В первой, в той, которая казалась ей теперь самой светлой из всех, что ей выпали, была влюбленной девочкой. Девочкой, мечтавшей о счастье. Во второй – королевой, наделенной головокружительной властью, в третьей – калекой и пленницей. А вот что за четвертая жизнь ей уготована – совсем не знала. Да и долго ли она продлится – тоже. И кем ей стать – никак не могла решить.

Кому рассказать, кому поведать о своей страшной судьбе? Кто поймет? Только он один. Витя. Пусть он теперь не такой, как прежде, когда подарил ей первый стеклянный поцелуй, когда кружил ее на руках у подъезда и звал замуж. Если закрыть глаза и положить голову ему на плечо – то же ощущение тепла, тот же запах и так спокойно на сердце, словно исполнились все желания и ничего больше на свете не хочется – полное блаженство.

Кем же ей сделаться в оставшиеся годы, или даже пусть – дни? Может быть вернуть лучшую из своих жизней? Попробовать начать все сначала с Виктором? Пусть жизнь покалечила их, но чувств не разбила. Пусть он немного сумасшедший, или даже не немного, – пусть. Но ведь и в этом сумасшествии для него существует одна только единственная женщина – Люся, так этот человек устроен. Ах, если бы ей понять это раньше! Как она могла бы быть счастлива! Как они могли бы быть счастливы!

Они сидели на крыльце неподвижно. Ветер бросал пряди волос Людмилы Виктору в лицо. Он слегка улыбался и, если присмотреться, вовсе не казался каким-то особенным. Она почувствовала знакомый укол страсти. Легкий, как предупреждение…

Людмила резко выпрямилась и закрыла руками лицо. Нет, только не это. Страсть всегда оказывалась сильнее ее. Она не сможет победить, не сможет преодолеть. Виктор сидел по-прежнему неподвижно и смотрел прямо перед собой. Но она могла бы поклясться, что он почувствовал все, что с нею творится. Не догадался – нет, для этого ему теперь не хватило бы ума. Почуял, как зверь – всем телом, инстинктом. Он целую вечность вставал, а потом целую вечность поворачивался к ней. А она все еще не отнимала рук от лица, не в силах признаться себе, что она все еще женщина, что все ее желания остались с нею, что этот мужчина может удовлетворить ее страсть…

Виктор поднял ее на руки не рывком, как тогда, в юности, а осторожно. Не стремился заглянуть в глаза – прижался щекой к ее виску. Помедлил мгновение, словно ожидая, что она закричит, чтобы он немедленно отпустил, чтобы убирался прочь, как уже было однажды…

Она не закричала и ничего не сказала. Значит, теперь можно. Дыхание у нее было тяжелым и жарким… Сердце стучало так, будто выпрыгнет сейчас из груди. Любимая. Если нет тебя – нет ничего. Нет жизни. И ничто не имеет значения. Нет тебя – и мир остывает, и сердце покрывается корочкой льда, и глаза видят только прах, не в силах разглядеть вечности. Любимая, я сделаю для тебя все, что захочешь. Даже если ты не скажешь мне об этом, я догадаюсь сам…

Чуть позже Людмила смотрела в потолок и безмятежно улыбалась. «Любимая», – шептал рядом Виктор. Ну чего ей еще? Жизнь продолжается! Чего же она все время ждала от жизни, чего искала в ней? Страсть разбудила в ней жизненные токи, они побежали по нервам, придавая существованию новый смысл, иной ракурс. Неуверенно шевельнулось замолчавшее было желание мести. Шевельнулось и, не почувствовав сопротивления, развернулось словно знамя, на котором было начертано: «Нельзя простить такое! Отомсти ему, как он того заслуживает!» И тут же из памяти вынырнуло оскалившееся мерзкое лицо Петра. Он улыбался так, словно торжествовал победу. Но даже в стеклах его очков плясали огоньки беспокойства. «Нет, врешь, слишком хорошо я тебя знаю, – думала Людмила. – Ты не дашь мне уйти и спокойно скоротать век где-нибудь в лесной глуши. Ты будешь искать меня повсюду, пока не найдешь!»

Значит, выбора не остается. Нужно принять бой, пусть неравный, а там – будь что будет. И значит, нужна была эта ясновидящая девчонка.

– Витя. – Людмила придвинулась к нему ближе. – Мне нужна твоя помощь!

– Любимая, я сделаю для тебя все, что захочешь…

К утру Слава замерз так, что едва мог шевельнуться. Он не представлял, день теперь или ночь, пока не услышал шарканья ног над головой. Походило на то, что дом ожил, а стало быть – утро. И может быть, даже о нем кто-то вспомнит.

Не успел подумать, как над ним скрипнула дверь и в образовавшийся проем упала бледная полоска света. Слава попытался разглядеть человека, спускавшегося к нему. Но в глаза ему ударил свет фонаря, и он крепко зажмурился. Ему оставили половину буханки белого хлеба и пластиковую бутылку с водой. Перед тем как уйти, человек вытащил нож и разрезал веревку на запястье у Славы, оставив длинный порез на тыльной стороне ладони.

Вместо того чтобы хоть что-нибудь предпринять – позвать на помощь, кинуться на этого человека или же утолить жажду и голод, Слава сидел и думал о том, как когда-нибудь Стася будет смотреть на глубокий след от этого самого пореза. Посмотрит, вспомнит, ничего не скажет, а только придвинется ближе…

Он так отчетливо представил это, словно именно такое будущее было предопределено. Словно именно так все оно и будет в одно безмятежное утро, когда они вместе со Стасей проснутся одновременно и повернутся друг к другу.

Здравый смысл медленно покидал Славу, росла убежденность в том, что если он станет думать о будущем, о том, что будет с ними через год или два, то сегодняшний ужас не сможет взять над ним верх и никто не сможет причинить зла ни ему, ни его дорогим девочкам.

Слава несколько раз сжал и разжал пальцы. Это незамысловатое упражнение вызвало такую сильную боль, что он чуть было не потерял нить своих рассуждений, а главное – пусть странную, но все-таки уверенность, что все закончится хорошо. Боль всколыхнула в сердце ужас, вслед за которым с самого дна вспорхнули черными воронами омерзительные картины: связанная по рукам и ногам Стася, плачущая Леночка и он сам – беспомощный и едва живой. Слава тряхнул головой. Нельзя поддаваться. Нужно вынашивать веру в другое будущее и тогда оно рано или поздно непременно наступит. Он потянулся к бутылке с водой, поднес ее к губам, с жадностью выпил половину и вдруг понял, что вода имеет странный привкус, приятный, правда, но все-таки какой-то непонятный. Он замер, прислушиваясь к работе своего организма: сердце стучало по-прежнему тихо и глухо, в животе чуть слышно бурчало от голода, в ушах шумел ветер. Стоп! Какой ветер? Здесь же нет никакого ветра! Но гул усиливался, становился все более протяжным и громким. Теперь казалось, что это не ветер, а море шумит – размеренно и гулко, волны мягко бьются о прибрежные валуны и упруго откатываются назад. Он мог поклясться, что видит эти волны – забавные, как в мультипликации.

Последняя мысль, посетившая его перед тем, как провалиться в небытие, была о том, что он непременно замерзнет здесь, и тогда, пошарив вокруг руками, Слава наткнулся на ворох старых матрацев и забился в них как в гнездо. Море шумело все громче и громче, теперь его шум вполне мог сойти за рев реактивного самолета на взлете. И Слава чувствовал, что и сам вот-вот взлетит, такая легкость образовалась в теле, что земное притяжение на него, казалось, больше не действует…

Рудавин сидел в кабинете, обложившись со всех сторон папками. Работа не двигалась с того самого дня, когда раздался зловещий звонок из Луги. Неприятный холодок в области солнечного сплетения нарастал, его щупальца порой медленно пробирались вверх и мертвой хваткой сдавливали сердце. Мысли о Людмиле превращали Рудавина в неврастеника. Стремление предвосхитить ее удар походило на навязчивую идею, от которой он не мог отвязаться даже во сне. Порой, подтрунивая над собой, Петр называл свое состояние пародией на паранойю, однако боялся признаться себе в том, что был бы более точен, дав то же определение без смягчающего слова «пародия», предназначавшегося скорее для самозащиты, чем для конкретности.

Сегодня ему явно не удастся поработать. С минуты на минуту здесь будет Анна. Он отправил ее к Насте с тем, чтобы она любыми правдами и неправдами привела к нему дочку этой ясновидящей девчонки. Любым способом – так он ей и сказал. У Анны никогда не случалось провалов. В ее анкете не было зафиксировано ни одной мелкой погрешности при выполнении заданий. Как только она войдет в его кабинет с девочкой, он позвонит Насте и встретится с нею сегодня же. И сегодня же узнает, где искать Людмилу. И ни за что не спросит, сколько ему осталось…

Петр словно темную тень отогнал от себя мрачную мысль взмахом руки. Анны не было слишком долго. Даже если все шло не совсем гладко, она уже должна была вернуться. Или позвонить… Но телефон молчал, за дверью стояла гробовая тишина, и Петру ничего не оставалось как ждать, прислушиваясь к стуку собственного сердца.

Анна появилась лишь за полночь. Он чуть было не уснул прямо за столом и даже пару раз громко всхрапнул, но, тут же спохватившись, откинулся на спинку стула и принялся бессмысленно пялиться в бумаги. Она появилась на пороге, его рука машинально потянулась к телефонной трубке, но замерла на полпути: Анна была одна. Секунду он еще надеялся, что девочка в приемной, но надежда была беспочвенной – секретарша давно ушла домой, а Анна ни за что не оставила бы девочку без присмотра.

Несмотря на явный провал, Анна смотрела на него скорее с любопытством, чем с огорчением. Не говоря ни слова, она устроилась в кресле напротив, достала длинную сигарету, щелкнула зажигалкой, выпустила колечко дыма.

– Извините, шеф! – сказала она мягко. – Я и представить себе не могла, сколько народу озабочено тем же, чем и я.

– Что ты имеешь в виду?

– Вчера, как я узнала от соседей, в доме нашей ясновидящей появился подозрительный старик.

– Это новость. Родственник?

– Никто не знает. Но другие соседи утверждают, что сегодня вечером, как раз перед тем, как вы позвонили мне и я отправилась за девчонкой, Настя с дочкой и тем самым стариком бежали к автобусной остановке.

– Они не вернулись домой?

– Не вернулись и, похоже, не вернутся, потому как в руках у них теми же быстроглазыми соседями были замечены сумки с вещами.

– Интересно. Но это, разумеется, еще не все?

– Совсем не все! – сообщила Анна, томно улыбаясь и затягиваясь.

– Расскажешь? Или так и будешь отвечать на наводящие вопросы? – спросил Петр с ядовитой улыбкой, к которой с опаской относились все его подчиненные.

Но Анна, похоже, сегодня набрела на настоящую удачу, потому что улыбку Петра проигнорировала и, даже не моргнув глазом, продолжила:

– Как я уже сказала, Настю с дочкой и странным стариком я не застала, поскольку они бежали до того, как я добралась до их дома. Зато каково же было мое удивление, когда из подъезда показалась знакомая фигура Дана. Я даже решила поначалу, что пока я ехала, планы поменялись и вы с ним все переиграли.

Анна замолчала и снова уставилась на Петра.

– Нет, – протянул он. – Дана там не должно было быть.

– Нет? Тогда докладываю: вид у него был взволнованный, на ходу ерошил волосы, смотрел прямо перед собой, не заметив меня в пяти метрах. Что-то ему там не удалось, если я правильно поняла?

– Дальше. – Петр прекрасно понимал: если бы это было все, Анна вела бы себя с ним намного корректнее.

– Я поднялась к квартире. И хотя уже по дороге узнала о старике и автобусной остановке, посчитала необходимым убедиться собственными глазами. – Петр почувствовал, что Анна изо всех сил старается сдержать улыбку. – Дверь действительно была заперта и на звонки никто не отвечал. Но как только я отошла от двери, началось самое интересное…

Женщина снова затянулась и, прищурившись, посмотрела на Петра.

– Это правда, что место вашего заместителя до сих пор вакантно?

Петр улыбнулся ей в ответ мягко, почти как кавалер даме, приглашая ее на танец, но вопрос оставил без ответа. Чутье никогда его неподводило и теперь он знал почти наверняка, что Анна принесла ему хорошие известия.

– За Даном я не пошла, – продолжала тем временем женщина. – Он выглядел настолько обескураженным… Вряд ли он имел представление о том, куда подевалась девчонка. Но когда я собралась уходить, у двери появился еще один мужчина. Странный мужчина. Абсолютно седой, интересный, с первого взгляда – ничего особенного.

Петр подался вперед и вкрадчиво спросил:

– Но ведь ты пригляделась к нему получше, не так ли?

– Именно так. Что-то в нем было этакое, – Анна помахала в воздухе рукой, будто пыталась нашарить подходящее слово, – что-то странное. Уж очень похож на ненормального из этих, знаете, с отставанием в развитии. И главное – совершенно не понятно, сколько ему лет: то ли сорок, то ли двадцать.

– Глаза голубые, нос прямой, рост приблизительно метр восемьдесят семь.

– Да, это он.

– И ты пошла за ним? – с наигранным восторгом спросил Петр.

– И я пошла за ним, – в тон ему ответила Анна. – Именно поэтому вернулась к вам так поздно: далеко же он меня завел. Окрестности Всеволожска, большой деревянный дом с единственным светящимся окном. Похоже, там ждали его возвращения.

Петр молчал. Совершенно ясно, что парень с косой на поляне, которого он принял за умственно отсталого и попросил нарвать цветов для Людмилы, и тот, кто уже дважды побывал у Насти, – одно и то же лицо. Но каким образом? Кто управляет им? Или его сумасшествие – только маска?

Людмила была необыкновенно близко и, казалось, дышала ему в затылок. Петр смотрел на Анну с сожалением. Далеко ли удалось продвинуться этой проныре? Если она видела Людмилу, то ее песенка спета. Смешно думать, что он сделает своим заместителем женщину, которая будет время от времени его шантажировать.

– Разумеется, тебе удалось установить кто же…

– К сожалению, нет. Окно светилось на втором этаже, шторы были достаточно плотные, но разглядеть силуэт удалось. Это была женщина. Она ходила из угла в угол после возвращения своего странного посланника еще добрых полчаса. Волосы длинные, рост приблизительно метр шестьдесят пять.

– Адрес, – поставил точку в их затянувшейся беседе Петр.

Анна написала адрес на листе бумаги и протянула Петру. Ей явно не хотелось так быстро сворачивать приятную беседу с шефом.

– Молодец, свободна.

Она, поджав губы, отправилась к двери,

– Место, о котором ты спрашивала, – вакантно. Я подумаю…

Женщина благодарно сверкнула глазами и закрыла за собой дверь.

– Ты ничего не перепутал? – спрашивала Людмила возвратившегося из города Виктора.

– Нет, там никого не было. Совсем никого. Совсем тихо.

– Может, ты зашел не в тот подъезд или позвонил не в ту квартиру? Это случается, ты подумай!

– Я ничего не перепутал.

Людмила долго ходила из угла в угол. Память у нее была прекрасная. Все, что касалось Насти, она помнила. К тому же Нора должна была ее помнить. Хорошо должна была помнить.

Людмила сняла трубку телефона и, несмотря на поздний час, набрала номер Норы. В трубке раздавались лишь длинные гудки, но в тот момент, когда она уже решила дать отбой, кто-то снял трубку, но не произнес ни слова.

– Здравствуйте, – радостно воскликнула Людмила. – Нора, это ты? Норочка! Плохо тебя слышу!

– Это не Нора, – ответили на другом конце провода, и Людмила едва справилась с ликованием. Конечно же, это была Настя! – Мама умерла. Три года назад.

– Боже мой! Настенька, как же так? Вы ведь ее дочь, правильно? Господи, какое горе. Я не могу… не могу больше говорить. Извините меня, пожалуйста.

Людмила бросила трубку и снова зашагала по комнате. Виктор смотрел на нее с нетерпением и любопытством. Похоже, ее радость передалась и ему – у него глаза заблестели, когда он понял, что Людмила отыскала девчонку. Медлить было нельзя. Если девчонка покинула дом – значит, испугалась чего-то, а может быть, и почувствовала, что за ней началась настоящая охота. Ход мыслей Рудавина представить несложно. Да и правила игры в организации никто пока не менял. Девчонку лишат близких, а потом заставят сотрудничать, предоставив возможность иногда видеться с ними. До тех самых пор, пока не вытравят из головы даже память о них.

А Настя хороша! Нашла где спрятаться – у родителей. Там ее будут искать в первую очередь. Значит, времени у Людмилы не остается. Петр уже завтра найдет ее. Нужно переиграть его, опередить.

– Ты сумел бы поехать туда прямо сейчас? – спросила Людмила Виктора, и тот с готовностью поднялся и надел куртку.

Людмила набросала для Насти небольшое послание, сообщая о том, что ее жизнь в опасности и приглашая укрыться в своем доме. В конце она приписала: «Я знаю достаточно много о тех, кто вас преследует. Вспомните свое похищение три года назад и вы поймете, о чем я говорю. Приезжайте и не медлите ни минуты. Ваш друг».

Глава 16. День, который никак не кончался

Полночь давно миновала, а потому добраться до дома Стаси было непросто. Взять машину Людмила ему не позволила, а рассчитывать на попутки не приходилось. Виктор соврал Люсе, что ходит еще один автобус, развозящий заводских со смены. Он очень гордился своей находчивостью. Ему было немного не по себе, что обманул ее. Но ведь когда собираешься устроить для любимой сюрприз – это всегда немного ложь. Иначе – ничего не получится.

Раньше он иногда дарил ей цветы. Для этого ему приходилось много лгать. Сначала нужно было обвести вокруг пальца старуху, которая готовила ему обед и убирала дом. Людмила не могла сама готовить ему обед. Она была очень занята. Так занята, что день, проведенный в ожидании, порой растягивался для него в неделю. Он обманывал старуху, убегал из дома, бродил в лесу до темноты, чтобы под покровом ночи залезть в чей-нибудь палисадник, где заведомо знал – нет собаки, а цветы – просто загляденье. Он собирал большой букет, затем осторожно выбирался на улицу и быстрым шагом возвращался домой. Открывал окно. Это была его тайна: ни Людмила, ни старуха не знали, что одно из окон на веранде легко открыть снаружи. Виктор бросал букет на веранду, тихонько затворял окно и только после этого стучал в дверь.

Старуха отпирала ему с привычной бранью, выговаривая в основном не за его побег, а за то, что принуждена была сиднем сидеть в доме и ждать. Но бранилась она всего несколько минут, потом собиралась и шла домой – через два дома по той же улице. Проследив весь ее маршрут, до тех самых пор, пока в ее маленьком домике не загорался свет, Виктор спускался вниз, открывал дверь на веранду и долго возился с букетом, устанавливая их сиятельства бордовые георгины в широкую глиняную вазу.

В его распоряжении была целая ночь. Веточки можжевельника или акации нужно было пристроить рядом с георгинами так, чтобы они заговорили, как живые. «Знаете ли вы, что должны сказать ей?» – бурчал Виктор себе под нос, без сожаления отрывая мешающие веточки, листочки, лепестки. «Знаем, – отвечали георгины, – ей нужно сказать, что ты любишь ее больше всего на свете, что твоя жизнь не имеет смысла без нее…»

Виктор, улыбаясь, вертел вазу и так и этак. Он ведь не знал, с какой стороны подойдет к цветам Люся. Они должны быть великолепны с любой стороны. К утру, предчувствуя скорый приход старухи, Виктор заканчивал свою работу, уносил вазу с говорящим букетом в заброшенную комнату на втором этаже, которая когда-то служила сушилкой. Ставил букет в центре на пол и, довольный, отправлялся спать…

Людмила была весьма озадачена, когда он впервые преподнес ей свой «сюрприз». У ее кровати откуда ни возьмись появилась большая глиняная ваза с огромными бледно-желтыми георгинами, украшенными, словно новогодняя елка, листвой яблони и утыканными со всех сторон ветками елки.

В то утро она проснулась не в лучшем настроении. Что-то там не клеилось на работе, сроки поджимали, а никаких стратегических решений в голову не приходило. Она посмотрела на букет и рассмеялась бы непременно, если бы вовремя не заметила Виктора, стоящего на пороге как часовой. Глаза у часового горели любовью.

Людмила наклонилась к цветам и вдруг подумала: «Но где же он их взял? Неужели выходил из дома?» Только этого ей теперь не доставало. Если Виктор начнет шляться по округе, его очень скоро запомнят, могут обидеть, обмануть, а главное – прощай конспирация. Скольких трудов ей стоило купить этот дом на его имя, нанять старуху-соседку за баснословную сумму в обмен на полное молчание. «Ты выходил из дома?» – спросила она. Один ее вопрос сменялся другим, но Виктор молчал, не проронил ни единого звука. Молчал и по-прежнему смотрел ей в глаза. Только восторг в этих глаз постепенно гас, сменяясь глубоким отчаянием. Когда на глазах его выступили слезы, Людмила не выдержала, накинула халат и отправилась искать старуху. Идиот! Что с него взять!

Она едва сдерживала закипавшую злость. Ну хорошо, он идиот, но старуха-то могла бы следить за ним повнимательнее! Людмила ворвалась на кухню и металлическим голосом принялась перечислять Марье Ивановне свои претензии. Ее ничуть не смущал растерянный взгляд пожилой женщины, она имела право выбранить ее от души, потому что за такую зарплату…

«Не кипятись, деточка!» – оборвала ее старуха спокойным ровным голосом. Подошла вплотную, заглянула в глаза, покачала головой. «Иди за мной!» – и, вздыхая, стала подниматься по скрипучей лестнице. На втором этаже она открыла дверь сушилки и включила свет. Людмила, все еще хмурясь, сделала шаг вперед и замерла. В комнатушке стояли две банки с георгинами – увядшими бордовыми и совсем высохшими – неопределенного темного цвета. «Вишь, как для тебя старается, болезный, – вздохнула бабка. – Любит очень. Его хоть на цепь посади, он ведь как собака – перегрызет и уйдет. Любовь на цепи не удержишь. Ты бы поласковее с ним, а? Или приезжала бы, что ли, почаще…»

Бабка медленно заковыляла вниз по лестнице, а Людмила так и осталась стоять в цветочной усыпальнице. Сколько же ее здесь не было? Кажется месяц. Точно – месяц. Сегодня нужно оплатить квитанции за свет и газ. Потому и приехала. И только для этого она приехала. А он, выходит, ждет ее. Сюрпризы готовит, чтобы порадовать. Ведь раньше она действительно радовалась его изобретательности. Но это было давно, совсем в другой жизни. Выходит, он не забыл. Мать забыл, дочку погибшую забыл, жену… А то, что Люся любила, то, чему Люся радовалась, его скудная память сохранила.

«Витя любит Люсю», – повторяла она как припев назойливой модной песенки, которая хоть и раздражает, но никак не выходит из головы. И что с этим делать? Она ведь тоже его… любит. Не бросила на произвол судьбы, заботится о нем, навещает. «Вранье!» – сказала она самой себе. Это только чувство вины за чужую разбитую жизнь. Какая может быть любовь с идиотом?

Прошло два года с тех пор, как погибли его близкие. Она не бросила его, и ее совесть чиста. Но все это время она воспринимала Виктора как совсем другого человека. Не любимого своего Виктора из другой, несостоявшейся жизни, а его брата-двойника, его копию, наполненную совершенно иным смыслом. Два года она даже боялась себе признаться, как тоскует по нему. Эта тоска так часто сжимала ее сердце поначалу, будто он и вправду умер.

На самом же деле случилась вещь гораздо более страшная – он был жив, но любовь к нему была теперь невозможна.

«Будь с ним поласковее», – вспомнила она слова старухи. Легко сказать! Людмила обернулась. Виктор снова стоял на пороге, снова как часовой, теперь уже как самый настоящий часовой – глядя в одну точку и ни на что не обращая внимания. «Витя!» – позвала она тихо. Он встрепенулся, повернул голову, точно птица, быстро взглянул на нее и снова уставился в точку. Это было немного смешно, немного печально, но никакой любви не вызывало. «Витя, посиди со мной!» – попросила Людмила, и он, не глядя на нее, подошел и сел на краешек кровати. Людмила рассмеялась, потянула его за рукав. Слишком сильно, должно быть, потому что рукав лопнул и разорвался по шву. Это почему-то ее очень смутило и расстроило. «Обязательно куплю ему что-нибудь приличное! Сегодня же!» – дала она себе клятву, которую уже к полудню за делами благополучно позабыла.

Пока она разглядывала злополучный рукав, пока придумывала слова, он оказался совсем рядом и с тоской глядел в ее глаза. Сначала она почувствовала, как его дыхание делается тяжелым и частым, потом увидела эту безмолвную мольбу в глазах и не успела вовремя встать. Он потянулся к ней совсем как раньше. Она медлила всего секунду, но за это время успела подумать как мало он изменился и как мало изменились ее чувства к нему, если только не думать… Пришлось легонько оттолкнуть его, чтобы подняться. Они из разных миров. Людмила не могла не думать, а он разучился думать и понимать. Их любовь навсегда лишена главного – физической близости, потому что они – разные. Два живых существа совершенно разной породы. Людмила улыбнулась ему на прощание. Ей нужно было уезжать, нужно было заниматься делами и совсем не нужно было думать о том, чего нельзя воскресить. Она уехала и заставила себя забыть о георгинах. Хоть это было в ее власти…

Он прятал цветы и, довольный, отправлялся спать, чтобы назавтра весь день провести в ожидании. Или не один день, или несколько? Ему было трудно понять, где кончается один день и начинается другой. Ведь Люся приезжала каждый день… Но отчего-то в течение одного дня несколько раз успевало взойти и упасть за горизонт солнце.

Теперь он бодро шагал по шоссе в сторону города и тихонько насвистывал. Он был счастлив. Теперь солнце вставало и садилось, а его Люся не исчезала. Она теперь всегда была с ним. И он не страдал как в тот, самый длинный день в его жизни, когда солнце тысячу раз падало за горизонт без нее…

Это случилось летом. Точно – летом, потому что цветов было много и за каждую вылазку из дома он набирал их огромными охапками. Весь день проходил в радостной возне с цветами. День был необыкновенно длинный. Он несколько раз засыпал и просыпался. Солнце то светило в полный свой накал, то едва выглядывало из-за туч, а то и вовсе укрывалось черной звездной паутиной. День словно играл с ним в прятки и никак не хотел кончаться. Старуха кормила его, плакала на кухне, пропадала надолго, а потом и вовсе куда-то сгинула.

Он остался один. Снова засыпал и просыпался. Снова солнце выкидывало разные штуки. Дважды шел дождь, но Люси все не было, и день никак не кончался. Виктор поднялся на второй этаж, открыл заветную комнату и ахнул: она сплошь была уставлена цветами. «Вот так шутка!» – подумал он. И еще: «Какой длинный день!» Большая часть цветов давно увяла. Как же это он проглядел? Или снова пора наведаться в чужие огороды?

Что-то в этот длинный день было не так. Виктор почувствовал это и стал нервничать. Он поискал старуху, но та как сквозь землю провалилась. Печь была холодная, значит старуха ушла давно. Нужно пойти к ней и спросить – почему день такой длинный и когда вернется Люся?

Дом, который он столько раз видел в окно, вблизи оказался совершенно иным. Диким оказался дом. Двери и окна были забиты досками. Внутри – темно и тихо. Не зная, что теперь делать, он долго бродил вокруг, пока откуда-то не появился мальчишка. «Мама велела сказать, – шмыгая носом сообщил он, – чтобы вы тут не шастали. Марьиванна померла на прошлой неделе». Виктор смотрел на мальчика, широко раскрыв глаза, силясь понять, о чем тот говорит. Ужасное слово «умерла» накрыло его волной ужаса. Он очень много знал про смерть, только вот не помнил что именно. Спотыкаясь, он сломя голову бежал от мальчика и от заколоченного дома.

Он похудел, ремень пришлось затянуть туже – день не кончался. Он вскрыл все консервные банки, которыми была заставлена кладовка – день не кончался. Он успел приболеть и выздороветь, улицы замело снегом, а день все длился и длился – Люси не было.

Однажды он встал и отправился за цветами. На улице стоял мороз, в огороде, где раньше цвели георгины, Виктор провалился в снег по пояс, И тут его поймали. Схватили за руку, и он испуганно вжал голову в плечи, боясь обернуться.

«Попался!» – раздался женский голос. Виктор удивленно оглянулся – голос был не злой и не страшный. Женщина тянула его за руку: «Вылазь из снега-то, замерзнешь!» Виктор выбрался из сугроба и с удовольствием пошел следом за женщиной. Он с самого начала этого невыносимо длинного дня не видел вблизи ни одного живого человека и очень соскучился по людям. Стоя на пороге и отряхивая снег, он улыбался изо всех сил, чтобы она поняла, как ему хочется хоть с кем-нибудь поговорить.

– Для кого цветы-то все мои оборвал? – поинтересовалась она.

– Люсе, – ответил он дрожащим голосом.

– Замерз? Водки выпьешь? – Женщина сунула ему под нос крохотную рюмку.

Запах был острый и знакомый. Виктор несколько раз понюхал прозрачную жидкость, прежде чем выпить, чем очень насмешил женщину.

– И я выпью. За знакомство. Меня, между прочим, Катей зовут. А ты кто будешь?

– Витя. – Он с трудом мог говорить, так обожгло все внутри.

Катя, похоже, не особо обрадовалась, узнав его имя.

– Ну и везет мне на вас, Витьков, – пробурчала она. – Есть хочешь?

Пока он ел, Катя плакала и все о чем-то рассказывала. Он не очень понимал о чем, но в доме у нее было тепло, и голоден он был словно волк, а потому слушал внимательно и участливо кивал головой.

Он стал заглядывать к Кате. Не часто, а только когда есть хотелось. Она оказалась доброй – кормила и про георгины больше не поминала. Только все спрашивала неприятно: «Где ж твоя Люся? Никак не доедет?» Виктор обижался и уходил. Однако дома он и сам недоумевал, что за времена наступили. Виктор садился у окна и, глядя сквозь мутное стекло на небо, умолял солнце прекратить сводить его с ума, умолял вернуть ему Люсю. Но солнце не слушалось…

Гораздо позже, когда снова расцвели и угасли георгины, у Кати собрались гости. Впрочем, гости у нее собирались гораздо чаще, чем цвели георгины. (День ведь все еще не кончился. Люся не вернулась домой.) Гости пили водку и пели заунывные песни. Ему выпивать предлагали редко – самим не хватало, но кормили охотно и смотрели жалостливо. Так вот, в тот памятный – полдень это, что ли, был или вечер уже – кто-то из гостей бросил спьяну: «Эка невидаль – баба у него пропала. А ты найди ее! Вот поди и найди!» Катя зашикала на глупого своего дружка, но Виктора уже не было за столом. С тех пор он бродил по городу, заглядывая в лица прохожим, заходил в маленькие кафе, откуда не выгоняли, рассматривая посетителей, слонялся по магазинам, дважды ошибался – бросался к незнакомым женщинам. Но только дважды! Его Люсю нельзя было спутать ни с кем!

Теперь он наведывался к доброй Кате редко, когда терпеть голод совсем уж становилось невмоготу. Катя бранилась, пьяно всхлипывала, но совала тарелку и уговаривала, пока он ел: «Да брось ты это дело! Все равно не найдешь. Город большой! Если б ты хотя бы адрес знал…»

Но он не помнил ни одного адреса. Перерыл дома все старые бумаги – никаких адресов там не было. Но однажды, приехав на электричке в город, он замечтался больше обычного и все о том, как встретит ее, как она обрадуется, как закончится наконец бесконечный день, он замечтался, а ноги сами вели его куда-то. Он влез в автобус, словно так и нужно было. Когда кондукторша поняла, что платы от него не дождешься, и вытолкала взашей, он знал, совершенно точно знал, что оставалась всего одна остановка. Деревья казались ему знакомыми. И некоторые дома казались ему знакомыми. И даже люди порой казались… А главное, некоторые смотрели на него так, словно тоже знали его.

Так бывает, когда снится сон, который ты уже когда-то видел. Но никогда нельзя сказать точно, какое именно действие развернется в старых декорациях – то же самое или совершенно другое. И если сон был дурной, то где-то в глубине души теплится надежда, что новое путешествие не станет копией предыдущего, а будет развиваться по другим законам.

У большого кирпичного дома Виктор остановился. Ему показалось, что этот дом снился ему уже много раз. Столько раз, что он мог на память сказать, сколько в нем квартир, сколько этажей и даже мог припомнить лица некоторых жильцов. Он стоял, глядя прямо перед собой в разверзшуюся пасть подъезда, и обрывки воспоминаний о сладких и горьких снах, связанных с этим домом, всплывали и гасли у него в голове.

Он вдруг понял, что не может поднять голову, чтобы посмотреть наверх. Там, наверху, притаился ужас с широко раскрытыми глазами. И каждый, кто хоть раз заглянет в эти глаза, непременно сойдет с ума. Еще он почувствовал, что не может опустить голову и посмотреть на асфальт под ногами. На асфальте тоже может быть что-то ужасное, чего он ни за что не хотел видеть. Но, может быть, сны, связанные с этим домом, были обыкновенными кошмарами? Он потоптался у подъезда, не смея поднять голову, а потом двинулся прочь – сначала медленно и осторожно, чтобы ужас не распознал его маневр, не спрыгнул и не схватил его сзади, потом все быстрее и быстрее и наконец пустился бегом.

По дороге ему попался старик, и, кажется, старик окликнул его по имени, и, кажется, Виктор тоже знал, что старика зовут Лукич. Наверно, он тоже снился ему в предыдущий раз.

То, что дома из сна могут существовать на самом деле, было удивительно и страшно. Но раз сны имеют реальных двойников, то Людмила непременно найдется. Она ведь снится ему всякий раз, как только он закрывает глаза. Он постарался выбросить страшный дом из головы. Его тело била нервная дрожь, а руки сводило судорогой. «Нет никакого дома, нет никакого дома», – бормотал он, сидя в электричке. Собственный дом показался Виктору лишь жалкой пародией на сон. Дом был чужой и холодный. Без Людмилы жить в нем было совершенно невозможно.

Он напал на ее след не скоро. Идею поискать в больницах подала Катя. Грязный белый халат тоже дала Катя. Он поджидал, когда в больницу станут пускать посетителей и вместе со всеми, пока в коридорах и в палатах царила полная неразбериха, проводил осмотр. Он уже почти потерял надежду, когда отыскал ее. Она была вся в бинтах, с синим лицом и у нее не было ног. Она все время лежала с закрытыми глазами. Он вышел на улицу и заплакал. С ней случилась беда, поэтому она и не могла вернуться домой. Хорошо, что он ее разыскал. Теперь они снова будут вместе.

Весна была достаточно теплой. Он ночевал на улице. Ждал, когда же она выйдет. И однажды дождался.

Ее везли две огромные женщины. Они не разговаривали между собой, а только делали друг другу непонятные знаки пальцами и гримасничали при этом. Виктор почуял неладное. Зачем им так гримасничать, если они не задумали дурное? Женщины затащили Люсю вместе с кроватью в маленький автобус, и машина тронулась с места.

Люсю увозили дурные женщины, а он ничем не мог ей помочь. Даже если бежать очень быстро, он не сумеет догнать автобус, когда тот наберет скорость. Руки снова свело судорогой, и он заплакал. А потом навалились какая-то тяжесть и бездумная смелость. Действуя словно по чьей-то подсказке, он бросился к машине, стоявшей здесь же, у больницы. В замке зажигания покачивались ключи. Пять минут назад из этой машины вышел важный мужчина в пиджаке и с портфелем в руках. Виктор сам не понял, как оказался за рулем, какие нажимал педали, какие поворачивал ручки, но машина, тихо урча, двинулась следом за автобусом. Получалось так, что он не знал, как управлять машиной, а его тело прекрасно знало. Но на удивление времени не было. Автобус ехал быстро, и Виктору пришлось потрудиться, чтобы не потерять его из виду.

Они ехали очень долго. Слева и справа тянулся лес. Виктору грезились разные ужасы. Может быть, дурные женщины хотят сделать Люсе больно? Ей ведь и так должно быть очень больно. У нее ног нет.

Автобус остановился рядом с большим красивым домом. Виктор бросил машину неподалеку. Женщины втащили Люсю во двор и заперли ворота. В доме вспыхнул свет. Дом ожил. Виктор сел рядом с машиной и принялся ждать. В небе вспыхнули первые звезды, а из дома так никто и не вышел. Он просидел всю ночь без сна в машине, а когда взошло солнце, постучал в ворота. Отворилось маленькое окошечко, высунулся здоровенный детина, посмотрел на улыбающегося Виктора, выругался и захлопнул окошко.

Для того чтобы забрать Люсю из дома с дурными женщинами, ему пришлось потрудиться. Сначала вернулся домой и рассказал обо всем Кате. Та, как всегда, была навеселе, выслушала его со смехом, но поскольку была одна и заняться ей было нечем, а также чтобы не обидеть Виктора, принялась рассуждать о том, что бы она сделала на его месте. Ее рассуждения мало-помалу сбились на пересказ всевозможных сцен из прочитанных детективных романов, черной горкой сгрудившихся возле печки, – Катя использовала старые книги на растопку.

Виктор взял три книги и перечитывал их до тех пор, пока в голове не возник совершенно определенный план действий. Летом он устроился на работу – косить траву местному кооператору. Денег тот не платил, но кормил исправно. Виктор быстро набрался сил – на воздухе, на богатых харчах. Это было хорошо, но это было не главное. Главное – с поля он прекрасно мог видеть дом. Перемахнуть через забор было делом несложным, но как перебраться через него с Люсей? Что будут делать плохие женщины, когда увидят его? Позволят забрать Люсю или позовут грубого сторожа на помощь?

Вопросов было куда больше, чем ответов. Машину, которую он бросил в лесочке, постепенно растащили на запчасти, только кузов ржавел. Но это не беда – в гараже стоит машина Люси. Она ведь не будет ругать его, если он приедет на ней. И обязательно нужны черные очки! Во всех книжках, что дала ему Катя, черные очки были у хорошего парня, который сражался с плохими.

Он еще не знал, когда заберет Люсю. Но был уверен – она знает, что он рядом, она непременно подаст ему какой-нибудь знак, и тогда… Но время шло, а Люся никаких знаков не подавала. Ни разу он не заметил, чтобы промелькнул в окне ее силуэт.

Однажды Катя, пребывая с утра в сильном раздражении, подвела его к календарю и ткнула носом в страницу. «Дурень! – верещала она. – Про какой день ты все время говоришь? День давно закончился! И много дней уже закончилось! Видишь, видишь? – тыкала она его пребольно лицом в календарный листок. – На дворе июль. Пятнадцатое июля. Взойдет луна, а потом солнце, и будет шестнадцатое июля!» – «А потом?» – спросил он тупо. «Потом – семнадцатое июля!» – выпалила Катя, и тут он вспомнил – день рождения Люси.

Семнадцатое июля! Как он мог забыть! Каждый год в этот день он дарил ей подарки. И обязательно устраивал какой-нибудь сюрприз. Виктор выпросил у кооператора денег и купил большой торт. Ждать больше нельзя. Спальню он превратил в настоящий дворец, развесив повсюду цветные флажки, вырезанные из разноцветных журналов. Машину до Луги – он все-таки запомнил название городка, где работал, – вел осторожно, выехал из дома еще до рассвета, чтобы никому не попасться на глаза. А потом ждал наступления темноты…

По дороге к дому он почувствовал, что сейчас сойдет с ума. Такого ответственного момента в его жизни еще не было. Он остановился на поляне, набрал цветов и сунул за пазуху. Через забор перелетел как птица.

Люся лежала с закрытыми глазами, снова – с закрытыми глазами. Он даже испугался – не умерла ли. Наклонился, прислушался – дышит. И в этот миг чьи-то сильные руки схватили его и выволокли из комнаты. Никто не мог с ним так поступать! Никто не смел мешать ему сегодня! Дурная женщина не кричала и ничего не говорила, а только пыхтя тащила его по коридору. Он брыкался, но появилась вторая женщина, и теперь обе накинулись на него. Из глубины его голубиного сердца поднималась черная ярость. Она заволокла все вокруг, и Виктор почувствовал, что тело наливается злой силой. Ярость закружила его в черном водовороте, а когда он очнулся, то сидел на полу, а рядом с закрытыми глазами лежали дурные женщины.

Пошатываясь, Виктор встал и собрался назад – к Люсе. Но потом испугался, что кто-нибудь увидит дурных женщин и поднимет крик. Он отнес их в соседнюю комнату и, старательно усадив за стол, поставил перед ними пустые чашки, которые нашел в шкафу. «Пусть думают, что они живые», – пронеслась в голове мысль, и Виктор застыл на месте. «Что значит „живые“? Разве они не живые? – спрашивал он себя. – Смерть? Опять смерть? Не думать, не думать…»

Когда он вошел, Люся чуть не закричала. Зажала себе рот обеими руками, и глаза ее брызнули разноцветными искрами. Он подошел и, обессилев от всего, что пришлось сотворить, сел рядом на пол.

– Покричи, если хочешь!

Она вскинулась и впилась глазами в дверь. Думала, что сейчас придут дурные женщины.

– Никого нет, – то ли удивление, то ли вопрос вырвался у нее.

– Они нас не слышат, – ответил он радостно. – Пойдем домой.

Она снова метнула на него взгляд, исполненный ужаса: он ничего не знает.

– Я отнесу тебя, – сказал он, глядя в сторону.

Из ее глаз закапали слезы. Быстро, еще быстрее. Все лицо стало мокрым, и одеяло, которое она прижимала к себе изо все сил, тоже. Виктор пытался его отнять, а она прижимала к себе все сильнее.

– Как хочешь, – сказал он и завернул рыдающую Люсю в одеяло. – Ты стала легче. – Он улыбнулся ей, поднял и прижал к груди.

И тут она посмотрела на него с такой любовью, что он бы все на свете отдал за один этот ее взгляд!

Машину он оставил в лесочке. Он вел сам, и она смотрела на него во все глаза и все время повторяла:

– Осторожней! Осторожней!

Он привез ее домой. Стояла глухая полночь. Усадил ее в самое большое кресло. Включил свет. На столе стоял торт, на котором было красиво написано крупными буквами: «С днем рождения, любимая!».

Виктор неуклюже топтался у стены, готовый к ее обычному крику, готовый по первому требованию расставить вещи по местам, а свои подарки выбросить в мусорное ведро. Она так часто кричала ему: «Сделай как было!» Но сейчас она не кричала. Она плакала и захлебывалась слезами. Но слезы были – от радости, – он понял. Значит, впервые он сделал что-то правильно.

Она была довольна. Хоть и плакала. Ей понравилось. День ее рождения. Он не забыл. А она, кажется, немного забыла. Но теперь вспомнила…

Когда Люся подняла лицо, распухшее от слез, он тоже заплакал, оттого, что день был таким длинным и трудным, и сказал:

– Ты такая красивая!

После возвращения Люси дни стали короче, гораздо короче. По сравнению с тем длинным днем они мелькали, как в калейдоскопе. Он выполнял тысячу ее поручений. Он даже закопал в саду человека. Он испугался, что человек умер, но Люся сказала, что нет, не умер, но все равно нужно закопать, ему так будет лучше. И Виктор успокоился. А теперь она послала его за Настей, чтобы Настя помогла им. Но она не видела, что там есть еще! И зачем им Настя? Лучше он сделает ей сюрприз! Ведь обрадовалась же она его сюрпризу в день рождения!

Виктор шагал по шоссе, и сердце его ликовало. Эта маленькая девочка, которую он видел у Насти, очень напоминала ему кого-то. С девочкой было точно так же, как с домом, который уже снился. Он где-то видел ее раньше. Да что там видел – держал на коленях, щекотал, сажал на шею, а та заливалась веселым смехом. Он вспомнил это, когда она потянула его за штанину. Она ведь и раньше так делала. Он приведет ее к Люсе, и они оставят ее себе. Люся будет рада. Теперь ее радуют его сюрпризы.

Глава 17. Похищение

Стася едва держалась на ногах, когда они добрались до дома отца. Поспать ей так и не удалось. Каждый раз, когда она закрывала глаза, перед ней возникало одно и то же уродливое лицо. Человек шел за ней след в след, куда бы она не повернула. Стася готова была поклясться, что этот нескончаемый однообразный сон – провидение, а не просто паранойя. Такой человек действительно существует и ходит где-то совсем рядом. И что-то ему от Стаси нужно. Только вот что?

Ей было невыносимо страшно даже думать о нем. В его глазах стояла смерть. Но Стася боялась признаться себе в этом. В доме у отца она тщательно проверила, все ли окна закрыты, хорошо ли заперты двери – с улицы и из гаража. Стася готова была разрыдаться, если бы не дед. Тот был абсолютно спокоен, словно всю жизнь провел в подобных переплетах. Он говорил дельные вещи – например, посоветовал захватить паспорт и деньги, когда они удирали из ее квартиры, а у дома отца потащил Стасю в магазин, работающий двадцать четыре часа. «Кто знает, сколько там просидеть придется? Вдруг ребенок есть захочет? Или я, к примеру?» Холодильник у отца действительно был выключен, и никакой провизии в доме не оказалось. Хорошо, что они все принесли с собой, – Леночка, едва переступив порог дома, потребовала яблоко.

С дедом было спокойнее. Время от времени он спрашивал, от кого они бегут, но Стася только разводила руки, не в силах объяснить ему происходящее.

– Не знаю, – сказала она в конце концов.

– Не знаешь, тогда зачем бежишь?

– Потому что они меня ищут. Я им нужна.

– Кто они? И с чего ты это взяла?

– Не знаю – кто. Но ведь ты сам говорил, что вино было странным…

– Так это тот парень за тобой гоняется? Который вино принес?

– Нет… Не знаю… Вряд ли. Может быть, его используют…

– Кто?

– Не знаю, ничего не знаю!

Стася прилегла на диван в кабинете отца. Надо попытаться поспать хоть немного. Она закрыла глаза и вдруг увидела большой деревянный дом. Когда-то он, должно быть, был розовым, но со временем почти вся краска облупилась и дом стал пегим. По крыше стучала лапой сосна, словно просилась внутрь. Дом тихо постанывал. Неожиданно дом превратился в яблоко, Стася взяла его в руки, разломила и с отвращением отшвырнула прочь: яблоко оказалось насквозь гнилым. В его бурой мякоти копошились черви.

Упав на землю, яблоко снова превратилось в розово-пегий дом, на этот раз он был крохотным, совсем как кукольный. Вокруг дома росли сосны, а прямо по дорожке к нему шел человек с уродливым лицом. Стася отшатнулась в ужасе, но что-то притягивало ее, заставляло присмотреться к страшному человеку. Он кого-то тащил за собой. Сначала Стасе показалось – куклу, но потом она поняла – девочку. На девочке было малиновое платье, точь-в-точь такое, в каком сегодня была Леночка. «Нет», – закричала Стася, но ничего не смогла сделать – страшный человек и Леночка скрылись в доме, и дом снова превратился в яблоко.

Стася проснулась в слезах. Тяжело перевела дыхание. Это только сон, нельзя так распускаться. Нужно держать себя в руках. Но она больше не владела собой. Ею владел один только омерзительный липкий страх. Часы показывали половину девятого, а значит, ей удалось поспать, несмотря на то что снились отвратительные сны. За окном было светло, а в доме стояла полная тишина. «Все спят», – подумала Стася. «Никого нет!» – выстрелил в нее страх.

Она вскочила и почувствовала, что не в силах сделать даже шага, чтобы проверить – спят ли дед и Леночка. Дочку она уложила в спальне отца – смежной с кабинетом, а дед, пообещав с утра пораньше приготовить завтрак, устроился внизу. Стася сделала первый шаг, и сердце ее уныло стукнуло в ответ. Следом за ней крался страх – тихо, на цыпочках, и от этого внутри сжималась упругая пружина, не дающая выпрямиться в полный рост, говорить в полный голос. Все вокруг замерло. Стася уже знала, что Леночки в соседней комнате не найдет. Но гнала от себя эту уверенность, отдаваясь страху, превращающему человека в безмозглое животное. Она знала, но надеялась на то, что виной всему страх, что это он ослепил ее, превратил ее дар провидения в бессмысленный параноидальный бред.

Дверь в спальню отца была слегка приоткрыта, поддалась легко. Но Стася все еще не решалась переступить порог, все еще надеялась, что она просто трусиха, до смерти боящаяся за своего ребенка. Сделала шаг вперед и тяжело опустилась на пол – ноги больше не держали ее.

Кровать была пуста. Малинового платья Леночки на стуле не оказалось. Она это знала. Отныне ее чувства – не бред глупой трусихи, а барометр будущего. Стася не поднялась и не отправилась искать Леночку с дедом где-нибудь в доме или во дворе. Их там не было, говорил ей внутренний голос. Они оба далеко. Стася прикрыла глаза и тут же увидела деда, шагающего по городской улице. Он шел налегке, но страшный груз тяготил его сердце, она это чувствовала. Но Стася не смогла понять, что с ним творится…

Николай Иванович шагал к железнодорожному вокзалу. Он пытался убедить себя, что ничего особенного не случилось и ничего такого страшного уж точно не случится. Да и не впервой ему было бежать, не впервой забывать о ком-то. Только вот преклонный возраст и надежда на тихую уютную старость, видно, спутали ему все карты. Он испытывал глубочайшее раскаяние. Он впервые в жизни узнал, что такое смятенное сердце и чувство вины. Ах, лучше бы ему никогда не приезжать сюда и умереть без этого знания…

Рано утром, как и обещал Насте, дед поднялся, чтобы приготовить завтрак. Правнучка бегала вокруг кухонного стола и звала его поиграть. Дед смотрел на нее и думал, что это – плоть от его плоти, его родная кровь. И ему впервые было удивительно хорошо от таких мыслей.

Когда Леночка успела повернуть замок и как очутилась на улице, дед не заметил – техника на кухне была сложная и не поддавалась изучению. Дед покрутил один краник, нажал на красную кнопочку, повернул маленький рычажок, но стеклянная печка осталась равнодушна к его прикосновениям. Тогда он решил спросить Лену, вдруг она знает, как этот агрегат включается. Повернулся и ахнул. Лены нет, дверь – нараспашку. Конечно, все внучкины страхи он считал полным вздором. А потому вышел на улицу степенно и спокойно. Лена была у калитки и разговаривала через решетку забора с осанистой дамой в дымчатых очках. Дед подошел к ним без всякого страха, дама спросила о какой-то улице, теперь он не помнил – о какой. Но не все ли равно? Он ответил ей, что не здешний, и позвал Лену домой, смотреть печку. Но дама упросила его взглянуть на карту, мол, что-то там у нее такое…

Дед открыл калитку и вышел. Далась ему эта карта! Он ведь все равно города почти не знал! Нет, полез на помощь! А дама прижалась к нему вплотную и шепчет: «В машину, старый пень! И девочку сладким голосочком позови, не забудь!» Больно так прижалась, по-мужски. Посмотрел дед вниз – слишком уж в живот напирало, – а прямо в пузо ему уперся пистолет – маленький, но настоящий. Деда чуть не вывернуло наизнанку. Дурнота прокатилась по телу, ноги ослабели. Сам не помнит как, но он позвал Леночку и, повторяя слова незнакомой дамы, велел дать даме ручку.

Леночка ведь совсем несмышленыш еще. Даме ручку протянула, и та потащила ее за собой. Девочка оглянулась на деда. А тот весь сжался – не за себя, за нее страшно – э, как увидит, что дед перепугался, может и хуже выйти! Улыбнулся дед Леночке на прощание, она и пошла за дамой.

Как только они скрылись за углом соседнего дома, дед первым делом побежал посмотреть – куда повели, чтобы потом уж бежать будить Стасю. Выглянул из-за елочки, и тут кто-то саданул его по шее так, что только искры полетели. Очнулся он скоро, да только никого уж рядом не было. Кинулся домой, Стасю будить, да на полпути передумал. Как про такое расскажешь? Да и кто поверит? Вызовут милицию, вся его биография всплывет, а значит – прощай спокойная старость.

Дед вернулся за вещичками, с сожалением оглядел дом сына, махнул рукой и отправился куда глаза глядят. Дышать было тяжело, затылок ломило. Он потрогал – намечалась огромная шишка. «Семьдесят лет, а ума нет!» – сказал себе дед. Он шел долго, пока не набрел на знакомую улицу, ведущую к железнодорожному вокзалу. Он снова бежал – дело привычное. И вроде бы не было за ним никакой вины, но чувство было такое, что двери в рай закрылись перед ним раз и навсегда и ангельские трубы навеки смолкли…

Машину Анна оставила довольно далеко. Там, где дома были победнее и стояли поближе друг к другу. Выцветший покосившийся забор, окружавший заброшенный дом с выбитыми стеклами и черными провалами вместо дверей, показался ей удачным местом. Здесь никто не станет интересоваться ее машиной. Это был один из многочисленных районов, пользующихся повышенным интересом агентов по недвижимости. Поэтому соседи скорее всего давно утратили интерес к приезжающим осматривать участки и заброшенные дома.

Анна утомилась, хотя прошла с девочкой всего каких-то триста метров. Ей пришлось буквально вывернуться наизнанку, развлекая девочку разными небылицами, потому что та через каждый шаг оборачивалась назад. «Мы с тобой сейчас поедем к маме!» – сказала Анна напоследок и, усадив девочку в машину, закрыла дверцу и тяжело вздохнула. Неприятное это все-таки занятие – возиться с детьми. Дети полностью парализуют, лишают возможность жить своей жизнью. Появление ребенка равно появлению троглодита, с которого тебе придется всю жизнь не спускать глаз. Сначала им нужно молока, потом – игрушку, а чуть подрастут – денег, денег, денег. Заводить троглодита – форменное безумие, но безмозглые барышни этого, увы, не понимают. Нет, у нее никогда не будет детей!

Анна вытащила из сумочки радиотелефон и сигареты. Искоса поглядывая на притихшую девочку, она закурила и позвонила Петру. Он ответил сразу, не успел еще пройти первый гудок вызова.

– Дело в шляпе, – сообщила Анна. – Все прошло до смешного гладко. Нет, ее мать я не видела. Спит, вероятно, что ей еще делать, – усмехнулась она. – Буду…

– Анна, Анна, что случилось? – кричала упавшая в высокую траву трубка.

Анна лежала на земле, и красный огонек сигареты прожигал рукав ее строгого зеленого костюма. Очки отлетели в сторону. На виске у нее расплывалось красное пятно. Леночка даже захлопала в ладоши, решив, что это такая игра. Тетя, стоявшая у машины, исчезла, а на ее месте появился дядя. Но что-то кольнуло в боку, и она сморщилась от легкого укуса боли…

Дан заметил машину Анны еще на дороге. Его отстранили от дела только затем, чтобы заменить этой ограниченной особой? Он глазам своим не поверил. Они решили, что так просто могут от него избавиться? Впрочем, почему бы и нет? К работе он всегда относился с прохладцей. Им ведь невдомек, что связывает его с Настей. Эта женщина непременно должна полюбить его. Ведь о ней единственной мать не сказала ни одного худого слова. Он увезет ее подальше отсюда, и, возможно, Настя заменит ему единственного человека на свете, которого он любил и который любил его, – маму. И тогда, может быть, материнский голос не станет больше требовать жертв и преследовать его. Может быть, тогда и наступят счастье и спокойствие, о которых он мог только мечтать…

Трубка в траве все голосила, Дан поднял ее и дал отбой. Подмигнул Леночке, сидящей в машине, и она, наконец узнав его – ведь они несколько раз встречались, – помахала рукой. Дан оттащил неподвижное тело Анны к самому заброшенному дому, вернулся к машине и сел за руль. «Поедем домой!» – весело сказал он девочке, и она неловко повторила «домой» и наморщила лоб.

Он сел за руль, подъехал к воротам. Калитка была распахнута. «Подожди нас с мамой!» – сказал Дан девочке и направился к крыльцу. Солнце ярко сияло над самой крышей. Дан был удивительно спокоен. Ведь это его день.

Настя открыла дверь сразу же, словно ждала звонка уже целую вечность. Лицо ее слегка припухло от слез, но это ее вовсе не портило. Она была удивительно хороша даже в халате с чужого плеча.

Дан протянул руку и погладил ее по мокрой щеке, закрыл за собой дверь, чтобы она не увидела машину, стоящую за калиткой, мягко спросил:

– Что случилось?

Губы у нее задрожали, вместо ответа она разрыдалась не на шутку и обвила его шею руками. Дан замер. Она сама это сделала. Он решительно шагнул в комнату, увлекая ее за собой, и закрыл дверь.

Усадил ее на диван, обнял. Гладил по голове, не вслушиваясь в смысл того, что она начала говорить жалобным голоском. Он крепко обвил ее стан руками, закрыл глаза, нежно поцеловал в шею. И почувствовал, что ее рука уперлась ему в грудь.

Дан открыл глаза. На лице Стаси теперь были полная растерянность и недоумение. Конечно, она ведь не ожидала, она не готова. Но это – ничего, это он сейчас поправит. Он снова потянулся к ней губами, но Стася отклонялась назад и смотрела на него точно на чужого.

– Что с тобой? – спросил он абсолютно спокойно, так, словно ничего не произошло.

– Пусти, Дан, – сказала Стася.

– Ты чем-то взволнована?

– Я тебе уже десять минут объясняю…

– А, про дочку, – сказал он равнодушно.

Она резко отстранилась, пытаясь вырваться из его рук.

– Я знаю, где она, – объявил Дан, и Стася тут же притихла.

Вот и все, что ее волновало, объяснил Дан самому себе. Теперь она больше не будет тревожиться. И он снова скользнул губами вдоль ее шеи к мочке уха, тихонько прикусил ее и отправился вниз, к плечу. Стася сидела не шелохнувшись. Дан усмехнулся. Все еще боится поверить своему счастью. Смешная! Ну давай же, шевелись! Он встряхнул Стасю и посмотрел на нее иронично-вопросительно. Но Стася никак не хотела принять его игру.

– Ну что еще тебя тревожит? – с досадой спросил Дан.

– Ты не сказал, где она…

– Она в надежном месте. И если ты будешь хорошей девочкой, то через несколько минут я приведу ее к тебе.

Стася смотрела на Дана с ужасом.

– Где Лена?

«Ну и ну», – тихо сказала мать, и Дан замер, прислушиваясь к ее интонации. Интонация была недобрая. Нужно было срочно что-то предпринять, пока мать не разозлилась на Настю, пока не заставила его снова остаться одиноким. На лице Насти появилась решимость. Давно бы так. Дан снова поцеловал ее, на этот раз – в губы. Она не шевелилась. Только закрыла глаза. Так-то лучше. Он обхватил ее покрепче и стал расстегивать пуговки халата. Когда отлетела первая пуговка, Стася закусила губу, а на второй впилась ногтями в его ладонь так, что Дан громко вскрикнул от боли.

Настя вскочила на ноги. Она могла бы теперь убежать, выскочить во двор, позвать на помощь, но мысль о дочери заставила ее плотно сжать губы. Он посмотрел на нее исподлобья, недобро. Она замахала на него руками и принялась быстро нести какую-то чушь про свое беспокойство, про то, как она рада его видеть, про то, как она перепугана исчезновением дочери и своими снами, в которых какой-то урод…

– Подожди, – остановил ее Дан резко. – Кто?

– Урод, – как ни в чем не бывало повторила Настя. – Человек, с таким отвратительным уродливым лицом. Он все время преследует меня. Мне страшно. Пожалуйста, приведи Леночку. А потом мы будем с тобой… мы успокоимся и обо всем поговорим.

«Нет!» – словно отрезала мать, и Дан уставился в пространство, вступая с ней в спор. Ему не хотелось сдаваться так скоро. Не все еще потеряно, сейчас он приведет девочку, и, может быть, тогда она… «Нет!» – вопила мать, и Дан обхватил голову руками, чтобы не слышать ее визга. Он впервые возражал ей. Он боролся.

– Пожалуйста, – просила Настя, и глаза ее медленно наполнялись слезами. – Прошу тебя. – И слезы бежали по влажным щекам одна за другой.

– Подожди, – закричал ей Дан, все еще не в силах одолеть материнскую волю.

«Ни за что! – голосила мать. – Ей нужна только эта девчонка!»

Дан посмотрел на Стасю. Нет, он не станет слушать никого. Ему нужно, чтобы эта женщина принадлежала ему. Она ведь не такая, как Лиза, она не оттолкнет его, не обидит. Дан тряхнул головой, чтобы материнские вопли наконец смолкли, и быстро встал. Пошел к двери, а Стася, затаив дыхание, семенила за ним.

– Она в машине, я сейчас, – бросил Дан. – Не выходи! Тебе нельзя…

И Настя остановилась на пороге.

Внутренняя борьба поглотила Дана целиком. Взгляд его блуждал. Поэтому он не сразу понял, что Леночки в машине нет. Дан открыл дверцу, заглянул внутрь. Салон был пуст. Девочка пропала. Он тревожно оглянулся. Настя прислонилась к дверному косяку и, похоже, снова плакала. Анна! Неужели она пришла в себя? Ему показалось, что он покончил с нею раз и навсегда. Ошибся? И Дан бросился через улицу к заброшенному дому.

Анна лежала на том самом месте, где он ее оставил. Пульса не было. Тело остывало. Дан побежал назад. Еще издали он заметил Стасю. Она успела переодеться и теперь бежала к остановке маршрутных такси, взмахивая рукой, точно птица. Тронувшийся было микроавтобус притормозил, и Настя села рядом с водителем. «Вот и все!» – зло сказала мать. «Не все, – возразил ей Дан, садясь в машину. – Вот теперь совсем не все…»

Глава 18. Розовый дом в соснах

Виктор долго искал дом, в котором жила девочка. Он не хотел рассказывать Людмиле о том, что задумал. Разве любимых предупреждают о радости, которую хотят им доставить? Он приведет ей девочку, и, может быть, тогда все переменится, все станет, как прежде.

С тех пор, как он увидел Лену, что-то изменилось. В нем проснулась не память еще, а предчувствие памяти, предчувствие того, что он вот-вот вспомнит что-то очень важное, что-то главное. Девочка подошла к нему и, запрокинув голову, потянула за штанину, и он, не успев еще испугаться или подумать о том, что она может упасть, подхватил ее и осторожно поставил на ноги. И тогда у него возникло ощущение, что он уже делал это раньше. Много раз. Такая же девочка, так же, чуть не падая, тянула, а он… Он хватал ее на руки и кружил по комнате. Точно такая же девочка.

Виктору трудно было провести границу между «точно такая же» и «та же самая». Для него эти понятия были слиты воедино. У него была девочка. У них с Людмилой была девочка. Теперь она нашлась, и он приведет ее домой. Они снова будут жить все вместе.

Несмотря на то что Людмила не только написала адрес, но и нарисовала подробный план, Виктор никак не мог взять в толк, где же он сейчас находится, и долго плутал между домами, на которых не было никаких номеров. Заметив на дороге машину, Виктор обрадовался – можно было спросить дорогу. Он наклонился к оконному стеклу и широко улыбнулся. Из машины ему улыбалась девочка. Он открыл дверь и протянул ей руку:

– Пойдем!

Девочка, которой давно уже надоело сидеть в машине, взяла его за руку, и они не торопясь пошли по дорожке в сторону железнодорожной станции. Виктор говорил, а Леночка внимательно слушала и иногда кивала. Они прекрасно понимали друг друга. Он не ошибся. Конечно же, это именно та девочка! Полина – вдруг всплыло имя, и сердце сжалось от боли. В электричке он посадил девочку на колени, чтобы она могла смотреть в окно. Леночка завороженно глядела, как за стеклом расплываются зеленые пятна деревьев и бегут вслед за ними маленькие домики. Она никогда раньше не каталась в поезде…

После внезапно оборвавшегося звонка Анны Рудавин почувствовал себя совсем плохо. Он набирал номер снова и снова, но она не отвечала. Это выбило его из колеи. Приятное возбуждение, которое Рудавин чувствовал последние дни, моментально испарилось. Подступала паника. Руки дрожали, мысли путались. Нужно было предпринимать хоть что-то, пока Людмила не добралась и до него.

Он подумал, что если кто и перехватил девчонку, так это может быть только один человек – тот, кто помогает Воскресенской. Петр вскочил, опрокинув стул, подхватил портфель и вылетел из своего кабинета. Его слегка познабливало, но действовать нужно было немедленно. Если ее помощник сейчас в доме Насти, то она осталась одна… Одна! Беззащитная калека в большом пригородном доме. Он обязательно успеет первым…

Рудавин сел за руль и дал отбой тронувшейся было за ним машине охраны. Сам. Он сведет с ней счеты сам. Только отверстие в ее высоком прекрасном челе вернет ему спокойный сон. Он и секунды не станет медлить. Она должна понести наказание за тот омерзительный страх, который он испытывал в последние дни. Петр несся на предельно допустимой скорости. Поворот, еще поворот, прямо… Он не просто ехал к дому, где, по его предположениям, скрывалась Воскресенская. Он словно несся сквозь время, переживая заново все, что испытал на своем веку. Почему-то вспомнилась мать и то, что он не навещал ее уже два года. Вспомнилась их старая, пропахшая жареной рыбой коммуналка с длинными коридорами, освещенными тусклыми маленькими лампами с грязными плафонами. Потом – перила моста, а сразу же следом, без переходов, – первая поездка в Америку.

Петра лихорадило не на шутку. Хотелось прервать воспоминания, но усилием воли он не мог этого сделать, пытался отвлечься, но воспоминания накатывали снова и снова. В какой-то момент он сообразил, что именно так, вероятно, – крупными кусками кинопленки – мелькает прошедшая жизнь перед умирающими. Но ведь он не умирал. И не собирался умирать. Почему же крутится кинопленка? Может, оттого, что красавица Людмила была самой смертельной опасностью, которую он только мог себе представить…

Он приехал быстро, слишком быстро, чтобы успеть взять себя в руки и трезво оценить обстановку. А потому остался в машине, по-прежнему крепко сжимая руль. До дома Воскресенской было рукой подать. Но бросаться туда сразу же он не собирался. Впервые он так отчетливо ощущал страх. Страх парализовал его. И стал нашептывать однообразные речитативы. Могло ведь случиться так – в каждом его слове звучал глубокий подтекст, – что каким-то чудом Анна, эта брезгливая старая дева с выцветшими глазами, сохранила преданность Воскресенской и теперь они подстроили ему ловушку, в которую он прилетел как мотылек на свет лампы. Анна была здесь и видела дом. Кто знает, может быть, она видела и Людмилу, говорила с ней? Может быть, Воскресенская давно нашла способ связаться с ней? Может быть, они заодно с самого начала?

Рудавин постепенно становился пленником этой мысли. Он все понимал, но ничего не мог с собой сделать. Ум работал четко и быстро, а тело было парализовано животным страхом, и сердце колотилось как после километровой пробежки. Сколько времени он просидел так, коченея от собственных мыслей, сказать трудно. Только в какой-то момент он понял – пора. Нужно действовать. Страх не оставлял ему ни выхода, ни выбора. Он окончательно решился выйти из машины, протянул руку к двери, но в этот самый момент мимо него прошли, весело болтая, отец с маленькой дочерью. Сначала он даже не обратил на них внимания. Просто сидел и ждал, когда они отойдут подальше. Он опомнился, только когда мужчина – тот самый весельчак-отец – распахнул по-хозяйски калитку того самого дома. Петр прикрыл глаза рукой и рассмеялся. Какой же он идиот! Вот он – помощник Людмилы. Несмотря на свое состояние, седой затылок мужчины он рассмотрел, а вспомнить лицо не составило труда. С этим помощником он справится быстро. А девочка, должно быть и есть дочка Насти. Замечательно. Он снова был полон энтузиазма и теперь мог только посмеяться над тем, как только что корчился от страха. Петр вышел из машины. Последнюю мысль, промелькнувшую в голове и попытавшуюся сбить его с толку: «Каким же образом юродивый сумел отнять девчонку у Анны»? – он отмел безжалостно и легко…

Стася доехала в маршрутном такси до вокзала. Плохо соображая, что делает, села в первый попавшийся поезд, проехала пять остановок и вышла на незнакомой станции. Перед глазами стоял сплошной туман, она двигалась как лунатик. От станции шла куда глаза глядят, пока что-то не заставило ее остановиться. Туман вдруг рассеялся, все вокруг представилось четким и ясным. Она стояла перед большим розовым домом. Ей казалось, что она уже видела его однажды. Куда же она пришла? Зачем? Ей нужно поскорее в милицию или позвонить отцу, или куда-нибудь еще… Зачем она здесь?

Стася развернулась и быстрым шагом направилась назад, к станции, но вдруг вспомнила: этот дом – из ее видения. И видение это было связано с Даном. Она нашла его точно так же, как когда-то отыскала в большом городе Славу. Все повторяется. Нужно быть осторожней. Нельзя поддаваться…

Она перелезла через невысокий забор и оказалась в зарослях одичавшей малины. Окна в доме были глухо зашторены. Свет не зажигали, хотя на улице стояли сумерки. Стася перебежками пробралась к крыльцу. Подергала дверь – заперто. Тогда она проверила окна на застекленной веранде, и одно из них с тихим скрипом, от которого у Стаси душа ушла в пятки, распахнулось. Она влезла внутрь и прижалась к стене. Ни звука! Может, здесь и нет никого? Может быть то, что дом напоминает дом ее видения, – лишь фантазия матери, сходящей с ума от потери ребенка?

Едва переставляя ноги, Стася двинулась вдоль стены, осторожно открыла дверь и оказалась в маленькой прихожей. Справа от нее была входная дверь, слева – дверь в комнаты. Открыв следующую дверь, она наткнулась на лестницу, ведущую на второй этаж. Влево уходил темный коридор, конца которого Стася не разглядела.

Она поднялась только на одну ступеньку и услышала доносившийся сверху женский голос. То ли причитания, то ли упреки, но что-то невыразимо тревожное было в этом голосе. Женщине никто не отвечал. Может быть, здесь живет старушка, уставшая от одиночества и разговаривающая с собственным котом? Стася прислушалась. Разобрала несколько слов. «Что же ты наделал?» – причитала женщина. «Зачем ты…», «к маме…». Очень вероятно, что именно с котом. Это приободрило Стасю настолько, что она решилась подняться наверх и поговорить с этой женщиной.

Но тут ее слух уловил легкий скрип – кто-то пытался пробраться в дом точно таким же образом, как только что она. Правда, этот кто-то был гораздо осторожнее Стаси, потому что окно лишь коротко взвизгнуло и тут же умолкло. Стася метнулась под лестницу и замерла. Если хозяйка или кто-то другой, тот, чье тяжелое дыхание доносилось с веранды, вздумают включить свет, ее тут же найдут. Дверь, ведущая в комнаты на втором этаже, громко хлопнула, и лестница заскрипела под тяжестью спускающегося человека. Конечно же, это старуха, говорила себе Стася, так медленно и тяжело спускаются по лестнице только очень пожилые люди.

Если бы теперь она решилась предупредить хозяйку о том, что в доме есть кто-то еще, то наверняка только испугала бы ее. Да и неизвестно, кто там, на веранде. Оставалось только ждать, что произойдет в следующую минуту.

Стасе стало дурно то ли от напряжения, то ли оттого, что она почувствовала, что именно должно случиться…

Людмила спускалась по лестнице и проклинала себя за то, что когда-то идея купить двухэтажный дом показалась ей блестящей. Ее нынешние ноги вряд ли были приспособлены дня того, чтобы преодолевать два пролета лестницы по несколько раз в день. В глазах ее стояли слезы. То, что произошло только что наверху, наконец заставило ее принять бесповоротное решение. На нее, должно быть, нашло временное помешательство, когда она решила, что способна действовать через Виктора; она была полной идиоткой, когда надумала тягаться с Петром. Ему стоит только отыскать ее и прислать сюда парочку, да что там парочку – одного надежного паренька с оптической винтовкой… Хотя нет, он не доверит устранить Воскресенскую тому, кто никогда не видел ее в лицо. Чтобы свести с ней счеты, он придет сам. В этом можно не сомневаться.

Нет, ей, им не стоит здесь больше оставаться. После того как Виктор притащил в дом девочку, это стало крайне опасно. Она все твердила «опасно, опасно», пока не перестала кривить душой и не призналась самой себе, что с появлением девочки возникла еще и другая опасность, которая волнует ее (оказывается!) в сто раз больше. Виктор мог все вспомнить! Гибель жены и дочери, вину Людмилы… И тогда она потеряет его снова – теперь уже навсегда. И тогда она останется одна. Совсем одна. «Все, что угодно, только не это!» – бормотала она, двигаясь по темному коридору в свою комнату, где стоял телефон. Нужно было срочно позвонить Стасе и сказать, чтобы не волновалась, не заявляла в милицию, что произошла ошибка, с девочкой все в порядке и она может тотчас же приехать и забрать ее.

Когда Виктор появился с девочкой, Людмила обомлела. Он держал Лену за руку, и на его лице светилась самая счастливая улыбка. А девочка неуверенно смотрела на Людмилу, и с обожанием – на него.

– Ты ошибся, – сказала Людмила, изо всех сил пытаясь сдержать гнев и досаду. – Я просила привести ко мне совсем не эту девочку, а ее маму.

– Мама. – Девочка повторила за ней знакомое слово.

– Мама, – сказал ей Виктор и показал пальцем на Людмилу. – Мама Люся.

– Мама Люся, – повторила девочка и улыбнулась Виктору.

Людмиле не нужно было объяснять, что происходит. Врачи в клинике предупреждали, что в какой-то момент Виктор может кое-что вспомнить. Может случиться и так, что он вспомнит все. Конечно, его ум никогда не вернется в прежнее состояние, то есть он никогда не проснется однажды совершенно нормальным человеком. Отклонения, произошедшие в его мозге после отека, – необратимы. Но вспомнить может…

«Не волнуйтесь, – заметив, как побледнела Людмила, сказала ей тогда старшая медсестра. – Я много повидала таких… Обычно если память и возвращается, то самое страшное они все-таки не могут вспомнить, вспоминают только то, что было до этого и после…»

– Ты вспомнил? – боясь услышать ответ, спросила Людмила.

– Значит, ты не забыла! – радостно воскликнул он. – Это ведь наша девочка. У нас с тобой была девочка. Я нашел ее и привел к тебе. Ты рада?

Он не вспомнил. Людмила с облегчением вздохнула. Но все-таки память его просыпалась, и теперь нельзя терять бдительность.

– Я рада. – Она подошла и обняла его за шею. – Очень рада. – И поцеловала его. – Только все не совсем так, понимаешь? Это немного не та девочка. У этой девочки есть своя мама. Ее зовут Настя…

– Стася, – поправила девочка, услышав знакомое имя.

– Да. – Людмила погладила девочку по голове. – Ты ведь хочешь к своей маме? – ласково спросила она.

– К маме, – закивала девочка, но потом повернулась и потянула Виктора за брючину, просясь на ручки. – И к дяде, – добавила она.

– Ее мама, наверно, волнуется, – Людмила смотрела в напряженное лицо Виктора и старалась говорить вкрадчиво и монотонно, чтобы окончательно не разбудить его память. – Видишь, что ты наделал? Разве так можно? Я сейчас спущусь вниз и позвоню твоей маме, чтобы она приехала. И тогда все прояснится, – добавила Людмила, обращаясь на сей раз к Виктору.

Спустившись на первый этаж, она вспомнила, что номер телефона оставила наверху, и чуть не заплакала. Ноги, непривычные к протезам, болели. Подниматься наверх сил не было. Но, что поделаешь, нужно преодолеть себя. Что-что, а это она умеет. Людмила повернула назад и наткнулась на дуло пистолета…

– Здравствуй, попрыгунья, – холодно сказал Петр.

Глава 19. Страх с мордой вепря

Стася села в маршрутное такси, а мать Дана вдруг разразилась грозной тирадой. Она кричала, что все было бы нормально, если бы не эта девчонка. Она кричала, что девчонка – это путь к ее сердцу. Она так много говорила на этот раз, что Дан очень скоро перестал понимать ее. Сел в машину Анны и поехал следом за маршруткой. Стася вышла у вокзала. Он попытался перехватить ее, поговорить. Подошел совсем близко, но Стася смотрела сквозь него. Двигалась точно автомат. Села в поезд, вышла на пятой остановке, двинулась по центральной улице, свернула в боковую… Она найдет девочку, понял Дан. Ее ведет дар. Она отыщет девочку, и тогда они будут вместе. Навек.

Дан шел за Стасей след в след. Вскоре она свернула, прошла через пустой участок с недостроенным коттеджем и перелезла через забор. Стоя за полуобгоревшим сараем, Дан разглядывал дом, к которому она теперь пробиралась. Розовый дом, окруженный соснами. На соседних участках росли березы и ели, а у этого дома – только сосны. Однажды Настя обронила что-то про розовый дом в соснах. Она его видела, понял он.

«Не ходи туда», – вдруг испугалась мать и замолчала на полуслове. Но он ей больше не подчинялся. Подергав окна веранды, Настя отыскала одно незапертое и забралась внутрь. Дан, выждав немного, решил было последовать за ней, но вдруг увидел тень, метнувшуюся к веранде.

Петра Рудавина он узнал сразу. Несмотря на то что тот двигался быстро и ловко и лицо его разглядеть было невозможно. Настя, девчонка, Петр и те, кто жил в доме, – это был уже совершенно другой расклад, и Дан задумался. Его шансы возрастали троекратно, если удастся устранить Петра, а потом убедить Настю в том, что Рудавин – именно тот человек, который преследовал ее долгое время. Но его смущало то, что Рудавин, который на протяжении двух последних недель шагу не делал без телохранителей, приехал сюда один и сам (!) полез в окно. Что-то не сходилось!

Вероятность того, что телохранители находились в доме, отпадала. Рудавин вошел бы в дом через дверь и не оглядывался бы при этом. На всякий случай Дан сделал большой крюк, обогнув не только участок с домом, но и прилегающую территорию. Обнаружил машину Петра, но в ней никого не было. Неужели Рудавин приехал сюда один? И не пришла ли к нему Настя по доброй воле? И не решили ли они все обойтись без него в этой игре? Не выйдет, поздно. Он уже здесь, и все козыри у него на руках. Потому что он будет последним, кто войдет в этот дом. Посмотрим…

Так рассуждал Дан уже у самого дома, затаившись в непролазных зарослях малины, вымахавшей высотой с человеческий рост. И в этот момент он отчетливо услышал глухой хлопок. Нужно было действовать без промедления! В наступивших сумерках Дан пробрался к веранде и, слегка приподняв оконную раму, потянул на себя. Окно растворилось без малейшего шороха…

Рудавин рассчитал все верно. Она не закричала и не позвала на помощь. Да и какую помощь мог оказать ее великовозрастный недоумок?

В комнате было темно, но не настолько, чтобы он не мог разглядеть ее лицо. В глазах Воскресенской стоял ужас. И он некоторое время молча любовался этим небывалым зрелищем. Она его боялась! Ну чем не сатисфакция, спрашивается, за бессонные ночи и отсутствие аппетита? На сердце отлегло. Он снова вышел победителем.

– Сядь, – сказал он ей почти ласково, почти прощая все, что ему выпало испытать после ее побега. – Тебе ведь тяжело стоять – садись.

Не сводя с него глаз, Воскресенская попятилась и опустилась на стул возле кровати.

– Я собиралась… – начала было она, но не узнала собственного голоса.

Ее бил озноб, голос дрожал. Сегодня ей было что терять. Она понимала: Петр убьет ее. Она бы на его месте поступила точно так же. Только сделала бы это значительно раньше. Все его тяга к эффектам… Но если собственная участь ее беспокоила мало, то участь того седого дурачка, который сидит сейчас наверху, нахохлившись, и любуется маленькой девочкой, была ей совсем не безразлична. Рудавин не оставит свидетеля, даже если тот полоумный. А значит, она должна попробовать предпринять хоть что-то…

– Ты собиралась расправиться со мной – это ты хотела сказать? Я бы с удовольствием послушал, какой способ ты избрала для достижения этой непростой цели. Может быть, он и мне пригодится когда-нибудь.

Она молчала.

– Все так же не хочешь со мной разговаривать? Ну что ж! Я, собственно, пришел сюда не для того, чтобы послушать тебя, а для того, чтобы попрощаться. Так что, голубушка… – И он поднял пистолет.

И тут Людмилу словно прорвало. Она заговорила быстро, захлебываясь словами. Про школу, про Витю, про то, как попала в организацию. Обрывочно и бессвязно, но с такой страстью, что от неожиданности Петр даже опустил руку с пистолетом. Он смотрел, как блестят ее глаза, слушал, какой вздор она несет, и не мог поверить, что перед ним – Воскресенская. Та самая Воскресенская, которая переступала через людей с невозмутимостью римской матроны, та, которая не одного и не двоих отправила на верную гибель. А теперь она сидела под дулом пистолета и исповедовалась ему. Это действительно была исповедь! Настоящая, неподдельная перед предстоящей смертью. «В конце концов, это даже интересно – побыть пастором», – решил Петр. Несколько минут в запасе у него было. Да и куда теперь торопиться?

Голос Людмилы дрожал, она запиналась на полуслове и начинала новое предложение, не окончив предыдущего. Речь ее постепенно становилась более связной, голос – более уверенным, словно ею овладел сильный душевный порыв, она говорила все громче и громче. Голос ее звенел в пространстве пустой комнаты, как сигнал тревоги. Петр этого не понял. Его настолько удивило неподдельное чувство, да и смысл того, о чем она говорила, что он и не заметил, как сзади бесшумно промелькнула чья-то тень и, пожалуй, не почувствовал, с какой силой опустилась на его шею чугунная кочерга. Он умер мгновенно, еще до того, как его тело с грохотом рухнуло на пол.

Рудавин упал, а Виктор робко подошел к Людмиле, с которой началась форменная истерика. Она плакала и смеялась одновременно, выкрикивала, всхлипывая, какие-то глупости о том, как она любит его, о том, что она его недостойна. И все время прижимала голову Виктора, покорно сидящего у ее ног, к своей груди.

Когда слезы иссякли и Людмила стала приходить в себя, она вдруг подумала, что она – самая обыкновенная женщина. Пропади она пропадом – работа в организации, пропади пропадом все, чем она жила, – власть, влияние, деньги. Хотя, нет. Деньги им теперь очень пригодятся. Пора уезжать отсюда как можно дальше. Куда-нибудь на окраину Европы, в маленькую деревушку повыше в горах. Там она с удовольствием проведет остаток своей жизни вместе с Витей. Денег им хватит, об этом она позаботилась. В последние месяцы, еще до того, как на них обрушились всевозможные несчастья, Людмила часто подумывала о том, что у нее могла быть иная жизнь – с Виктором и возможно – с их детьми, где-нибудь там, где ее никто не будет искать. Она не верила, конечно, в то, что когда-нибудь решится на такое безумие. Но на всякий случай, с великим риском для себя, перевела несколько сотен тысяч долларов в один из нейтральных банков. Мало ли как все сложится! И теперь, выходит, не зря. Нужно только выбраться отсюда. И поскорее!

Виктор прильнул к ее губам. Она закрыла глаза и снова забыла о том, что у него седая голова и рассудок не в порядке. Поцелуй был такой же стеклянный, как в юности. Они начнут все заново.

– Я приведу нашу девочку, – сказал Витя.

– Да, – ответила она.

И в этот момент дверь закрылась.

Людмила резко вскочила и бросилась было к лежащему на полу Петру, чтобы забрать пистолет. Но ноги не послушались, и она повалилась на пол. Виктор упредил ее, схватил пистолет и попытался толкнуть дверь.

– Отойди! – прохрипела ему Людмила. – Они могут стрелять.

Виктор подчинился и встал сбоку, прижавшись к стене.

– Не открывай, – шипела Людмила. – Дай сюда пистолет. Не открывай!

– Она не открывается, – ответил он ей таким же свистящим шепотом. – Нас заперли с той стороны.

Людмила застонала. Это ведь она сама приказала установить на дверь мощный засов. После того, как узнала, что Виктор ходит по ночам за цветами, она строго-настрого велела Марье Ивановне запирать его по ночам на засов. Теперь она попалась в собственную ловушку. Окна в комнате были глухими – двойные ставни отдирать от окна достаточно долго.

Как же она не подумала, что Петр непременно явится не один. Как же она могла так распуститься, что забыла… Тем временем Виктор возился с окном, пытаясь вытащить металлические болты.

– Не нужно, Витенька, – сказала Людмила. – За окном тоже могут быть люди. Пока мы здесь, они не скоро придумают, что с нами делать. Иди ко мне. Давай отойдем подальше и от двери и от окна и будем ждать. У нас ведь есть пистолет. Отдай его мне. Иди сюда!

– Там Полиночка, – не оглядываясь и не прерывая работу, бросил Виктор.

«Кто?!» – чуть не вырвалось у Людмилы, но она вовремя опомнилась и промолчала. Это просто оговорка. Он помнит имя, возможно помнит, что это имя относилось к такой же маленькой девочке, но совсем не помнит остального, уговаривала она себя. Он ничего не помнит. Даже теперь, когда выхода, казалось, не было и неизвестно, сколько им оставалось, ее почему-то беспокоило только это…

События разворачивались с такой потрясающей скоростью, что Стася едва успевала переводить дыхание и только плотнее вжималась в стену под лестницей. Она уже не раз и не два говорила себе, что нужно бежать, но что-то останавливало ее. Это – тот самый дом, дом из ее видения. Теперь, находясь внутри, она испытывала чудовищный страх, гораздо сильнее того, что преследовал ее в снах и видениях. Но даже когда на ее глазах только что убили человека, она понимала, что это еще не самое страшное, что должно случиться. Отвратительная и тупая морда страха скалилась на нее из будущего. Из очень близкого будущего. У страха были маленькие злобные глазки дикого вепря, большие окровавленные клыки и зловонное дыхание. Женщину Стася разглядела плохо – комната была достаточно далеко, через коридор. Мужчина, влезший в окно следом за Стасей, недооценил эту женщину. Она начала говорить так искренне и страстно, что мороз продирал по коже. Но потом – Стася, в отличие от мужчины, это сразу почувствовала – голос ее зазвучал тревожней и громче. У Стаси дома был такой будильник – сначала пищал тихо и нежно, но если никто не поднимался и не выключал его, то он, набирая громкость, принимался трезвонить, как пожарная сирена. То же проделала и женщина: она словно призывала на помощь того, другого мужчину, который, как оказалось, был наверху и вовремя явился на ее зов. Несмотря на полумрак, царивший в доме, этого мужчину Стася узнала сразу. Это был тот самый не совсем нормальный человек, который приходил к ней спрашивать о женщине с фотографии. Стало быть, именно об этой женщине. А женщину с фотографии Стася видела однажды в своей школе.

Круг замкнулся. Она не ошиблась, когда влезла в этот дом. Эта женщина говорила совсем не с кошкой, когда причитала наверху. Она говорила с этим… седым. Она повторяла ему – «зачем ты…» и…

Она не слышала, как он вошел. Предательское окно пропустило его без малейшего шума. И теперь он стоял к ней спиной, вглядываясь в темноту, вслушиваясь в рыдания женщины. Стася не видела его лица, но знала абсолютно точно – вот он, человек, преследовавший ее в страшных снах. Кабанья морда страха взвыла от восторга, а с языка закапала кровавая слюна. Стася теряла силы, ей чудилось, что она вот-вот потеряет сознание, что она его уже потеряла… «Настя! – тихо позвал ее человек с уродливым лицом голосом Дана. – Я знаю, ты здесь. Выходи, Настя!» И в этом голосе прозвучала плохо скрытая угроза…

Клетка захлопнулась, пташки были пойманы. Дан не сразу оправился от потрясения, когда узнал Людмилу Воскресенскую, живую и здоровую. Рудавин лежал на полу без движения. Понятно, почему он приехал сюда один. Никто не должен был знать о том, что Воскресенская жива. Дан решил, что время есть и он еще придумает, как поступить с бывшей хозяйкой организации. Сейчас у него другие планы. На двери мягко поблескивал огромных размеров засов. Дан чуть не рассмеялся. Он закрыл дверь и отправился искать свою Настю. Дом большой, но ей некуда бежать от него, негде спрятаться. «Настя…»

Он снова прошел мимо нее и не заметил. Она даже дышать перестала. Ей казалось, что она умрет от страха, если этот человек только приблизится к ней или заговорит с ней. И не важно, что этот человек так похож на Дана. Это не может быть тот Дан, которого она когда-то знала. Это был совсем другой Дан – жуткий, Дан, которого она боится.

Между тем Дан методично обошел три комнаты, расположенные на первом этаже. «Настя, – звал он, открывая платяной шкаф, – ты здесь? Выходи, Настя! Настя, – заглянул в печь, – Настя!» И с каждой неудачной попыткой в голосе его прибавлялось едкой, угрожающей злобы. Что это она вздумала играть с ним прятки? Собирается окончательно вывести из себя его маму? Не хватит ли ей того, что он впервые в жизни ослушался маму, перестал с ней разговаривать?

Дан подошел к лестнице. Под лестницей много места. Может быть, ему удастся найти ее там. Как это он сразу не догадался? Она не могла сбежать. Окно за все это время ни разу не скрипнуло. Значит – не сбежала. Значит – под лестницей. И он найдет ее. На мгновение показалось, что он угадывает в кромешной темноте силуэт ее фигуры… И тут на втором этаже кто-то чихнул.

Дан тихо рассмеялся. «Леночка!» – позвал он дурашливым голосом и решительно шагнул к лестнице. В комнате Людмилы что-то глухо стукнуло. Дан замер, прислушался, но шум не повторился, и он стал подниматься выше. Стася наконец решилась и вышла из своего укрытия.

– Дан, – позвала она.

– Настя! Что это ты решила играть со мной в прятки? – спросил он презрительно и злобно.

– Дан, зачем ты здесь?

– Я пришел за тобой. За тобой и Леночкой. Думаю, она там, наверху. Сейчас я заберу ее и вернусь за тобой. Подожди меня здесь.

– Остановись, Дан, – крикнула ему Настя, когда он снова повернулся к двери. – Как ты нашел нас?

– Я ехал за тобой…

– Нет, как ты нашел нас раньше, когда я сбежала из своей квартиры к отцу? Кто дал тебе этот адрес?

Дан разозлился:

– Почему тебя это волнует, Настя? Почему ты не спрашиваешь о моих чувствах к тебе? Мне кажется, это гораздо важнее. Почему ты не спрашиваешь, куда я собираюсь увезти тебя с Леночкой? Какие глупости ты спрашиваешь порой… Чувствую, придется познакомить тебя с моей мамой. – Он насмешливо погрозил Стасе пальцем.

– Дан. – Стася стала осторожно подниматься по ступенькам, она не могла допустить, чтобы он вошел к Леночке и испугал ее. – Дан, твоя мама давно умерла, ты сам рассказывал мне об этом.

Дан усмехнулся. Шаря рукой по стене, Стася нащупала выключатель, и где-то наверху вспыхнула лампочка. От неожиданности Дан прикрыл рукой глаза, а Стася сделала еще несколько быстрых шагов к нему. Но не успела схватить за руку и стащить вниз. Дан быстро юркнул в комнату и закрыл за собой дверь.

– Теперь я поиграю с тобой, Настя, – медленно процедил он из-за двери.

Стася толкнула дверь, но Дан крепко держал ее. Она нажала на дверь с удвоенной силой. Кричать она не станет. Это может испугать Леночку, или, что того хуже, дочка прибежит на ее голос.

За дверью что-то тяжело прогрохотало. Послышался смешок Дана, и дверь словно примерзла, не поддаваясь напору Стаси.

– Открой, Дан, – жалобно попросила она. – Подожди. Давай поговорим.

– Потом, – отозвался он. – Леночка, иди скорее сюда. За тобой мама приехала.

Когда внизу послышались громкие голоса, Виктор оставил девочку, сказав: «Сиди тихонько, как мышка. Я за тобой скоро приду». Но время шло, а он все не приходил. На улице тем временем темнело, и девочке было немного страшно. Потом за дверью опять кто-то заговорил, и она узнала мамин голос. Леночка принялась искать выход, но из комнаты было два выхода, и она не знала, какой выбрать. Отворила одну дверь, другую и попала на веранду. Отсюда был хорошо виден соседский участок. По зеленой лужайке бродил огромный черный дог. Леночка еще никогда в жизни не видела таких больших собак. Она завороженно застыла у окна, позабыв про маму, и совсем не слышала, как в соседней комнате скрипят половицы и мужской голос зовет ее по имени.

– Малыш, сюда, – раздалось вдруг прямо над ее головой, и девочка удивленно уставилась в потолок.

В потолке открылась небольшая дверца, и Виктор свесился оттуда, протягивая ей руку. Девочка улыбнулась и радостно протянула ему обе руки. Виктор поднял ее как перышко над полом, втащил на крышу и осторожно прикрыл дверцу.

Виктор прижал палец к губам, и Леночка тут же повторила его жест.

– Тихо, – прошептал он ей в самое ухо. – Играем в прятки.

Дан открыл последнюю дверь. Девочка там, больше ей и быть негде. Но веранда была абсолютно пуста, даже мебели, за которой можно укрыться, не было. Дан почувствовал подвох. Побежал назад, пока Настя тоже не улизнула. Ярость клокотала у него в горле. Сердце бухало, отдаваясь глухими ударами в голове. «Убей их, – приказала мать. – Хватит с тебя – убей!» Дух бунтарства вмиг покинул Дана, он снова стал послушным сыном своей матери.

Со стулом, ножку которого он сунул в дверную ручку, пришлось повозиться.

– Настя, – приговаривал Дан, – не вздумай никуда спрятаться, Настя!

Либо Леночки наверху не было, либо он не нашел ее. Стася в два прыжка слетела с лестницы вниз и бросилась по коридору в дальнюю комнату, туда, где была заперта женщина. Она отодвинула засов, распахнула дверь и тут же почувствовала, как в бок ей уперлось дуло пистолета.

– Не двигайся, – тихо приказала женщина тоном, не допускающим возражений. – Иди назад.

Теперь Людмила, прикрывшись Стасей как щитом, толкала ее к лестнице… Они прошли через две комнаты, Дан летел вниз по лестнице им навстречу, и тут Стася почувствовала, что осталась одна. Женщина исчезла.

Дан налетел на Стасю, смял, повалил на пол. Руки его сошлись на ее шее так крепко, что она захрипела, попробовала вырваться, но даже шевельнуться не могла.

– Мама считает, что тебя нужно убить, – проговорил Дан, глядя ей в глаза, и еще сильнее сжал пальцы.

Прежде чем потерять сознание, Стася успела краешком глаза заметить вынырнувший из-за стены темный силуэт женщины с пистолетом.

Глава 20. Выбор

Стася словно провалилась в колодец и тут же вынырнула, хватая ртом воздух. В глаза ударил яркий свет. Женщина с пистолетом смотрела на нее сверху. Дан вниз лицом лежал рядом. Стася вскочила, боясь, что он, Дан… И увидела кровоточащее отверстие в его голове.

– Здравствуй, Настя Серова! – сказала Людмила. – Вот и познакомились мы с тобой.

Стася попыталась ответить, но закашлялась и принялась тереть горло.

– Кто вы? Где Лена? – спросила она наконец.

– Если обойдется без сюрпризов, то все мы теперь в безопасности. Правда, не думаю, что надолго…

Настя едва держалась на ногах и старалась не смотреть на мертвого Дана.

– Сейчас мы их найдем. Девочка была наверху.

– Я не могу идти, – едва ворочая языком, проговорила Стася. – Он, то есть Дан, тоже был наверху.

Людмила что-то прикинула и направилась к лестнице. Стася сделала несколько шагов следом и остановилась. Ее мутило. Перед глазами плавали серебристые мушки. Думать о том, что там, наверху, сил не было. Мысль о том, что Дан все-таки нашел Леночку, не умещалась в голове.

Воскресенская вернулась довольно быстро. Девочки с ней не было. Она поспешно открыла входную дверь и вышла на улицу, прижимая пистолет к боку.

– Виктор, – позвала она тихо, всматриваясь в темноту двора.

– Мы здесь…

Людмила подняла голову и обмерла. На покатой крыше веранды сидел Виктор, девочка была у него на коленях и, похоже, дремала, крепко обхватив его шею.

– Мы не можем спуститься, – сообщил Виктор. – Дверь заклинило.

– Я принесу лестницу, сейчас, подожди. – Людмила вернулась в дом и улыбнулась Стасе. – Они нашлись, только не вздумай падать в обморок от счастья, – добавила она резко. – Они на крыше, а лестница прямо за твоей спиной.

Стася обернулась и ринулась за лестницей, даже не заметив, что споткнулась о тело Дана. Ей теперь было все равно, сколько здесь трупов, главное – ее девочка жива и с ней ничего не случилось. Стася вытащила лестницу из дома и приставила к стене.

– Спускайтесь осторожнее, – умоляющим голосом попросила она.

– Мама, – встрепенулась Леночка и встала, чуть не опрокинув Виктора. – Мама!

Она сделала шаг в пустоту, и женщины замерли от ужаса. Но девочка не упала, она зависла в воздухе, раскинув руки и ноги. Виктор крепко ухватил ее за платьице. Он спускался, а Леночка радостно визжала и размахивала руками:

– Мама! Я – вертолет. Ж-ж-ж-ж-ж!

Стася крепко обхватила дочку, как только сумела дотянуться до нее, прижала ее к себе и, наверно, простояла бы так целую вечность, если бы девочка не стала трепыхаться и пищать: «Хватит! Пусти!» Виктор смотрел на них с такой печалью, что Людмила не выдержала и потянула его за рукав:

– Вот видишь, это не наша девочка…

– Я помню, – ответил Виктор.

«Что он хотел этим сказать? Понял? Вспомнил? Не мог же он действительно…» – Людмила с ума сходила от догадок.

– Нам нужно поговорить, – повернулась она к Стасе. – Похоже, мы можем помочь друг другу.

– Я не пойду в дом, – категорически заявила Стася. – И Лена… Ни в коем случае!

– В этом нет нужды. У нас есть машина, но я еще не пробовала водить. Вы сумеете?

– Когда-то с папой ездила. Но у меня нет прав.

– Это пустяки. Подождите меня, я только возьму кое-какие документы.

Людмила ушла в дом, а Стася подошла к Виктору.

– Спасибо, если бы не вы… Я не думала, что так случится…

Стася едва начала говорить, как губы ее задрожали, а из глаз покатились слезы.

– Да, – сказал Виктор, тяжело вздохнув, – мы не думаем, а случается самое страшное…

Они приехали к Стасе, и та первым делом уложила Леночку в постель. Девочка уснула еще в машине. Людмила рассказала Насте об организации, о тех людях, которые охотились на нее. «Когда-то я была одной из них…» – усмехнулась она.

– Эти люди не причинили бы вам вреда. В задачи организации входит исследование таких феноменов, как вы, и использование их в собственных целях. Никто и пальцем бы не тронул ни вас, ни вашу девочку, ни вашего мужа.

– Что вы говорите? – возмутилась Стася. – Моего мужа до сих пор нет. А Дан, по-вашему, не пытался меня убить?

– Что касается Дана, то он – просто псих. Комплекс врожденного уродства.

– Как это?

– Дан родился с уродливым лицом, а его мать сделала все возможное, чтобы вырастить его психопатом. Она, кажется, внушала ему, что он прекрасен, а мир уродлив. На этой почве у него крыша и поехала. Кстати, он задушил не одну девушку. Я узнала об этом слишком поздно и собиралась отстранить его от дел. А мой заместитель, вероятно, приближал к себе всех, кто при мне попал в опалу. Так что Дан действовал не по поручению организации, а по собственной инициативе. А вот что касается вашего мужа…

Людмила задумалась. Стася сидела не шелохнувшись. Ей казалось, что если она издаст хоть один звук – глубоко вдохнет, например, или шевельнет ногой, то Людмила ничего не придумает…

– Попробуем. Смысл есть. Если, конечно, они не сменили пароли…

Воскресенская достала из своей дорожной сумки два телефона, которые предусмотрительно прихватила из кармана мертвого Рудавина, нажала кнопочку на одном из них и тут же дала отбой.

– Выбрось это в помойку, – приказала она Стасе и включила второй. – Странные сны мне снятся, – сказала она в трубку. – Клиент? Сколько дней? Прекрасно, отпустите. Шеф оплатит по договору.

– Что вы сделали? – настороженно спросила Стася.

– Его отпустят. Не зря же Петр, охотясь за вами, таскал с собой этот телефон. Вы бы согласились на сотрудничество, а он бы тут же освободил вашего мужа.

– Я бы не согласилась, – с ненавистью сказала Стася.

– Возможно. Но если бы у вас забрали и дочь… Впрочем, хватит об этом. Нам пора. Через несколько дней мы уже будем далеко отсюда.

– А что вы хотели от меня? Чем я могу помочь вам? – нерешительно спросила Стася.

– Виктор, ты не хочешь попрощаться с Леночкой? Нам ведь скоро уходить. Хочешь – посиди с ней рядом на дорожку.

Виктор поднялся и посмотрел Людмиле в глаза совсем как прежде. У нее даже рука непроизвольно поднялась, чтобы укрыться от этого взгляда. Он кивнул и вышел. Людмила нервно поправила прядь волос.

– Я хочу знать, что будет со мной? Глупо, понимаю. Но для меня сейчас это жизненно важно. Стоит ли бежать, стоит ли заваривать всю эту кашу? Будет ли у меня нормальная жизнь?

– Не уверена, что сумею помочь вам. Глядя на вашу фотографию, я увидела могильную плиту с засохшими венками, только никак не решалась сказать об этом вашему другу. Так что, выходит, не все…

– Все так и есть. Петр похоронил меня по всем правилам, сам мне об этом рассказывал. Я прошу тебя, – добавила Людмила чуть ли не жалобно.

Стася осторожно взяла ее руку, закрыла глаза. Видение показалось ей бессмысленным – зелень, от которой слепило глаза, горный пейзаж, стада овец – беленьких и чистеньких, словно сошедших с лубочной картинки, маленькая девочка играет с большой рыжей собакой, крошечный домик среди двух пологих холмов… Ерунда. Она пересказывала увиденное с сожалением, словно извиняясь за то, что ничего больше увидеть не смогла. Но когда сказала про девочку с собакой, Людмила до крови закусила губу, чтобы сдержать слезы. Она поднялась, едва дослушав про домик.

– Нам пора. Спасибо тебе.

Она заглянула в комнату. Виктор сидел у детской кроватки. Память начала возвращаться к нему с того самого момента, когда он увидел Леночку. Лихорадка последних часов ускорила этот процесс. Он вспомнил о своей жизни столько, что даже не знал, как ему теперь быть. Люся ждала его в коридоре. Память звала его назад, память показывала страшные картинки, память говорила, что если бы не Люся…

Он прикрыл глаза, глубоко вдохнул и сделал выбор. Он выбрал не память с ее трагическим пафосом, он выбрал Люсю. Люся ждала его в коридоре, холодея от предчувствий. Он вышел, поднял ее на руки и сказал:

– Ты устала. Хочешь, я немного понесу тебя?

Она положила голову ему на плечо и шепнула:

– Совсем чуть-чуть…

Он никогда не скажет ей о том, что вспомнил все, решил Виктор. У них еще будут другие воспоминания.

Они ушли, а Стася села в кресло и принялась смотреть на стрелку часов. Время повернулось вспять. В тот день, когда пропал Слава, она сидела точно так же и ждала. Но теперь Стася знала, что он обязательно вернется…

Слава стоял на остановке автобуса и озирался, ничего не понимая. Его привезли сюда, вытолкнули посреди дороги, и он даже не подумал, что хорошо бы запомнить номер машины… А впрочем, не все ли равно!

В холодном подвале он так страстно мечтал о том, как будет жить дальше, как пойдет с Леночкой в зоопарк, покажет ей белого медведя, посадит на шею, чтобы ей было лучше видно. Он словно наяву видел и этого медведя, и Леночку, и улыбающуюся Стасю. Он так в это верил, что тюремщики не смогли больше удерживать его в темном настоящем и отпустили в солнечное будущее. Пусть на улице ночь и не ходит транспорт. Это его улица. Если идти по ней прямо, то обязательно придешь домой. И Стася откроет дверь… И когда-нибудь Стася будет смотреть на глубокий след от той самой царапины. Посмотрит, вспомнит, ничего не скажет, а только придвинется ближе…

Слава шагал домой.

2001 год.

Content

Однолюб
Елена Богатырева

Глава 1. Королевы больше нет, да здравствует король!

Глава 2. Дурацкое призвание

Глава 3. Дело №7635

Глава 4. Люся Воскресенская

Глава 5. Витька

Глава 6. Старая любовь

Глава 7. Дан

Глава 8. Пепел страсти

Глава 9. По следу

Глава 10. Наваждение

Глава 11. Уродливый мир

Глава 12. Приготовления

Глава 13. Мама

Глава 14. Бег по кругу

Глава 15. Неудачный бросок

Глава 16. День, который никак не кончался

Глава 17. Похищение

Глава 18. Розовый дом в соснах

Глава 19. Страх с мордой вепря

Глава 20. Выбор