Три жены

Большое кармическое путешествие

Елена Богатырёва

© Елена Богатырёва, 2017

ISBN 978-5-4485-2914-6

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

© Елена Богатырева

Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельца авторских прав.

Сайт автора [битая ссылка] http://elenabogatyreva.ru/

https://www.facebook.com/el.bogatyreva

Три жены

К читателю

Жизнь – это большое кармическое путешествие. Или просто большое путешествие – как вам угодно. И разглядеть все причудливые его повороты возможно только в самом конце этого путешествия, перед уходом. Когда открываются небесные врата и уже подан корабль или экипаж, готовый нести к другому незнакомому берегу…

Тогда-то, на пороге, человек обретает мудрость, но уже не может воспользоваться ее плодами – запасы времени, оставленные ему, – ничтожны. Он не может рассказать о своем открытии детям – те вечно заняты собой и слишком нетерпеливы, чтобы понять… Внуки еще слишком малы и неразумны, а потому человек, собирающийся в последний путь, бесконечно, несказанно одинок.

Ему остается только обреченно наблюдать за чужими путешествиями. Он словно стоит на высокой горе и видит, как путник петляет среди полей то влево, то вправо, однако все время удаляясь от собственной цели. Он хочет крикнуть тому, что цель его – чуть левее, он готов указать дорогу, но слишком велико расстояние, чтобы слова его могли быть услышаны. Поэтому он лишь молча смотрит…

…и видит, как детство рвется вперед, стремясь поскорее вырасти из душистых сиреневых полян с златокрылыми бабочками, отбросить невинность и выплеснуться в бурный жизненный поток. Он видит, как юность упивается каждым мигом своего существования, не оглядываясь назад и, увы, не только не заглядывая вперед, но и не глядя даже себе под ноги, отчего вечно спотыкается и набивает шишки. Он с тоской наблюдает, как зрелость кичится собственной силой и могуществом, напрочь позабыв о любви, как первые судороги неудовлетворенности проходят по ее безмятежному челу, как она страшится первых морщин и седых волос и совсем не боится Бога. Он видит, он все понимает, но ничем не может помочь…

Описание одного из таких чудесных путешествий я отдаю на суд публики. Вы перевернете первую страницу и сделаете первый шаг, а я мысленно буду идти за вами, потому что сколько бы я ни ходила этой дорогой, меня все равно тянет вернуться.

ЧАСТЬ 1

1

На этот раз она была волной. Она рождалась в самой сердцевине океана, поминутно росла, чувствуя, как множатся силы, как могучая страсть разрушения крепнет и делает дыхание тяжелым, как осатанело бьется пульс, когда она встает во весь свой исполинский рост и приближается… Какой-то жалкий островок, грудью-скалой вставший на ее пути, – ничтожная океаническая песчинка. Разве знаком ему подобный накал страсти? Разве он знает, какая сила снедает ее изнутри и какую мощь она собирается обрушить на его бутафорские скалы? Скалы похожи на руки, поднятые в мольбе о пощаде. Но она неумолима в своем гневе, в жгучем желании разрушить все на своем пути, она безжалостна, она…

И только в самый последний момент, разбиваясь о камни, рассыпаясь в сотню тысяч мельчайших брызг, она поняла, что смысл…

Дара проснулась в холодном поту, нащупала выключатель. Зажегся маленький ночник – желтый месяц – в другом конце комнаты. Она выбралась из-под одеяла и тихонечко прошла к столу, оборачиваясь на спящего мужа. Сегодняшняя ночь посылала вещие сны. Дара взяла ручку, тетрадь, которые приготовила с вечера, и стала быстро, вкривь и вкось, записывать, боясь упустить то чувство, которое открылось ей только что: «Господи! Даю тебе слово, нет, страшную клятву приношу тебе, Господи, что никогда, слышишь, никогда, ни при каких обстоятельствах, я не буду участвовать ни в одном сражении, ни в одной битве. Я не попадусь на уловку изощренной иллюзии, цепляющей всех и каждого, ты открыл мне, Господи, что нет в мире ни одной выигранной битвы, как нет ни одной проигранной. Потому что в момент упоения восторгом победы, именно в этот момент, начинается самое тяжелое и горькое поражение. Никогда я не вступлю в борьбу с несправедливостью, ложью, алчностью или ханжеством, потому что есть шанс победить. Оттеснить зло, переступить черту, а значит, оказаться по ту сторону… Победа – это не последний шаг в борьбе, это первый шаг к поражению…»

Она всегда писала молитвы для себя сама. И искренне верила и их чудодейственную силу.

Дара закрыла тетрадь дрожащими руками. Нет, ей все-таки не удалось выразить то потрясающее чувство, которое она только что испытала во сне. Выуженная из сна мысль убегала назад, как убегает волна, покрывшая прибрежный песок. А жаль. Но что же все-таки главное в том, что она сейчас почувствовала, поняла? Ах, вот. Не участвовать в битве. Это и есть послание вещей ночи. Проще сказать, чем сделать. Тем более что битва уже надвигалась и святые знамена были подняты не кем-нибудь – «мамой». Битва за ее отца. И очень трудно было уклониться от участия в сражении, очень трудно…

И самое-то смешное и страшное заключалось в том, что «мама» была ей не родной. Значит, теперь, решив уйти к другой, отец бросал их обеих. Двух совершенно чужих друг другу женщин. Двух женщин, проживших бок о бок двадцать лет, но так и не сделавшихся родными. Нисколько.

Может быть, виной тому фотография, которую Дара с детства прятала то в одном месте, то в другом. С фотографии смотрела на нее отрешенным взглядом женщина небывалой красоты – настоящая мама. Мама-волшебница, мама-ангел. Иногда она явственно слышала ее голос. И всегда – только одно слово: «Дарьюшка…» Слово звенело серебряным колокольчиком, звонко разлеталось вдребезги, как рассыпавшиеся по полу монетки…

Па седьмом году жизни она научилась наконец выговаривать слово «мама» по отношению к другой женщине, которая уже полгода хозяйничала в их доме. Она почувствовала, что отец ждет от нее именно этого. Иначе, она так думала, он снова станет сидеть целыми днями молча в комнате, изредка прижимая ее к своей колючей, царапающейся щеке, и шептать: «Бедные мы с тобой, бедные…» И тогда ей снова станет страшно, снова будет ветер завывать по ночам, снова бесконечные бездонные ночи будут тащить ее к себе, в свою черную пустоту… Она стала говорить другой женщине «мама», беря все-таки это слово в кавычки где-то в своей душе, не по-детски умело и тонко, хотя не знала еще, что у нее есть душа, и совсем не знала, что такое кавычки.

Тогда-то ей и пришло в голову спрятать одну из фотографий мамы-ангела. И правильно, потому что все остальные со временем куда-то запропастились, воспоминания стерлись, и никто про маму-ангела в доме никогда больше не говорил. Даже когда Дара выросла, когда выходила замуж, когда ей так хотелось узнать, что же случилось с ее матерью, она не нашла в себе сил обратиться за ответом к отцу. Ей казалось, что он снова посмотрит на нее пустым страшным взглядом, как в детстве… Он все еще носил в себе этот взгляд, как и Дара носила свой страх перед бездонной ночной пропастью…

Она не могла нанести ему такой удар, она его слишком любила. Пусть остается сильным. Сильным? Смешное слово. Он был громадиной, явлением. На него можно было ходить смотреть, как на одно из чудес света. «Мой папа – начальник», – говорила Дара в детстве. «Начальник чего?» – интересовались почтительно взрослые. «Всего!» – уверенно отвечала она. Господь Бог, о котором она что-то где-то слышала, рисовался ей в детстве фигурой куда менее значительной, чем отец. Орлиный нос, громадный рост, пронзительно-синие глаза. Где бы он ни появлялся, за ним шла волна кипучей деятельности, энергии, энтузиазма. Он заполнял все пространство, каким бы большим оно ни было. Он царил везде: в своем кабинете, за праздничным столом в гостях, в маленьком магазинчике игрушек, куда они забегали с Дарой, на улице. Недавно Дара шла по Большому проспекту и вдруг увидела в толпе великолепного мужчину и залюбовалась, пока не поняла, что это ее собственный отец. Он выходил из банка, садился в машину. Дара не окликнула его, но ее охватила точно такая же гордость, как в детстве: посмотрите, это мой папа.

Отец все время что-то возглавлял, чем-то руководил, командовал целой армией людей, которые казались рядом с ним мелкими и незначительными, вечно мельтешили в их доме, смотрели снизу вверх. Перестройка застала отца во всеоружии, он развернулся, открыл свое дело и практически мгновенно создал громадную империю. Что-то такое с финнами, с венграми, связанное с техникой… Дара не вдавалась.

Она знала, что у отца золотые руки, золотая голова, но никогда не задумывалась, что у него есть личная жизнь. Ей казалось, что личная жизнь отца – это прежде всего она, Дара, ну и потом, конечно же потом, немного – «ма». Братик интересовал его постольку-поскольку. Он редко разговаривал с ним и уж точно никогда не говорил с ним так, как с ней. Может быть, он всегда помнил другого мальчика? Дара ведь помнила другого мальчика…

Даре стало холодно. Она сидела в шелковой коротенькой ночной рубашке, сохранившейся еще со времен школы, стараясь привести мысли в порядок и сосредоточенно вспоминая все, что случилось сегодня вечером.

«Ма» вызвонила ее на работе, попросила приехать обязательно.

«Что-то с отцом?» – вздрогнула Дара.

«Успокойся, – отрезала „ма“ – И приезжай, говорю тебе».

Когда Дара приехала, «мама» ее долго кормила и все ходила по кухне, хрустя пальцами. Дара ела и поглядывала на нее – ей казалось, что пальцы ее вот-вот рассыплются по полу. Братец, ее сводный братец, дома, как всегда, отсутствовал. «Не натворил ли чего на этот раз серьезного? – соображала Дара. – Только я-то чем могу здесь помочь? Деньгами? Не хочет просить у отца? Вряд ли. Сказала бы по телефону…»

«Ма» включила кофеварку и, пока та шипела и стреляла сжатым воздухом, выдохнула, словно из последних сил сдерживала то ли крик, то ли рыдание:

– Он ушел к другой женщине.

Дара не сразу поняла, что речь идет об отце. Сначала подумала: братец? Да он женщин и не считал никогда. А потом только закралось и сразу обдало жаром – отец! Первое чувство было нехорошим. Первая мысль была о возмездии, а потом все летела и летела куда-то дальше, раскручивалась как спираль, пока Дара все шире и шире открывала глаза, снова сужала их от яркого воспоминания, нахлынувшего так внезапно и обдавшего стыдом…

Совсем недавно в ее жизни возникло приключение. Это было что-то ненастоящее, нереальное, что-то между василисками Гофмана и зеркалами Гессе. Она повстречала двойника, провалилась в бездонный его взгляд и едва-едва вынырнула, чуть не захлебнувшись в неожиданном наплыве безумия… или страсти? В этот день она заходила последний раз домой, нужно было поговорить с отцом о документах. Они сидели на кухне и пили холодное молоко. Дapa боролась тогда со своим безумием и вдруг, взглянув на отца, опустила глаза. Ей показалось, что он понимает, что он чувствует то же самое. Его взгляд убегал куда-то сквозь стены, сквозь Дару. И что-то он видел, наверно, в этом пространстве, потому что губы вздрагивали поминутно отблеском улыбки. Все это длилось секунду, потом они снова заговорили азартно, жадно о перспективах лондонских Дарьиных начинаний, о предстоящей поездке. Но теперь вспомнилось так отчетливо, что, выходит, Дара все знала давно…

Так, наверно, вспоминается жизнь перед смертью. Мозаикой складывается протяженность судьбы вовсе не из тех событий, которые ты считал все это время главными. Смещаются акценты, открывается тайный смысл…

Свистопляска воспоминаний прервалась в тот момент, когда Дара вновь подняла глаза на «ма». Та как-то вся сникла, постарела, под глазами появились черные круги. Отцу не жаль ее? Она ведь спасла его когда-то, вытащила после смерти ее настоящей мамы. Дара всегда знала, ну по крайней мере ей всегда хотелось так думать, что их связывает вовсе не любовь, а огромная его благодарность за жизнь, которую ему возвратили, за Дару, которую спасли от бездонных провалов черных ночей.

– Как? – спросила она наконец. – Как это – ушел?

– Сама не знаю, – глухо сказала «мама». – Ничего не понимаю.

– Когда?

– Три дня назад.

– Антон в курсе?

– Знает. Да ему это… Только лишний повод напиться.

– Ты ему звонила?

– Секретарша все время отвечает, что его нет. Тебе он сам собирался сказать… Я не знаю…

Ее плечи вздрогнули, и Дара тут же подлетела, обняла:

– Ну что ты, «ма». Это какое-то недоразумение.

«Ма» вцепилась в ее руку холодными сухими пальцами:

– Дара, этого нельзя допустить. Слышишь? – Она говорила как учительница начальных классов, пытающаяся во что бы то ни стало донести смысл до неразумных детишек. – Ты понимаешь меня, Дара? Ведь только ты знаешь, только ты… Господи, это наваждение какое-то, это какой-то ужас. Нужно же было допиться до такого!

Дара неприязненно поморщилась от последней фразы. Конечно, она жила теперь отдельно и встречалась с отцом редко. Видела, как он наливал в свой бокал исключительно тоник, являясь на редкие совместные праздники. Но она знала также, что это для него – жертва, которую он приносит ей, Даре. С «ма» он так не церемонится. Она со школьных времен помнила, какой он иногда являлся домой, точнее, каким его иногда приволакивали «телохранители» – молодые мальчики, трезвые как стеклышко. Они звонили в дверь, спрашивали: «Куда?» – и, если открывала Дара, весело подмигивали ей. От унижения она готова была провалиться сквозь землю.

Последние годы «ма» рассказывала ей иногда, что «вносы тела» происходят все чаще и чаще, но Дара считала это преувеличением. В глазах «ма» загорался отчаянно злой огонек, а верхняя губа брезгливо подпрыгивала. Разумеется, она преувеличивала. Отец ни капельки не изменился, его лицо по-прежнему оставалось молодым и чистым, никаких следов пьяного угара, никаких мешков под глазами. Но теперь Дара почувствовала вдруг, что «ма» говорит правду. И всегда говорила правду. Отец действительно был… болен? Да нет же, в это поверить невозможно.

– Дара, этого нельзя так оставить. – «Ма» искренне хотела оставаться спокойной, но паника уже металась в ее сердце, топала маленькими ножками где-то в голове, отчего дрожали ресницы, губы. – Ты ведь понимаешь меня, правда? Ну кому он нужен теперь? Какая с ним жизнь? Сплошной кошмар! Понятно, что эта тварь польстилась на его деньги, пропади они пропадом…

Несмотря ни на что, было понятно, что этот кошмар «ма» продлила бы еще века этак на два. Она-то точно жила с ним не ради денег. Когда-то она свершила для него подвиг, и ей не хотелось думать, что подвиг этот был напрасен: отец с тех пор начал пить… Нет, это был подвиг с ее стороны – и точка. Двадцать лет она совершала для него другие небольшие подвиги: растила его дочь, чужую девочку, так и не войдя в ее душу за долгие годы, родила ему сына, на которого он редко обращал внимание, слушала его пьяный храп долгими бессонными ночами. Это было несладко, но это не должно было кончиться никогда. Что ей теперь осталось? Деньги, квартира, машина, набор бриллиантовых серег. Что она будет с ними делать? Нет, ей было просто необходимо продолжать свою героическую деятельность и все время чувствовать его не выраженную благодарность…

– Ты обязательно поговори с ним, слышишь, Дара? Обязательно. Позвони… Нет, лучше поезжай прямо на работу и дождись его. Жди весь день, пока он не появится у себя. Дара… ты…

Она все-таки не выдержала, зарыдала. Все это было непереносимо и похоже на сон, наваждение. Похоже на то, чего никогда в жизни случиться не могло бы. Как сюжет фильма ужаса, про который ты всю жизнь знал, что так не бывает, а он случается именно с тобой.

Дара гладила «маму» по голове. Странное чувство. Наверно, она так же гладила ее, чужого ребенка, в детстве. Странная смесь брезгливости, что ли, и бескорыстной любви ко всему человечеству.

– Я обязательно с ним поговорю.

Проще сказать, чем сделать. Только бы сейчас она не начала кричать, что они с отцом похожи как две капли воды. Только бы не начала… Да и что Дара может сказать ему? «Папа!» – «Что, моя дорогая?» – «Что случилось?» Так ведь он обязательно объяснит ей, что случилось. В конце концов, почему она должна вмешиваться? Он ведь никогда не вмешивался в ее жизнь. Но почему же ей так больно? У нее ведь давно своя семья, свой дом, дочь. Бросил отец не ее, а женщину, которая ей вовсе не мать. При чем тут она? Что же так щемит в сердце? Жалость? А может быть…

Действительно, если он ушел, значит, полюбил другую. Верно ведь? А полюбив другую, предал маму-ангела. Ту небесную красавицу с фотографии предать было невозможно. Ей было безразлично все, что происходит у них тут, на земле. Она была далека от таких мелочей. Отец предал ее память, гнездившуюся в сердце маленькой дочери. Той маленькой девочки, щеку которой он исколол когда-то щетиной, внушив ей раз и навсегда великое несчастье: бедные мы с тобой. Теперь, выходит, она, Дара, по-прежнему бедная, а он, значит, – нет. Исцелился? Спасся с их тонущего корабля? Оставил ее одну?

Дара почувствовала, что плачет, не сразу… Так они сидели и плакали. Первый раз плакали вместе две чужие женщины, прожившие бок о бок двадцать лет…

Потом Дара позвонила Сергею, попросила приехать ночевать к «ма». Он очень удивился, но приехал сразу же после работы, не задерживаясь. «Решил, наверно, что наследство делим», – зло подумала Дара, открывая ему дверь и вглядываясь в растерянное лицо. «Ма» закрылась в своей комнате. Сергей, выслушав сообщение, пожал плечами, сказал несколько раз «ничего не понимаю», посидел немного, но чувствуя, что ничем не в состоянии помочь, лег спать. А Дара ходила из одной комнаты в другую, с ужасом ожидая возвращения пьяного братца. В час ночи он соизволил позвонить и заплетающимся языком сообщить «ма», чтобы сегодня его не ждала.

– Черт с тобой! – бросила та трубку и тут же снова разрыдалась.. – Никому не нужна…

– Ну что ты, – успокаивала ее Дара, – ну что ты…

Ну не ей же она нужна, в самом-то деле!

…Дара когда-то была маленькой девочкой. Эта девочка с косичками, притаившись в глубине ее души, до сих пор посматривает на мир широко раскрытыми от ужаса глазами. Она совсем не помнила свою настоящую маму. Только какие-то ее флюиды – запах, запястье, волну воздуха, перемещающуюся за ней по комнатам. Еще она помнила то ощущение, когда прижимаешься к маме крепко-крепко: блаженство, рай. Объятия любимого мужчины – совсем не то, совсем. Мама-ангел с фотокарточки смотрела мимо Дары, в пространство, сквозь стены. Сколько Дара ни разглядывала эту фотографию, ей все время хотелось, чтобы та смотрела на нее, на Дару, и чтобы улыбалась ей. Но все подступы к раю были закрыты.

Мама умерла, и Дара догадалась об этом не сразу. Сначала ей говорили, что та уехала надолго, а потом появилась «ма». Но ведь кроме настоящей мамы был еще настоящий брат. Она помнила его смутно: мальчик с синими, как у отца, глазами. И это был не сон и не ее фантазия. Мальчик действительно был. Рассказывал Даре сказки на ночь, говорил, что мама стала ангелом, что она всегда была ангелом, а ангелам трудно жить на земле среди людей, вот она и упорхнула на небо. Дара его обожала. Но куда же он делся? В детстве она спросила об этом отца. Тот только нахмурился, закусил губы, лицо его сделалось каменным. Может быть, этот мальчик тоже умер?

Загадочное детство не давало ей покоя до тех пор, пока она не встретила своего Сергея. Он был настолько земным, что вести с ним беседы про ангелов было смешно. Дара попыталась однажды, потом еще раз. Когда она завела этот разговор в третий раз, Сергей сказал ей:

– Дара, все это ерунда. Поговори с отцом, ты ведь давно уже взрослая. А если не можешь – выброси все это из головы. Думай о том, чтобы с нашей дочерью ничего подобного не случилось. У нас своя жизнь.

Значит, та, другая, жизнь была не ее? Чужая? Дара, подумав, согласилась, что лучше все это выбросить из головы. Тем более что дочке к тому времени нашли замечательную няню, говорящую на трех языках, и Дара принялась искать работу. Сидеть дома осточертело. К тому же ей не нужна была работа ради денег, ей нужна была такая работа, как у отца, чтобы раствориться в ней до последней капли и забыть обо всем на свете. То есть не обо всем, конечно, а хотя бы о том, что так мучило ее всю жизнь.

Она попробовала стать преподавателем. Прочитала несколько лекций и поняла, что не может больше видеть пустых глаз своих учеников. Им ничего было не нужно. И они ей были не нужны. Пусть проживут свою неинтересную жизнь, Дара не собирается ударить палец о палец, чтобы намекнуть им о существовании жизни другой. Потом ей вдруг безумно захотелось помогать людям, она устроилась работать в больницу, но бесконечные разговоры медсестер о своей мизерной зарплате, косые взгляды в ее сторону, полное отсутствие сострадания к больным терпеть было тоже выше ее сил. Она уволилась через три месяца, и все, кажется, вздохнули с облегчением. Потом Дара организовала курсы английского языка, придирчиво набрала штат и успокоилась. То есть развила бурную деятельность по расширению и рекламе своей маленькой школы. Через три года ее школа стала приносить хорошие деньги, Дара связалась с одним из американских колледжей, туда и обратно покатились экскурсии, учителя по обмену, дети на каникулы. Жизнь вокруг кипела – только успевай поворачиваться.

Но сегодня она снова словно вернулась в свое одинокое детство, ей снова захотелось узнать, отчего умерла мама, куда подевался брат и был ли он когда-нибудь на самом деле? Дара сидела у стола с тетрадкой и чувствовала, как мурашки бегут по телу от холода. Она быстро прыгнула в постель и закуталась в одеяло. А через секунду – уснула. Оставшуюся ночь ей снилось что-то необычайно приятное, что-то без сюжета, без действующих лиц. Как будто белые крылья медленно хлопали над ее головой, ослепительно белые крылья…

2

Его огромное тело становилось невесомым, и его тянуло куда-то вверх, в пространство. Он уже готов был рвануть туда, где сиял белый ослепительный свет. Уже был взят разгон, и от скорости на виражах сладко ныло сердце. Он все мчался и мчался навстречу ослепительно полыхающему свету. Еще мгновение, и он сольется с ним, превращаясь в ничто, в такой же свет. Восторг и ужас охватывали душу, еще мгновение…

Но что-то вдруг снова напоминало о теле, что-то растекалось внутри него, и, кажется, искры летели от торможения в разные стороны. Нет! Неужели назад, в эту адскую муку? В тоску и боль?

Нет!

***

– Ну что?

– Кажется, пошло. Идиоты! Куда вы раньше смотрели?

– Так мы ведь думали…

– Да у вас тут думать умеет хоть кто-нибудь? Хоть один человек? Покажите мне его!

– Но мы ведь – не реанимация!

– Это точно. Вы только угробить человека можете. И вот еще что: завтра я его забираю к нам. Нечего ему у вас тут делать.

– Ну это мы еще посмотрим!

– Не насмотрелся за три дня? Человек чуть концы не отдал, пока вы на него смотрели! Нашли белую горячку!

– Одно другому не мешает.

– И ремни эти снимите, сейчас же.

– Снимем, снимем, да не волнуйтесь вы так. Может быть, чайку?

– В гробу я чаек ваш видел!..

Голоса сливались, оглушающее эхо било в мозг. Он возвращался. Спираль раскручивалась медленно, слепящий свет там, впереди, гас постепенно, и из горла рвался нечеловеческий крик: «Не-е-е-е-ет!!!»

Потом – провал. Полный провал без света и образов. Он выплывал иногда оттуда, видел перед собой что-то белое, пытался сосредоточить взгляд, разобраться, что это перед ним. Но не мог. Помимо его воли в сознание влетали какие-то образы. Веяло чем-то родным и знакомым. «Может быть, это Ты пришла, родная моя? Или это я к Тебе поднялся? Да если бы Ты знала, как была горька без Тебя жизнь! Какая пустота без Тебя там, в этом мире, заполненном людьми. Но я так и не оторвался от Тебя, не смог. Все искал, все чудилось мне, что это Ты там, в толпе, за поворотом. Что сейчас обернешься, увидишь меня, взгляды наши встретятся. Ты, мертвая, была для меня самой живой. Ты, несуществующая, была самой реальной. Ты, недоступная, – самой желанной была для меня все эти годы. Пустые годы. Накрой меня белым крылом своим, дай успокоиться. Может быть, Ты действительно стала ангелом?»

***

– Валер, я заполнила, посмотри. Ковалев Марк Андреевич. Пятьдесят шесть лет. Место рождения – Энск. Адрес, группа крови, анализы. Диагноз какой у него?

– Шизофрения под вопросом.

– Да-а?! А я вроде слышала…

– Милочка, ты пиши, пиши.

– Так, написала. Валер, а про сахар, что там?

– Это я сам запишу. Что-то ты такой уставшей выглядишь?

– Ой, не говори. Воскресенье, смена ночная…

– Мил, а мы, знаешь, что сделаем? Мы тебя в отпуск отправим! Хочешь?

– Издеваешься? Я девять месяцев только отработала.

– Целых девять месяцев? Так мы с тобой скоро юбилей справлять будем!

– Смейся, смейся. Мне муж дома такой юбилей устроит. Он и так уже что-то пронюхал.

– Так мы его успокоим. Где там мое любимое местечко?

– Валер, спятил? Смена кончается…

– Ничего, а мужа мы успокоим. Отправим тебя в отпуск, поедете вы с ним по путевочке…

– А путевочку нам дядя даст?

– Дядя. Дядя Валера. Так что с завтрашнего дня, милочка моя, так где у нас там…

***

Что-то пульсировало в голове Марка. Что-то барахталось в темных глубинах той пропасти, куда он летел уже целую вечность. Смерть отступила. Но на жизнь состояние его мало походило. Он плавал между ними, страстно мечтая теперь поскорее прибиться к берегу. Но – к какому?

Он умирал уже не раз. Когда ему было двадцать пять, аппендицит перешел в перитонит, врачи сделали все что могли, вышли к перепуганным родственникам, пожали плечами: «Ну что тут можно сделать? Поздно».

Мать оплакивала его по-настоящему, готова была вырвать себе язык за то, что прокляла сына. Готова была на все ради него, но ничего уже не требовалось. Его, еще живого, перевезли в другую палату – умирать. Но тогда он только начинал жить. Тогда Ия была еще здесь, а не там. Все были здесь, и им был предназначен мир.

Он не плавал тогда в водах, которые уносили в небытие. Он отчаянно сопротивлялся, барахтался, извивался и греб назад, туда, откуда доносился крик матери, где по окаменевшему лицу Ии не текли слезы.

Но как стенка – мяч,

как падение грешника – снова в веру,

его выталкивает назад.

Его, который еще горяч!

В черт те что. Все выше. В ионосферу.

В астрономически объективный ад…

Ему даже не дали кислородную маску Просто подвели баллоны с чистым кислородом, к лицу поднесли шланг. Через день он, уже оплаканный, прощенный, с обожженным кислородом лицом, открыл глаза и попросил пить. Через три дня встал на ноги и, придерживая располосованный живот, на цыпочках отправился в вестибюль покурить. Медсестры замерли, когда растрепанный великан, скрючившись, продвигался мимо них, держась одной рукой за стенку, а другой за живот.

– Только не смеяться! – строго сказал он им, потому что сам готов был с минуты на минуту разразиться хохотом. Смеяться нельзя – швы разойдутся.

В этой битве со смертью победил он. Гордость его не знала границ. Старуха с косой была для него слабым противником. Он победил. Только вот – стоило ли? Через три года он потерял Ию. Еще через два – Сашку. Но кто в состоянии счесть победу поражением во время триумфа? Любая победа обретает свой истинный смысл только спустя время.

Теперь он не хватался отчаянно за жизнь, как тогда. Он больше не сопротивлялся и, возможно, именно поэтому впервые видел жизнь совсем иначе, что-то новое в ней открывалось ему. Ведь если не сопротивляться жизни, не бегать с ней наперегонки, не сражаться ежесекундно, изменяется сама ее суть. Временами он открывал глаза. Но так и не понимал, что эта белая комната, ремни, которыми пристегнуты руки к кровати, решетки на окнах – не очередная галлюцинация. Он снова закрывал глаза и отправлялся в нескончаемое плавание по волнам своей жизни…

Он никогда не задумывался о своей судьбе. Она несла его на крыльях, поднимала все выше и выше, и это чувство полета было настолько захватывающим в каждый момент, что обернуться назад, туда, чтобы подвести итоги, чтобы вспомнить, было не интересно. Интересно было парить, подниматься все выше и выше в разреженный воздух успеха, силы, власти.

Но теперь он поднялся, наверно, слишком высоко. Он обернулся…

Если бы печатали стихи Иосифа Бродского, то он обязательно нашел бы в них предостережение. Ведь он был тем самым ястребом, который плывет в зените в ультрамарин, не в силах превозмочь восторга перед смертельным потоком. Ему оставалось в жизни немного. Только испустить тот восторженный предсмертный крик, а потом рассыпаться белыми перышками, ангельскими, может быть, перышками…

Но Бродского в ту пору не печатали, а стихи другого – его брата по духу, его двойника по кипению крови – заставляли гнать коней все ближе к обрыву, в надежде там, на самом краю, испить наконец чашу долгожданного счастья. На этом краю он стоял уже не раз, но счастье оказывалось призрачным, и снова продолжался долгий санный путь в метель, в никуда.

Если бы он задумался об этом, то, может быть, жил бы иначе. Ну хотя бы о том задумался, что счастье, искры которого он высекал из своей судьбы таким накалом внутренней страсти, есть не что иное, как безумие, влекущее человека к смерти, отзвуки самой этой смерти и ее неумолимое приближение. Но тогда это был бы не он. Кто-то другой, степенный, рассудительный, способный насытиться обычным житейским счастьем, – точь-в-точь его друг Андрей.

Они были настолько похожи, что все считали их братьями-близнецами. Но похожи они были только внешне. Там, где Марк раскрывал объятия навстречу миру, Андрей поворачивался к миру спиной, закрывая крыльями свое гнездо – жену, сына.

«Да что же ты! – думал Марк. – Что же ты осторожничаешь, чего ты все время боишься?» – «А мне ничего не нужно, у меня уже все есть!» – «Все? Неужели это все? Работенка на заводе, жена рядом на диванчике у телевизора?» – «Я счастлив». – «Да ты даже не нюхал настоящего счастья…» – «Мне так спокойнее…»

Марк злился. Дурак! Вот так всю жизнь – псу под хвост! А как летели сначала вместе бок о бок! Нет, не выдержал, застрял на низкорослой березе. Но не отступился все-таки, не разорвал отношений, как делал это всегда и со всеми. Но тогда еще жива была Ия. Тогда он еще был несказанно счастлив, тогда еще счастье не осыпалось лепестками, оставив только воспоминания.

Воспоминания всплывали в воспаленном мозгу цветными кинофильмами и были ярче самой реальности. Вот сидит на скамейке незнакомая девушка. В беленьком платье, что-то чертит на песке носком туфли. Марк только раз посмотрел на нее, проходя мимо, и все смолкло вокруг, только удары собственного сердца оглушали его. И сразу решил: «Моя!» Чья бы ни была, теперь – моя. Навсегда. Стоял и смотрел. Девушка смутилась, поднялась со скамейки, пошла прочь. Догнал. Что-то стал говорить, сам не понимал – что, только глаза ее были раскрыты широко, будто она в считанные секунды поняла, что он – судьба. Что куда бы ни ушла она теперь, куда бы ни уехала, ни скрылась, – он найдет…

Встреча оглушила обоих. Они бродили целый день где-то в другом измерении, где все было похоже на прежнюю жизнь, но одновременно и так не похоже. Он рассказывал ей о себе, о матери, о погибшем отце, о своей работе. Уже тогда, почти мальчишкой, он зарабатывал кучу денег, столько же, сколько профессора и академики. Нет, никакого образования у него не было. Был только удивительный талант все, что эти академики придумывали на бумаге, превращать своими руками в приборы, механизмы. Первые кварцевые часы – вот что они тогда сделали. Трое семнадцатилетних мальчишек. Их целую неделю чествовали и носили на руках, а когда выплатили зарплату, он почувствовал себя королем, не меньше. И это было важно – его жена не будет знать ни в чем недостатка. Мужчина должен быть королем. Казалось, Ия не очень это понимает. Но ведь это так важно! Когда тебя не понимают, хочется повториться, чтобы поняли, чтобы наконец дошла до собеседника вся важность сказанного. Поэтому он говорил, говорил, говорил. И все равно чувствовал, что она не совсем понимает…

Но это было не главное, совсем не главное. Она была такой красивой! Он никак не мог от нее оторваться. Проводив до дома, никак не мог представить, что не будет смотреть в ее глаза до завтрашнего дня. Он нарвал ей цветов на поляне – голубых незабудок. Букетик получился маленький, и он бросился собирать еще. «Хватит, хватит!» – кричала она, смеясь. Но его уже было не остановить. Он метался по поляне и приносил ей цветы еще и еще, пока в руках у нее не оказалось огромное голубое облако. Господи, как она была хороша с этим облаком в руках!

С ясного неба упали тяжелые капли дождя. Где-то прогремел удар грома, где-то, совсем близко, дождь обрушился сплошной стеной, и бежать было некуда. Черная пропасть ее подъезда означала разлуку. Поэтому они остались под березой и промокли до нитки. Не оторваться было им друг от друга, не прекратить начатого разговора, который так и не закончился никогда. Даже когда ее не стало… Они стояли и смеялись, она – от избытка чувств, он – от лихорадившей его страсти. «Это к счастью! – говорили потом все. – Попасть под такой ливень – это всегда к счастью!»

Через две недели сыграли свадьбу: шумную, многолюдную, с криками «горько» до утра, на все его королевские деньги. «Ничего не жалей! – приказал он матери, которая все пыталась припрятать на завтрашний день большого краба, кусочек балычка, жареную щуку. – Все на стол!» И мать, поджимая губы, косилась на невесту, зачарованно глядевшую на ее сына и ни разу не взглянувшую на кухонные столы.

– Как они жить будут? Не понимаю! – говорила мать соседкам. – Она ведь за все это время на кухню ни разу не заглянула. Ну и хозяюшка!

Но сын выбирал не хозяюшку, ему нужна была королева. С хозяйством и мать неплохо справлялась.

– Самостоятельные очень пошли. Молоко на губах не обсохло, а уже женится, не спросясь у матери, – говорила одна соседка, заглядывая матери в глаза.

– Марк – он хозяин, характер у него такой, он ни у кого спрашиваться не будет, – говорила вторая.

– Хозяин? Где это он хозяин? В этом доме одна хозяйка – я! – Мать топнула ногой и обвела взглядом огромный дом с высокими потолками.

Через три дня после свадьбы молодые сняли небольшой домик на другом конце города. Марк был в мать – никогда не уступит, никогда ничего не стерпит. Подумаешь, чего он лишается? Бабкиного серебра, картин на стенах? А мать он переломит. Со временем, не сразу, но обязательно переломит. Вот родятся наследники…

Первым родился сын. Ия показала ему голенького человечка из окна роддома. Крохотное личико, сомкнутые реснички. Марк так закричал от радости, что ребенок проснулся и всхлипнул, чмокая губами. Ия погрозила мужу пальцем и отошла от окна кормить малыша. А Марк повалился на скамейку, раскинул руки, голову закинул назад, чтобы лучше прочувствовать этот взлет в заоблачные выси, куда никогда не заносит никого из простых смертных…

Имя он придумал заранее. Не сомневался, что первым родится сын. У него может родиться первым только сын, тут двух мнений быть не могло. Он назовет его Александром. Великое имя. Пусть затасканное в России тысячей неудачников, но все равно – смысл в нем заложен огромный. Пусть будет как Македонский, как Пушкин. Он не видел между ними разницы, они были просто великими людьми, самыми великими на свете. Они и еще его сын! Сашка.

Когда случалось Ие посмотреть на кого-нибудь из его друзей, или нет, даже не на друзей, а на какого-нибудь встречного незнакомого мужчину, он замечал, что у него дрожат руки. Он изо всех сил старался сдержать что-то страшное, накатывающее изнутри, но руки предательски дрожали. Она не замечала этого. Но инстинктивно, наверно, никогда не задерживала взгляда на чужих лицах. Он понимал, что ее взгляд безразличен, это не страшно, но жаркая волна захлестывала рассудок, оставляя красный сигнал: будь осторожен, держись, там, за этой волной, – страшное ничто. И он держался. Держался, как моряк в жестокий шторм: из последних сил, на последнем дыхании. Только вот руки предательски дрожали…

***

Дрожь охватывала все тело, выламывая суставы. Как тогда. Совсем как тогда. Но тогда они дрожали с похмелья. Нужно же было так расслабиться! Он тогда очнулся от забытья и никак не мог понять: где он? Чей это дом? Генкин? Если Генкин, то почему он не узнает его? Он выбрался из-под одеяла, посмотрел внимательно на себя в зеркало, висящее напротив. Отвернулся. Это было ему знакомо. Лицо помятое, одутловатое. Сейчас бы микстурки в рюмашке. Только чей же это все-таки дом? Он на мгновение замер. Из кухни разливался аромат кофе, и… послышалось тихое пение. Голос был молодой, женский…

3

Ольга возвращалась с работы, помахивая тонкой веточкой черемухи. По лицу ее скользила легкая улыбка. Но в этой улыбке чего-то не хватало. То ли краешки губ предательски вздрагивали время от времени, то ли брови порой сходились на переносице. Выражение лица плавало, превращая ее то в добрую фею, то в злую волшебницу. Сегодня ей было отчего сходить с ума. Но только – дома, там, где никто ее не увидит. Она старалась оттянуть момент своего возвращения, неторопливо шагая по парковой дорожке…

Ольга родилась повелительницей. Даже маленькой девочкой она никогда не была неуклюжей, нескладной, слишком шумной, быстроногой. Манеры, движения, грация, ум – все это было дано ей с пеленок. Но кто-то что-то, видно, напутал там, в небесах, когда вычерчивал линию ее судьбы…

Замуж она выскочила рано, в семнадцать лет, едва закончив школу, не раздумывая. Родители повздыхали немного, но и только. Партия была блестящей, по их разумению, ведь Оленька вышла замуж не за первого встречного, а за Лешеньку, сына известного академика Николая Сумарокова, о котором так часто в ту пору писали в газетах. Он был старше ее на шесть лет, но вел себя совсем как ребенок: водил ее в парк, на качели, смешил, покупал мороженое. О любви Ольга думала мало. Прислушиваясь к болтовне сверстниц, она давно поняла, что ее не трогают их страсти. Ни один мальчик не сумел затронуть не только ее сердца за семнадцать лет, но даже воображения, а вот с Алексеем ее воображение разгулялось не на шутку. Но не страстные поцелуи рисовало ей оно, не жаркие объятия. Имя Сумарокова было ключиком к обширным королевским владениям, и Ольге не терпелось переступить их порог полновластной хозяйкой.

Сразу после свадьбы молодожены переехали в однокомнатную квартиру Алексея. Что-то смутило здесь будущую королеву, как только она переступила порог. Не таким она представляла дом будущего мужа. Здесь было неуютно, то ли от выцветших обоев, то ли от странного, въевшегося в стены запаха, то ли от десятка пустых водочных бутылок, громоздившихся на кухне под пожелтевшей раковиной. Жену Алексей внес в квартиру на руках, и потом долгие годы, втаскивая мужа домой, Ольга вспоминала об этом, проклиная все на свете.

Уже через три месяца их совместной жизни Ольга до тонкостей разбиралась в различных этапах алкогольного опьянения и даже могла сказать «на глазок», сколько принял сегодня ее муженек. Раньше ей казалось, что алкоголизм – удел грузчиков в магазине, немолодых, помятых жизнью, пьющих от полной безысходности и собственной тупости. Теперь перед ней был мальчик из хорошей семьи, которого воспитывали две бабушки, мать, частные учителя, специальные школы. Но знание двух языков никак не сказывалось на нем, когда он приползал домой и засыпал прямо в коридоре. Ольга с отвращением смотрела на мужа и с ужасом думала о том, что от этого человека ждет ребенка…

Она была слишком молодой, чтобы решиться прервать беременность, а посоветоваться было не с кем. Родителям она о своей жизни не рассказывала, считая все это настолько постыдным, настолько не достойным ее… Отца Алексея она видела только на свадьбе. Он мало интересовался старшим сыном. Он все про него давно знал, поэтому вкладывал душу в младшего. Душу и деньги. Мать, маленькая тихая женщина, навещала их раз в два месяца. Привозила продукты, оставляла несколько крупных купюр. Но деньги отдавала Алексею, всегда ему, а не Ольге, поэтому денег этих Ольга никогда не видела. Зато и мужа после этого не видела дня три.

Когда родилась дочь, Ольга заплакала. Маленькое существо было как две капли воды похоже на отца. Ольга все присматривалась к ней в первые годы, пытаясь отыскать хоть что-нибудь свое. Может быть, форма уха, пальчики на ногах, родинка. Нет, это была не ее дочка. Его.

Родители ее к тому времени продали квартиру в Автово и перебрались в Псковскую область. Потянуло к земле, к хозяйству. Внученьке, нужен чистый воздух хотя бы летом. И Ольга отвозила к ним Соню на пять месяцев, с мая по октябрь, а сама возвращалась домой. Алексея нельзя было оставлять одного. Ольга не боялась, что он вынесет из дома всю мебель, мебели к тому времени уже почти не осталось. Она боялась, что однажды просто-напросто не попадет домой. Жилплощадь в Ленинграде нельзя было терять. К тому же теперь, когда дочери исполнилось два и смело можно было отправлять ее в садик, Ольга собиралась поступать в медицинское училище.

Учиться нужно было обязательно. Работа – это прежде всего деньги, независимость, возможность поесть тогда, когда хочется. Она так устала за годы замужества: грудной ребенок, пустые полки кухонных шкафов, не работающий холодильник. Чтобы как-то выжить, раздобыть денег, Ольга устроилась мыть полы в подъезде. Это было делом несложным, куда сложнее было собирать потом плату с жильцов. Каждый протягивал ей деньги и заглядывал в глаза: с удивлением, с презрением, с жалостью. Но чаще всего – с брезгливым отвращением. Как-то на шестом этаже ей открыл дверь четырнадцатилетний мальчик. Он протянул ей трешку и поднял глаза. Ольгу словно ударили: она изо всех сил сжала его руку чуть выше запястья. Он смотрел на нее точно так же, как и взрослые, только не умел еще скрыть своего отвращения. Через секунду она опомнилась, отпустила руку, извинилась и, не взяв денег, побежала вниз по лестнице. Мальчик не виноват. Значит, она действительно делает что-то такое, от чего всех воротит, живет так, как никто другой жить не стал бы. Но что же ей делать? Ехать к родителям? Похоронить себя на их огороде в двадцать соток? Прислушиваться к их бесконечным советам и наставлениям? Ни за что! Да и прописана она теперь здесь. Кто же ей мешает? Этот глупый мужик с остекленевшими от водки глазами? Этот мешок с костями, в котором не осталось ничего человеческого.

Леха пил все, что попадалось под руку. Давно, когда она еще следила за собой и покупала всякие женские притирания, он крал у нее все, что имело хоть какой-нибудь градус: тоники, духи, туалетную воду. Когда совсем ни у кого из его дружков не было денег, в квартиру вваливалась гвардия с взлохмаченной старухой во главе. Компания направлялась на кухню: доставали большую кастрюлю, бросали туда что-то непотребное, варили, выпаривали, а потом пили, грызли, нюхали.

Они грызли, в кухне повисал визжащий мат, а Ольга брала детскую коляску и шла мыть полы в подъезде. Качала сначала колясочку у окошка, а когда девочка засыпала, терла ступеньки. Если слышала шаги, замирала. Не хотелось попасться кому-нибудь на глаза. Однажды, сидя на ступеньках и бессмысленно водя тряпкой по полу, Ольга услышала голоса.

– Анна Николаевна, здравствуйте. Неужто с работы так поздно? Начальство обычно не задерживается…

– Ах, Вика, не смейся. ЧП у нас в лаборатории. Человек умер.

– Господи святы. А что случилось?

– Да трое наших подсобных рабочих решили Первое мая отпраздновать…

– Так сегодня же только двадцать пятое…

– Вот они и начали заранее. Денег нет, а выпить хочется. Спирт у нас только под расписку. Под пломбами стоит. А вот метиловый без пломбы. Ну сели, выпили. И что ты думаешь? Двоим хоть бы хны, а третий как сидел, так и умер, со стаканом в руке. Уже сделали вскрытие, говорят, отравление…

Перед глазами у Ольги все поплыло. Пальцы впились в половую тряпку, а в голове стучало: «выход, выход, выход». Она прогнала эту мысль. Быстро домыла полы и вернулась в квартиру. Но вернулась уже совсем другим человеком.

– Все вон отсюда! – четко произнесла она, войдя на кухню.

Алексей к тому времени давно храпел в луже на столе. Остальные посмотрели мимо нее.

– Вон. Сейчас милицию вызову.

– Пошли? – переглянулись мужички.

И потихоньку разошлись. Ольга не подгоняла, не кричала, а только стояла у порога, скрестив руки. Что-то было в ее голосе такое, отчего никому из них не пришло в голову возразить ей, устроить скандал.

Все ушли, а она еще долго стояла так и смотрела на мужа. А на лице плавала улыбка – то зловещая, то радостная…

Через три года она решилась. Соне скоро исполнится шесть, сама Ольга заканчивала училище. Пора было начинать новую жизнь. Метиловый спирт она раздобыла в Псковской области, у отца. Перелила дома в полупустую бутылку, смешала с водкой. Кто будет разбирать, что там мешают себе эти алкаши? И принялась ждать. Сердце выбивало радостную дробь, мир замер, вот сейчас прогремят колокола ее освобождения. Вот сейчас…

Но ничего не произошло. Леха вылакал всю бутылку до дна и завалился спать. Всю ночь она прислушивалась к его дыханию. К утру с ней случилась истерика, она кричала, выла, металась по комнате. Но на следующий день взяла себя в руки, отправилась в библиотеку училища и внимательно принялась изучать учебник химии, лекарственные справочники, пособия по фитотерапии.

Через полгода она получила диплом и распределение в детскую больницу. Соня давно была у родителей: последнее лето перед школой. Ольге не хотелось домой. Она пошла в кино с однокурсницами. На что-нибудь более респектабельное у них не было денег. Те девчонки, у которых были деньги, отправились в ресторан с двумя молодыми преподавателями. А остальных пригласила к себе улыбчивая Тоня, она жила рядом с кинотеатром, обещала всех сфотографировать. Долго пили чай, болтали ни о чем. Ольга ушла последней.

Дверь в квартиру была приоткрыта. Она взялась за ручку, и в тот же момент на лестничной клетке показалась соседка. Ольга поздоровалась и быстро вошла, чтобы не вступать в разговор, но взгляд, которым ее проводила женщина, показался ей необычным. Дома никого не было, пол был грязным, словно целое стадо… Кто-то робко стукнул в дверь. Ольга открыла. На пороге стояла все та же соседка.

– Вот, – сказала она, протягивая ей листок с номером телефона. – Здесь милиция была. Просили связаться с ними. Можете от нас позвонить.

– Завтра, – устало сказала Ольга. – На пятнадцать суток, что ли, забрали? Так пусть посидит.

– Нет. – Взгляд соседки не давал Ольге покоя, такой странный.

– Да что случилось-то?

– Я толком ничего не знаю, только Лешка-то того…

– Что?

– Умер он.

Ольга нащупала за спиной стул и тяжело опустилась на него.

– Как умер?

– Не знаю. Дверь открыта была. Зашел дружок его. А потом закричал, стал в двери барабанить. И барабанил так минут десять. Я испугалась, муж-то на работе, ну и вызвала милицию. А оказалось…

– Так что там было?

– Он на диване сидел в комнате. Рядом стакан недопитый. Голову так свесил, словно спит. Только мертвый уже. Потом еще милиционер пришел, показания со всех собрали. Вы уж извините, все сказала как есть: пил как полоумный.

– Спасибо.

– Что вы говорите?

– Спасибо вам…

Ольга позвонила от соседки, вернулась домой. В шкафу на самом видном месте стоял справочник по лекарственным средствам. Ольга осторожно взяла его двумя пальцами, вышла на лестничную клетку и спустила в мусоропровод. Больше он ей не понадобится. Никогда.

Шесть лет этого ада она вычеркнула из своей жизни. Работала в две смены, а по выходным бегала делать процедуры, массажи за отдельную плату. Через пять лет Ольга накопила денег и обменяла квартиру на равноценную в противоположном конце города. Все. Вычеркнуто из жизни, из памяти.

На новом месте все считали их с Соней сестрами. Младшей – двенадцать, старшей – вряд ли больше двадцати трех. Ольга не выводила соседей из заблуждения. Ей так было удобно. К тому же Соня на людях с детства звала ее по имени: Олечка.

Эх, Сонька, Сонька! Вылитый отец. И что только Ольга для нее не делала. Сначала зарабатывала деньги как заведенная, чтобы у дочери было все, что пожелает. А когда Сонька вернулась с новогодней дискотеки в девятом классе и радостно выдохнула, что было «потрясно», Ольга почувствовала такой знакомый запах… Дочь трижды почистила зубы перед тем, как прийти домой, но обмануть мать было невозможно. Ее папочка тоже так делал в первую неделю после свадьбы. Ольга знала, что это только начало. Только начало…

Она стала таскать дочку в бассейн, записала в художественную школу, наняла репетитора по английскому. Чтобы не оставалось свободного времени. Чтобы ни одной мысли в голове не было о… Но природа брала свое. И хорошо бы еще Сонька тихо попивала, как отец. Так нет же, ей всегда нужно было развить при этом кипучую деятельность. Вот и теперь. Дуре двадцать три года, а она снова вляпалась с очередным своим хахалем-собутыльником в какую-то аферу. Набрали товар, поехали в Москву. Там их обвели вокруг пальца, товар забрали, денег не дали. Хахаль смылся куда-то, а тот, чьи деньги они потратили, дал Соньке срок неделю. Как она сказала? На счетчик поставили?

Ольга шла по парку с плавающей улыбкой на губах и помахивала веточкой черемухи. Пять тысяч долларов можно было достать, только продав квартиру, а значит, придется перебираться в Псковскую область к родителям. Чудненько. Об этом она подумает дома, когда останется одна. Чудненько. Господи! И почему же этих дурацких денег никогда нет, когда они так нужны!

У соседней дорожки, под деревом, лежал мужчина. Ольга замедлила шаг, присмотрелась. Дорогой костюм, кожаный плащ распахнут, каблуки на туфлях не стерты. Может быть, сердечный приступ? Она как медицинский работник должна… Да не до этого ей теперь! Но ведь это не забулдыга какой-нибудь, человек явно солидный, нужно помочь. Она свернула на соседнюю дорожку. «А может, и он мне чем поможет», – мелькнула мысль.

Она подошла, наклонилась, положила два пальца на шейную артерию. И в этот момент почувствовала запах перегара. Поморщившись, она хотела отдернуть было руку, но, взглянув на лицо мужчины, что-то вдруг начала припоминать. Она его где-то видела. Ну конечно, несколько дней назад Нина Петровна лихорадочно кивала в его сторону. Один из самых богатых людей в городе. И Ольга тогда запомнила: синие глаза, машина, похожая на замысловатый космический корабль, абсолютная уверенность в себе. Может быть, это шанс? Рискнуть? Выбора нет. На карте стоит все – жизнь дочери, псковские прелести… У нее получится! Спокойно. Только не нужно торопиться…

– Что с ним? – старушка с болонкой с любопытством заглядывала ей через плечо.

– Все в порядке, – как можно спокойнее сказала ей Ольга. – Я врач. Сейчас все будет в полном порядке.

Она шагнула к дороге, достала из кармана последние пятьдесят рублей и помахала перед машиной. Скрипнули тормоза.

– Помогите, пожалуйста. Мой муж… – и указала пальчиком в сторону тела.

Водитель хмыкнул, забрал купюру:

– Поможем, что я, не человек, что ли? С каждым может случиться…

4

Он стоял на дороге с поднятой рукой, и когда счастье уже, казалось, улыбнулось ему, на дорогу неожиданно выбежала женщина. Машина, сворачивающая к нему, резко затормозила и остановилась около нее. Здорово! Не судьба ему добраться сегодня до Зойки. Водитель вышел из машины, широко улыбаясь, шагнул в глубь парка, размытого дождями, отодрал от земли безжизненное тело, не удержался и чуть было не повалился с ним вместе на землю. Женщина подбежала – подхватила мужчину, безжизненно свесившего голову на грудь, и они вместе поволокли его в машину.

Господи, не приведи дожить до такого. Он так увлекся просмотром парковой сцены, что не сразу вспомнил, куда и зачем ему надо, когда к обочине подрулил зеленый «жигуленок».

– До набережной подбросите? – спросил он старичка, сидевшего за рулем.

– Садись.

Первые весенние сумерки чуть позже разольются в самые настоящие белые ночи, но когда это еще случится. Вряд ли пешеходы, которых он так внимательно разглядывал из машины, помнят об этом. Они спешат домой, покупают по дороге хлеб в ларьках или пиво, и им нет никакого дела до наступления белых ночей, будь они хоть трижды белыми.

Зоя встретила его с легким укором:

– Вечно ты опаздываешь. Все уже собрались.

Он скорчил гримасу. Сестренка была умницей – понимала его с полуслова. Да и, собственно, не сестренка она ему, а так – несостоявшаяся невеста, безнадежная подружка, которая все длит и длит их отношения, переводя на любые рельсы – деловые, учебные, – только бы не разойтись совсем.

– Oна еще не пришла, но скоро будет…

Он помедлил на крыльце, достал сигарету. Идти в дом, где собрались денежные тетеньки, повернутые на изучении английского языка, ему не хотелось. Он облокотился о перила, закурил, рассматривая сумеречную набережную с тусклыми желтыми огнями.

– Я сейчас…

Зоя убежала к своим дамам разжигать вечеринку, разносить бутерброды. Собственно, эта вечеринка была частью ее работы. Она пристроилась к небольшой частной фирме по обучению языку. Недавно фирма благодаря усилиям хозяйки – Зойка считала, ее усилиям тоже – выиграла какой-то там грант, победила в городском конкурсе, и в результате рекой полился денежный поток с Запада. Решено было курсы расширить, то есть ввести обязательный выезд за рубеж, в англоговорящую Англию, на стажировку, чтобы там, среди самой настоящей и правильной разговорной речи, осваивать, совершенствовать…

Но хозяйка, как ее, Дарья Марковна, не собиралась сама проводить время в такой жуткой компании, а бабульки-преподавательницы, может быть, рвались туда когда-то, но теперь ссылались на возраст, на перепады давления в авиалайнере, на смену климата. Тогда хозяйка созвала свою свиту, так называемых помощниц, в числе которых Зойка имела честь состоять, и объявила, что желает видеть во главе группы, выезжающей за рубеж, симпатичного молодого человека, от одного вида которого все слушательницы бабахнутся в обморок и забьются в легких конвульсиях. Причем молодой человек должен быть беден, а значит, неразборчив, и должен быть готов периодически посещать Лондон не в самой приятной компании, но за чужой счет.

Разумеется, всего этого Зойка не должна была говорить Кириллу, но, учитывая еще не остывшие воспоминания об их совсем недавней, по ее представлениям, близости или желая эту близость восстановить, пересказала ему разговор с Дарьей Марковной от начала и до конца.

Кириллу ничего не хотелось принимать от Зойки в виде подарков. Если честно, то ему совсем не хотелось встречаться с ней больше ни под каким видом. Он просто боялся, что не сумеет долгое время оставаться обаятельным. А если он перестанет быть обаятельным, а его будут к этому принуждать, то обаяние перейдет в полную свою противоположность, и он, возможно, начнет плевать на пол. А этого ему бы не хотелось. Очень не хотелось бы.

Однако он, во-первых, питал к Англии страшную слабость, а во-вторых, уродился именно таким молодым человеком, которого хотела видеть хозяйка в качестве руководителя лондонской группы. Обаяние его не оставляло равнодушным даже восьмидесятилетнюю соседку тетю Нюру, которая пудрила нос каждый раз, когда он приносил ей плату за квартиру. По всем другим статьям он тоже как нельзя лучше подходил под описание желаемого: ветер гудел у него в карманах с тех самых пор, как он покинул родительское гнездо, а мечта о Лондоне таилась в глубине сердца, кажется, все его двадцать пять лет.

Докурив сигарету, он приоткрыл дверь в Зойкину квартиру. Воспоминания о своих визитах сюда, о так и не разгоревшейся страсти, о заунывных Зойкиных рассказах о пустой своей жизни, кторые нагоняли тоску. В комнате толпились молодящиеся дамы, все как одна затянутые в дорогие резиновые джинсы, а рядом с видом завзятых обольстителей выстроились претенденты на вакантное место. Это было что-то вроде конкурса или смотрин: предполагалось, что приедет хозяйка фирмы и, как жеребца, отберет из них «лондонского мальчика», руководствуясь жеманными дамскими улыбочками, которые успеет подсчитать.

Пока Кирилл все это только знал, пока не видел, как это выглядит вживую, он еще как-то мирился с мыслью, что ему предстоит сыграть роль арабского скакуна на турецком базаре. Но теперь, глядя на отутюженных своих конкурентов, плотоядно косящихся на стареющих матрон, он почувствовал легкую тошноту.

Он вышел на крыльцо, вынул сигарету, снова сунул ее в пачку и начал медленно спускаться по ступенькам.

– Подожди, куда ты? – вскрикнула за плечом запыхавшаяся Зойка. – Она сейчас приедет.

– Мне очень жаль, – грустным голосом потерпевшего поражение обольстителя начал он. – Но ты знаешь, я пойду, пожалуй. У меня аллергия на французскую парфюмерию.

– Ну подожди, я прошу тебя, не делай глупостей, – Зойка вцепилась в его рукав.

– Нет, Зой, не могу, правда, – он явственно почувствовал, как вежливость покинула его, и, широко улыбнувшись, скомандовал себе уверенно: «Пли!», – ты уж…

Все это время, чтобы не видеть крушения последних Зойкиных надежд, он водил глазами по пустой набережной. Несколько секунд в его поле зрения находилась красная машина. Из нее вышла женщина и осторожно, мелкими шагами, шла по заледеневшему тротуару, не поднимая головы, к лестнице…

Зойка сделала рывок и оказалась перед Кириллом на ступеньках.

– Здравствуйте, Дарья Марковна, – подобострастно прощебетала она.

Женщина подняла голову.

И из всего, что он только что видел и слышал, нет, от всего, что он видел, слышал и знал с момента рождения, осталось только ее лицо. Так стрела или пуля попадает в десятку, а ты все еще стоишь и смотришь, не веря, что это произошло с тобой, потому что всегда был отвратительным стрелком. Это было единственное лицо в мире, на которое можно былосмотреть всю жизнь, не отрываясь. Мир онемел, звуки улицы утонули во внутреннем урагане кровотока, мчавшегося теперь со скоростью, вдвое превышающей обычную. Они смотрели друг на друга и не могли оторваться. И он тихо начал сходить с ума, поняв неожиданно, что и она вглядывается в его лицо, постепенно, приближаясь…

– Это Кирилл, – представила Зойка, оборвав очарование момента.

– Здравствуйте, Кирилл, – произнесла Дарья Марковна.

Тяжелое слишком имя, как львиная лапа давящее, как же тебя зовут близкие, как я буду называть тебя? Дашенька? Нет, в этом слове что-то от передника, от кухни… Даша… А может быть…

Она обернулась и пошла по лестнице вслед за Зойкой, а он, словно зомби, стал подниматься за ней – шаг в шаг. Когда в передней она снимала пальто, он подхватил его сзади, она оглянулась, и лицо ее оказалось неожиданно близко.

– Вы разве не собирались уходить? – спросила она.

– Нет, я только что пришел, – сказал он.

– Хорошо.

Она прошла в комнату, где все загудели с ее появлением, бросились с приветствиями, зажужжали вопросами.

А он еще постоял некоторое время в прихожей, прижимая к себе ее пальто, вдыхая ее запах, заполняя им себя целиком, без остатка.

Вечеринка с появлением хозяйки резко изменилась, потому что Дарья Марковна предложила говорить только по-английски. С бриллиантовых дам тут же слетело высокомерие, и они принялись хмурить узкие лобики в поисках того или иного подходящего слова, чтобы сказать хоть что-нибудь, а не молчать.

Хозяйка переходила от одной дамы к другой, а он замер в углу комнаты, боясь шелохнуться, чтобы не спугнуть наваждение: таких женщин не бывает. Они приходят только в мечтах, где черты их лица обычно размыты, неопределенны. У них никогда не бывает таких четких очертаний тела. Но здесь была мечта, выплывшая наконец из тумана. Она обрела ясные контуры, и от этого чуточку пощипывало глаза. Как от яркого света… Он пил уже третий бокал шампанского, автоматически подливая себе из бутылки, которую кто-то так непредусмотрительно позабыл на телефонном столике. Вот она плывет из одного угла комнаты в другой. Вот она…

У него не было сомнений, что они теперь не скоро расстанутся. В Лондон поедет он, именно он. Он был для нее тем же, что и она для него. Она его тоже узнала. Его лицо прорвалось к ней из того же тумана. Неожиданно для себя Кирилл засмеялся.

Почему он так уверен в этом? Непонятно. Но он уверен, уверен абсолютно.

Вечеринка достигла своего вялого апогея, кто-то поставил «Битлз», и дамочки неловко и невпопад стали подпевать, страшно коверкая английские слова. Один из молодых людей пригласил единственную молоденькую девушку танцевать и выплясывал с ней что-то типа устаревшего рок-н-ролла. Кирилл стоял и счастливо улыбался, когда сзади его окликнули.

Она оказалась в пальто за его спиной, смотрела на него удивленно. Он спохватился, поставил бокал и вышел за ней, успев заметить, как Зойка, глядя им вслед из глубины комнаты, закусила губу. У подъезда она достала ключи, бросила ему, обошла машину. Он открыл неуверенно дверь и, уже сев за руль, объявил:

– Я, кажется, пил шампанское, Да…

– Дара, – сказала она.

Ну конечно же, Дара. Как он раньше не догадался?

– И что?

– И у меня нет прав.

– Пустяки.

Они поехали по замершим улицам, блестящим в мареве искусственного электрического света. Он колебался только мгновение, пока выруливал на дорогу, а потом уверенно повел машину в сторону своего дома…

Лет с пятнадцати Дара безумно любила зеркало. Разглядывая свое отражение, она могла битый час сидеть, всматриваясь в свои глаза, рассматривая губы, щеки, подбородок. Если в комнате находилось зеркало, Дара непроизвольно подчинялась его магическим чарам. Садилась или вставала так, чтобы хоть искоса, краем глаза, видеть свое расчудесное отражение. «Ма» посмеивалась над ней: «Ну, началась канитель с собой, ненаглядной!» Дара сердилась на нее, сердилась на себя, но никак не могла оторваться от волшебногостекла. На свете не было для нее ничего более близкого, прекрасного и родного, чем ее собственное лицо. Как можно было не любить его? Зеркало притягивало ее как магнит, втягивало в зазеркалье, разыгрывало маленькие спектакли в воображении…

Сегодня, когда Дара поднялась озабоченно по ступенькам и подняла голову, произошел взрыв. Она увидела перед собой не что иное, как собственное зеркальное отражение, то самое, которое всегда жило по ту сторону волшебного стекла. Но оно жило самостоятельно, не копируя ее движений. Глаза, ее любимые глаза, смотрели на нее точно так же удивленно, как и она вглядывалась в них. Иллюзия была полной. Рука Дары дернулась было, чтобы сбросить галлюцинацию, ощутить стекло, успокоиться. Но в этот момент появилась ее помощница, и брызги внутреннего взрыва плавно осели внутри, породив удивительное чувство умиротворенности. Она взяла себя в руки и поспешила убежать, спрятаться. Но, сняв пальто, обернулась и глубоко нырнула снова в глубь зеркала: те же глаза. Отражение следовало за ней, как и положено зеркальному отражению.

Обходя женщин, возбужденных собственной болтовней, шампанским и присутствием мальчиков, она чуть не расхохоталась, вспоминая вчерашнее горячее обращение к помощницам: «Отыщите мне молодого человека, от одного вида которого наши слушательницы грохнутся в обморок». Вот они и нашли…

Может быть, то, что случилось с ней, и был обморок. Ну не настоящий, так астральный. Сама же просила – пожалуйста, получи. Но кто играет такие шутки с человеком? Тот, что на небе, или второй, более земной, с копытцами? Неужели теперь это важно? Нет, Дара уж постарается не потерять больше своего отражения, кто бы его ни послал: тот или другой. По крайней мере сейчас. От таких подарков не отказываются…

Он остановил машину, припарковав ее у подъезда. Они молча вышли и поднялись на второй этаж. Вошли. Сели за стол на кухне. Дара бросила на стол папку с документами, чтобы ее не втянуло совсем туда, в зазеркалье. Папка была барьером, реальностью. Но отрывать от молодого человека глаз Дара уже не собиралась, как не могла никогда оставить в покое свое отражение…

Все деловые проблемы были решены быстро. План лондонских мероприятий, линия поведения со слушательницами, трехдневный срок оформления документов, обмен адресами, телефонами. Дара перелистывала его паспорт, как увлекательную книгу. Говорить больше было не о чем. Он предложил чаю, она попросила кофе и сама же достала из сумочки коробку. «Всегда при мне». По кухне разлился аромат кофе с ирландским виски. Убойный запах напитка произвел на него не лучшее впечатление, он любил потреблять продукты исключительно в чистом виде, без всяких примесей. Дара отправилась обследовать квартиру и дольше всего задержалась в ванной. «В поисках губной помады…» – подумалось ему почему-то. Подсчет зубных щеток – а их было штук шесть в стаканчике – ничего ровным счетом ей не дал. Три полотенца тоже ни о чем не сказали. Ванна упорно не хотела выдавать тайн своего хозяина.

Обстановка комнаты тоже оказалась довольно скрытной. Чисто, да, но явно порядок наведен не заботливой женской рукой. А вот цветок на окне – это уже, похоже, улика. Дара подошла ближе: да его сто лет не поливали! Может быть, некому? Она должна была точно знать, что не попала впросак, что в ответственный момент какая-нибудь молодая особа не откроет дверь своим ключом, не закатит истерику. Дара усмехнулась. Деловая женщина одерживала победу над женщиной безрассудной. Тапочки в прихожей толпились гурьбой: серые, синие, зеленые, и все одного фасона. Ну что ты будешь делать! Не заглядывать же в шкаф, в поисках женских чулок…

– Готово! – крикнул из кухни Кирилл, и она, облегченно вздохнув, оставила свои безрезультатные поиски.

Они снова оказались друг против друга за столом, а пар, поднимающийся от кофе, был похож на дым пожарищ… Пожары, землетрясения, атомный взрыв. И они только вдвоем на земле. И никаких тебе обязательств, никаких формальностей, никакого завтрашнего дня. Нужно было о чем-то говорить, как-то потянуть еще время этого обоюдного обморока, который может перейти в обморок еще более глубокий, лишающий рассудка и, что самое главное, – памяти. Памяти о муже, о пятилетней дочке.

Дара открыла было рот, чтобы что-то спросить, но тут в дверь позвонили.

– Я сейчас! – сказал он, улыбнувшись.

Он не только улыбнулся, он оторвался от нее наконец. Оторвался так, словно там, за дверью, было что-то более интересное.

В душе у Дары началась суматоха, она мучительно прислушивалась к своим ощущениям, ни на минуту не сомневаясь, что выбор – за ней. И это поразило ее больше всего. Выбор оказался не за ней. Его сделал кто-то другой. Или все заранее было предопределено судьбой?

На пороге кухни стоял Кирилл, обнимая за плечи хрупкую девочку с большими прозрачно-голубыми глазами.

– Это Майя, – представил он ее чуть ли не с гордостью, – а это Дарья Марковна, помнишь, я тебе говорил вчера о ней?

– Здравствуйте. – Девочка смотрела ей в глаза без всякого беспокойства.

– Здравствуйте. – Даре стало не по себе.

Совсем девочка. Сколько же ей лет? И почему она так спокойно смотрит на Дару? Большинство женщин, увидев ее в первый раз, мечтали только об одном – чтобы ее вовсе на свете не существовало. Дара привыкла к этим взглядам, ей это даже нравилось. Но девочка смотрит на нее так…

– Май, я еду в Лондон! – по-детски гордо сообщил ей Кирилл.

– Да ты что? – взвизгнула она и обхватила его за шею.

Дара встала все-таки несколько порывисто.

– Не уходите! – взмолилась девушка. – Мы сейчас это как-нибудь отметим.

Только этого не хватало!

– Мы с Кириллом уже решили все вопросы. Завтра он заедет за документами, а через две недели вернется к вам полный впечатлений, с лондонскими фиалками. – Дара взяла себя в руки.

– Ой, как жалко, – протянула девушка и посмотрела на Кирилла.

В коридоре Дара все-таки покосилась на себя в зеркало – не случилось ли с ней чего? Она увидела там не только себя…

– Майка, не приставай, – сказал Кирилл девочке ласково, как любимой собаке, грызущей тапочек хозяина. – Если бы Дарья Марковна со всеми своими сотрудниками что-нибудь отмечала…

Он подал Даре пальто.

– Завтра в пять. – Дара посмотрела на Кирилла.

Ей показалось, что взгляд у него чуточку виноватый. И еще ей показалось, что виноватым он себя чувствует перед этой девочкой. И еще – что искренне раскаивается. Наваждение прошло. Точка.

– До свидания.

Счастливо.

В подъезде было темно, и Дара спускалась по ступенькам на ощупь. Перед глазами все еще стояло зеркало, в котором было сразу два ее отражения и молодая, такая молодая, девушка Майя. Так ничего и не понявшая девушка Майя… Господи! Он ведь на тринадцать лет моложе. Но этого Дара не почувствовала. А вот то, что Майя лет на тринадцать моложе нее, она почувствовала сразу и остро. Майя не воспринимает ее как женщину. Она для нее – старая тетка. Выжившая из ума старая тетка…

Как только дверь закрылась, Майка прыгнула Кириллу на шею, он ловко поймал ее, и их губы слились в поцелуе. Через минуту Майка стала трепыхаться и вырываться:

– Слушай! Да подожди ты! У нас же в подъезде лампочку сегодня снова выкрутили. Твоя Дарья Марковна там ноги переломает. Дай-ка я хоть дверь нашу открою, чтобы ей светлее было.

Кирилл вздохнул и поплелся на кухню, а Майка бросилась к двери. Раскрыла ее, хотела было крикнуть, предупредить, но замерла на пороге: снизу до нее долетел женский смех. Потом хлопнула дверь, и все смолкло.

Майя постояла на пороге еще немного. Смех плавал между перилами по пролетам, потом попытался проникнуть в ее сердце. Тогда она осторожно закрыла дверь и пошла к Кириллу. Вид у нес был немного растерянный, немного задумчивый.

– Ты ей понравился, – сказала Майя.

Кирилл театрально закатил глаза:

– Еще бы! Кому я, скажи, только не нравился?

– А она тебе тоже понравилась, – догадалась Майка, всматриваясь в его лицо.

Они помолчали.

– Понравилась. Знаешь, я как будто ее уже где-то видел. Может быть, не во сне даже, а в какой-то предыдущей жизни. И я знаю, что нас с ней связывает что-то. Только вот не могу понять – что. Это как наваждение.

Майка загрустила.

– Но это совсем не то и не так, как ты только что подумала, – сказал он, беря ее за руки, целуя каждый пальчик, ладошки, подтягивая нежно к себе…

5

Его маленькой сестренке Даше повезло больше. Она была совсем еще маленькая и ровным счетом ничего не понимала. Ей поэтому сказали, что мама уехала.

– А скоро она вернется?

– Не скоро.

– Через час?

– Нет.

– Вечером?

– Нет.

– Завтра?

Светлые бровки Дары запрыгали, мысль о мамином отъезде никак не хотела укладываться в ее русой головке с косичками. Без привычных бантов, которые ей сегодня забыли повязать, да и некому было, головка казалось маленькой, почти птичьей.

– Может быть, завтра, – пообещала ей бабушка, устав от допроса с пристрастием.

– Ну ладно. – И Дара медленно поплелась по комнате, волоча плюшевого мишку по полу.

Она сделала ровно семь шагов, он считал, ровно семь медленных, печальных шагов, а потом снова поскакала вприпрыжку.

А ему тогда уже было десять. Его не стали жалеть, не сказали, что мама надолго уехала, что она насовсем уехала. Ничего для него не придумали. Ему сказали правду: мама умерла. Посчитали взрослым. Смерть не умещалась в его голове, зато там умещалась другая мысль: почему же его не пожалели? Почему ни отец, ни бабушка, ни все эти люди, наводнившие их дом, не посчитали нужным как-то смягчить для него этот удар? Умерла. Нельзя говорить такое ребенку. Он ведь может сойти с ума от безысходности, от тоски, от чего-то такого, что взрослым с их черствостью, с их привычкой к смерти никогда не понять.

Или все это он придумал потом, когда вырос? Нет, нет, все это он чувствовал и тогда. Но все равно в голове не укладывалось. Как же это могло случиться? И почему это случилось с ним? Не с ними, им-то было все равно. Дарья скакала по комнатам, ничего не понимая, отец был где-то в городе, бабушка озабоченно хлопотала на кухне, готовясь кормить ораву людей, которые приходили выражать соболезнование. В ее глазах сквозило нечто такое, о чем ему было даже страшно подумать. Что-то похожее на радость.

Целый день они провели за городом: смеялись, катались на лодке, купались. Потом что-то такое случилось. Кажется, мама сказала, что немного устала. Но они не уехали тут же домой. Они с Дарьей еще бегали по мелководью, поднимая снопы брызг. Мама сидела на берегу и тихо улыбалась. Через силу. У нее уже тогда болела голова, но она улыбалась. Отец сидел рядом и смотрел то на них, то на нее. Потом неожиданно раздался его окрик. Они с сестрой встали как вкопанные и обернулись: отец никогда не повышал на них голоса. Но он на них не смотрел, он смотрел на мать. Он затолкал их в машину, как были, мокрыми, бросил полотенце, и они поехали домой. Дара смотрела в окно, он смотрел отцу в затылок. В салоне машины заметалось беспокойство. Ехали непривычно быстро. Дарья подпрыгивала на заднем сиденье и млела от удовольствия.

Дома мама сказала, что хочет прилечь, голова совсем разболелась, и ушла в спальню. Папа заглядывал к ней пару раз, а потом отправился на кухню готовить ужин. Он чистил картошку, одну, другую, третью, и вдруг как будто услышал что-то, как будто его позвали, – вскочил, бросил нож, покатилась по полу недочищенная картофелина. Он побежал в спальню и оттуда уже, да, точно, оттуда, закричал ему:

– Сашка! Беги за бабушкой, быстро!

И он не стал ничего спрашивать. Он не открыл дверь, не посмотрел, что там такое. Он бросился как есть, в тапочках, за дверь побежал к остановке. В автобусе, уже на половине дороги, он заметил, что на ногах – тапочки, что рубашка выбилась из брюк, заправил ее, пригладил волосы. А когда они вернулись с бабушкой, родителей уже не было. С Дарьей сидела соседка. Узнав бабушку, она ахнула, побежала к ней, заплакала.

Беспокойство навсегда поселилось в их доме. Оно теперь было повсюду, спрятаться от него было негде, и оно медленно закрадывалось в его беззащитное детское сердце, тихо переступая холодными своими лапками. Он пробовал включить телевизор, или нет, магнитофон. Но стало только хуже. Потом бабушка позвала его на кухню и сказала: мама умерла. Так вот в лоб и сказала, ничего не объясняя, ничего не добавив. Или нет, добавила: «Только Дарье – ни слова».

Потом она разговаривала с Дарьей, и та шла семь шагов со своим плюшевым мишкой. А он устал от беспокойства, угнездившегося в сердце, ему хотелось убежать. Он залез на чердак. Сел там на старую колченогую кушетку и стал смотреть в круглое окошко. Все вокруг замолчало, звуки погасли, растворились в страшной нависшей тишине. Окошко уходило в небо – бледноголубое, как выцветшая материя, – и он потерял счет времени. Вечером на чердак, пыхтя и отплевываясь, забралась бабушка.

– Вот бесчувственная душа, – проворчала она, – спит себе. Вставай!

Бабушка увезла их с Дашей к себе, постелила им на большом диване в зале, а сама ушла в свою комнату, где стояли старинные иконы в серебряных рамах, зажгла лампадку, поплыл из-под двери щемящий запах ладана, зашептала. Даша, которая никогда не раздевалась раньше сама, путалась в гольфах, в застежках платьица, и когда наконец забралась под одеяло, была такая растрепанная, жалкая. Она хлопала глазами и все чего-то ждала, не ложилась. «Да ты ведь теперь никому не нужна, – подумал он. – Никто не поцелует тебя на ночь, никто не будет рассказывать, какая ты ненаглядная…»

– Дашка, – сказал он, – ложись. Моя ненаглядная Дашка. Я тебе сказку расскажу.

С тех пор он принялся спасать Дашку: от мира, от одиночества. Он придумывал для нее сказки и даже придумал сказку о маме. «Мама стала ангелом, она была слишком красивой, и ее взяли поэтому на небо. Ты, Дашка, тоже будешь такой же красивой, когда вырастешь. Только жить будешь со мной, на земле. Потому что на небе уже все места заняты. Видишь, снег идет? Это мамины перышки летят. Да не хватай ты их руками, дуреха. Тают, правильно… Они ведь, пока летят, в снежинки превращаются. Ложись-ка ты лучше спать. Мама накроет тебя своим крылом белым, тут и сон придет. Не-на-гля-я-я-я-дна-я». Ну кто-то ведь должен был любить эту девочку.

Сначала он любил Дашку из жалости, ничего к ней не чувствуя, повторял мамины слова, мамины жесты. Кто-то ведь должен был теперь это делать. Однажды поцеловал ее в щеку и понял: от нее пахнет, как от мамы. Заглянул в глаза, проверил: точно такие же глаза, темные. И понял тогда: она вырастет и превратится в маму. И кончится этот кошмар! И тогда он снова будет часами смотреть на нее… Но Дашка росла очень медленно. У нее как-то смешно вытягивались руки и ноги. Потом выпали передние зубы, и она, улыбаясь, превращалась в настоящего уродца. Однажды он избил соседского мальчишку. Избил до крови, разбив губу, наставив синяков. Тот назвал Дашку «сирота казанская». Назвал в шутку, не подумав, что она действительно сирота. И он помнил только вспышку белого света перед глазами, только желание убить мальчишку немедленно, сейчас же. Такие вспышки довольно часто потом преследовали его.

Когда ему исполнилось двенадцать, все рухнуло. В дом пришла женщина. Первый раз после смерти матери он вернулся домой из школы и почувствовал запах духов. Резкий, неприятный запах, чужой, враждебный. Она сидела с отцом за столом и строчила что-то под его диктовку. Он называл какие-то цифры, шифры, даты. Она быстро и точно разбрасывала их по графам бланка. Но когда отец замолкал и что-то искал в бумагах, она вскидывала на него взгляд, словно винтовку с оптическим прицелом. Он бросил портфель на пол и посмотрел на нее непримиримым взглядом.

– Это Саша. Саша, это Регина Осиповна.

Женщина ответила взглядом еще более непримиримым. Он застыл в дверях. А потом побежал наверх, в свою комнату, закрылся на ключ, вытащил мамину фотографию. Смотрел на нее, сжимая в руках, потом зажмурился, и костяшки пальцев, сжатых в кулаки, побелели. Он хотел только одного – чтобы, когда он откроет глаза, даже запах противных этих духов выветрился с кухни. За плотно сомкнутыми веками стояло белое зарево. Но тогда ему было только двенадцать, и он не знал, что это означает.

Сейчас он хорошо понимал, что означают эти вспышки. Он понял это давно, в пятнадцать лет, в исправительно-трудовой колонии. Но тогда…

Через полчаса дверь распахнулась, и отец, как ни в чем не бывало, спросил, пойдет ли он обедать.

– Мне сейчас на совещание, очень важный контракт заключаем.

Разумеется, Регина эта тоже останется обедать, разумеется, если она его сотрудница, они вместе поедут на совещание. Нужно было отказаться, но он не мог выговорить ни единого слова. Если он раскроет рот, лицо его перекосится, отец поймет. Они спускались вниз как-то очень уж быстро. Очень быстро для того, чтобы подумать о том, как ему вести себя за столом.

Отец выставил из холодильника тарелки – много тарелок с маринованными рыбами, студнями, соленьями, еще с чем-то. Он торопился. Ему и невдомек было спросить, ест она все это или нет. Регина ковыряла вилкой пододвинутое ей блюдо, отец правой рукой быстро работал вилкой, а в левой держал бумаги, перечитывая их уже в сотый раз. «Так тебе и надо! – подумал Сашка о Регине, которая смотрела на отца сквозь бумаги. – Он и не смотрит…» Отец был молодцом, его так дешево не купишь… В этот миг отец, его отец, вдруг оторвался от бумаг и, перехватив пристальный взгляд Регины, улыбнулся ей. Он улыбался очень искренно всегда, его улыбка обещала полцарства. Ему было тогда только двенадцать лет, и он решил, что отец его просто тряпка. Он обещал полцарства этой очкастой дуре. Какая мерзость!

Два месяца после этого случая он не мог спать, в голове проносилась та самая отцовская улыбка, затылок Регины, и дальше мерцали только белые вспышки, ослепительные белые вспышки. Но потом этот неприятный эпизод стерся из памяти, и он почти забыл о существовании Регины. Дашкино взросление и ожидание ее превращения в маму по-прежнему занимали все его помыслы.

– Не вздумай подстричься когда-нибудь, – наставлял он ее, – у тебя должны быть длинные волосы. До самых колен. Иначе ты не будешь красавицей.

Он расчесывал ее жиденькие каштановые волосы гребнем, Дашка жмурилась и согласно кивала. И тоже ждала, когда же станет наконец красавицей. Иногда, просыпаясь, она бежала к постели брата, толкала его нещадно и спрашивала: «Есе нет?» – «Нет еще, – терпеливо объяснял ей он. – Но скоро, очень скоро…» – и снова проваливался в сон.

В конце лета стояла жара. С маминой смерти прошло два года. Вечером, после поминок, когда гости уже разошлись, а кухня была завалена грязной посудой, потому что папа с бабушкой опять поссорились и та ушла, хлопнув дверью, он спустился в полночь на кухню – то ли попить воды, то ли как-то успокоить щемящее сердце. Поднес стакан к губам и тут вдруг понял – это водка. Подумал: ну и пусть. Может быть, именно это и поможет. Зажал нос и выпил залпом то, что оставалось в стакане. И задохнулся, бросился к крану, полоскал рот. Внутрь проник огонь, и нужно было срочно погасить его. Он полоскал рот, а огонь опускался куда-то все глубже, к груди, к сердцу, разливался по телу небывалым жаром. Он закрыл кран и пошел к себе, наверх. Лег, отвернувшись от кроватки Дашки, боясь разбудить ее своим огненным драконьим дыханием. Полежал немного в темноте, таращась в потолок. Жар все метался по телу, не находя выхода. Но, странное дело, кожа при этом оставалась холодной. Даже что-то уж слишком холодной. Он пощупал пальцами горло. Пальцы были холодные и мокрые. Может быть, он умирает? Может быть, нельзя было этого в его возрасте?..

К горлу неожиданно подкатила тошнота, и он, сорвавшись с кровати, путаясь в одеяле, в простыне, бросился к двери, скатился кубарем по лестнице, успел только добежать до туалета и чуть не потерял сознание. Из туалета он вышел через двадцать минут, ослабевший и беспомощный. На негнущихся ногах, сотрясаемый набегающими волнами дрожи, он, шатаясь, поплелся вверх по лестнице, крепко держась за перила. Когда он добрался до самой верхней ступеньки, внизу громко скрипнула дверь, от неожиданности ноги его подкосились, и он сел на пол. Меньше всего на свете ему хотелось сейчас встретиться с отцом. Меньше всего на свете…

Так он думал, сидя на верхней ступеньке и дрожащими руками теребя прилипшие ко лбу пряди светлых волос. Внизу, в полосе света, падающей из закрывающейся двери в ванную комнату, он с ужасом разглядел Регину в коротком зеленом халатике. Щелчок выключателя – и видение пропало так быстро, что он не успел ничего понять: то ли это игра его воображения, то ли… Белая вспышка свалила его на пол.

Утром к его кровати подбежала сестренка и уставилась на его лоб.

– Что ты там увидела? – спросил он плохо ворочающимся языком.

– У тебя капельки на лбу…

– Ерунда, не бойся. – Он взял ее за руку.

– Ты горячий, – отдернула она руку.

Потом – когда поднялся наверх отец, сунул ему градусник, приехала бабушка с банкой меда – оказалось, что температура у него под сорок. Старичок-врач долго рассматривал его горло, язык, спину, мял живот, но в конце концов решительно заявил – простуда. Сделал укол и пообещал, что температура упадет через несколько минут. Оставил бабушке порошки, пилюли, жидкую микстуру, велел не беспокоиться и откланялся.

Вернувшись вечером, отец сразу влетел к нему на второй этаж, пощупал лоб и удовлетворенно вздохнул. Потом отец с бабушкой ужинали в столовой, она перемыла посуду и уехала, поцеловав его в лоб:

– Все хорошо, я завтра приеду.

И что-то такое было в бабушкиных словах, словно не бабушка она теперь была, а обычная женщина. От слов разило заговором, женскими кознями. Бабушке было непростительно казаться женщиной. Он заподозрил неладное. В воздухе плыли флюиды разительных перемен. Отец притащил ему в комнату большой телевизор, чтобы не скучно было. Телевизор был их гордостью. Такого огромного экрана не было ни у кого из знакомых. Отец сам собрал его.

Весь вечер отец бегал снизу вверх, проверить, как там Сашка, а потом сверху вниз, ответить на очередной телефонный звонок. Вечером он спустился к себе окончательно и выключил, уходя, свет. Сашка проспал весь день, и теперь ему не хотелось спать ни чуточки. Через полчаса ему показалось, что вздрогнула входная дверь. Именно не хлопнула, а, словно кто-то специально придержал ее, вздрогнула, закрываясь. Воздух будто сразу же выкачали из его груди. В голове всплыло сразу все: полоска света, Регина, белое полыхнувшее пламя. Хватая ртом воздух, он замер и прислушался. Но сердце барабанило так, что ничего больше не было слышно. Тогда он встал и на цыпочках подкрался к двери. Какой-то шепот внизу? Или ему кажется? Доктор, уходя, сказал: «Не исключен бред». Это ведь он про него сказал, про Сашку. Может быть, все это и есть бред? Он приоткрыл дверь. Шепот стал чуть громче и на какое-то время разлился женским смехом. Тогда его руки страшно задрожали.

Опять она. Он убьет ее. Ведь вчера только были поминки… Сволочь! Он ее убьет. Растерзает в клочья. Вырвет ее сердце и растопчет его босыми ногами. Сдерживая прерывающееся дыхание, он стал спускаться и внизу забрался под лестницу, туда, где стояли коробки со старой обувью, лопаты, грабли. Ждать пришлось вечность. Целую вечность он просидел под лестницей, вдыхая запах старого картона и подмоченной пыли. Он превратился в старика за это время. Порой ему казалось, что он умирает, порой что уже умер. Температура, похоже, снова повысилась, руки ослабели и тряслись. Он пошарил рукой за спиной и нащупал ручную тяпку. Он убьет эту гадкую женщину. Уничтожит…

И вот, когда целая вечность осталась за спиной, в ванную комнату прошел отец. Он вжался в коробки, в голове мелькнула мысль о том, что бред кончился, что все страшное только показалось ему. Расслабившись, он вытянул ноги, дождался, пока отец выйдет из ванной, и собрался было подняться к себе, как дверь снова скрипнула.

Нет, подумал он, нет. Пусть все будет по-прежнему. Пусть все будет хорошо, а вчерашняя ночь останется бредом. Я больше не могу. Я как будто бы и не человек уже. И этот мир – как будто бы уже не этот мир. Нет, только не это. Пусть это будет снова отец, пусть не она, ну пожалуйста, пусть…

Но она уже сверкнула изумрудным халатиком, словно ящерка просачиваясь в ванную комнату. Все, понял он. Больше он не мальчик. У него не было матери, теперь нет и отца. И он мужчина, который отомстит за честь матери. Дрожь внезапно исчезла, он взял тяпку обеими руками, вышел из-под лестницы, распрямил спину, смахнул капли пота со лба.

Регина приоткрыла дверь и выскользнула так же быстро. Она собиралась выключить свет и стояла к нему теперь спиной. Он замахнулся тяпкой…

Теперь, через столько лет, забыв многое, что еще случалось с ним в этой безумной жизни, он отчетливо помнил тот момент. То ли руки его ослабели внезапно от температуры, или, быть может, от долгого сидения их слегка свело судорогой, то ли тяпка была слишком тяжелой, но при замахе его повело назад, и он чуть-чуть, чуть-чуть только проехался по полу и откинулся назад. Но она услышала, резко повернулась и успела перехватить его руку на уровне своей груди, в двух сантиметрах от розового соска, выбившегося из-под распахнувшегося халатика. Она не вскрикнула и даже не шелохнулась, а стояла и держала его руку крепко, очень крепко и смотрела в упор, не обращая внимания на то, что зеленая шкурка халатика почти сползла с ее плеч от резкого движения, обнажая грудь. Взгляд ее был преисполнен жгучего презрения. Он понял – это конец, он проиграл. Секунда – и она запахнула халат, взяла тяпку из его рук, развернула его лицом к лестнице и подтолкнула наверх. Он проиграл.

Он взлетел в свою комнату, его бил озноб, зубы стучали. Он проиграл. Нет, не может этого быть. Не может, и он лихорадочно стал одеваться, не взглянув на спящую Дашку, открыл окно, плохо понимая, что делает. Ему нужно было спасаться. От себя, от отца с этой ведьмой в зеленой шкурке, от стыда, которым полыхали его щеки. Он двигался как лунатик. Выбрался на крышу, закрыл осторожно окно и только тогда вспомнил о Дашке, прильнул к стеклу, пытаясь разглядеть ее сонное личико. «Ненаглядная моя, – прошептал он, – ненаглядная». Сердце разрывалось от жалости. Она теперь останется одна в этом доме. Ну ничего, ничего. Потом он уведет и ее. Нога скользнула по мокрой крыше, он поехал вниз, успел каким-то чудом ухватиться за лестницу, спустился на землю и, не оглядываясь, пошел прочь.

Сердце прыгало в груди, подлетая к горлу, руки были ледяными. Он выбрался на дорогу, пошел через парк. За парком начинался пустырь, а дальше была железнодорожная станция, по рельсам грохотали зеленые поезда…

«Я им покажу! – думал он. – Посмотрим еще, кто кого!» Он побежал к станции. Остановился в заброшенной будке смотрителя, стал ждать. Промчался один поезд, второй, третий. Он устал ждать. Но следующий полз медленно, окна были темными. Когда поезд остановился, он осторожно забрался в пустое купе, влез на верхнюю полку и замер. Пятнадцать минут, которые поезд стоял на станции, показались ему вечностью. Дважды дверь купе дергали, кто-то заглядывал, но его не заметили. Поезд тронулся. Он посмотрел в окно. Парк и пустырь побежали с ним наперегонки, все быстрее и быстрее. Он прильнул к окну, дыхание стало прерывистым, что-то такое рвалось изнутри. Он расхохотался, хохотал и сам себе закрывал рот: «Ну а теперь кто победил, а? Получила, тварь?» Это была победа, самая первая и самая главная победа, как ему тогда казалось…

6

Он барахтался в пелене между реальностью и снами, реальностью и бредом, но не смертью уже, он понял – смерть отступила. Глубокой ночью, о чем он догадался по тишине за окном, по отсутствию бликов ночных фонарей в комнате, он раскрыл глаза. Кружение по волнам памяти прекратилось. Вернулась реальность. Только почему же он лежит на кровати и руки его привязаны к ней ремнями? Он поднатужился, ремни потянулись так же, как его взбухшие вены. Еще рывок, еще немного. Куда же он попал? И что с ним случилось? И где Ольга? Еще рывок – ремни ослабли. Он высвободил руки, потер запястья. Вставать не хотелось. Сознание снова начало затуманиваться, он закрыл глаза, попробовал сосредоточиться…

С тех пор как умерла Ия, что-то в его жизни хрустнуло, оборвалось. Он по-прежнему рвался к каким-то высотам, под облака, только вот все как-то вдруг потеряло цену. Воздух побед больше не пьянил, не кружил голову. Он ставил себе планку все выше и выше, но победы не приносили радости. Ведь она не могла разделить их с ним. Ия.

Самый страшный вопрос, который он всегда обходил стороной: почему она умерла? Почему именно она, почему именно так? Она покинула их в считанные часы, и врачи, сделавшие потом вскрытие – слишком уж странной выглядела эта смерть, – так ничего и не выяснили. Ему сказали: «Мы не видим причины, по которой это произошло…» То есть не было, на их взгляд, никакой причины ей умирать. Так почему же тогда?..

Смерть Ии осталась загадкой. Люди умирали от болезней, от старости, от травм, а она, выходит, умерла по какой-то другой причине. И эта причина – не возраст. Ей ведь было только двадцать восемь лет. Так что же это? Он взял у матери Библию, прочел и Ветхий и Новый Заветы. Пустые слова, ничего земного. Он все понял, но ничего не взял. Вопросы остались с ним навсегда. За что? Кого Бог наказал таким страшным способом? Ее? Его? Детей? И не изверг ли этот самый Бог, раз творит с людьми такое? Нет, проще было думать, что его не существует. Что небо – это только голубая картонка сверху, вроде потолка. Картонка, за которой нет ничего.

Он гнался теперь за острыми ощущениями. Водил машину с безумной скоростью, занялся нелегальной деятельностью – с двумя помощниками выполнял работу за целую бригаду, а потом нанимал людей получать деньги.

– Это воровство! – говорила мать.

– Кого я обокрал? Есть работа – есть расценки. Я делаю ее с помощником, а не с целой бригадой бездельников. В те же сроки! Работаю за десятерых, своими руками все делаю!

Он всегда бросался в спор, как на амбразуру, с азартом, с готовностью. Даже когда спорил с пятилетней Дашей. Но никогда не давил, не навязывал своего. Когда с ним соглашались, он радостно готов был считать человека другом. Когда возражали, грустно пожимал плечами. Разумеется, все это никак не касалось его работы. Там с ним никто спорить не решался. Да и повода не было. Каждое его начинание вызывало у всех шок. Идея, казалось, лежала на поверхности, однако в голову всегда приходила только Марку.

Марк ходил по краю пропасти. Андрей рассказывал, что его дальний родственник уже попался на такой вот деятельности. Настучали на него, и сел человек за свои же труды на три года.

– От тюрьмы и от сумы не зарекайся, – смеялся Марк и продолжал гнуть свое.

Прошел год, но Марк никак не оправился от смерти жены. Мать прожила в его доме полгода, но ей не хотелось бросать надолго свое серебро и картины без присмотра. Она берегла свой музей как зеницу ока. А вокруг дома сажала цветы, нужно было ездить поливать.

– Марк, не прожить одному мужику с двумя детьми, – повторяла она. – Жениться тебе надо. Сколько я еще протяну? Кто твоей Дашке будет нос утирать? Сашка, что ли? Совсем мужик в няньку превращается. Не дело это.

Марк отмахивался от нее, злился, топал ногами. Приходил домой и взлетал наверх, в детскую. Дети, тихо посапывая, видели уже десятый сон. Они почти не встречались. Он стоял и плакал посреди детской, от любви к ним, от жалости, от собственной боли. «Все, – говорил он себе. – В выходные…»

И в выходные сажал их в машину, возил по городу, заваливал подарками. Сашка мало что выбирал для себя, больше для Даши.

– Пап, Дарья такого тигра давно хочет. Давай, а?

Марк недоумевал. Сын был похож на него как две капли воды, но душа у него была материнская. Как-то мало он походил на шумных соседских мальчишек. Все с Дашкой возился. Играл с ней, читал ей свои взрослые книжки, потом ее детские. Гулять ходил только с ней, ровесников сторонился, на велосипеде катал. И соседские девчонки с замиранием сердца несли Даше маленькие подношения:

– Дашунь, на тебе ленточку. Пусть твой братик меня покатает, а?

И Даша просила брата. И он беспрекословно вез выбранную ею девочку вокруг парка, не отвечая на ее вопросы, не разделяя восторгов. Через неделю он обнаружил у Дашки дома целый склад ленточек, бусинок, засушенных цветочков и приказал больше ни под каким видом не покупаться на девчоночьи просьбы. И Дарья справилась. Даже когда однажды соседская взрослая Танька предложила ей большую шоколадную конфету «Мишка на Севере». Слово брата было для нее законом.

Выходные проходили, а работа по-прежнему отнимала все его время. Официально он работал в спорткомплексе: стадионы, залы, площадки, разбросанные по пригородам. Это было удобно. Разъезжая на машине, которая служила ему еще и лабораторией, он выполнял заказы везде, где только бывал. Но в какой-то момент появился новый директор, человек тертый, с размахом, и тут же отметил для себя уникального работника, который скромно числился среди персонала, обслуживающего табло. Заметил, присмотрелся, навел справки. Его знал весь город. Начиная от местной администрации, кончая ночными сторожами и официантками рюмочных. Директор пригласил его к себе.

В кабинете он достал бутылку дорогого армянского коньяку и две стопочки из-за портрета Леонида Ильича и начал задушевную беседу. «Гусь еще тот!» – определил его сущность Марк, пересказывая этот разговор Андрею. Из кабинета он вышел с подписанным приказом о назначении его заместителем директора и устной договоренностью, что часть его «командировочных», которые директор теперь брался узаконить, будет без всяких протоколов оседать в кармане его непосредственного начальника. Марк увлекся во время беседы и рассказал Владимиру Прокофьевичу о возможной модернизации их собственного спорткомплекса. Импортные покрытия, новое табло, прожекторы. Если бы все это сделать, то и памятника им будет не нужно: вот он, памятник. Директор приказал все это подробно расписать, обсчитать, проводил Марка в новый кабинет и представил секретаршу:

– Знакомьтесь, это Регина. Незаменимый работник. Она и за бухгалтера вам все распишет по нашему проекту, и спроектировать поможет. (Он уже говорил «по нашему», отметил Марк.) Член партии.

Значит, другие дела с ней обсуждать нельзя…

– Понял. Здравствуйте, Регина. – Он протянул руку.

Женщина поправила очки, пожала ему руку, покраснела…

7

– Я не могу, не могу, – говорила она три недели спустя своей сестре. – Не могу, понимаешь, Капа? Сижу и через дверь кожей ощущаю его присутствие. А если он уезжает, вздрагиваю от звука каждой подъезжающей машины, бегу к окну. Я совсем опустилась…

– Да не плачь ты, дурочка. Ну и что с того? Ты в него влюбилась, с кем не бывает. А он-то что?

– Ничего. – Регина всхлипнула, и Капа, вздохнув, протянула ей свой большой мужской носовой платок. – Он меня не замечает. Диктует что-то, смотрит в глаза – и не видит. Интересуется, как у меня дела или как настроение. Но меня не видит…

Капа была на три года младше сестры, но всю жизнь относилась к ней как к маленькой. Регина была не замужем, а Капа выскочила за молодого курсанта, как только окончила школу. Тогда все, включая родителей и сестру-студентку, получавшую ленинскую стипендию в Ленинградском университете, осудили ее поступок и заклеймили позором. Мать и отец впервые переступили порог ее нового дома через пять месяцев после ее побега и свадьбы, когда Капа с Иваном привезли домой крепенького розовощекого младенца. Осип Измайлович (Регина, поступая в университет, записала в анкете – Олег Игоревич) взял ребенка на руки и воскликнул:

– Гляди, мать, Броня, вылитый Броня!

– Кто это – Броня? – спросил у Капы притихший ненаглядный ее Ванечка.

– Потом, – так же тихо ответила ему Капа.

– Как назвать собираетесь? – строго спросил Осип Измайлович.

– Васькой, – сообщил Ванечка и тут же понял, что сморозил глупость, потому что лицо тестя пошло багровыми пятнами. – Э… э-э-э, мы с Капой еще не решили окончательно…

Онемевший Осип Измайлович стоял посреди комнаты, начисто утратив дар речи. Тогда Ольга Карловна положила карапуза в колясочку, вытащила из сумочки валокордин, накапала двадцать пять капель в стаканчик, налила воды, протянула мужу и пошла к столу, куда они сложили принесенные сумки, коробки и коробочки Капа шире раскрыла глаза и села возле матери – как ребенок под новогодней елкой в ожидании подарков. Ольга Карловна стала потрошить сумки.

Это тебе, мое солнышко, мой внучек. – Три сумки были заполнены всевозможными детскими вещами, сосками, импортными бутылочками. – Это вам, Ванечка. – Она протянула ему длинную коробочку, он раскрыл и ахнул – настоящие кварцевые часы. – Кстати, как ваше имя-отчество? Ах, Григорьевич? Замечательно. Это тоже вам. – На столе появились белоснежная рубашка и галстук. – А отец ваш жив? Что вы говорите, какое горе! – Она покачала головой и чуть ли не прослезилась.

Ваня внимательно заглядывал ей под руку, загипнотизированный зрелищем раздачи подарков. Ему родители никогда ничего не дарили.

А еще какие-нибудь имена вы для ребеночка придумали? Васями, к сожалению, часто зовут котов. Представьте, станет кто-нибудь кричать: «Васька, Васька», а малютка наш бесценный будет вздрагивать. Это тоже вам. – Крупные запонки окончательно поразили молодого курсанта. – Так как же? Егором? А еще как? Славой? Слышишь, отец, Славочкой, как мы и мечтали. Покойного братца Осипа Измайловича тоже звали Славой. К тому же малыш ваш так на него похож. Ну, значит, назовем его Славиком? Слышишь, отец? Вот и снова Бронислав у нас в семье появится…

Ванечку отправили переодеваться в ванную, Капа мерила мутоновую шубку, вертясь перед зеркалом.

– Мам, ну что же тут воротник такой огромный? Сейчас так не носят…

– Для тепла, Капочка, для тепла. Тебе коляску теперь возить по снегу. Ты о моде не думай. Модницы, они даже без нижних штанов ходят по холоду, в одних чулочках. О будущих детях не думают, а тебе еще рожать и рожать…

– Боже упаси! – взвизгнула Капа.

Мать сняла с нее шубку и потащила за руку на кухню греть принесенные пироги, рагу из курицы доставать из трехлитровой банки, рюмки хрустальные – подарок от родственников – распечатывать. Осип Измайлович остался в комнате, багровый оттенок с его лица сходил понемногу, он покачивал детскую коляску и нежно ворковал:

– Броня мой, кровинушка моя! Вылитый Броня…

Через три года молодой курсант превратился в лейтенанта и остался в штабе, в родном городе. Он ходил задрав нос, считая, что это исключительно его заслуга. Он никогда так и не узнал, как Ольга Карловна ходила по начальству и на все лады расхваливала своего зятя, сетовала на здоровье младшей дочери и внуков, носила справки, где по латыни значились каверзные болезни, вылечить которые можно было только в Москве, Санкт-Петербурге или, на худой конец, в родном городе.

Капа родила еще двух дочерей и окончательно на этом остановилась. Отец и мать со временем перестали ставить ей в пример старшую сестру, Рину, которая окончила университет с красным дипломом, аспирантуру с отличием, вступила в партию и корпела теперь в невзрачном проектном институте за мизерную зарплату. А потом и вовсе вляпалась в историю…

Пик ее женской зрелости уже прошел. Прошел со скандалом. Впервые Рина оторвала голову от книг и конспектов, окончив аспирантуру. Оторвала только на минутку, чтобы снова погрузиться в чтение газет, последних постановлений партии, книг по производственному строительству, по архитектуре. Поскольку времени оглядеться и подыскать хорошего парня для создания семьи у нее не было, она все более уподоблялась стареющей деве: ходила дома в протертом до дыр байковом халате, носила очки в смешной оправе. Косметика, сохранившаяся со студенческих времен, благополучно засохла на полочке в ее ванной. Только по ночам, в сновидениях, воздух вокруг был исполнен какой-то сладостной истомы. Сны ее были удивительно замысловатыми. В жизни все было проще. И только однажды, в день, когда она получила повышение, знакомый аромат истомы из сновидений настиг ее.

Решение сделать ее начальником отдела исходило от партийной организации. Ее вызвали на ковер к генеральному. Тот что-то буркнул, пожелал больших трудовых успехов и отправил ее к своему заму по кадрам. Рина вошла в кабинет и остолбенела. Он сидел у окна в кресле и задумчиво курил сигару. В огромном кабинете над его головой висело облако приятного незнакомого дыма. Задумчиво посмотрев на Регину, он вальяжно предложил ей присесть, попросил рассказать о себе.

Рина затараторила что-то привычное, про университет, аспирантуру, проекты, но он перебил, уточняя:

– Да нет же, я не об этом. Расскажи мне о себе.

В голосе его было так мало официальности, что Рина растерялась.

– Мне нечего рассказывать, – честно призналась она.

– Ну хорошо, я помогу. Тебе тридцать два года. Ты замужем.

– Нет. – Регина покраснела.

– А дети?

– Тоже нет. – Она была удивлена, наверняка он уже изучил ее личное дело.

– Хорошо, пойдем дальше, – продолжал Дмитрий Николаевич. – Значит, как говорится, есть человек. – Он смотрел на Регину, улыбаясь исподлобья.

– Нет, – промямлила Регина.

– Действительно нет?

– Нет.

– Проверим. А если я, к примеру, приглашу тебя сегодня в ресторан, то ты, как женщина совершенно свободная, не откажешься провести со мной вечер?

Регина хлопала глазами, ничего не понимая.

– Ну, к примеру, гипотетически, – настаивал он.

– Наверно, – прошептала Регина, – то есть я хотела сказать, конечно, если…

Она сбилась, а он все требовал:

– Так наверно или конечно?

– Да, – прошептала Регина, красная от смущения, глядя в пол.

– Тогда после работы, ровно в половине шестого, я буду тебя ждать на углу, за магазином «Ткани», в машине, – тихо сказал он и в полный голос добавил: – А теперь идите, Регина Осиповна, на свое новое рабочее место. Вот приказ о вашем назначении. Я вас от души поздравляю и, – он снова понизил голос, – жду вечером, чтобы отпраздновать это радостное событие.

Рина встала, взяла приказ, протянула руку, которую Дмитрий Николаевич от души потряс, и как лунатик направилась к выходу. Он усмехался, когда она неуверенной походкой шла к двери, обреченно опустив плечи. Господи, до чего же она трогательная, эта Регина, и до чего скромная. Слава Богу, хоть в обморок не упала от его предложения.

Новая начальница вела себя, как отметили ее подчиненные, весьма странно. Вполуха выслушивала поздравления с назначением, отвечала невпопад, переспрашивала каждое слово и без конца смотрела на часы.

В пять состояние ее было близким к истерике. Что это с ней такое приключилось? Что это за предложение? Глупая шутка начальника? Или он собирается приставать к ней с домогательствами? А если так, то что делать: должна ли она отвергнуть их или нет… Ее никто никогда не домогался. Она даже не знала толком, как это происходит. Но, разумеется, она ему не уступит. Ни за что. Пусть он и интересный мужчина, пусть разъезжает по заграницам каждый месяц, но он ведь женат. А она член партии, руководитель отдела. Господи, да почему же все так запутано и страшно? Нужно было отказаться, тогда все стало бы сразу ясно. Она подойдет к его машине, откроет дверцу, сядет и, когда он спросит ее: «Ну что, поехали?», вежливо объяснит ему, что она здесь только для того, чтобы сказать, что никуда с ним не поедет.

Из отдела она вышла последней. Заперла дверь, оставила ключ вахтерше. Напротив, через улицу, полыхали огромные зеленые буквы: «Ткани». Регина посмотрела по сторонам, выпрямилась и стала переходить дорогу. Она все время оглядывалась, не видит ли ее кто. Сердце бестолково скакало в груди, как перед экзаменами. Ноги подгибались от слабости. В какой-то момент ей вдруг показалось, что все это розыгрыш. Что Дмитрий Николаевич сидит сейчас в своем кабинете, наблюдает, как она крадется по тротуару за угол, и хохочет во все горло. Регина закусила губу, свернула за угол и нос к носу столкнулась с Дмитрием Николаевичем.

– Ну слава богу, я уж было собрался идти тебя искать!

Он потянул ее за руку, подтолкнул к дверце, сам обогнул машину, сел. Регина наклонилась и порвала чулок – стрелка побежала отчаянно быстро вверх по ноге. Она засмотрелась на нее и не заметила, как машина тронулась с места, мимо побежали сугробы, огни, пешеходы.

– Я знаю чудесное местечко за городом…

Ее сердце упало: «Господи, куда он меня везет?»

– Я…

– Ты была когда-нибудь в «Мотыльке»? Нет? О, ты многое потеряла. Сейчас наверстаем.

– Дмитрий Николаевич, – взмолилась Регина.

– Дмитрий, просто Дмитрий. – Он протянул руку к ее руке, закрывающей убегающую от колена стрелку, и ласково потрепал.

Регина опешила. Нет, не от вольности этого жеста. От чего-то жарко взорвавшегося где-то в животе. От его прикосновения по руке поползли мурашки.

Дмитрий Николаевич говорил, не умолкая, весь вечер. Он рассказывал ей о своих заграничных поездках. Недавно он вернулся из Португалии. Удивительная страна. Люди выглядят строгими. А мрачный вид их дворцов, а какие песни поют… Постепенно Регина оттаяла, начала прислушиваться. Он говорил так интересно. О стрелке на своем чулке она вспомнила только уже за столиком, с аппетитом уплетая цыпленка табака, бутерброды с икрой.

Он заказал шампанское для нее, она пыталась возражать. «Нет, – сказал он, – за твою карьеру. Сегодняшний день – первый шаг в ней».

– Тебе не скучно со мной? – спросил он в середине вечера.

– Что вы! Я и представить себе не могла, что вы такой…

– Ты. Пожалуйста, говори мне «ты».

– Ты.

Он пригласил ее танцевать. Играли медленный фокстрот, ее любимый. Мурашки от его прикосновения больше не бегали по телу, руки были нежными, очень нежными, внутри разливалось умиротворение…

Он затормозил в двух метрах от ее подъезда, галантно поцеловал руку, поблагодарил, за сказочный вечер. «Да что вы, – хотелось крикнуть ей, – это ведь не я, это вы подарили мне сказку…» Но машина уже катила по тротуару к грохочущей магистрали. Всe. Вот и все. Он ни о чем не попросил ее, ничего не предложил, даже не сказал, увидятся ли они еще когда-нибудь…

Регина не спала две ночи. На третью принялась писать ему письмо. Не закончила, перечитала, порвала листок в мелкие клочки и сунула в сумочку. Мать всегда с подозрением относилась к мелким клочкам бумаги: если у человека все в порядке, он никогда не станет так крошить бумагу, считала она.

На следующий день, за две минуты до окончания работы, он позвонил ей, предложил повторить тот вечер. Она согласилась с нескрываемой радостью, с поспешной горячностью. И уже не кралась за угол, летела на крыльях. Он поцеловал ее в щеку, когда она села в машину. И это было естественно, так целомудренно целовали ее двоюродные братья, ежегодно являясь к ней на день рождения.

На этот раз был другой ресторан, не мотылек, а скорее ночная бабочка: полумрак, всего восемь столиков, повсюду – цветы, много иностранцев. «Это валютный, – объяснил он. – Осталось кое-что от командировки». Снова один-единственный медленный танец, рассказы о заморских странах. Он коллекционировал картины, рассказывал о художниках. Лотрек, Ван Гог, Дали… Он говорил о них так, словно они его ближайшие друзья. Вечер показался ей очень коротким, хотя домой они добрались уже за полночь. Он не вышел из машины, как и в прошлый раз, не открыл дверцу. У него были такие грустные глаза.

– Ты живешь с родителями? – спросил он.

– Да. – Она нервно сглотнула: началось.

– Завтра я уезжаю. Командировка на две недели в Италию.

Ей стало вдруг холодно. Две недели показались вечностью.

Целых две недели она его не увидит. Они помолчали.

– Ты знаешь, я женат, – сказал он.

Она кивнула, конечно же, она знала. Только старалась не думать об этом.

– Мы давно чужие люди. Нет, не думай, это не пустые слова. У меня своя комната. Я живу с семьей как в коммунальной квартире: сам себе готовлю, сам стираю, убираю. Жену практически не вижу, дочери ко мне никогда не заходят. Они удивительно похожи на мать.

Регина молчала.

– Я старше тебя на пятнадцать лет, – добавил он. – Тебя ничего не пугает?

– Пугает. Я не увижу тебя целых две недели.

Он провел пальцем по ее щеке. Она поймала его руку, прижала порывисто к лицу. Покатилась слеза, упала на его запястье. Он улыбнулся:

– Ну тогда…

Полез в карман пиджака, порылся и достал ключ:

– Что это?

– Это мне дал старинный друг. Поедем?

– Поедем, – прошептала Регина, борясь со слабостью, так неожиданно взявшей в плен ее тело.

Через два часа, встав с постели в чужой, плохо обставленной квартире, он разглядел наконец и пятна крови на простыне, и ее лицо со стиснутыми зубами. Но все еще не мог поверить…

– Господи, почему же ты не сказала мне. Господи! Кто бы мог подумать… А я-то… Прости меня…

Он обнимал ее ноги, а она закрывала ему рот рукой. Пытка, которую она сейчас перенесла, сблизила их самым непостижимым образом. Он стал теперь самым родным для нее, самым желанным. Стоило заплатить за это даже болью, даже стыдом.

В первую неделю она каждый вечер плакала в подушку. Потом пришла к Капе и рассказала ей обо всем. То есть – почти обо всем. Она не сказала только, кто он, не сообщила, что он женат и что является ее непосредственным начальником.

– Ну и слава Богу, – сказала ветреная Капа, укачивая новорожденную дочку, – когда-нибудь это должно было произойти… Но теперь хорошо бы тебе узнать…

И младшая сестра поучительным тоном рассказала старшей, как «получаются» дети, как этого избежать, если пользоваться двумя простыми вещами: календарем и презервативами.

Через две недели он вернулся. Загорелый и счастливый. Она выстирала и постелила теперь чистую простыню на постель. И еще одну принесла свою: на всякий случай – на смену…

Теперь они встречались почти каждый день. Минус ее грипп, минус его поездки. Весной он пригласил ее к себе домой, посмотреть картины – жена с дочерьми уехали на дачу. Она вошла в его комнату на цыпочках. Три стены занимали стеллажи с книгами, с полу до потолка, одну – картины. Она неуверенно подошла к полкам, наугад вытащила книгу.

– Осторожно! – резко крикнул он ей. – Осторожно, – повторил более мягко, когда она удивленно обернулась. – Это старинные издания. Сборник Ахматовой с ее автографом.

Он аккуратно открыл книгу, показал ей знаменитый ахматовский росчерк.

– Понимаешь, это мои дети, – он обвел руками книги и картины, – в них мое сердце, вся моя жизнь.

Так прошло полгода. Чужая квартира стала им обоим родной и близкой, они чувствовали себя там как дома и потеряли в какой-то момент бдительность. Потому что по-настоящему влюбленные люди всегда теряют бдительность…

Марья Тихоновна вышла из поликлиники прихрамывая, артроз мучил ужасно, пропади все пропадом. А еще в прачечную нужно зайти: свое сдать, да еще из бабкиной пустой квартиры выгребла гору. Сверкнув перед очередью красной книжечкой – пусть только два человека, но не стоять же ей здесь со своим артритом! – Марья Тихоновна принялась выгружать белье из сумки.

– Минуточку, – сказала ей молоденькая приемщица, внимательно относившаяся к своим обязанностям. – У вас один номер неправильный.

– Чего? – не поняла Марья Тихоновна.

– Номер, вот. – Девушка брезгливо держала простыню за самый краешек и совала ей под нос нашитую бирку с цифрами.

– Че-го?!

А эти двое из очереди пялились на нее с любопытством, ухмылялись…

Домой она бежала, позабыв о больных ногах. Ярость клокотала в груди. Нет, ее кобель не доживет до завтрашнего дня!

– Сволочь ты старая, опять за свое! – заорала она с порога. – Я-то, дура, уши развесила, я-то думала, образумился на старости лет… – и принялась хлопать простыней мужа куда попало.

– Да ты что?! Спятила! – Он поймал слетевшие очки, ухватился за простыню. – Совсем рехнулась?

– О-о-й, – заголосила Марья Тихоновна, повалившись на стул и обливаясь слезами, – когда же ты, ирод, угомонишься? Детей бы постыдился.

– Маша, Маша, да о чем ты? Что случилось?

– Вот! – вскочив, она азартно совала ему под нос уголок простыни с номером. – Вот что случилось!

Вопли жены не прекращались, пока Николай не смекнул, что к чему. Он ценил дружбу, безусловно ценил, но домашний покой ценил еще больше. В конце концов он все рассказал ей.

Марья Тихоновна обалдела от новости и сначала даже посмеялась. Вернула мужу простыню, чтобы он передал дружку своему, Димке. Ай да Димка. Поставила чайник, расслабилась. Но, когда пили чай с лимоном, Марья Тихоновна вдруг подумала, что она, больная женщина, должна из-за Димки почему-то страдать, а он, значит, чистенький такой, будет сидеть в своем кабинетике, с любовницей в их квартирку наезжать. Желание отомстить пересиливало в ней все прочие чувства, даже здравый смысл…

– Галя! Че хотела спросить тебя, слышь? Мужика своего накрыла с поличным. Ага! Представляешь? Так он же отпирается. Да! Говорит, Димка твой ночевал как-то в той квартире, поработать, что ли, хотел ночью. Так я чего, Галь, номер хотела у тебя спросить простыней-то ваших. Какой? Не-е-е-е… У меня не такой был. Че говоришь? Номерочек сказать? Пожалуйста. Записывай… Думаешь, Димка чудит? На старости-то лет? Ну смотри, тебе виднее…

Галине было сорок пять лет. Муж не интересовал ее уже полжизни, но после звонка Машки она призадумалась. Хорошо бы выяснить, что к чему. Ревности она не испытала. У нее давно была связь на стороне, многолетняя, прочная, почти как второе замужество. Но она соблюдала правила конспирации. Эта связь не могла разрушить ее семью, не могла бросить тень на мужа. Муж занимал высокую должность, зарабатывал большие деньги, привозил шмотки дочерям из-за границы, оплачивал квартиру, дачу, выдавал ей ежемесячно половину своей огромной зарплаты – пятьдесят процентов, как при разводе. Но о разводе не помышлял. Развод мог поставить крест на его карьере. Ей хотелось завешать все стены в квартире коврами, купить горку, польский сервиз на тридцать персон, что стоял в соседнем универмаге, но после покупки очередной партии книг на это не оставалось средств.

«Я хочу большой ковер на стену», – заявила она ему, смеясь, после рождения второй дочери. И он приволок ковер. Она села на стул и заплакала, когда он гордо развернул перед ней что-то потертое и выцветшее от времени. Ей не нужен был девятнадцатый век, она хотела пушистый и яркий, пусть даже синтетический. Никаких объяснений она слушать не стала и закрыла за собой дверь в спальню. И он больше ни разу не вошел туда. Так и остался жить в своем кабинете. Сначала ей казалось, что пахнет разводом, она засуетилась, несколько раз пыталась проникнуть к нему ночью. Но дверь была заперта на ключ.

Потом ей стало скучно без мужчины, тело как-то заскучало, не сердце. И тогда появился у нее второй муж. Он жил за две остановки от их дома, она ездила к нему каждый день на троллейбусе, хозяйничала в квартире, получала свою порцию ласки, грызла с ним вместе семечки, глядя в телевизор, потом спохватывалась и бежала к себе, как была, в домашнем халате под плащом. Ее настоящий дом был именно там. Но дочери обещали много хлопот, требующих денег, а у ее второго мужа их не было.

Да и квартирка была однокомнатная. Ну ничего. Дочери взрослели, скоро, очень скоро она освободится и переедет сюда насовсем…

У Галины была собственная мораль, не коммунистическая. Однако общественное мнение она высоко ценила и старалась не оскорблять. То, что муж завел роман, нисколько не смутило ее. Наоборот, она даже удивилась, что он раньше этого не сделал. Честно говоря, и мужиком-то его давно не считала… А значит… Наверно – последний гормональный всплеск. Но хотелось бы знать – насколько это серьезно и какие у ее Ромео планы на будущее.

Галина отправилась в ближайшую прачечную, постучала в кабинет заведующей и рассказала ей душещипательную историю про несуществующего сына, чужую простыню и свои подозрения. Та порылась в своих книгах, куда-то позвонила и записала для нее на листочке адрес прачечной, выдававшей такие номера. Там Галина повторила свою историю и быстро выяснила адрес таинственной незнакомки. Подняв на ноги институтских подружек, через два дня она знала о Регине все.

И все, что она знала, было неприятно. Во-первых, молодуха оказалась старой девой. Значит, захочет непременно замуж. Во-вторых, говорили, что она последнее время не ходит, а порхает по коридорам института. Значит, влюблена. Нет, ребятки, так дело не пойдет…

Он вернулся из Италии и позвонил из квартиры Николая.

– Сирени ложатся в полотна великих и малых несчастно и скоро.

Венеция катится в лодках, и плещутся ало плащи матадоров…

Бросай все! Я жду тебя!

– Но еще только обед. – Она так и села на стул, услышав родной голос в трубке.

– Скорее, скорее! – шутливо кричал он. – Даю тебе отгул на полдня, я ведь твой начальник.

Это был самый упоительный день в их жизни. Между занятиями любовью он взахлеб рассказывал ей об Италии, показывал привезенные книги и картину, где на ослепительно белом фоне расплывались таинственные сиреневые пятна.

– Закрой глаза, – жарко шептал он, – что ты теперь видишь?

– Это как парусник. – Из сиреневого пятна на нее выплывали паруса, реи, азарт капитана… – Совсем как у Джойса, помнишь, ты мне переводил?

– Только ты могла увидеть. Знаешь, я в следующий раз возьму тебя с собой в Италию как специалиста по промышленному проектированию, по обмену опытом. Мы с тобой попробуем пробраться в Венецию, я еще никогда не видел ее. Представляешь, город в воде, город влюбленных, повсюду плеск волн…

Он целовал ее и говорил:

– Лапушка моя, ты самая умная женщина на свете… и самая красивая…

И они снова падали под ударами колокола огромной, как этот мир, любви.

Когда он вернулся домой с чемоданами, в кабинет постучали. Он вышел, в темном коридоре стояла Галя.

– Нужно поговорить, – сказала она и отправилась на кухню, на нейтральную территорию.

– Ты знаешь хотя бы, что твоя Морозова еврейка?

Он резко встал, опрокинув стул, повернулся к двери.

– Я подаю на развод, – сказал он. – Завтра же.

– Как бы не так, – тихо сказала она ему вслед, но он уже не слышал этого.

На следующий день Регина пришла на работу, пылая его вчерашними поцелуями. Она опоздала, и все в отделе смотрели на нее как-то странно. Молодые ребята, вчерашние студенты, поглядывали и цокали языком. Ей это не понравилось. Она решила пресечь это немедленно. Встала из-за стола, но тут дверь открылась, и секретарь директора пригласила ее на ковер.

Дальнейшее было похоже на страшный сон. Директор брызгал слюной и орал на нее во все горло. Она только морщилась и болезненно поглядывала на полуоткрытую дверь, где в приемной сидело человек восемь. Назавтра институт гудел как улей. Из уст и уста передавали одну и ту же новость. Собрали партийное бюро, повестка дня: «Аморальное поведение…» Это было невозможно. Она молчала. Она не сказала ни слова. Его жена говорила пошлейшие вещи: «Разрушила дружную советскую семью», «окрутила стареющего человека», «довела до предынфарктного состояния…» Регина только раз взглянула на нее и поняла: он не обманул ее, дружной семьи никогда не было, эта женщина – сплошное лицемерие. Его не вызвали, с ним говорили отдельно. Он должен был сказать им… Он собирался уйти от нее… Но он молчал. Ей вынесли строгий выговор с занесением, на нее показывали пальцами, мужчины смотрели на нее, откровенно улыбаясь, а он молчал… Она еще надеялась, еще верила ему. «Что же ты молчишь, хороший мой? Что же не скажешь им, мой родной?»

Рассказывали, даже первый зам не выдержал, пришел к нему в кабинет:

– Что же ты, Дмитрий? Я тебя всегда уважал. Да разведись ты, сделай все как положено, если любишь. Плюнь на должность…

– У нас дружная семья, – сказал Дмитрий Николаевич совсем чужим голосом, стоя к нему спиной и глядя в окно, туда, где большие зеленые буквы висели над магазином. Буква «Т» мигала – вот-вот погаснет.

– Ну ты…

«Что же ты молчишь? Сколько же ты будешь молчать?» Через две недели она не выдержала. Написала заявление об уходе по собственному желанию. Пришла к нему в кабинет. Он не сказал ни слова. Подписал. Она помедлила секунду. Одну секунду, чтобы унести в своей памяти не грязь, которая обрушилась на нее в последнее время, а его лицо, его больное, измученное, осунувшееся лицо…

Она устроилась работать секретаршей в спортивный комплекс. Мама устроила. А до этого мама устроила ей аборт по блату. Лежа пятнадцать минут на столе, она выла в голос. И не столько от нестерпимой боли, сколько оттого, что все кончилось. Раз и навсегда. Вот теперь действительно – все. Потом она еще долго болела и вышла на новую работу через два месяца. Она так и не узнала никогда, что, когда Дмитрий бросился в свой кабинет и сел писать заявление о разводе, в комнату неслышно вошла Галина. Она заглянула ему через плечо, засмеялась.

– Вон! – закричал он на нее. – Ты не смеешь…

– А ты знаешь, – перебила она его, – что при разводе я потребую раздела имущества? Да, милый мой. И не смотри на меня так. Я получу половину всего, что у нас есть. А значит, ровно половину твоих картин, вот этих любимых твоих книг, да и гобеленчик тот мне со временем понравился…

Он замер и повернулся к ней.

– Ты не сделаешь этого, – попросил он глухо.

– Сделаю, – она коснулась его плеча, потрепала, – обязательно сделаю, дорогой. Ты меня знаешь…

Галина вышла, а он всю ночь просидел, разглядывая свои картины, гладя корешки книг, перелистывая альбомы…

Регина никогда так и не узнала об этом. Но даже если бы узнала, вряд ли поняла бы. Дикая боль, перенесенная во время операции, изменила ее до неузнаваемости. Она стала циничной, резкой.

Через год к ней пришел пожилой человек в черном костюме и попытался передать большой пакет. «Это вам от него», – сказал он, страдая одышкой. «К черту! Мне ничего от него не нужно! – заявила Регина. – Верните ему и больше не смейте показываться мне на глаза!» Она оттолкнула пожилого мужчину и с грохотом захлопнула дверь.

Дома Николай сел в кресло, опустил руки.

– Не взяла, – радостно засуетилась жена, разворачивая пакет. – Я так и знала. Пусть теперь у нас висит. – И она стала пристраивать на стену картину, где на ослепительно белоснежном фоне расплывалось загадочное сиреневое пятно.

Николай не мог вернуть картину другу, тот лежал теперь на городском кладбище, под охапками цветов, под кольцами венков…

А Дмитрий Николаевич увидел однажды странный сон, где кружились ночные бабочки… Вдруг он охнул от острой боли и сел в кровати. Валидол. Где же? Ну да, на кухне. Он встал, но так и не дошел до двери. Он упал, и ему почудился плеск волн, дома, утопающие в воде. «Так вот ведь оно, Рина, видишь, вот…» – хотел было крикнуть он, но не крикнул, не успел…

Жена его после похорон вздохнула облегченно, перебралась через сорок дней к своему второму мужу, стала распродавать библиотеку Дмитрия, его картины. Появлялись важные, солидные люди, предлагали неслыханные за такую дребедень цены. «А все-таки он знал в этом толк», – соображала Галина, переводя деньги на свою сберкнижку и купив, наконец, мохнатый красный ковер, о котором всегда мечтала…

8

И вот теперь, через пять лет после всей этой истории, Рина снова влюбилась.

– Ринка, я тебя умоляю. Ты должна выйти за него замуж. Замуж – и точка. Слышишь, по-другому – не соглашайся!

– Да он ничего от меня не хочет, как ты не понимаешь, – взвизгнула сестра и залилась горючими слезами.

Капа не выдержала, сунула ребенка в коляску, выгнала Ринку сморкаться в ванную, а сама тихонько сняла трубку телефона:

– Мам, с Регинкой опять начинается… У меня, у меня… Конечно, задержу.

Через полчаса, охая на каждой ступеньке, Ольга Карловна вышла из такси и поднялась по лестнице на третий этаж «сталинского» дома, где жила Капа.

– Ой, и говорила я тебе селиться внизу, ты ж меня не слушала, вот и прешь теперь на такую высь! Где она?

Капа молча показала матери пальцем на дверь гостиной. Ольга Карловна поплакала с дочерью для порядка, минут пять, и, как ни в чем не бывало, стала сыпать вопросами. Кто такой? Начальник? Это хорошо, что начальник. Женат? Вдовец? Давно? Два года – это срок. Двое детей? Ринка, да ты очумела, на что тебе такая обуза? Ладно, ладно, хорошо, отец не слышит, земля ему пухом. Как зовут? Да ты что, Марк? Он… Нет? Что за девки у меня, что за девки… А теперь слушай внимательно, Ринка, мне с тобой хлопот хватило, теперь слушай…

На следующий день в обеденный перерыв в здание управления, кряхтя и переваливаясь с боку на бок, как уточка, вошла пожилая женщина с большой хозяйственной сумкой. Вахтер открыл рот, но она взглянула на него грозно, и он отворил перед ней дверь в приемную.

Ольга Карловна вошла в тот момент, когда Марк отдавал Регине последние распоряжения. Вошла и молча начала распаковывать сумку. Марк замер, глядя на нее.

– Это моя мама, – робко пояснила Регина.

– Ольга Карловна.

– Здравствуйте.

– Вот кормить вас пришла, дочка совсем доходягой стала…

Марк взглянул на пышные формы Регины, ничего ровным счетом не понял, но кивнул и направился в свой кабинет.

– Куда? – схватила его за рукав Ольга Карловна. – Вы ее начальник?

– Вроде, – осторожно сказал Марк.

– Так вот и садитесь тоже. Если вы ее так загоняли, то сами, значит, и вовсе того…

Женщина говорила смешно и малопонятно, Марк едва сдерживал улыбку. Ольга Карловна крепко держала его за рукав и ничего не желала слушать. Не драться же с ней.

– Успеете наработаться…

Она постелила на столе салфетку, закрыла дверь. Пока они ели, она успела рассказать историю своей семьи от пятого колена. Между делом она упомянула, что похоронила недавно горячо любимого мужа. Марк выразил ей искреннее сочувствие.

– Но жизнь продолжается, – внушала Ольга Карловна. – О детях нужно думать. Одна я теперь у них. Дети – это самое главное в жизни. Дети – это прежде всего…

Марк кивал задумчиво и возил ложкой по дну тарелки. Щеки Регины все это время то наливались ярким румянцем, то полностью теряли всякий цвет…

На следующий день, собираясь на обед, Марк посмотрел на Регину.

– Ты идешь обедать? – спросил он, памятуя просьбу Ольги Карловны присматривать за дочерью, которая «собирается себя совсем уморить».

– Не знаю.

– Пойдем, пойдем, – засмеялся он, – а то снова мама явится.

Она засмеялась, встала. Он оглядел ее фигуру гораздо более внимательно, чем вчера, но так и не понял, отчего ее мать бросилась вдруг бить тревогу. В самом соку женщина… И они отправились в кафе. Он рассказывал о перестройке стадиона, а она жадно ловила каждое его слово. Марк так воодушевился, что спросил, может ли он рассчитывать на ее помощь в несколько щекотливом деле? На помощь и на полное молчание? Регина была сама искренность. Разумеется, может. Разумеется, никому она ничего не расскажет. Да и некому ей рассказывать. Нет у нее никого: ни подруг, ни друзей.

Марк притащил Регине кучу смет и попросил сделать кое-какие расчеты. Она трудилась над ними несколько дней и подсказала ему, где и как можно сэкономить. Он посмотрел на нее внимательнее.

– Ты молодец. Я и не думал.

– Брось, Марк. Чего тебе обо мне думать? – блеснула она на него взглядом, исполненным отчаяния.

Это было похоже на признание. Марк вздрогнул. Запнулся. Но решил все-таки спустить все на тормозах. Пожал ей руку, заговорил о текущих делах. Но после этого многое изменилось. Он уже знал, что Регина – большая умница, понимающая его с полуслова.

А Ольга Карловна тем временем отыскала в городе дом, вокруг которого полыхали оранжевые ноготки. Она постучала в дверь, сказала, что пришла с важным разговором. Открывшая ей женщина высоко держала голову и ждала, что скажет гостья. Такую не проведешь. И Ольга Карловна решила положиться на судьбу – будь что будет – и начать с главного.

– Моя дочь – очень положительная девушка, – сказала она. – Не молоденькая, но и не ветреная зато. С огромным уважением относится к старшим, я вас уверяю. Моя дочь любит вашего сына.

Хозяйка достала немецкий старинный сервиз, заварила чай в чайнике из чистого серебра. Разговор состоялся – к удовольствию обеих женщин.

Через некоторое время мать слегла. Закатывала глаза к небу.

– Послушай, – говорила она сыну, – чтобы за мной ухаживать, нужна женщина. Заботливая, взрослая женщина. Не нужны мне твои медсестрички за деньги. Они только о танцульках думают…

И Марк обратился к Регине. И Регина помогла.

– Вот эта, я понимаю, – говорила ему потом мать с какими-то мужскими интонациями. – Куда ты только смотришь? Помру, кто твоей Дашке будет нос утирать?..

Марк теперь реже огрызался и чаще задумывался. Он уговаривал себя, что это только ради детей, что нет тут ничего против Бога, нет никакой измены памяти. Он всегда будет помнить Ию. Регина просто будет жить рядом, растить его детей и… Иногда он будет с ней спать. От одной этой мысли Марку становилось жарко, хотелось принять холодный душ. Провести два года без женщины не так-то легко для такого, как он. Иногда, забывшись, он представлял, как касается ее большой груди и… О Господи!

– Мертвые – для мертвых, живые – для живых. Думаешь, она хотела, чтобы ты жил и мучился? Да она там, – мать тыкала пальцем в потолок, – слезами, бедная, поди, обливается, глядя, что детки ее не пристроены, что некому их, сиротиночек, приласкать…

– Кончай, мать!

Марк мучился, метался, а Регина словно ни о чем и не догадывалась. Была ровной, спокойной, понимала с полуслова, работала за двоих, не прятала взгляд. Марк кусал губы, она поднимала бровь. Он плавал в неуверенности, она была непоколебима. Она теперь казалась ему значительнее, сильнее. Она поможет ему преодолеть себя.

Он решился, привез ее домой поработать, но как-то все не мог сказать главного. А ведь стоило только сказать, он чувствовал это. Или даже нет, не сказать, просто протянуть руку – и она осталась бы с ним. Неожиданно пришел из школы Сашка. Встреча была скомкана.

Но через несколько месяцев он не выдержал. Задержался на работе дольше обычного, она тоже осталась, предложил подвезти, а в результате привез к себе. Марку не показалось удивительным, что у нее в сумке оказался и зеленый яркий халатик, и блестящие нарядные шлепанцы. Их первая встреча была бурной и короткой. Он отвез ее домой. Чмокнул у двери в щеку.

Эта встреча выпустила джинна из наглухо запаянной бутылки, и вернуть его обратно было невозможно. Как давно не было у него женщины! И как же это, оказывается, бывает… Прекрасно? Сильно? Глупые слова, это необходимо – как воздух, как земля под ногами.

В годовщину смерти Ии он выпил лишнего на поминках и поссорился с матерью, она ушла, так и не вымыв груду грязной посуды, оставшуюся после гостей. Через полчаса, кажется около одиннадцати, в дверь постучали. «Вернулась», – добродушно усмехнулся он, радуясь своей победе, готовясь к примирению. Но на пороге стояла не мать – Регина.

– Извини, что не пришла. Не хотела мешать. Давай помогу…

Но он не позволил ей идти на кухню. Сашка заболел, ни к чему греметь посудой. Он говорил чистую ложь, не понимая еще, почему дыхание становится таким тяжелым, а сам вел ее в свою спальню. Не вел, а властно тянул за руку, почти волок к кровати, задыхаясь от нетерпения…

Разумеется, все теперь было совсем по-другому. Легкость отношений с Региной, ее прямота спасали. Его одиночество было побеждено. Он мог говорить с ней часами. Недаром первая жена – от Бога, а вторая – от людей. Не играла больше небесная музыка, но кто знает, сколько лет она играет для человека?

Он еще не думал о детях, о том, как скажет им о своем намерении. Намерение созрело, он решил жениться и объявил об этом Регине. Она честно ответила, что ждала этого, что, конечно, она согласна.

Назавтра он собирался сказать об этом детям и матери. Но случилось непредвиденное. Утром к нему в комнату спустилась сонная растрепанная Даша, хныча сообщила, что «Саши нету». Они с Региной побежали наверх. В комнате было холодно, окно, выходящее на крышу, было чуть приоткрыто. Марк не в силах был пошевелиться, ему казалось, что там, под окном, непременно должно быть что-то страшное. Крыша была мокрой от дождя, у Сашки была температура и, возможно, бред. Да-да, врач сказал, возможно…

Рина выглянула вниз, дернула его за руку – нужно искать: чего ты замер? Они схватили куртки, бросились к двери. «Я одна бою-у-у-усь!» – бросилась за ними Даша. Рина осталась, взяла ее на руки, понесла одеваться. Марк бегал по парку, спотыкаясь, шаря глазами… Нет, здесь негде спрятаться. Он побежал к соседям, к одним, к другим, поднимал с постелей, тормошил, спрашивал. Никто не видел Сашку. Марк поехал к матери. Может быть, он у нее? Мать так и села в коридоре от его вопроса, оделась, заставила ехать в милицию. Там дежурный исписал несколько листов, сказал, чтобы ждали дома. Когда они вернулись, Марк застыл у телефона.

Каждый звонок выводил его из себя. Звонили с работы, все время с работы. Он наорал на Андрея, совсем расстроился, и тогда к телефону села Регина. Она быстро отвечала, что Марк болен, и просила не беспокоить сегодня больше. Мать увела Дашу на кухню, покормила. Даша напоминала потерянного щенка. Ходила, заглядывала в глаза, улыбалась вопросительно… Но никто в этот день не улыбнулся ей в ответ. В конце дня позвонили из милиции, сказали, что нашли парнишку. И хотя сказали, что волосы у мальчика светлые, а не темные, Марк поехал в отделение, а вдруг…

Все было как во сне, как в кошмарном сне. Они сидели и ждали, шли дни, прошла неделя, Марк забывал побриться, он все сидел и тупо смотрел на телефон. Иногда подходила Даша, тогда он обнимал ее крепко и твердил: «Бедные мы с тобой, бедные…»

9

Ночью машинисту поезда, который полупустым шел в Санкт-Петербург, в темноте померещилось что-то темное впереди на рельсах. Человек? Машина? Он стал тормозить и через минуту увидел лося. Машинист смачно выругался. А в пятом вагоне, в третьем купе, на полу лежал мальчик. Он не мог вытереть со лба горячие капли пота, и они заливали глаза. Не мог, потому что, когда поезд затормозил, упал с верхней полки, стукнулся спиной о столик между диванами и не мог пошевелиться.

На следующий день утром, когда поезд прибыл на Московский вокзал, его нашла проводница. Она не знала, откуда взялся этот мальчик, кто он такой и почему без сознания. Ей не нужны были неприятности, поэтому она клятвенно заверила начальника поезда, что тщательно осматривала все купе и сесть в поезд мальчик мог только на последней станции, в пятидесяти километрах от города. Вызвали «скорую», сообщили, что мальчик залез тайком в поезд на последней станции, туда и направили запрос из милиции. Через два дня Саша пришел в себя на больничной койке, и тут же к нему подсел милиционер. Он смотрел строго, спрашивал: кто он и откуда. Но Сашка молчал.

– Он все время молчит, – сказала медсестра. – Немой, наверно.

– Ты говорить можешь? – спросил тогда милиционер.

Сашка отрицательно покачал головой.

Ему делали уколы, ставили капельницы, а он молчал. Стонал иногда потихоньку – так болела спина, но молчал. Он выиграл свою битву и не позволит никому отнять его выигрыш. Он не вернется домой. По крайней мере сейчас, маленьким и слабым. Он вернется туда через – Сашка загибал пальцы – через четыре года. Вернется только затем, чтобы забрать Дашку, которая к тому времени непременно будет походить на маму как две капли воды.

Три долгих месяца в больнице, боясь разоблачения, поэтому не имея возможности поговорить со сверстниками, он предавался мечтам. Ему грезилось, как через четыре года он возвращается рослым и сильным юношей, как Дарья бросается ему на шею, как отец, его постаревший за это время от горя отец, подслеповато щурясь, идет ему навстречу с опущенной головой. И говорит ему, что никакой Регины нет и в помине, что он прогнал ее в ту же ночь, как только он, Сашка, сбежал. Четыре года пролетят быстро, думал Сашка. Четыре года пролетят как четыре месяца…

Из больницы его перевели в детский дом. И это нужно пережить, думал он, чтобы доказать им… Только вот со спиной происходило что-то неладное. Компрессионный перелом позвоночника давал о себе знать. Теперь он не мог выпрямиться, вытянуться во весь рост. Сначала ему казалось, что это сутулость – он быстро растет, поэтому и сутулится. Рос он действительно быстро, но так и не расправил плечи, не вырос выше отца. Вместе с ним за спиной рос горб. Он понял, что это горб, только тогда, когда новенькие в детдоме стали дразнить его горбуном. В голове метались белые всполохи, он бросался на обидчиков с яростью. А дальше ничего не помнил. Совсем ничего не помнил, не понимал, почему его держат за руки, почему руки сжаты в кулаки, почему на них пятна крови, а напротив мальчишка, и лицо его с кровавыми размазанными подтеками. Его прозвали Волком. Он ухмылялся. Волки представлялись ему гораздо более мирными созданиями, чем он. Волки казались ему ягнятами. Но он не знал, что Волком его прозвали не только за безжалостность, но и за то, что он выл по ночам так, что у ребят, живущих с ним в одной комнате, холодели сердца.

Он привык выть и мычать, объясняться жестами. Ночами ему снился один и тот же сон: он на пороге родного дома. Сияющая Дашка, состарившийся отец… Он так запрограммировал свою голову, что каждый божий день на протяжении нескольких лет видел один только сон. Но неожиданные пробуждения посреди ночи заставляли его вспомнить, что он теперь – горбун. Он думал о том, что Дашка может и не броситься к нему на шею, а отец посмотрит на него сверху вниз. И почти каждую ночь из его рта непроизвольно вырывался вой, так похожий на волчий…

К горбатому Волку не приставали мальчишки, и даже воспитатели ни разу не прошлись по его страшной спине мокрым крученым полотенцем, которым охаживали здесь всякого, кто выбивался из общего режима. Врагов у него не было, но не было и друзей. Он в них не нуждался. Детство окончилось быстро. Иногда ему хотелось вспомнить, когда же это произошло. Тогда, когда он взял в руки тяпку, или когда шел через знакомый с детских лет парк, или от этой страшной боли в спине там, в больнице. Ребенок тихо умер в нем, а взрослый так и не объявился ему на смену. Он ощущал себя скорее животным, чем человеком. Через два года полного молчания он научился думать без слов. Его должны были направить в училище, но никто не знал его возраста. И он так и не попал туда, а попал совсем в другое место, жизнь его, оборвавшаяся, когда он скользнул вниз по замерзшей крыше, катилась теперь все время под уклон, и он чувствовал это заранее. Как чувствует хищник приближение охотника, щелчок затвора, свист пули…

В тот день, когда произошел в его жизни новый обвал, ему исполнилось пятнадцать лет. Никто не знал об этом, кроме него. В этот день он проснулся раньше обычного, пока все еще спали, долго лежал в кровати с закрытыми глазами. Под ресницами проплывало лицо Дашки. Черные глаза смотрели на него с восторгом и удивлением… Другое лицо было гораздо старше, гораздо красивее, оно рассыпалось на тысячу белых всполохов, рассыпалось белыми перышками, ангельскими, может быть… Сашка повернулся на живот, уткнулся в подушку. И через минуту ощутил на своем затылке чью-то руку.

Никто не смел трогать его. Он встрепенулся, но рука не пускала, прижимала голову к подушке. Спина болела больше обычного, сил со сна не хватало, но отчаяние загнанного зверя сильнее человеческой немощи. Он рванулся, освободился, вскочил, оскалился… Перед ним стоял новый воспитатель. Стоял и беззвучно смеялся. Он пришел к ним работать недавно и был не похож на остальных. Он носил галстук, от него пахло хорошим одеколоном, почти таким же хорошим, как у отца. Рубашка была отутюжена, взгляд был мягким, с поволокой, каким-то женским, что ли, был этот взгляд…

Он захлопал в ладоши: подъем, зарядка. Ребята заворочались, потягивались сонно, он еще раз посмотрел на Сашку, прищелкнул языком, вышел.

Нового воспитателя звали Толиком. Еще совсем недавно его звали так сокурсницы по педагогическому институту. Поступил он туда наугад, вовсе не собираясь посвятить всю свою жизнь школе, детям, как девчонки в его группе, где он оказался единственным представителем мужского пола. На первом курсе все девчонки поголовно были в него влюблены, писали записки, назначали свидания. За год он успел встретиться с каждой, потому что отказывать не умел, не хотел никого обидеть. Но после первого же свидания все они, как одна, становились его подружками. И к концу первого курса он был для них такой же подружкой-девчонкой, как и все остальные. Девчонки его не стеснялись, рассказывали о своих сложностях с ребятами, поправляли бретельки лифчиков у него на глазах, просили застегнуть непослушный крючок блузки. На втором курсе он знал все о каждой и обожал своих девчонок: сочувствовал им, принимал близко к сердцу их мелкие горести, обнимал, целовал холодные щечки, но никогда при этом, ни разу не испытывал никаких мужских чувств. Его организм никак не реагировал на девичью близость, хотя сердце было переполнено любовью к ним и участием.

Однако Толик не слишком задумывался об этом. Он вообще мало о чем задумывался. Его жизнью управлял господин случай, и это его вполне устраивало. Однажды он замешкался после лекции. Чернила вытекли из ручки и перепачкали все конспекты. Пришлось выкладывать все из сумки, протирать ее платочком, потом снова собирать вещи. И тут кто-то накрыл ладонью его руку. Толик поднял глаза, и все внутри у него перевернулось, по жилам пробежал неведомый доселе огонь. Перед ним стоял преподаватель и заглядывал ему в лицо. На минуту он сжал его руку и требовательно потащил к своему столу.

Анатолий был в панике. Он чувствовал себя приблизительно так же, как обнаженная купальщица, которую захватили на берегу солдаты. Истомленная, перезревшая купальщица, какими их обычно изображают живописцы фламандской школы, испытывающая священный ужас скорее перед силой надвигающегося наслаждения, чем перед насилием. У стола преподаватель резко обернулся и впился губами в его рот. Взрыв, туман, отчаяние и сладкая, сладкая дрожь…

Эго повторялось несколько раз. Они прятались по углам, поджидали друг друга после занятий. В общем – сошли с ума. Так продолжалось с месяц. А потом случайно – опять случайно! – их кто-то заметил не в самый лучший момент. По институту поползли слухи. Молодой преподаватель, не дожидаясь официальных действий деканата и дотошных комсомольских разбирательств, перевелся в университет и не оставил Анатолию своих координат. «Будь осторожен, бойся шума», – только и сказал он ему на прощание.

Когда подошло распределение, кто-то в деканате вспомнил о сплетнях, о той грязной истории, поэтому ему досталось малоприятное направление – в детский дом. Аргументировали это тем, что он единственный мужчина на курсе, не девочек же туда направлять… Анатолий хлопал глазами, кто-то из членов комиссии не выдержал, усмехнулся и тут же достал носовой платок, начал сморкаться, виновато поглядывая на коллег…

В детском доме Анатолий отчетливо понял, чего хочет. Он не бил мальчиков, это казалось ему невозможным, непростительным. Он любил приобнять кого-нибудь за плечи, только самую малость, прижаться в суматохе столовой случайно. Горбатый мальчик, которого все почему-то называли Волком, поразил его воображение. Все считали Волка уродом, шарахались от него как от чумы. Он разглядывал украдкой его лицо и поражался, до чего же оно красиво. Особенно эти синие глаза, будь в них побольше жизни и поменьше этого мертвого льда… А сильнее всего его возбуждало то, что мальчик немой. Он провел эксперимент в спальне – придавил его голову к подушке. Тот не закричал, не завыл, барахтался молча. Значит… «Бойся шума». Значит – он не закричит и никому не расскажет. Анатолий давно уже лелеял в мечтах сумасшедшие надежды и сгорал от нетерпения воплотить их. «Почему бы ему не полюбить меня? – рассуждал он. – Такой одинокий мальчик. Все его сторонятся, никто с ним не разговаривает. Я разделю и скрашу его одиночество. Я буду его другом. Мы будем осторожны, очень осторожны…»

Он ничего не понял, этот Анатолий. Он был наивным романтиком, ему хотелось отдать свою любовь синеглазому несчастному мальчику. Он и не думал, что такая любовь не всеми может быть принята. Он считал, что уродство мальчика вполне соответствует уродству его любви. Два уродца, отвергнутые всеми, они обязательно должны понять друг друга. И он сделал навстречу первый и решительный шаг…

Поскольку Бог не наградил его воображением, он решил сделать то же самое, что сделал с ним его учитель когда-то. Он искренне считал, что это единственный способ знакомства, сближения, своеобразный пароль… Он спрятал его брюки после бани и, дождавшись, когда все уйдут, закрыл дверь на задвижку, протянул ему пропавшие штаны, а потом подошел и прижался губами к его рту. Волк замер так же, как и он когда-то. Анатолий возликовал: все повторяется… Он провел рукой по теплой спине Волка, по животу, нырнул под брюки…

Но это было все, что он успел запомнить. Сашка замер совсем по другой причине, чем подумалось воспитателю. Белые всполохи запрыгали перед его глазами, а движение омерзительной руки воспитателя превратило эти всполохи в белое пламя, лишившее его рассудка… Никто так и не узнал, что же произошло в остывающем предбаннике. Слышали только бешеный рев Волка, глухие удары… А когда взломали наконец дверь, то Волк выгибался в дугу на каменном полу и хрипел, брызгая белой пеной. Толик тихо лежал в другом углу.

Волка увезли в «скорой помощи», а воспитателя – в другой машине. Ему не нужна была помощь. Его затылок превратился в сплошное кровавое месиво…

Пошли разговоры, что воспитатель приставал к Волку. Всплыло что-то в этом роде на допросах знакомых Толика. Волк за все время не произнес ни слова. Для его допроса пригласили специального следователя, который умел обращаться с глухонемыми. Но Волк ни разу даже не качнул головой.

Так все его планы ухнули в небытие. ФЗУ, запланированный на осень побег в родной город, встреча с Дашкой – все это на три года было окружено колючей проволокой. Его снова сочли малолетним и отправили в колонию под Колпино.

10

Марк открыл глаза ранним утром, как только отворилась дверь. Он сел и внимательно посмотрел на вошедшую медсестру, которая застыла на пороге от ужаса. Молодая девчонка, что с ней разговаривать.

– Где я?

– В больнице, – пролепетала она, и в ее лице не осталось ни кровиночки.

– И что со мной было? Почему ты так на меня смотришь?

Девушка чуть не плакала, и ему стало жалко ее.

– Позови главного.

Она зазвенела бутылочками с лекарствами, выскочила, побежала по коридору. Марк внимательно осмотрелся: на окнах были решетки, странно. По крайней мере можно сказать с уверенностью, что это не вытрезвитель. Вошел молодой мужчина, и Марк бросил ему под ноги ремни.

– Ваши? Возвращаю.

– Наши, – врач поднял с пола ремни, – да вы никак обиделись на нас?

Марк внимательно посмотрел на него.

– А обижаетесь-то вы зря. Это наши сестрички должны на вас обижаться. У одной синяк под глазом, другой нос так расквасили, что она сегодня больничный взяла.

Марк поднял брови:

– Я?

– А то кто же! Вы, конечно, без сознания были, я понимаю. А ремни – это я приказал. Мне, знаете ли, не улыбалось без персонала остаться, – усмехнулся врач.

– Где я?

Молодой врач удивленно огляделся:

– Не поняли еще? Вы в больнице!

– А почему решетки на окнах?

– Решетки? А время сейчас какое? Наркоманы лезут во все щели. А у нас лекарства всякие, знаете ли. Вот и приходится закупориваться. Кстати, Валера, – протянул он руку.

Марк помедлил, но все-таки пожал ее, не глядя врачу в глаза:

– Марк Андреевич. Так что со мной было?

С тех пор как он ушел к Ольге, его здоровье здорово пошатнулось. Истории всевозможных болезней, которые он хранил дома, пухли день ото дня. После одного особенно тяжелого приступа он вызвал из Санкт-Петербурга дочь. Кто знает, сколько ему осталось… «Перенес на ногах обширный инфаркт, как простуду, – радостно сообщал он Даре. – Вот смотри», – и показывал снимки, графики, результаты анализов. Он испытывал гордость оттого, что мужественно справляется со смертельными недугами. Он не думал лечиться или хотя бы прекратить употреблять спиртное в таких количествах. Нет. Его радовала сама схватка со смертью, которая тянулась вот уже несколько лет…

– С вами что было?! О! Вы тут такое вытворяли! В полусознательном состоянии, сахар – на нуле, галлюцинации. Еле вывели вас из комы.

Марк пожал плечами.

– Ну вывели так вывели. А теперь я хочу домой.

– Через два дня, – пообещал Валера. – А пока, извините, поколем вас немного.

– Тогда телефон, срочно, – приказал Марк.

Валера нахмурился, вздохнул, полез в карман халата.

– Это вам, – протянул он Марку лист бумаги.

Ольга молила его аккуратно выполнять рекомендации врача, обещала прорваться к нему завтра, в больнице сейчас карантин, не пускают, но она уже нашла главврача – он обещал ей завтра, в виде исключения. А теперь пусть Марк будет умницей, пусть позволит этим извергам хоть немного себя полечить. Полстранички было посвящено всевозможным нежностям, но Марку почему-то сейчас не захотелось их читать.

– Уже прочли? – удивился Валера.

– Колите, – сказал Марк, протягивая руку.

Валера выглянул в коридор, втащил вздрагивающую медсестру, взял у нее из рук шприц, жгут и улыбнулся во весь рот…

Марк откинулся на кровать, когда Валера еще не закончил вводить лекарство. В голове застучали тысячи молоточков, что-то зажужжало, поехало, поплыли картинки, он снова погружался в бездну. И бездна жадно приняла его в свои объятия…

– Идиотка! – визгливо орал Валера в коридоре на медсестру. – Да я тебя… Я тебя с такой формулировкой уволю к чертовой матери, никуда на работу не устроишься! Чтобы не смел глаза открыть! Через каждые пять часов колоть, заруби себе это на носу, Лада…

Он произнес ее имя, словно грязное ругательство. Девушка плакала, отирая глаза кулачками, кивала, снова плакала. Сердце девушки было разбито. Ей так нравился Валера, так нравился. А теперь он кричит… Девушка захлебывалась слезами.

Валера закрыл дверь на ключ, пошел по коридору. Полы его несвежего халата развевались, лицо кривилось брезгливой гримасой. У двери своего кабинета он остановился, закрыл глаза, постоял немного и только потом вошел.

– Все в порядке? – От неожиданности женщина уронила сигарету на пол, осыпая себя пеплом.

– Да, – выдохнул Валера, – пришлось отдать записку, иначе…

Они несколько секунд смотрели напряженно друг на друга.

– Сильный мужик, я даже не ожидал. Не так-то просто с ним справиться.

– Сколько? – поджав губы, спросила женщина.

– Думаю, процентов на пятьдесят больше, чем договаривались.

– Хорошо. – Она достала из сумочки портмоне, вынула деньги.

Валера завороженно шевелил губами, считая.

– Сейчас только треть. Треть – когда вывезете его. Треть через два месяца, когда я оформлю документы.

– А потом?

– Не ваше дело! – сказала женщина зло, она встала, ее глаза оказались точно на уровне его глаз. – Потом я его заберу, и ни одна живая душа, слышиш-ш-шь?.. – прошипела она.

– Слышу…

И только когда она выходила, когда открыла уже дверь, он пришел в себя:

– А записку он твою не дочитал, Ольга.

Она вышла, бесшумно закрыв за собой дверь.

11

Луиза Ренатовна Сумарокова сновала из комнаты в комнату тихо, на цыпочках. Муж вернулся из Канады, с конференции, завтра у него операция, а сегодня единственный день для отдыха. Но полноценного отдыха сегодня у него не будет, понимала Луиза, кусая губки, обдувая челку с лица. К сожалению, не будет. Взрослая дочь – бессонные ночи, нечаянные неприятности. Он ведь сам говорил ей, если что – сразу, слышишь, тотчас же ко мне. Я во всем разберусь, я все устрою. Вот и пусть устраивает.

Марья Александровна готовила ужин на кухне. Луизе необходимо было отлучиться в парикмахерскую, сделать маникюр. Завтра мужа будут чествовать на самом высоком уровне. Но она все медлила, прислушиваясь к его ровному дыханию из-за чуть приоткрытой двери. Может быть, не стоит говорить ему? Нет, стоит. Она так беспомощна. Да, разумеется, это женские дела. Только Луиза таких женских дел совсем не понимала. У нее никогда не было несчастной любви. Феликс был для нее и первой любовью, и первым мужчиной, и мужем, и отцом ее ребенка. Любовь без немедленного замужества, без предложения руки и сердца казалась ей невозможной. «Если мужчина любит, он всегда женится. Остальное – от лукавого», – говорила ей мать. И как это все могло так сложиться у Лады, при таком воспитании, при таких родителях?

Ах, вздыхала Луиза, нравы теперь у молодежи совсем другие. Столько вокруг проходимцев, столько всяких… Но Ладушке попался проходимец из проходимцев. Луиза видела его на снимке: отвратительный, слащавый франт. И как ее угораздило?

В дверь позвонили. Господи, как громко. Луиза прислушивалась одновременно к дыханию мужа из спальни и к быстрым шагам Марьи Александровны на кухне.

– Максим, голубчик, – говорила Марья Александровна, – я же просила тебя не звонить, я же сказала, что ровно в четыре открою дверь. А сейчас только четверть четвертого…

Луиза вышла в прихожую. Ей очень нравился этот молодой человек, внук домработницы. Она, собственно, и не считала Марью Александровну домработницей. Та была ее поверенной, ее помощницей, безотказной и надежной. Чудный, воспитанный мальчик, учится на пятом курсе, компьютерный бог, как утверждал ее муж.

– Здравствуйте, Максим.

Марья Александровна уже взяла сумку из его рук и помчалась назад на кухню.

– Здравствуйте, Луиза Ренатовна. Извините, у меня экзамен перенесли, вот я и…

– Ничего, ничего, – успокоила Луиза. – Феликса Николаевича разбудить не так-то просто. Как сессия?

– В разгаре.

– Пятерки?

– Как обычно.

– Практика?

– Вашими молитвами. Феликс Николаевич решительно берет меня к себе. Право слово, мне даже неудобно. Есть программисты и получше…

– Не скромничайте, Максим, это же замечательно. Феликс никогда не протежирует бездарностям, знакомство тут ни при чем, вы же понимаете. У вас талант, настоящий талант. – Луиза вздохнула и рассеянно погладила молодого человека по плечу.

Максим напряженно смотрел на нее.

– У вас неприятности?

– Неприятности? Да нет, знаете, как говорят: «Большие детки – большие бедки».

– С Ладой что-то? – спросил Максим, стараясь говорить как можно спокойнее, чтобы не дай бог Луиза ни о чем не догадалась.

Но Луиза давным-давно обо всем догадалась. Еще тогда, когда Максим стоял год назад и смотрел на Ладу из окна на кухне в первый раз. Их познакомили. Это – Лада, а это – внук Марьи Александровны, учится в Ленинграде. Но Лада даже не взглянула на него, бросила через плечо: «Привет!» – и уплыла в свою комнату. А потом, когда мать заговаривала о перспективном мальчике Максиме, которого папа берет к себе в институт после окончания учебы, она никак не могла его вспомнить: «Максим? Какой Максим?» Луиза вздыхала, кусала кончик ногтя мизинца, притворно сердилась: «Да ведь я вас знакомила». – «Не помню», – Лада не притворялась.

– Да не так все серьезно, успокойтесь. Легкое сердечное недомогание – и только. Это бывает в таком возрасте, вы понимаете…

– Да, – сказал он грустно, – понимаю. Может быть… – Он запнулся.

– Если бы вы могли мне чуточку помочь, – начала вкрадчиво Луиза, стараясь как можно аккуратнее донести свою мысль до заливающегося краской мальчика. – Совсем немного, а?

– Да я для вас сделаю все что угодно.

– Милый мой. – Луиза взяла его под руку, отвела к журнальному столику, усадила и села сама напротив. – Я понимаю, что прошу о большом одолжении. Понимаю, что у вас могут быть свои планы, девушка, в конце концов. Но вы не могли бы помочь ей немного развеяться? Лада сейчас так печальна, смотреть на нее не могу без слез. Пересильте себя. – Разумеется, Луиза лицемерила, потому что знала: просьба эта для него бальзам на душу. – Пересильте себя совсем немного и сводите ее куда-нибудь. Ну, куда теперь ходят молодые люди? Я, право, не знаю. Я бы, конечно, предпочла Мариинский театр, но, может быть, ее теперь лучше вывести куда-нибудь в эту, как ее, дискотеку, что ли, ну, разумеется, не в ночной клуб со всякими пошлостями.

– Может быть, на концерт?

– Можно и на концерт.

– Или в кино?

– О, это мысль.

Они помолчали. Луиза сказала все, что хотела сказать, и теперь вопросительно смотрела на Максима, а тот хмурил брови.

– Вас что-то смущает? – раздосадовано спросила Луиза. – Может, у вас девушка ревнивая?

– Нет-нет, – быстро ответил Максим, а она облегченно вздохнула. – Нет у меня никакой девушки. Для меня есть только одна девушка, понимаете, только одна… – Он с тоской посмотрел Луизе прямо в глаза. – Но ведь она на меня даже ни разу не посмотрела.

– Милый мой. – Луизе всегда нравился этот молодой человек, но теперь она любила его как родного сына, более того, хотела бы любить как законного зятя. – Милый мой, не думаю, что здесь ничего нельзя поправить. Давайте попробуем еще разок вместе, а? – Теперь они были товарищами по заговору. – И даже если наши с вами, – она подчеркнула это, – наши с вами планы не осуществятся, к моему, поверьте, глубочайшему сожалению, мы все-таки поможем бедной девочке. Пусть немного, но поможем, правда?

– Хорошо, – сказал Максим, – я готов.

Он встал так, будто приготовился прыгать в холодную воду.

– Ну не надо так серьезно ко всему относиться. Серьезность вещь хорошая, но иногда излишняя серьезность может все испортить, помните об этом. – Перед глазами Луизы стоял абсолютно несерьезный врач в несвежем халате с фотографии, неудачное увлечение ее доверчивой девочки. – Завтра вечером у нас будет сбор, приходите, пожалуйста, тоже. В качестве гостя, не в качестве помощника Марьи Александровны. Хорошо?

– Обязательно буду, – пообещал Максим.

Он вышел, и она закрыла за ним дверь. Если муж узнает о том, какие у нее планы и виды на молодого человека, ей несдобровать. Лишь бы все прошло незаметно.

Она успела еще сбегать в парикмахерскую, сделать маникюр. Эта негодяйка Жанна опять умудрилась уколоть ей пальчик, о чем она только думает? Вид у нее сегодня был удрученный, под глазами черные круги. Наверно, пьет. Все они одинаковые.

Ранка немного кровоточила, Луиза приложила к ней ватку с перекисью водорода, и в этот момент из спальни вышел, потягиваясь, Феликс.

– Радость моя, выспалась, – проворковала Луиза, а муж подставил ей для поцелуев щеку.

– Выспался. Как все-таки хорошо дома. И спится совсем по-другому. А вот в Канаде…

– Филя, подожди про Канаду. Ты мне уже столько рассказал. Есть одно важное дело.

Феликс удивленно поднял брови, сел на диван, и Луиза тут же примостилась рядом.

– Важное и, знаешь, Филя, не очень приятное. Лада… Только не нужно так на меня смотреть. Все в порядке, все хорошо, не перебивай, пожалуйста, выслушай. В Энске, на практике в больнице, Лада увлеклась не очень молодым человеком. Нет, нет, не волнуйся, ничего страшного, ничего у них не было. Пили чай вместе, болтали. Нет, нет, он ее ни разу не поцеловал. Честно говоря, судя по ее рассказам, он и не собирался этого делать. Я даже думаю, что он вряд ли догадывался о чувствах Лады…

– О каких чувствах идет речь? – остановил ее Феликс.

– Ну я не знаю, влюбленность, быть может, первое разочарование. Феликс, я сама страдаю, ей-богу. Но – факт остается фактом. Наша дочь увлеклась…

– И?..

– И ничего. Он этого не понял, а через месяц в их отделение поступила новенькая, какая-то там Людочка, и этот немолодой врач тут же на глазах у всего персонала закрутил с ней бурный и, как утверждает Лада, грязный роман. Лада назвала это «связью», назвала с отвращением, с омерзением, я бы сказала.

– Ну и чего ты волнуешься?

– Понимаешь, Феликс, мне кажется, что Лада ужасно страдает.

– Так уж ужасно?

– Ну хорошо, я скажу тебе, как я вижу ситуацию. Но запомни – это я так вижу ее, может быть, все совсем иначе. Однако, когда Лада рыдала у меня на плече, мне показалось, что она не собирается сдаваться, – Луиза подняла глаза на мужа, – да, да, да, и даже, возможно, прости меня за это кощунственное заявление, готова на такую же связь с этим доктором, если он только поманит ее пальцем…

– Что ты говоришь?! – испугался Феликс.

– И даже больше тебе скажу. Я позвонила Нине в Энск, ну да, дочери Марьи Александровны, у которой жила Лада. Попросила сходить в больницу под убедительным предлогом. И посмотреть на этого врача.

– Ну?

– Она утверждает, что это омерзительное зрелище. Неопрятный, прокуренный, помятый. Чуть младше нас с тобой. И еще, знаешь, из ее слов я поняла…

– Что?

– Что он готов поманить пальцем кого угодно, а значит, и нашу девочку. Такие люди ни перед чем не останавливаются.

– Я завтра же позвоню в Энск. Все. Интернатура закончилась. Я забираю дочь к себе. Хватит самостоятельности. Хватит провинциальной романтики.

– Одну минуточку, обещай, что сделаешь это не ты.

– Почему?

– Потому что иначе она упрется и останется в этом Энске навсегда. Препятствия только разжигают пожар любви, а нам с тобой следует его погасить, не так ли?

– Так кто же?

– Я подумала про Тамару Михайловну. Она ведь завтра будет? Вот. Ты бы подсказал ей пригласить Ладу на должность своего референта, она уже несколько месяцев не может подобрать кандидатуру.

– Я не могу просить ее об этом! – стиснув зубы, заявил Феликс.

Принципы боролись в его душе со страстным желанием помочь горячо любимой дочери.

– Милый мой, кто же говорит об этом. Конечно, ты не можешь просить. А вот я…

– Ты?

– Да я и просить, собственно, не буду. Обещаю тебе не произносить никаких просьб. Я только подведу ее осторожненько к этой мысли. Она же меня сама еще и попросит об этом! Твое дело только не мешать мне, обещаешь? Ты должен меня поддержать…

– Конечно, конечно, – задумчиво сказал Феликс. – В любом случае, если твой план не сработает, я найду способ избавить энскую клинику от этого… врача.

– Вот и замечательно, – улыбнулась Луиза, – а теперь, прошу тебя, не показывай вида, что ты хоть что-то знаешь… И еще, я пригласила Максима на завтра. Ну что он все на кухне и на кухне. Талантливый мальчик, твой будущий помощник, пусть учится общаться с людьми.

– Да, да, – бросил Феликс, а потом посмотрел на Луизу внимательно – она уже вовсю занималась своим израненным пальчиком, – да, да…

Его порой приводила в ужас мысль о том, что когда-нибудь удивительные способности его жены могут быть направлены против него. Вдруг ей вздумается обмануть его? Она же обведет его вокруг пальца, и никто об этом никогда не узнает. Феликс поежился от такой мысли и тут же отогнал ее. Нет, Луиза, его Луиза, не такая. Она любит его. Он любит ее. И так будет продолжаться до самой смерти.

12

Майка чувствовала приближение перемен. Она еще толком не знала каких, но сердце ныло тревожно, и весь мир окутан был дымкой печали. Может быть, это просто оттого, что Кирилл уехал в свой обожаемый Лондон? А ее, обожаемую Майку, оставил дома одну? Но ведь он обещал привезти ей фиалок… Да еще эта Дарья Марковна… Вот уж не придумаешь ничего лучше такой встречи. Их что-то связывает, он говорил. Да и она сама это видит. Да они и похожи, как брат и сестра. «Старшая сестра и младший брат», – резко поправила себя Майка. Да, она старше его, старше намного. Но что это, собственно, меняет? Они двигаются одинаково, у них одинаковая мимика, одинаковые жесты. И это делало Майку самой несчастной девушкой на свете.

Раздался длинный телефонный звонок:

– Сестренка?

– Что-нибудь случилось?

– Случился отпуск, случилась путевка. Мы с Гошей летим в Крым.

– Там сейчас, наверно, еще холодно, – поежилась Майка.

– Холод – не голод, – рассмеялась Люська. – Это, конечно, не Лондон, зато бесплатно.

– А почему бесплатно?

– Уметь надо. На работе путевку себе выбила…

Майя знала, каким именно способом сестра обычно что-нибудь выбивает. Мужчины кружили возле нее, как шмели вокруг банки с малиновым вареньем, а она все время из них что-нибудь выбивала.

– Ну что тебе сказать? Счастливого пути…

Бессмысленный разговор не хотелось продолжать. Он не вписывался в ауру ее дня.

– Май, я ведь тебе из Питера звоню. Сейчас заеду. У нас поезд только через пять часов. Дашь мне сарафанчик свой, помнишь, бирюзовый такой. Тебе он все равно до лета не пригодится.

– Приезжай, – ответила Майя, – я жду.

И, положив трубку, снова принялась бесцельно бродить по квартире. Однако Люся развеяла пелену красивой грусти, в которую она заворачивалась с утра, и теперь грусть была явной, неприятной и даже несколько резкой. Через четверть часа раздался звонок. «Надо же, как быстро прискакала», – подумала Майка и распахнула дверь.

Первым ее желанием было немедленно закрыть снова дверь. Захлопнуть, повернуть до упора все замки, набросить цепочку и, возможно, придвинуть к двери что-нибудь тяжелое. Но от страха она только крепче вцепилась в дверную ручку и не могла ни двигаться, ни говорить.

На пороге стоял невысокий человек в сером плаще и в измятой широкополой шляпе. Его взгляд был как удар наотмашь, синие глаза кусались. Разглядывать его было выше человеческих сил. Все в нем казалось немного перекошенным: линия плеч, рот. И только потом она скорее догадалась, чем заметила, что он ко всему прочему еще и горбун.

– Кто вы? – спросил он ее, заходя в дом, зажигая спичку, закуривая.

– Майя.

Он выбросил догоревшую спичку на лестничную клетку, захлопнул дверь, пошел в комнату, потом на кухню.

– Где он?

Почему-то Майке не хотелось говорить ему: «А кого вы, собственно, ищете? Кто вам нужен?» Почему-то она понимала, что речь идет о Кирилле.

– Он в Лондоне.

– Что такое Лондон? – спросил мужчина.

– В Англии… – растерялась Майка.

– Когда вернется?

Вот этого ей совсем не хотелось ему сообщать.

– Через две недели.

– Точнее?

– Ну…

Он обжег ее взглядом.

– Двадцать третьего.

– Хорошо.

Мужчина принялся обследовать квартиру. Долго всматривался в корешки книг на книжной полке, изучал вид из окна. Майку слегка лихорадило.

– А ты, стало быть, его подруга?

– Да.

– Жанну знаешь?

– Нет…

– Жанна – мать Кирилла.

– А… Я знаю, что ее так зовут, но никогда не видела.

– Ты с Кириллом случайно или как?

– Не случайно.

– Отца его знаешь?

– У него нет отца.

Мужчина снова посмотрел на нее и скривил губы.

– Ну в смысле, Кирилл своего отца никогда не видел.

– А что рассказывает?

«Да что это за допрос?! – хотелось закричать Майке. – Кто вы, собственно, такой и по какому праву?..» Но это было бы похоже на киношную сцену, а Майка очень не любила киношных сцен в жизни. Поэтому предложила:

– Чаю хотите?

Мужчина посмотрел в потолок, спросил:

– Водки нет?

– Есть немного.

– Тогда буду.

Она поставила чайник на плиту, принесла из шкафа четверть бутылки водки, оставшейся еще с Нового года.

– А как вас зовут? – вежливо поинтересовалась Майя. Мужчина хитро посмотрел на нее: ишь чего захотела.

– Волк я. Так и зови меня – Волк. А хочешь, можешь звать дядя Волк.

Во всем, что он делал и говорил, сквозила безудержная неуправляемая сила. Казалось, что он вот-вот сорвется и начнет крушить все, что попадется под руку. Но Майя понимала, что он такой всегда, не только сегодня, сейчас, с ней. А его кусающийся взгляд убеждал ее, что он, скорее всего, и в тюрьме побывал, и во всех передрягах жизненных тоже.

– Я бы лучше звала вас просто по имени, – сказала Майя.

– Э… маленькая… – протянул он и, взяв у нее из рук пачку чая, высыпал всю ее в заварник. – Ну расскажи мне про Кирилла, что ли?

– А что рассказать?

– Все рассказывай. Лучше – по порядку. Так куда его отец, говоришь, делся?

Он залил в чайник кипяток, сорвал зубами крышку с бутылки водки, понюхал, сплюнул.

– Отец их бросил…

– Неправда.

– Мне так Кирилл сказал. Он его даже не видел никогда.

– А ему так мать рассказала. Не так все было. Взыграло у матери ретивое однажды – получился ребенок. А потом решила послаще в жизни пристроиться, взяла и сбежала…

– Откуда вы знаете? – Майка вдруг подумала, что этот странный человек может быть…

– Оттуда, – отрезал Волк.

Он разлил по стаканам чифир, добавил в каждый немного водки и поднял свой:

– Ну, вздрогнули?

Майя не посмела отказаться, но выпить так и не смогла, до того гадкое было пойло.

– Ладно, тебе чистенькой, – и Волк плеснул ей водки в другой стакан. – Ну рассказывай.

После водки наплывы дрожи неожиданно прекратились. И чего ей, собственно, бояться этого гор… Волка? Совсем она его не боится.

– В школе учился хорошо. Школа была английская.

– Ну это я еще помню.

– Поступил в университет на филологический. С третьего курса выгнали.

– За что? – Волк смотрел с интересом.

– За неуспеваемость по физкультуре.

Волк водил глазами по сторонам, не в состоянии уловить смысл сказанного.

– Не понял…

– Не подходил он им, понимаете?

– А-а-а…

– А сейчас он в Лондоне. Его недавно пригласили возить группыю

– Туристические, что ли?

– Вроде.

Волк налил себе еще стаканчик, вылил туда остатки водки и сказал:

– Ладно, пить больше нечего, пойду я.

– Передать что-нибудь Кириллу?

Волк задумался.

– Вот, держи мой телефон, на всякий случай. Просто хотел посмотреть на него… Покажи, что ли, хоть фотографию.

Фотографий у Кирилла не было. Может быть, оставались детские у матери, но последние годы он не фотографировался. Хотя…

– Сейчас. – Майка вышла из кухни и вернулась, держа в руках большой снимок. – Это вся их группа, – сообщила она. – Узнаете?

– Да вряд ли, – сказал Волк, и тут…

Перед глазами возникло знакомое белое свечение. Не очень пока сильное, но он хорошо знал, что это означает.

– Выйди! – заорал он Майке. – Ну! Быстро! Плохо мне, уходи…

И уронил голову на руки…

Майка вышла в комнату и закрыла за собой дверь. Ее снова немного потряхивало. Она с тоской посмотрела на телефон – позвонить бы «02», так ведь услышит. Выскочить из квартиры она тоже не решалась – догонит. Оставалось сидеть и ждать, надеясь, что судьба и в этот раз будет к ней благосклонна…

Через сорок минут, устав от страха и бесплодного ожидания, перестав верить в реальность происходящего, Майка осторожно выглянула на кухню. Там никого не было. Она прошла в ванную, заглянула в туалет – никого. Потянула тихонечко на себя входную дверь. Дверь подалась. Значит, он ушел, Майка точно помнила, как запирала дверь. Это хорошо, что он ушел. Теперь нужно еще раз проверить все углы… Майка заглянула под стол, на всякий случай полезла под кровать, а когда вынырнула оттуда и подняла глаза, то увидела перед собой Людмилу.

– Ну, я тебе скажу, и типы у вас по лестнице ходят, – поежилась та.

Волк вышел на улицу и вдохнул свежего воздуха. Вот, значит, как. Значит, ничего не прошло. Ничего не кончилось. Значит, есть у него враг, страшный враг в этой жизни. Человек, который искалечил всю его судьбу. Волк не умел прощать. Он выжег в своей памяти все, что могло бы напомнить ему о другой жизни. О той жизни, которая могла бы у него быть. И виноват в этом только один человек. Волк найдет его. В какой-то момент ему показалось, что на глаза наворачиваются слезы. Он зло вытер лицо рукавом плаща. Он найдет его. Он превратит его жизнь в такой же ад, в какой тот превратил его собственную.

Конечно, он узнал на фотографии сына. Сразу узнал. Он был похож на его мать, умершую тысячу лет назад. До боли знакомое лицо. Жанна говорила, что он не похож на него, не похож ни капли. Но бедная Жанна не знала, на кого похож ее сын. На кого похож их сын.

Он снова отер лицо рукавом. Ему снова показалось, что это слезы. Но слез не было. Волк давно разучился плакать. Он стоял во дворе и вспоминал, сколько же лет он мечтал увидеть снова это лицо. Он вспомнил свою безумную мечту увезти сестру из дома. Хорошо, что не увел, сломал бы жизнь и ей. Хотя… Во что она теперь превратилась? Кем стала?

Много лет ему не давала покоя мысль: почему его не искали? А если искали – почему не нашли? Теперь, стоя на улице, Волк не мог ступить ни шагу, потому что его искалеченное больное детство накатило вдруг и оказалось самым страшным, что ему пришлось пережить. Ничего не прошло. Все он носит с собой. И белые всполохи одолевают сознание, и что-то щекочет глаза… Он все тер и тер рукавом лицо, а из окна второго этажа, прильнув к стеклу, две молодые женщины, не отрываясь, смотрели на него…

Мысли завертелись в голове с бешеной скоростью. Хотелось отомстить отцу, хотелось найти сестру, заглянуть ей в глаза, хотелось объявиться сыну. Но все это было невозможно. Мысли терзали и жгли его, хотелось избавиться от них, забыться поскорее. И он направился к другу Лешке, с которым они вместе мотали срок в юности. Леха не успокоился – псих он был, совсем псих. Он снова загремел потом – надолго. И вот только три месяца назад вышел. До сих пор, поди, радуется. Волк резко развернулся на каблуках и уверенно пошел к Лешкиному дому.

Дверь ему открыла рыжая лахудра с размазанной по всей роже помадой. Она не обратила внимания на его горб, а посмотрела ему в глаза и тихо присвистнула:

– Ого! Леха, к тебе тут красавчик какой-то!

И Сашка расслабился. Своя. Свои никогда не обращали внимания на его уродство. Для них оно было пикантной мелочью – не более. Некоторых его уродство даже возбуждало. Сашка поднял голову, криво усмехнулся и прошел на кухню. Леха оторвал голову от стола только для того, чтобы снова уронить ее. Сашка налил себе водки.

– Что празднуем? – спросил он лахудру.

– Не празднуем, – та показала рукой на закрытое простыней зеркало. – Горюем.

– Че горюем?

Сашка опрокинул стакан, и его передернуло от удовольствия: давно он не чувствовал такой потребности выпить.

– Мать у него померла, – ткнула пальцем лахудра в Лехину спину.

– Че померла?

Сашку мало интересовало все это, спрашивал только для разговора, намазывал бутерброд, подцепил мизинцем кильку из банки, сунул кусок целиком в рот.

– Повесилась.

Сашка перестал жевать. Он припомнил толстую Лехину мать, в ярких тряпках всегда, всегда крикливая. С чего бы ей вешаться?

– Здесь повесилась? – спросил он.

– Ага. В туалете. Мы вернулись, Леха пошел по нужде, а она там раскачивается. Один башмак с ноги свалился. Он башмак поднял, прибежал, лупит им меня, орет что-то страшно, не понять. Ну, я пошла, глянула, вызвала «скорую».

Сашка задумался: оставаться ему в этом доме, где совсем недавно мертвяка из петли вынули, или нет. «А-а-а, – подумал он, – не все ли равно. Все там будем». На его решение повлияло скорее обилие водочных бутылок на столе, чем что-то другое. Через полчаса он уже прикончил одну из бутылок и сидел бездумно, опустив голову на руки. Лахудра пыталась развеселить его, базарила все время, толкала в бок. Он посмотрел на нее внимательно. Интересно, есть у нее сердце? Вот такое сердце, которое у него сейчас разрывается на части в груди? Есть у нее дети? Есть у нее родители, братья, сестры? Не родилась же она такой вот рыжей размалеванной шалавой, была же когда-то девочкой с косичками…

Девочка с косичками – это было единственное, что грело его в этой жизни. Вот найти бы ее, думал он, это и будет счастье. Дашка любит его – он был уверен в этом долгие годы. «Дашка любит меня», – повторял он себе снова и снова в детском доме. Дашка любит меня, – знал он, разглядывая в зеркале свой горб. Никто не любит, а Дашка любит. Он встретит ее, и она бросится к нему, обнимет, как в детстве. Ведь ничего не изменилось за эти годы. Ведь он тот же Сашка, ее брат, который любит свою сестру до безумия. До полного безумия.

Он отодвинул рыжую, открыл вторую бутылку. Дашка любит. Если бы не эта уверенность, он давным-давно погиб бы. Где-нибудь в притоне, за колючей проволокой, в очередной потасовке с собратьями. На минуту он почувствовал себя ребенком, рыжая была просто отвратительна. В нем еще жил хорошо воспитанный мальчик, чистоплюй – так, кажется, его назвал кто-то из старших. Иногда он понимал, что Дашке теперь много лет. Что она не девочка. Что он уродлив, что глаза его выцвели, что в глазах отразилось все, через что ему пришлось пройти. Дашка не бросится ему на шею, она брезгливо отвернется. Дашка его забыла.

Нет! Нет, нет, нет! Жизнь имеет смысл, только если она помнит, если ждет. Девочка его, единственная девочка на свете, которая любит его и ждет, которой он нужен. Она не забыла. Не думать, не думать…

Сашка приложил горлышко бутылки к губам, потянул к себе рыжую, разбил бутылку об пол, бросил рыжую на кровать…

13

Ольга сидела в машине на заднем сиденье, поддерживая голову Марка. Борясь с отвращением, она изображала заботливую, но слегка раздраженную жену, потому что водитель все время посматривал на нее в зеркало. Ей совсем не хотелось, чтобы он запомнил ее лицо, потому что она еще не знала точно, что ей дальше делать с этим «мертвым грузом». Вряд ли ей удастся одной затащить его в свою квартиру. Да еще на глазах у соседей… Ольга протянула водителю второй полтинник и попросила доставить «тело» в квартиру только после того, как она скроется в подъезде. Водитель понимающе хрюкнул и, широко улыбаясь, взял деньги…

«Здорово, – думала Ольга. – Подзаработать решила. А пока что отдала последнюю сотню за так». Ну вот он и валяется на ее чистеньком диванчике в грязных ботинках, этот богатый пьяный боров. Если бы нужно было удушить его и вывернуть карманы, она бы так и сделала, плюнув на свидетеля и на все последствия. Но карманы она обшарила сразу. Нет, пяти тысяч долларов у него в кармане не завалялось. Он вообще с собой никаких денег не носил. Знал, наверно, за собой такой грех – отключаться в самых неподходящих местах. Карманы были набиты пластиковыми карточками. Ну вот эта – телефонная, Ольга их видела. А остальные оставались для нее полной загадкой. И почему, интересно, их несколько? Почему не одна? Денег, что ли, много?

Она стянула с него пиджак и повесила на плечики. Достала из внутреннего кармана паспорт, пролистала. Двадцать три года в браке. Да он примерный семьянин! И это, пожалуй, его слабое место. После стольких лет с одной бабой, будь она хоть семи пядей во лбу, мужику непременно хочется чего-нибудь новенького. И помоложе, разумеется. И чтобы секс – на всю катушку. Во всех его разнообразных вариантах. Со своей старой мымрой небось одну только позу и разучил…

Риск? У Ольги вспотели ладони. Риск. Ну и пусть. Пять тысяч долларов – или Псковская область. Она была готова на все. Дура Сонька сейчас скрывалась по подруженькам. Но ее кредиторы уже звонили Ольге, угрожали. Ольга неожиданно расплакалась, но тут же остановилась. «Ну вот еще, – подумала она о себе возмущенно. – Буду я реветь. Москва слезам не верит. Никогда не верила и никогда не поверит. Жизнь устроена удивительно смешно. Будешь плакать – никто не пожалеет. Никто не даст пять тысяч. А вот будешь улыбаться – тогда другое дело».

«Ну что, друг, – Ольга с отвращением разглядывала Марка, – будем тебя потрошить». И занялась приготовлениями. Секс всегда был для нее простым физическим упражнением. Немножко попотеть, немножко потерпеть. Нелепое занятие, конечно, но как часто оно оказывается оправдано результатом. И всегда – это самое надежное средство, чтобы получить то, что хочешь. Она никогда не испытывала никаких чувств, находясь рядом с мужчиной. Но разве испытывает какие-нибудь чувства балерина, задирая ноги рядом со шведской лестницей. Тренировка, растяжка – не более… У нее было немало мужчин, и она научилась заниматься сексом грамотно: бельишко специального покроя, скользкое и прохладное на ощупь, определенные гримаски, предварительно отрепетированные перед зеркалом, ну и кое-какие знания по медицине.

Ольга первым делом отправилась под душ, потом высушила волосы, занялась притираниями. Духи она отставила в сторону, вытащила с полки почти пустой пузырек, вытряхнула капельку, растерла вокруг груди, внизу живота: настоящий мускус, у мужиков от него конвульсии начинаются. Надела на голое тело рубашечку чистого шелка на тонюсеньких бретельках, волосы распустила.

Затем накинула халатик, прошла на кухню, разложила перед собой травки, пузырьки, ампулы. Что бы ему такое приготовить, чтоб пробрало хорошо? Может быть… Она окунулась в давно забытое занятие. Ночь подкралась незаметно, ее богатенький мужичок вставать, похоже, не собирался. Ольга прикорнула на Сонькиной тахте, в другой комнате.

Утром она проснулась и с неприятным удивлением заметила, как дрожат ее руки. А может, и ей принять чуточку приготовленного снадобья? Совсем немного, для храбрости. Ну нет, голова должна быть ясной как стеклышко. Она вышла, напевая, на кухню, включила кофеварку… И там неожиданно почувствовала: он уже не спит. Он прислушивается к ее пению. Даже дыхания его не слышно. Ну что же, послушай, послушай. А мы еще нежнее, еще печальнее… Ну как? Нравится? Подожди, ты меня еще всю целиком не видел.

Она скинула халатик и с маленькой фарфоровой чашечкой в руках вошла в комнату, не глядя на Марка. Но боковым зрением заметила, как он быстро закрыл глаза. «Бедолага, поди никогда и женщины-то не видел полураздетой… Или вспоминаешь, как здесь оказался?» Ольга подошла к окну, встала к Марку спиной. Он чуть приоткрыл глаза. Ольга поднялась на цыпочки, потянулась вверх, закрыть форточку. Вслед за рукой поднялась и коротенькая рубашка, мелькнули из-под нее маленькие крепкие ягодицы. «Ну как? Понравилось?» Ольга повернулась к Марку и встретилась с его взглядом. Правда, не сразу, сначала взгляд задержался ни уровне ее груди, там, где сквозь бледно-розовый шелк просвечивали два коричневых бутона.

– Ах, – вскрикнула Ольга – притворно, но как мастерски!

Вскрикнула, но не убежала.

– Извините, я думала, вы еще спите. Я сейчас, только наброшу что-нибудь.

Она упорхнула в соседнюю комнату, а Марк сдернул с себя чужое одеяло и машинально проверил: одет ли он сам. Слава богу, одет. Что за чертовщина!

Ольга уже выходила из комнаты, набросив поверх рубашки шелковый ярко-красный халат. Халат был лишь немного длиннее рубашки, розовый шелк светился в многочисленных разрезах, пояс был завязан весьма небрежно, а один коричневый бутон так и остался неприкрытым, словно доказывая, как торопилась хозяйка.

– Я нашла вас на улице вчера вечером. Вы были… – Похоже, она искала слово поделикатнее. – Ну, в общем, несколько не в своей тарелке. Было поздно… и я, словом…

Марк молчал. Что-то в голове его не укладывалось. Он морщил лоб и явно пытался что-то вспомнить.

Ольга взяла совсем неверный тон. Похоже, мужик не глупый, с ним такая лажа не пройдет.

– Четырнадцать лет назад у меня погиб муж, – сказала она вдруг совсем другим тоном. – Выпил лишнего, заснул на морозе, а потом – двустороннее воспаление легких. И все. Когда я вас увидела, мне показалось… Мне почудилось, что я спасаю не вас, – его. Если бы кто-нибудь тогда не прошел мимо. Какие все-таки люди бесчувственные.

В глазах Ольги стояли слезы. «Дурочка, – решил Марк. – Добрая, но полная идиотка».

– Спасибо вам, – проговорил он, поднимаясь на кровати. – Я в долгу не останусь…

А вот это в ее планы не входило. «Что же ты, голубчик, решил так просто отделаться? Про долги мы потом поговорим, когда ты дойдешь до нужной кондиции».

– Давайте принесу кофе, – предложила она.

Марк чуть заметно скривился.

– И водочки, если хотите. Только совсем немного! – улыбнулась Ольга и скрылась на кухне.

Не успел Марк подняться, как она уже сидела рядом с ним на узком диванчике.

– Вот! – Она протянула ему рюмку. – Я же понимаю…

– Кино! – сказал Марк, но рюмку быстро выпил, стараясь не демонстрировать, как дрожат руки с похмелья.

– А теперь кофе. – Она протягивала ему маленькую чашечку.

Марку почему-то стало весело. До чего смешная эта дурочка, просто спасу нет. Сейчас он расхохочется во все горло. И ситуация комичная. Регина бы ему такую выволочку устроила, а эта спасать взялась. Сидит и радуется.

– Как тебя зовут? – весело спросил Марк.

– Оля. А тебя?

– Марк.

Веселье одолевало его вовсю. Непонятное какое-то веселье. Беспричинное. Комната чуть поплыла. Неужели с одной рюмки?

– Я так рада, что с вами все хорошо, Марк, – сказала Оля и как бы невзначай придвинулась к нему.

Ее бедро теперь касалось его ноги. Марк почувствовал, какая она теплая. Да что там – теплая! От женщины явно веяло жаром. Да еще эта полупрозрачная рубашечка… Марк вдруг поймал себя на том, что вот уже минуту смотрит на ее ноги в прозрачных чулочках, а она, не замечая этого, что-то ему рассказывает. Что-то печальное о каких-то людях, которые требуют с нее денег. В голове у Марка был полный сумбур. Ах да, вот же кофе у него в руке, сейчас прояснится. Но от кофе ничего не прояснилось, после второго глотка он почувствовал, что его организм наливается совершенно неуместным желанием. Господи, давно с ним таких приключений не было. Внутри теперь подрагивала каждая жилочка, тело застыло в напряженном ожидании.

Он покосился на Олю и больше не смог оторвать от нее взгляда. Да, ей угрожали, говорила она. И даже стукнули как следует о стенку, синяк даже остался, не веришь – посмотри: Ольга оттянула с плеча шелковую материю. Он увидел синяк, он увидел половину маленькой, насмешливо торчащей вперед груди. Он протянул руку – до чего же все это весело, – потрогал синяк. Нет, сегодня сумасшедший день, ему хочется хохотать, как малому ребенку. Он протянул руку дальше, под шелк, покрутил ее сосок двумя пальцами, засмеялся. Она тоже смеялась теперь, он потянул ее к себе за рубашку. Но что-то такое там оборвалось, и рубашка упала к ее ногам. Она стояла теперь перед ним в распахнутом халатике. Под халатиком на ней были только чулки и трусики из абсолютно прозрачной ткани. Он, смеясь, опять потянул ее к себе. Она, смеясь, изображала сопротивление, барахталась смешно. Такое перетягивание привело к тому, что халатик оказался в руках Марка, а Ольга, повернувшись к нему спиной, – трусики под ней были только обозначены – бросилась в соседнюю комнатy. Марк вскочил, побежал за ней. Она, хохоча, забралась на стол, он обнял ее за ноги.

Ему казалось, что они дети. И это приятная детская игра. Все вокруг кружилось, каждое слово расплывалось в долгое эхо.

– Ты поможешь мне? – кокетливо спрашивала Оля.

– Ты еще спрашиваешь. – Он стаскивал ее со стола.

– Но мне нужно много денег, я же говорила, – продолжала она, уже прижатая грудью к столу, уже чувствуя на затылке его горячее дыхание, его руки на бедрах…

– Это для меня мелочи, – прохрипел он.

Дальше началась агония. Он чувствовал, что эта дурочка разбудила в нем неведомую доселе силищу. Он удивлялся сам себе. Он готов был не отходить от стола, к которому прижал ее голову, он готов был повторять это еще и еще. Но она была удивительна, эта дурочка. Она бегала по комнатам, спотыкаясь, падала то на ковер, то на диван, принимала причудливые позы, заставляла его приспосабливаться… А в конце сползла с него на пол и сделала такое, о чем Марк за всю свою жизнь так и не посмел попросить ни одну женщину. День перешел в ночь, а они все играли и играли, как дети, в эту чудесную и веселую игру.

14

Марк не вернулся домой в этот день. И на следующий тоже не вернулся. Регина обзванивала друзей, знакомых милицейских чинов. Мальчики-телохранители сбились с ног. Никто ничего не знал. Регина кусала губы, пила валидол, позвонила даже в морг.

Через два дня Марк объявился. Он позвонил и сказал, чтобы она не беспокоилась. Голос у него был веселый и абсолютно трезвый.

– Где ты? – зло спросила Регина.

– Расскажу, когда приду.

Что-то было в его голосе такое, отчего злость Регины быстро улетучилась, оставив после себя противное ноющее чувство неизвестности. Она еще ни о чем не догадывалась, ничего не понимала умом, но сердце замолчало и сжалось.

Он явился утром чисто выбритым и пахнущим незнакомым одеколоном. Прошел в гостиную, сел на диван, а не в свое любимое кресло, хлопнул рукой рядом.

– Нужно поговорить.

Он вел себя так, словно куда-то торопится и может уделить ей только пять минут. Словно хочет поставить ее в известность о чем-то, не собираясь спрашивать ни мнения, ни совета. Это было на него не похоже. Регина вытерла руки полотенцем, перебирая возможные экстренные ситуации. Но то, что он затем сказал, ей никогда бы не пришло в голову.

– Регина, я очень благодарен тебе за все, что ты для меня сделала, – спокойно начал Марк.

– Я это уже слышала. И в знак благодарности ты… – Уголки ее губ кривились.

– Нет. – Он перебил ее спокойно и уверенно. – Нет. Знаки благодарности я оказывал тебе более двадцати лет. А теперь я хочу поступить не очень благодарно.

– Уж к этому мне не привыкать!

– Я ухожу от тебя.

– Что?

– Ухожу. У нас теперь будут разные дороги в жизни, понимаешь?

– Марк, ты спятил?

– Да нет же, прозрел наконец. Неожиданно прозрел.

– А что, собственно…

Она почему-то снова взяла полотенце, снова стала вытирать и без того сухие руки.

– Я встретил другую женщину.

Марк поднялся. Добавил еще, что оставляет ей все, добрая половина заработанных им денег и так лежала на ее счету, поэтому делить им нечего. Квартира остается им с Антоном. О Даре он позаботится. Хотя его заботы, скорее всего, не потребуются. Дара давно может позаботиться о себе сама. Марк еще что-то говорил, но Регина плохо слышала и, главное, – совсем ничего не понимала. «Встретил другую, встретил другую…» – как испорченная пластинка, эта фраза вертелась в голове. Она никогда об этом не думала. Он сошел с ума, никак иначе. Иначе…

Марк тем временем встал и вышел. Он двигался быстро и решительно, как в молодости. Казалось, он скинул два десятка лет. И это за какие-то три дня?

Регина очнулась, когда хлопнула входная дверь. Она встала, потопталась на месте. Идиотизм! Не бежать же за ним следом! Господи, что он сейчас такое ей наговорил? Бред! Он что, забыл, сколько ему лет? Регина кружила по комнатам. С кухни пахло горелым, там подгорал ужин. И кому она его готовила? Марку? Антону? Нет, так, по привычке готовила, по привычке…

Через несколько часов, устав от размышлений и домыслов, она набрала рабочий номер телефона Марка.

– У него совещание. Что ему передать? – спросила молоденькая секретарша так, словно не узнала Регину.

– Светочка, он мне нужен срочно…

– Сегодня он просил не делать никаких исключений, – сказала Светочка извиняющимся тоном.

Рина положила трубку. Может быть, ей только померещился утренний разговор? Может быть, все идет как обычно? Тогда Марк должен вернуться вечером. И она принялась ждать…

Но Марк не вернулся ни вечером, ни на следующий день, ни через два дня. Регина впала в панику. Она позвонила на работу Даре и, стараясь говорить как можно спокойнее, попросила приехать вечером.

– Что-то с отцом?

– Успокойся, – раздраженно сказала Регина, – говорю тебе, приезжай. – Она бросила трубку.

Толку от Дары будет мало. Чем она может помочь? Да и захочет ли? Регина забеспокоилась. Они ведь как-никак прожили вместе двадцать лет. Это о чем-то да говорит! Она утирала ей нос, стирала ее грязное бельишко, кормила, помогала с уроками. Регина поморщилась: похоже на реестр заслуг. Нечего больше вспомнить. Дара была всегда папиной дочкой. А ее звала: «Ма». Словно брала это слово в кавычки. Даже тогда, когда и представления еще не имела о том, что такое кавычки.

Дара приехала вечером и, разумеется, ничем не помогла. Притащила с собой зачем-то мужа, один вид которого вызывал у Регины оскомину. Что она в нем нашла? А в заключение позвонил Антон и, едва ворочая языком, сообщил, что ночевать не явится. Все. Никого нет. Ах да, есть, правда, Капа в Энске. Но она не помощница. Ее без остатка поглощают проблемы многочисленных внуков, которых ей штампуют многочисленные дети. И потом, Капа всегда считала Регину неудачницей. Разумеется, сестра ни разу не сказала об этом вслух, но она-то видела…

Разговор с Дарой не принес облегчения.

– Никому не нужна! – рыдая говорила Регина.

– Ну что ты, что ты. – Дара гладила ее по голове.

Ну не ей же она нужна, в самом деле!

После звонка Антона Регина закрылась в своей комнате, взглянула в зеркало впервые за вечер. Лицо опухло от слез. Наплевать, пусть. Регина легла, но тут же снова встала. Намочила полотенце, приложила к лицу. Дара курит на кухне. Может быть, выйти к ней? Нет, Дара не поймет. Она ведь тоже ее никогда не понимала. Вот только однажды ей показалось, что… Но это ей только показалось.

15

Марк всегда мечтал перебраться в Ленинград. Технический прогресс отчаянно рвался вперед, а везде, где нужна была техника, нужен был и Марк. Работы в большом городе пропасть, но нужно было где-то зацепиться, обосноваться. Это не так просто – сложности с пропиской отняли бы кучу времени, а времени Марку никогда не хватало.

Приезжая по делам в Ленинград, он останавливался у двоюродной сестры матери – тетки Агриппины. Она принимала его с большим удовольствием, несмотря на то что оборвала отношения с сестрой лет шестьдесят назад. Агриппина собиралась разменивать девятый десяток, однако память имела крепкую, а в памяти прочно застряло убеждение, что сестра – стерва. Возникло это убеждение шестьдесят лет назад, когда она познакомила ее со своим кавалером. Кавалер пожаловал просить руки Агриппины у ее строгих родителей. Однако руки он ее в тот вечер так и не попросил, выпил шесть чашек чаю и все смотрел через стол на сестру. А через три дня они с ней тайно расписались.

Энск в то время был еще маленьким городком, а в маленьких городках люди часто встречаются. И те, кого видеть совсем не хочется, встречаются гораздо чаще, чем другие. Поэтому спустя восемь месяцев Агриппина, не в силах больше сталкиваться на улице с брюхатой и счастливой сестрой, уехала в Ленинград учиться и с тех пор в родных краях не появлялась. Она выучилась на медсестру и поступила в медицинский. Но тут началась война, и, узнав, что Андрей добровольцем ушел на фронт, она записалась в санитарный батальон. Четыре года, вытаскивая раненых из боя, она вглядывалась в их лица: «Не он ли?» Дом на Васильевском, где она жила, уцелел от бомбежки, и, вернувшись из освобожденной Европы, она через год получила от родителей первое письмо, откуда и узнала, что Андрей погиб через неделю после отправки на фронт. Зря она надеялась найти его столько лет, зря отказала молодому лейтенантику, мечтавшему увезти ее к маме в Саратов, зря…

С тех пор она работала в разных больницах днем и ночью. Сначала медсестрой, когда вышла на пенсию – санитаркой, потом, когда спина стала плохо гнуться и зрение совсем ослабло, – гардеробщицей. В семьдесят пять лет ее проводили на заслуженный отдых, и Агриппина сразу как-то постарела и скисла. Все, что она заработала, – тридцатиметровая комната в трехкомнатной коммуналке на Васильевском да пенсия, которой им с кошкой Маней хватало на двоих с лихвой.

Сына Андрея Агриппина обожала. Подслеповато щурясь, подолгу рассматривала его лицо. Нет, мало он взял от отца, больше от змеи-матери. Но что-то все-таки взял. Вот если не надевать очки, то силуэт Марка заставлял вздрагивать ее мхом поросшее сердце.

– Не хочу, чтобы комната досталась чужим людям после меня, – жаловалась она Марку. – Сделай что-нибудь. Ты ведь парень ушлый…

И Марк прописал к ней Дашу. Разумеется, пришлось обойти кое-какие законные препятствия, кое-кому заплатить, и Дара в конце концов оказалась прописана сразу в двух местах – в Энске поддельно, а в Питере, у Агриппины, – по-настоящему.

Сразу после этого неожиданно помер сосед-инвалид, горький пьяница, живший за стенкой. Марк снова поднял свои связи, и в результате Агриппина с Дарой заняли две комнаты. В третьей комнате жила семья молодых рабочих, которым вот-вот должны были дать квартиру. Поэтому к Агриппине прописали еще и Ольгу Карловну, новоиспеченную тещу Марка. И вовремя, потому что буквально через месяц молодые люди выехали в новостройки в Автово.

Через год Марк получил телеграмму от Агриппины: «Приезжай умираю» – и помчался на вокзал. Из-за школьных каникул пришлось довольствоваться боковухой в плацкарте. Выбирать не приходилось, поезд должен был прибыть с минуты на минуту. Марк садился в вагон с дурным предчувствием.

Об этой поездке он потом неоднократно рассказывал своим знакомым. Она превратилась в одну из историй, которые вписываются в историю семьи, и стоит только произнести слова «а помнишь, как я…», и все сразу понимают, о чем идет речь.

В вагоне ехали цыгане. Целый табор. Он решил, что это артисты, в Ленинград едут… Но цыгане оказались не артистами. Присмотревшись к ним повнимательнее, Марк переложил кошелек с деньгами из пиджака, аккуратно повешенного на плечики, в карман спортивных штанов и время от времени проверял, на месте ли он. Однако его попутчики коренным образом отличались от приставучих вокзальных цыган. Среди них не было взрослых мужчин, а два паренька лет девятнадцати и семнадцати лежали валетом на боковой полке, не двигаясь. Другую боковую полку занимала красивая девочка с круглыми черными глазами и алым ртом. У нее на коленях сидел трехлетний карапуз и все время смеялся. Девочка подбрасывала его на коленях, щекотала и тыкала пальчиком в окошко, что-то быстро объясняя на своем языке. Малыш мало походил на своих сородичей: у него были светлые волосы и серые глаза. На следующей нижней полке располагались три цветных свертка разной величины, из которых выглядывали посапывающие носы. Если один из свертков начинал шевелиться и пищать, глава семьи, сорокалетняя цыганка в пестрых оборчатых юбках, хватала его на руки, вынимала, не стесняясь пассажиров, огромную смуглую грудь, и младенец, обливаясь молоком, чмокал громче, чем стучали колеса.

Пока свертки молчали, цыганка, нахмурив брови, бегала по вагону. Она развернула кипучую хозяйственную деятельность: стирала белье в умывальнике и развешивала его по полкам – по своим и по соседским. В туалет, который она оккупировала на целый день, никто даже не пытался проникнуть – бегали в соседний вагон. До вечера женщина все что-то там чистила, терла, скребла.

Когда стемнело, цыганка прилегла на нижнюю полку, как раз под полкой Марка, прикрыла глаза и перестала реагировать на орущие цветные свертки. Ночь Марк провел без сна. Парни храпели, как кони, сероглазый мальчик то и дело вскрикивал во сне, а цветные свертки поочередно захлебывались требовательным криком, на который никто из цыган не реагировал. В середине ночи бабушка из другого конца вагона не выдержала и попытались растолкать цыганку.

– Дамочка, – говорила она громким свистящим шепотом, – у вас детки плачут, нельзя же так. Проснитесь, дамочка!

Марк свесил голову, посмотреть, что из этого выйдет. Но из этого ничего не вышло.

– Вы подумайте только! – возмущенно сказала ему бабушка и поплелась на свое место.

Марк еще раз посмотрел на цыганку и подумал: может быть, она и не спит вовсе, а… Но тут младенцы замолчали разом, и он не заметил, как уснул наконец.

То, что цыганка вовсе не спала, стало понятно только утром, когда поезд подъезжал к Ленинграду. Девочка принесла ей кормить одного из младенцев, но не смогла растолкать и заволновалась. Она гладила мать по голове, и вдруг по телу той прошла судорога. Девочка закричала, Марк подпрыгнул на своей полке, ударился пребольно головой, спрыгнул, посмотрел на цыганку, вызвал проводника. Началась суматоха. Женщина, не открывая глаз, тихо стонала. Лицо ее было покрыто капельками пота.

Как только поезд остановился, в вагоне появились врачи с носилками. Женщину унесли. Она так и не пришла в себя. Но Марка к тому моменту занимали свои проблемы, он спешил к стоянке такси и к Агриппине все-таки успел. Она скончалась через полтора часа… Это событие заслонило эпизод с цыганами в поезде. Но потом Марк вспоминал свою поездку и задумывался: что же случилось с той женщиной и с детьми? Кто они, куда ехали? Конечно, его это не касалось, но происшествие с цыганами прочно засело в памяти…

Кармическое путешествие тем и отличается от обычного, что его маршрут, отпечатанный на небесных картах Судьбы, неизвестен простым смертным. Если бы Марк знал, как близко от него, чуть не задев, прошел кармический путь той, которая совсем скоро родит его первого внука… Если бы только почувствовал!

А может быть, он именно почувствовал? Может быть, именно поэтому так долго потом рассказывал всем о своих приключениях в поезде? Почувствовал рядом взмах крыла Судьбы, но так и не смог понять… Да и кому это дано? Разве только ясновидцам. Но, говорят, даже они слепнут, когда дело касается их детей…

Цыганка скончалась три дня спустя в городской больнице. И похоронили ее на том же Охтинском кладбище, что и Агриппину. Только в другом конце. Марк так и не узнал об этом. Но по странному стечению обстоятельств, которые, похоже, не что иное, как причудливые ниточки наших судеб, об этом совсем скоро узнал его сын, Сашка…

Цыганка умерла. Старшего ее сына забрили в военкомат, второй мальчик приписал себе полтора года и отправился вслед за братом. Три разноцветных свертка поместили в дом малютки, где у них обнаружились все возможные детские инфекции и полное истощение. Дальнейшая судьба этих пятерых никому не известна. А вот судьба красивой девочки и сероглазого малыша, который скакал у нее на коленях, несколько раз пересекает линию судьбы Ковалевых, и каждый раз – весьма основательно.

Их поместили в детский дом. Девочку записали там как Жанну, а ее братца – Алеко – как Алешу. Разумеется, поместили их в разные группы, поэтому встречались они редко. Нарушая режим и запреты, Жанна, улучив минутку, прибегала к братику – проведать, поиграть. Приглаживала непослушные, светлые еще волосы, шептала что-то жарко на своем языке. Уговаривала не забывать братьев, маму…

А Алеко привыкал постепенно к детскому дому. Он привыкал к новому имени Алеша, к русскому языку, и каждого из мальчиков, живших с ним в просторной теплой комнате, считал братом.

Пролетело полгода. И однажды, особенно пасмурным утром, в детский дом приехали мужчина и женщина. Мужчину звали Николай Петрович, а женщину Надежда Семеновна. Приехали они, чтобы выбрать ребеночка, о чем хлопотали целый год. Надежда Семеновна была от природы человеком жизнерадостным. За работой любила петь песни, благо работа позволяла. А была она портнихой. И не просто портнихой, а классной портнихой. Шила шубки разным дамочкам, платья нарядные. Те не скупились, платили за ее золотые руки сполна. Но к сорока годам загрустила Надежда, потому что последнюю надежду иметь ребеночка потеряла. Поселилась в сердце незнакомая ей раньше тоски. Петь перестала, улыбаться. Выйдет во двор, сядет на скамеечку и смотрит, как на площадке малыши возятся в песочнице. А дома все из рук валится, слезы в глазах поминутно. И все мужа уговаривает: «Давай возьмем малыша! Вырастим – тогда и стариться не страшно, и умирать не жалко». – «Не потянуть нам маленького, – говорил ей Николай Семенович, – куда нам в таком возрасте пеленки стирать, ночи не спать». – «А мы возьмем большенького уже. Но не совсем взрослого, а трехлеточку». Кончилось тем, что подали они заявление на усыновление. Долго собирали справки, потом ремонт затеяли в квартире, одну комнату под детскую отвели, игрушек накупили. И вот долгожданное: «Приезжайте!»

Они не стали разглядывать малышей, которые смирно играли и комнате, куда их пригласила заведующая. Вошли и наткнулись сразу на мальчика с удивительными серыми глазами и светлой головушкой.

– Ах, Коля, – в глазах Надежды Семеновны блеснули слезы. – Посмотри, как он на тебя похож.

А тот и сам глаз от малыша оторвать не может. Хочет к Надежде повернуться, сказать что-то, да – никак. А мальчик тем временем бросил машинку без колес, которую возил по полу, оглянулся на них, встал, пошел навстречу, протянул к ним руки.

– Это все равно как судьба, – тихо сказал Николай жене и поднял мальчишку на руки.

Надежда обняла их обоих, и они замерли все на минуту. И вдруг… То ли от нетерпения, то ли оттого, что объятия были непривычно крепкие, мальчишка сильно укусил Николая Петровича за руку. Тот поморщился, едва не выронил свое сокровище, посмотрел на ребенка внимательней. А тот улыбался лукаво, словно приглашая поиграть.

– Ишь ты, – удивился Николай Петрович, разглядывая отпечаток детских зубов на предплечье.

Но Надежда уже не слышала его. Она уже тянула мальчишку к себе, спешила радостно к заведующей выслушивать дежурные поздравления и, оглядываясь, торопила:

– Ну же, Коленька…

– Да, да, наверно, это судьба, – повторил он и пошел следом.

Несмотря на досадное происшествие, он радовался не меньше жены. Только вот радость перемешалась с беспокойством. С беспокойством, которого он никогда не знал раньше и от которого так и не смог избавиться потом до самой смерти.

Будущее этой семьи уже притаилось за поворотом, и его оскал был недобрым. Может быть, именно дыхание грядущего почувствовал тогда Николай Петрович – Бог весть. Только вот если бы Надежде кто-то сказал в то пасмурное утро, что в этот день она выбрала вместе с сероглазым малышом смерть и для своего мужа, и для себя, она бы прокляла предсказателя. Она ведь несла домой на руках долгожданного ангела, самого настоящего ангела, который должен был одарить их с мужем долгожданной радостью…

Жанна узнала, что брата усыновили, только вечером. Она испустила звериный вопль, бросилась почему-то на подружку, рассказавшую ей об этом. Девчонки, ставшие свидетельницами этой сцены, заступились за девочку, однако справиться с Жанной было не так-то просто. Дралась она как зверь, и ее отправили на «гауптвахту». С остервенением драя дощатый пол туалета, Жанна молча глотала слезы.

Она перестала есть и разговаривать с воспитателями. На прогулке убегала от всех в дальний угол площадки, заросшей кустами жасмина, садилась на корточки, обнимала колени, да так и сидела, тихонечко раскачиваясь… О чем она думала? Ни о чем. Горе ее было огромным и тяжелым. Ей казалось, что оно вот-вот раздавит ее, и она с непонятной жаждой ждала этого часа.

Однажды, сидя, как всегда, в одиночестве, раскачиваясь и глядя в одну точку, она вдруг услышала незнакомый голос:

– Покурить хочешь?

Жанна тут же вскочила на ноги, обернулась и обмерла. В двух шагах от нее стоял горбатый Волк и протягивал ей самокрутку. Взгляд его был при этом безразличным и бродил по площадке, где мальчишки играли в футбол.

– Ты ведь немой!

– Не твой. – Волк полоснул по ней взглядом. – Держи.

Жанна затянулась папиросой. Раньше она покуривала с братьями, но в детском доме давно уже отвыкла от этой привычки. Но не отказываться же было, когда сам Волк предложил…

– Слушай. Когда за братом твоим эти приходили, в вестибюле дежурил Пельмень, может быть, фамилию их запомнил. – Волк говорил тихо-тихо, губы его при этом почти не шевелились.

Жанна вспыхнула, поняла, что речь идет о приемных родителях брата, кинулась бежать…

– Стой! – Он схватил ее за руку. – Так не скажет. Пообещай ему папиросу или две. Пусть вспомнит фамилию. Выйдешь отсюда – найдешь. Найдешь – выкрадешь.

– У меня курева нет, где возьму?

– Я дам. Приходи сюда завтра. – И Волк скрылся за кустами.

На следующий день во время прогулки моросил мелкий дождик. Жанна стояла у кустов жасмина и вертела головой. Волка нигде не было видно. Он вынырнул неожиданно, как из-под земли. Посмотрел вопросительно.

– Узнает, – нервно сказала Жанна.

Волк протянул ей две папиросы.

– Где ты их?..

Махнул рукой, как отрезал, – не твое дело.

– Угу! – кивнула она и сжала папиросы в кулаке.

От избытка чувств шагнула к Волку и быстро поцеловала прямо в губы.

– Спасибо.

В его взгляде мелькнуло что-то детское, беспомощное, но тут же пропало. Он смотрел Жанне вслед, медленно утирая рот рукавом…

16

Переезд в Ленинград Марк все время откладывал. Смотрел бездумно вечерами в окно, вздрагивал при каждом скрипе половиц. Прошло три года, а он все надеялся, что объявится Сашка. Представлял себе эту картинку и завороженно всматривался в пустоту парка.

Поначалу Регина всерьез связала Сашин побег с той их ночной встречей под лестницей. Она хорошо помнила его лицо: глаза горели ненавистью. Но рассказать об этом Марку было выше ее сил. Сделай она это, и все между ними кончится. Ей было страшно даже подумать об этом. Невыносимый взгляд мальчика преследовал ее днем и ночью.

Однако со временем эпизод под лестницей в ее памяти несколько видоизменился. Стерся ненавидящий взгляд, острое ощущение греха отступило. Регина убедила себя, что не имеет никакого отношения к его побегу, а память услужливо сохранила лишь обрывки происшествия. Ну столкнулись под лестницей, посмотрели друг на друга и разошлись. Что тут особенного? Чувство вины было похоронено.

А Марк снова бился в сетях вопросов, на которые не существовало ответа. Почему умерла Ия? Как случилось, что пропал Сашка? Почему так сложилась именно его жизнь? Но воспоминания приносили только мучения, он глушил их водкой, как глушат рыбу динамитом. Тогда они всплывали, обездвиженные, брюхом вверх, и, подхваченные течением жизни, уносились куда-то за пределы его души. Утром наступало похмелье. Марк, «подлечившись», погружался в дела, но по-прежнему вздрагивал, если в толпе замечал вдруг светлый затылок, напоминающий Ию, детскую фигурку, похожую на Сашкину…

Через три года он не выдержал. Сыграли роль, конечно, и постоянные подзуживания Регины. Ее неспокойная совесть тоже рвалась прочь из этого дома, прочь из этого города. А может быть, ей по-прежнему хотелось в Венецию, пусть в северную… Отношения с матерью к этому времени у Марка были испорчены окончательно. Ее властность с возрастом только усиливалась, а здравый смысл совсем, казалось, ее покинул. Она все чаще зажигала свечи, часами простаивала на коленях под иконами. Регина пыталась навещать старуху, но та все подозрительнее относилась к ее визитам, а однажды поссорилась с ней окончательно, заявив, что невестка пытается «наложить лапу на фамильные вещички». «Ничего не получишь! – орала она из окна вслед Регине, быстро семенящей по улице прочь. – Ничегошеньки! И никто из вас не получит! Вот вырастет Дашенька…»

Воздух Энска с каждым днем наливался тяжестью. То ли кислорода в нем недоставало, то ли еще какого-то компонента, только дышать им стало невмоготу. Солнце нагоняло тоску, дожди основательно погружали в депрессию, фальшивые радуги расползались над головой, безвозвратно исчезая при первом же взгляде в небо. В мае они продали дом и переехали в северную столицу.

Новая квартира была заблаговременно отремонтирована. Три огромные комнаты, каждая почти в тридцать метров, располагались вдоль длинного коридора, заканчивающегося двумя входными дверьми, ведущими в разные подъезды. С одной стороны – прихожая и кухня, а с другой устроили что-то вроде гостиной и холла. Марк водрузил там замысловатую корягу, которую приволок из энских лесов, расположил на ней пепельницы из своей коллекции, как птичьи гнезда, поставил кожаные кресла, журнальный столик и большой студийный магнитофон с клавишами из слоновой кости. Завершал декор огромный портрет Высоцкого – гордость семьи, – в сотню раз увеличенная фотография, подаренная лично Марку, о чем свидетельствовала подпись на обратной стороне.

В свой кабинет он поставил два стола – один из красного дерева, с дорогущим письменным прибором, купленным в антикварном магазине, а другой – найденный на близлежащей помойке, дубовый. Стол красного дерева покрывался пылью вместе с бесценным прибором, а дубовый – следами ожогов от паяльника: именно за ним Марк проводил все свободное время и творил маленькие технические чудеса. Правую стену украшали полтора десятка патентов на изобретения, левую покрывали великолепные стеллажи, набитые техническими журналами на разных языках за два последних десятилетия.

На этом благоустройство дома Марк посчитал законченным. Все остальное пришлось выдумывать Регине. Разумеется, в ее распоряжении были неограниченные финансовые средства, служебная машина Марка, грузчики, грузовики. Не было только интереса мужа к тому, что и как она делает, что и куда ставит. Особенным вкусом Регина не обладала, поэтому квартира была обставлена стандартным набором дорогой мебели и начисто лишена уюта. Разве что комната Дары выбивалась из общего стиля. Но перекроила она ее по-своему уже классе в десятом, а пока была маленькой, обитала исключительно в холле или у отца. Только Марк усаживался за дубовый стол и по квартире плыл запах канифоли, Дара моментально оказывалась у него на коленях, завороженно наблюдая, как плавится олово.

Регину выводило из себя пристрастие девочки к паяльнику. Марк же был в полном восторге.

– Хочешь вырастить из нее телевизионного мастера? – ехидно спрашивала Регина.

– Ты не представляешь, как она быстро все схватывает, – восхищался дочерью Марк.

– Она девочка.

– Ну и что? Может быть, она станет физиком или математиком!

(«Буду ядерщиком!» – обязательно встревала Дарья, если находилась во время этого разговора где-нибудь поблизости.)

– Девочки обычно выбирают другие профессии, не морочь ей голову. Я уже стала архитектором. Думала, буду строить дворцы и храмы. А в результате – промышленное строительство, замшелый институт. Этого ты для нее хочешь?

Марк вздыхал, пожимал плечами.

– Ты не понимаешь! Дашка – она же гений!

– Марк! Что ты несешь?! – возмущалась Рина. – Все мы были гениями, когда под стол пешком ходили. А выросли и оказались обыкновенными людьми, более чем заурядными.

– И что ты предлагаешь?

– Искусство – вот единственный путь, который может вывести из этой серенькой жизни. Может быть, поговоришь с кем-нибудь, у тебя же есть связи?

– А кто нужен? – спросил Марк.

– Да кто угодно – какая разница!

– Разница большая, – строго сказал он. – Решать будет Дара. Ей жить.

И Регина взялась за дело. Сначала она определила Дару в студию к художнику, которому Марк неделю назад оказал бесценную услугу: отремонтировал заграничный кухонный агрегат, выпекающий по утрам булочки. Три урока подряд художник мучился с Дашей в знак благодарности, но девочка сама спасла положение, объявив, что рисовать никогда не научится. Тогда Регина отвела ее в литературный кружок, организованный молоденькой малоизвестной поэтессой у себя на дому. В результате Дара перестала мыть руки перед едой, приобрела на карманные деньги у поэтессы, которая легко совмещала поэзию с фарцовкой, замызганные, протертые чуть не до дыр джинсы, а по выходным уносила завтрак в свою комнату и уплетала там омлет, лежа на не заправленной постели. При этом за месяц занятий она не написала ни строчки.

Регина вздохнула, выбросила потихоньку рваные джинсы и открыла театральный сезон. Балет поразил Дашу до глубины души.

– Папа, ты не представляешь, как они топают на сцене. Как слоны! По телевизору-то не слышно, зато в зале!..

Детские утренние спектакли ее убаюкивали. Лишь только заканчивался антракт и начиналось второе действие, она клала голову Регине на плечо и засыпала.

В середине сентября Регине подвернулись билеты на концерт Елены Образцовой. К тому времени она уже начала склоняться к мысли, что Даша все-таки станет ядерщиком. В филармонии Дарья плюхнулась на стул в последнем ряду и поморщилась. Сцены ей было не видно. Она демонстративно зевнула и прикрыла глаза. Когда на сцену вышла знаменитая певица и зал взорвался овациями, Даша не шевельнулась. Но когда та начала петь…

Дара сначала не поняла, что происходит. То ли ей стало холодно вдруг и по телу поползли мурашки, то ли она заболела в одночасье. Внутри что-то пульсировало, сжимая сердце в тиски, заставляя падать вниз, а потом снова взмывать куда-то к самому горлу. Дара сжала виски и, сообразив наконец, где источник ее «предсмертной агонии», а именно так она оценила свое состояние, порывисто встала. Ей хотелось разобраться, что же творится на сцене. Началось ли там тоже землетрясение, или оно происходит исключительно у нее внутри? Ей хотелось увидеть женщину, которая так безжалостно перевернула ее душу. Ей хотелось всю жизнь теперь смотреть на нее, слушать только ее. Когда концерт окончился, ладони у Дары горели. Она готова была расцеловать всех людей, толпящихся в гардеробе, за то, что они разделяли ее потрясение, ее восторг. Они казались ей самыми родными.

– Я хочу петь, как она, – заявила Дара дома отцу.

– Будешь, – легко пообещал он.

Регина возмутилась.

– Это не так просто, – сказала она, сдерживая раздражение, – для этого нужно много учиться, нужно закончить музыкальную школу, потом училище, потом консерваторию. И много-много работать…

– Я не хочу работать, я хочу петь, – объяснила Даша, удивляясь ее непонятливости.

– Пение – это тоже работа, – сказала Регина.

– Нет, – ответила Дара, – пение – это счастье.

Приближался Новый год. О приеме в музыкальную школу не могло быть и речи до сентября. Но у Иосифа Ларионовича, директора, была заветная мечта: ему хотелось, чтобы звонок на перемену в его школе не просто так тренькал, а вызванивал что-нибудь музыкальное, патетическое. Например: «Широка страна моя родная…». Марк осуществил его мечту через два дня, а через три Дарья была зачислена в подготовительный класс. Дома появилось роскошное немецкое пианино «Ройниш», которое с трудом втащили на четвертый этаж.

После первых же уроков Дара поняла, что имела в виду Регина, говоря о длительной учебе. Сесть за пианино и сразу утонуть в потоке волшебных звуков оказалось невозможно. Сначала эту музыку нужно было разучить, потом отработать, то есть оттарабанить сотню раз каждый такт, потом выучить наизусть и в конце концов играть «с чувством!», как ей все время писала в дневнике учительница, тогда как никаких чувств у Дары к этому времени не оставалось.

Играть с чувством она так и не научилась. Однако голос у нее действительно оказался неплохой. Ее тут же зачислили в младший концертный хор, а затем, когда она перешла во второй класс музыкальной школы, – в старший концертный. Регина задумалась. Почему и у Дары, и у Марка тут же получалось все, чего бы они ни пожелали? Это ее раздражало. Раздражала их привычка все сразу, бездумно воплощать в жизнь. Они не умели мечтать, вынашивать планы. Сразу делали. Но музыку, в смысле игры, Даша так и не осилила. Она не понимала, что мастерство приходит с годами, что для этого нужно не вставать из-за инструмента. «А что ты хочешь, до’огая, – картавя, говорила ее учительница, – музыку берут задницей».

За пять лет Дара совершенно скисла в музыкальной школе. Брать что-то «задницей» она не собиралась. Спасла подружка, с которой они вместе прогуливали уроки сольфеджио. Она научила Дару аккомпанементу из нескольких аккордов, подходящих решительно к любой модной песенке.

В конце концов Дара забросила учебу и стала петь дома в свое удовольствие с утра до вечера. Марк восхищался ее голосом, а Регина недоумевала: зачем накручивать – голос как голос, ничего особенного. А репертуар и совсем пропащий… В девятом классе Дара исполняла исключительно песни Высоцкого, которые пела Марина Влади. Нет, Регина снова не понимала эту странную девочку. Как можно, например, слушать с затуманенным взглядом записи Образцовой и после этого упиваться хрипуном, орущим про своих коней. Это все – влияние Марка. Испортил девчонке вкус.

Дара теперь поняла, что «как Образцова» петь не будет. Но зато она почувствовала и другое: ей этого и не нужно. Ей не нужно – как кто-то, ей нужно – как она. Она стала догадываться, что голос жил в ней всегда. Он просился наружу, он истомил ее маленькое сердце. А теперь она освободила его. Теперь она по-настоящему счастлива.

В очередной раз выпроваживая гостей и дежурно выслушивая их восхищение пением Даши, Регина почувствовала: что-то изменилось. Они уходили не такими, какими пришли. Задумчивые взгляды, да и на спиртное налегали не так, как всегда. Похоже, им действительно понравилось. На каникулы приезжала Капа с детьми, приобщать их к столичной культуре, упросила Дашу спеть. Рина внимательно наблюдала. На пятом такте Капа пустила слезу, достала носовой платочек. К концу песни платочек был окончательно «задушен» ее нервными пальцами… Капа сняла со своего воротничка брошку в виде саламандры и подарила Даше. Брошка была дешевая, но Капа не расставалась с ней вот уже лет десять.

«Допустим, у Даши талант, допустим, – рассуждала Регина. – Но тогда нужно его развивать. Не век же петь для гостей и родственников. Пусть девочка попробует свои силы на сцене, раз ей так это нравится. Ей ведь уже шестнадцать». Несколько дней Регина потратила на то, чтобы доподлинно выяснить, кто «делает» артистов эстрады. Она узнала координаты музыкальной студии, где можно было устроить прослушивание.

Дара была сама не своя. Она не сомневалась, что прослушивание перевернет всю ее жизнь. И как хорошо, что рядом Регина.

Она была предусмотрительна и как-то необычно весела. Почти как подружка. Бегала, хлопотала, таскала Дару к портнихе. Дара испытывала к ней благодарность. Ведь если бы Регина не потащила ее на тот концерт…

В кои-то веки Регина убеждалась воочию, что Даша увлечена чем-то по-настоящему. Пожалуй, это была самая замечательная неделя в их жизни. Они были в эту неделю почти родными.

Регина всегда была среди людей, но люди эти приходили к Марку. За шесть лет, проведенных в Ленинграде, она самостоятельно завела знакомство только однажды. И очень удачное знакомство. Надежда Александровна, с которой они познакомились в поликлинике, оказалась портнихой. И не просто портнихой, а портнихой, что называется, от Бога. Вот к ней и потащила Регина Дашу за четыре дня до прослушивания – шить платье.

– Твоя? – вглядываясь в лицо девочки, тихонько спросила Надежда.

– Моя, – не поняла Регина.

– Не похожа.

– Она на свою мать похожа, – шепотом сообщила Регина.

Надежда посмотрела на нее пристально.

– А свои есть?

– Сын.

– Ну и слава богу. Чужие дети – всегда чужие.

Но Регина тогда не поняла, о чем говорит ей Надежда, а вникать не хотела. Она знала, что у Надежды был сын, Алеша. Знала, что сын не родной и что связана с этим какая-то неприятная история. Нужно будет порасспросить как-нибудь, но только не теперь.

Платье получилось удивительное. Выдержанный классический стиль, воротничок шалькой, насыщенный бордовый цвет. Такие платья никогда не выходят из моды. Даша выглядела в нем как королева.

В студии десятка два девочек толпились в узком коридорчике, стараясь заглянуть в полуоткрытую дверь, где на маленькой импровизированной сцене пела очередная претендентка на «раскрутку». Регина постояла немного с ними, внимательно всех рассмотрела и, поцеловав Дашу, вышла, сказав, что будет ждать в машине. Нет, девочки Даше и в подметки не годились. Регина сидела в машине и мечтала о том, как станет первой помощницей своей дочки. Она так и подумала – «своей дочки». Даша сейчас была ей ближе и роднее Антона. «Ну, ни пуха ни пера, моя девочка». И воображение рисовало Регине гастрольные поездки, рукоплескания огромных залов и цветы, цветы, цветы…

Прислушиваясь к пению девочек, Дара вскоре перестала волноваться. Зачем они пришли сюда, они ведь абсолютно не умеют петь. Через полчаса Дару пригласили в зал. За пультом сидели небритые мужчины с помятыми лицами. Одного из них Дара вспомнила по известной молодежной музыкальной передаче и удивилась, до чего же он какой-то несвежий, что ли: землистый цвет лица, дымит все время. А говорит и вовсе не как в своей передаче. Там он был – весь вдохновение. А теперь…

На импровизированной сцене тем временем пела девочка. Дара познакомилась с ней пять минут назад, в коридоре. Девочку звали Катя Ельская. Она была в короткой плиссированной юбочке и с наклеенными ресницами, что поразило Дару до глубины души. Разговаривая с новой знакомой, Даре приходилось все время немножко нагибаться, чтобы заглянуть той в глаза. Катя вертелась на сцене как юла, смешно размахивала руками и ногами и в конкурентки Даре не годилась. Голоса у нее не было.

Когда пришла очередь Дары, она вышла на сцену, словно бросилась в пропасть, ничего не видя перед собой. «Как по Волге-матушке, по реке-кормилице…» Голос ее то взлетал, звеня на немыслимых высотах восторга, то падал в пучины глубокого отчаяния.

Конкурс закончился. Девчонок с миром отпустили домой. Остаться попросили только Дару, Катю и Ольгу Лаврентьеву – высокую томную девушку в золотистом вечернем платье с длинным разрезом на боку. Катю поздравляли, обещали раскрутить на полную катушку. Дару назвали «сырым материалом», но обещали сделать из нее «человека». С Ольгой говорили отдельно – тихо и ласково.

Дару увела молодая девушка, расспросила ее подробно о репертуаре и, узнав, что она поет «только Высоцкого», болезненно поморщилась.

– Конец света! Ты Пугачеву знаешь? Тетю Аллу? Молодец! Сразу можешь спеть что-нибудь? «Летние дожди»? Господи, что у тебя за вкус! А про тучку знаешь? О! То, что надо! Начинай.

Но как только Дара начала, девушка замахала руками.

– Стоп! Ты на сцене, понимаешь? Ты видела, чтобы кто-то вот так стоял перед микрофоном? Ты же не Муслим Магомаев! Нужно двигаться! Ну давай еще раз…

– Подождите, – взмолилась Дара, – я не могу так сразу.

Девушка отошла к Ольге и вернулась через пять минут.

– Ты готова?

– Я попробую, – неуверенно сказала Дара.

– Давай! – Девушка заложила руки в карманы. – Валяй!

Но Дара уже не слышала ее. В соседнем углу зала пела Катя. С таким идиотским выражением задора на лице, как у массовика-затейника в заводском доме культуры. «Молодец! Давай!» – подбадривали ее, и она скакала по сцене. Это было отвратительно. Внутренний вихрь окончательно улегся. Дара увидела происходящее с необыкновенной ясностью.

Девушка еще что-то говорила ей, перед глазами мелькало ее лицо, она отчаянно жестикулировала. Дара спустилась с маленькой сцены и ничего не слышала больше. Девушка еще машинально шла за ней следом, не понимая, что происходит. Дара открыла входную дверь. Дымовая завеса полутемного помещения, Катины петушиные выкрики – все осталось позади. И пение тоже осталось позади. Дара осторожно прикрыла за собой дверь. Вот так.

Дарья села в машину.

– Ну как? – радостно спросила Рина.

Она уже знала, что Дарью отобрали в числе трех претенденток, что ее «берут в обойму», как объяснила ей девушка с выщипанными и заново нарисованными бровями, что известный ведущий молодежной музыкальной передачи поставил напротив имени Дары большой-большой плюс.

– Никак, поехали.

– То есть? – опешила Рина. – Этого не может быть! Мне ведь сказали, что…

– Поехали, – тихо повторила Даша.

Регина посмотрела на ее сжатые кулаки, на окаменевшее лицо и молча повернула ключ зажигания.

На этом их родственная близость закончилась. Даша вычеркнула музыку из своей жизни и даже перестала петь для себя.

Регину она теперь старательно избегала. Когда гости ее просили спеть, ссылалась на больное горло. У нее появились новые подружки из баскетбольной секции. А через полгода, когда ей исполнилось семнадцать, появился и Сергей.

Сергей был соседом ее приятельницы-баскетболистки. Зашел как-то за программкой, увидел Дару, задержался, разговорился. Если бы кто-нибудь сказал Даре, что через несколько лет она выйдет за него замуж, она бы рассмеялась. Он ей не понравился сначала. У них не было ничего общего, но Сергей был настолько земным, что Дара ухватилась за него, как за последнюю соломинку, – жизнь уходила из нее капля за каплей.

Регина была страшно раздосадована тем, что произошло. Иллюзия под названием «моя девочка» медленно умирала… Дарья играла с долговязыми подругами в бридж, помогала отцу разрабатывать какие-то проекты, вести «черную» бухгалтерию. Даша стала практичной и какой-то холодной, что ли. Единственное, что напоминало о прошлом, так это ее привычка переключать программу, как только на экране появлялась любимица публики Катя Ельская…

17

Из предложенного списка Жанна выбрала профессию парикмахера. С детства ей запомнился сладкий запах этого необыкновенного заведения, единственного в ее родном городе. Она никогда не решалась переступить порог, за которым слышались жужжание бритвы и щелканье ножниц, а видела только мужчин и женщин, выходящих оттуда в облаке волшебного аромата. Белокурая красавица, за которой Жанна как-то увязалась от самых дверей и прошла следом целый квартал, закричала ей тогда: «Что тебе надо, цыганскоеотродье? Пошла прочь!» Жанна отпрянула, показала красотке язык. Было обидно.

Через два года, получив «вольную», Жанна первым делом наведалась в адресный стол, чтобы узнать, где проживают граждане 3… – новые, приемные родители Алеко. Пожилая женщина велела ей прийти через неделю. Жанна половину стипендии потратила на подарки. Через неделю ей ответили, что такой фамилии в списке граждан славного города на Неве не значится. Выдумал ли Пельмень эту замысловатую фамилию, позарившись на сигареты, ошибся ли случайно, называя ее Жанне, теперь было не узнать. Ему тоже стукнуло восемнадцать, и он служил где-то на Тихом океане. Судьба снова подшутила над Жанной и навсегда развела ее с последним из братьев.

Жанна долго плакала в этот день на кухне. А бабушка-соседка утешала, как могла.

– Ну-ну, парикмактерша, не горюй. Вот выйдешь замуж, нарожаешь себе много-много маленьких мальчуганов…

– Алеко мне как сын был. Я его только разве грудью не кормила. На моих руках вырос.

– Не горюй, деточка ты моя. Много на свете чего случается, глядишь, может, так-то оно и лучше, а?..

Жанна жила теперь в Тосно, под Ленинградом. До чего унылый городок. Ближний пригород, куда городской прибой приносит только пену. Здесь, справа от ее дома, завод, слева – колония для несовершеннолетних, а дальше пустыри, куда сбрасывают проржавевшие металлические обноски с завода.

– Ну куда, куда в таком городке послать двадцать парикмахерш на практику? – расстраивалась директриса на педсовете. – В городке только две парикмахерские, да и кто туда ходит? Чтобы зачет принять, придется два месяца там торчать…

– А может быть, на завод? – робко спросила молодая учительница. – Объявим, что стрижем бесплатно. Пусть подходят в обеденный перерыв…

– Завод закрытый. Туда пропуск оформить – полжизни уйдет, – перебила немолодая.

– Нет, нет, о заводе речи быть не может. Черт его знает, что там выпускают. Мало ли какие у них секреты… Только неприятностей нам не хватало.

– Тогда в колонию! – предложила немолодая.

Все посмотрели на нее, делая страшные глаза.

– Да вы не бойтесь. У меня там знакомый работает. Мальчишки, говорит, в момент шелковыми становятся, как туда попадают. Да и мастера у них – что надо. Присмотрят!

Так и решили послать девчонок в колонию на практику.

– Да не страшные они, не страшные, – подбадривала учительница охавших от такой новости девчонок. – На вид обычные мальчики. Запомните главное – никаких разговоров не вести! Молча стригите – и все.

На следующий день каждой девочке выдали набор инструментов, и они, трепеща и озираясь, прошли за ворота, над которыми возвышалась колючая проволока. В классе сдвинули столы. Поставили пять стульев. Договорились так: сначала девочки делают ребятам модные стрижки, а на следующий день – всех «под ноль». Мальчишки робко присаживались на стулья, потупив глаза и полыхая малиновыми ушами. Девочки, подталкивая друг друга, выбирали себе «клиента». Ребята действительно оказались не страшными, а даже очень симпатичными и смирными. На улице таких смирных куда меньше…

В комнате было душно, стригли девочки неумело, медленно, но очень старательно. Остальные сбились в стайку и вполголоса обсуждали мальчиков: у кого какие уши, кто кому понравился. Жанна присела в уголок и время от времени клевала носом, засыпая.

После очередного приглашения «Следующий!» девочки вдруг разом замолчали. И никто не сделал шага вперед. Девичья стайка в полном составе начала пятиться. Жанна встрепенулась, решила, воспользовавшись заминкой, проскочить вне очереди и вышла вперед.

Переполох среди юных парикмахерш вызвал паренек, которому сидеть на стуле мешал горб. Девочки отворачивались, закатывали глаза, а Жанна быстро накинула ему на плечи простынку и осторожно начала обрезать концы волос, поглядывая сверху на его ресницы. Ресницы были черные, густые, кончики их загибались вверх. Жанна, не рассчитав, потянула прядь волос, и паренек, сморщившись, поднял на нее глаза. Полыхнуло синее пламя. За те три секунды, что он смотрел на нее, Жанну до костей пробрал озноб. Он ее помнит, безусловно помнит. Ее сердце сжалось. Никогда ни один человек ни до него, ни после не помог ей. Только этот урод… Хотя какой же он урод? Вон какие глазищи! Да если бы не горб, девчонки в очередь бы стояли… Жанна закончила стрижку, ласково провела над ухом Волка рукой, делая вид, что поправляет прядь волос. Он снова поднял на нее глаза. Ух! Взгляд прожег ее тело насквозь…

Возвратившись домой, Жанна повалилась на кровать. Она живо припомнила ненастные весенние дни, когда сидела на детдомовской площадке и тупо смотрела в одну точку. Ей хотелось умереть тогда. Может быть, она и впрямь убила бы себя, если бы не та нечаянная встреча с Волком. «Он спас меня», – думала Жанна. «Не то, – подсказывало ей сердце. – Совсем не то». При чем тут спас? Ведь если бы он не был уродом… Да и не урод он…

«Кр-рас-сивый», – сквозь зубы процедила Жанна и глухо застонала. «Понравился», «влюбилась» – она не понимала этих слов. Ей никто никогда не нравился, а любила она только своего Алеко. Но это было другое чувство. Теперь Жанна с нетерпением ждала следующего дня, чтобы еще раз дотронуться до головы Волка. Она не знала, что с ней происходит. Она не знала, что об этом думать.

На следующий день, как только Волк показался в дверном проеме, девочки разом умоляюще обернулись на Жанну. Она вышла вперед необыкновенно бледная, отчего волосы казались еще чернее, а глаза горели двумя углями на лице. Машинка в ее руках двигалась по голове Волка непростительно медленно. В кончиках пальцев Жанна держала записку, нацарапанную накануне, и все никак не решалась передать ее Волку. Пальцы ее от напряжения плохо слушались. Неожиданно записка – сантиметровая бумажка, сложенная пополам, – упала на колени Волку. Не успела Жанна охнуть, как Волк сделал быстрое, едва уловимое движение рукой, и записка исчезла. Значит, он понял, значит, ждал, – обрадовалась она.

Сашка сотню раз прочитал каракули Жанны, прежде чем выбросить бумажку. Она написала свой адрес – больше ничего. Но он прочитал записку по-своему. Она написала ему свой адрес! Это было невероятно, учитывая, где он сейчас находится. Адрес – это приглашение. Иначе зачем же его писать?

Жанна не знала, что приглашения ее он принять не сможет. Выйти на свободу ему предстояло не скоро, он хотел знать одно: зачем она позвала его. Он вспоминал только, как закачались перед глазами белые всполохи, когда Жанна провела рукой от его макушки к уху на прощание. Закачались, а потом заискрились внутри…

Прошло два месяца, и наступил Новый год. Жанна встречала его одна – бабушка-соседка неделю лежала в больнице. Сразу после того, как часы пробили двенадцать, Жанна откупорила бутылку портвейна, который приберегла, надеясь посидеть до утра со старухой перед телевизором, налила себе половину стакана, выпила залпом. Потом выключила телевизор и отправилась спать.

Новый год наступил. Чего еще ждать? Каких сюрпризов? Обещана, правда, в одиннадцать зайти подружка из училища, но так и не зашла, а теперь уж вряд ли…

А сюрприз уже пробирался по темному подъезду на цыпочках, прижимаясь к двери, уже протягивал руку, чтобы отыскать дверной звонок, и догадался, что его нет…

В дверь постучали тихо-тихо. Жанна так и подпрыгнула на месте. Сердце зашлось от страха. Но потом плюнула, сообразила – пришла-таки подружка, побежала открывать. На лестничной клетке была темень, хоть глаз выколи. А свет в коридоре она не зажигала из экономии. Но тот, кто там стоял, разглядел ее: быстро прошмыгнул в квартиру, прижал Жанну к стене, закрыл рукой рот, запер дверь. Она чуть не задохнулась, дернулась, но тут разглядела лицо гостя.

Она так часто видела это лицо во сне последнее время…

– Есть еще кто-нибудь? – хриплым шепотом спросил Волк.

– Никого, – так же тихо зашептала Жанна. – Соседка в больнице.

– Ну тогда вот и я, – сказал он решительно и спокойно.

– Ага…

Жанна настолько растерялась, что начисто потеряла дар речи. Она смотрела в глаза Волку, и комната тихонько покачивалась. Пол уходил из-под ног, проплешины на стенах расплывались в причудливые пятна. Машинально она начала отступать в свою комнату. Волк двинулся за ней. Их полное молчание было иллюзорно: оглушительное биение сердец, шумное дыхание, скрип половиц аккомпанировали внутреннему смятению. Воздух стал густым и вязким. Что-то должно было случиться немедленно, без разговоров и длинных объяснений. Она пятилась мелкими шагами, он, пошатываясь, шел за ней. Она – качнется и шагнет. Он – подастся вперед, повторит ее движение. Как игра. Только кто же из них водит?

Когда за спиной оказалась стена, он настиг ее, приблизился вплотную. Он был ниже ростом. Смотрел на нее, чуточку подняв подбородок. По лицу пробежало что-то вроде улыбки. Когда погас свет, она поняла, что он сейчас бросится на нее. Поняла за секунду до того, как он сделал это…

18

Сергей с детства чувствовал в себе некоторый изъян, неполноценность. Другие дети казались ему более опрятными, более интересными, более счастливыми. И всем им он завидовал. Завидовал не игрушкам, не монеткам на карманные расходы, не джинсам, которых у него не было. Завидовал чему-то другому, чего он, Сережа, по какой-то странной случайности, по глупому упущению судьбы, был лишен.

Из окон его комнаты хорошо был виден салют с Петропавловки. По праздникам, как только начинали палить, прибегали соседские мальчишки и девчонки и намертво прилипали к окошку. После каждого залпа они хором вопили от восторга. Глаза у всех были круглыми, глупые улыбки блуждали по радостным лицам. Сережа изо всех сил изображал радость и присматривался к детям. Нет, они не притворялись. Их радость была подлинной. Вот этого он никак и не мог понять. Чему они радуются? Почему им так весело? Он завидовал этой радости, но никогда не испытывал ее сам. Если все вокруг веселились, он знал – нужно веселиться.

В старших классах он прибился к компании отличников. Его мало интересовали одноклассники, потягивающие потихоньку после уроков родительские запасы портвейна. Правда, отличники тоже порой бомбили запасы родителей. Но, как правило, это был хороший коньяк, и пили его буквально по капле, доливая в бутылку заварку под цвет. А потом говорили о литературе. Громко спорили о вырождении Маяковского от «Облака в штанах» до «молоткастого и серпастого», тихо рассуждали о Замятине, Гессе. Листали вышедшего совсем недавно Маркеса. И при этом что-то такое стояло в их глазах, чему Сережа завидовал больше всего на свете. Завидовал и не понимал – что это? То ли неведомое ему чувство, то ли состояние души. Ему казалось, ответ можно найти в тех книгах, о которых говорят мальчики. Он читал «Сто лет одиночества», внимательно прислушиваясь к себе, но книга никакого восторга не вызывала. Скучная довольно книга. Он испугался, что упустил нечто важное, заставил себя прочесть книгу три раза подряд. Нет, что-то Бог позабыл вложить в его душу.

Благодаря влиянию товарищей (друзьями он никогда не отважился бы их назвать) он хорошо закончил школу: половина четверок, половина пятерок. Прочел всю русскую и мировую литературу, изданную и доступную к тому времени, поступил в университет на исторический. Преподаватели называли его «ходячей энциклопедией», прочили аспирантуру, тянули на красный диплом. А он снова завидовал. Завидовал ребятам, приехавшим из тьмутаракани, которые весь семестр пили пиво, гуляли с девчонками, а перед экзаменом, единожды пролистав учебник, получали те же пятерки, что и он, сутками просиживающий в библиотеке. Ребятам, которые везде были душой компании, дурачились, как малые дети, а потом высказывали умные мысли. Свои мысли. Все, что говорил он, было вычитано в умных книгах, а эти оболтусы раздаривали идеи направо и налево.

На третьем курсе все переменилось. Сергей встретил Дару. Зашел за программкой к долговязой соседке, поймал взгляд Дары и почувствовал, что уйти не может. Девочка была необыкновенная. Не то что его соседка. Совсем не то. Она была совсем не так одета, не так двигалась, не так говорила. У нее были говорящие глаза. Сергей почувствовал острую зависть. «Ты как насчет бриджа?» – спросила соседка. Он остался. Терпеть не мог карточные игры, но нужно было присмотреться, потянуть время. За картами он говорил мало, Дара вообще молчала. Когда он вошел, она сжалась в комок, но постепенно успокоилась, расслабилась. Значит, он взял нужный тон. Значит, и дальше нужно держаться так же. «До встречи», – сказал он, уходя.

В тот же вечер Сергей вернул программку и снова задержался. За полчаса соседка выдала ему все, что знала о Даре: где учится, как живет, как дает пасы… Дара, оказывается, заканчивала девятый класс, хотя выглядела гораздо старше. «Это хорошо, – решил Сергей, – будет время приручить ее…»

Через полтора месяца в квартире Дары раздался телефонный звонок. Незнакомый голос, странные слова… Дара бросила трубку. Но отметила про себя – это не мальчишки из школы, голос взрослый. Два дня она ходила, недоумевая, кто же мог позвонить ей. Через два дня незнакомец позвонил снова, сказал, что она для него очень много значит. Дара снова бросила трубку. Но на этот раз сердце ее отчаянно колотилось. Господи, да кто же это и что ему надо? Через неделю, когда показатель ее настроения прочно застрял на отметке «ноль», она сняла трубку и услышала:

– Я видел тебя сегодня, ты была необыкновенно грустная…

– Вы наблюдательны, – ехидно сказала Дара.

Сегодня ей было «все – все равно». Удавиться хотелось, так почему бы не переговорить с этим придурком?

– Я бы все на свете отдал, чтобы развеселить тебя, моя королева, – стала нашептывать трубка, – ты печальна, глаза твои затуманены, но ты по-прежнему прекрасна.

Трубка шелестела обволакивающе-мягко. Трубка ничего не требовала от нее, ничего не хотела. Никто никогда так не разговаривал с Дарой. И тем более никто из взрослых.

– Кто ты? – спросила она через месяц, привыкнув к регулярным звонкам незнакомца.

– Я немолодой человек, – грустно усмехнулась трубка. – И вряд ли сделал бы тебя счастливой, если бы мы встретились. Но ты так много для меня значишь. Позволь мне…

И Дара позволяла. Он говорил – она слушала. В сердце рождалось томление от этих разговоров, она внимательнее посматривала по сторонам. «Сегодня ты была…» – говорила трубка, и Дара недоумевала: «Где же он ее видит? Почему она не видит его?»

Сергей потирал руки. Девочка созревала для дальнейшей работы. Он подружился с соседкой и был приглашен к ней на день рождения в конце мая. Он вовсе не собирался открываться Даре. Напротив. Он собирался стать конкурентом самому себе. Он тщательно разрабатывал два разных стиля общения – по телефону и живьем. При непосредственном общении он был удивительно прост и как будто все время о чем-то умалчивал, о чем-то главном. В конце года, к декабрю, он был лучшей «подружкой» Дары. Она звонила ему в любое время, могла сама позвать в кино или в театр. Он вел себя с ней как старший товарищ – но и только. Она спрашивала у него советов. Он охотно давал их. Советы были предельно просты, но со временем он внушил ей мысль о том, что все гениальное – просто.

Перед выпускными экзаменами Дара неожиданно влюбилась. И рассказала об этом Сергею. Тот пришел посмотреть на красавца-второкурсника, божественно клавшего мяч в корзину. Когда парень назначил свидание Даре и она взволнованно крутилась у зеркала, завершая свои многочасовые приготовления, раздался телефонный звонок. Незнакомец, который за год стал для нее почти родным человеком, грустно попрощался с ней, сказал, что переезжает в Москву, пожелал счастья.

Настроение у Дары испортилось. Она явилась в парк, где ее ждал кавалер, понурая. Но тот ничего не заметил. Дурак, чуть ли не сразу полез целоваться, потянулся к груди. Сергей курил в беседке неподалеку и внимательно следил за разворачивающимся действием. Дара немного посидела, не сопротивляясь, а через пять минут бросилась бежать. Ее кумир оказался болваном, но отставку получил не сразу. Они еще встречались с Дарой пару раз где-то в темных уголках.

На свой день рождения Сергей пригласил их обоих. И они пришли вместе. Еще Сергей пригласил трех девчонок со своего курса, самых разбитных и любвеобильных. Припас медленную музычку, и уже после второй бутылки вина и третьего танца одна из них уволокла Дариного красавчика в соседнюю комнату. Дара побледнела и пыталась немедленно уйти. И Сергей увел ее. Увел в пустую квартиру соседки: вся семья укатила на дачу, оставив ему ключи – поливать цветочки.

Успокаивал, целовал ручки и, как-то нечаянно, чмокнул в шею, по-товарищески утешая. Совсем по-товарищески.

– Дара, – говорил он с легкой улыбкой, – все мужчины одинаковы. Хочешь остаться с ним вместе – терпи. Это не в первый и не в последний раз. Смотри на вещи трезво. Говорю тебе – все одинаковы.

– А ты? – спросила вдруг Дара. – Ты же не такой?

– Дара, мы говорим не обо мне, – пытался он остановить ее.

– Да, но я ни разу не видела тебя с девушкой. Почему? А эта рыжая, она ведь и на тебя вешалась. Ты же не побежал за ней…

– Все очень просто: она мне не нравится.

– А! Значит, тебе просто никто не нравится?

– Очень нравится, – сказал Сергей, пристально глядя ей в глаза. – Поэтому не нравятся другие. Понимаешь, мужчина постоянно сравнивает женщин. Это у него инстинкт. Я тоже сравниваю. Но если имеешь что-то бесценное, никогда не польстишься на дешевку…

Дара не спросила, кто ему нравится. Она догадалась. Она еще говорила себе, что этого не может быть. Она все еще лицемерила с собой. К чему взрослому мужику таскаться за школьницей, которая помыкает им как хочет. Что его заставляет делать это? Вряд ли обыкновенный интерес… В разбитое сердце легко вползают анальгезирующие мысли. Сердце Дары было разбито, а Сергей вкладывал теперь туда все, что ему было нужно. Вкладывал постепенно, не торопясь…

Когда Дара закончила второй курс, они поженились. Ее отец подарил им трехкомнатную квартиру на Октябрьской набережной возле метро «Приморская». Два этажа, вид на Смоленку, вид на залив. Первое время Сергей блаженствовал. Дара заканчивала финэк. Он был настоящим главой семьи. Мысли о неполноценности покинули его. Домашний очаг их не искрился, но горел верно и ровно, как конфорка. Дара не проявляла интереса ни к факультетским сборищам, ни к увеселениям, ни к задушевному общению с подружками. Единственной ее странностью была привычка с утра пораньше включать Высоцкого. Причем не качественные записи, которые теперь, после его смерти, можно было купить в любом магазине, а старые, отцовские, с каких-то подпольных концертов, шипящие и затертые. Ну да ладно, должна же быть хоть одна странность у его жены.

К интимной стороне жизни Дара оказалась на редкость равнодушна. В первый же месяц их совместной жизни он понял, в чем отличие занятий любовью от занятий сексом. Он в то время действительно любил ее, поэтому волны страсти накатывали на него довольно часто. Он любил ее, теряя голову, не помня, с чего все началось. Сознание возвращалось к нему только тогда, когда она уже минут пять плескалась в душе. Дара же никогда не теряла головы, оставаясь сторонним наблюдателем и их близости, и его глубокого любовного обморока. Она спала с ним так же, как и жила, – уступая как другу, ничего не чувствуя при этом. Сергей слышал о женской фригидности, но, собственно, какая разница. Фригидная жена не будет смотреть лишний раз по сторонам. А удовольствие? Она его, скорее всего, получает, только – моральное… Для него главным было собственное счастье, избавление от комплекса неполноценности, от острой зависти к окружающим.

Теперь ту же самую зависть он читал в глазах своих знакомых, когда они во все глаза смотрели на Дару. Сергей оглядывался на жену. Что они в ней такое увидели? Но, собственно, к чему мудрить. Небожителям не понять, отчего простые смертные таращатся на небеса…

После трех лет совместной жизни Дара рассказала ему однажды, что Регина Осиповна вовсе не ее мама. Что ее мама умерла, когда она была совсем маленькой, что, кажется, у нее был еще брат…

– Что значит «кажется»? – не понял Сергей.

– Не знаю, не уверена. Выплывают иногда какие-то воспоминания о мальчике, с глазами как у отца…

– Как у отца, – захихикал Сергей. – Все по Фрейду…

– Что? – не поняла Дара.

– Старик утверждал, что каждая девочка мечтает переспать со своим отцом…

– Фу, какая гадость!

– Ну не сознательно, конечно. Подсознательно. Вот ты и сочинила себе мальчика, похожего на отца.

– Дурак твой Фрейд, – сказала Дара.

В другой раз ей приснился сон про какие-то ангельские перышки. Она проснулась в слезах.

– Ну что ты, – сонно утешал Сергей, которому не хотелось просыпаться по-настоящему. – Подумаешь, сон…

– Мальчик был, – шмыгала носом Дара. – Он рассказывал мне сказки. И еще он говорил… – Она замолчала.

– Что? – спросил Сергей, открыв один глаз.

– Ненаглядная моя. – Дара заплакала.

– Дуреха, спи ты лучше, – сказал Сергей и перевернулся на другой бок.

А Дара замерла. Ей слышались те же слова, те же самые слона. Только говорил их совсем другой голос. Этот мальчик так любил ее! Куда же он делся?

В третий раз Дара снова завела этот неприятный разговор, когда уже родилась Катька. Сергей не выдержал:

– Дара, все это ерунда. Поговори с отцом, ты ведь давно уже взрослая. А если не можешь, выбрось все это из головы. Думай о том, чтобы с нашей дочерью ничего подобного не случилось. У нас своя жизнь, понимаешь? Нас это не касается.

Дара судорожно прижала к себе дочку. Она далась ей так тяжело, что думать действительно нужно было только о ней, о ней одной.

19

До рождения Катьки у Дары было два выкидыша. В первый раз к их дому подъехала машина скорой помощи, и заявление врача уничтожило последние надежды:

– Чистить, срочно!

Но в больнице производили «чистку» только тела, а вот в душе так и остался уголок, приготовленный специально для маленького человечка. И пустота, образовавшаяся там, заполнялась несусветной болью.

Выписавшись через две недели из больницы, Дара несколько месяцев лежала дома на кровати, свернувшись клубочком.

– Может быть, вам попробовать еще раз? – не выдержав, спросила Регина Сергея. – Она так переживает…

Они попробовали еще раз. И снова – «скорая». Диагноз на этот раз звучал как приговор: «привычный выкидыш». Дара совсем сникла. Осунулась, пожелтела как осенний лист.

Вставала утром, шаталась по комнатам, словно привидение: нечесаная, в ночной сорочке, в халате. А потом начались резкие боли в низу живота. Дара вспомнила больничную койку и решила: больше – ни за что. Поднялась температура. Борьба с болью вытеснила мысли о нерожденном ребенке. Дара чувствовала себя куском мяса. Боль разгуливала по телу, давая лишь редкие передышки. Дара жила теперь где-то в другом измерении. От реального мира отделяла пелена, стоящая перед глазами, гул в ушах, постоянная боль. Ничего не понимающая Регина пыталась убедить ее взять себя в руки, устроиться на работу. Она еще помнила, как мать вытащила ее из подобного состояния. Поэтому старательно копировала ее тон, обращаясь к Даре.

– Нельзя так, Даша, – строго выговаривала она, – иначе ты заболеешь. Не нужно распускаться. Лучше найди себе какое-нибудь занятие.

Но Дара не слышала: так звенела боль в ее теле, что извне никакие звуки не проникали.

Марк навещал ее каждый день. Приезжал с цветами, сидел рядом. Привозил персики, которые она обожала. Ими одними она и питалась. Вечерами после работы Сергей готовил ужин, рассказывал, как провел день. Дара не слушала. А он не замечал этого.

В конце концов Марк отвез Дару в Энск, к матери. Та подслеповато щурилась на внучку, качала головой.

– Я не смогу, – сказала она Марку. – Ее мать к себе зовет. Только Петровна сможет…

И на следующий день они отправились к Петровне, в деревню. Машина поминутно утопала в грязи, мотор рычал, как раненый тигр, но джип выкарабкивался, они ехали дальше.

– Приехали, – сказала мать, когда машина, фырча, подкатила к избе, стоящей на отшибе. Ее поместье. Сиди смирно, – приказана она Марку, который собрался пойти вместе с ними. – Тебе туда нельзя. Петровна на дух мужиков не переносит. Да и дело-то сугубо женское.

Марк нервно курил уже четвертую сигарету, когда мать вышла из-за дома.

– Поехали, – сказала она, садясь в машину на переднее место, где только что сидела Дара.

– Как? А Даша?

– Погостит у Петровны несколько дней…

– Она сама захотела? – удивился Марк.

– Нет, – съязвила мать, – силой держат… А то ты свою дочь не знаешь.

Неделю Марк маялся в Энске. Мать водила домой соседей показывать сына, его новую машину, его костюм, висевший в шкафу. Старушки ахали, одобрительно качали головами, завидовали. Марк с соседом пропадал на рыбалке по вечерам. За бутылочкой слушал неспешные рассказы старика под костерок. Азартно подсекал, забрасывал, терпеливо ждал. За десять последних лет ему впервые не надо было никуда спешить. Нужно было только ждать, ждать, когда Дара… вылечится? Придет в себя? Оттает? Ждать, пока неизвестная Петровна вернет ему дочь. Озеро, первая трава, выбивающаяся из-под пожухлой прошлогодней, кукушка в лесу – он видел этот мир словно впервые. Раньше все ему напоминало здесь Ию, Сашку. Город был полон призраков. Теперь все стало иначе. Теперь он видел только зацветающую черемуху, только небо над головой с белыми, быстро бегущими облаками. Господи, сколько же он не смотрел на небо! И чем он был занят все это время? Может быть, бросить все, вернуться назад, рыбачить с Макарычем дни напролет. Может, в этом и есть счастье?

Конец его раздумьям положила Даша. Она вернулась через неделю словно с курорта: отдохнувшая, похорошевшая. На бледном лице появился румянец. Дара ела с аппетитом бабкины пироги, много говорила, строила планы. Пора было вести ее в Ленинград, пока не… Пока не прошел этот, как показалось отцу, лихорадочный приступ активности.

Они вернулись. Дара поступила в английскую экономическую школу. Не сразу, сначала пыталась поработать в больнице, еще где-то. А теперь притихла, обложилась учебниками. Все остались довольны. Все, кроме Сергея…

За последний год его жизнь резко изменилась. Собственно, Дара сама виновата. Когда она попала в больницу в первый раз и все вокруг охали и ахали, Сергей старательно изображал глубокие переживания. В основном, глядя на Марка. Но на самом деле никак не мог понять – о чем они говорят? Какого ребенка потеряла Даша? Ну какой ребенок? А они тут похороны устраивают. Даша тоже хороша. С тех пор как вышла из больницы, такую тоску стала нагонять, что домой возвращаться не хотелось. Потом еще Регина пристала со своим «нужно попробовать еще раз». Она-то все и испортила. Сознание его больше не уплывало в волшебные края во время любовного акта. Он теперь, старательно пыхтя, занимался детопроизводством. Ему хотелось во что бы то ни стало вернуть те фантастические взлеты, которые он переживал раньше, но как только Дара поняла, что беременна, тут же перешла спать в другую комнату. Поначалу Сергей никак не мог смириться с изгнанием. В конце концов, он мужчина и привык к регулярному исполнению своего супружеского долга. Именно это он и заявил Даре, явившись к ней в махровом халате как-то вечером. Она сочла это милой шуткой, но сказала, что такие шутки все-таки неуместны, когда речь идет о ребенке, и закрыла дверь на ключ.

Это еще можно было стерпеть. Потому что Даша повеселела немного, и с ней снова приятно было разговаривать. Но через месяц она опять попала в больницу, и Сергей окончательно сник. Даша вернулась из больницы совсем потухшей. Ходила по дому как лунатик. Ни о каких интимных отношениях не могло быть и речи.

Сергей частенько стал задерживаться на работе, так не хотелось ему идти домой, в эту обитель печали. К тому времени он уже защитился и занял должность доцента. Начал было писать докторскую, но неожиданно понял, что не потянет сам. Тогда он стал приглядываться к молодым аспирантам, брался за научное руководство, выбирая себе самых одаренных из приезжих, внимательно выслушивал все, что они планировали отразить в диссертации. Отсекал кое-что для себя, говорил: это пока еще рано, наша кафедра к таким вещам не готова, а вот этого вам хватит на две диссертации. Сияющий аспирант уходил с гордо поднятой головой, а Сергей строчил очередную главу в докторскую.

Работа с аспирантами предполагала его обязательное присутствие на защитах и на банкете. К спиртному он был равнодушен, поэтому, когда комиссия, потирая руки, перебиралась в соседнюю аудиторию, чтобы перекусить «чем бог послал», Сергей традиционно съедал один-единственный бутерброд с икрой и откланивался, ссылаясь на нездоровье супруги.

Список продуктов для банкета вручала диссертантам Алевтина Борисовна, сухопарая дама, член ученого совета. Те ахали, хватали ртом воздух: где же это все взять? Алевтина Борисовна щурилась и спрашивала: «Вы действительно хотите защититься?» На этом разговор заканчивался. Ровно треть продуктов попадала на стол комиссии, а две трети исчезали в бездонной Алевтининой сумке.

Вручая список двадцатичетырехлетнему Ревазу Галидзе из Тбилиси, Алевтина поглядела на массивный золотой перстень, украшавший безымянный палец его правой руки, и пожалела, что не приписала на этот раз еще чего-нибудь вкусненького… Такие, как этот маленький грузин, денег не считают. Мальчик хлопал на список своими черными коровьими ресницами, а Алевтина Борисовна подпиливала ноготок: «Очень уж долго читает, наверно, плохо понимает по-русски».

Но Реваз по-русски понимал хорошо, он прочитал список три раза, а потом поднял свои детские глаза на Алевтину:

– Вах!

– Что такое? – ласково поинтересовалась Алевтина.

– Вах, говорю. Это что такое?

Алевтина взяла из его рук бумажку и, тыча пальчиком с подпиленным ноготком в верхнюю надпись, продолжая улыбаться, прочла по слогам:

– Спи-сок про-дук-тов для бан-ке-та.

– Вижу, что список, что я, читать не умею, по-твоему?

– Тогда в чем дело? – Улыбка медленно сползала с лица Алевтины.

– Как в чем дело? Это комиссия кушать будет, по-твоему, или стадо баранов?

– Не понимаю.

– Сколько их? Ну человек десять. Им, по-твоему, двух банок икры хватит?

– Третью можете добавить от себя, – снова заулыбалась Алевтина. – Это список продуктов по минимуму. Добавлять можете все что захотите, без ограничений.

– А вот три банки растворимого кофе – это что, комиссия сразу выпьет, что ли? Или это – три бутылки водки, две шампанского? Фейерверк решила устроить им?

– Что, простите?

– Фейерверк. Ну, салют который, знаешь? Они что, алкоголики? А хлеба столько зачем? У меня лошадь столько бы не съела. Сгущенка? Что такое сгущенка? Зачем здесь сгущенка? Не согласен.

– Ах вот как, – поджала губы Алевтина. – Вы действительно хотите защититься?

– Что значит хотите? Я через два дня защищусь уже!

– Неизвестно…

– Кому не известно? – возмутился Реваз и грудью пошел на Алевтину. – Тебе не известно? Три банки кофе зачем написала? Домой понесешь?

– Я вам не позволю! – взвизгнула Алевтина.

– А кто тебя спрашивать будет, женщина?

Реваз порвал список и швырнул Алевтине на стол. Чуть позже он позвонил своему научному руководителю.

Аспиранта из Грузии Сергею навязали. Он отбивался всеми силами, пока не увидел Реваза. Мальчишка был похож на школьника. В его манерах смешно сочетались горская степенность и мальчишеская неуклюжесть. Когда Сергея утвердили в роли его научного руководителя, грозного вида мужчины привезли ему домой три ящика отменного грузинского сухого вина.

– Это подарок! – заявил Реваз, когда Сергей поинтересовался, что это значит.

– В связи с чем?

– Как? Мы ведь теперь диссертацию с вами писать будем.

Так все и было. Диссертацию они писали вдвоем. Точнее – писал Сергей, а Реваз только излагал отрывочные мысли о том, что история Грузии – самая лучшая история в мире, Грузия самая лучшая страна на свете и так далее. Накануне защиты Сергей отправил Реваза к Алевтине Борисовне, считая, что все позади, но через час мальчик позвонил ему и возмущенно сказал:

– Такой банкет я не хочу. Пусть сама такой банкет делает.

– Реваз, миленький, – начал Сергей, – это такой порядок, понимаешь? Думаешь, мне это надо? Да я съем свой бутерброд и уйду.

– Как? Ты даже не выпьешь со мной за нашу победу?

– Так банкет же для комиссии, тебя туда и не пустят.

– Так не будет, – помолчав и попыхтев в трубку, сказал Реваз, – Мы сделаем по-другому. Я хочу устроить настоящий банкет. Настоящий стол. Настоящий тамада. Приглашаю всех. – И он назвал маленький ресторанчик на набережной, недалеко от факультета.

Так Сергей оказался на банкете во главе стола, рядом с Ревазом. Ресторан был откуплен полностью на весь вечер. Кроме членов комиссии было несколько молчаливых мужчин, которых Реваз представил как своих родственников. Тамада сыпал тостами. «Пьем за тебя, – говорил он седенькому профессору, с аппетитом уплетающему третью порцию шашлыка. – А теперь алаверды. Не понимаешь? Теперь ты пьешь за меня».

В разгар банкета в зал вошли две девушки.

– А это кто? – нагнувшись к уху Реваза, спросил Сергей.

– Я сказал в ресторан только мужчин не пускать, а женщин – пожалуйста. – Реваз потянул тамаду за полу пиджака и что-то шепнул ему.

Тамада наполнил свой бокал и предложил тост за прекрасных дев, которые почтили торжество своим присутствием. Девы захихикали, взяли протянутые им фужеры с вином и подсели к столу. Тут же был объявлен «белый танец», и девы, посовещавшись, решили танцевать только с виновниками торжества. Реваз танцевал, прижавшись к груди полной брюнетки, которая была на голову выше него, а Сергей с невысокой блондинкой.

Надо сказать, что она не произвела на него ни малейшего впечатления с самого начала. Но теперь, после стольких тостов неумолимого тамады, кровь его двигалась по жилам куда быстрее, а близость женского тела во время танца все ускоряла и ускоряла ее бег. Девушка была пьяненькая – то ли с единственного фужера, то ли явилась сюда уже навеселе, и, что бы он ни говорил ей, прыскала от смеха.

– Как вас зовут?

– Софья.

– Уж не Ковалевская ли?

Снова смех в ответ. Софья слегка покачивалась и время от времени наваливалась на него всем телом. Вместе с заключительным аккордом у нее сломался каблук.

– Ну вот, – засмеялась она, – пойду домой босиком. Ты куришь?

Сергей не курил, но вышел с ней в холл.

– Давай посмотрю, что там с каблуком, – предложил он, присев на корточки.

Софья плюхнулась на скамью, поджала ноги, показав красные кружевные трусики, протянула ему ногу, смеясь. Он тоже засмеялся от жаркой вспышки. Господи, сколько времени у него не было женщины? Вот и реакция как у быка – на красное. Сергей погладил, смеясь, ногу девушки, залез под короткую юбку, зацепил пальцем красную полоску…

– Прямо здесь? – опять рассмеялась она, показав глазами на старательно отворачивающегося старенького гардеробщика.

– Там, – выдохнул он.

Через минуту они уже закрылись в мужском туалете. Через пять минут Сергей вышел оттуда, поправляя галстук, и направился в зал. В его левом кармане лежала бумажка с нацарапанными цифрами, под которыми было нарисовано сердце, пронзенное стрелой, и написано: Соня.

Добравшись домой, он первым делом скинул пиджак, пропитавшийся запахом дешевой туалетной воды, табачного дыма и, как ему казалось, еще одним слишком неуместным запахом, повесил пиджак в шкафу в прихожей, в самый дальний угол. Потом провел влажными руками по волосам и направился к Даше. Даша, похоже, давно уже спала, а значит, целовать и будить ее не обязательно. «Слава богу!» – облегченно вздохнул Сергей и надолго заперся в ванной.

Через три дня Соня представлялась ему лишь фантазией взбунтовавшегося воображения. Однако через неделю, когда Дара с Марком отправились в Энск, после работы он сменил свой привычный маршрут и отправился не к автобусной остановке, а вдоль по набережной – в сторону маленького ресторанчика. Народу было немного он явно не вписывался в местный колорит в своих очках, с портфелем, в плаще. Сергей заказал кофе и высокомерно оглядел публику: «Да, он, кандидат наук, доцент Ленинградского университета, решил зайти сюда, чтобы выпить кофе, и что здесь такого?!»

Больше всего его выводил из себя горбун, сидящий к нему спиной возле самого окна. «Развелось этих убогих, – с отвращением думал Сергей, торопливо обжигаясь горячим кофе. – Ладно, в столовую ни в одну не зайти – везде эти любители объедков. Но здесь…» Мысль его осталась незаконченной, потому что горбун, словно почувствовав спиной его взгляд, обернулся. Сергею захотелось сползти под стол, взгляд горбуна мог спалить заживо. Он поперхнулся кофе, закашлялся и тут только заметил боковым зрением, что кто-то идет к нему. Бежать было некуда, Сергей отчаянно поискал глазами официанта, но тут над его головой прозвучал знакомый женский голосок с хрипотцой:

– Привет!

– Привет! – Он поднял глаза. Перед ним стояла Софья.

– Помнишь меня?

– Ну конечно. Ковалевская!

Соня залилась звонким смехом, и Сергей догадался, что она уже пропустила несколько рюмочек.

– Каблук-то будем сегодня чинить? – кокетливо спросила она, подсаживаясь к нему за столик.

Сергей покраснел. Собственно, это и было его единственным желанием.

– Угостите девушку сладеньким?

Сергей молчал. Соня насторожилась.

– Строгий ты какой-то сегодня, – осторожно сказала она. – Я-то думала, позвонишь…

– Куда? Я же не знаю…

– А-а-а. Понятно, не заметил. Я тебе тогда в сортире бумажку с телефоном в пиджак запихала.

– Софья…

– И не зови ты меня Софьей. – Она досадливо поморщилась и оглянулась на столик у окна. – Не то ребята засмеют. Сонька я, понял?

– Золотая ручка?

– А, все вы одинаковы, – махнула рукой Соня и собралась встать.

Сергей перехватил ее руку, нажал, усадил девушку обратно.

– Ну, – спросила та, ерзая на стуле. – Выпивать будем? Или – я пошла…

– Что пьешь?

– Все пью. Но предпочитаю сладенькое.

Сергей подозвал официанта и заказал бутылку кагора. Мозг его лихорадочно работал. За несколько минут, пока официант ходил за вином, раскупоривал бутылку, разливал вино по дешевым фужерам, он наконец осознал: во-первых, он изменил Даше. Но она сама виновата. Нельзя же месяцами ходить растрепанной и смотреть раненой птицей каждый раз, когда муж прикасается к твоей руке. С сегодняшнего дня у него есть любовница, во-вторых. И уж если все так обернулось, она должна беспрекословно подчиняться всем его прихотям. Вторая Даша ему не нужна. Да и не тянет она на вторую Дашу.

– Сколько тебе лет? – спросил Сергей.

– Девятнадцать.

– Ой, врешь…

– Ну ладно, двадцать, – сказала Соня и взяла в руки фужер.

– Давай выпьем за то, что ты не будешь мне врать.

– Идет. Семнадцать. – И она залпом опрокинула в себя вино.

Он всматривался в лицо Сони. Мысленно смывал с него косметику, разглаживал искусственные кудри. Нет, до семнадцати еще далеко.

– Родители не выпорют?

– У меня только мать, и та на дежурстве. Ночном, – хихикнула Соня. – Чего ждешь? Наливай.

– По-моему, тебе хватит. Прогуляемся.

Сергей говорил тоном, не допускающим возражений. Но Соня, похоже, и не собиралась возражать.

– Пойдем, коли не шутишь. Только вот как же. – Она кивнула на недопитую бутылку, все остальное ее интересовало мало.

Сергей подозвал официанта.

– Еще одну – с собой.

Соня запрыгала от восторга на стуле. И стала, покачиваясь и поминутно падая, выбираться из-за стола.

Далеко в этот вечер они не дошли. Дошли только до ближайшего скверика. Сергей распахнул плащ, усадил Соню на колени. Когда появлялись редкие прохожие, они замирали и делали вид, что просто целуются…

Это была сумасшедшая неделя. Сергей стал другим человеком. Представлял себя то Нероном; задумчиво глядящим на полыхающие над городом языки пламени, то Наполеоном, задумывающим грандиозный план боевого сражения. Он чувствовал себя теперь авантюристом. История приобретала новый смысл, когда ом скидывал, как ненужный хлам, наносные пласты воспитания, образования, страха со своей души. Он ставил грандиозный эксперимент над собой. Отбрасывал страх, встречаясь с несовершеннолетней девчонкой, изменяя жене. Отбрасывал чувства по отношению и к той и к другой. Мораль, нормы, совесть, нравственность оказались лишь пустыми словами, когда он с удовольствием распинал Соню в будке телефона-автомата. Он стаскивал с нее купальник на мелководье Финского залива и не отдавал до тех пор, пока она, посиневшая от холода, не подставляла ему в воде зад, судорожно оглядываясь на немногочисленных любителей весенних купаний. Он упивался своей властью над нею.

Набоковская Лолита тогда еще не обожгла страницы литературных журналов. Только через несколько лет, найдя на факультете случайно чей-то потрепанный журнальчик со смешным названием «Кодры», он испытал наконец потрясение, которого не принесла ему больше ни одна книга. Читал и чуть не плакал. Ему хотелось кричать: «Господи! Да это же я. Это же мое…» Было ли это откровением, или только последствием привычки присваивать чужие мысли – кто знает. Оранжевый журнальчик с несколькими главами великого творения еще не вышел тогда. Его еще не зачитали до дыр студенты, и преподаватель, завладевший во время лекции этим сокровищем, не позабыл его, после внимательного изучения, разумеется, в ящике стола. Тогда, сидя за тем же, может быть, столом, где спустя несколько лет отыщется этот журнал, Сергей удрученно листал другую оранжевую книгу – Уголовный кодекс. В голове великого авантюриста мелькали всевозможные ужасы, которыми грозила беспечная и беспредельно бесстыдная связь с несовершеннолетней.

Через два дня возвратилась Даша. Она нашла цветы в большой хрустальной вазе на столе, жареную курицу в белом соусе в холодильнике, в фольге. И десять огромных персиков. «У меня замечательный, заботливый муж, – сказала она себе. – И с этого дня я буду любить его больше всех на свете».

20

В экономической школе Дарья проучилась только восемь месяцев – до тех пор, пока не расплылась окончательно талия, не забарабанили изнутри маленькие ручки и ножки.

– Дара, – всплеснула руками Регина, навестив ее под Новый год и застав в предательски обтягивающем свитере. – Что же ты молчала?

– Ма, я и тебя попрошу теперь молчать.

– Но как же?.. Почему? Может быть, нужно в больницу – на сохранение.

– Нет. Меня всему Петровна научила. Нужно только поменьше болтать. Я тебя серьезно прошу – никому не рассказывай.

– Хорошо, а Сергей-то знает?

– Пришлось доложить две недели тому назад.

Дара была счастлива. В глазах светился восторг. Регина пообещала никому не рассказывать, но, разумеется, не выдержала и в тот же вечер поведала обо всем Марку, попросив, разумеется, молчать. Марк покряхтел немного, поворчал, но потом разулыбался, и в выходные Дарья, кроме обычного папиного «пайка», обнаружила, вернувшись домой от подруги, трехлитровую банку сливок, литровую – сметаны и килограмм домашнего творога. «Ага!» – гласила записка, приколотая к пакетику с творогом.

Дара засмеялась и сняла телефонную трубку.

– Ты свою конспирацию брось, – радостно сказал Марк. – Давай выкладывай все по порядку.

Только с отцом они разговаривали так: выкладывая все по порядку. Остальные – и Сергей, и Регина – довольствовались обрывочными сведениями. Но с отцом… Им мало было сказать друг другу о том, что с ними произошло. Нужно было описать еще массу событий, предшествующих описываемому происшествию, поведать о своих снах, своих предчувствиях, мыслях и сопутствующих настроениях, пока картина душевного состояния не становилась исчерпывающе понятной другому. По телефону Дара проговорила с отцом два часа.

Катерина огласила белый свет пронзительным криком в Международный женский день. «Вот горластая!» – удивлялись акушерки, которых удивить чем-либо было практически невозможно. «Орет, как авиалайнер на взлете!» – нацарапала Дара в записке одну только строчку в ответ на десяток полученных поздравлений. Марк устроил банкет по такому случаю и на следующий день под окна больницы не явился. «Папа сегодня сдает объект», – написала Регина, и Дара поверила. Регина с высоты третьего этажа выглядела как обычно, тем более что круги под глазами она предусмотрительно замазала толстым слоем тонального крема.

На следующий день отца тоже не было. Но, собственно, Даре было не до него. Теперь, когда все волнения остались позади, ей хотелось одного – выспаться наконец. Она предчувствовала бессонные ночи, которые ей скоро придется проводить дома с орущей на руках Катькой, и от этого клонило в сон уже теперь.

После банкета, стянув с мужа брюки и швырнув поверх него сложенное пополам верблюжье одеяло, Рина еще долго мыла посуду. Антон тоже изрядно набрался с гостями, но ему этого покачалось мало, и он отправился куда-то добавить.

– Не пущу! – закричала Регина, увидев, как он пытается надеть кроссовки. – Куда? Приключений искать?

– Мам, – хрюкнул он. – Отойди. Я ненадолго.

Антон был выше нее ростом на две головы, и, когда между ними возникали спорные вопросы, их всегда решал Марк. Теперь Регина метнулась в комнату за отцом, но, вспомнив, в каком тот состоянии, бросилась обратно к двери. Опоздала она ровно на секунду – Антон уже сбегал по лестнице.

– Вернись, я тебе сказала. – Регина выскочила за ним на лестницу.

– Щас, – радостно пообещал он откуда-то с первого этажа.

Регина вернулась на кухню, к своим тарелкам. Машинально водила щеткой и, если бы могла, заплакала бы. Слез давно не осталось. Сколько раз она плакала, когда напивался Марк. Сколько раз он клялся и божился, что это в последний раз, что больше никогда, ни за что… Так что слез не осталось. Осталось лишь отвращение, лишь разбитые вдребезги надежды. И на что были надежды, она уже тоже позабыла: то ли на счастливую семейную жизнь, которой она уже никак не могла себе представить, то ли на то, что ее перестанут поминутно обманывать. «Никому не нужна», – Регина швырнула тарелку на пол, и та разлетелась вдребезги.

Голова раскалывалась от проблем, которые требовали немедленного решения. Через полгода Антону исполнится восемнадцать. В институт он поступать не стал, а значит – армия. Регина в сердцах иногда думала: а может, это и хорошо. Может быть, армия сделает из него человека, сделает то, что не удалось матери? Никакой тебе выпивки, многокилометровые пробежки по утрам, дисциплина… Вот только бегать он так и не научился, куда ему. Да и по телевизору, что ни день, показывают репортажи об ужасах, которые там творятся: дедовщина, побои… Нет, в армию Антону нельзя. Он там пропадет. Но иногда Регине даже хотелось этого: пусть лучше пропадет там, чем здесь, рядом с ней. Иногда просыпалась в ней нематеринская справедливость: а чего ради тащить его за уши по жизни, чего ради она должна терпеть все, что терпит от неблагодарного мальчишки? Что-то все-таки нужно было делать. Дать кому-то на лапу, чтобы не забрали. Да, говорят, в военкомате с этим строго. Тем более Марк и слышать ничего не хотел о таких делах. Он с восторгом вспоминал Тихоокеанский флот, где прослужил три года. А может быть, его положить в психушку? Пусть полежит немного, глядишь, избавится от армии. Вон, Павловы своего олуха именно так и отмазали…

На следующий день Регина сидела у Надежды. Надя была единственным человеком, с которым она могла поговорить по душам. Она слушала не перебивая, понимающе качая головой.

– Что ты говоришь, Рина? Разве можно так? Это ведь твой родной сыночек, кровинушка твоя…

Рина посмотрела на нее удивленно.

– Надя, я ведь весь хрусталь из дома в школу снесла, чтобы только Антона не выперли раньше времени. Ну а что дальше? Вернулся с первого экзамена в институт, говорит – завалил. Я в деканат кинулась. А там руки разводят: нет такой фамилии в списках. Представляешь? Он на экзамен даже не пошел!

– Ладно, – махнула рукой Надя. – Никому не рассказывала о своей горемычной судьбе, видно, пришло время…

Полтора часа Регина потом слушала Надежду. И с каждой минутой ее проблемы казались ей все более мелкими, беды – все менее горькими…

Когда-то у Надежды была большая красивая квартира. Старинные громоздкие сундуки, комоды, шкафы терялись в ее пространстве, но создавали впечатление добротности. Там она родилась и выросла. Воспитывала ее мать. Веселая была женщина. Такая же, как сама Надежда. Воспоминания об отце были скудными. Он поздно возвращался с работы, ехать приходилось с другого конца города, а метро тогда еще не построили. Возвращаясь, он молча раздевался, садился за стол, молча ел, а потом так же молча читал газету. Отец никогда не улыбался. И как только он возвращался домой, по квартире разливалось удручающее беспокойство. Мать уводила Надю в другую комнату и говорила: «Папа устал, ему нужно отдохнуть». Так Надя и представляла папу – вечно уставшим, а оттого и молчаливым. Вряд ли за семнадцать лет он сказал ей больше десяти слов.

Однажды, вернувшись из школы, Надя услышала в подъезде страшные крики: словно не человек издавал эти звуки, а страшный зверь. На пролете между этажами стояли соседи и испуганно смотрели вверх. Смутно подозревая, но все-таки не веря, что крики несутся из ее квартиры, Надя попробовала идти быстрее, но ноги стали ватными. Она поравнялась с соседями, нервно о чем-то переговаривающимися, и почему-то шагала теперь на месте, как это случается только во сне, когда все бежишь, бежишь и никак не можешь сойти с места. Только через несколько секунд она поняла, что кто-то крепко держит ее за пояс пальто сзади. Надя хотела закричать или заплакать, но от страха не сделала ни того ни другого.

В этот момент снизу вверх пробежал участковый. Достал зачем-то пистолет. Стоя у двери, крикнул: «Милиция, откройте!» Подождал, двинул плечом в дверь. Соседи вытолкнули вперед Надю. «Ключи есть?» – спросил участковый, не спуская глаз с двери. Крики постепенно становились все тише и тише. Ключ у Нади был, но все выскальзывал из мокрых пальцев. За дверью послышался глухой стук, и все смолкло. «Быстрее!» – взревел участковый. Надя достала наконец ключ из кармана и осела на первой же ступеньке. Участковый выругался, выхватил ключ из ее руки, открыл дверь, встал сбоку, прижимая к плечу пистолет, толкнул. В квартире царила мертвая тишина. Он осторожно заглянул туда и отвернулся, закрыв глаза. «Уведите девчонку!» Никто не шелохнулся. Тогда глаза его налились кровью, и он заорал тем, кто стоял внизу: «Я сказал, уведите девчонку! Живо!»

Соседка, та самая, которая увела Надю к себе, не позволила ей подняться в квартиру. Пришлось Надежде пожить несколько дней у подруги. Потом в милиции ей объяснили, что отец ее был ненормальным. У него начался криз, и в приступе полного помрачения он убил мать, а потом себя. «Такое случается», – сказал ей участковый, не глядя в глаза. Когда Надежда встала, чтобы уйти, он подошел к ней, погладил отечески по голове и сказал: «Я бы на твоем месте в квартиру не ходил. Там… сама понимаешь. Говорил с твоей соседкой: заплатишь ей – она все приберет».

Когда Надя постучала к соседке, глаза у той забегали: вниз-вверх, вниз-вверх. Вверх: «Ах ты моя бедненькая». Вниз: «Помочь-то я, конечно, помогу, только…» Осторожно вверх: «Чем расплачиваться будешь?» Вниз: «Где, говоришь, сережки лежат? Точно золотые?» Вверх, удивленно: «Твои? Ну ладненько, погуляй где-нибудь часа два, а я пока за работу возьмусь…» Вниз: «Сама понимаешь, много там всего».

Много всего – это были не только сломанные стулья, разбитая посуда, изуродованные вещи, это были еще и пятна крови – повсюду, повсюду… Двадцать ножевых ранений, сказали ей. Себе горло перерезал потом, а матери досталось множество ран. И только последняя из них оказалась смертельной…

Поздно вечером Надя возвратилась домой. Не было ни одного стула, не было большого круглого ковра в ее комнате. И снова соседка. Глазки вверх: «Ну что, принимай работу». Вниз: «Сережечки-то я взяла в шкатулке уже. А коврик пришлось выбросить, весь пропитался…» Вверх: «Ну, если чего – заходи». И захлопнула дверь. Надя отправилась открывать окна. Запах, отвратительный запах смерти впитался в стены. Она прошла по комнатам и вдруг заметила на дверце шкафа огромный шрам – след от ножа… Этого она не выдержала.

Сколько длился ее обморок, она не знала: может быть, секунду, может быть, несколько дней. Она выплыла из него, словно из другого мира. Нужно было жить дальше. Нужно было ложиться спать. Надя достала бутылочку со снотворным и проглотила таблетку. Пролежав после этого целый час без сна, она снова взяла бутылочку и насыпала себе целую горсть…

В этот день должны были состояться похороны. Кто-то долго звонил в дверь. Потом, на радость вновь вызванному участковому, оказалось, что соседка позабыла вернуть ей ключи накануне. Ее нашли возле кровати, пульс почти не прослушивался…

Целый месяц она доказывала врачам в психиатрической клинике, что вовсе не собиралась сводить счеты с жизнью, что хотела спать. Нет, она не знала, что таблетками снотворного можно отравиться. Нет, она никогда раньше не принимала их. Нет, она не хочет последовать за мамой и отцом, она хочет жить. Жить во что бы то ни стало.

– Собственно, знаешь, Рина, я всегда была такой жизнерадостной. Что бы ни происходило в жизни – всегда. Через неделю после похорон в столовой кто-то отпустил шуточку насчет котлет, и я рассмеялась. И тут же услышала за спиной: «Постыдилась бы, ведь только родителей схоронила…»

С Николаем – он был много старше – она была счастлива. Да детишек Бог не дал. Надя вспоминала своего мрачного отца и думала о том, каким бы чудесным отцом мог стать ее Николай: он не пил, не курил, возился с больной матерью. Она сходила пару раз к разным врачам. Ответ был один: «Детей у вас не будет». Пятнадцать лет она как-то мирилась с этим, но потом, когда при виде ребенка на улице на глаза каждый раз наворачивались слезы, поняла, что больше так жить не может. Николай согласился усыновить мальчика или девочку. Надежда непременно хотела мальчика.

Не они выбрали Алешу в детском доме, он выбрал их. Как увидел, бросил машинку без колес, которую возил по полу, встал, пошел навстречу, протянул к ним руки.

– Это все равно как судьба, – тихо сказал жене Николай и поднял мальчишку на руки.

Правда, тот, кажется, укусил его, но тогда они не обратили на это никакого внимания. Хотя, может быть, стоило бы…

Окруженный безграничной любовью и вниманием, Алеша рос быстро. Он поправился, округлился, не выглядел больше маленьким доходягой. И вот что странно: его прямые светлые волосы постепенно темнели и к десятому классу стали вьющимися и черными как смоль. Учился он так себе – с троечки на двоечку. В пятом классе Надю впервые вызвали в школу. Когда она вошла в класс, учительница стояла к ней спиной и смотрела в окно. Услышав: «Здравствуйте, я мама Алеши», – она гневно обернулась, но вдруг замерла и удивленно принялась разглядывать Надежду.

– Я-то думала… – не выдержала учительница.

– Что?

– Думала, Лешка-то наш – цыган. Вы извините, у вас, может быть, муж цыган?

– Что вы, русские мы.

– Но он совсем на вас не похож. Такая приятная мама…

И учительница рассказала маме, что ее Лешка давно замечен был за мелкими кражами. То ручку у кого-нибудь стащит, то яблоко… Заставляли возвращать, он отчаянно врал. Мальчишки били иногда, он не сопротивлялся, и те отступали в недоумении. Все бы это ничего, но вчера он украл у девочки кошелек. Кошелек нашли у него в портфеле, но денег там не было.

Надежда лихорадочно полезла в сумочку, но учительница остановила ее.

– Дело не только в этом. Какой-то он у вас странный. Ведет себя, понимаете, как бы вам сказать… Ну, в общем, совсем не так, как другие ребята. Вы бы его врачу показали. У вас в роду не было никаких странностей?

Надежда возвращалась домой оглушенная. Не было никаких странностей? Были, были, хотелось закричать ей. Только при чем тут мой род, моя кровь, когда мальчик мне совсем не родной. «Ваш мальчик болен, – сказали ей врачи. – У вас в роду были случаи нервных заболеваний?»

Надежда пришла домой, но не открыла дверь ключом. Села на ступеньку, уронила голову на руки, заплакала. Господи, неужели не хватит с нее отца-психа, теперь еще и сын… Бред какой-то. Ушла от безумия и к безумию же вернулась. Сын. Сыночек, которого ты сама выбрала и в дом принесла. Принесла на погибель…

Николай и слышать не хотел о том, что у Алеши какое-то там психическое заболевание. Если каждого лживого мальчишку считать психом, нормальных не осталось бы. Это все от расхлябанности. И он брался за ремень.

Однажды Надежда так и нашла его с ремнем в руках, на полу. Сердечный приступ. А Алешки не было дома. Удрал со страха, увидев, что отец упал. Ему не пришло в голову вызвать «скорую» или позвонить матери. Удрал и просидел в подвале с ребятами до полуночи.

Дальше чего только не было. Из школы его выгнали. Взяли на завод, да и оттуда тоже турнули довольно быстро. Дружки появились сомнительные. Да что там сомнительные – уголовники, по лицам видно, по манерам. До двадцати лет Надежда все с ним мучилась, а в двадцать загремел он в первый раз на год, за кражу. Вышел и через три месяца снова сел, уже как рецидивист. На десять лет осудили. Вот только тогда и вздохнула Надежда спокойно.

– Видишь, как бывает, – говорила она Рине. – Чужая кровь – всегда чужая. Кто знает, в кого он такой уродился, кто у него родители были. Но воровство у него в крови сидело. Никакое воспитание тут не помогало. Может быть, действительно цыганская кровь…

– Господи, Наденька, кто бы мог подумать. Надо же, сколько тебе пережить-то пришлось. Я и представить не могла…

– Это еще не все, чует мое сердце. Думаешь, почему я всегда такая веселая? Живу сегодняшним днем. Денег не коплю. О будущем не задумываюсь. Знаю, мало мне осталось. Вот и живу в свое удовольствие пока…

– Да типун тебе на язык! – вскрикнула Рина. – Что ты такое говоришь?

– Знаю, что говорю. Скоро срок кончается, явится Лешка…

Надежда лукаво посмотрела на Рину.

– Давай в выходные в Мариинский, что ли, сходим, подруга? А? Как ты, согласна?

21

Ровно неделю провел Волк у Жанны. Она больше не звала его уродом даже в мыслях. Он был красивый. Ее – красивый. «Ах, какой ты кр-р-рассивый», – все твердила она ему в ухо, пересыпая эту фразу, словно перцем, жарким цыганским шепотом, которого Волк не понимал.

– Да говори ты по-нашему.

– По-вашему такого вслух и не скажешь.

– Так если по-нашему сказать стыдно, что же ты по-своему то это вот уже минут десять лопочешь?

– Потому и болтаю, что слова во рту не держатся, а ты все равно не понимаешь…

Они предавались любви с серьезной самозабвенностью, на которую способна только юность. Все вокруг было нереально. Спроси их, где они находятся, и они вряд ли нашлись бы с ответом.

В чьей квартире, в каком городе, в какой стране – не все ли равно. Они три дня не выходили из дому. Внешний мир перестал существовать для них. Там, за стенами обшарпанной квартирки, больше не существовало ни звяканья ножниц, ни колючей проволоки.

В перерывах между страстными признаниями Жанна клала голову Волка на колени.

– Как тебя зовут на самом деле?

– Волк.

– Нет, как по правде?

– Сашка.

– Так просто?

– А чего мудрить…

– А по отчеству как?

– Отстань.

– Ну тебя так в честь отца назвали или в честь деда?

– В честь Македонского!

– Ну-у-у…

Через три дня Жанна пошла на работу. Она так и не спросила Сашку, сбежал он из колонии или у него кончился срок, побоялась. Однако решила никому не рассказывать о нем до поры до времени. Да и некому было. Места парикмахерши в салоне, куда ее взяли на работу, не оказалось. Поэтому Жанна работала маникюршей, благо и этому научилась когда-то.

Сашку она заперла в квартире и весь день думала о нем. Сначала тело вздрагивало с непривычки, вспоминая о ежеминутных трехдневных объятиях. День растянулся в год, разговоры вокруг казались ей утомительно скучными и глупыми. Она бледнела, поминутно предаваясь воспоминаниям, поэтому ее сочли больной и отпустили пораньше.

Жанна побежала в магазин запасаться продуктами. Купила две буханки хлеба, огурцов соленых, колбасы. Потом подумала и купила еще бутылку водки. Влетев домой, осторожно поставила сумку на пол и, не раздеваясь, в грязных туфлях, забегала по комнатам. Сашки нигде не было. Жанна бегала все быстрее, металась бесцельно, не зная, что делать, что думать. Заглянула под кровать, потом села на стул и запричитала: горячо, быстро. То ли скулила, то ли сыпала проклятиями, то ли и то и другое.

Вдруг скрипнула дверь шкафа, и оттуда показалась Сашкина голова.

– Черт! – сказала Жанна.

А черт уже подобрался к ней вплотную, залез под юбку. Из глаз Жанны брызнули слезы. Через четверть часа Саша поедал хлеб с колбасой, запивая водочкой, а Жанна смотрела на него, подперев голову рукой. Ей стало немного грустно.

– Значит, ты все-таки сбежал, раз прячешься? – спросила она.

– Все-то тебе нужно знать, – попытался пошутить он.

– А что делать будешь потом?

– Когда потом?

– Ну ты же не собираешься всю жизнь у меня здесь прятаться…

– А что – мысль!

– Да и бабка скоро из больницы вернется…

Они замолчали. Настроение было испорчено.

– А хочешь, научу тебя на гитаре играть, – спросила Жанна. – Меня в детстве мать научила…

И пошла музыка. Тихая, чтобы соседи или там с лестничной клетки кто не услышал. Сашка соображал быстро, жадно ловил каждое ее слово. Пальцы у него были проворные, как будто взялся за гитару не в первый раз.

– Расскажи мне о себе, – попросила Жанна, когда они курили, лежа в постели.

– Не хочу вспоминать. Лучше ты…

И она рассказывала долго-долго, какие были деревья у нее на родине, какие травки росли. Что запоминает ребенок сызмальства – травки да листики. Вспоминала, как они жили в большом таборе. Как умер отец, а мать обвинили в чем-то. Она разругалась в пух и прах со своими родственниками и решила уехать куда глаза глядят. Продала все нехитрое барахло семьи, собрала в охапку детей – и поехали. А в поезде она все стирала, все что-то там копошилась. Ей, наверно, тогда уже плохо было, но она хотела, чтобы стало еще хуже. Она всегда такая была. Утром Жанна принесла ей маленького кормить, а мать уже совсем плоха была. Глаз не открывает, не говорит ничего. По лицу – капельки пота, как бисер. Жанна закричала. Тогда вскочил пассажир с верхней полки, кстати, на тебя очень похож был. У меня глаз – алмаз. Увидела бы вас рядом, так подумала бы, что родной отец твой. Так вот он…

Но Сашка уже не слушал ее. Он мирно спал на боку, похрапывая самую малость. Жанна прижалась к нему щекой, полежала, а потом встала, закурила. Ей было так больно, как будто кто-то умер.

Ее любовь не вечна, поняла Жанна. Единственное, чего ей больше всего хотелось тогда, это снова открыть дверь в первый раз, впустить Сашку, прижаться к стене… А потом прожить эти три дня снова.

На следующий день после работы она побежала проведать соседку в больнице. Та чувствовала себя неважно, но уверяла, что на неделе ее обязательно выпишут.

– Когда? – допытывалась Жанна.

Это ведь было так важно: завтра или послезавтра.

– Ой, да не все ли равно. Встречать меня не нужно, сама доберусь, не барыня…

«Когда?» – обреченно спрашивала сама себя Жанна по дороге домой.

В эту ночь они вовсе не спали. Они прощались. Нет, не словами, прощались они на том же языке, что и разговаривали все эти дни. В половине пятого утра Жанна устала уплывать в розовые края восхитительного счастья. Ей показалось вдруг, что так много счастья она не заслуживает.

– Ты будешь меня ждать?

– Я клянусь!

– Не клянись.

– Поедем в табор. Там ни у кого нет паспортов, все живут в степи, людей мало, милиции вообще нет.

– Нет, ну какой из меня цыган? Ты лучше скажи, ты будешь меня ждать или нет? Наверняка скажи.

– Клянусь, никогда тебя не забуду! Клянусь – ждать буду!

– Да не клянись ты, дурочка. Не клянись, ненаглядная моя.

Утром Жанна вся в слезах провожала Сашку. Решили, что он уйдет первым, пока еще совсем не рассвело, чтобы никто не заметил. Жанна стояла на коленях, обнимала его ноги и ревела в три ручья. И потом ревела по дороге на работу. И на работе – время от времени, – и когда возвращалась с работы.

Соседка, вернувшись из больницы, застала ее за тем же занятием. Жанна сидела на кровати, гладила струны гитары и тихо плакала, раскачиваясь из стороны в сторону, как мулла. Бабка принялась было расспрашивать, что да как, но у Жанны слов для описания своего горя не находилось. Ни одного, ни на каком языке.

Так с мокрыми ресницами она просидела несколько недель.

Потом мучили какие-то недомогания, вроде бы заболела. Но температуры не было, поэтому врач не дал больничный. Самочувствие, однако, не улучшалось, и через два месяца Жанна снова, по настоянию бабки-соседки, пошла к врачу. Врач, пожилой старичок, выслушал внимательно ее жалобы, а потом, прищурившись, спросил:

– Да не беременны ли вы, красавица?

Жанна судорожно схватилась руками за живот, посмотрела на доктора и выскочила из кабинета. «Вот это да!» – повторяла она себе, возвращаясь домой. Как же она об этом забыла! Слез как не бывало. Теперь она не знала – радоваться ей или горевать. Конечно, она сильно хотела ребеночка от любимого Сашки. Какая разница, что Сашки пока нет. Ведь он вернется, обязательно вернется как обещал. Но вот как вырастить ребенка одной? Хватит ли ей тех копеек, что платят клиентки? На что она будет жить с маленьким? На какие шиши? Нужно прямо с этого самого момента начать экономить и откладывать понемножку на то время, когда она не сможет работать.

В следующие три дня Жанна поняла, что с экономией у нее ничего не выйдет. Есть хотелось до обморока, до одурения. До одиннадцати часов она еще как-то держалась, а потом шла на кухню и съедала все, что было куплено на два дня вперед. Правильно, ведь теперь ей нужно есть за двоих. Бабка скоро заметила ее безудержную прожорливость и просияла:

– Да ты, девка, никак на сносях?

Жанна ничего ей не ответила, отвернулась и досадливо поморщилась.

– И кто же паршивец этот? Когда успел? А… – догадалась она, – значит, развлекалась тута, пока я в больнице загорала?

– Да ладно вам, бабушка, чего пристали…

– Жить-то на что собираешься?

– Не знаю.

Через два дня бабка снова завела свою пластинку.

– Ты, Жанна, пока не распухла еще, клиенток себе присматривай побогаче или пожалостливее. Разговорами их развлекай. Погадать предложи, ты же настоящая цыганка! Некоторые женщины, знаешь, как этим интересуются…

Жанна знала. Одна пышнотелая тетка уже не раз спрашивала ее насчет гадания.

– Так вот, как родится маленький, ясное дело, на работу сразу не побежишь, так ты и сюда можешь дамочек зазывать. И маникюр сделаешь, и погадаешь, и за жизнь с ними потолкуешь.

«А старуха-то дело говорит», – подумала Жанна и стала присматриваться к женщинам. Сначала пальчики обработает, а потом перевернет ладошку и ахнет: «Ну и линии у вас, долго жить будете». Скажет и отпустит руку, чтобы не навязываться. Некоторые спешили уйти поскорее. А другие, наоборот, уставятся на свою руку и смотрят минуты три. «А еще что там?» – спрашивают. Жанна только плечами пожимает, мол, не здесь же при всех рассказывать. Записочку сует с адресочком.

С тех пор нет-нет да и зайдет к ней какая-нибудь дамочка. Особенно шли те, кому мужья изменяли, или те, которые сами погулять не дурочки. Придут, чаю попьют с пирожными, которые сами же принесли, расскажут все сначала, а потом Жанна им гадать возьмется. Легко таким гадать. Сами же все и рассказывают.

Пришлось Жанне вспомнить, чему мать когда-то учила. Какая линия куда ведет, какая карта что означает. Вспомнила она и как та рассказывала про гадание свое. Голос у нее низкий был, с хрипотцой, слова лились плавно, как журчание ручейка, голос завораживал.

Однажды, к концу смены, пришла в парикмахерскую молодая девушка. Чуть постарше самой Жанны. Смуглое лицо, раскосые глаза, красивая такая татарочка. «И каким ветром ее сюда занесло? Сразу видно – из города», – подумала Жанна. А девушка тем временем оглядела всех и прямиком к ней направилась. Протягивает руку ладошкой вверх, напряглась вся, сжалась. Жанна руку ее перевернула, стала маникюр наводить, а потом посмотрела на ладошку и присвистнула даже.

– Вот это да!

А девушка словно ждала все время.

– Что там? – спрашивает.

Жанна глазами обводит зал, мол, посмотри, все на нас уставились. Девушка отдернула руку, покраснела. Достала деньги. Жанна взяла, а сама ей записочку с адресом сунула, которых у нее много заготовлено было. Девушка жадно схватила, прочитала и шепчет:

– А ты скоро заканчиваешь?

– Да я уже закончила, – говорит Жанна. – Вот только уберу свои причиндалы.

– Тогда можно я тебя на улице подожду?

– Давай, я быстро.

Через пять минут Жанна вышла на улицу. Девушка у двери переминалась с ноги на ногу, покусывала тонкие губки.

– Мне про тебя, голубушка, – подскочила она к Жанне, – одна женщина рассказывала. Очень ты ей помогла. Погадай мне, пожалуйста. Я из города приехала, мне через три часа вернуться нужно, а то родители хватятся.

– А родители строгие?

– Да, – вздохнула девушка.

– Как зовут тебя?

– Луиза.

– А меня Жанна.

– Я знаю.

До дома шли быстро. Жанна пыталась выведать у девушки, что же с ней случилось. Но та только губы кусала да глаза опускала к земле. «Ну что же, – подумала Жанна, – придется ей гадать по-настоящему». Эта – молчунья, не такая, как все.

– Мы тебе на картах погадаем, – заявила Жанна дома. – По руке у тебя выходит, что стоишь ты на распутье и в эти дни судьба твоя решается. Как в сказке, знаешь, – голос Жанны лился журчащим ручейком, – в одну сторону пойдешь – все потеряешь, в другую пойдешь – счастлива и богата будешь.

Жанна раскинула карты, на руках зазвенели неизвестно откуда взявшиеся тонкие металлические браслеты. Раскинула и сама же удивилась.

– Ты сейчас стоишь одной ногой в ярком солнечном свете, а другой во тьме. Привлекают тебя два человека: один из них от Бога, другой от самого черта. За одного из них ты вскорости выйдешь замуж. Выбор самой предстоит сделать. К кому из них лицом повернешься, с тем на всю жизнь и останешься. К солнечному повернешься – будешь жить как у Христа за пазухой, как сыр в масле кататься. К чертенку лицом станешь – жизнь обернется каторгой и тебе, и детям твоим будущим. Хотя подожди… За кого бы из них ты замуж ни вышла, родится у тебя одна только девочка. Сейчас ты не только свою, но и ее судьбу выбираешь.

– А как узнать, кто из них этот… солнечный? – взмолилась Луиза. – Есть хоть приметы какие?

– Не знаю, – протянула Жанна. – Очень уж они похожи, твои короли, как родные братья. Подожди-ка, на них еще разложим… Угу… Ага… Вот. Один из них постарше, а другой помладше.

– Ну? – выдохнула Луиза, и глаза у нее блеснули слезой.

– Тот, что помладше, – он и есть солнечный, – уверенно заявила Жанна и почувствовала, что не обманула ожиданий девушки.

Та бросилась ей на грудь.

– Осторожно, – чуть оттолкнула девушку Жанна. – Я ребенка жду.

Луиза удивленно посмотрела на ее плоский живот.

– Ах да, – спохватилась она и полезла в сумочку за кошельком. – Вот.

– Это много.

– Ты меня только что, может быть, спасла… – задумчиво проговорила Луиза.

Жанна взяла деньги, спрятала в тумбочку.

– Могу я тебе чем-нибудь помочь? – спросила Луиза.

Жанна задумалась.

– Мне бы клиентов потом, когда маленький родится. А то с голоду пропаду.

– Хорошо. – Луиза снова задумалась. – Если все выйдет так, как ты говорила, я смогу тебе помочь. И не только этим. И обязательно приеду еще в конце месяца, – весело закончила она. – Можно?

– Конечно. Ты лучше сразу сюда приезжай, не нужно на работе лишний раз светиться. Только далеко ведь это от города.

– Ничего.

22

Встреча эта произошла в пятницу вечером, а ровно неделю назад, тоже в пятницу, отец Луизы выписался из больницы. Ему сделали сложнейшую операцию на сердце. Теперь жизнь его была вне опасности. Отец Луизы был известным журналистом-международником, поэтому операцию проводил сам профессор Сумароков. За тот месяц, пока отец лежал у него в клинике, мужчины подружились. Ренат Ибрагимович был великолепным рассказчиком, а поскольку исколесил он практически всю Азию и Африку, ему было что порассказать. Николай Иванович приходил в его палату по вечерам и часами слушал то, о чем умалчивали газеты, что оставалось за кадром в документальных фильмах, между строк – в журнальных статьях. Сам он тоже несколько раз бывал в Европе, на международных симпозиумах, но видел там только больничные койки и операционные, на остальное не хватало ни времени, ни сил.

Перед выпиской мужчины договорились, что обязательно встретятся «на свободе». Ренат Ибрагимович обещал показать Сумарокову свою коллекцию – тысячу портретов известных людей и политических деятелей, о которых тот знал только по скудным упоминаниям в прессе. Был у них и еще один повод для встречи.

– У тебя сыновья, у меня дочь.

Сумароков удивленно поднял брови.

– У меня не просто дочь. У меня дочь – красавица и умница. А я глаз с нее не спускаю. Что скажешь?

– Да разве от нас с тобой что зависит? – удивился Сумароков. – Я в такие дела не вмешиваюсь.

– И очень плохо делаешь, Коля. Молодость глупа. Ей приоткрой только запретные двери, она уже несется туда как оголтелая. И, случается, лоб расшибает – никакие врачи не помогут. – Ренат засмеялся. – Что они там сами решат? У них ни опыта, ни интуиции, а кровь-то – играет… Ты как разумный отец за них должен решать.

– Ну не знал, что у такого передового человека такие устаревшие взгляды, – протянул Николай.

– Это не устаревшие взгляды, это традиции наших дедов. А традиции не уважать – ничего хорошего не выйдет.

– Ну что же мы с тобой делать будем? Свяжем их и под венец потащим?

– Связывать не будем, – пообещал Ренат, – а вот познакомить хороших ребят из порядочной семьи с хорошей девушкой обязаны.

На том и порешили. Сумароков шел домой и хмурился. Не то чтобы ему не понравилось предложение Рената. Хорошо бы, конечно, породниться с ним – до чего человек интересный, яркий, да и добрый, Николай таких редко встречал. Только вот сыновья… Старший, Алексей, был похож на него. С детства был его гордостью. А теперь стал его больным местом. Похож он был на него только внешне. А вот в остальном… Больше всего не нравилось Николаю, что сын очень уж любил выпить. Когда Алексею исполнилось двадцать, он переехал жить в однокомнатную квартиру матери Николая. Мать не могла больше справляться с хозяйством, нуждалась в уходе, вот они и устроили родственный обмен. Сколько потом отец ни заходил к сыну, под раковиной всегда стояло множество бутылок из-под водки. Работу Алексей поменял уже несколько раз и совершенно не собирался оправдывать тех надежд, которые на него возлагали когда-то близкие. А вдруг дочери Рената понравится его Алексей? Он парень видный, хоть куда, да и с девушками обращаться умеет, не то что маленький Феликс. Тот при виде девушек начинает заикаться и нервно поправлять свои очки…

При воспоминании о младшем сыне сердце Николая защемило от любви и жалости. Вот ведь как в жизни случается… Все шиворот-навыворот. На младшего сына он обращал гораздо меньше внимания. Тот был маленького роста – в мать, слабенького здоровья, не очень большого, как казалось Николаю сначала, ума. Да и ставка на старшего сына была сделана еще до его появления на свет. Он не мог, как мать, разделить свое сердце пополам. Это только женщинам под силу. Его сердце безраздельно принадлежало Алексею.

В девятом классе Феликс заболел, и отец положил его к себе в больницу. Через несколько дней медсестра Танечка занесла ему результаты анализов Феликса и сказала:

– Удивительно на вас похож ваш мальчик!

Николай Иванович отмахнулся:

– Вы перепутали, Танечка. На меня похож старший. Феликс похож на мать.

– Не знаю, не знаю. Но если бы я даже никогда не видела вашу жену, все равно узнала бы его из сотни детей.

– Да? – Николай Иванович воспринимал разговор как дежурный комплимент начальнику, не больше. – И каким же образом?

– Он… – Таня подбирала слова, – он говорит как вы: с теми же интонациями, головой делает вот так, – она смешно скопировала его привычку передергивать плечами, – точно как вы. Мимика у него ваша. И, знаете, может быть, даже он думает, как вы…

Сумароков пожал плечами, отправился на обход. Однако что-то его задело в словах медсестры. Неужели он так плохо знает своего сына…

В этот вечер он, как всегда, пришел в палату к Феликсу развлечь его мамиными пирогами и незамысловатой беседой. Но не расхаживал по палате из угла в угол, а внимательно присматривался к мальчику и неожиданно заговорил с сыном о своих проблемах, о неудачной сегодняшней операции. Мальчик перестал жевать и смотрел на отца не отрываясь, жадно ловя каждое слово.

– Тебе интересно? – спросил Николай Иванович, опомнившись.

– Конечно! – жарко выдохнул тот. – Еще бы! Папа, ты не представляешь… Я не хотел говорить маме, но… Я уже все решил: поступать буду только в медицинский. Расскажи мне еще… Неужели операция по пересадке сердца будет скоро возможна?

Глаза его горели, как у Николая на первых лекциях в медицинском институте. Сумароков обхватил голову руками и захохотал. Он мог с уверенностью сказать, что его сын сейчас чувствует, о чем думает. Когда-то он чувствовал то же самое и думал о том же.

С тех пор Николай вкладывал всю свою душу в младшего сына. Старший, казалось, тоже был доволен. Контроль отца ослабел, и жить стало куда веселее, когда никто не талдычит тебе постоянно, что ты что-то кому-то должен: должен учиться, должен работать. Должен, должен, должен…

Николай испытывал к Феликсу сложные чувства. С одной стороны, это было чувство вины, что не разглядел в мальчике ни способностей, ни страстного желания пойти по стопам отца, ни, в конце концов, себя самого. С другой стороны, проснувшаяся в нем неожиданно запоздалая любовь к сыну, к обретенному наконец единомышленнику требовала немедленной компенсации. И отец таскал Феликса по больнице, показывая лаборатории, операционное оборудование, знакомя с пациентами…

Но все-таки теперь, сравнивая, какое впечатление на молодую девушку мог произвести Алексей и какое – Феликс, Николай болезненно хмурился: застенчивый Феликс, заканчивающий десятый класс, ни в какое сравнение не шел со своим старшим братом.

Торжество – а это было именно торжество жизни над смертью, его жизни, был уверен Ренат, над его смертью, ибо Николай вытащил его буквально с того света, – было назначено на воскресенье. Поэтому в субботу вечером его дом наводнили многочисленные родственницы. Генеральная уборка, покупки, заготовка для плова, здесь одними руками не обойдешься. Даже если это руки его мастерицы-жены. Следующее утро тоже прошло в суматохе. Женщины носились из комнаты в комнату, строгать салат на кухню явился сам хозяин в полной уверенности, что лук и помидоры ни одна женщина не нарежет должным образом. Луизу мать с утра отправила в парикмахерскую, и теперь они обе оставили участие в приготовлениях, чтобы не только салаты, но и себя подать самым лучшим образом. Ренат оглядел их придирчивым взглядом и велел дочери немедленно умыться.

– Но ведь она подкрасилась едва заметно, – расстроилась мать.

– Ничего не нужно. Это только сбивает с толку. Жених должен знать, что его ни в чем не обманывают. Тем более что она у нас и так хороша…

– Жених? – Мать и дочь так и сели.

– И не один, а целых два, – гордо сообщил им Ренат.

Застолье получилось шумным и веселым. Николай Иванович пришел с женой и сыновьями. Луиза с первых же минут залилась жарким румянцем, который сделал ее лицо еще более красивым. После застолья мужчины листали альбомы отца, женщины затеяли длинный разговор о кулинарных рецептах, а молодые люди были предоставлены самим себе. Алексей пересказывал новые фильмы, да так забавно, что Луиза поминутно тихо смеялась, а Феликс только пыхтел да поправлял поминутно очки. Луиза взглянула на него только раз, но он тут же опустил глаза. «Что же – как хочет», – подумала она обиженно и еще громче стала смеяться над шутками Алексея. В конце вечера Алексей говорил уже заплетающимся слегка языком и пригласил ее в парк на карусели в следующее воскресенье. Луиза с улыбкой попросила его позвонить накануне, в субботу. Потом все долго прощались, звали друг друга в гости, клялись в дружбе. Женщины на прощание даже расцеловались и пустили слезу. Алексей протянул Луизе руку:

– Увидимся через неделю.

Она пожала его руку и, как только он повернулся к двери, увидела перед своим носом еще одну протянутую и чуть дрожащую руку. Луиза подняла глаза на Феликса. «До чего смешной…» Взгляд его выражал смятение и полное отчаяние, словно он о чем-то молил ее, а она ему отказала… Луиза улыбнулась и пожала ему руку.

– До свидания.

Он молча закивал головой, и она почувствовала, что в ее руке оказался клочок бумаги. Не понимая, она опустила голову, а когда подняла ее снова, Феликса не было в дверях… Он уже сидел в машине… «Я тебя люблю», – было нацарапано на клочке бумаги.

23

Ольга старательно разыгрывала свою роль. Она прекрасно понимала, что затащить мужика в постель и удержать именно в этой постели – не одно и то же. К тому же у нее рождались грандиозные замыслы…

Что касается пяти тысяч долларов, которые были ей так необходимы, то ее поразила легкость, с которой Марк решил расстаться с ними. Он поставил ей два условия: хотел поговорить с Соней и разобраться с теми, кто требовал денег.

Ольга посмотрела на него умоляюще.

– Не беспокойся, если все обстоит именно так, как ты говоришь… Извини, вернее, так, как тебе об этом поведали, то я заплачу без лишних разговоров. Хочется узнать кое-какие детали…

Ольга набрала номер телефона подружки, у которой пряталась ее бестолковая дочь, но та, к ее великому удивлению, сообщила, что два дня назад Соня, не сказав никому ни слова, ушла, не сообщив, куда и когда вернется. У Ольги пересохло в горле.

– К ней приходил кто-нибудь? Ушла она одна?

– Не знаю, меня тогда не было дома. Подождите минуточку… Вот бабушка говорит, что видела ее из окна. С ней рядом был какой-то мужчина.

Ольга выронила трубку. Марк утешал ее, гладил по голове и, конечно же, снова затащил в постель. В такую-то минуту! Но противиться она не посмела. Роль есть роль. К тому же у роли намечались весьма заманчивые перспективы.

Марк в этот день решительно объявил ей, что отправляется домой. Ольга не на шутку растерялась. Неужели она старалась зря? Он выжидательно смотрел на нее. К глазам подступили злые слезы, еще минута, и она закричала бы ему: «Да проваливай ты, гад, ко всем чертям!» Хорошо, что не закричала. Потому что, выждав целую минуту, наверно, Марк сказал:

– Тебе не скучно жить одной?

И Ольга тут же кинулась ему на шею, разрыдавшись от сомнений, которые ее одолевали. Сейчас она действительно почти любила его. Только он мог справиться с этой нелепой и опасной ситуацией. Сони нет, вымогатели не звонят. Непонятно – куда бежать, что делать, к кому обращаться и есть ли в этом хоть какой-то смысл?

Ольга скидывала с себя одежду и вскоре осталась в одних беленьких носочках.

– Я люблю тебя, милый!

Но Марк поднял ее халатик и накинул ей на плечи.

– Не сейчас. Я должен разобраться с женой.

– Ты женат? – Глаза Ольги стали круглыми.

– Ты ведь не думала иначе, правда? – ответил Марк.

Ее лицо пошло пятнами, в глазах стояли слезы. До чего же он недоверчив! Почему бы ему не взять за правило верить каждому ее слову? Тогда все было бы проще, гораздо проще.

– Ладно, – сказал Марк, завязывая поясок на халатике. – Приготовишь мне ужин?

Проверка? Похоже. Ну держись…

– Ужин? – беспомощно повторила она. – Ужин?! Право, не знаю, как тебе сказать. Но я…

– Ты не любишь готовить или не умеешь? – прищурился он.

– И то и другое, – виновато ответила Ольга.

Марк наклонился и поцеловал ее в висок.

– Вот так-то лучше. Больше никогда не ври мне. Ужинать будем в ресторане. Заеду в семь, надеюсь, ты уже будешь в платье.

– Зачем в платье? – промурлыкала она…

Он ушел, и Ольга поплелась в душ… Три дня назад она приняла два жизненно важных решения, от которых зависела теперь ее судьба, а также судьба ее непутевой дочери. Она решила разыграть одну-единственную карту и поставила на нее все, что имела. Выигрыш означал сногсшибательные перспективы. Проигрыш – полный крах и грядки замшелой Псковской области. Она собиралась выиграть, поэтому в течение трех дней так безжалостно позволяла терзать свое тело и так изощренно обрабатывала чужое. Теперь он ушел, и вернется ли от законной своей половины – неизвестно. Сейчас, в данную минуту, стоя под душем, она, естественно, ничего еще не выиграла, но пока часы не пробили семь раз, ничего и не проиграла. Поэтому это «сейчас» она собиралась растянуть до вечера, целиком и полностью посвятив себе. Себе, и еще раз себе, и только себе. В конце концов, Сонька давно отбилась от рук и уже не в том возрасте, чтобы мать все время утирала ей сопли и слюни.

Ольга вышла из душа и посмотрела на часы. А не поспать ли ей немного? Сколько можно держаться на кофеине? Она положила голову на подушку, но тут раздался телефонный звонок.

– Але-у, – пришлось взять игриво-детский тон на всякий случай, вдруг это Марк.

– Деньги достали? – спросил придушенный голос, который она тут же узнала.

– Да, – заявила она резко и посмотрела на часы. – Да.

Несколько секунд в трубке не было слышно ни звука. Потом послышалось:

– Значит, так. Положите деньги в большую сумку и…

– Нет, – сказала она твердо. – Мы не играем в киднеппинг. Девчонку кинули, с кем не бывает. Она вам задолжала. Я плачу. Не стоит мудрить. Приезжайте и забирайте деньги. Я не собираюсь таскаться с ними куда бы то ни было. Только не спешите очень, – добавила она. – Деньги мне привезут после семи.

– Хорошо, – раздалось в трубке. – Мы заедем.

Ольга тяжело вздохнула и положила трубку на рычаг. Вот тебе и выспалась, вот тебе и сходила в ресторан поужинать. Не успела она еще окончательно расстроиться, как снова раздался звонок.

– Але-у, – ну точно, конченая идиотка.

– Мамочка, – запричитала трубка Сонькиным голосом. – Ну как ты?

Ольга чертыхнулась про себя:

– Ты бы, зараза, про мамочку раньше подумала.

– Ты достала? – в отчаянии спросила Сонька.

– Достала.

– Где?

– Не все ли тебе равно. Только вот что я тебе скажу. Если ты немедленно не явишься домой, никаких денег тебе не будет.

– Ты что, спятила? – заорала на нее Соня. – Они же меня стерегут поди у дома. Только появлюсь, поминай как звали.

– Ничего не будет. Они мне только что звонили. Я им сказала, что деньги готовы, – могут приехать и забрать.

– Ты квартиру продала? – осторожно поинтересовалась Соня.

– Я кое-что другое продала, – цинично заявила Ольга. – Немедленно приезжай. Слышишь?

Соня добралась до дома как-то очень уж быстро.

– Ты где была? – возмущенно начала мать. – Сказано же тебе было: сиди у Инги и на улицу ни ногой. А ты… Ну-ка дыхни!

– Да страшно мне было сидеть и ждать, – оправдывалась Соня, отступая в свою комнату. – Понимаешь? Страшно! Сиди и жди, пока придет кто-нибудь и пришьет тебя…

– Ну конечно, лучше в кабак сгонять, где тебя каждая собака знает, и надраться хорошенько. Тогда точно не найдут.

– Я только рюмочку, чтобы не бояться…

– Замолчи!

Ольга все стремительнее надвигалась на Соню. Та пятилась и пятилась, пока не упала на свою кровать. Но оплеуху от матери она все-таки получила и тут же разревелась.

– Я… я…

– Замолчи. Слушай. Скоро сюда придет один человек. Ты ему все подробно расскажешь: у кого брала деньги, сколько, как тебя кинули. Потом он поговорит с теми, кто придет за деньгами. И только тогда заплатит.

Соня стала заикаться:

– Но… я… я же тебе все рассказала!

– Он хочет знать, за что платит. Может быть, он еще покруче твоих кредиторов, – задумчиво сказала Ольга.

– Мне нужно позвонить. – Соня вскочила. – Мне нужно…

– Ничего тебе не нужно. Иди почисти зубы и сиди тихо как мышка. Иначе я тебя задушу!

Соня смотрела на мать с неподдельным ужасом. Однако ужас этот вызвала явно не последняя угроза Ольги, что-то другое. Через час, когда мать возилась с утюгом, отглаживая шелковый брючный костюм, Соня тихонько прошла в коридор, пошарила в темноте на обувной полке, нашла свои туфли, прижала к груди, открыла входную дверь и стремглав побежала вниз по лестнице.

24

Целый год Дара провозилась с Катькой. «Наседка, – дразнил ее отец. – Ладно, наслаждайся пока». Дара не обижалась. Все остальное в мире с появлением Катьки казалось ей незначительным, если не ничтожным. К ней вернулся прежний оптимизм, энергия била через край. Она отказалась от услуг домработницы, не стала нанимать няню и все делала теперь сама, находя несказанное удовольствие в выпечке пирогов и полуторачасовых прогулках с коляской. Толкая коляску вдоль Смоленки, она вышагивала подчеркнуто гордо, высоко держа голову. Маленькая принцесса дрыхла, выронив любимую соску, смешно приоткрыв маленький ротик. «Это моя дочь, – мысленно кричала Дара каждому прохожему. – У меня теперь есть дочь!»

К концу года Катька встала на ноги и тут же начала бегать. Дара гонялась за ней по комнатам. Перед лестницей пришлось выставить деревянный щит, чтобы девочка, активно осваивая пространство, не навернулась вниз. Время летело как сумасшедшее, и Дара была уверена, что сумеет всю жизнь провести именно так: бегая за Катькой из комнаты в комнату.

Но чем дальше, тем однообразнее казалась ей такая жизнь. Отец навещал ее теперь крайне редко и старался совсем не говорить о работе. От таких разговоров Дара быстро скисала. Весь второй Катькин год в ее душе шла ожесточенная внутренняя борьба. Разумеется, Катька – это высшее ее достижение, но хотелось бы заняться чем-то еще. Тем более что прямо у их дома открылся новый кооперативный садик. Обучение детей по какой-то современной системе, в группе – пять человек и три воспитателя, комфорт.

Когда на огромном торте из «Севера» зажгли две маленькие свечки и все члены семьи, затаив дыхание, следили, как Катька набирает полные щеки воздуха и дует куда-то мимо, Дара, с трудом дождавшись, пока все дружно задуют оплывшие наполовину свечи, произнесла тост:

– За нашу самостоятельную девочку.

– Не совсем понял, но все равно: ура! – сказал Марк и быстро опустошил свой бокал с шампанским.

– Я не закончила, – обиделась Дара.

– Ну тогда. – И отец потянулся за бутылкой, налил еще один. – Предупреждай, когда закончишь…

– За самостоятельную, потому что с понедельника она идет в детский садик.

Все молча уставились на нее. Похоже, никого эта мысль не обрадовала.

– А я буду работать, – вяло закончила Дара.

– Теперь все? – спросил Марк.

– Теперь все.

– Вот за это и выпьем, – весело сказал он и выпил второй бокал.

– Папа! – закричала на него Дара. – Я собираюсь открывать свою фирму. Мне с тобой еще о многом поговорить нужно. Кончай пить шампанское как пиво.

Регина и Сергей молча сидели за столом. Регина хмурилась. Отец и дочь снова, похоже, объединились. До чего они все-таки похожи. А Даша-то, Даша, только посмотрите на нее. Скольких мучений ей стоил этот ребенок! Да ведь она еще год назад уверяла, что обрела наконец настоящее женское счастье и ничего другого ей теперь не нужно. Все – обман. Они с отцом больные. Помешаны на кипучей деятельности. Энергию девать некуда.

– Чем же ты собираешься заняться? – весело спросил отец, когда они вышли на кухню.

– Английский язык, – сообщила Дара. – Времена меняются. Все взгляды устремлены на Запад.

– Да, ты права. Тем более с твоим английским. – Отец, похоже, был несколько разочарован, но изо всех сил старался скрыть это. – И какова же цель сего предприятия?

– Хочу зарабатывать кучу денег.

– Ну, – протянул отец и достал сигарету. – А дальше?

– Пап, чего ты от меня хочешь? – Дара погладила его по руке. – У меня уже столько идей на этот счет – в голове не помещаются.

– Честно говоря, я для того и зарабатывал всю жизнь, чтобы вы могли об этом не думать. Чтобы занимались чем-то другим, для души, что ли…

– Как Антон? – фыркнула Дара. – Не знаю. Пока меня устроит собственная фирма. Ты слышал о системе грантов?

Через час на кухню пришла Регина. Она поморщилась, помахала руками, разгоняя завесу табачного дыма.

– Хоть бы окно открыл, Марк, ребенок же в доме. Сергей ей там сказку читает, – сообщила она Даре с укором. – Нам пора, поздно уже. Будем молиться, чтобы гаишники не поймали. – Она бросила на Марка гневный взгляд: он не доверял ей руль своей машины. – Ты в порядке?

Через неделю Дара уже сидела в собственном офисе на набережной и набирала штат. По объявлению, которое она поместила сразу в пяти газетах, набежала толпа кандидатов. Дара с сомнением слушала юношей и девушек, прекрасно владевших языком. Великолепный английский. Да. Вот только слишком они бойкие, слишком самоуверенные, слишком ультрасовременные. Это не совсем то, что ей было нужно. Ведь кто будет учиться? Тот, кто сможет заплатить. А значит – в основном жены богатеньких мужей. Начинать будут с нуля. И обязательно будут требовать к себе уважения. А тут эта молодежь, которая смотрит на всех сверху вниз. Нет, так не пойдет… Тетеньки должны учиться с удовольствием.

К вечеру Дара была абсолютно вымотана, но так и не подобрала ни одного кандидата, который устраивал бы ее по всем параметрам. Приходили и те, кто едва владел языком.

– Зоя, зачем вы пришли? – поинтересовалась Дара у девушки, которая и двух слов связать не смогла. – Вы считаете, что можете преподавать?

– Я подумала, вдруг вам понадобятся помощники. – Девушка отчаянно заглядывала ей в глаза. – У меня большой опыт…

Дара задумалась.

– И кому же вы помогали?

По-русски девушка говорила довольно складно. Из ее рассказа выходило, что помогала она буквально всем. Работала помощницей по хозяйству, помощницей директора, помощницей главного бухгалтера. И один раз даже помощницей депутата, правда недолго.

– Хорошо, – сказала Дара. – Оставьте свой телефон. Думаю, мне действительно понадобится помощница.

Потом она выглянула в коридор и объявила, что на сегодня отбор закончен. В приемной еще толпились молодые люди. Они недовольно зашумели, но поднялись и направились к выходу. Последней поднялась со стула женщина лет шестидесяти. Она была в строгом черном платье, держала спину и голову удивительно прямо. В руках у нее мелькнул кружевной носовой платочек.

– Одну минутку! – Дара догнала женщину. – Зайдите, пожалуйста, ко мне.

Если честно, Анна Георгиевна вовсе не рассчитывала найти работу. Она была женщиной здравомыслящей и прекрасно понимала, что в ее возрасте поиск работы – абсолютно бессмысленное занятие. Но сидеть дома в одиночестве, окруженной четырьмя стенами, на одной из которых красовалась фотография умершего полгода назад мужа, было невыносимо. Поэтому она ходила на всевозможные собеседования. Рядом с молодыми людьми она сама молодела, предавалась воспоминаниям, и сейчас, пока торчала в приемной, с любопытством вслушивалась в их разговоры…

Она говорила с Дарой по-английски всего несколько минут, демонстрируя свое блестящее произношение.

– Я беру вас на работу! – воскликнула Дара.

– Правда? – Анна Григорьевна в первое мгновение решила, что тут какой-то подвох. – Но ведь вы отказали стольким молодым людям… Прекрасным молодым людям, я слышала, как они говорили, у них отличный английский…

– Мне нужны вы.

– Но почему?!

– Потому что именно так и должна выглядеть преподавательница моей школы. Вы… вы чудесно держитесь. Вы интеллигентны. Вы – воплощение хороших манер.

Анна Григорьевна приосанилась, едва заметно улыбнулась.

– Мне нужно еще несколько женщин приблизительно вашего возраста, которые умеют так же потрясающе держаться.

– Нет ничего проще, моя дорогая. Я до сих пор поддерживаю отношения со многими моими однокашниками…

На следующий день с утра Дара позвонила Зое, и та уже через минуту была у нее. Оказалось, девушка живет в соседнем подъезде.

– Возьмите мою машину и привезите мне… Вот.

Дара протянула Зое список адресов и фамилий.

– Вы умеете водить?

– Нет, но у меня есть друг, Кирилл, он умеет, – заулыбалась та.

– Прекрасно, – оборвала ее Дара, ни про какого Кирилла ей слушать было неинтересно. – Вперед.

Пожилые женщины были удивлены таким к себе вниманием. Они давно ничем не занимались и почти все, за исключением двоих, сославшихся на здоровье, согласились вести уроки английского. Сидя в кабинете Дары, они взволнованно переговаривались, так и не смея поверить в то, что они кому-то нужны…

– Дорогие женщины, – начала Дара свое обращение к ним. – От вас теперь зависит судьба нашего совместного предприятия, – женщины переглянулись, заулыбались. – Я просмотрела анкеты, которые вы заполнили, и знаю, что все вы много лет работали преподавателями английского. Ваш опыт на сегодняшний день не имеет цены. Сейчас мы с вами займемся разработкой учебной программы, распределим часы. Думаю, восемь часов в неделю – достаточная нагрузка для каждой из вас. В первом полугодии ваша зарплата составит триста долларов, дальше она будет увеличиваться пропорционально увеличению платы за обучение наших слушателей и расширению нашего общего дела.

Женщины недоверчиво переглянулись. Заметив это, Дара улыбнулась:

– Сегодня, до начала работы, мы подпишем с каждой индивидуальный контракт, и я выплачу вам аванс.

Весь день они потратили на составление планов. К вечеру Дара позвонила портнихе, той самой, которая в последнее время обшивала их с Региной:

– Надежда Семеновна, как вы смотрите на то, чтобы активно поработать в ближайший месяц?

– Ну если ты только отложишь свой заказ на вечернее платье, – протянула та. – Много работы?

– Много. И срочной. Оплата соответствующая. А мой заказ пусть подождет.

– Моя ты радость, что бы я без тебя делала…

Надежда Семеновна появилась в офисе, сняла мерки с сотрудниц.

– У нас будут форменные костюмы, – объяснила им Дара.

Спустя месяц каждой преподавательнице было выдано по два костюма разных цветов, туфли-лодочки в тон им, несколько кружевных платочков и, что самое невероятное, новые очки в изящной оправе, а также маленькие флакончики с французской туалетной водой.

Занятия начались, и Зойка получила задание потолкаться среди слушательниц и записывать все, что они говорят о курсах и о преподавателях. Даре на стол регулярно ложились исписанные ею листочки: «Наша классная дама – удивительная женщина»; «Ты знаешь, хочу сшить такое же платье, как у Анны Григорьевны»; «Здесь есть чему поучиться и кроме английского, обязательно потом отправлю сюда дочку…»

Дара не успокаивалась. Она попросила отца отдать ей несколько списанных компьютеров, чтобы создать ультрасовременную группу специально для молодежи. Преподавать в эту группу она пригласила молодых девушек. Наплыв желающих поступить на их курсы оказался столь велик, что пришлось ввести конкурсный отбор.

Дара взяла себе еще двух помощниц, потому что Зоя, при всех ее талантах, не могла теперь справиться с многочисленными обязанностями: реклама, бухгалтерия, ремонт техники, учебное расписание. В конце года их маленькая школа представила проект дальнейшего развития на городской конкурс и выиграла грант. Школой заинтересовались и мэрия, и англичане. Решено было создавать группы из наиболее «продвинутых» учеников и вывозить их в Лондон, для того чтобы полностью «погрузить» в языковую среду.

Анна Григорьевна, ставшая заместителем Дары по учебной работе, развела руки.

– Дарья Марковна, Лондон – это город, о котором каждая из нас когда-то мечтала. И, честно говоря, я не прочь бы увидеть Лондон и умереть…

– Анна Григорьевна, почему же умереть…

– Мы состарились для своей мечты. Понимаете, смена климата, самолет, все это нам уже не под силу. А ходить с группой по городу? Нет, для этого мы уже не годимся…

Дара призадумалась. Нужно было срочно найти выход из сложившегося положения. Не самой же ей лететь, в конце концов… Она созвала своих помощниц на экстренное совещание.

– Пусть полетит Таня во главе группы, – предложила Зоя.

– Нет, нужно, чтобы наши женщины мечтали об этой поездке. Во главе группы я бы хотела видеть симпатичного молодого человека. Причем не просто симпатичного, а, как это теперь говорится, сексапильного. Чтобы от одного его вида слушательницы попадали в обморок и после сладкого припадка вытрясали из своих мужей деньги на поездку…

– Если я такого найду, ни за что не приведу его сюда! – засмеялась одна из девушек. – Я его себе оставлю!

– Только попробуйте, – притворно нахмурилась Дара. – А честно говоря, не советую. Для семейной жизни такие мужчины мало пригодны… Далее. Молодой человек должен быть «голодным». То есть поездка в Лондон за наш счет – его единственный шанс выбраться за границу. Поэтому не советую переманивать кого-то из других фирм. Найдите что-нибудь этакое, «с улицы». Он должен быть влюблен в Лондон с детства и не гнушаться компании, в которой мы его туда отправим.

– А английским он владеть должен? – спросила Зоя.

– Обязательно, – ответила Дара. – Даю вам неделю срока. Через неделю устроим вечеринку по поводу выпуска и посмотрим на мальчиков, которых вы найдете.

Выйдя из кабинета Дары, Зоя долго о чем-то раздумывала. Потом она подошла к телефону и набрала номер телефона Кирилла.

– Привет, хочешь в Лондон?

25

В ближайшие выходные, после поездки к Жанне, Луиза сказалась больной и, позвонив Сумароковым, извинилась перед Алексеем за то, что не сможет составить ему компанию. Он, похоже, не очень расстроился и отправился туда с другом. Именно в этот день, как потом утверждал Феликс, он познакомился там с Ольгой своей будущей женой. В воскресенье к вечеру Луиза действительно заболела. Однако скорее – от волнения. Она не знала, что же ей делать дальше… В понедельник ей позвонил Феликс и, запинаясь, осведомился о ее здоровье.

– Плохо, – сказал она и выжидающе замолчала.

– М-можно мне тебя навестить? – спросил он так, словно кинулся в холодную воду.

– Ах, это было бы так мило…

Он пришел сразу после школы. Она увидела его из окна: в одной руке он нес тяжелый портфель, а в другой авоську с яблоками. Открыв дверь, Ренат внутренне улыбнулся и сказал себе: «Вот, значит, который!» Поздоровался с Феликсом за руку, указал на дверь комнаты Луизы.

– Извини, я сейчас занят, статью сдаю. Вы уж там сами…

В следующие полтора часа Феликс безмолвно выполнял все, о чем просила его Луиза: бегал на кухню ставить чайник, заваривал чай, поправлял ей подушки, открывал и закрывал форточку. Но, как только присаживался на стул, заливался краской, опускал глаза и молчал. Луиза пыталась разговорить его, но он отвечал односложно и ни разу не взглянул на нее. А она придумывала все новые и новые задания: прикрыть дверь, а то сквозит; открыть дверь, а то душно; принести кошку, а то той скучно одной; отнести кошку, а то она царапается; налить ей в чашку чай, а то она боится пролить; дать ей заварочный чайник, а то она боится, что прольет он… Когда Феликс бросил взгляд на часы, она впервые за вечер услышала его голос:

– М-мне пора…

– Ну что ж…

И не успела Луиза опомниться, как Феликс быстро наклонился над ней, и они чуть не стукнулись лбами. Поцелуй пришелся куда-то между нижней губой и подбородком. Когда Луиза открыла глаза, Феликс, нервно пыхтя, зашнуровывал ботинки в прихожей. «Ну и скорость!» – подумала Луиза, имея в виду то ли развитие событий, то ли его исчезновение.

– Ты придешь завтра? – спросила она из комнаты.

Он вышел из коридора и, глядя наконец ей в глаза, часто-часто закивал головой. Луиза улыбнулась. Ей нравилось, что все, что он делает или говорит, было однозначно. Такие люди, если говорят «люблю», считай, что обещают жениться. И влюбляются они однозначно – раз и на всю жизнь. «Хорошо все-таки, что есть на свете гадалки!» – подумала Луиза, откинулась на подушки и незаметно для себя задремала.

Через полгода, как только Луизе исполнилось восемнадцать, они поженились. За это время произошло множество разных событий. Они сдали выпускные экзамены в школе и вступительные в институты: Феликс, как и мечтал, в медицинский, Луиза – в Институт культуры. За два месяца до свадьбы друзья Рената из Средней Азии, прослышавшие о грядущем торжестве, прислали в подарок живого барана – на плов. Его привез с оказией знакомый летчик в грузовом самолете. Но Луиза заявила, что не позволит папочке убивать бедное животное. Она даже собралась заплакать, но этого не потребовалось. Ренат теперь беспрекословно удовлетворял все желания дочери. Ведь она исполнила его главное желание – дала возможность породниться с Колей Сумароковым, лучшим другом. Барана отвезли на дачу, где он мирно пощипывал травку, поглядывая на соседских коз. Свадьба и без того была потрясающей.

Когда Луиза с Феликсом вышли из загса и садились в машину с двумя кольцами и развевающимися разноцветными лентами, что-то больно кольнуло ее сердце. «Жанна! Я совсем забыла о Жанне. Ведь это именно благодаря ей… Как она там теперь? Обязательно нужно будет навестить ее в ближайшее время». А Жанна в тот самый момент, когда Луиза почувствовала легкий укор совести, после двадцати четырех часов мучений родила наконец сына и тут же, не обращая внимания на брань акушерок и беготню врачей, то ли уснула, то ли потеряла сознание. Спала она почти сутки, открывая глаза только для того, чтобы поесть или измерить температуру. А на следующий день, выспавшись и продрав утром глаза, поняла, что ужасно соскучилась по маленькому человечку, которого видела-то только краешком глаза…

После возвращения из роддома Кирилл спутал день и ночь. Днем он мирно спал двенадцать часов, не открывая глаз, даже когда, причмокивая, сосал грудь, а ночью предпочиталпоорать, погукать и все время таращил глаза. Жанна никак не могла привыкнуть к такому режиму. Тем более что днем к ней частенько забегали клиентки, которыми она очень дорожила, и на сон времени оставалось крайне мало. А ночью она глаз сомкнуть не могла из-за ребенка. Когда Луиза добралась наконец до Жанны, то не узнала ее. Та валилась с ног от усталости и выглядела совершенно вымотанной. Ее стройная фигура расплылась, черные блестящие волосы потускнели, глаза погасли. Комната и кухня были завешаны разноцветными детскими пеленками, а стол завален грязной посудой. Отравив Жанну спать, Луиза в два счета навела порядок, села на кухне и задумалась. Как все-таки несправедливо устроен мир. Она теперь купается в счастье, а Жанна… Нужно что-то делать…

Когда Кирюше исполнилось полгода, Луиза стала настаивать, чтобы Жанна перебиралась к ней поближе, в город. Она предлагала ей пожить в комнате, оставшейся от тетки и давно пустовавшей, обещала помочь с устройством на работу и с яслями.

– Не упускай такой возможности, девка, – твердила ей соседка. – Посмотри, какая краля о тебе печется. Бери, пока дают. Кто тебе еще поможет, кому ты нужна? Помру, на мое место алкаша какого-нибудь подселят. Вот наплачешься!

И Жанна переехала. Луиза организовала машину и мужские руки, чтобы таскать вещи. Симпатичные молодые люди легко передавали друг другу узлы и сумки Жанны. Они были празднично веселыми, и ей это понравилось больше всего. Постепенно она ожила, почувствовала вкус жизни. Луиза и Феликс посещали молодую шумную компанию, куда брали иногда Жанну. Это были такие интересные и веселые сборища, что Жанна все реже и реже вспоминала о Сашке, все реже и реже писала письма, все чаще и чаще забывала их отправить… Да и времени у нее для этого не оставалось.

Ребята устраивали веселые вылазки на природу: зимой на лыжах, летом обязательно разводили костер и пели песни. Иногда отправлялись гурьбой на танцы, иногда – в кино. Жанна старалась держаться с новыми знакомыми на равных. Ей это удавалось плохо: она не понимала часто, о чем они спорят, что так азартно доказывают друг другу.

Она смутно чувствовала, что Сашка тоже принадлежал к этому кругу. Лицо у него было породистое, не простое. Прорывались у него иногда такие же словечки, обороты.

Сашка, Сашка, слишком долго тебя не было рядом. Слишком много было рядом тех, кого экзотическая красота Жанны сводила с ума. Разумеется, она прекрасно понимала, что ни один из этих чистеньких мальчиков не женится на ней. Один учился на филологическом, собирался в Африку после окончания университета. Его старший брат писал оттуда фантастические письма. Другой был математиком и постоянно побеждал на каких-то конкурсах, олимпиадах. Жанна интересовала их только в том смысле, что была симпатичной, веселой и, как им казалось, вполне доступной. Будущий африканец и математик наперебой делали ей комплименты, дарили коробки конфет и старались прижать где-нибудь в углу, когда оставались наедине. Жанну забавляли их обхаживания. Тем более что оба были крайне остроумны и вели себя с ней без церемоний, не пускаясь в заумные беседы.

Образ любимого Сашки мерк день ото дня. Старуха-соседка, которую Жанна навещала раз в месяц, пустила, по обоюдному соглашению с ней, в ее комнату квартирантов, а вырученные деньги делила с ней поровну. Сначала квартиранты менялись, а потом надолго поселился молодой толстяк, который работал шеф-поваром в ресторанчике у вокзала. Платил он аккуратно и даже больше, чем другие, а бабка закрывала глаза на то, что могла бы увидеть. Повар ежедневно таскал из ресторана вырезку, выпивку и немолодых теток… Бабка всем желала добра.

– Ты, девка, приглядывайся там. Не зря тебе судьба так улыбнулась. Я бы на твоем месте не зевала. Дура, если ждешь своего каторжника… На кой ляд он тебе сдался?

Они шептались на кухне, а квартирант расхаживал по коридору, готовясь сделать Жанне неприличное, но выгодное, на его взгляд, предложение на сегодняшний вечер. Когда она собралась уходить, он надел ботинки и вышел вслед за ней. В подъезде на его толстой роже появилась масленая ухмылочка, и он, собираясь начать разговор, хлопнул Жанну по аппетитной попке. Но сказать после этого ничего не успел. Жанна развернулась и врезала ему кулаком в ухо. А потом преспокойненько спустилась по ступенькам. «Ну погоди, сука! Я тебе это запомню!» – шипел ей вслед квартирант.

Жанна все реже мечтала о возвращении Сашки. Она сделала себе модную стрижку, купила джинсы, и теперь в ней трудно было узнать цыганку. Смуглый отлив кожи придавал ей неповторимую загадочность. Не выдержав, будущий африканец однажды так плотно прижал ее к двери, проводив домой, что в голове у нее что-то щелкнуло и она провела его в свою комнату.

Все происходило как в тумане. Жанна твердила себе, что не должна этого делать, но тело не слушалось, тело рвалось навстречу протянутым рукам, влажному зовущему рту, чужой разгоряченной плоти. Когда ее любовник, торопливо надев брюки, скрылся в ночи, чтобы не опоздать на метро, Жанна осознала наконец, что случилось, и тихо завыла. «Он убьет меня!» – пронеслось в голове. «Господи, когда это еще случится…» – отозвалось что-то внутри. И с тех пор африканец стал у нее завсегдатаем.

Математик кусал от досады усы, но отступать не собирался. Он полистал учебники по психологии и выбрал безошибочную тактику для того, чтобы покорить сердце одинокой женщины с ребенком. Забегал иногда днем, якобы по дороге, приносил игрушки, красивые импортные детские вещички, возился с Кирюхой, а потом, бросив на Жанну призывный взгляд, исчезал. Летом он уехал в стройотряд куда-то на север заколачивать деньги, а когда вернулся, явился прямо с поезда к Жанне и положил на стол толстую пачку денег.

– Держи, на год хватит.

– Да ты что! – Жанна схватила пачку и хотела было сунуть ему назад. – Ну что ты…

– Бери, бери. – И математик развернулся к Кирюхе: – В зоопарк пойдем?

– Угу, – серьезно сказал мальчик.

И сердце Жанны окончательно растаяло. Африканец с его пылкими страстями был ей куда более симпатичен, но аргументы математика были куда убедительнее… С тех пор математик являлся к ней как к себе домой в любое время дня и ночи. Больше не было нужды притворяться, нянчиться с ребенком, приносить подарки. Но он вдруг обнаружил, что привязался с Кирюхе. Они подружились, и через несколько месяцев математик всерьез стал подумывать о женитьбе.

Жанна ходила, затаив дыхание. Узнав о таких переменах, бабушка-соседка перестала передавать Жанне письма от Сашки. «Ей это теперь ни к чему», – рассудила она.

Письма от Жанны приходили все реже и реже, а потом и вовсе прекратились. Сашка, которого после побега перевели на зону под Мурманск, отлично понял, что это значит.

– Дай закурить, – попросил он парня-ровесника через месяц после того, как пришло последнее письмо.

Тот сначала подскочил, но потом улыбнулся и протянул ему самокрутку.

– Сейчас пробило, или ты по жизни говорящий?

– Много будешь знать…

С тех пор Сашке вроде стало полегче. Его уважали. Вечерами он стал тренькать на гитаре, памятуя уроки Жанны, и вокруг него собирался чуть ли не весь барак. Голос у него был хриплый, тихий. Да и пел-то он только три песни, которые запомнил еще в детстве с отцовского магнитофона. Однако интонации щемили сердце, и мрачного вида рецидивисты требовали повторять их снова и снова…

Как радостно нас встретила она.

Так вот, так вот какая ты, весна-а-а-а-а…

На вторые сутки на след напали суки,

Как псы на след, напали и нашли.

И повязали, суки, и ноги, и руки,

Как падаль по земле поволокли.

Я понял, мне не видеть больше сны.

Совсем меня убрали из весны…

Ему никто не подпевал. Его только слушали. Когда письма Жанны перестали приходить, он стал петь так, что даже надзиратели приходили послушать его. Стояли за дверью, позвякивая ключами…

26

Дара все чаще задерживалась на работе. Катька оставалась в яслях до победного. Сидела вместе с воспитательницей на стульчике, а та, теребя в руках ключи от квартиры, в накинутом пальто, выговаривала ей:

– Вот ты мне скажи, где твои родители? Не любит тебя твоя мама!

– Любит! – сдвинув брови, говорила Катька.

– А где она тогда? Что же она за тобой не идет?

– На яботе! – Катька хмурилась все больше.

– Значит, работа для нее важнее Катерины.

Катька замолкала, бровки ползли вверх. Она надолго задумывалась: кто же такая Катерина?

Однажды Сергей, вернувшись домой и не застав своих женщин, бросился в садик и случайно подслушал разговор воспитательницы с Катей. Дару дома ждала буря.

– Ты мне скажи, ты дочку любишь? – спрашивал Сергей с интонациями воспитательницы.

– Сережа…

– Нет, ты мне ответь! Почему для тебя работа важнее собственного ребенка? Кто еще год назад кричал, какое это счастье – воспитывать ребенка и быть домохозяйкой!

– Я погорячилась, с кем не бывает, – улыбнулась Дара и юркнула в ванную.

– Значит, ты хочешь на меня ребенка повесить, – продолжал Сергей разговаривать с закрытой дверью. – Именно теперь, когда я вот-вот защищу докторскую…

– Ты ее уже много лет «вот-вот защитишь». – Дара высунула на минутку нос и снова закрыла дверь.

– Ах, вот значит как… – попытался завестись Сергей, но из ванной послышался плеск воды.

«Вот значит как! – зло думал он, укладывая Катьку в постель. – Я неудачник, а она со своим папочкой – финансовые гении. Она, значит, деньги зарабатывает. И ей плевать, что я тем временем зарабатываю признание научной общественности».

– Быстро спать, – прикрикнул он на Катьку.

– Не кричи на меня, – крикнула она в ответ.

С досады он легонько шлепнул ее, в ответ раздался оглушительный рев. Поорать Катька была большая любительница. Из ванной выскочила мокрая, завернутая в полотенце Дара.

– Что случилось?

– Ничего. Сама уложи свое сокровище, а с меня хватит.

Он вышел, хлопнув дверью, прошел в свой кабинет, надел очки и демонстративно разложил на столе бумаги. Через полчаса к нему заглянула Дара. Он не поднял головы. Она пожала плечами и ушла спать.

– Я сегодня задержусь! – сообщил он ей утром.

– У тебя же завтра кафедра, – удивилась Дара.

– У меня сегодня другие дела.

– А как же Катька?

– Ты ведь не думаешь, что твои дела важнее, чем мои, дорогая? – сдерживая раздражение, спросил Сергей. – У Катьки есть мать. У матери есть обязанности по отношению к ребенку. У мужчин есть мужские дела, куда женщинам совать свой нос не нужно. И…

– Понятно. – Дара ушла в комнату.

Сергей отдышался и сказал вслух:

– Вот и хорошо!

Никаких дел у него, конечно, не было. С тех пор как Дара организовала свою фирму, он снова стал остро чувствовать свою неполноценность. «Извини, дорогой, мне нужно поговорить с папой. Ты не мог бы закрыть дверь с той стороны? Спасибо». «Милый, забери завтра Катюшу, у меня важная встреча». «Сережа, забыла предупредить утром: меня к ужину не жди».

Сергей в одиночестве сидел за столом на кафедре. У него действительно не было никаких важных дел. Таких, чтобы думать о них круглосуточно, чтобы обсуждать по телефону с горящими глазами, чтобы откупоривать бутылки с шампанским после отлично проведенных переговоров. Все, что у него было, – могло подождать. Все, что было у них, – не терпело промедления. Если бы Дара или ее отец заболели и не пошли на работу, телефон разрывался бы с утра до поздней ночи.

Однако нужно было как-то убить время. Кино он терпеть не мог, а для прогулок по вечерним улицам погода сегодня была совсем неподходящая. К тому же Дара, наверно, так и думает, что он будет бесцельно бродить по улицам. Хотелось сделать ей побольнее. Но как? Дара казалась ему неуязвимой.

Сергей машинально сунул руку в ящик стола и вытащил оранжевый журнал. «Кодры». Молдавия. Понятно, читать здесь нечего. Ага! Что это? Набоков. «Лолита».

Первые десять страниц он проглотил залпом. Закрыл журнал, снова взглянул на название. Отстал он, однако, от жизни. Тут такие вещи печатают. Сергей прочел еще страниц пять и сунул журнал в стол. Он понял, чего ему так недоставало. Он понял, как ему одержать победу над Дарой, как стать сильнее. Сердце учащенно забилось.

Сколько лет прошло после той невероятной встречи? Сколько лет теперь его ласковой Соне? Какая разница. Раз в жизни он чувствовал себя настоящим мужчиной. Раз в жизни позволил себе жить так, как подсказывали предрассветные грезы, безумные юношеские мечты. Он вышел под проливной дождь и, не раскрывая зонта, двинулся по набережной…

Двери ресторанчика по-прежнему были распахнуты. Внутри же все изменилось. Стены, выкрашенные в черный цвет, изобиловали фиолетовыми и желтыми драконами. В полумраке мерцали красные лампочки по стенам. Кофе здесь больше не подавали. Сергей заказал коньяк и уселся на высокий стул, откуда хорошо был виден и зал, и площадка для танцев. Сони нигде не было. Ну а чего он хотел? Вернуться почти через пять лет и застать ее на прежнем месте? Ей теперь уже за двадцать. Она могла измениться до неузнаваемости: перекраситься, например, или вырасти… Могла выйти замуж и нарожать кучу детей. Сергей быстро скис. Нет, теперь здесь делать нечего.

Он допил свой коньяк и направился к выходу. В двери вваливалась компания подвыпивших молодых людей. Один из них, поравнявшись, толкнул Сергея локтем в бок.

– Извините. – Он изогнулся в поклоне и осклабился.

Сергей брезгливо поморщился и поспешил пройти мимо.

– Одну минуту, – поймал его за рукав все тот же парень. – Я не понял, дядя, вам что-то не нравится? А вы не хотите со мной это выяснить?

Сергей пытался вырвать руку. К парню подошли еще двое. Сергей попятился, но ноги словно приросли к полу.

– Будем бить? – пьяно спросил один из парней.

И в этот миг он увидел Соню. Она стояла за спиной нападавших и, кривя черные накрашенные губы, затягивалась сигареткой. Взгляды их встретились. Соня прищурила глаза и потянула вперед шею, пытаясь разглядеть его получше. Узнав или, может быть, поверив, что это именно он, через столько лет – снова он, Соня принялась распихивать ребят локтями.

– Да пошли вы, это же Сергей, он со мной…

Она пробилась к нему и уставилась на парня, который до сих пор держал Сергея за рукав:

– Пусти, Стас! Говорю, это мой…

– Да кто твой? – икнул парень.

– Мой… дядя, – спокойно сказала Соня и повернулась к Сергею. – Давно меня ищешь?

– Давно.

Компания разочарованно зажужжала и отправилась к столикам подбирать себе новый объект для развлечений.

– Посидим? – спросила Соня.

– Не здесь, – ответил он.

– Ты на машине?

– Под зонтом.

– Ну хоть что-то, – вздохнула Соня, шагая на улицу.

Встреча ошеломила обоих. Каждый отнес ее на счет промысла Божия, позабыв о банальной обыденности: у него не было особенного выбора, а она проводила время все в том жекабаке. Они зашли в чебуречную, где Соня, разумеется, потребовала стаканчик вина, и долго-долго разговаривали.

Время до закрытия заведения пролетело быстро. Сергей возвращался домой, высоко подняв голову. В его портфеле лежала записная книжка, в которой появилась новая запись: «Сумарокова Софья Алексеевна, новый телефон…» А в голове все крутилась и крутилась фраза: «Ты на машине?» Стало быть, Соня уверена, что такие люди, как он, в какой-то момент перестают пользоваться общественным транспортом. Стало быть, он не оправдал ее надежд. Оказался не таким крутым, как ей сначала показалось. А как хорошо было бы заезжать за ней вечером, везти куда-нибудь за город, или к заливу, и там, на заднем сиденье…

Еще он задумался над тем, что у него не было не только машины, но и денег. Продукты по-прежнему привозил для них с Дарой Марк, он же платил за квартиру через свою фирму по безналичному расчету. Копеек, которые Сергей получал в университете, хватало только на проезд. Обидно. Теперь ему особенно нужны будут деньги. Без них ничего не выйдет – мелькнуло что-то такое в Сониных интонациях.

Дара открыла ему дверь, виновато улыбаясь.

– Стоило ли бродить по улицам в такую погоду? – ласково спросила она, вешая его насквозь мокрый плащ. – Будешь ужинать?

– Обязательно. – Он поцеловал ее в щеку.

«Все, милая, твоя власть кончилась».

За чаем Сергей вдруг что-то вспомнил, побежал к своему столу.

– Дара, совсем забыл. Сделаешь мне завтра на своем ксероксе копии? – Он протянул ей документы.

– Хорошо, – удивилась она. – Что ты затеял?

– Хочу записаться на курсы вождения.

– Отличная мысль!

27

Жанна вышла замуж за математика в июне, когда почти никого из друзей не было в городе. Они сходили в загс и расписались.

Если бы его родители повели себя чуточку умнее, этот брак мог бы не состояться. Узнав, что их единственное чадо собирается связаться с цыганкой, имеющей на руках маленькое цыганское отродье, мать закатила страшный скандал. Она выкрикивала такие непристойности, что сын, впервые услышавший из ее уст подобные выражения, не выдержал – собрал вещи и в тот же день перебрался к Жанне.

Еще месяц после этого Жанна продолжала ходить на цыпочках. Она старалась угодить своему мужу во всем. Каждый день у него была свежая отутюженная рубашка, четырехразовое питание, как в санатории, а по вечерам – страстная партнерша, готовая разделить с ним любые его фантазии. Фантазировать он, правда, не умел, но в любой момент был готов прижаться к Жанне потеснее…

После окончания университета ему предложили поехать в Америку на стажировку – в Принстон. Оказалось, что он подает сногсшибательные надежды. В связи с этим состоялось примирение с родителями: математик отправился к ним и вернулся с благословением на отъезд за рубеж. О его новоиспеченной жене и сынишке они, похоже, позабыли. Собирая мужа в дорогу, Жанна рыдала в три ручья, считая, что на этом все и закончится, но буквально через месяц он прислал ей письмо с требованием немедленно оформить документы и ехать к нему. Оказалось, что семейным студентам там предоставляют жилье – трехкомнатную квартиру, и к тому же платят стипендию в два раза больше.

Получив письмо, Жанна перестала плакать и вздохнула с облегчением. Теперь, когда все опасения были позади, она поняла, что плакала скорее от страха: вот-вот должен был освободиться Волк (она давно мысленно перестала называть его Сашкой), и кто знает, как он отнесется к тому, что она здесь без него вытворяла.

Не имея понятия о том, как оформить документы и что делать с бумагами, которые прислал ей муж, она позвонила его матери. Но та, узнав, что Жанна собирается ехать к ее сыну, высказала ей все, что о ней думает. Смысл сказанного, если освободить его от нецензурной брани, сводился к одной мысли: «Только попробуй!» Но неизбежная встреча с Волком была пострашнее угроз взбесившейся свекрови. Поэтому Жанна отправилась к Луизе.

Луиза возилась с подрастающей Ладой и редко теперь встречалась со старыми друзьями. Целый час Жанна, ерзая от нетерпения на стуле, слушала подругу, а та неторопливо и подробно расписывала ей все, что произошло за тот период, пока они не виделись. Во-первых, ее Феликс победил в какой-то там республиканской олимпиаде и теперь считается первым учеником на курсе. Во-вторых, его брат – помнишь, Жанна, такой веселый, с родинкой вот здесь, – женился, и у него родилась дочь, которую назвали Софьей. Нет, нет, они никогда не виделись с его женой. Кажется, ее зовут Оля. Почему не виделись? Луиза перешла на шепот: родители говорят, что старший сын спивается.

Представляешь, такой молодой… Вот беда! Но не все так плохо, мог у Лады, например, вырос недавно коренной зуб… И так далее, и все в том же духе.

Когда Луиза остановилась, чтобы перевести дух, Жанна быстро вставила:

– Мне нужен твой совет: мне предстоит либо уехать в другую страну, либо – умереть.

Луиза ахнула и всплеснула руками:

– Что случилась?

Жанна рассказала ей о Волке. Желая разжалобить подругу, ожидая от нее поддержки, она использовала в рассказе все свое цыганское искусство. Голос ее завораживающе журчал ручейком, а сама она чуть заметно раскачивалась на стуле. К концу ее рассказа Луиза подалась вперед и непроизвольно повторяла все движения подруги. «Зацепила», – решила про себя Жанна.

– Боже мой, что тебе пришлось пережить, – сказала после этого Луиза. – Знаешь, оставь-ка свои бумаги. Завтра возвращается из командировки отец, он подскажет, что и как с ними нужно сделать. Когда, говоришь, выходит из тюрьмы этот твой… Волк?

– Со дня на день, – вздохнула Жанна.

Она и не знала, что именно в тот момент, когда она сидела в любимом кресле Рената Ибрагимовича, под Мурманском, на зоне, Сашка давал свой последний концерт.

«Ну, не забывай там нас, – провожал его дружок. – Если что – приходи. Адрес запомнил?» – «Запомнил». – «А с девкой своей что делать будешь?» – «Разберемся!» – «Все они суки…» – «Не все…»

Сашке все еще иногда снились сны о маленькой смешной девочке с косичками. Она смотрела на него большими удивленными глазами, стоя в одном носке и поджимая ножку: «Еще нет?» – «Нет еще. Но скоро, очень скоро…»

Луиза не стала пересказывать отцу историю Жанны с уголовным душком: зачем волновать его? Она придумала историю о любви, о счастье, о воссоединении семьи на американской земле и рассказала ее папочке со слезами на глазах и патетическими нотками в голосе. Ренат Ибрагимович, подперев голову рукой, с обожанием смотрел на дочь.

– И почему ты не стала поступать в театральный? – спросил он, когда она закончила свой красочный монолог.

– Там целоваться надо, – поправляя прическу, кокетливо заявила Луиза. – С кем попало!

Отец вытянул губы трубочкой и послал дочери воздушный поцелуй.

– Скажи честно, твоя подружка никуда не вляпалась?

– Папа, разве я стала бы просить тебя приложить руку к чему-то сомнительному? – с пафосом сказала Луиза.

Ренат задумался:

– Не стала бы. Ладно. Давай документы. Я все устрою.

– Что требуется от нее?

– От нее требуется сидеть у телефона и ждать звонка. Ей позвонят и скажут, где и когда нужно побывать, что и как сделать. Уяснила?

– Уяснила.

Луиза расцеловала отца в обе щеки и побежала звонить Жанне.

28

Амнистия застала Сашку буквально на пороге освобождения, сократив срок отсидки всего на четыре месяца. «Арифметика богов» работала на него, но никакой радости от этого он не испытал. Вот если бы Жанна по-прежнему писала ему… Если бы она… Волк старался не думать о будущем. Одна мысль, что он может постучать в знакомую квартиру и застать там Жанну не одну, приводила его в бешенство. Перед глазами мелькали белые птахи, грозясь взвиться белым безумием. Он старался ни о чем не думать в поезде, под косыми взглядами проводников и пассажиров.

Дети, глядя на него, крепче прижимались к матерям, отворачивались, хныкали. Его сын тоже будет хныкать, понимал он. Тоже будет в ужасе отворачиваться.

Волк никогда не был взрослым. Там, на зоне, мужики вдвое старше него разговаривали с ним на равных. Но там был другой мир, там царили другие законы. А здесь, на воле, Сашка снова чувствовал себя ребенком. Все, что он помнил об этом мире, относилось к эпохе далекого детства. Он помнил, как заплетал косички сестре, как водил ее гулять, катал на велосипеде. Это было все, что он делал на воле когда-то… Теперь ему почти двадцать пять. Что делают люди в таком возрасте? Работают? Учатся? Волк расхохотался. Откуда-то всплыл образ сестры. Теперь он представлял ее взрослой, похожей на мать. Сердце тонуло в нежной патоке, Дара в одном носке разгуливала в его душе и вела с ним нескончаемые детские разговоры. Он засыпал, улыбаясь, под мерный стук колес, под опасливые взгляды своих плацкартных соседей…

Он отметился в милиции, где ему приказали в ближайшие три дня покинуть город. Подобрали какую-то работу в Киришах на химкомбинате. «Ясно, хотят побыстрее угробить», – решил Сашки. «Химия» вызывала у него весьма понятные ассоциации. Из милиции он сразу рванул в Тосно. Чем ближе подъезжал, тем бешенее колотилось его сердце. Даже зубы стучали, когда ехал в автобусе к дому Жанны. Открыл ему толстяк в белой майке, пахнущий «Тройным» одеколоном. Господи!

– Где Жанна? – процедил Волк сквозь зубы, наступая на толстяка.

Физиономия квартиранта пошла красными пятнами:

– Какая Жанна? Не знаю я никакой Жанны!

– Тебе напомнить? Ты у кого живешь?

– Я-а-а… у себя, то есть снимаю жилплощадь здесь.

Волк остановился, что-то соображая. Но тут за дверью комнаты Жанны послышалась какая-то возня. Толстяк отлетел в сторону, а Сашка распахнул дверь. Сердце его остановилось, дышать было нечем. Он уже понял, что убьет ее немедленно, сию же секунду… Последнее, что он успел заметить перед началом приступа, был дряблый белый живот незнакомой женщины, которая визжала как ненормальная…

У него еще хватило сил выбраться из квартиры и подняться на чердак. Там он упал, и белые всполохи заполонили сознание…

Волк отключился ненадолго. Постепенно выплывая из радужных кругов, он порадовался, что сумел вовремя справиться с собой. Сцена в квартире Жанны стояла у него перед глазами, но теперь Сашка испытывал чувство неимоверного облегчения. Жанна там больше не живет. Вот, возможно, почему она не писала. Теперь хорошо бы разузнать, где она и что с ней. Только вот как? Вернуться в квартиру? А что, если толстяк вызвал милицию после его вторжения? Ну уж дудки. Славный город Кириши пусть обходится без него. Ему нужно найти Жанну, посмотреть на сына. Сашка протер рукавом маленькое грязное окошко, из которого был виден тротуар, и принялся ждать. Вот толстяк быстро вышел из подъезда, остановился, закурил. А теперь выходит с сумочкой какая-то тетка в широкой юбке. Ага, нагнала толстяка, пошли рядышком. Значит, та самая. Сашка почувствовал легкую тошноту. Теперь мужчина в промасленной куртке входит в подъезд. Сашка метнулся к лестнице, засек квартиру. Не та. Хорошо. Дальше…

К вечеру на дорожке, ведущей к дому, показалась бабка с хозяйственной сумкой. Она возвращалась с рынка, где продавала потихоньку старые вещи, которые ей давали соседи. Сегодня день был удачный, продала почти все, за исключением синей вазочки в цветочек. Но кому она, собственно, нужна, треснувшая? Сашка подошел к лестнице посмотреть: в какую квартиру направляется старуха. Первый этаж, второй… Надо же, как медленно тащится. В двери звякнул ключ.

Бабка закрывала за собой дверь, когда та за что-то зацепилась и застряла. Нагнувшись и чертыхаясь, она повернулась посмотреть, что же там такое, и увидела, что дверь не пускает чья-то нога.

– Батюшки святы! – подняла глаза бабка.

– Не бойся, не съем!

Бабка шевелила от ужаса губами, но вдруг поджала их и сузила глаза.

– Тебе чего надо? – спросила она визгливым тоном.

– Жанну.

– А-а-а, – протянула бабка осуждающе, – опомнился! Жанну ему подавай! Где ж ты, милок, раньше-то был?

– Поди знаешь где, – хмыкнул Волк, продолжая сверлить ее взглядом.

– Нету тут давно твоей Жанны. В город переехала. Все. С концами.

– И куда?

– А я почем знаю. Мне она не рассказывала.

– Давно ее видела в последний раз?

– Да уж года два как…

– Ой врешь, бабка! А толстый – кто это?

– Побывал уже, – вздохнула бабка. – Чего тебе толстый-то сдался? Родственник он мой дальний.

– А он говорит – квартирант.

– Ну и что с того?

– Жанна, значит, уехала, а ты без спросу комнату ее сдаешь?

– Почему без спросу? По договору. Она у меня денег одолжила. Отдает теперь свою долю квартплатой.

– И сколько же за два года набежало? Ты, бабка, ей не миллион часом одолжила?

– Убери ногу, – заорала бабка. – Нет здесь твоей Жанны, сказано. Ищи теперь, свищи!

Она захлопнула дверь перед его носом и прошаркала в комнату.

А потом на цыпочках вернулась обратно, прильнула к двери, не дыша, и стала прислушиваться, умирая от страха.

Волк постоял на лестничной площадке, покурил. Бабка явно темнила, но он еще не знал, что делать. Можно справиться в адресном столе или еще где-нибудь. Только вот не самому же туда идти. Нужно отыскать кого-нибудь подходящего. Дружки дали ему на прощание два адресочка в Ленинграде. Только ехать нужно было ох как далеко: либо в Автово, либо в Юкки…

Звук тяжелых шагов медленно удалялся вниз по лестнице. Бабка перекрестилась. Слава Богу, ушел. Хорошо бы никогда не возвращался. Может, и успеет она смыться, пока он ее след отыщет. Дай-то Бог! Угораздило же дуру с такой образиной уголовной связаться!

Толстяк уже минуты две прислушивался к разговору на лестнице, доносящемуся сверху.

– Здравствуйте, – сказал он Сашке, когда тот, взглянув на него исподлобья, собирался выйти на улицу, – мы сегодня уже встречались…

– Чего надо? – зло спросил Сашка.

– Я вспомнил кое-что. Про Жанну. Она в город переехала и…

– Знаю.

– …И кажется, я припоминаю, на какой улице…

Сашка подошел к толстяку вплотную, и тот заволновался, замахал руками.

– Вы только успокойтесь, пожалуйста. Я вам все, все расскажу. К сожалению, знаю-то я немного. Так – обрывки разговоров слышал. Знаю, что живет она на Садовой. Номера дома не знаю, но из окон виден синий купол собора, торчащий над крышами. Вот… Еще, еще – детский садик через дорогу от дома. И еще, вы, наверно, не знаете, но кто-то ведь должен вас предупредить, правда? Еще – она замуж вышла. Вот паскуда, правда?

Не успел толстяк закончить фразы, как что-то свистнуло в воздухе, и он, охнув, сполз на пол.

А в комнате Жанны на Садовой был полный порядок. Даже огромные окна были вымыты и подоконники отдраены до первозданной белизны. Из окна хорошо был виден синий купол Никольского собора. Один только купол. Сам собор скрывали дома и деревья. На улице шел дождь. Луиза посидела еще немного, забрала ключи и собралась уходить. Нужно будет повесить объявление о сдаче комнаты. Соседи здесь, похоже, никогда не появлялись. Они давно переехали в Новгородскую область, купили дом. Может быть, попробовать с ними договориться? Тогда Луиза с Феликсом могли бы пожить самостоятельно. «Впрочем, зачем? – лениво подумала Луиза, представив, как вертится одна, словно белка в колесе. – Нам и с родителями неплохо».

Она закрывала входную дверь, когда услышала рядом чей-то кашель. Вздрогнув, Луиза обернулась, и в первую минуту сердце ее полетело кубарем куда-то в тартарары. Но только в первую минуту. «Успела, – подумала она о подруге. – Хорошо, что успела!»

– Вы не подскажете, в этом подъезде живет Жанна?

Не такой уж он и страшный. Чем-то похож на мальчишку-подростка. Вряд ли он действительно так опасен…

– Жанна? – Луиза удивленно подняла брови. – Я не знаю никакой Жанны, – твердо ответила она.

Сашка вернулся туда, где его приютили. В запасе у него оставался только один день. Один день, чтобы решить, что делать. Примыкать к воровской братии не хотелось. К тому же два необстрелянных юнца, с восторгом базарящие о зоне и прочих вещах, в которых ничего не понимали, его раздражали. Да и как примкнуть? Слишком заметная он личность. Мужики даже расстроились. Тебя, говорили, вместо финки можно с собой брать. Или вместо пистолета. На тебя кто ни взглянет, сразу в обморок грохается.

Сашка не обижался. Они говорили по-доброму. Смотрели с интересом и в обморок падать не собирались. Волк мучился и не знал, как поступить. Прятаться по норам, зависеть от хозяев, быть вечно приживалом, попрошайкой не хотелось. И ехать в Кириши не было никакого желания. Ему не терпелось найти Жанну. Но время шло, боль его притупилась, страсть улеглась. Хорошо бы, конечно, увидеть сына, да только стоит ли пугать мальчугана. Интересно, на кого он похож?

Ладно, пусть Жанна живет себе до поры до времени. Пусть подрастает его сынок. Вот когда вырастет, тогда и можно будет посмотреть на него. Жанну он в своей памяти поместил в самый дальний угол. Пусть пылится там пока. Глядишь, и совсем сотрутся воспоминания. Девка с выщипанными бровями, живущая по соседству, делала ему авансы. Ему про таких рассказывали. Есть такие девки, которые на уродов западают. Нужно будет заглянуть к ней перед отъездом.

Теперь главное – найти сестру. Жить бы ради нее, не высовываясь, не объявляясь, где-нибудь рядышком, втихаря. Мало ли как у нее в жизни все обернется, может, обидит кто. От таких мыслей его всегда в дрожь бросало. Только вот, чтобы добраться до Энска, придется годика два или три честно на химзаводе оттрубить. Иначе вряд ли он доберется туда. Ну что ж, сестричка, отложим встречу!..

– Ты бы забежал, – ухватила его за рукав на лестнице безбровая, – У меня там у-у-ух, дым коромыслом!

– Пойдем, пойдем, – ухмыльнулся Волк. – Не боишься каторжника к себе зазывать?

– Боюсь, заглянуть до отъезда не соберешься…

В большой комнате за раздвижным широким столом сидела компания человек в двенадцать. На Волка внимания никто не обратил. Все были уже хорошо поддатые и говорили вслух одновременно.

– Хорошо живешь, – крикнул Волк в ухо безбровой и хотел было подсесть к общему столу, но она потянула его за собой:

– Ну их, пойдем со мной.

Привела на кухню, закрыла дверь, достала коньяк из шкафчика, две рюмки.

– Хорошо живешь! – снова повторил Волк.

– Не смотри так. Я не из твоих. Осветителем в театре работаю и уборщицей по совместительству.

– А эти – кто? – ткнул Волк пальцем в сторону закрытой двери.

– Да какое мне дело. Кто – с работы, кто – из дома. Я и не знаю там многих. Все, что на столе, они с собой приносят. А я рядышком обитаю…

– Вот устроилась, – хмыкнул Волк.

Он не знал, о чем еще говорить с этой женщиной, которая при ближайшем рассмотрении оказалась старше него лет на десять. Но ей, похоже, и не нужны были разговоры. Протянув Волку до краев наполненную рюмку, она села ему на колени.

– На брудершафт?

– Чего?

– Вот так. – Женщина протиснула свою руку под его. – Пей.

– Неудобно…

– Давай!

Выпили.

– А теперь целоваться…

Сашка снова хмыкнул и откинул голову, а эта бестия впилась в его губы как настоящая пиявка. Тело рвануло изнутри. Женщина отстранилась и удивленно приподнялась у него на коленях:

– Ого! Быстрый ты! Еще по рюмочке?

– Давай! Только закуски тырни там со стола…

Безбровая вышла, Сашка прошел в коридор, достал из куртки папиросы. Посмотрел, как его женщина бегает вокруг стола и складывает на тарелку куски. Толстая блондинка схватила ее за руку и в полуоткрытую дверь показала на Волка. Хозяйка что-то начала отвечать. «Ну вот, – подумал Волк, – зацепилась».

Он затянулся и собирался вернуться в кухню. Перед кухней была еще одна дверь. Спальня? Уж не здесь ли придется ее обихаживать? Из-за двери неожиданно раздался грохот. Сашка замер. Никто из гостей не обратил на это никакого внимания. Может быть, не слышали?

Он рывком открыл дверь. Среди голых стен стояло только старое засаленное кресло. Посреди комнаты на полу, обхватив голову руками, сидел человек, а вокруг него пол был усеян мелкими щепками.

– Эй, ты чего? – Сашка тронул его за плечо.

Ох, какие глаза полыхнули на него – безумие, боль.

– А ты чего?

Волк пригляделся к деревяхам, разбросанным по полу: похоже, раньше это была гитара.

– Зачем же ты ее грохнул?

– Да еще не в первый раз… – задумчиво продолжил мужчина, рассматривая щепки.

С тем же интересом он уставился на Сашку. Взгляд, оттаивая, теплел. Подошел, провел рукой над своей головой, потянулся к Caшкиной голове.

– Да мы с тобой одинаковые, – засмеялся. – Ну прямо близнецы-братья…

Смех перешел в кашель, кашель снова в смех. Сашка не двигался. Стоял и смотрел. Где-то он уже его видел. Очень-очень давно. В детстве, может быть. Нет, не вспомнить…

В дверь заглянула безбровая. Вскинула черточки нарисованных бровей, лоб пошел морщинами:

– Я закуску принесла…

– Пошли, брат. – Мужчина нежно обнял Сашку за плечи, повел на кухню. – А гитару я потом склею, – пообещал он. – Мне ее цыгане подарили. Ей больше ста лет. Говорили, триста, но я не верю…

– Цыганам верить нельзя, – вспомнив о Жанне, Сашка отодвинул рюмку и налил себе полный стакан коньяку.

– И то верно, – ласково сказал мужчина, подвигая второй стакан.

Они выпили. Мужчина так и не снял руку с Сашкиной спины. Сидел и все разглядывал его. И говорил удивительно, и смотрел… как… Так смотреть на него мог только отец. Странно, его отец огромного роста, а этот маленький, щуплый, – а похожи. Ужасно похожи. Волку вдруг показалось, что он вернулся домой… Только вот…

Коньяк кончился, и мужчина, вздохнув, отправился в общую комнату.

– Не буду мешать, прощай, близнец.

Дверь за ним закрылась, а Сашка все сидел и смотрел ему вслед. Безбровая снова плюхнулась ему на колени:

– Ну что уставился, не узнал?

– Кого?

– Высоцкого…

Ну конечно! Господи, как же он… Голос… Голос, который знаком с самого раннего детства. Обрывки мыслей, снов, мечты стали свиваться в кольца, потом в цепочки, потом превратились в один огромный снежный ком, и понеслась лавина… Отец – Даша. Мать – Регина. Жанна. И ангелы, ангелы, ангелы…

Временами он приходил в себя, цепенея над обнаженным телом безбровой, которая только слабо поскуливала. Он повторял все то же и то же движение с убийственной настойчивостью. И где-то там, на самом пике блаженства, которое все равно не зависит от того, кто там под тобой на смятых простынях, он, взлетая на ангельские высоты, уплывая в вечность, молил: «Господи, где ты, моя девочка?» А маленькая девочка в одном, непременно в одном носке, смотрела на него и улыбалась светло…

29

Университет, где целыми днями пропадал математик, находился недалеко от Нью-Йорка. Муж говорил теперь в два раза больше, чем прежде, и глаза его блестели. Захлебываясь от новостей, он рассказывал Жанне по вечерам о каких-то кривых, каких-то синусоидах, сыпал непонятными ей формулами. Жанна морщилась.

Перелет она перенесла как тяжелую травму. В самолете, закрыв глаза, молилась о том, чтобы с ними ничего не случилось. Лететь так долго – было выше ее понимания. Иногда Кирилл дергал ее за рукав, она открывала глаза, брала с подноса стюардессы лимонад, протягивала ему и снова принималась за свои молитвы.

В первые дни, когда муж встретил их со слезами на глазах в аэропорту, отвез на машине домой, мучил ее тело поцелуями, она испытывала облегчение: успела. Письмо Луизы, пришедшее через два месяца, подтвердило ее опасения: еще бы немного, и Волк непременно отыскал бы ее. И кто знает, во что вылилась бы эта встреча. Жанна спаслась сама, спасла сына, и теперь…

Но самое страшное и состояло в этом «теперь». Что ей теперь тут делать? Она даже в магазин сходить не могла, потому что не знала языка. Приятели мужа весело болтали часами на большой застекленной веранде. Жанна не понимала ни слова и довольно скоро, заскучав, уходила к себе. Кирилл ползал по полу с машинами и заглядывал в рот математику и гостям.

Он заговорил неожиданно для всех. Однажды, возясь рядом с нитями, вдруг вставил словечко в их разговор. Американцы пришли в восторг. Польщенный реакцией друзей, математик стал учить Кирилла английскому языку. Потом Жанна брала его в магазин в качестве переводчика.

Время стажировки заканчивалось, но мужа не отпускали. Приходили какие-то важные немолодые дядьки, о чем-то долго переговаривались, дымя сигарами. В результате он сказал Жанне:

– Как ты смотришь на то, чтобы остаться здесь?

– Еще?

– Совсем.

– Как это?

– Навсегда. Жить.

– Но ведь нельзя…

– Можно. Меня пригласили работать в крупную фирму. Зарабатывать в год буду столько, сколько в Ленинграде не получу за всю жизнь, даже если стану проректором университета. Со временем обещают гражданство…

Он не договорил. Гражданство получить было сложно. Особенно при такой жене. Смуглая кожа Жанны, которой он так восхищался в Ленинграде, никого здесь в восторг не приводила. Презрительное слово «чоки» он слышал не раз. Ему объяснили: есть люди первого сорта – белые американцы, имеющие гражданство. Есть второго – негры, имеющие гражданство. Есть третьего – белые, не имеющие гражданства. И есть «чоки» – цветные без гражданства и без надежды его когда-нибудь получить… Он не сразу тогда понял, что его жена – «чоки» и что с получением гражданства у него будут проблемы.

Жанна задумалась. Если она откажется, ей придется вернуться вместе с Кириллом в Ленинград. А вернуться – значит встретиться с Волком. Что, может быть, означает смерть. Нет, сейчас в Ленинград она не поедет.

– Я согласна, – сказала она мужу, и ей почудилось, что в глазах его промелькнула легкая досада.

Теперь они поселились в Плейнсборо, на Хэмпшир-драйв. Белый четырехэтажный дом делили четыре семьи. Жанна с мужем занимали комнаты на третьем и четвертом этажах. Квартира на двух уровнях привела в восторг Кирилла. Он гонял по лестницам сверху вниз и снизу вверх и никак не мог остановиться. Жанна к тому времени, подписав множество бумаг, означавших ее добровольное желание остаться в чужой стране, начала впадать в апатию, а математик пребывал в постоянном раздражении по этому поводу. Вернее – так: и по этому поводу тоже. Внизу под домом был теннисный корт, на котором он каждое утро приветствовал соседа, придумывая все новые и новые причины затворничества своей жены. Мэри, жена соседа, мечтала играть с женщиной. У Роберта была слишком тяжелая подача. Однако Жанна ни за что не соглашалась поучиться играть…

– Что ты ломаешься? – говорил математик. – Трудно тебе выйти с ракеткой на поляну под домом? Здесь люди этого не понимают! Это невежливо, в конце концов!

– Я не пойду!

– Да ты посмотри на себя! Толстеешь день ото дня. Побегала бы – глядишь, и сбросила бы лишние тонны…

– Я не пойду!

Каждое утро тоненькая Мэри в белом костюме с белой лентой на голове махала рукой Жанне в окно:

– Жанна! Летс гоу!

– Нет, – качала головой та. – Нет.

Она подходила к зеркалу и подолгу смотрела на себя. Если бы сейчас встретиться с Луизой, та бы ее не узнала. Талия начисто исчезла. Глаза погасли, даже волосы стали виться меньше и седели не по дням, а по часам. Муругий халат довершал картину полного распада былой красоты.

От Луизы приходили письма. В одном из них, особенно взволнованном и длинном, она в который раз благодарила Бога за то, что он послал ей Жанну.

«…Когда я познакомилась с братьями Сумароковыми, они оба мне понравились, каждый – по-своему. И, честно говоря, я не знала, кому же из них отдать предпочтение. В голове был туман. И ты, помнишь ли, сказала, что один из них – от солнечного света, и указала на младшего, а другой – от тьмы. Ты не поверишь, насколько точно сбылись твои предсказания. Недавно похоронили Алексея – брата Феликса. Он умер, оставив жену и маленькую дочку, она вот-вот должна пойти в школу. Узнав о его смерти, я долго плакала, но Николай Иванович сказал мне: „Он не стоит ваших слез“. Я потом пытала Феликса – что это значит. И он, не выдержав, поведал мне семейный секрет: оказывается, Алексей был горьким пьяницей. Представляешь? Мальчик из такой хорошей семьи – и вдруг… Какой ужас! Жанночка, моя родная, только теперь я поняла, что ты тогда для меня сделала! Если у тебя что-нибудь случится в жизни, если тебе вдруг понадобится моя помощь, – ты только напиши! Хотя Феликс вот рядом смеется, говорит, что при такой жизни, как у вас, это вы нам помочь можете, а не мы вам. Я за тебя страшно рада! Как Кирюша? Лада уже вымахала чуть ли не с меня ростом! (Шучу.) Если вдруг что – разыщи отца. Он очень редко, но бывает и в Нью-Йорке. Останавливается всегда в одном и том же отеле…»

Жанна прочитала письмо и надолго задумалась. Утром она приняла душ и помахала Мэри ракеткой в окно: «Я сейчас!» В голове все еще вертелась фраза: «…редко, но бывает в Нью-Йорке».

30

После переезда отца к Ольге все у Дары пошло кувырком. Сначала эта беготня с Кириллом, угораздило же так вляпаться парня. Конец января принес с собой свирепый какой-то грипп: преподаватели валились с ног один за другим. Приходилось отменять и переносить занятия. С Сергеем отношения совсем разладились. Дара списывала это на свою постоянную занятость. Нужно бросить все и уйти в отпуск, съездить с мужем к морю, в какие-нибудь экзотические теплые края. Только не сейчас. Когда-нибудь потом, когда все утрясется…

Сейчас она крутилась как заведенная: подменяла иногда преподавателей, консультировалась с адвокатами по поводу дела Кирилла, собирала ему передачи, умудрялась передавать даже письма от Майи. Только вот почему-то в последнее время Майя отказалась от передач. Сказала – нашла другой канал связи. Интересно – как? Параллельно Дара готовилась к участию в телевизионной передаче, которая должна была поведать городу о прелестях ее школы. Новое платье для выступления пришлось искать в Москве, к сожалению, Надежды Семеновны больше не было, и никто не мог помочь…

Вернувшись из тюрьмы, ее Алешенька сразу же пустился в загул. Квартиру наводнили отвратительные физиономии. Надежда Семеновна решила разменять квартиру, согласна была переехать в десятиметровую комнатку где-нибудь на краю города. Но оказалось, что все это невозможно по той причине, что у сына психическое заболевание и он нуждается в уходе и присмотре.

Регина пыталась как-то помочь. Пригласила ее пожить к себе. Надежда провела у нее неделю: погасшая, молчаливая.

– Поживи еще, – умоляла ее Регина, когда она собралась домой.

– Не могу больше… Спасибо, хорошо у тебя было. Давно я так не жила.

Через три дня она повесилась. На похоронах кто-то сказал, что два месяца назад у нее обнаружили рак. «Чего ей было ждать? Последних мучений рядом с сыночком? Нет, она мужественная женщина…» Регина рыдала потом целую неделю, вспоминая последний их разговор: поживи еще – не могу больше…

– Господи, что за судьба такая, бедная женщина!

Дара успокаивала ее, понимая, что жалеет Регина не только Надежду, но и свою жизнь оплакивает заодно…

Разговор с отцом вызвал у Дары недоумение:

– Папа?

– А, ты уже знаешь…

– Может быть?..

– Конечно, давай встретимся, я тебя познакомлю…

Он ее познакомил с Ольгой. Познакомил – вместо объяснений, вместо ответа на ее так и не высказанный вопрос. Это – Ольга, это – Дара. Вот и все. Первый раз в жизни она разозлилась на отца. Первый раз в жизни заметила, как взгляд его уплывал все время куда-то мимо нее. Что это такое? Как называется? Любовь, что ли? Нет, взгляд уплывал и мимо Ольги тоже. Куда, спрашивается? И почему он молчит? Почему говорит о каких-то пустяках? Почему ведет себя так, словно Регина тоже умерла?

– Папа!

– Ты знаешь, я никогда не задумывался…

– Я хотела бы спросить тебя…

– …зачем мы живем? Я все время думал – работа, а оказалось, нет, совсем не работа.

– …как ты…

– …совсем не работа, знаешь, Дара. Но ведь я об этом никогда раньше не думал. А теперь она заставила меня…

– …себя…

– …собственно, она тут и вовсе ни при чем. Хотя нет, вру, при чем, конечно. Только что-то она такое растревожила в моей душе. Я ведь совсем недавно сам стал думать об этом временами. Ведь должен же быть какой-то смысл в этом во всем…

– …чувствуешь?

– Спасибо, хорошо. Ты о душе или о здоровье? Я люблю тебя, Дара. Запомни, что бы ни случилось, твой папа любит тебя.

Дара разревелась у него на груди.

– Ой, что это вы? – спросила Ольга, входя и ставя на стол вазу с персиками. – О чем?

– Это мы о своем, – сказал ей отец мягко. – Этого тебе не понять. Да и не нужно…

Вернувшись от отца, Дара упала на кровать и уставилась в потолок. Все, что она чувствовала, снова не укладывалось в слова. Если бы это можно было уложить в слова и сказать их кому-нибудь, то человек, возможно, умер бы от боли. Она не заметила, как уснула.

Ей снился странный сон. Сначала землетрясение – неожиданное, сильное. Она уже летела в пропасть, но кто-то неожиданно протягивал ей руку. Потом она бродила по улицам и все никак не могла понять – где же следы разрушений? Может быть, нечего было разрушать? А может быть, все произошло только у нее внутри? Потом – был полный туман и музыка. Кто-то, чье лицо было скрыто туманом, вел ее в танце по маленькому залу. «Все же так ясно», – говорил он. И все тогда действительно становилось ясно. Происходящее наполнялось глубинным смыслом, но, вынырнув из сна, она каждый раз теряла это ощущение. Никакие записи не помогали…

Отец старел, капризничал. Регина в последнее время вела себя тоже не лучше. Дара старалась не оставлять ее одну, заезжала почти каждый день. Однажды она застала ее взвинченной до предела.

– Я решилась, – объявила ей Регина.

Дара удивленно подняла брови.

– Ну помнишь, я говорила тебе. У меня остается куча денег. Я ведь совершенно не умею их тратить, – нервный смех, – не приучена. Мне столько усилий требуется решиться…

– И на что же ты собралась потратиться?

– Куплю Антону машину.

– Ма! Ты с ума сошла! Эта машина – до первого столба.

– Хватит, Даша! – сорвалась ма. – Вы с отцом всегда недооценивали мальчика. Думаю, сев за руль, он образумится.

– Ты надеешься, что он бросит пить?

– Да, если хочешь. Я знаю многих мужчин, которым именно по этой причине приходится держать себя в руках.

– Посмотри на папу…

– Твой отец потерял контроль над собой, как только стал ездить с шофером. А до этого…

Дара вспомнила, как однажды «до этого» отец приехал домой в состоянии, близком к бессознательному. Проснувшись утром, он протер глаза и первым делом спросил Регину: «Кто меня вчера привез?» Он даже не помнил, что сидел за рулем… Но Регина, похоже, позабыла все эти радости.

– Даша, не отговаривай меня. Мальчик чувствует себя ущербным рядом с нами. Даже я езжу на машине, хотя ездить мне, кроме магазинов, практически некуда. Разумеется, я не собираюсь покупать ему новый «мерседес». Пусть покатается пока на нашей, отечественной. Дмитрий Яковлевич продает свой «Москвич»…

– Ма, «Москвич» – плохая машина. Лучше «Жигули».

Все помешались на машинах. Сергей закончил курсы вождения и уже месяц выходные проводил в разъездах по объявлениям о продаже автомобилей. Смотрел, возил с собой специалистов, да все не решался сделать окончательный выбор.

– Когда за город поедем? – скулила Соня, валяясь голышом на тахте в своей комнате с сигаретой в зубах. – Ты мне эту поездочку так расписал, что я теперь сплю и вижу…

– Подожди, пока жена думает, что я выбираю машину, мы с тобой, что называется, «под прикрытием».

– Смешной, да нужен ты своей жене… Ее только деньги интересуют.

– А тебя нет? – прищурился Сергей.

– Меня интересует еще кое-что. – Она залезла на Сергея верхом. – Пойдем сегодня куда-нибудь…

«Понял, выпивка тебя интересует!» – зло подумал Сергей, но Соня уже принялась раскачиваться из стороны в сторону, развеивая нахлынувшую досаду. Сергей прикрыл глаза и сквозь ресницы наблюдал, как подпрыгивают ее маленькие груди: вверх-вниз, вверх-вниз…

Телеграмму о том, что мать Марка при смерти, получила Регина. Она попыталась позвонить ему на работу, но секретарша, как всегда, отказалась соединить.

– Света, это очень важно.

– Регина Осиповна, я не могу. Меня уволят!

– Светочка, не говорите глупостей. Марк Андреевич вас за это не уволит…

– Он-то – нет. А вот она… – Света сделала ударение на последнем слове.

– Разве она у вас работает? – спросила Регина удивленно.

– Уже неделю, – шепотом сказала Света и тут же перешла на другой тон: – Перезвоните, пожалуйста, после шести.

В трубке раздались гудки. Регина задумалась.

Ольга входила в кабинет. Впереди нее разливалось благоухание «шанели», позади летели складки серой шелковой юбки.

– Здравствуйте.

Сама простота, сама скромность.

– Светочка, – она присела на уголок стола, – не хотела бы вас расстраивать, но Марк Андреевич по секрету сказал мне вчера, что дела нашей фирмы плохи…

Светлана посмотрела на массивную золотую цепочку, спускавшуюся с ее шеи чуть ли не до пояса. Вчера еще ее не было.

– Из рук вон плохи. Поэтому не дожидайтесь, голубушка, пока вас выставят на улицу, подыскивайте себе другое место. Только я вам ничего не говорила.

– Спасибо, – сказала Света и, как только Ольга вышла из кабинета, набрала номер телефона Регины: – Регина Осиповна, извините меня ради Бога, соединяю вас.

– Слушаю! – раздалось в трубке.

– Марк, – Регина боялась, что он бросит трубку, и поэтому говорила быстро-быстро. – Марк! Пришла телеграмма из Энска. Андрей сообщает, что твоя мать…

– Спасибо, я понял. Сегодня же выезжаю.

– Может быть, я могу чем-то помочь.

– Спасибо тебе, Рина. Но думаю, не стоит, мы справимся…

Она уронила трубку на рычаг. Мы? Он собирается ехать с этой… Господи! Неужели все настолько серьезно?

В Энске на вокзале их встречал Андрей.

– Ты опоздал совсем немного. – Он положил руку Марку на плечо. – Не ругай себя. Она так и не пришла в сознание…

– Познакомься, Андрей, это Ольга. – Оля с готовностью протянула руку, Андрей поспешно пожал ее. – Моя жена.

Андрей несколько секунд переваривал услышанное. Он изо всех сил старался сделать вид, что ничего не произошло. Но он так и не научился притворяться…

После похорон Марк собрался в гости к Андрею.

– Я с тобой, – заявила Ольга.

Марк подумал немного, пожал плечами:

– Идем…

– А где вы прячете свою жену и сына? – спросила Ольга, рассматривая фотографии на серванте.

– Они… – запинаясь, начал Андрей и смешался, вспомнив, как жена, впервые за всю их совместную жизнь, кинулась на него с кулаками: «Говорю тебе, я с ними за один стол не сяду. Хватит с меня! В конце концов, я дружила с Ией. Ладно еще Регина, там понятно, но эта… Ни за что! И Максиму не позволю!»

– Олечка, у людей свои дела, – спокойно сказал Марк, который понял все в первые же минуты.

Нина с Максимом уехала к бабке и просила позвонить, как только он освободится.

– Знаешь, что я подумал? – спросил Марк, когда вторая бутылка водки была выпита наполовину. – А не остаться ли мне здесь теперь? Что-то устал я от большого города. Да и какой в этом смысл?

Андрей смотрел на друга широко раскрытыми глазами.

– Марк! Вот было бы здорово! Мы тут дачку купили в лесу. Загляденье! Давай съездим! Там такая красота: век бы в этой избушке жил да на звезды смотрел…

– Да ты ведь, Андрюш, так и жил всегда, так и живешь…

– О чем ты?

– Не слушай. Задумываться я стал много в последнее время. Может быть, это вредно, как ты думаешь?

Они засмеялись.

– Поехали, Марк. Какая там рыбалка! Как березки шумят, заслушаешься. Это ведь симфония настоящая. И внутри становится гак светло, так чисто, словно кто-то генеральную уборку произвел. Жить легко, возраст не чувствуешь, поедем!

А Марк уже спал, откинувшись на диван. Андрей подложил ему подушку под голову, задвинул ноги на диван, накрыл пледом.

– Спи, друг. Завтра мы с тобой с утречка… – Он зевнул и повернулся к Ольге.

– А вы в той комнате можете, там постелено. Я на веранде посплю.

Ольга вышла в соседнюю комнату. Она была вне себя от этих дурацких разговоров. И нужно ей было приложить столько усилий, чтобы избежать переезда в Псковскую область? Для чего? Для того, чтобы теперь оказаться в такой дыре, как Энск? Ни за что! Ольга чуть не плакала. Она понимала, что все зависит от решения Марка. Только от него. Ее голос никакого веса не имеет.

Целую неделю она просилась на работу к нему в фирму. Трудно совмещать такие просьбы с ролью чувственной дурочки, у которой в голове якобы одни сексуальные игрища. Марк сначала смеялся, потом снисходительно согласился. Ольга пожелала быть ни много ни мало – его заместителем. Он расхохотался, но снова согласился. Очевидно, по принципу – чем бы дитя ни тешилось… И теперь каждое утро Ольга вместе с ним пила кофе и ехала на работу.

Этим она убивала сразу двух зайцев. Приглядывала за Марком – как бы он не вернулся к своей женушке. А еще – имела возможность ознакомиться со всеми делами фирмы и проведать, где что плохо лежит. Сотрудников фирмы и друзей Марка она разделила на два лагеря. Одни – те, кому Ольга не нравилась и кто смотрел на нее с подозрением, или, может быть, симпатизировал Регине, – подлежали немедленному «истреблению». Их нужно было стереть влажной тряпкой, как каракули, выведенные мелом на школьной доске. Другие – те, кому было все равно или кому Ольга с первого взгляда сразу же понравилась, – подлежали дальнейшей «разработке». Из этих кирпичиков она собиралась строить свою будущую крепость. Особенно она выделяла среди сотрудников нескольких мужчин, которым она явно понравилась и которые хотя бы немного по разным причинам недолюбливали Марка.

– Я пригласила сегодня к нам на ужин Равиля, – сообщала она.

– Зачем? – стонал Марк. – Я его терпеть не могу!

– Я думала, он твой друг, – надув щечки, обиженно тянула Ольга.

– Да, разбираешься ты в людях, нечего сказать, – смеялся Марк. – Не можешь отличить хорошее отношение от хорошей игры?

– Но я не умею притворяться, – качала головой Ольга. – Неужели это обязательно?

– Тебе нет. – Марк поцеловал ее в висок.

– Ну тогда я прошу тебя, постарайся быть с ним полюбезнее. Нехорошо получается, я пригласила человека, а ты…

– Хорошо, я буду любезен.

Он был любезен, а Ольга была неотразима. Рюмки на стол ставились самые большие, Марку наливалось по полной программе, и к концу вечера он уже лыка не вязал. Она укладывала его спать, а приглашенный чинно шел за Ольгой на кухню, помогать мыть посуду. А уж там обязательно либо тонул взглядом в глубоком вырезе ее платья, когда она нагибалась над столом, передавая ему посуду, либо как бы невзначай касался потной ладонью ее обтянутых тонкой тканью юбки ягодиц. Тогда она трепетно ахала и испуганно косилась на дверь… Ольга не скупясь раздавала авансы, но и только. Ей не нужны были дополнительные сложности. Ей нужны были надежные союзники. Им предстояло сыграть свою роль в будущем, не теперь. А о будущем Ольга думала ежечасно.

Сначала она планировала только мелкое жульничество. Ну что такое для Марка тысяча долларов? Там не досчитается, здесь – капля в море. Хотя что значит – не досчитается? Считает-то он не сам. Считает тот самый сотрудник с потными ладонями, которые не раз уже прошлись по ее заднице. Они скоро станут считать все. Все отчеты будут тютелька в тютельку, копеечка в копеечку, Марк ничего и не заподозрит.

Но, лежа в одиночестве на большой двуспальной постели Андрея, Ольга незаметно для себя стала строить совсем другие планы, более масштабные. Если уж ей предстоит жить в этой тьмутаракани, то не просто же так. Пусть Марк слушает, как шумят березки, и ловит свою рыбку. А она станет ловить свою. Полное господство над империей господина Ковалева – вот что ее теперь интересовало. Он, похоже, выжил из ума, коли собирается променять все это на хижину в лесу. Но это же так естественно. В его возрасте, да еще столько пить… Сначала – в хижину, а потом – в ящик. Он в ящик, а она в особняк где-нибудь в Левашово. А где еще прикажете жить королеве бензоколонок? Разумеется, все его технические прожекты придется закрыть. Кто без него в них разберется? Да ей хватит и того, что капает с бензоколонок и с трех магазинчиков. Она развернула такую рекламную кампанию, что в магазинчиках в последнее время было не развернуться – кругом толпились люди. Теперь она собиралась откупить соседние помещения, расширить торговлю. Разумеется, Марку она все это подала под тем соусом, что, дескать, придумал это главный менеджер по рекламе, тот самый, у которого глаза из орбит вылезали, ныряя в Ольгино декольте. Не зря она так низко наклонялась, не зря покупала сиреневый итальянский бюстгальтер за безумные деньги – совсем прозрачный. Марку не нужно было знать, что интеллект у его подруги значительно выше, чем у всех его подчиненных вместе взятых. Совсем не нужно…

Еще в Санкт-Петербурге, для того чтобы официально оформить отношения с Марком, она выделила себе четыре месяца. Четыре месяца она будет неугомонной хохотушкой, помешанной на сексе. С каким восхищением Марк смотрел на нее, когда она, по дороге в ресторан, заманила его в незнакомый подъезд и задрала желтое короткое платье по самое горло. «Ты с ума сошла! – воскликнул Марк, но руки его уже жадно гуляли по ее телу. – Совсем ничего…» И с остервенением прижал ее к расписанной рэперами стенке. Они успели привести себя в порядок за секунду до того, как распахнулись двери лифта. «Вы не подскажете, который час?» – давясь от смеха, спросила Ольга старушку с пуделем, подозрительно поглядывающую на съехавший на сторону галстук Марка.

После этого в ресторане Марк объявил:

– Я твой должник теперь. Говори – чего ты хочешь больше всего на свете.

– Замуж, – сказала Ольга, честно глядя ему в глаза.

Он расхохотался до слез. Секунду помедлив, она последовала его примеру.

– Мне нужно обдумать твое предложение, – сказал он, вытирая слезы носовым платком.

– Разумеется.

Сначала – оформить отношения. А уж потом стать хозяйкой всего. Всего! А как заставить Марка перейти из хижины в мир иной – она уже знала… На ее столе снова появились медицинские справочники. И толчком послужила старенькая газетенка, подстеленная на антресоли.

С пожелтевших страничек какой-то историк рассуждал о смерти Петра Великого. Он называл с десяток диагнозов болезней, которыми мог бы страдать царь, но в итоге приходил к выводу, что его смерть была запланирована кем-то из ближайшего окружения, потому что мочеполовая система была выведена из строя ни чем иным, как специальным средством, которое кто-то регулярно, в течение нескольких месяцев, а то и лет, добавлял ему в пищу.

Выбросив старенькую газету, Ольга купила три самых современных медицинских справочника и, когда Марка не было дома, погружалась в чтение и расчеты.

– Марк, ты сегодня ничего не ел.

– Оленька, я вообще ем мало. Мне вполне хватает того, что было в ресторане.

– А я пирог испекла, – глупо улыбалась Ольга с порога.

– Это я всегда люблю. Будь добра, принеси молочка из холодильника.

Неделю Ольга пекла пироги. А потом накапала свое снадобье в бутылку коньяку, которая стояла в баре, и успокоилась.

– Прошел хозяйственный пыл?

– И не говори!

Была у нее еще одна головная боль – Соня. Но с тех пор, как она выбежала из дома босиком, Ольга ее больше не видела. Хотя звонила она ей частенько.

– Мам, ну как там? Не звонят больше?

– Нет, Соня, больше не звонят.

– Ну я все-таки на всякий случай у подружки поживу, ладно?

– Поживи, Соня, поживи.

Ольга не спрашивала имени подружки. Она, в отличие от Марка, все тогда поняла. Ну и сволочь же ее родная доченька!

31

Выбежав из подъезда, Соня пулей полетела на набережную. Там, все в том же ресторанчике, ставшем ей с детских лет вторым домом, поджидал Антон.

– Все пропало! – закричала она. – Ну и сволочь же моя мамочка!

Вопрос денег всегда занимал и Соню, и Сергея. Они были небогаты. Соня никогда нигде не работала. Кормила ее мать, подкармливали подружки, угощали друзья. Сергей всех ее друзей разогнал, ну не всех, так почти всех. Остался великан Антошка. Но Сергей про него, разумеется, не знал. Он даже не видел его ни разу. Антошку Соня оставила для себя, встречалась изредка в квартирке, которую снимала в складчину их неугомонная компания. Но Антошка – тот был для души, а из Сергея всегда можно было вытянуть деньги на выпивку. Когда у Сергея денег не было, Соня подчеркнуто скучала.

Сергей почувствовал это, взялся за репетиторство, но вышло только хуже. Свободного времени работа не оставляла, а надеяться на Сонькину верность не приходилось. Как-то он отыскал ее в сквере в компании прежних дружков.

– Я их случайно встретила, – объяснила она Сергею, с трудом ворочая языком.

Он не торопясь размахнулся и звонко ударил ее по щеке.

– Ах ты… – Она сначала зашипела, а потом пьяно расплакалась. – Ты меня сам бросил. Что я, дома должна сидеть, ждать, когда ты появишься?

– Дура. Я деньги зарабатываю.

– Ну и много ты заработал? Где твои миллионы? Вон Стас весь день в кабаке торчит, а зарабатывает в десять раз больше твоего…

– Это как же?

– Как, как? Об косяк. – Соня отвернулась.

– Где косяк – там решетка, дорогуша. Мне же на воле больше нравится.

Однажды он вышел с факультета и чуть не поперхнулся. На набережной стояла Соня и нервно теребила сумочку. Хлопнув себя рукой по лбу, Сергей пробормотал, что позабыл кое-какие бумаги в аудитории, и, спешно распрощавшись с коллегой, кинулся назад. Поднялся на второй этаж и посмотрел в окно. Соня по-прежнему стояла, вытянув шею в сторону двери. Ситуация дурацкая. Сейчас все его знакомые и студенты стоят на остановке. Если Соня при всех кинется ему навстречу… Страшно представить!

Он простоял так полчаса в надежде, что или она уйдет, или его коллеги разъедутся по домам. Она не ушла. Коллеги не разъехались, и кое-кто внимательно наблюдал за ним. «Скажу, что родственница», – подумал Сергей, на негнущихся деревянных ногах выходя из главного здания университета. Соня, увидев Сергея, кинулась через дорогу к нему. Он поморщился: нет, на родственницу не тянет. Она бежала, ловко лавируя между машинами, и махала поднятой сумочкой, а он продолжал делать вид, что не замечает ее.

– Эй!

Сергей резко обернулся и прошипел:

– Здесь мои коллеги, что ты делаешь? – поднял руку, посмотрел на часы, снова поднял на нее голову. – Иди в парк, я подойду через пять минут.

Соня неуверенно пошла вперед. Дура, неужели так необходимо все время оглядываться? Сергей не спеша шел к остановке. Он остановился там рядом с одним из своих аспирантов и несколько минут поговорил с ним. И только после этого, распрощавшись, направился в сторону парка.

– Что стряслось? – спросил он Соню, предчувствуя самое страшное: Дара все знает, ее мать все знает, весь белый свет все знает.

– Я придумала, где разжиться деньжатами! – радостно сообщила Соня.

– Идиотка! – разозлился Сергей. – Ты меня до инфаркта доведешь.

Напряжение резко упало, но руки все еще дрожали, а тело покрывал липкий противный пот.

– Нет, правда, я подумала… Ну как хочешь. – Она замолчала и надулась.

– Ладно, раз уж пришла и все испортила – выкладывай.

– Ты только выслушай меня до конца. Не перебивай. Я только что была в кино. Да одна, одна была. И вот там показывали…

Она принялась пересказывать сюжет. Мать вырастила сына без отца, и, кроме одного этого урода, у нее никого не было. Почему урода? Да потому, что лох был, понятно? Вот. Решил этот сыночек заняться бизнесом. Набрал товару и поехал в другой город. А там его кинули… Ну как кинули? Как всех кидают! Нет, я не поняла точно как, только в конце концов товар у него отобрали, а денег за него не дали. А брал-то он в долг, представляешь? Вернулся, а те, значит, бандиты, у которых он товар брал, его на счетчик поставили. Говорят, не отдашь в три дня – все, кранты. Мать его металась по знакомым, деньги занимала, все, что было в доме, продала. Ей эти бандиты позвонили и говорят – отнеси деньги туда-то и туда-то. Ну она так и сделала…

– Примитивнейший сюжет. И что дальше?

– Дальше? Ну отнесла она, положила, куда сказали. Вернулась домой – радуется, с сыном танцует. А на следующий день его и грохнули…

– Это за что же?

– Да, – махнула рукой Соня, – бандиты оказались другие. Другие позвонили, понимаешь. Не тем, кому нужно, она деньги снесла. Только это все не важно. Ты уразумел, как деньги выколачивать можно?

– Нет. Ты предлагаешь мою маму ограбить? Опоздала, дорогуша. Она уж лет десять как померла. Да и не было у нее ничего, что бы продать можно было…

– Почему твою? – перебила его Соня удивленно. – Мою.

Прямо так и сказала. Сергей даже плечами передернул, поежился. Надо же, родную мать девчонка кинуть собирается. Не ровен час, и до него очередь дойдет. Сергею стало страшно. Если она начнет его шантажировать, тогда отделаться от нее будет не просто. «Подожди, подожди, – уговаривал он сам себя. – Ведь она искренна. Пришла, поделилась… Значит, я еще контролирую ситуацию. К чему впадать в панику? Насмотрелась девочка западных фильмов…»

Он успокаивал себя и тут же вспоминал, как Соня всегда отзывалась о матери. Нецензурная брань по отношению к той слетала с ее языка удивительно легко. Мать – это было единственное, что мешало ей жить.

– Ты серьезно?

– Конечно. Слушай, что я придумала. Сначала я мимоходом говорю ей, что решила заняться бизнесом. Мол, беру ссуду у хорошего человека и дую в Турцию за шмотьем. Возвращаюсь, сдаю продавцу, жду, когда продаст. А продавец – тю-тю.

– Ну и что?

– Подожди. Потом я разыгрываю панику – обзваниваю знакомых, занимаю деньги, плачу. Тогда она обязательно спросит, в чем дело. Ну я и признаюсь ей, мол, если не верну деньги в срок, ищи меня в Неве.

– И ты думаешь, это сработает?

– А почему нет? Моя матушка, может, и стерва порядочная, но сидеть и ждать, пока родную дочку пришьют, не будет.

– И чего ты этим добьешься? Ну займет она денег у кого-нибудь, отдаст тебе. Но потом ведь все равно все поймет.

– В этом-то и фокус. Сумма должна быть такой, чтобы не у кого занять было. Скажем, пять тысяч долларов.

– Смешная. Где же она столько возьмет?

– Пусть квартиру продаст. Тогда мы убиваем двух зайцев сразу: во-первых, деньги, во-вторых, мать к родителям уедет жить.

– А ты на улице останешься?

– Я перекантуюсь по подружкам несколько месяцев, а потом скажу, что замуж вышла, куплю однокомнатную.

– Соня, зачем тебе деньги?

– Надоело! Все надоело! Это ведь начальный капитал. Мы с тобой что-нибудь придумаем с этими деньгами. Откроем свою фирму, ну хоть как у твоей жены.

Сергей подумал немного.

– А какую роль ты приготовила для меня в этом спектакле?

– Забрать деньги! Я же в это время прятаться буду, от бандитов якобы. Не могу же я сама все… Она не поверит.

– А вдруг она в милицию обратится?

– Не, она ее на дух не переносит.

– Ты сумасшедшая.

Через три минуты после того, как Сергей запрыгнул в троллейбус и тот отъехал от остановки, Соня шмыгнула в ресторанчик.

– Все получилось, – сказала она парню, одиноко сидящему за столом с бокалом вина. – Он согласился.

– Молодец, – похвалил Антон. – Так держать. А кто будет звонить?

– Есть тут кое-кто, старый дружок. – Соня показала глазами на столик в углу зала.

Антон обернулся. Он не раз видел этого типа, но понятия не имел, что Соня с ним знакома.

– Ты и его знаешь? Бурная же у тебя была молодость…

– Дурак. Детство было короткое. О! Заметил. Привет! – сказала она одними губами и помахала рукой.

На другом конце зала Волк поднял руку и махнул ей в ответ.

– Слушай, а может, горбатого попросим? – сказал Антон. – Он, кажется, мужик бывалый. Пусть сходит, изобразит негодование но поводу потерянных денег.

Соня выскочила и побежала за Волком. Через полчаса они вместе сели в машину.

– Так в чем загвоздка, ребятки? – спросил он резко.

– Ты не волнуйся, Волк. За телефон мы заплатим завтра же, – погладила его по плечу Соня. – Поедем поближе к дому, – попросила она.

Остановив машину достаточно далеко от дома, но так, чтобы был виден Сонин подъезд, Антон объяснил Волку ситуацию. Волк задумался.

– Сколько ты хочешь? – осторожно спросила Соня.

– Половину.

Соня с Антоном отчаянно переглянулись. Возражать было бесполезно. Волк не из тех, кто ведет переговоры. С ним или «да», или – никак. Антон прищурился и улыбнулся Соне. «Действительно, – подумала она. – Это мы потом еще посмотрим!»

В этот момент у подъезда затормозила черная «вольво». Если бы Антон хотя бы раз взглянул в сторону подъезда, ему бы сделалось дурно. Он узнал бы знакомую машину, он сказал бы Соне: все, дорогуша, кина не будет. Но он не смотрел в сторону подъезда. Он смотрел прямо перед собой и думал о том, как потом быть с Волком и насколько он может оказаться опасен…

А Волк внимательно наблюдал, как из машины вышел мужчина и, бросив что-то на ходу водителю, направился к подъезду. Волк прикрыл глаза, ему стало не по себе. Проклятые припадки участились в последнее время. Нужно немедленно расслабиться и ни о чем не думать, так его научил один дружок-эпилептик. Иногда это помогало. Не думать, ни о чем не думать…

– Эй, ты чего? – потянулся к нему Антон.

– Не тронь его, у него бывает, – стукнула его по руке Соня и тихо добавила: – С головой что-то…

Не думать… Ни о чем не думать… И он ни о чем не думал. Что-то всплывало в памяти с самого дна, Энск, дом, отец, сестра, поезд, кружилось, снова проваливалось в бездну забвения, рассыпалось фейерверком противоречивых чувств… Он справился с приступом быстро, за минуту.

– Ты в порядке?

– Да.

– Пойдешь? – с надеждой спросила Соня.

– Нет. – Волк вышел из машины, захлопнул дверь, а потом нагнулся к открытому окошку. – И вам, ребятки, не советую.

Волк пошел прочь, а Соня разрыдалась.

– Чего ревешь, дура? Мы с тобой еще что-нибудь придумаем! Может, по-настоящему в Турцию махнем?

Но Соня не успокаивалась.

– Надо же, все как по маслу шло! Откуда же взялся этот мудак? С неба, что ли, свалился? Ну дает матушка! Чтоб она провалилась!

32

На похороны бабушки Дара приехать не смогла. У нее была высокая температура, и, хотя она рвалась поехать, Сергей удержал се дома. Он позвонил Марку и объяснил ситуацию. «Хорошо, – сказал тот. – Ты правильно сделал, что не пустил ее. Приедет на девять дней, когда поправится».

У Дары болело горло. Температура держалась четыре дня. Сергею приходилось готовить, бегать за Катькой, делать покупки. Может быть поэтому он все время нервничал, в голосе сквозило раздражение. «Бедный, – думала Дара. – У него докторская на носу, а тут я со своими болячками». В конце концов она потихонечку стряхнула градусник, и температура мгновенно упала с тридцати восьми до тридцати шести с половиной.

– Сегодня можешь за меня не беспокоиться, – весело улыбнулась она мужу.

Сергей облегченно вздохнул, чмокнул ее в щеку, и, не заметив, что она по-прежнему пышет жаром, убежал на работу. Дара позвонила Регине:

– Ма, ты не могла бы взять к себе Катьку на недельку.

Конечно же, Регина могла бы. С радостью. Значит, Даша собиралась в Энск, а следовательно, будет рядом с отцом. А значит, ему придется делить свое время между этой дрянью и Дашей. Капа, побывавшая на кладбище, в ужасе позвонила Регине:

– Сестренка! Я ничего не понимаю! Что там у вас происходит?

– Мы развелись, Капа.

– Боже мой, Боже мой, – запричитала Капа. – Ты бы видела эту потаскуху. Она так жалась к нему во время похорон, словно явилась на вечеринку. Отвратительная тварь!

Пусть, пусть Даша поедет к отцу. Пусть он вспомнит. Не может он, глядя на нее, не вспомнить, кому обязан воспитанием дочери. Он будет смотреть на Дашу и вспоминать Регину. Смотреть и вспоминать.

– Дашенька, я сейчас заеду.

Регина приехала и уставилась на Дашу.

– Да ты больная совсем!

– Ма, я тебя умоляю. Какая разница, где валяться: здесь или в поезде.

Рина снова вспомнила о том, что Даша едет в Энск, и согласилась.

– Действительно…

Может быть, и лучше, если она приедет к отцу больная. Ему придется с ней повозиться.

Дара, приготовившаяся к борьбе за свой отъезд, бросила на ма удивленный взгляд.

– Я уже заказала билет по телефону, сейчас должны привезти.

– А как же Сергей?

– Я оставлю ему записку. А из Энска позвоню.

В поезде Дара никак не могла заснуть. Таблетки совсем не помогали, горло горело, болела голова. К вечеру она забылась в полусне, и снова ей пригрезился танец с незнакомцем. Она изо всех сил вглядывалась в его лицо, но видела только – туман, туман… Головоломка, шарада. Кто ты? Смеется. Кто же ты? Бред с привкусом аспирина. Но почему-то Даре хочется узнать во что бы то ни стало… Ей хорошо и покойно в этом танце. Сердцу так сладко. Кто ты? Может быть, Сергей? Смеется. Нет, с ним так не бывает… Кто же ты? Ритм музыки переходит в дробный стук колес. Раст-ро-га-на… играй, играй… не тронный зал… в отместку – смех… звонок трамвайный… сто зеркал… браслетов клекот гасит мех. Рука… в полете… воздух гнет… смыкая пальцы в чашу сна… Устами детства… сладкий мед… и вкус… и легкость… и – узнать… О, сладострастье – из окна… и только рта стократный стон… не плачь… играй… я сот-ка-на… я – детство… я – рука… я – звон трамвайный… сто зеркал… браслетов клекот гасит мех… Дрожанье губ… и воздух – ал… и вдох – без выдоха… И – смех… О Господи, бесподобное видение, кто бы ты ни был, я согласна спать вечно!

Когда проводница подошла к Даре, чтобы разбудить перед Энском, она секунду помедлила. На раскрасневшемся от температуры Дашином лице было такое дивное выражение безмятежности…

– Папа?

– О! Кто к нам приехал! Ты же болеешь!

– По-моему, болеешь ты! – Дара потянулась к бутылке, стоящей на столе, но отец перехватил ее руку.

– Моя мать умерла, – напомнил он.

– Но это же не повод так…

– А что тогда повод?

– Ничего не повод, – буркнула Дара.

Она давно не видела отца в таком состоянии. Язык заплетается, рубашка измята, глаза мутные. Бутылка была только-только начата.

– Помянешь бабушку?

Дара с тоской подумала о том, что, если откажется, он выпьет все сам. А затем – о том, что она вот уже пять дней глушит антибиотики. Какой там…

– Давай, – пусть все катится к чертям, когда тебе после таких снов подсовывают такую дрянную реальность. – Где Оля?

– О-ля? – пьяно захихикал отец. – А тебе она зачем? Тебе Оля совсем ни к чему.

– А тебе? – Дара смотрела в упор.

– О! Это длинный разговор, дочка. – Он поднес свой стакан к ее стакану. – Давай выпьем сначала.

Дара пила и морщилась, отец развеселился. Он взял ее руку, поцеловал.

– До чего же я люблю тебя.

– До чего же я не люблю, когда ты столько пьешь!

– Но ведь у меня горе.

– Да-а-а? – протянула Дара.

– Да, – удивленно сказал Марк. – У меня мать умерла. – А потом прибавил, глубоко задумавшись: – У меня все умерли.

– Я-то пока еще жива.

Даре стало безумно его жаль. Его и себя тоже. У нее, в конце концов, тоже все умерли. Кстати, почему он говорит во множественном числе? Мысли Дары стали путаться от выпитого. Может, брат тоже умер? Это он имеет в виду? Нужно спросить, нужно спросить, может быть, именно сейчас подходящий момент. Только чуть-чуть еще набраться храбрости.

– Папа?

– Еще?

– Давай.

Они выпили еще.

– Так где Оля?

– О-ля, – закричал отец.

Кто-то спускался вниз по лестнице.

– О, Даша приехала, привет! – Она была спокойна и уверена в себе.

Дара почувствовала себя гостьей в бабкином доме. Ольга несла в руках серебряный бабкин чайник.

– Чайку не желаете?

– Не желаем, – махнул рукой Марк. – Мы желаем выпить за то, чтобы душа моей матери… Дар, давай еще?

Дара посмотрела на Ольгу. Та, подняв брови, с улыбкой наблюдала за ней.

– Давай.

А наплевать на нее. Пусть наблюдает. Марк разлил водку в три стопки. Одну протянул Ольге. Она взяла, пригубила и поставила на стол. Отец с Дарой выпили.

– Значит, так, ты не участвуешь! – сказал ей Марк. – Мы таких с собой не берем, правда, Дара. «Вверх таких не берут!» – Он ударил кулаком по столу. Закружилась в воздухе крышечка от сахарницы. – Ой! – Отец вжал голову в плечи.

Ольга поймала крышку, убрала со стола, засмеялась.

– Дара, я тебе хотел рассказать об одной странной вещи… Мы ведь как все живем? Не оглядываясь, не раздумывая…

– Ну уж и все…

– Ты не перебивай, ты послушай. Ты тоже не оглядываешься. Я даже знаю, на что именно ты так упорно не оглядываешься, от чего отворачиваешься, рискуя сломать шею… Только я тебе не скажу, ты должна сама разобраться, иначе это будет неправильно. Впрочем, ты скоро поймешь.

Дара совсем перестала понимать, о чем идет речь.

– Ты про что?

– Ладно… Слушай сюда. Что мы знаем о душе?

Дара театрально пожала плечами.

– Вот! – Отец поднял указательный палец вверх. – Вот видишь! Еще по одной?

– Наливай!

– Так вот, я много думал об этом в последнее время. – Он посмотрел на Ольгу с нежностью. – Я хочу тебе сказать, как я это понимаю. Знаешь, что такое карма?

– Ну…

– Это такое путешествие души. Душа путешествует по жизням. Только вот кто ее сюда посылает? И для чего?

– Не знаю.

– О! Вот в чем вопрос, как говорил Володя. Слушай, давай за Володю? Лучше него все равно никого не было и не будет уже!

– Давай! – Дара стиснула зубы.

– Может, врубим его что-нибудь?

– Нет!

Дара почувствовала, что, если теперь ей еще включат Высоцкого, она разревется и никогда не остановится, никогда.

– Расскажи лучше про душу…

– А! Забыл уже. Я не знаю, откуда они берутся, эти души, кто их посылает сюда… Но это и не важно. Вот представь, там, – он ткнул в потолок, – сидит какой-то садовник. Пусть этот садовник Бог, как угодно. Он на своих небесных грядках сажает семена, и из них проклевываются и вырастают нежные, но несовершенные души. Представляешь? Целое поле колышущихся душ! – Он обвел рукой пространство вокруг себя и сам с удивлением уставился в это пространство, словно там действительно что-то колыхалось.

– Ну? – вернула его к действительности Дара.

– А потом… Потом он вырывает их с корнем, – Марк показал, – вот так, и бросает, – снова показал, – на землю.

– Зачем? – улыбаясь, поинтересовалась Ольга.

– О! Хороший вопрос! Понимаете, они должны пройти испытание. Испытание жизнью. Так и начинается большое кармическое путешествие души. Она должна изжить в себе все человеческое, тогда только сможет раствориться в белом немыслимом сиянии. Но у нее никак не получается. Она снова и снова распахивает дверь из небытия и снова и снова оказывается на земле… Представляешь, какой ужас? – обратился он к Даре.

– Почему ужас?

– Ведь смысл-то в чем?

– А в чем?

– Это ты мне скажи! Вот когда поймешь, тогда вся твоя жизнь изменится…

Марк потянулся к бутылке, она оказалась пустой.

– Ну вот и все, – сказал он.

– Все, все, – пропела Ольга. – Спать пора. Да и Дара с дороги устала. Я тебе постелила в большой комнате, – сообщила она и потащила отца наверх.

Он неохотно, но все-таки пошел за ней следом, оглядываясь на разоренный стол. Дара пошла в большую комнату и, не раздеваясь, повалилась на кровать.

Ей снова снились сумбурные сны. Ей снилось, что пахнет ладаном. И – мальчик с синими, как у отца, глазами. Он смотрел на нее долго и странно, и легкая брезгливость сменялась в его взгляде жалостью. Даша путалась в гольфах, в застежках платьица, и когда наконец собралась юркнуть под одеяло, почему-то сердце ее сжала ужасная тоска. «Дашка, – сказал мальчик, – ложись. Моя ненаглядная Дашка. Я тебе сказку расскажу…»

Дара подскочила на кровати. Из-под двери в бабушкиной комнате действительно плыл запах ладана, там горел свет. Дара подошла к двери и резко распахнула ее.

– Я тебя разбудила? – спросила Ольга и, проследив направление ее взгляда, пояснила: – Это я зажгла. Сегодня девятый день.

«А я так и не спросила у него про брата…»

33

Ольга потворствовала всем прихотям Марка. На дачу к Андрею – пожалуйста. На ночную рыбалку – с удовольствием. Заняться делами? Давай помогу.

Она обрубила все связи с прошлым и жила только надеждой на будущее. Она уже решила – ей не место в этой стране. Это страна алкоголиков. Нет, она уедет куда-нибудь в Финляндию, чтобы недалеко от родителей. С аферисткой Сонькой все было теперь ясно. Собственную мать хотела вокруг пальца обвести. Умница! Теперь боится нос дома показать. Хотя сейчас, пока Ольги нет, живет она, разумеется, дома, пьянствует поди, компании водит. Пускай! Пусть подавится этой двухкомнатной «хрущевкой». У Ольги теперь совсем другие планы.

Еще в Питере перед отъездом она как-то забежала в агентство по недвижимости и долго задумчиво листала финский проспект. До чего красиво. Как в раю. И все это будет ей по карману, когда Марк…

Четыре тысячи наличными она уже хранила в банке, насыпав сверху кофейных зерен. Что-то по мелочевке обтяпала с главбухом, какую-то мелочь стянула у Марка из портмоне. Вряд ли он хватится.

Капельки ее действуют славно. Марк недавно пожаловался на боли в правом боку. Подожди, мой возлюбленный, то ли еще будет. Выпить хочешь? Я схожу, не волнуйся, любовь моя. Подожди, я сейчас, открою бутылку на кухне, перелью в бабкин хрустальный графин. И накапаю туда чего следует. Вот, родной, пей на здоровье.

Как-то, сказав Марку, что хочет получше познакомиться с городом, она разыскала психиатрическую больницу. Недалеко был разбит сквер, в песочнице возились дети. Ольга села на лавочку, раскрыла книгу, стала наблюдать. Вскоре из больницы вышла девушка, одетая с иголочки. Что-то не попадались Ольге в этой дыре такие модницы. Девушка явно была расстроена, покусывала губы и озиралась. Вдруг она буквально отпрыгнула за кусты и заметно пригнулась. Из больницы вышли еще двое: мужчина и женщина. Ольга заинтересовалась. Игривая беседа, на молодых супругов не похожи. Девушка за кустами пожирала их своими огромными глазищами. «Любовь! Ревность! Соперница! – констатировала со смехом про себя Ольга. – Обожаю такие сцены. И что же дальше? Вцепишься ему в волосы?» – она посмотрела на модную девицу.

Неожиданно парочка вспорхнула и разлетелась. Мужчина с серьезным видом пошел по дороге, помахивая портфелем, а женщина заспешила к голубым «Жигулям», села в машину и уехала. Мужчина воровато обернулся. Ольга так увлеклась этой сценой, что и не заметила, как девушка вынырнула из-за кустов и догнала мужчину. Теперь они стояли на дорожке, и она что-то ему говорила. Он рассматривал ее снизу вверх и сверху вниз, проявляя при этом столько же интереса, сколько гурман, выбирая более сочный бифштекс. Потом покачал отрицательно головой и пошел своей дорогой. Девушка нагнала его, схватила за рукав. Он отдернул руку, что-то резко сказал ей и пошел к остановке. Девушка стояла и смотрела ему вслед. «Здорово, – решила Ольга. – Пора вмешаться».

– Это случайно не доктор Полипов? – спросила она, указывая вслед мужчине.

Девушка вздрогнула:

– Что?

– Я говорю – это не Полипов? Уже час его жду.

– Нет, – сказала девушка. – Не Полипов.

– А похож. Может, все-таки он?

– Нет, это Петров. Валерий Васильевич Петров.

– Обидел? – сочувственно спросила ее Ольга.

– Нет, – отчеканила девушка. – Не обидел.

На следующий день Ольга явилась в клинику и попросила сестричку позвать Валерия Васильевича Петрова. Через полчаса к ней вышел мужчина лет сорока в несвежем белом халате и с аппетитом оглядел ее с ног до головы. Лицо его расплылось в улыбке.

– Вы ко мне?

– К вам. Мне вас порекомендовала подруга. Могу я надеяться на вашу консультацию?

– Какая подруга меня порекомендовала? – промурлыкал врач.

– Просила не называть имени. Да не все ли равно – какая. Я вам хорошо заплачу за консультацию.

– Хорошо? – Валера продолжал мурлыкать.

– Очень хорошо, – понизив голос, сказала Ольга.

– Ну тогда прошу. – Он сделал рукой приглашающий жест и сам пошел сзади, не спуская глаз с ее стройных ножек.

– Заходи, – сказал он, приглашая ее в кабинет. – Ничего, что я сразу на «ты»? Я ведь все-таки психиатр, мне позволительно.

Ольга заставила себя рассмеяться, и он весело, от души, засмеялся вместе с ней.

– Так что у нас? Я слушаю. – Он подвинул стул к ней поближе. – За консультацию я беру полтинник.

Ольга посмотрела на него удивленно, и он решил, что загнул. Пятьдесят тысяч он получал в месяц. Цены росли с каждым днем, а зарплату часто задерживали. «Сейчас уйдет», – решил он. Но Ольга, все так же удивленно улыбаясь, протянула ему три купюры по пятьдесят тысяч.

– Я думала, это стоит дороже.

«Продешевил!» – вздохнул про себя Валера.

– Единственная моя просьба, – женщина оглянулась на запертую дверь, – полная конфиденциальность.

– Всегда готов. – Валера взял деньги и сунул их в карман халата. – Я весь внимание.

При виде денег он стал серьезен. Интересно, что нужно этой женщине? Если она всегда так платит, хорошо бы, чтобы их встречи периодически повторялись. Валера задумчиво провел по ней взглядом. Она сидела, закинув ногу на ногу. Бедро основательно заголилось, и взгляд доктора прирос к тому месту, где заканчивалась ажурная резинка чулка.

– У меня муж, – сказала женщина, и Валера переместил взгляд на ее лицо.

– Да?

– Мне кажется, что он болен.

– Что вы говорите? – Валера уронил взгляд в ее глубокий вырез на груди.

– Иногда он бредит, – сказала Ольга. – Становится такой, знаете, как пьяный… Несет всякий вздор!

– Ну это еще не беда. Привози его сюда, мы обследуем. Не волнуйся, причин для такого поведения крайне много. Он у тебя не диабетик, часом? А то вот только сейчас привезли одного…

– Нет. А при чем тут…

Знаешь, когда сахар в крови понижается, люди иногда ведут себя точь-в-точь как пьяные. Не сталкивалась с таким?

– Нет.

– Ну, в общем, привози мужа, и мы быстренько поставим его на ноги. – Валерий поднялся, считая, что разговор закончен.

– Да? – как-то странно спросила Ольга.

Он обернулся. Она сидела на стуле не шелохнувшись. И теперь совсем не была похожа на ту дурочку, которой казалась ему минуту назад… Может быть, она еще что-нибудь скажет интересное…

Валерий сел снова на стул. Он демонстративно задумался, посмотрел в потолок, подпер руками голову, посмотрел на Ольгины ноги и сказал, прищурившись:

– Что-то я тебя не пойму!

– Неужели это так сложно?

Ты посмотри – настоящий хамелеон. И не глупа, и от нерешительности следа не осталось.

– Вы хотите, чтобы ваш муж был поставлен на учет в нашу клинику? Чтобы у него был диагноз?

– Что-то вроде того, – уклончиво сказала Ольга.

– Но зачем? Я понимаю матерей, которые просят положить к нам их мальчиков призывного возраста. Но вас, простите, понять не могу.

Ольга смотрела на него в упор.

– Скажите, три тысячи долларов для вас большие деньги? – спросила она.

Валера заерзал на стуле. Считал он быстро. Да и эта странная женщина, похоже, уже сосчитала, что таких денег ему за всю жизнь не скопить с его зарплатой. На эти деньги он наконец сможет купить квартиру. И еще сможет… Глазки врача забегали.

– Четыре, – уточнил он.

– Три, – отрезала Ольга. – И если вас это интересует, я продолжу.

– Продолжай.

– Когда у мужа случится припадок, я привезу его к вам.

– Хорошо.

– От вас требуется немного: продержать его в течение недели в бессознательном состоянии.

Валера присвистнул, но кивнул головой:

– О’кей!

– Его пребывание здесь должно быть зафиксировано как тяжелый психический недуг.

– Например, шизофрения, – подсказал Валера.

– Кататоническая форма, – выказала свои познания Ольга.

– О-о-о-о… – протянул он, чтобы выиграть время. Взгляд женщины неприятно щекотал нервы. – Мне нужно подумать…

– Если вы будете думать, – перебила его Ольга, – то больше никогда меня не увидите. Желающих заработать много.

Она резко поднялась.

– Я согласен, – вырвалось у него. – Сядь. Согласен, уж не знаю, кто ты. – Он посмотрел на нее и покачал головой. – Но вот что меня волнует: люди, которые зарабатывают такие деньги, редко оказываются шизофрениками.

– Деньги зарабатываю я, а не он. Он старый спившийся дед… Нужно скинуть его куда-то.

– И куда же ты собралась его скинуть?

– В дом престарелых…

– А-а-а-а… В психоневрологический интернат?

– Есть и такой?

– Есть. В лесу, в пятидесяти километрах от города.

Ольга вытащила из сумочки портмоне, достала пять зелененьких хрустящих купюр по сто долларов:

– Ну-ка расскажи…

– Что-то ты сегодня долго.

Когда она вернулась, Марк с Андреем играли в шахматы.

– На Энск залюбовалась?

– Ах. – Ольга широко улыбалась, сегодня ей было по-настоящему весело. – Какая природа вокруг, милый. Я так рада, что мы выбрались из мрачного Питера. Этот город – настоящая сказка.

Она закружилась по комнате.

– Не устала? – спросил Марк.

– Немного. Совсем чуть-чуть. Только взмокла – такое яркое солнце. Пойду, плюхнусь в ванну.

– Плюхнись, – усмехнулся Марк. – Тебе шах.

Андрей грустно развел руки.

В ванне она быстро скинула пропитанное потом белье и стала лихорадочно тереть пемзой ноги, руки, живот. Мерзкий тип этот Валера. И зачем она с ним?.. С него бы и денег хватило… Собравшись уходить, она продемонстрировала ему такую призывную походочку, что он не выдержал, схватил ее за руку. Полчаса Ольга простояла, облокотившись о стол, с задранной сзади юбкой, а врач все шептал ей жарко в ухо: «Сейчас, сейчас…» Но то ли от избытка чувств, то ли еще почему, ему никак не удавалось привести себя в необходимое состояние. Близость так и не состоялась…

34

Жанна сидела в номере у Рената Ибрагимовича и обливалась слезами.

– Ладно, ладно, – говорил он. – Расскажи-ка мне все как есть. Может, и сумею тебе чем-нибудь помочь.

Два часа подряд Жанна рассказывала ему свою историю. Рассказала всю правду, даже то, что скрыла от Луизы. И рассказала даже, что именно она от нее скрыла. Она чувствовала себя как на исповеди. А Рената Ибрагимовича мыслила самим Богом, потому что он один мог решить ее судьбу. Только он мог вытащить ее отсюда и вернуть домой. Хотя где он, ее дом?

Ренат Ибрагимович слушал не перебивая, серьезно.

– Удивительно, – сказал он, когда она закончила свой рассказ.

– Что удивительно? – сквозь слезы спросила Жанна.

– Ты ведь любила его, Волка этого, правда?

Жанна молча пожала плечами.

– Удивительно, как за такой короткий срок любовь может превратиться в страх и ненависть. Ведь ничего не происходило. Все это только в твоей голове сварилось – про Волка. Можно ведь было постараться ему объяснить…

– Ну да. Разве вы не знаете, какие у них там законы. Пырнет ножиком – и весь разговор.

– Знаю, – отмахнулся Ренат. – Потому и говорю. Ну да ладно. Хорошо бы, конечно, тебя здесь оставить в наказание за все, что ты натворила…

Жанна снова залилась слезами. Однако чувствовала уже – пожалел, поможет.

– Мальчишку твоего жалко. Математику твоему, я так понимаю, он даром не нужен.

Жанна горячо кивнула.

– А сама ты его не прокормишь, коли получишь развод.

Снова кивок.

– Я лично, разумеется, таких дел не решаю, ты ведь понимаешь. Нужно посоветоваться с друзьями из посольства. Дело-то политическое…

– Почему политическое? – испугалась Жанна.

– Ты ведь, как я понял, не просто бумаги тогда какие-то подписала. Ты от Родины отказалась.

– Ничего я не отказывалась!

– С этим, Жанна, не шутят!

Жанна совсем затрепетала – такого страху на нее нагнал Ренат Ибрагимович. На несколько минут он задумался о том, какой прекрасный репортаж мог бы выйти из этой истории: первые полосы центральных газет бы занял. Но потом вспомнил о дочери: нет, Луиза ему такого не простила бы. Ладно, репортажа не будет, решил он.

Решил, но ошибся. Репортажей было море. Местные газетчики не давали Жанне проходу.

– Мама, они спрашивают, правда ли, что ты цыганка, – переводил ей Кирилл. – Мам, они спрашивают, как ты относишься к мужчинам, и еще…

– Хватит, убирайтесь. – Жанна захлопывала дверь.

С появлением первых журналистов математик показал ей кузькин мать: избил чуть ли не до полусмерти. А потом его быстренько изолировали от камер и объективов фирмачи, на которых он работал.

Часто забегала Мэри.

– Мам, она говорит, что ты теперь знаменитость. О тебе во всех газетах пишут… Ой, смотри! – На черно-белом снимке он узнал самого себя. – Это же я!

Когда Жанна, крепко держа за руку Кирилла, вышла из самолета, прямо на летное поле подкатил микроавтобус. Из него выскочила Луиза и замахала ей руками. Жанна, расталкивая пассажиров, бросилась к ней. Они обнялись и обе заплакали. То есть заплакала, собственно, только Луиза – Жанна и так не прекращала лить слезы всю последнюю неделю.

– Хау ду ю ду? – обернулась через минуту Луиза в сторону Кирилла и услышала в ответ длинную фразу на английском.

– Что он сказал? – Луиза знала английский на уровне трех-четырех предложений, в школе она учила французский.

– Понятия не имею, – отмахнулась Жанна.

Они полчаса просидели в автобусе, пока шофер не явился с багажом – тремя большими чемоданами.

– Больше ничего не нажила? – засмеялась Луиза.

– Нет, – улыбнулась ей в ответ Жанна. – Ничего.

Они приехали на Садовую, в ту же квартиру, из которой пять лет назад Жанна бежала, сломя голову. Она подошла к окну. Деревья выросли, и шумная веселая листва закрывала купол Никольского собора.

– Ну. – Луиза стояла посреди комнаты с бутылкой шампанского в руках. – С возвращением!

Оттрубив три года на химзаводе, Волк перебрался поближе к Питеру, устроился кочегаром в маленькую котельную в Рыбацком, получил комнатенку, обжился. Соседка-дворничиха, занимавшая другую комнату, оказалась страшной занудой. Все ходила поначалу за Волком, тыкала своими кривыми пальцами в пятна на общем столе, в подтеки на плите, в график дежурств по коммунальной квартире. Но вскоре, когда к нему зачастили дружки, поняла, с кем имеет дело, и затихарилась в своей комнате. Только иногда высовывалась из норы и тогда – по крайней только нужде – обращалась к Волку:

– Александр Маркович, вы бы посмотрели там в сортире, что-то мне кажется, щас нас затопит.

Уважение, с которым к Волку относились залетные его дружки, старуху настораживало. Похоже, он был у них за главаря.

Сашка все собирался в Энск, все еще грезил о сестре, но обстоятельства каждый раз складывались против. Как только он поселился в Ленинграде, дружки, которые давно уже перестали звать его на дело в силу его крайне запоминающейся внешности, предложили ему взять на себя общак. Мужик, у которого раньше хранились сбережения братвы, неожиданно дал дуба, и теперь деньжата остались без присмотра.

Сашка понимал, насколько это опасно. Догадывался, что мужик не просто дал дуба, а ему, скорее всего, помогли, но все-таки согласился. Только поставил условие – будет казначеем всего год, потом пусть ищут другого. Поездка в Энск снова откладывалась. Не бросать же такие деньжищи без присмотра. Энск был от него так же недосягаемо далек, как и в детском доме когда-то, как и в лагере.

«Что же это? – рассуждал сам с собой Сашка. – Почему каждый раз все складывается так, что я не могу добраться до дома? Столько лет прошло, столько зим. Значит – не судьба. Значит, не нужно мне пока туда. Почему, интересно? Отцу теперь что-то около пятидесяти. Дарье… Сколько же лет Дашеньке?» У него в паспорте стояла неверная дата рождения, которую наобум написали в детском доме. По паспорту выходило, что он на два с половиной года моложе, чем есть. Если так, значит, Даше сейчас… шестнадцать? Или семнадцать? Она, наверно, оканчивает школу.

Сердце его сжималось. А вдруг с сестрой что-нибудь приключилось? Вдруг и она не ужилась с этой чужой теткой? Вдруг… И тогда становилось так страшно, словно жизнь теряла последний смысл. Хотелось бросить все и мчаться в Энск, заглянуть в окно первого этажа, стоя на цыпочках… «Девочка моя, ты обязательно дождись меня, ладно? Зачем мне жить, если я никогда тебя больше не увижу? Девочка моя…»

Казначейство его затянулось на два года. Сдав деньги и все бумажки с записями новому хранителю, он отказался от предложенной рюмки водки и пошел на вокзал. Заснуть он не смог ни на минуту. Все смотрел в окно, как бегут, утопая в чернильной темноте, деревья, вспыхивают изредка огоньки то здесь, то там, гудят встречные поезда… Но на этот раз деревья бежали назад. Назад, все – назад. Жизнь возвращалась к нему по капле. Волк умирал в нем с каждым километром, приближающим его к родному дому. Он чувствовал себя все больше и больше сыном, братом…

Дорога через парк оказалась самой трудной дорогой в его жизни. С каждым шагом он вяз в воспоминаниях. Все вокруг казалось ему картонной декорацией, слегка изменившейся, но узнаваемой. Город вырос, вдали светились высотные дома, кругом торчали подъемные краны. Когда из-за елей показался знакомый до боли дом, сердце его упало, а ноги стали ватными. Солнце спустилось за крышу дома, и один только луч его еще скользил по влажной от недавнего дождя черепице. Сашка подошел к окну, встал на цыпочки, заглянул.

В комнате было так же тихо, как и у него внутри. Только это не сердце его билось, а там громко и тревожно тикали большие старинные часы. Он не помнил этих часов. В комнату вошел мужчина в белой майке и в спортивных штанах. Саша отпрянул от стекла. Мужчина был незнакомым. Сашка отыскал в саду скамеечку, сел, закурил. Думать ни о чем не хотелось.

Через десять минут на крыльце показалась пухлая женщина лет тридцати с полотенцем в руках. Ей показалось, что снова в сад повадились мальчишки. Она шла прямо к Волку и скручивала мокрое полотенце, но, присмотревшись, тихо охнула и уставилась на Сашку.

– Вы чего это тут? – спросила она осторожно и отступила на шаг назад.

– Здесь раньше жили Ковалевы.

– А-а-а…

Она явно обрадовалась. Страх чуть отступил. Не к ним пожаловал этот страшный человек, и слава Богу. Нужно отправить его к тем, кого он ищет. Правда, женщина не знала толком, куда они переехали:

– …а-а-а! Так они в Ленинград переехали.

Сашка грустно улыбнулся. Вот, значит, как. Жили, значит, рядом.

– Давно?

– Да уж лет пять назад.

– Спасибо, – сказал женщине Сашка.

Она стояла и как завороженная глядела на него.

– Вы не волнуйтесь, я сейчас уйду, докурю только. С поезда я. Подустал.

– Конечно, конечно…

Она заспешила в дом, задернула занавески и тут же в щелочку стала подсматривать, ожидая, когда же сгинет этот незваный гость.

Сашка отправился пешком на другой конец города к дому бабушки. Уж ее-то он точно не надеялся застать в живых, поэтому очень удивился, когда увидел, что дом утопает в оранжевых цветах календулы. «Жива», – быстро промелькнуло в голове Сашки. Он растерялся, не зная, что же теперь делать. Войти и сказать ей: «Здравствуй, бабушка!» А вдруг она и помрет в тот же час от такой неожиданности? Вот дела, не знаешь, как и поступить. Он постучал. Дверь никто не открыл. Постучал снова. А потом – еще и еще раз. Нет, никого. Тогда он достал из сумки маленький металлический крючок и, немного покопавшись в замке, открыл дверь.

Улица наполнилась оглушительным звоном. Сашка юркнул за дом и огородами выбрался на соседнюю улицу. Но через несколько минут, слыша, что звон не прекращается, не выдержал – вернулся. У дома собрались соседи, человек пять. Одного из них, молодого парня, Волк видел впервые, остальных смутно припоминал. Он подошел к парню:

– Спичек не найдется?

Парень вытащил зажигалку.

– О! – Волк внимательно рассмотрел вещицу, прикурил, улыбнулся. – Что это за звон у вас тут такой?

– Да сигнализация сработала у старухи. Милицию вызвали. Кто-то в дом войти пытался.

– А может, они и сейчас еще там? – подбросил Волк идейку.

– Точно, я не подумал…

– А может, старуха сама домой пришла?

– Не, она одна знает, как эту штуковину выключить. Она и участковый. Вот теперь и ждем его.

– А где ж сама хозяйка?

– Шут ее знает. Уехала куда-то.

«Наверно, тоже в Питер подалась, к сыну», – решил Волк и побрел на вокзал по улицам, изменившимся до неузнаваемости.

35

С тех пор как отец ушел от Регины – именно так Дара приучила себя думать: ушел от Регины, – она стала раздражительной и неприятной самой себе. Ну, во-первых, этот неприятный и дурацкий совсем инцидент с Кириллом. Или нет, что важнее для нее инцидент с Кириллом или отношения с Сергеем? Или все это – результат того разговора с отцом? Ах, Дара совсем запуталась.

Единственное утешение, что дела в фирме шли неплохо. Вот только в Лондон ей придется пару раз съездить самой, пока Кириллу не найдут замену.

Съездив первый раз в Лондон, Кирилл вернулся полный впечатлений и взахлеб рассказывал Майке об удивительной волшебной стране.

– Они островитяне, понимаешь, весь их уклад жизни подлаживается под небольшой отведенный им кусочек земли. Маленькие дома, крохотные квартирки. Не везде, конечно, но мне показалось – именно там подлинный дух города…

Майка мурлыкала у него на груди, не перебивая. В тот момент, когда он открыл дверь, она начисто позабыла о своих страданиях, и о страшном Волке, и обо всем на свете. Номер телефона Волка, записанный на бумажке, так и остался лежать в кармане ее халатика, который она с тех пор не надевала.

Вспомнив чуть позже о его визите, Майка посмотрела на Кирилла и решила: зачем? Зачем бередить прошлое? К чему им встречаться? У Кирилла теперь замечательная работа, он счастлив и весел, не портить же ему настроение такими мелочами. Как-нибудь потом…

Следующая поездка должна была состояться через две недели, и Кирилл начал готовиться к ней сразу же после возвращения. Он обложился книгами по истории Англии, что-то быстро записывал в блокнот, а по вечерам читал Майке, по-русски разумеется, тексты своих будущих экскурсий по городу. Она слушала, затаив дыхание, ее мальчик был весь – вдохновение.

– Нравится? – спрашивал он ее каждый раз.

– Нравится.

– Жаль, они не поймут…

– Кто?!

– Да тетки, которых приходится таскать за собой. Лучше уж это были бы студенты какие-нибудь, что ли.

– Но ведь Дарья Марковна обещала…

– Обещала. Но теток тоже кто-то должен возить.

Ближе к отъезду он снова стал не ходить, а летать по воздуху. В воздухе пахло весной, а в голове сами собой слагались стихи, причем по-английски.

В аэропорту, когда Майка отцепилась наконец от его шеи, к нему подскочила женщина средних лет:

– Вы летите в Лондон?

– Да, – гордо ответил Кирилл.

– Ах, у меня там мама живет и братья. А я… а я… – На глаза навернулись слезы. – Никак не могу до них добраться. Такие дорогие билеты, – договорила она, взяв себя в руки.

– Да-а-а, – протянул Кирилл сочувственно.

– Не могли бы вы прихватить посылочку для мамы? Она семьдесят лет прожила в Ленинграде. И очень тоскует там теперь. Что я могу им послать? У них все есть, в отличие от меня.

Выглядела она весьма затрапезно. На голове красная косынка, в руках видавший виды пакет, старенькое пальто, сезона три не знавшее химчистки.

– Не отказывайте мне, пожалуйста. Здесь, – она развернула пакет, – буханка черного ленинградского хлеба. Мама так любила его когда-то… Передадите?

– Хорошо. – Кирилл обрадовался, что хоть чем-нибудь может помочь бедной женщине. – Конечно.

– Вас там встретят. Кто-нибудь из братьев. Я сейчас же позвоню и опишу вас. – В голосе ее звенела неподдельная радость. – Мама будет счастлива.

– Договорились.

Женщина быстро побежала к выходу. На лице Кирилла светилась улыбка альтруиста. Майка неожиданно сказала:

– Какая противная тетка!

– Мая, что ты…

Но времени уже не оставалось, чтобы выяснить, кто из них прав, и Кирилл, помахав Майке на прощание теткиным пакетом, скрылся из виду…

В первую его поездку таможенник даже не поинтересовался его вещами. Поставил крестик, махнул головой: «Проходи». Теперь все было иначе. Сначала раскрыли чемодан. Потом долго смотрели на Кирилла. Попросили пакет. Заглянули, принюхались.

Попросили пройти с ними.

Кирилл улыбался: будет о чем рассказать Майке. Приключение на таможне! Такое не с каждым случается. Вон вся его группа спокойненько проходит контроль и выруливает в вестибюль. В комнатке, куда его привели, оказалось еще два человека. В одном из них он сразу узнал соотечественника.

– Садитесь!

Через минуту привели собачку. Забавная черная овчарка – низкорослая, как такса. Кириллу захотелось погладить ее. Он улыбался теперь собаке.

– Что здесь? – спросил по-русски соотечественник.

– Хлеб, – просто ответил Кирилл.

Смешные люди, им кажется, что все едут в их Англию только за шмотьем. Не понимают простых человеческих чувств. Да и что они тут знают о хлебе, о черном хлебе, который бабулька эта ела, может быть, в блокаду…

Таможенник подозвал собаку и та, обнюхав пакет, принялась истошно тявкать. Еще бы, небось проголодалась на работе… Мужчина взял в руки буханку, взвесил на ладони.

– Не тяжеловат ли? – спросил он Кирилла.

Тот пожал плечами. Хлеб разломили быстро, Кирилл не успел предупредить, не успел сказать, что это – для пожилой женщины привет из Ленинграда. Но когда он увидел, как таможенник вытягивает из буханки маленькие полиэтиленовые пакетики, разом потерял способность соображать.

Тут бы хорошо вспомнить прочитанные детективы и понять, наконец, что к чему. Но Кирилл детективов не любил. Он читал Джейн Остин и Шарлотту Бронте в оригинале. И еще, конечно, Шекспира. Гамлета знал наизусть. А вот к детективам относился всегда с пренебрежением. Таможенник повернулся к нему, спросил:

– Ваше?

– Нет, – выдавил из себя побледневший Кирилл, оглядываясь на другого таможенника, который что-то быстро строчил на листе бумаги.

Ему все-таки разрешили позвонить. То есть, поняв, что в вестибюле аэропорта ждет группа женщин, которые без него не высунутся на улицу, соотечественник набрал номер телефона фирмы и сообщил коротко, что сотрудник такой-то задержан английской таможней. Выслушав информацию, Зойка подтвердила, что сотрудник действительно их и что ближайшим рейсом вылетит новый руководитель группы. Положив трубку, она упала на стул и разревелась.

Дара успела позвонить Майе перед вылетом. Послать ей было некого, да и дело серьезное, пришлось лететь самой.

– Вы его родственница? – спросили ее, когда она, разместив наконец группу, добралась до обители Кирилла.

– Дальняя, – утвердительно кивнула Дара.

– Очень похожи, – закивали мужчины в форме.

Она три раза подряд выслушала его рассказ о женщине, о бабульке и о хлебе… Непростительное мальчишество! Нужно же было так вляпаться! В какой-то момент Дара поняла: есть свидетель – Майка.

– Ты говорил им?

– Раз десять, наверно.

Дара обняла его голову:

– Держись, мой хороший! Мы что-нибудь придумаем!

Поцеловала в щеку и ушла. Обняла, как своего ребенка, поцеловала, как тетушка. Не было больше в ее взгляде чего-то будоражащего душу, одна только нежность. Кириллу это очень понравилось. Она ушла, а он еще долго касался своей головы, чтобы убедиться, что она приходила по-настоящему, что он все это себе не придумал…

Через две недели Кирилла привезли в Питер. Майку таскали на допросы. Дара позвонила отцу, он поднял на ноги всех питерских друзей, но никто ничего не мог сделать. Да и, собственно, ничего делать уже было не нужно. Нашлись свидетели, видевшие, как женщина подошла к Кириллу, как он взял пакет. Дамочки из группы все время поглядывали на него в зале ожидания. Теперь нужно продержаться в камере предварительного заключения месяц-другой. Судопроизводство – дело не скорое.

Дара проклинала все на свете.

– Вот там никто ему помочь не сможет. Будем надеяться… Он у тебя мальчик смышленый.

– Смышленые не помогают мерзким теткам.

По фильмам и телевизионным передачам Майка хорошо представляла себе, что такое КПЗ. Сначала Дарья Марковна нашла возможность передавать ему передачки так, чтобы не стоять в огромной очереди. Но когда через неделю она позвонила Майке, чтобы та готовила письмецо, Майка отказалась, сказав, что нашла надежный канал. Дара удивилась, но ничего не спросила. Такие каналы ее не интересовали.

Волку Майка позвонила не сразу. Два дня после того, как Кирилла поместили в «Кресты», она мучилась и раздумывала – что опаснее: сокамерники или связь с Волком. В концеконцов она пришла к выводу, что Волк, если бы захотел, давно бы наведался сам к Кириллу. Значит, особенно не рвался. Стало быть – пусть будет Волк…

– Кого вам? – завизжала в трубку старуха.

– Мне… – Майка растерялась, – Волка.

– Нет здесь никакого волка. Тоже выдумали!

Бросив трубку, старуха вышла на кухню, приговаривая: «Надо же выдумали. Волков им подавай!» Сашка резко пнул ногой дверь, сидя в кресле в своей комнате:

– Что там, Матвеевна?

– Да шутят, видно. Волка какого-то спрашивают.

Саша не стал обзванивать знакомых. Никто из них и не подумал бы таким образом позвать его к телефону. Разве что только спьяну? Нет, вряд ли. Неужели… Он боялся об этом думать. Почти месяц прошел с тех пор, как он назвал номер своего телефона девушке Майе. Но никто так и не позвонил. Неужели…

Трубку сняла Майя.

– Так это ты звонила?

– Я.

– Что?

– Кирилл в тюрьме.

– Я сейчас приеду. – Волк снял с гвоздя плащ и тут же вышел на улицу.

Он не мог помочь ему выбраться. Но помочь отсидеть положенное время без всяких приключений мог только он. Уже через два дня толстяк, который с самого начала не давал Кириллу житья, неожиданно стал его первым защитником.

– Покурить хочешь? – спрашивал он теперь чуть ли не услужливо.

– Не хочу.

Кирилл никак не мог забыть всех гадостей, которые толстяк устроил ему за последнее время.

– А чего хочешь? – спрашивал тот, подобострастно заглядывая ему в глаза.

В камеру поместили невыносимого типа. Он задирал каждого, бился в истерике, как только дверь камеры открывалась, требовал выпустить его, кричал, что у него клаустрофобия. К концу первого дня отсидки он добрался и до Кирилла: подошел, открыл было рот, толстяк слегка размахнулся и отправил припадочного к противоположной стенке, по которой тот благополучно сполз. Потом пошептал ему что-то в ухо, и больше тот к Кириллу не лез. Зато и старенький дед, прислушавшийся к шепоту толстяка, теперь тоже держался от Кирилла на расстоянии.

Когда толстяк стал передавать ему письма от Майки, Кирилл не выдержал:

– Да что происходит?

– Все путем! – радостно заверил его толстяк. – Все как надо!

Спустя два месяца, когда Кирилл пересказывал этот забавный анекдот матери, она побледнела и сжалась.

– Мам, ты чего?

Жанна вздохнула:

– Невесело тебе пришлось, сынок, – и отвела глаза. – Я хотела объяснить…

Ее взгляд натолкнулся на Майку. Секунду они обе смотрели друг на друга, Жанна открыла было рот, чтобы еще что-то добавить, но Майка решительно покачала головой и быстро вставила:

– Дарья Марковна пустила в ход все свои связи!

– Ну конечно, конечно… – быстро согласилась Жанна. – Как же я сразу не догадалась!

– Все будет просто великолепно! – пообещал Волк Майке.

– Правда?

– Не волнуйся, – сказал он почти ласково. – Только…

Волк замялся.

– Понимаешь, не нужно бы ему знать…

– Понимаю, – тихо сказала Майя. – Я скажу, что это его начальница постаралась. Она тетя со связями.

– Ну и ладненько, – ухмыльнулся Волк. – А если что надо будет – звони.

– Вам тоже если что нужно будет – звоните, – сказала Майя, не зная, как выразить свою благодарность.

– Договорились, – Волк протянул ей руку. – Держи пять. А начальница-то не удивится, если он ее ненароком благодарить начнет?

– Нет, – засмеялась Майя, – Дарья Марковна действительно много сделала для него…

Рука Волка чуть заметно дрогнула в Майкиной руке. Он молча смотрел ей в глаза. Что-то такое расплывалось по его лицу, что-то похожее на радость, отчего весь он теперь словно светился изнутри. Но Майка, конечно, ничего не поняла. «Он тоже рад за Кирилла», – объяснила она самой себе.

– А как называется фирма, где он работает? – спросил перед уходом Волк.

А потом, словно о чем-то вспомнив, спросил еще:

– Как ты думаешь, Дарья Марковна – очень редкое имя?

36

С Сергеем… Что же такое все-таки было между нею и Сергеем? Этот вопрос Дара все чаще и чаще задавала себе после возвращения из Энска. И все – отец! Начал тогда нести этот свой бред про души, которые качаются, как цветы на грядках. Фу! Глупость какая! Они, кажется, поругались еще тогда. То есть не поругались, конечно, нет. Только Дара вдруг с ненавистью посмотрела вслед Ольге, которая вышла полить цветы у дома, и фыркнула:

– Да как можно любить такую!

Почему-то ей захотелось сделать отцу больно. Так же больно, как сделал он ей, связавшись… Да с кем бы там он ни связался!

– Какую?

– Круглую дуру, – выдохнула Дара и поежилась: ей никогда не приходилось разговаривать с отцом в таком тоне.

Но ведь и выпивать в таком количестве тоже не приходилось вместе с ним…

– Какая разница, – спокойно сказал Марк.

Так спокойно сказал, что Дара сначала подумала, что он не понял. Пьяный – вот и не понял, о чем она ему говорит.

– Какая разница. Не важно, кого ты любишь. Кто сказал, что нужно любить достойных? Достойных кого? Если говорить о любви между мужчинами и женщинами, кто тут рассудит? Вот ты, Дара, совсем не дура, ты красавица, ты умница…

Дара сморщилась и показала ему язык.

– Ты у меня, Дара, – золотая. А скажи, – он навалился на стол и приблизил свое лицо к лицу дочери, – скажи мне, кто тебя, Дара, любит? Неужели твой Сережа? – Отец сделал кислое лицо. – Молчишь? А-а-а-а…

«Пьяные бредни!» – решила тогда Дара. Но теперь снова и снова вспоминала тот разговор. Действительно, любит ли ее Сережа? Она не спрашивала себя, любит ли сама его, она боялась собственного ответа. Любовь для нее давно была делом решенным. Причем решенным раз и навсегда. Тело ее вполне могло обойтись и без того, чем занимаются мужчины и женщины по ночам. Дара никогда ничего не испытывала «по ночам». И может быть, поэтому и не испытала того самого острого чувства любви, о котором пишут в книгах. Острого желания быть рядом, радости какой-нибудь романтической и необыкновенной.

«Пьяные бредни!» Они с Сергеем десять лет вместе. Никто не способен после стольких лет испытывать друг к другу какие-то сентиментальные чувства! Все остывает. Остается только обоюдная ответственность за детей, ради них и живут двое вместе. Ничего неприятного и обременительного. К этому быстро привыкаешь. А менять привычки – ох как трудно!..

– Папа?

– Забыл сказать тебе. Недавно снимок делал. И знаешь, что эти гады выяснили? – Слово «гады» звучало в его устах весело, как похвала. – Говорят, я перенес на ногах обширный инфаркт! Представляешь? Так что если помру и не замечу, ты уж, Дара, сообщи мне, ладно?

– Папа!

– Ну что ты все «папа» да «папа»? Пока вот я тебя люблю, а потом что?..

– Никаких потом не будет!

– А знаешь, ты тоже дурочка, – Марк погладил Дару по голове. – Еще по одной?

– Давай!

– Ты главное, знаешь что, – отец сморщился, выпив рюмку, – черт, не так пошла как надо… ты, главное, бегать перестань…

– Куда?

– От кого? – поправил он. – От самой себя…

Стоптанных туфелек стук на бегу.

Сказано, кончено. Что я могу?

– Папа?

Телеграмма пришла через год. Чуть ли не день в день после их последней встречи. Ну конечно, как могла Дара выбраться куда-то, когда тут все эти катавасии с Кириллом. Она повезла очередную партию слушательниц в Лондон сама. А когда вернулась, телеграмма уже пять дней лежала на столе в ее комнате. Кирилл не смог до нее дозвониться – раз. Регина была в Сочи с Катькой – два. И возможно, было еще что-то третье, но теперь это уже не имело никакого значения…

– Ты поедешь?

– Теперь? – Дара удивленно подняла брови. – Зачем теперь-то?

– Ну как… – начал Сергей и осекся.

– Никак.

Дара не заплакала. Не изменилась в лице. Ничего не сказала.

– Может, выпьем, помянем?

– Нет, – почему-то сказала Дара. – Хватит. Пойду, пройдусь.

Она шла и шла. Стук ее туфель громко отзывался на пустой улице. Впереди был залив. Туда уплывало солнце – большой тусклый красный шар.

Стоптанных туфелек стук на бегу.

Сказано, кончено.

Что я могу?

Солнце за крышей соседней погасло.

Не было, слышите, катастрофы.

Маслом писавший свои плакаты

ныне выводит кровавые строфы…

– И знаешь, девочка моя, что самое главное?

– Что?

Он засмеялся.

– И любовь, наверно, тоже…

Стоптанных туфелек стук безнадежен.

Любовь – цветок из оранжереи.

Запах и цвет его чувствуешь – кожей.

Беги. Быстрее.

Залив все ближе. Солнце все ниже. Каблуки стучат громко, очень громко. Грохот стоит в ушах.

«Пока вот я тебя люблю, а потом – что?..»

Когда вода вдруг превратится в лед

в начале лета,

когда цыганка руку не возьмет,

не даст ответа,

отдернув руку от моей руки,

лежащей навзничь.

Когда все рыбы из моей реки

подохнут разом.

Когда фонтан моей души

ударит в воздух,

все будет поздно…

поздно… поздно… поздно…

Наверно, умирать тяжело. Наверно, ему там теперь тяжело. Где там? Где-то там, где колышется море человеческих душ… Что он теперь чувствует? Невозможность существования? Где-то там теперь несется и несется его стон… Дара заткнула уши.

ЧАСТЬ 2

1

Ольга долго выбирала момент для того, чтобы начать действовать. Иногда она встречалась с Валерой, поддерживала его желание оказать ей услугу зелененькими купюрами. Так, по мелочи – сотня-две в месяц.

Каждый раз, когда возникала необходимость поехать в Санкт-Петербург, разобраться с делами, Марк вопросительно смотрел ни Ольгу, и она с удовольствием собиралась и ехала. На вокзале ее встречал главный бухгалтер. Всегда – лично, всегда – при полном параде, всегда – с затаенной надеждой во взгляде. Она подогревала его надежды доверительными излияниями о жизни с Марком. Призывно поправляла тесемочки бюстгальтера – а на руке поблескивало обручальное кольцо с крупным бриллиантом.

Ольга встречалась с партнерами Марка, здесь все было строго. Она любящая молодая жена – не девушка для развлечений, какими были их молодые жены, – умный деловой партнер. На такие встречи она надевала непритязательный, но очень дорогой костюм.

В какой-то момент она поняла, что план ее не так легок в исполнении, как казалось сначала. То, что Марк уже перенес инфаркт, было, конечно, ей на руку, но ждать, пока подействуют капельки, она больше не могла, выдержки не хватало. Оставалось похоронить его заживо. Ольга продумала все до мелочей: вколоть инсулин, в бессознательном состоянии сдать с рук на руки Валере, продержать в таком состоянии неделю, а затем, если к тому времени не откажут ни сердце, ни почки, – перевести в дом для слабоумных, в лесу. Там и охрана надежная, и далеко, и никто никогда не найдет. Валера поставит ему такой диагноз, что его каждый божий день будут пичкать сильнодействующими препаратами. А дальше – ну что может быть дальше? Пожар в лесу… Короткое замыкание, деревянный дом… Кто, рискуя жизнью, полезет спасать людей, которые и сами не знают о том, что они люди?

Персонал? Ни за что!

Только вот как осуществить этот план, когда в любой момент может нагрянуть Дара, когда Андрей чуть ли не каждый день заходит после работы или звонит, когда есть еще где-то бывшая жена и сын…

Выход нашелся сам. Андрей с Ниной собирались на юг. Марк загрустил, потому что не мог к ним присоединиться. Правда, он пообещал Андрею, что выберется к ним на недельку один, без Ольги, которую Нина все так же старательно избегала, как и в день приезда. Ольга с улыбкой выслушала эти обещания, стоя за дверью. «Подожди, голубчик, будет тебе и солнышко, будет тебе и море…» Новая секретарша, восемнадцатилетняя девица с маленьким ребенком, которую она подобрала на бирже труда, была предана ей как собака. Она держала руку «на пульсе» Регины. Недавно она позвонила Ольге и сообщила, что главбуху звонила «бывшая» и просила достать билет до Сочи на первое июня.

Ольга задумалась. Все разъезжаются. Остается только Даша. В последнее время она частенько звонила отцу. Что-то такое у нее там случилось с кем-то из сотрудников, кто возил группы в Лондон. И Даша теперь вынуждена была летать туда сама. А это значит, что неделя или полторы, когда она улетит в очередной раз, у Ольги будет.

В самом конце мая Даша сказала отцу, что собирается в Англию через неделю. Он пересказал разговор Ольге, и она решила – пора: сейчас или никогда.

Четыре дня прошли в страшном волнении. Ольга встретилась с Валерой за городом.

– Ты настоящий конспиратор.

– Устала сидеть в городе: пыль, жара.

– Что-то стряслось?

– Да. Муж совсем обезумел.

– Так привози его скорей, мне не терпится получить все сполна. Я тут машину решил сменить…

«Идиот! – подумала Ольга. – Какой идиот!»

– А как ты собираешься объяснить знакомым ее происхождение?

– А зачем объяснять?

– Откуда у врача…

– Я как-то не подумал.

– Нет уж, с машиной придется подождать…

– И сколько же мне ждать?

Ольга прикинула, сколько ей понадобится времени, чтобы прибрать все к рукам и затеряться где-нибудь в скандинавских фиордах:

– Месяцев девять.

– Хорошо, – вздохнул Валера, решив про себя: четырех – вполне достаточно.

Марк смотрел на нее последнее время так, словно все понимал, будто видел ее насквозь. Господи! Когда в редкие дни Марк не притрагивался к спиртному, Ольга не находила себе места. Ненависть, подпитывающая ее решимость, испарялись. Оставался только страх. Страх и осознание собственной неполноценности.

Алексея когда-то она ненавидела. Он был препятствием, которое мешало ей жить. Она устранила это препятствие – вот и все. Но с Марком дело обстояло совсем иначе – он был тем ключиком, который откроет для Ольги новую райскую жизнь. Ей не за что было его ненавидеть. Только когда он был в стельку пьян, возвращались к ней ненависть и решимость. «Все они одинаковы», – внушала она себе.

– Тебе нужно следить за собой, – говорила она Марку. – Я ведь медсестра, я не могу сидеть и смотреть сложа руки, как ты себя гробишь водкой.

– Оля, меня ведь уже не переделать, я тебя предупреждал.

– Но ведь можно же хоть как-то помочь себе. Давай я тебе АТФ поколю или витамины группы В. Очень полезно и для сердца, и для нервной системы.

– Да ну их…

Ольга заводила этот разговор снова и снова. В конце концов Марк перестал активно сопротивляться ее настойчивости. Как-то она действительно проколола ему курс витаминов, от которых он почувствовал себя гораздо лучше.

– Ты знаешь, – говорил он Андрею, – я действительно окреп, чувствую себя лет на десять моложе.

Ольга сидела рядом и светилась от счастья.

Теперь, когда время поджимало и Дара вот-вот должна была уехать в свою Англию, Ольга снова принесла ампулы и шприц.

– Марк, давай руку, – потребовала она.

И он покорно протянул ей руку.

На третий день она разбила ампулу и пошла на кухню выбрасывать осколки. Вернулась уже с инсулином в шприце, сделала укол.

– Я на рынок, – предупредила она Марка, – есть совсем нечего. Так что – скоро не жди.

С телефона-автомата позвонила Валере:

– Сиди у телефона. Позвоню – немедленно выезжай с бригадой.

Через три часа, возвращаясь, она едва дышала от волнения. Марк сидел в комнате перед телевизором. Он повернулся к ней, когда она вошла, и снова уставился в экран. Иногда он смеялся, иногда хмурился. Экран был черным, телевизор молчал. Сработало! Ольга бросилась к соседу – полковнику милиции, завизжала, как только он открыл дверь.

– Марк совершенно обезумел, ведет себя как… как… Можно я позвоню в «скорую»?

Сосед знал Марка с детства, поэтому покосился на Ольгу с недоверием:

– Подожди, я схожу к нему.

Вернувшись, подавленно сказал:

– Звони.

Валера не подвел – сидел на месте.

– Алло, – закричала Ольга в трубку, чтобы дать ему возможность узнать себя, – алло, вы меня слышите?

– А как же! – усмехнулся Валера.

– Скорее, пожалуйста, скорее. – И она продиктовала адрес.

Машина приехала через пять минут. Первым из нее выскочил Валерий. Пошел вслед за Ольгой, заглянул в дверь. Марк его даже не заметил, он озирался, зажимал периодически уши.

– Вот это да, – шепотом сказал Валерий Ольге, – я-то думал, ты слегка преувеличиваешь.

– Заткнись, – прошипела она.

Пока бригада врачей тащила Марка к машине, он неожиданно потерял сознание.

– Что за ерунда? – удивился Валера. – Быстро, – крикнул он водителю, – а то он у нас тут коньки отбросит.

Вечером долго, надрывно звонил телефон. Скорее всего, это Даша пыталась попрощаться с папочкой перед отъездом. Пусть думает, что они на даче. С Валерой они договорились об условном звонке. Он дважды набирает ее номер и, услышав первый же гудок, кладет трубку. Тогда она звонит ему сама. Но Валера не звонил.

Не выдержав, Ольга через два дня позвонила ему.

– Что с ним?

– Черт его знает. Он не приходит в сознание.

– Кома?

– Похоже… Не знаю. Завтра выйдет на работу терапевт, он и посмотрит. Наблюдаем пока. Так что живи спокойно!

Терапевт явился на работу утром в понедельник.

– И давно он в таком состоянии?

– Третий день.

– Что у него?

– Была белая горячка. Мы еще не обследовали его. Но пока он не потерял сознания – бред, галлюцинации.

– Анализы брали?

– Нет.

– Возьмите кровь на сахар.

– Хорошо.

Анализ был готов во второй половине дня. Врач взглянула на нет перед уходом домой и ахнула.

– Сахар упал на пятьдесят процентов. В этом случае галлюцинации и бред могут быть даже у нормального человека, – сообщила она Валере и вызвала бригаду «скорой помощи».

Те несколько минут, пока не прибыл врач-реаниматор, Валера лихорадочно рассуждал о том, во что он вляпался. Ему стало не по себе. Но потом он подумал о деньгах, которые его ожидают. «Что мне грозит? Да ничего. Спишут все на врачебную ошибку. За это не судят. Нужно избавиться от этих реаниматоров как можно скорее».

– Ну что? – заглядывая в отдельную палату, где лежал Марк, спросил он у приехавшего врача.

– Кажется, пошло. Куда вы раньше смотрели? – Врач был настроен крайне недружелюбно.

– Так мы ведь думали…

– Да у вас тут думать умеет хоть один человек?

– Но мы ведь не реанимация! – В голосе Валерия звучало показное уважение.

– Это точно. Вы только угробить человека можете. Завтра я его забираю. И ремни эти снимите.

«Вали отсюда скорее, дорогой товарищ! Без тебя уж как-нибудь…» – подумал Валера и предложил:

– Может быть, чайку?

– В гробу я чаек ваш видел!..

2

Дара всю первую половину дня набирала номер телефона отца в Энске. Ей очень хотелось поведать ему, что Кирилла выпустили. Жаль, конечно, что он теперь некоторое время не сможет выезжать, но она уже включила его в расписание: он будет вести подготовительный курс, рассказывать о Лондоне…

Отец так и не снял трубку. Очевидно, снова рыбачит с Андреем. Кто бы мог подумать, что он всем своим делам предпочтет когда-нибудь самодельную удочку и тучи гудящих над озером комаров. Странно. Как странно. Может быть, и она когда-нибудь… Дара засмеялась вслух.

Сергей что-то писал за своим столом.

– Даша, ну что ты все смеешься? Хочешь, чтобы я обратил на тебя внимание, – так и скажи.

Дара осеклась. Во-первых, он говорил раздраженным тоном – это раз. Она сейчас явно была ему неприятна. Во-вторых, она и вовсе забыла, что он находится в комнате. «Неужели мы совсем чужие друг другу?» – подумала Дара, но тут же отогнала эту нелепую мысль. Какие бы чувства она ни испытывала к Сергею, мир тут же рухнет, если они расстанутся. Если его не будет рядом, она не проживет и дня. Вот такая странная привязанность. Разве это плохая замена любви – то, что она не может без него жить?

Дара подошла к Сергею сзади и обняла за шею. Он поспешно закрыл исписанный листок:

– Даша!

– А что ты там все время пишешь? – спросила она.

– Тебе интересно? Хорошо, скажу. Ты привыкла, что только вы с отцом занимаетесь делами. Но теперь, когда моя докторская доведена до конца и ее защита – дело исключительно времени…

– Неужели? Так когда же?

Дара не хотела этого, но последний вопрос прозвучал довольно скептически.

– Скоро. – Сергей отодвинул стул и начал расхаживать по комнате. – Но я хотел сказать тебе не об этом. Я решил организовать свое дело, понимаешь? Так что – готовься!

– К чему? – Дара склонила голову набок.

– Как? – Сергей остановился, но тут же сообразил: – Ах да, я ведь не сказал тебе. Готовься к конкуренции! Я собираюсь открыть фирму по обучению английскому языку. И не только английскому…

Он не договорил. Дара была так поражена услышанным, что у нее невольно вырвалось:

– Ты?!

«Одно только слово – и сколько высокомерия. Сколько недоумения во взгляде. Ты подумай! Только она у нас финансовый гений. Все остальные вокруг – бездари. Молчит теперь. Молчит и смотрит. Видно, язык проглотила от нервного потрясения. Ну как же! Кто-то еще претендует на трон ее высочества!»

– А почему тебя это так удивляет?

«Да потому что… Удивительный человек, даже дело собственное открыть для него – проблема. Ты же историк, Сереженька, организовал бы что-нибудь в своем амплуа. Зачем же так слепо копировать меня? Или ты совсем ничего не способен придумать сам? Боже! О чем я думаю. Это ведь муж. Сере-е-е-женька. Ведь если расстанемся, я не проживу и дня…»

– Да нет, собственно. – Дара опустила глаза. – Расскажи, мне интересно. Может быть, сумею чем-нибудь помочь?

«Ой-ой-ой, как будто, кроме тебя, мне помочь некому. Скажите пожалуйста! И здесь хочешь свою маленькую цепкую лапку наложить? Не выйдет. Ничего у тебя не выйдет. Кончилась твоя власть. Знаешь, дорогуша, есть такая ласковая девочка Соня, которая делает все, что мне только заблагорассудится. С ней гораздо интереснее в постели, чем с тобой, думаю, и в делах она окажется более проворна, чем ты…»

– Рассказывать пока нечего, – отрезал Сергей. – А что касается помощи – у меня хватает единомышленников.

Здорово они поговорили: быстро и основательно. Надавали друг другу по щекам и разбежались.

Сергей снова сел за письменный стол, а Дарья ушла собирать чемоданы в дорогу. Без Катьки в доме было совсем пусто. Она звонила из Сочи через день:

– Мам, я нашла раковину. Бабушка меня сегодня купаться не пустила. Сегодня – ветер. Мам, скажи ей, это ведь – ю-у-уг! Как она не понимает! А где папа? Дай его мне!

Только во время этих звонков они колготились вместе около телефонного аппарата и чувствовали свое родство. Но разговоры были короткими, и чувство родства покидало их, как только они клали трубку на рычаг.

Дара села на подоконник. У нее еще было море времени до вылета. Она с грустью посмотрела в окно. Смоленка обычно зацветала к середине лета, становилась грязной противной речушкой, но сейчас, в самом начале лета, она еще выглядела чистым веселым ручьем. Над ней кружили чайки. Разрезая их ряды, гордо реяли вороны. Черные и белые птицы перемешивались. Дара задернула занавеску…

Она смотрела из окна так долго, что Волк, облокотившийся на парапет, подумал было, что она его заметила, и надвинул шляпу на глаза. По его лицу гуляла идиотская улыбка. Редкие прохожие смотрели на него с удивлением, и чайки тоже как будто косились подозрительно.

Ему с первого взгляда понравилась Майка. С самого первого их знакомства, когда она смело и отчаянно пыталась пить с ним водку. Именно она назвала имя, которое он носил в своей душе вот уже сотни тысяч лет, и именно тогда Волк понял, что любит эту девочку с первой минуты как собственную дочь.

Он всегда боялся, что при встрече с сестрой не сможет справиться с волнением. А это чревато приступами, белыми всполохами, провалами в глубокие подвалы сознания. Но теперь, когда Майка назвала ее имя, он вдруг почувствовал необыкновенный покой. Сладкий, умиротворяющий покой.

Разыскать фирму не составило никакого труда. В справочной телефонной службе ему выдали и адрес, и аж три номера телефона. Он боялся этой встречи, очень боялся, но медлить больше не хотел. Вечером вспомнил всю свою жизнь: час за часом, минута за минутой. Все свои сны безумные, все свои надежды, на маленькую девочку возложенные. Никак ему было без Даши – совсем никак.

Утром Волк проснулся раньше будильника, умылся, побрился, что делал крайне редко, и отправился по указанному адресу…

«Ты, Дашка, тоже будешь такой же красивой, когда вырастешь. Только жить будешь со мной, на земле. Почему я так уверен? Да потому что на небе уже все места заняты. Правда, правда! Видишь, снег идет? Это мамины перышки летят. Да не хватай ты их руками, дуреха. Тают, правильно… Они ведь, пока летят, в снежинки превращаются. А сначала – были перышки. Ложись-ка ты лучше спать. Мама накроет тебя своим крылом белым, тут и сон придет. Не-на-гля-я-я-я-дна-я.

Теперь ты выросла. Интересно, стала ты такой же, как мама? Интересно, кто-нибудь тебя любит? Конечно, любит. Ты ведь у меня такая… самая-самая. Но никто тебя так не любит, как я. Никому ты так, как мне, не нужна. Ненаглядная.

Что с того, что я не видел тебя вот уже скоро век? Разве ты изменилась, моя хорошая? Разве люди меняются? Нет, ты все та же беспомощная девочка, которую некому больше любить, кроме меня. Ненаглядная».

Нева несла свои темные воды как-то уж очень сонно. Некуда ей было спешить. А его сердце подпрыгивало всякий раз, когда у подъезда тормозила очередная машина. Из машин выходили женщины. Разные – красивые и некрасивые, худые и толстые, смешные и жалкие, молодые и старые. Но не было ни одной, похожей на Дашу… Он уже занервничал, испугался. А вдруг… он ошибся, и она проскочила мимо.

Красная машина развернулась боком к нему, замерла. За рулем сидела женщина. Наклонившись, возилась с ключами. Черт возьми! Поднимешь ты наконец голову?! Нет. Женщина повернулась к нему спиной и стала подниматься по ступенькам. Он смотрел ей в спину, уже предчувствуя, но все еще не смея поверить… Это она. Это может быть только она. «Дарья Марковна», – окликнула ее подбежавшая девушка.

И там, стоя на самой верхней ступеньке лестницы, как на пьедестале, в сиянии солнечных лучей, она обернулась, и перед тем, как зажмуриться от слепящего света, он успел мысленно снять отпечаток с ее лица и сравнить с тем, что носил в себе уже многие годы, – материнским. Ради этой драгоценной минуты стоило жить. Отпечатки были идентичны…

– Да, Зоя…

Слова зазвенели серебряным колокольчиком и звонко разлетелись вдребезги, как рассыпавшиеся по полу монетки разбегаются в разные стороны, подпрыгивая.

Волк уже шел по набережной, куда-то навстречу сошедшему с ума питерскому солнцу, делающему сегодня всех одинаково слепыми. Шел и щурился от яркого света. Он нес в себе слезы. И боялся пролить их на пыльный асфальт.

3

Волк вернулся домой и замер на пороге. Комната, в которой он прожил столько лет, изменилась до неузнаваемости. Старые потертые обои и там, и здесь клоками свисали со стен, потолок стал серо-желтым, пропитавшись табачным дымом, смятая постель, наспех покрытая серым солдатским одеялом, завершала картину. Отвратительная берлога! Надо бы привести ее в порядок.

Но заняться этим ему теперь было некогда. Он взял отпуск на работе за свой счет и каждое утро в одно и то же время приходил на набережную. Через неделю он уже знал наизусть все ее привычки: как поправляет непослушный локон, как машет знакомым рукой… На пальце поблескивает тонкое обручальное колечко… Значит, она замужем. Хорошо бы посмотреть на того счастливца, который проводит с ней вечера. Однажды Волк поймал машину и отправился за Дашей. Так он отыскал ее дом. Несколько дней дежурства – и она наконец появилась перед окном.

Волк чувствовал себя необыкновенно счастливым. Жизнь его, зыбкая и беспросветная, обрела и опору, и смысл. Ощущение было новое и приятное. Оставалось только сделать последний шаг – выбросить наконец газету, которой он каждый раз прикрывался, и шагнуть ей навстречу. Но где-то в глубине души Волку хотелось, чтобы она сама почувствовала, что он рядом, чтобы сама отыскала его глазами в толпе.

Он все стоял у реки, отвернувшись от окон, глядя на воду. Солнце скатилось за горизонт, разливались сумерки. Но куда, собственно, ему спешить? Домой? Он не любил теперь проводить вечера дома… В его сердце закрадывались сомнения. «А обрадуется ли она? – шептала зловеще темнота за окном. – С чего ты взял, что она сумеет хотя бы немного разделить твою радость? А ведь неразделенная радость – это смерть. Когда ее очень много и не с кем разделить – она убивает…»

Жизнь – не сказка. Счастливый конец – не для всех. Жажда любви обманула тебя не однажды. И как доказательство, как неоспоримый аргумент, темнота подсовывала ему образ Жанны, которую он повстречал год назад случайно… Растолстевшая клуша с жирными полуседыми волосами, свисающими на лоб, она давно позабыла, что такое любовь.

Увидев Волка, Жанна задрожала как осиновый лист, попятилась было назад, но уперлась в дерево и остановилась. Глаза были полны ужаса, она даже руку с сумкой подняла немного, словно приготовилась к удару.

– Жанна, – сказал Волк тихо и улыбнулся. – Неужели это ты?

Женщина безвольно уронила руки, закусила губы, чтобы не заплакать.

– Не бойся, – успокоил он. – Чего разнюнилась? Пойдем, что ли, прогуляемся?

И они пошли по бульвару в толпе, где и слово-то не скажешь лишнее, не то что пускаться в откровения…

– Как ты?

– Так.

– Как Кирилл?

Испуганный взгляд:

– Хорошо.

– Он с тобой?

– Нет. Он решил пожить отдельно.

Жанна знала, кто вызвал у него такое желание, и терпеть не могла Майку заранее за то, что увела у нее единственного сына.

– Пусть, – сказал Волк. – Это хорошо.

Жанна покосилась на него.

– Что ж хорошего?

– Взрослеет! Посмотреть то на него можно?

Жанна молчала, поджав губы.

– Да я только одним глазком, – пообещал Волк. – Ни к чему ему знать, кто я.

– Хорошо, – сказала Жанна и назвала адрес.

А потом, когда Волк уже скрылся в толпе, все стояла и думала, какая же она дура. Ну зачем нужно было адрес давать? Кто ее за язык тянул? Идиотка!

4

Дара сидела на подоконнике. У нее еще было море времени до вылета. Она с грустью посмотрела в окно. Над Смоленкой кружили чайки. В голове кружился недавний разговор с мужем.

– Ты?!

– А почему тебя это так удивляет?

Действительно – почему?

– …у меня хватает единомышленников.

Здорово они поговорили. Дара задернула занавеску и направилась к мужу.

– Сереж, – ласково сказала она, – прости меня.

– Да ладно, – буркнул он. – Я и сам собирался…

– А знаешь, что я придумала? Пойдем погуляем!

Он удивленно поднял брови.

– До залива, а? Посмотрим, как солнце садится в воду. Мы так редко бываем вместе…

Сергей усмехнулся и решительно встал.

– Ну давай, уговорила.

…Волк уже собирался отправиться домой, как из-под арки вышли мужчина и женщина. Он быстро отвернулся и, нагнув голову, прижав щеку к плечу, поглядывал через дорогу. Что за черт? Неужели муж? Даша шагала с мужчиной рядом, держа его под руку, все время наклонялась к нему и что-то говорила. Одеты они были в одинаковые спортивные костюмы, по-домашнему. Волк остолбенел. Не может быть! Это ее муж? У Волка была изумительная зрительная память. Раз увидев человека даже мельком, он запоминал его лицо на всю жизнь. Где-то он уже видел этого типа, точно. Он еще тогда не понравился Волку почему-то. Волка словно обдало ледяной водой, потому что он вспомнил…

Ресторанчик на набережной. Тот самый, где посудомойкой работала одна его пассия, каждый раз встречавшая его с распростертыми объятиями. В тот раз пассия оказалась сильно простужена и просипела только, что никак не может сегодня принять его. Волк расстроился и по этому поводу выпил больше обычного. А тут еще эта девчонка Сонька – «дочь полка», как ее прозвали здесь. Они сидели за столиком у окна, тут-то Сонька и возникла. Подкралась незаметно, села рядышком, попросила угостить. «И не думай, мала еще!» – отшил ее Волк. Но Сонька выбрала момент, когда он отвернулся, и залпом выпила его рюмку.

А обернулся Волк, потому что почувствовал, как кто-то сверлит его глазами. Обернулся и встретился взглядом вот с этим, с которым Даша идет под руку. У него тогда рожа была такая, словно он в штаны наложил от страха или под стол залезть собрался. Тип этот поперхнулся, закашлялся, загремел своим стулом. Все посмотрели на него, а Волк потянулся к своей рюмке. «Ой, – сказала рядом Соня. – Я его знаю…»

И направилась в сторону противного типа. Волк заглянул в пустой свой бокал и на дорожку звонко шлепнул Соньку по заду под хохот друзей.

– Вот дрянь!

– С этой держи ухо востро, шустрая девчонка, все вылакает, – смеялись друзья.

Волк снова обернулся. Соня шла к столику своего знакомого, а тот шарил глазами вокруг, отчего-то отчаянно смотрел на официантов.

– Привет! – сказала ему Соня.

– Привет!

– Помнишь меня?

– Ну конечно, – Ковалевская!

Соня залилась звонким смехом.

Волк шел к метро и лихорадочно думал. Теперь он припоминал, что видел Соню с этим типом еще раз – совсем недавно. А девчонка-то непростая. Взять хотя бы ее последнюю шуточку с матерью. Волк с самого начала понимал, что ничего у нее не выйдет, но позвонить и приглушенным голосом сообщить матери, что дочь задолжала кое-кому, – согласился. Деньги тогда были нужны позарез.

Он быстро добрался до ресторанчика. В зале Сони не было. Тогда он отправился на кухню к своей бывшей пассии. Та всплеснула руками, обрадовалась, пыталась подластиться. Но Волк отстранил ее, спросил про Соню. Пассия вытаращила на него глаза, которые тут же злобно засветились.

– Кого тебе?

– Да Соньку, помнишь? Все время раньше здесь ошивалась.

– На молодух потянуло? – кинула грязную тряпку в тазик с водой женщина, – Катись-ка ты…

Волк сжал ее запястье.

– По делу, – опалил взглядом. – Мне она до зарезу нужна…

– У Стаса спроси, – подумав, подсказала женщина. – У того, что с травкой…

Стас был на месте. Сидел в компании молодых ребят, хохотал громче всех, но, в отличие от остальных, пил только «колу». Значит, сегодняшний запас еще не продал. Волк поманил Стаса пальцем.

– Сколько, – спросил тот, выйдя к Волку.

Не раз тот у него отоваривался на полную катушку.

– У меня сегодня один коробок только остался. Хватит тебе?

– Мне Соня нужна, – сказал Волк.

– Зачем?

– Предложить ей хочу кое-что.

– Не знаю, – протянул Стас. – Забегай завтра, а?

– Не могу, дружок, дело спешное. – Волк посмотрел на часы. – Ну ладно, передай, что тысчонки три от нее уплыли…

Волк направился к выходу.

– Подожди, – окликнул его Стас, – сейчас что-нибудь придумаем.

Они подошли к телефону-автомату в фойе, Стас, заслонив кнопки с цифрами от Волка, набрал номер.

– Катюха, здорово, Стас. Соньку позови. Привет. Слушай, тут тебя ищут.

– Кто? – с испугом спросила Соня.

Несколько секунд Стас молчал, не зная, всем ли позволено называть горбуна Волком. Он закрыл трубку ладонью, зашептал:

– Как представить?

– Волком.

– Волк тебя спрашивает.

Соня облегченно вздохнула:

– Давай его.

– Сонечка. – Волк быстро соображал, с чего бы начать. – А у меня к тебе дело. Да. Тысячи на три потянет. Что ты! Стал бы я тебе звонить, если бы так… Все чисто. Только хвостиком вильнуть. Угу. Прилетай к метро, ко мне поедем. Так и быть, на такси домчу, хотя, знаешь, в мои края на метро быстрее.

Он снова зашел на кухню, попросил подружку завернуть с собой кое-какой жратвы и пирогов побольше.

– Ребята придут, – соврал он.

Ребят его она страшно боялась…

Соня пришла нечесаная и заспанная.

– Только проснулась? – оглядев ее, хмыкнул Волк.

– А чего? – покосилась на него Соня.

Ей было немного не по себе с Волком. После его звонка она трижды прокляла тот день, когда обратилась к нему за помощью. Теперь она, стало быть, его должница и отказать просто так не может. Соня решила съездить к Волку и под каким-нибудь предлогом отказаться от его предложения. Только уголовщины ей не хватало.

В такси она искоса поглядывала на него. Вид у него был… Соня поежилась. Он был чисто выбрит, пах одеколоном, рубашка наглажена. «Мамочка! – подумала Соня, – уж не собирается ли он ко мне клеиться? Разоделся, как на Пасху. Прямо красавчик!» Соня сидела и смотрела в одну точку. Она понятия не имела, как отделаться от Волка, если он начнет к ней приставать. Это был тупик. Дорогой она ничего так и не придумала. Только повторяла, как маленькая, про себя: «Чур меня, чур!»

Дома Волк достал из пакета две бутылки вермута и заливную рыбу. Вытащил из холодильника кусок вареной колбасы, принес стаканы и широким жестом пригласил Соню к столу. Она вздохнула, но покорно села. Волк разлил вермут – себе полстакана, Соне полный. «Точно, – решила она, – охмурить собрался». Вздохнула, но выпила до дна, чтоб не так противно было… Причмокнула губами, поставила стакан и посмотрела на Волка тоскливо, подняв бровки домиком.

– Ты на овцу похожа, – предупредил Волк. – Как будто тебя резать собираются.

Соня попробовала сменить выражение лица, но ей это не удалось.

– Ладно, – сказал Волк, – чтобы не томить тебя долго, давай сразу перейдем к делу.

Он снова налил полный стакан, на этот раз только Соне, потому что к своему он еще не притронулся. Соня залпом выпила и этот стакан, страх потихонечку отпускал, сменяясь безразличием.

– Меня интересует один человек – твой знакомый.

Соня, сообразив, что Волк, кажется, и не собирался к ней приставать, по крайней мере сейчас, оживилась:

– Кто?

– Я тебя с ним видел несколько раз, может, хахаль? – осторожно начал Волк.

– Антошка? – обрадовалась Соня. – Что же тебя интересует?

– Нет, – сказал Волк, – не он. Его я знаю.

Если бы кто сказал Волку в тот момент, чтобы он не очень торопился со своими вопросами, чтобы не перебивал Соню, то минут через пять он узнал бы много интересного и про своего отца, и про Регину, и про то, что Антошка, с которым он совсем недавно сидел в машине, доводится ему братом…

– Другой, – сказал он Соне и пригубил вино.

Соня опустила глаза.

– Не знаю, про кого ты…

– Знаешь, – спокойно сказал Волк. – Или напомнить? Он постарше и тебя, и твоего Антошки будет. Такой – в очках, с портфельчиком.

– Зачем тебе? – спросила Соня.

– А это уж, голуба, мое дело – зачем.

Волк снова взялся за бутылку и потянулся к Сониному стакану.

– Ну, хахаль это мой.

– Давно его знаешь?

– Да лет сто уже.

– Хорошо знаешь?

– Лучше не бывает, – зло усмехнулась Соня.

– Тогда – расскажи. Только подробнее, в деталях.

Соня подумала, покрутила стакан в руках, попросила сигаретку.

– Это все, что тебя интересует? – спросила она на всякий случай.

– Все.

– Ну тогда слушай…

Полтора часа Соня, запивая раздражение сладким вермутом, рассказывала Волку о Сергее. Все рассказала, с того первого их знакомства в ресторане, когда они с подружкой попали на банкет к каким-то грузинам. Соня рассказывала зло, смакуя подробности. Она поглядывала на Волка: с каждым поворотом рассказа его лицо становилось все пасмурнее. Может быть, Волк – это ее шанс освободиться от ненавистного рабства?

Сергей распоряжался ею, как своей вещью. Она ехала к нему по первому зову, делала все, что приходило ему в голову. Он осточертел ей. Она ненавидела ту минуту, когда, заставив ее в который раз воплотить его отвратительные сексуальные фантазии, он, блаженствуя с расстегнутыми еще штанами или вообще без них, гладил ее по голове и что-нибудь вещал. Столько высокомерия было в нем тогда, столько отвратительного самодовольства. «Ты – моя рабыня», – говорил он ей и долго потом смотрел в глаза. Ей надоели до смерти и его фантазии, и эта игра в гляделки, и то, что он считал ее своей вещью… Но Сергей оформлял документы, чтобы открыть наконец свое дело, где Соне отводилась важная роль. Он хотел, чтобы она стала его помощницей. Зарплату обещал такую, что она решила потерпеть его еще немножко. Ну хотя бы до тех пор, пока Антон не вытянет из матери достаточно денег, чтобы махнуть с ней куда-нибудь на Кипр и оттуда уже никогда назад не возвращаться. Лежать на пляже круглосуточно, слушать плеск воды…

– Волк, а Волк, ты меня слышишь? – спросила Соня, закончив, потому что тот смотрел в стену и не шевелился.

– Да.

У него в голове не укладывалось, как могло такое произойти… Как могло случиться, что его сестра выбрала себе такого муженька.

– Так он женат, говоришь?

– Женат. Только я ее никогда не видела. Даже не знаю, как зовут. Знаю, что она у него деловая.

– Что?

– Ну, бизнесом занимается, деньги зарабатывает. И отец у нее богатый. Он им квартиру купил, продукты возит. Они уж дома явно соленую рыбу сладким вермутом не запивают…

Соня налегала теперь на рыбку. Волк думал.

– Так говоришь, дело свое он открывает?

– Угу

– И ты веришь, что он тебя туда возьмет?

– Куда? – Соня прилично опьянела и, оторвавшись от рыбы, не сразу поняла, о чем идет речь.

– В дело.

– Да, обязательно.

– Почему ты так уверена?

– Потому что – кто ему еще поможет? Кому он нужен-то? Таким не помогают!

– Вот что я тебе, Соня, скажу. – Волк был до того серьезен, что она перестала жевать. – Ты теперь будешь держать меня в курсе его дел, поняла?

– Кинуть его собираешься? – поинтересовалась Соня.

– В каком-то смысле…

– Ну вот – только у меня работа наклюнулась!

– Тебя это не коснется, обещаю.

5

На прием к Сумароковым Максим явился при полном параде: черный костюм, отутюженная белая рубашка, галстук. С каменным от волнения лицом он позвонил в дверь, и ему тут же открыла хозяйка. Луиза Ренатовна внутренне содрогнулась при виде молодого человека. Выглядел он совсем не раскованно и не по возрасту серьезно. Пришел бы в джинсах, в футболке. К чему вся эта торжественность? Вряд ли Ладе это придется по вкусу.

– Здравствуйте, Максим. – Она подавила вздох. – Давно ждем вас.

Молодой человек протянул ей цветы в вытянутой руке.

Луизе захотелось плакать – вся ее затея летела к чертям: парень двигался как деревянный, руки и ноги у него от волнения не гнулись. Луиза, закусив губу, рассмеялась и тихо сказала:

– Да не волнуйтесь вы так.

И потянула его за руку в комнату.

– А вот и Максим…

Гости зашумели, кто-то подошел поздороваться.

– Я о вас только что рассказывал, – сказал ему Феликс Николаевич, пожимая руку. – Пойдемте, я познакомлю вас с Григорием Петровичем, его очень интересует наш будущий проект.

Максим с видом утопающего оглядел комнату. Лада сидела в углу на диване. Она равнодушно посмотрела на него, кивнула холодно, отвернулась. «Все пропало», – отчаянно подумал Максим, невпопад отвечая Григорию Петровичу.

За стол никто не садился. Гости разгуливали по комнатам с расстегайчиками и пирожными, которые великолепно пекла бабушка Максима. Все были заняты разговорами. Только Лада сидела неподвижно на диване, слабо улыбаясь на обращенные к ней реплики. Максим был на грани отчаяния.

Луиза сердилась. От этого и смеялась громче обычного, и съела три пирожных подряд, чего себе никогда не позволяла. В разгар вечера Максим неожиданно пропал. Луиза поморщилась: «Ну его». Она почувствовала и досаду, и облегчение: не нужно поминутно посматривать, чем занимается он и чем – Лада. Ох и молодежь пошла!

Через десять минут Лада лениво поднялась и направилась к себе в комнату. «Не получилось», – грустно решила Луиза и потянулась за четвертым пирожным. Блюдо опустело, и она понесла его на кухню. Там почему-то было темно. Луиза нащупала выключатель. Марья Александровна, охнув, отпрянула от окна. Несколько секунд Луиза удивленно смотрела на нее, потом прищурилась, что-то сообразив, выключила свет, подошла к окну. У подъезда, опустив голову, стоял Максим. Луиза краешком глаза посмотрела на Марью Александровну – ишь как переживает за внука. И снова – вниз. «Может быть, спуститься к нему, поговорить», – подумала Луиза и собралась уже отойти, как Максим вдруг поднял голову и сам пошел к подъезду. «Одумался», – вздохнула Луиза. Но Максим, не торопясь, шел куда-то в темноту наступающего вечера. Рядом с ним шла Лада. Марья Александровна облегченно вздохнула…

– Нет, Максим, ты совсем ненормальный, – говорила ему девушка через четверть часа. – У меня все это в голове не укладывается! Мы же не дети, в конце концов. Так нельзя.

Это она отчитывала его за горячие и сумбурные признания, сделанные только что.

– Я даже не знаю, что тебе сказать. Все это нелепо, нелепо…

Она не договорила, взглянув на Максима.

Он низко опустил голову, будто собирался вот-вот расплакаться. И что она, собственно, раскипятилась? Он ведь не сделал ей ничего плохого. Сказал только, что любит ее. Любит и просит ее руки. А она кричит на него. А ведь это так отвратительно, так…

Лада вспомнила, как кричали на нее. Кричал человек, которого она боготворила, за которого готова была в огонь и в воду. «Идиотка! Да я тебя… Я тебя с такой формулировкой уволю к чертовой матери, никуда никогда на работу не устроишься!» Как она ревела тогда. Разве можно, чтобы человек, которого ты так любишь, так любишь…

Лада осторожно заглянула в лицо Максиму. Вот, значит, все повторяется. Значит, ее сердцу нанесли такую глубокую рану только для того, чтобы оно потеряло чувствительность, чтобы ранило другие сердца. Он ей, она Максиму, он еще кому-нибудь. Цепная реакция! Нет уж, она положит этому конец. Пусть никто больше так не мучается, как она. Нужно его как-нибудь успокоить, предложить дружбу. Ну не дети же они, в конце концов!

И она заговорила иначе. Спросила, давно ли Максим не был у родителей в Энске. Рассказала, как была у них в гостях, на даче, на рыбалке. Молодой человек потихонечку оживал. Ему не верилось, что его красавица вдруг на полуслове так переменила тон. Он все понимает. Она погорячилась, а теперь успокоилась, идет рядом и весело смеется, совсем как его мама. «Милая моя, – думал он, – выходи скорее за меня замуж, я ведь все понимаю. Мы ведь уже совсем не дети!»

Они шли по городу в эту белую ночь и изображали из себя взрослых. У них были планы, привязанности и убеждения. У них были собственные взгляды на вещи. Удивительно только, как каждое слово одного было другому знакомо, как совпадали их мнения буквально по каждому поводу, буквально по каждому…

Ах какими они были детьми! Через час Лада уже забыла и про свою несчастную любовь в Энске, которую поклялась носить в памяти до конца своих дней, забыла, как только что отчитывала молодого человека, когда он попросил ее выйти за него замуж.

И он все позабыл. Позабыл, что знаком с Ладой уже целых два года, целых два года любовался ее фотографией, которую выкрал у бабушки. Позабыл, что это Луиза попросила его непременно прийти и «развеять» Ладочкину тоску по какому-то там типу из Энска. Он тоже все позабыл. Только дети могут так все забыть вдруг, когда рука случайно касается другой руки и сердце сладко замирает невесть почему. Только дети могут так быстро простить всему миру его обиды и наслаждаться выпавшим случайно счастьем. Только дети могут поверить в сотый раз там, где их уже девяносто девять раз обманывали. Они готовы строить свой мир снова и снова, как строят песчаные замки на радость набегающей волне…

Они зашли так далеко, что заблудились и впервые заспорили. Она говорила, что нужно свернуть налево, а он – что непременно нужно идти вдоль реки. Река – хороший ориентир, обязательно куда-нибудь выведет. Она удивилась. Ну не мудрость ли это, скажите? Ведь действительно, река должна куда-нибудь вывести. Река, наверно, и выводила их, только места были все равно незнакомыми, и чем дальше они уходили от дома, чем меньше прохожих попадалось им по пути в столь поздний час, тем ближе они жались друг к другу. Они были совсем как дети.

И под сорок восьмым фонарем – он считал, точно под сорок восьмым, – под фонарем, который не горел, потому что ночи были удивительно светлыми в начале июня, он все-таки решился.

Он остановился под пятнадцатым фонарем, по ее счету – под пятнадцатым, ведь она тоже считала эти фонари и думала только о том, что все любовные романы обязательно предполагают поцелуи под фонарями. Но он все шел и шел, и она принялась считать. И вот под пятнадцатым фонарем, когда уже бесконечное касание рук во время этой затянувшейся прогулки становилось более чем откровенным, под пятнадцатым фонарем он остановился и посмотрел на нее.

Она немного испугалась. И подумала, что никогда не целовалась с мужчинами. И с мальчишками она тоже не целовалась. Еще совсем недавно решилась плюнуть на свою девственность и сказать о своей любви заведующему отделением, где проходила практику, а теперь вот боится, и едва ноги не подкашиваются, когда думает о том, что Максим ее сейчас поцелует. И самое страшное, что он тоже стоит и смотрит на нее, не зная, как быть. Боже, какой он милый, интересно, он когда-нибудь целовался с другими девушками? От этой мысли, от гнева, что могли быть еще какие-то там девушки, вот так же, как она, считавшие фонари, у Лады по щекам поплыли пятна едва заметного румянца. Ей стало дурно от мысли, что на ее месте могла бы стоять сейчас другая. Или стояла? Или…

Сорок восьмой фонарь дался ему с трудом. Он больше не мог считать, хотя сначала решил сосчитать до пятидесяти, но теперь – не мог. Голова совсем закружилась. Последнее касание ее руки показалось ему легким пожатием, исполненным ободрения. Он остановился и смотрел на нее, как слепой котенок. Неужели можно поцеловать девушку? Вот так просто взять и поцеловать? Ту самую девушку, которую вознес на заоблачный пьедестал? Именно ее – и вдруг поцеловать? А почему нет? Он ведь собирается жениться на ней, а значит, сможет целовать ее в любое время дня и ночи. Может запереться с ней в комнате, отключить телефон и целоваться целую неделю, отрываясь только для того, чтобы вдохнуть поглубже. Он наклонился к ней, и лицо Лады слегка раскраснелось. Он улыбнулся и поцеловал ее.

– Ты целовался с другими девушками? – спросила она, сразу же оторвавшись от него, глубоко вдохнув и тревожно заглядывая ему в глаза.

Он покачал головой и снова шагнул к ней.

– Мы совсем как дети, – сказала Лада полчаса спустя.

Только она не знала, что прошло полчаса. Для нее за это время промелькнула эпоха. Прильнув друг к другу губами, они затем встрепенулись и огляделись. В мире ничего не произошло. Никто не смотрел на них осуждающе, на улице никого не было. А сладость, оставшаяся на губах, властно требовала чего-то… Они уютно устроились на парапете, рискуя свалиться-таки в воду. Посудите сами, такое головокружение способно свалить в воду кого угодно! Это было уникальнейшее занятие – поцелуи. Они открыли его для себя впервые и уже не могли думать ни о чем другом. Да разве есть на свете что-нибудь более всепоглощающее, более интересное?

Когда гости разошлись, уже за полночь, Феликс Николаевич спросил жену:

– Луиза, а где Лада? Я видел ее сначала. Неужели ушла спать так рано?

Луиза вытянула губки вперед и опустила глаза.

– Ты знаешь, – начала было она и замолчала, размышляя, сказать мужу правду или…

– Лу, – он притянул жену к себе поближе, – ты сегодня такая красивая.

Луиза вздохнула – наконец-то заметил – и отправилась в спальню вслед за мужем, думая о том, какой сегодня удивительно романтический день.

Напольные часы пробили час ночи, когда Феликс, помолодевший и слегка взъерошенный, вернулся из душа в махровом банном халате и взял за руку жену.

– Так где наша дочь?

– Наша дочь в надежных руках, – успокоила Луиза.

– Ты думаешь, она с Максимом? А вдруг она катит в поезде в Энск к своему донжуану?

– Фу! Конечно с Максимом, где ж ей еще быть. Это ведь моя дочь! – гордо сказала Луиза и отправилась в ванную.

– Ну в общем-то да, конечно, – пробормотал Феликс, откидываясь на подушки.

Когда Луиза вернулась из ванной, он промычал ей сквозь сон что-то неразборчивое.

– Спи, солнечный мой! – Она поцеловала его в висок.

У дома, когда из-за соседней новостройки уже показался наполовину огромный солнечный диск, они обсуждали свои, теперь уже общие, планы.

– Нет, нет. – Он снова казался ей взрослым. – Ты ничего не должна говорить родителям. Я должен прийти к ним с официальным визитом и попросить твоей руки.

– Глупый, – она наклоняла голову все время к правому плечу, за сегодняшнюю ночь у нее появилась такая вот странная привычка, – глупый, к чему все эти церемонии?

– Это не церемонии. Мы не должны никого обижать. Ты думаешь, они будут против?

– Нет, конечно, – засмеялась она. – Они будут «за»!

– Тем более. Представь себе, у нас с тобой родится дочь, мы ее вырастим, пушинки будем с нее сдувать, а потом вдруг явится какой-то там тип и уведет наше сокровище, не спросив…

Она снова и снова наклоняла голову к правому плечу. Он ей ужасно нравился. Ей нравилось, что он собирается сдувать пылинки с их еще не рожденной дочери, что называет ее заранее сокровищем. Ей даже захотелось, чтобы эта дочь у них поскорее родилась. Или – нет, всему свое время. Сначала они поженятся и поедут куда-нибудь на необитаемый остров, как он говорил. Снимут там хижину, закроются в ней и выбросят ключ. И весь медовый месяц будут целоваться…

– Хорошо, но сейчас они еще спят, не будить же их.

– Я приду к обеду.

– Нет, – смеялась она, – ты не выспишься до обеда. Обед уже скоро.

– А я и не собираюсь спать… Спать будешь ты, а я буду охранять твой покой…

– Где же?

– Да здесь, под окнами. Я буду ходить туда-сюда, туда-сюда, как караульный…

Лада смеялась.

– Нет, – она толкала его в сторону остановки. – Ты поедешь домой и будешь там спать до вечера, а вечером явишься к нам. И вот тогда…

– Отдайте мне вашу дочь! – Максим театрально упал на колено посреди дороги и приложил руки к сердцу. – Я жить без нее не могу!

– Глупый, глупый, – смеялась она.

И столько неподдельного счастья было в ее смехе. Столько жизни и радости.

Расставшись наконец с Максимом и условившись встретиться вечером, ровно в семь часов, и даже поцеловав его на прощание в подъезде, Лада поднималась к себе на четвертый этаж. У двери она остановилась и задумалась. Ключей-то нет, придется будить… Она вздохнула, но тут же легкомысленно разулыбалась во весь рот и потянулась к кнопке звонка. Но дверь неожиданно открылась. Мария Александровна приложила палец к губам: тише. На лице у нее была точно такая же улыбка, как и у Лады. Лада обняла ее за шею и поцеловала.

6

После смерти отца Дара никак не могла прийти в себя. Что-то погасло, какой-то маленький, но незаменимый источник света, отчего все вокруг стало серо и уныло. Она сообщила о его смерти Регине и потом чуть ли не силой удерживала ее дома, потому что ма рвалась ехать в Энск, разбираться с этой… какими только слонами она не крыла Ольгу. Наконец она обмякла как-то, расплакалась было, но тут же замолчала и посмотрела на Дару:

– Ведь теперь уже все равно, правда? Теперь он насовсем наш. И какая разница, что она там теперь делает…

А сделать Ольге предстояло немало. Во-первых, она все время держала руку на Валерином пульсе – вдруг взбрыкнет ее козлик и белом халате, вдруг заартачится. В течение недели нужно было держать ухо востро, поэтому Ольга каждый день бывала в больнице.

Валера понимал, что эта женщина, в принципе довольно симпатичная, в любой момент готова раздвинуть для него ноги, готова раскрыть кошелек и достать пачку купюр любой ценности, в любой валюте, хоть в мексиканской. И первое время он порывался этим воспользоваться. Но чем дольше Ольга находилась с ним рядом, тем лучше он понимал, что она за человек. А точнее, что она и не человек вовсе. Нет в ней ни человеческих слабостей, ни женственности – все игра. И сыграть она может все что угодно. Лицо ее было похоже на маску, застывшую в ожидании… Как будто сейчас появится сигнал, и маска станет злой или доброй – как придется. Ольга постоянно улыбалась, но и улыбка ее была такой же двойственной: то ли добрая волшебница, то ли злая фея. Улыбка плавала. Валера потихонечку впадал в панику. Кто стоит за спиной этой женщины? Вряд ли она всю эту кашу заварила самостоятельно. Скорее всего, какие-нибудь ребятки стоят за ее спиной. А что, если вслед за ней придут к нему эти ребятки и потребуют деньги назад? Или, скажем, попадет он случайно под машину. Где гарантии?

Но отступать было поздно, и Валера терпеливо ждал, когда же этой афере придет конец. Ольга дала ему инструкции на случай любых непредвиденных обстоятельств, даже записку для Марка, заранее заготовленную, сунула в карман.

Он прочел ее потихонечку, отлучившись в палату к больным. Ну и пишет эта стерва! Сначала шли уговоры выполнять все рекомендации врача, обещания «прорваться к любимому мужу завтра», так как в больнице сейчас якобы карантин, никого не пускают, но она уже нашла главврача – он обещал пустить ее, в виде исключения. А теперь пусть Марк будет умницей, пусть позволит этим извергам хоть немного себя полечить. А дальше на половине страницы шло такое, чего Валера сам никогда не делал с женщинами и даже не подозревал, что есть такие женщины, которые все это вытворяют, да еще и мечтают об этом. Ему захотелось тут же вернуться в ординаторскую и попросить Ольгу показать, как она это себе представляет. Он решительно направился в сторону кабинета и как раз в этот момент наткнулся на Ладу.

Девушка, как всегда, смотрела на него сумасшедшими глазами. К этому он привык достаточно быстро. Сумасшедшие глаза означали готовность героически отдаться ему по первому свисту, похерив удручающую до сих пор девственность, и даже не проситься замуж после этого. Сначала Валера отнесся к ней весьма снисходительно. А почему бы, собственно, нет? Девушка была молодая и спелая. Однажды они вместе ехали в лифте. Валера, две старенькие врачихи и Лада. Их груди соприкасались, и ее при этом ходила ходуном – так тяжело она дышала. Валера посмотрел ей вслед с улыбкой и уже решил было про себя, что стоит заняться просвещением этой малолетки в области сексуальных утех, как одна из врачих бросила как бы невзначай:

– А вы знаете, кто ее отец?

– А при чем тут отец? Какой отец? Кто отец?

– Ее отец – сам Сумароков.

– Да бросьте, Сумароков может быть только ее дедушкой.

– Правильно. Николай Сумароков – дедушка, а Феликс Николаевич – отец.

– Да-а-а… – протянул Валера и вообще перестал смотреть в сторону Лады.

Только неприятностей с начальством ему не хватало. Лишить невинности дочку самого Сумарокова! Нет, он не герой, он хочет спокойной жизни, особенно сейчас, когда у него будут для этого еще и средства.

Но теперь Лада шла прямо на него, и губы у нее дрожали.

– В чем дело? – немного раздраженно спросил Валерий.

– Там, там больной… я случайно прозевала… а он… или доза неправильная, только он…

– Да что он? Кто он?

– Из пятой палаты, – промямлила Лада, и Валерий облокотился о стенку.

– За мной, – крикнул он девушке через минуту и понесся по коридору. – Жди здесь, – приказал он, скрывшись за дверью палаты.

Валера выглянул в коридор через десять минут, втащил вздрагивающую Ладу в палату. Потом, подумав, что вряд ли она в таком состоянии найдет вену, взял у нее из рук шприц, жгут и улыбнулся Марку во весь рот…

Марк откинулся на кровать, когда Валера еще не закончил вводить лекарство. Бездна жадно принимала его в свои объятия… Валера вытер пот со лба, подошел к Ладе, посмотрел на нее ненавидящим взглядом.

– Идиотка! – Его голос неожиданно для него самого сорвался на визг. – Да я тебя… Я тебя с такой формулировкой уволю к чертовой матери, никуда никогда на работу не устроишься! Чтобы не смел глаза открыть! Через каждые пять часов колоть, заруби себе это на носу, Лада…

Он произнес ее имя, словно грязное ругательство. Девушка захлебывалась слезами.

Валера стремительно вошел в кабинет, с грохотом захлопнув дверь.

– Все в порядке? – От неожиданности Ольга уронила сигарету на пол, осыпав себя пеплом.

– Да, – выдохнул Валера, – пришлось отдать записку, иначе…

Валера с наслаждением смотрел, как дрожат ее руки. Несколько секунд они напряженно молчали.

– Сильный мужик, я не ожидал. Не так-то просто с ним справиться.

– Сколько? – сразу же спросила Ольга, закусив губы.

Ему хотелось заорать ей: «Ты, дрянь, хочешь собственного мужа укокошить, меня подставить, еще торгуешься здесь! А ну-ка на пол, на пол, сучка, и покажи мне на деле все то, что обещала в записке мужу. Ему это уже не нужно. Давай, давай, тварь подлая!» Но перед глазами снова возникли бритоголовые откормленные мальчики с жировыми отложениями в области шеи и затылков, которые, возможно, стоят за ее спиной, и он, сдерживаясь из последних сил, произнес сквозь зубы:

– В два раза больше.

– Хорошо. – Она без разговоров достала из сумочки портмоне, принялась отсчитывать деньги.

Валера завороженно шевелил губами, считая вслед за ней.

– Сейчас только треть. Треть – когда вывезете его. Треть – через два месяца, перед моим отъездом.

– А что с ним будет?

– Не твое дело! – Ольга впервые перешла на «ты».

Она встала, ее глаза оказались точно на уровне его глаз.

– Потом главное, чтобы ни одна живая душа, никогда… Слы-шиш-ш-шь?.. – прошипела она.

Глаза ее полыхали смертью.

– Слышу…

И только когда она выходила, к нему вернулось мужество. Мужество и оскорбленное самолюбие.

– А записку твою он не дочитал.

«На тебе, змея, получай!»

Она презрительно улыбнулась и вышла, бесшумно закрыв за собой дверь.

7

В тот самый вечер, когда Дара все шла и шла по дороге к заливу, сжимая в кулаке известие о смерти отца, и стук ее туфель громко отзывался на пустой улице, именно тогда, когда большой тускло-красный солнечный шар спускался на ее глазах в воду, именно в тот самый вечер Марк вдруг понял, что бездна снова вытолкнула его на поверхность.

Трудно сказать, как это произошло. То ли сестричка позабыла сделать укол вовремя, то ли ввела не ту дозу, но вечером, когда солнце клонилось к закату, он вдруг понял, что слышит пение соловья. Сначала это показалось ему еще одним наваждением, иллюзией, которые ему бесконечно подсовывало сознание. Но соловей все пел, и Марк открыл наконец глаза.

Больничная палата, десять коек. Люди лежат неподвижно. Живы ли они? Марк прислушался и уловил чье-то дыхание. Значит, живы. Значит, это больница. Самая обыкновенная больница. Он пошевелил руками. Никаких ремней не было. Его лечат здесь.

И теперь, когда он пришел в себя, нужно сказать об этом кому-нибудь. Обязательно нужно сказать.

Он уже собирался встать, когда услышал душераздирающие крики, несущиеся по коридору. Марк оторопел. Решил подождать немного. Через мгновение дверь распахнулась, и он прикрыл глаза. Дна огромных санитара с дебильными лицами втащили щуплого человека, продолжавшего орать что есть мочи. Повалили на кровать. Медсестра, вошедшая за ними следом, никак не могла поймать его руку. Санитары навалились на извивающегося мужчину, медсестра вогнала в вену иглу, и он моментально замолчал.

Когда все разошлись, Марк поднялся на локтях и внимательно оглядел больных. То, что он увидел, произвело на него сильное впечатление. Очевидно, полный распад личности наполовину стирает и лицо. Он увидел наполовину стертые лица. Словно художник сделал карандашный набросок, а потом провел по нему резинкой. Удивительно.

Голова работала почти ясно. «Это сумасшедший дом, ни много, ни мало», – понял он. И если он здесь, то, стало быть… Марк достал из-под одеяла руку, посмотрел на нее. Что же с ним такое? Повернул руку и разглядел следы многочисленных уколов. Обследовал другую руку – то же самое. Ему колют наркотики. Или нет? Или у него действительно бред и галлюцинации, а здесь его лечат. То есть здесь – ему самое место.

Марк глубоко задумался. Что он, собственно, помнил? С чего все началось? Он помнил доктора с засаленными волосами. Что он там такое говорил? Что Марк был в коме, что у него были галлюцинации… Обещал вылечить, потом вошла заплаканная девочка со шприцем, и доктор сделал ему укол. После этого Марк ничего не помнил. Он еще раз посмотрел на свои руки и понял, что с того момента прошло уже много дней. Он был без сознания. Иначе бы обязательно пришла к нему Ольга. И еще тогда, когда он говорил с врачом, была другая палата. А сейчас… Где он сейчас? За окном качались ветки елей. Только что, надрываясь, пел соловей. Неужели он где-то за городом? В городе уже много лет не поют соловьи. Марк пошарил в тумбочке рядом с кроватью. Она была пуста. Не похоже, чтобы Ольга приходила сюда или что-нибудь передавала. Где же она?

Он попытался вспомнить, что же было до того, как он в первый раз потерял сознание. Голова раскалывалась от боли. Снова распахнулась дверь, и вошла медсестра. Она уверенно двинулась к нему со шприцем в руках. Марк понял, что сейчас снова провалится в бездну и, возможно, уже никогда не вернется оттуда. Первым его движением было – оттолкнуть женщину, но он тут же вспомнил здоровых санитаров. Нет, это ничего не даст. Как только игла вошла в вену, он дернул слегка рукой, и лекарство пошло мимо, под кожу, на руке расплылось большое синее пятно.

– Тьфу ты, не попала, – вслух сказала медсестра.

В дверь заглянула девушка помоложе.

– Там сериал начинается, пошли.

– Валюх, я в вену промазала…

– Да брось, завтра вколешь. Этот спокойный. Спит все время.

– Да ты посмотри на него – здоровый-то какой! А вдруг буянить начнет?

– Да не бойся ты, я один раз как-то Семина буйного уколоть забыла, и то ничего. Пойдем скорее.

Они вышли из палаты.

Марк не знал, насколько успешным окажется его финт, подействует или нет лекарство, введенное подкожно, но на всякий случай заставил себя думать быстро и четко, не расплываясь в воспоминаниях. Когда он в последний раз был дома и что запомнил?

В тот день было жарко. Очень жарко. Один из первых летних дней. Какое же это было число? Нет, не вспомнить. Ольга сделала ему укол. Она уже не в первый раз колола ему витамины. Может быть… Фу, какая глупая мысль! Но все-таки, может быть, витамины были какие-нибудь старые. Минутку. Она собралась сделать укол и разбила ампулу… «Господи, все из рук валится из-за этой жары. Пойду возьму другую в холодильнике». Говорила она как-то нервно. Впрочем, она, кажется, поранилась, разбив ампулу. Она пошла на кухню и вернулась уже со шприцем, заполненным… тем самым витаминным раствором. Разумеется! Потом она ушла на рынок и сказала ему: «Не жди меня скоро».

Какое-то время он еще смотрел телевизор, а вот потом… Потом в памяти ничего не осталось. Полный сумбур. Мелькали лица Ии, Сашки. Почему, интересно, не Регины? Ни в страшных, ни в прекрасных видениях ее не было. Только Ия, она одна. Как это там говорится? Только первая жена от Бога. Вторая – от людей. А про третью что?.. Марк интуитивно чувствовал, что разгадка его болезни где-то совсем рядом. Но все, о чем он еще не смел сказать самому себе, все его догадки были чудовищны. Третья жена – от черта.

Марк шумно выдохнул воздух. Каждый раз, когда возникала необходимость поехать в Санкт-Петербург, разобраться с делами, Ольга всегда была тут как тут, с удовольствием собиралась и ехала. А с самого начала? Она ведь непременно хотела работать вместе с ним. Правда, тогда ему казалось, что она страшно ревнует его и боится, что он вернется к Регине. Он всегда считал ее дурочкой, свою Олю. А деньги, разве ей не нужны были всегда деньги? Разве не про эти самые деньги она и говорила с ним? Дочке угрожают. Кто? Покажите. А показать-то оказалось некого. Так кто кого хотел кинуть: дочка маму, или они обе – Марка? С больничной койки сумасшедшего дома Ольга уже не казалась ему такой дурочкой, как тогда, когда находилась рядом.

Марк был человеком проницательным и дальновидным. Иначе он не сколотил бы состояние. Но что-то такое сломалось внутри, чего-то не хватало в последнее время. Или, может быть, что-то казалось лишним из того, чем он обладал. Как только он понял, что Ольга может иметь какое-нибудь отношение к его заключению в этот дом страданий, воспоминания, подтверждающие эту догадку, посыпались одно за другим.

«А теперь я хочу домой». – «Через два дня, – легко обещает врач. – А пока, извините, поколем вас немного». – «Тогда – телефон, срочно». Хмурится, достает из кармана листок, протягивает: «Это вам»… Почерк Ольги, крупные буквы пляшут:

«Мой дорогой, любимый, единственный! Эта чертова клиника и мне ужасно надоела. Третий день сижу под дверью главного врача, и только сегодня удалось его поймать. Здесь у них карантин, но завтра меня непременно пустят к тебе, сам главный обещал. А пока, умоляю тебя, слушайся этих извергов. Дай им себя полечить немного, окаянным. Ты чуть не умер, Марк, чуть не оставил свою маленькую девочку одинокой и безутешной… Потерпи пару денечков хотя бы ради того, чтобы потом мы снова могли заняться любимым своим делом. Я буду лежать на полу, а ты…»

Дальше читать Марк не стал.

Все их разговоры вдруг предстали для него совсем в другом свете. «Четырнадцать лет назад у меня погиб муж… Мне почудилось, что я спасаю не вас, – его…» А ее бедро тем временем все плотнее прижимается к его ноге. От бедра веет жаром. Да еще эта полупрозрачная рубашечка… И никак не оторваться от этих ножек в прозрачных чулочках. Что это она там ему рассказывает? Что-то печальное о злодеях, которые требуют с нее денег. Она – о грустном, а ему хочется ее… Господи, давно с ним таких приключений не было. Внутри дрожит каждая жилочка. А она все говорит… Да, ей угрожали и даже стукнули как следует о стенку. Она оттягивает с плеча шелковую материю и показывает синяк, синяк и половину маленькой, насмешливо торчащей груди. Он потрогал синяк. Нет, день сумасшедший, ему хочется хохотать, как малому ребенку. А чуть позже, уже совершенно голая: «Ты поможешь мне?» – кокетливо спрашивает Оля. «Ты еще спрашиваешь», – он стаскивает ее со стола. «Но мне нужно очень много денег», – успевает сказать она, прижатая грудью к столу, когда он уже тяжело дышит ей в затылок и держит крепко за бедра…

Целую неделю она потом просилась на работу к нему в фирму. Странное желание для чувственной дурочки, у которой в голове одни сексуальные игрища. Тем паче, что Ольга пожелала быть ни много ни мало – его заместителем.

«Я пригласила сегодня к нам на ужин Равиля». – «Зачем? Я его терпеть не могу!» – «Я думала, он твой друг», – надув щечки, обиженно тянет Ольга. «Да, разбираешься ты в людях, нечего сказать…» – «Но я не умею притворяться… Будь с ним полюбезнее, ладно?»

А как здорово она подловила его с замужеством. Все-таки она гениальная женщина, его Оля.

На ней тогда было желтое короткое платье, и они собирались в ресторан. Через два квартала она говорит: «Останови. Иди сюда, что покажу!» – и тащит его в подъезд. «Ты с ума сошла!» Они успели привести себя в порядок за секунду до того, как распахнулись двери лифта… «Говори – чего ты хочешь больше всего на свете». – «Замуж».

Третья жена – от черта. Складывая мозаику разрозненных воспоминаний и глядя на нее теперь под другим углом, Марк достаточно быстро все понял. Но это было не важно. И то, что это было не важно для него, и было самым важным из того, что произошло. Вот такая странность. Его не волновало то, что Ольга упрятала его в сумасшедший дом. А теперь он именно так расценивал свое здесь пребывание. Он догадывался, что для нее смысл всей этой затеи – в деньгах. Дурочка. Все-таки она дурочка.

А в чем смысл – для него? Смысл всей его жизни, этих бесконечных блужданий в черных пространствах между жизнью и смертью? Кажется, он кое-что знал теперь. Распахнувшаяся ли бездна открыла ему это, воспоминания ли о сыне, о Ие – Бог весть. Только смысл теперь был очерчен совершенно ясно. Он чувствовал себя пушинкой, перышком, качающимся на волнах судьбы.

И в этом тоже был смысл, может быть, самый глубокий смысл и был в именно в этом. «Дашенька. Нужно обязательно рассказать Дашеньке», – подумал он, засыпая.

8

Смешно, но ей не было ни до чего больше дела. Дара чувствовала себя маленькой беззащитной девочкой. Ей не хотелось ни с кем воевать, не хотелось принимать решений ежеминутно, поэтому в конце лета она взяла отпуск и совсем перестала появляться в фирме, оставив все дела на своих помощниц.

Целыми днями она лежала на диване, листая старые журналы.

– Ты чего лежишь? – спрашивала ее иногда Катька.

– Мама устала, – отвечала она.

– Почему? – не по-детски хмуря брови и подозрительно глядя на нее, спрашивала дочь.

– Просто так: жила-жила – и устала.

– От этого не устают, – немного подумав, изрекала Катька.

Ей пора было в школу. Катька с отвращением поглядывала на свои косички, которые мама поклялась ей отрезать, как только она пойдет в первый класс. Большие девочки не ходят с косичками, Катя давно заметила это. А Дара надеялась, что она одумается, не пожелает резать такую красоту. Но Катька была неумолима.

– Скорее бы!

Вот и сейчас она стояла у зеркала, дергая себя за волосы. Потом вдруг перестала дергать, замерла и уставилась на собственное отражение. «Совсем как я когда-то», – с нежностью подумала Дара. Но Катька поморщилась и отошла от зеркала. Что-то ей там не понравилось. Интересно, что?

Периодически Дара проваливалась в сон. И тогда ей снова снилось, что кто-то спасает ее. Непонятно было, правда, от чего, но ясно, что от чего-то страшного. От чего-то такого страшного. Ей нравился этот сон. Она укладывалась теперь спать по ночам и, обращаясь к кому-то, кто предположительно был там, наверху, гораздо выше, чем непосредственные соседи, просила: «Давай сегодня покажем мне снова этот сон, а?» И тот, кто сверху, показывал ей этот сон снова и снова.

Сергей теперь ее немного раздражал. Его деловая активность была похожа на бесконечное хвастовство. Он ходил по комнатам, высоко подняв голову.

– Все лежишь?

– Ага.

– А у меня сегодня…

Он уже оформил документы на открытие частного предприятия. Долго листал словари в поисках подходящего названия и не придумал ничего лучше, чем назвать свое детище «Тигром».

– Интересно, как ты будешь объяснять это?

– Хозяин ничего не должен объяснять. – С упором на слове «хозяин».

Дара морщилась.

Однажды днем кто-то позвонил в дверь. Она, не спеша, спустилась со второго этажа. Ну кто еще там? За дверью никого не оказалось. На полу перед порогом валялась газета. Дара подняла ее, и оттуда посыпались оранжевые цветы. Дара закрыла глаза. Это были такие же цветы, какие ее бабушка сажала всегда перед домом, – ноготки. Дара схватила цветы в охапку и побежала к окну.

«Господи, Сережа, – она чуть не приплясывала от счастья. – Прости меня, идиотку. Ты действительно любишь меня, ты даже помнишь…» Машины Сергея она за окном не увидела и поругала себя за нерасторопность. Решила позвонить ему позже на работу, но там все время было занято.

Вечером, открыв Сергею дверь, Дара хотела тут же высказать ему свою благодарность, но, вглядевшись внимательнее в его лицо, поняла вдруг – это не он. И действительно, войдя в зал и небрежно бросив свой дорогущий кожаный портфель на пол, он уставился на хрустальную вазу.

– Не могла ничего лучше придумать? Ну и странный у тебя вкус!

Дара ломала голову над этой загадкой битый час, потом хлопнула себя ладонью по лбу: ну конечно, как она могла забыть?..

Позвонила.

– Кирилл?

Здравствуйте, Дара.

– Как успехи?

Пока вроде неплохо.

– Хотела поблагодарить вас…

– Меня? – В его голосе звучало неподдельное удивление. – За что же меня? Это я должен звонить вам каждый день и благодарить.

Дара помолчала. Похоже, он действительно понятия не имеет об этих цветах. Или притворяется?

– Поблагодарить за то, что вы согласились преподавать. Кстати, вы любите ноготки?

– Это что такое?

– Цветы, – упавшим голосом сказала Дара.

– Не знаю, если объясните мне, как они выглядят, может, и скажу, люблю я их или нет.

– Это моя дочка спрашивает, ко всем сегодня пристает по этому поводу. Ну ладно, всего доброго.

Катька сердито посмотрела на мать.

– Не прикрывайся мной!

– Котенок мой, понимаешь…

Дара замолчала. Если Кирилл тут ни при чем, тогда – кто?

Через два дня случилось еще более странное происшествие. На этот раз не было никакого звонка в дверь, но, когда Дара вышла из дома, собираясь забрать Катьку из садика, на пороге снова лежала газета. Сердце у Дары запрыгало. Она двумя пальцами подняла газету. Но никаких цветов там теперь не было. Дара стояла и смотрела на нее как полная идиотка. «Кто? Кто?» – стучало в висках. Ничего не понимая, Дара стала спускаться по лестнице, чтобы выбросить газету в мусоропровод. И в тот момент, когда уже готова была разжать пальцы, вдруг увидела, что одно из объявлений обведено красным фломастером.

Дара прочитала коротенькое объявление: «Российская компания „Тигр“ объявляет дополнительный набор сотрудников. Требования к претендентам: свободный английский, компьютер, права класса „В“, высшее гуманитарное образование, приветствуется преподавательский стаж. Софья Алексеевна – только днем: тел.…».

Сначала Дара растерялась. Кому пришло в голову совать ей под нос объявление ее собственного мужа, тем более что она неоднократно уже читала его. Смешно, ей-богу! Зачем, например, преподавателю права? Глупая шутка, решила она, но все-таки вырвала из газеты клочок с объявлением перед тем, как выбросить ее.

Вечером она начисто забыла об этом объявлении, потому что, вернувшись из садика, Катя незаметно пробралась в ванную комнату и отчекрыжила себе одну косичку под самый корень.

– Мамочка! – завопила она, влетая в зал. – Получилось!

Дара чуть не упала в обморок. Косичка с заплетенным в нее бантом, которую ей протянула счастливая Катька, показалась ей живой. Она решила, что дочь ненароком отрезала себе какую-то часть тела. Дрожащей рукой Дара взяла косичку, а потом бросилась к Катьке – возможность сделать хоть какую-нибудь сносную стрижку казалась теперь невероятной. Дара кинулась звонить Регине. Регина обещала немедленно приехать и привезти свою парикмахершу. Она была такой кудесницей, что сумеет спасти положение.

Приняв сигнал «SOS», Регина вытащила бедную парикмахершу прямо из-под душа и привезла к Даре еще не обсохшую. Потом они принялись охать и ахать, усадили девочку на высокий компьютерный крутящийся стул перед зеркалом, и через час она сияла счастливой улыбкой, а мама и бабушка облегченно вздыхали: обошлось. Возможно, стрижка с чуть выбритым затылком и длинными прядями, закрывающими лоб, и была несколько экстравагантна для семилетнего ребенка, но красота Катерины, за которую они так упорно боролись, была спасена.

Потом четыре женщины пили вместе чай и весело болтали о чем-то чисто женском. Дара расслабилась и позабыла обо всем на свете, пока Регина не подошла к вазе с цветами.

– Это ты купила? – спросила она тихо, поглаживая букет.

Дара задумалась. Сказать ей – или не стоит? Регина резко повернулась к ней, будто что-то почувствовала.

– Сережа? – спросила она и сама же себе ответила. – Нет, конечно. Даша, почему ты молчишь?

И Дара ей все рассказала. Опустив только свое подозрение относительно Кирилла и телефонный разговор с ним. Регина разволновалась.

– Это как привет с того света, – сказала она с чувством. – Только вот от кого из них?

– Ма, о чем ты говоришь? Цветы-то настоящие. Их принес живой человек!

– Знаешь, Даша, я последнее время много читаю всяких мистических книжек, это может быть вовсе и не живой человек…

– Ма-а! От таких книжек можно сойти с ума, тебе не кажется? Все должно быть гораздо проще.

– Даша, даже если представить, что у тебя появился неизвестный воздыхатель, вряд ли он стал бы дарить тебе любимые цветы твоей бабушки. По крайней мере он должен был ее знать…

Регина вдруг села и закрыла глаза.

– Ма, тебе плохо? – подскочила к ней Дара. – Валидол? Ну не молчи, ма, может, «скорую»?

Регина взяла ее за руку, удерживая от попытки схватить телефонную трубку. Потом подняла глаза, полные чего-то такого, о существовании чего в душе Рины Дара даже не подозоевала. Дара села с ней рядом.

– Ты что, ма?

Но Регина не желала расставаться со своей тайной. Не желала рассказывать Даре, как когда-то стала виновницей… Никем она не стала! Но… Даже если с отцом Дара никогда не говорила на эту тему, почему же она, Регина, должна… Внутренняя борьба продолжалась недолго. Регина сильно сжала руку Дары.

– Так, ничего, голова закружилась…

«Бедная моя девочка, тебе придется выпить эту чашу до дна самостоятельно…»

– Теперь лучше?

«Неужели ты и вправду думаешь, что мертвые посылают нам цветы…»

– Уже лучше, – слабо улыбнулась Регина.

– Ну и слава Богу!

…Дара проснулась оттого, что кто-то изо всех сил тормошил ее. Открыла глаза и тут же получила крепкие дочерние поцелуи в обе щеки.

– Пора вставать, труба зовет! – проорала ей в ухо Катька те слова, которыми она сама поднимала ее ежедневно.

– Ты уже встала?

– Ага! Пошли скорее в сад!

Похоже, Катька встала давно. Ей не терпелось похвастаться перед подружками новой стрижкой. Всю дорогу она подпрыгивала от нетерпения, готовая пуститься вскачь, как только Дара выпустит ее руку из своей. Но вокруг сновали машины, и Дара крепко держала дочку за руку. Однако перед крыльцом детского садика Катя заметила девочку из своей группы и тут же перестала скакать. Она шла теперь медленно и степенно.

– Отпусти меня! – со свистом, кривя губы и прикрыв их ладошкой, прошептала она. – Я сама…

Катя делала вид, что не замечает девочку, до тех пор пока буквально не столкнулась с ней нос к носу.

– Катька! Это ты? – вытаращила глаза девочка.

– Да, – небрежно сказала Катя.

– Катька, а чево ты с собой сделала?

– Мы вчера парикмахершу вызывали, чтобы привела меня в порядок.

Катя с некоторым презрением поглядела на косички подружки, давая понять, что та – вовсе не в порядке. А потом, очевидно сомневаясь, поняла ли та ее намек, покрутила изящно ручкой у плеча и сказала:

– Вот это (небрежный жест) уже не носят!

Дара вернулась домой в приподнятом и несколько игривом настроении. Уморительная церемония, которую Катька устроила в садике, довела ее до слез. Даре тоже захотелось стать маленькой и точно так же легкомысленно расхваливать себя. Она нащупала в кармане куртки вчерашнее объявление. «Не знаю, кто ты и что тебе надо, – весело подумала Дара, – но если ты решил пошутить, посмотрим, кто из нас умеет шутить лучше». Дома она сняла телефонную трубку и попросила Софью Алексеевну.

– Але-у. Я слушаю, – жеманно ответила женщина.

Дара слегка опешила. Опытные менеджеры по подбору кадров не говорят «але-у».

– Я звоню по объявлению, – сказала Дара.

– Ну?

Дара едва сдерживалась, чтобы не засмеяться, но сохраняла любезный тон:

– Что вы имеете в виду?

– Ну и как у вас с этим, с английским?

– У меня все прекрасно, а как у вас? – спросила она по-английски, но собеседница, похоже, языком не владела.

– Ну ничего, – сказала та. – А как с компьютером?

– Ворд, пэинт-браш, эксель, – перечислила Дара компьютерные программы, но Софья Алексеевна, очевидно, понятия о них не имела.

– Да что вы мне все английский демонстрируете? – спросила она нетерпеливо. – Я ведь про компьютер спросила. Умеете?

– Да.

– Насколько хорошо?

– В полном объеме.

– Вы так уверенно говорите, – обиделась женщина. – А ведь мы проверим.

– Конечно, конечно. – Дара испугалась, что та вдруг обидится по-настоящему и повесит трубку.

Ей хотелось довести свой розыгрыш до победного конца. До того о самого момента, когда ее как лучшего кандидата представят наконец владельцу фирмы с громким названием «Тигр». Вот уж он удивится. А Дара скажет ему: чего там, давай я тебе помогу.

– Права есть? – продолжала допрос Софья Алексеевна.

– Да.

– И давно? – снова в ее тоне прозвучали подозрительные нотки.

– Пять лет.

– А сколько же вам тогда?

– Тридцать пять.

– Ну ладно. Образование у вас какое?

– Высшее.

– А поточнее?

– Университет, филфак.

– Философский? – разочарованно протянула женщина.

– Филологический, – поправила Дара.

– А-а-а. Тогда ладно. Учителем когда-нибудь работали?

– Да.

– Где?

– На курсах языка.

– Мне нравится все это, – резюмировала Софья Алексеевна. – Давайте встретимся с вами сегодня вечером, тогда и решим окончательно.

– То есть как это окончательно?

– Ну, вы расскажете о себе подробнее, а я запишу ваши паспортные данные. Кстати, паспорт захватите. А потом представлю вас нашему генеральному директору.

Дара мысленно потирала руки.

– Жду вас сегодня по адресу…

Дара начала быстро записывать адрес, но тут поняла, что речь идет о ближайшем универсаме.

– Это же магазин, – удивилась она.

– Вы не дослушали, – строго сказала ей Софья Алексеевна. – Там есть небольшое кафе. Я буду ждать вас за столиком ровно в шесть вечера. И пожалуйста, я вас очень прошу, не забудьте паспорт. И еще, как зовут-то?

– Аня, – соврала быстро Дара. – А как я вас узнаю?

– В шесть часов в этом кафе никого нет. Так что вряд ли кроме меня там будет еще какая-нибудь одинокая женщина с чашкой кофе.

«Значит – в шесть. Нужно будет забрать Катьку пораньше. Так, прическа сойдет, одеться, – она распахнула шкаф, – как-нибудь поскромнее, чтобы не вызвать подозрений». Она осторожно закрыла шкаф и села на кровать. И все-таки любопытно, что же ей хотел сказать незнакомец, подчеркивая это объявление?

9

Во дворе деревьев не было. Но зато сразу за высоченным глухим деревянным забором стеной стоял лес. И не просто лес – сосновый бор. Марк глубоко вдохнул воздух, напоенный запахом хвои.

– Здорово как, – сказал он тихо.

– Молчите, слышите, вы же клялись.

Женщина стояла к нему спиной и нервно поглядывала на окна большого деревянного дома. Она была огромного роста – метр восемьдесят. Именно этот рост и загнал ее в такую глушь. Здесь было где спрятаться.

Лет десять назад случилась в ее жизни несчастная любовь. А любить она тогда не умела. Вот сейчас бы… Да куда уж там! И потому что не умела любить, то есть не то чтобы любить, а таиться, скрывать свои чувства, испытала она самое страшное разочарование в этой жизни. Парень, тот самый, по которому она сохла, быстро обо всем догадался и однажды, когда она провожала его молящим взглядом, громко, так, чтобы все слышали, сказал: «Чего уставилась, шпала?»

Ребята вокруг разразились оглушительным смехом, а Валя стояла и глупо улыбалась ему вслед. Тем же вечером она пыталась покончить с собой, благо жила одна, без родителей. Проглотила шесть таблеток димедрола и уснула. Но не навсегда – как хотела. А только на пятнадцать часов. А когда проснулась – заплакала.

Недели через две она придумала новый способ, как свести счеты со своей горемычной жизнью, – решила уйти в монастырь. Узнала адрес, поехала. Ничего не скрыла перед настоятельницей, обо всем рассказала. Та решительно ей отказала в постриге. «Ты от любви бежишь, и куда бежать – тебе все равно. За Бога не спрячешься». Но, глядя на несчастное Валюхино лицо, оставила ее пожить при монастыре, а потом посоветовала устроиться работать в дом для умалишенных. «Там тебе и одиночество, и помощь душам заблудшим оказать сможешь. А через некоторое время посмотрим, куда тебя клонить будет: к людям или к Богу. Проверь себя!» И с тех пор вот уже восемь лет Валентина работала в «лесном доме», как его все называли. Тихо здесь было, красиво. И она до того привыкла к такой жизни, что другой больше и не хотела. Чем не монастырь?

Но молитвенник, который ей настоятельница подарила, стал ее настольной книгой. Каждое утро вставала она на час раньше всех, ждала, пока мысли не затихнут в голове, не оставят земные заботы, а потом без поспешности и с выражением искренним читала нараспев все утренние молитвы: молитву предначинательную, Святому Духу, Трисвятое, тропари троичные и так далее. А на сон грядущий читала другие молитвы: святого Макария Великого к Богу Отцу, святого Антиоха ко Господу нашему Иисусу Христу, кондак Богородице и исповедание грехов повседневное.

В посты к скоромному не притрагивалась, отдавала санитарам, которые очень ее за это любили. А не любили ее за то, что строго проверяла порции, которые разносились больным.

– Все равно он все по полу разбросает, – горячились санитары.

– А это мы еще посмотрим, – качала головой Валя и шла кормить больного сама.

При ней даже злая на язык Зинка больных не звала дураками. И даже Михалыч, больной, знающий только матерные слова, пытался перейти на нормальный человеческий язык:

– Ы-ы-ы… – мычал он. – Это… Поклон вам, мать… ой… с утречком.

– Нужно говорить: «Доброе утро», – поправляла его Валентина, как малого ребенка, глядя сверху вниз.

– Ага, ыгы, – радостно скалился Михалыч беззубым ртом.

А вот если Зинка дежурила, то не успевала она войти в палату, как он крыл ее матом, вспоминая за несколько секунд весь свой лексикон.

– Ща Валюхе расскажу, – отмахивалась она, и Михалыч прятался под одеяло, продолжая бранить ее оттуда, но уже совсем тихо…

Теперь Валентина стояла спиной к Марку и говорила:

– Вы же обещали!

Потом она взяла лопатку и принялась перекапывать клумбу.

– Значит, окончательно решили? – спросила она, по-прежнему не глядя на него.

– Окончательно, – тихо сказал Марк. – Сердце часто прихватывать стало. Да и дочку бы мне перед концом увидеть, поговорить с ней…

– Любите ее?

– Очень. Родной мой человек.

– Хорошо. Окно крайнее, то, что ближе к Михалычу, оставлю открытым. Ребята спирт пьют по субботам, так что путь будет свободен. А Зинку я на себя возьму. Заговорю – не услышит. А по силам ли вам семь-то километров лесом переть? Не заблудитесь?

– Нет, не заблужусь. Да и что такое – семь километров? Я еще мужик крепкий. Да и родные это для меня края.

– Жаль мне с вами расставаться, – грустно обернулась к нему Валя. – Растревожили вы мое сердце…

Три недели назад они с Зинкой посмотрели сериал, та передала ей дежурство и отправилась в свою комнату спать. Весь персонал жил здесь же, в лесном доме. Кто-то уезжал иногда на выходные, а Валюха всех подменяла. Здоровая она была – как мужик, да и ростом Бог не обидел. Так что и за санитаров оставалась, и за медсестру. Утром, прочитав молитвы положенные, Валя пришла в палату и стала просматривать Зинины записи. Ах да, Ковалеву ведь нужно укол сделать. Она поднялась, взяла лекарство, приготовила шприц, подошла к Марку и стала рассматривать синяк на его руке.

– Пожалуйста, – вдруг отчетливо проговорил он, – я вас умоляю, вы только не кричите.

Валюха обмерла и подняла на него глаза.

– Только вы можете мне помочь. Я не болен, я…

– Вы не волнуйтесь, – Валя погладила Марка по руке, – конечно, не больной, конечно, я вам помогу, – заговорила она с ним как с малым ребенком.

Марк усмехнулся.

– Не верите. Я что, очень похож на ваших пациентов?

То, что он совсем не похож на остальных больных, Валентина заметила сразу. Красивый мужчина. Такой… ухоженный, что ли? Красивый. Увидела бы где в другом месте – загляделась. Она знала также, что у людей со сдвигами в психике бывают просветления, однако верить им никак нельзя – они хитрые, в этом она убедилась не раз и не два. Только вот в лесном доме таких совсем не было. Здесь были те, кто уже окончательно потерял человеческое лицо. Многие не поднимались с постели никогда. Другие поднимались лишь для того, чтобы принять какую-нибудь вычурную позу и замереть в ней на несколько часов. И никто, никто из них никогда не говорил так связно. Может быть, он… Нет, Валя решительно потянулась к его руке.

– Успокойтесь, сейчас все будет хорошо!

– Одну минуту, только одну, прошу. Вы можете делать свой укол, пожалуйста. Только выслушайте сначала. Меня упекла сюда жена. Но у меня есть дочь от первого брака. Позвоните ей. Запишите номер. Ее зовут Даша.

– Я запомню, – пообещала Валя.

Марк продиктовал ей номер телефона, а Валентина вкатила ему укол.

Как только Марк отключился, ее охватили сомнения. А вдруг он говорит правду? Да нет, чего только эти психи не придумывают. Наверно, у него мания преследования. Она размышляла и автоматически водила ручкой по листу бумаги, выписывая цифры. Ага, приехали! Телефон дочки записала. Только этого не хватало. Валя скомкала листок и бросила его в корзину для бумаг.

На всякий случай она открыла его историю болезни. «Ковалев Марк Андреевич, – значилось там. – Столяр-судостроитель. Холост. Тяжелая форма шизофрении». Валя с раздражением захлопнула историю болезни. Поверила! Вот дура-то!

А через два дня, в следующее свое дежурство, когда делала ему укол, он снова открыл глаза. Взгляд был блуждающим, бессмысленным. Потом на минуту остановился на ее лице, губы слегка зашевелились. Валя даже наклонила голову. Нет, глаза снова закрылись, Марк уснул.

Вечером, перед вечерней молитвой, она никак не могла сосредоточиться. Все не шел из головы этот человек, так не похожий на остальных пациентов. Тогда она неожиданно для себя решительно встала и направилась в ординаторскую. Корзина для мусора была пуста. Валя расстроилась, снова достала папку с его историей болезни. На картоне сверху были выдавлены цифры. Она пригляделась, переписала их на клочок бумаги, сняла телефонную трубку и снова положила ее на рычаг.

«Это уже ни в какие ворота не лезет. Один дурак просит позвонить, а другая идиотка выполняет просьбу. И чью? Слабого на голову человека! Дура, ей-богу. Круглая дура, кругом – дура…» И, продолжая ругать себя на чем свет стоит, она набрала код Санкт-Петербурга и номер телефона, который ей назвал Марк.

– Ковалеву, – попросила она решительно.

На том конце провода молчали. Валя снова чертыхнулась про себя и собралась уже повесить трубку, когда женщина все же ответила:

– Ковалева – моя девичья фамилия.

– Вы Даша?

– Да, – спокойно ответила женщина, – Дарья Марковна.

Валя набрала в легкие воздуха и спросила:

– Дарья Марковна, не могла бы я переговорить с вашим отцом?

Снова – молчание. А потом:

– Папа умер седьмого июня, извините.

Женщина положила трубку.

Валентина снова ничего не поняла. Конечно, странно говорить о человеке, что он умер, когда он живой. Но если твой отец в сумасшедшем доме, да еще и в интернате, то есть – навсегда, то какой смысл объяснять это всем подряд. Единственное, что смутно Валентину, так это то, что она назвала точную дату – седьмое июня. Где-то она уже наталкивалась на это число… Да и голос у нее был по-настоящему грустный. Не похоже, что притворяется. Хотя… Валентина снова пролистала папку с историей болезни Марка. В глаза бросилась дата его поступления в лесной дом – седьмое июня.

Она не стала больше делать Марку уколы и старалась все время быть поблизости. Когда он открыл глаза, она спросила:

– Помните меня?

– Помню, – отозвался Марк.

Он еще не совсем пришел в себя.

– Я позвонила.

Марк наморщил лоб.

– Она сказала, что вы умерли.

– Бедная девочка.

Через некоторое время Марк спросил:

– Вы мне поверили?

– Не совсем. Расскажите-ка мне все по порядку.

И он целую неделю рассказывал ей о себе. Рассказал все, начиная с самого детства. Про мать, и про Ию, и про Сашку, и про Регину. Про Ольгу он рассказывал скупо – в общих чертах. Валентина слушала его и дивилась: что за странная жизнь была у человека, с ума сойти. Разговаривали они тихо, чтобы никто их не слышал из персонала. Марк опасался, что здесь Ольга кого-нибудь подкупила.

– Да что вы! – отмахивалась Валя. – Я их давно знаю всех.

Однажды дверь быстро распахнулась, и старик в обтрепанном галстуке-«бабочке» и в оранжевой вязаной шапке на голове хмуро уставился на них.

– Кто это? – прошептал Марк.

– Не бойтесь, это Михалыч.

– А вдруг скажет кому?

– Нет, – засмеялась Валентина, – не скажет. Эй, Михалыч, скажи что-нибудь человеку, – она ткнула пальцем в Марка, – а я пока выйду.

Михалыч за одну минуту обложил Марка матом так, что тот не выдержал и впервые за последние недели расхохотался.

…Они с Валей говорили о побеге. Это она подала такую мысль.

– Нужно вам отсюда выбираться. Нельзя эту вашу… безнаказанной оставлять.

– Да ничего у нее не выйдет.

– Почему?

– Потому что – дурочка.

– Вы уже на этом раз погорели, – напомнила Валя.

– Погорел ли? Может, именно это мне было и нужно…

Валя зарделась. Хотелось бы ей, чтобы последние слова Марка как-то относились и к ней. Нравился он ей. По-хорошему, спокойно так нравился. Как отец.

10

В огромном здании, которое раньше занимал какой-то то ли рыбный, то ли океанический институт, Сергей довольно дешево снял себе офис. Теперь он сидел среди голых стен и репетировал свои беседы с кандидатами, претендующими на вакансии в его фирме. Стол должен быть завален бумагами. Вот так: Сергей водрузил на него папки с диссертациями своих бывших аспирантов, которые принес из университета. Но все должно быть в полном порядке. Три аккуратные стопочки папок – этого достаточно. Жаль, еще не подвезли мебель: шкафы и компьютеры придавали бы ему больший вес. Ну ничего, он будет делать вид, что все это – техника, сотрудники, секретари – в соседней комнате. Периодически он будет выходить и возвращаться с такой, например, фразой: «Извините, сами понимаете – глаз да глаз за всем нужен».

Первым на его объявление откликнулся совсем молодой человек – вчерашний выпускник педагогического вуза. Соня провела с ним первый отборочный тур. Паренек не совсем подходил им: у него не было машины, а педагогический стаж ограничивался учебной практикой. Когда он осторожно заглянул в дверь, Сергей сидел с задумчивым видом над бумагами. «Ага, студент. Ну с такими мы запросто», – решил он.

– Входите, не стесняйтесь, – он старался не показаться излишне высокомерным, но сразу же определить дистанцию, на которой молодому человеку предстояло держаться в будущем. – Одну минуточку, мне необходимо срочно просмотреть отчеты. Присаживайтесь.

Сергей поправил очки и принялся внимательно что-то изучать. Иногда он вскидывал глаза на парня и внутренне негодовал: тот и не собирался «стесняться», а развалился на стуле, как у себя дома.

– Так, – потирая руки, великодушно сказал Сергей, закрыв папку, с кем мы сегодня имеем дело?

Молодой человек молча протянул ему резюме, отпечатанное на компьютере, и уставился в потолок. Сергей прочитал половину листочка.

– Все это, конечно, замечательно, – сказал он, двумя пальцами откладывая листочек. – Но давайте перейдем к делу. Расскажите мне о себе.

Молодой человек вздохнул и заговорил.

– Нет, нет, – перебил его Сергей, – все это я только что прочитал. Но вы же понимаете – это лишь формальности. И по формальным показателям вы нам вполне подходите. Но работать в нашей фирме – значит работать в команде. А знаете ли вы, что такое команда? Это когда все вместе вдыхают и выдыхают, когда все усилия отданы общему делу, когда…

– Я понимаю, – вставил молодой человек небрежно.

– Хорошо, тогда я вас слушаю, начинайте. – И он устроился в кресле поудобнее, снял очки и подпер подбородок рукой, располагая к откровенной беседе.

– Да рассказывать, собственно, нечего. Ищу работу с достойной оплатой – вот и все. А остальное в резюме.

– Ну хорошо, – вкрадчиво сказал Сергей, – давайте дадим волю нашей фантазии. Как вы представляете себе будущую работу?

– А чего ее представлять? Буду преподавать английский. Существует масса разных методик. Вы, кстати, какую предпочитаете? – немного раздраженно спросил молодой человек.

– Об этом мы поговорим немного позже, – Сергей назидательно поднял палец вверх. – А как у вас складываются отношения с людьми?

– Нормально.

– Вы конфликтный человек?

– В меру, как все. Только мы еще не выяснили главного: сколько вы платите в час преподавателям? Ваша барышня, – Сергей поморщился при этих словах: не смогла Сонька произвести подобающего впечатления, – наобещала золотые горы, но конкретно цифру не назвала.

Сергею не понравилось то, что молодой человек сразу решил говорить о деньгах, но, подумав немного, все же ответил:

– Вообще-то, пока кандидат не прошел систему тестов в нашей фирме, я не говорю с ним об оплате. Ведь неизвестно еще, выдержите ли вы конкурс. Но думаю, вам сказать могу, вы мне понравились, и я надеюсь, что вы легко пройдете все тесты. После испытательного срока я буду платить вам сто пятьдесят долларов. – Он взглянул на молодого человека с улыбкой благодетеля.

Но тот даже не улыбнулся, а ждал, что Сергей что-то еще добавит.

– Вы чего-то не поняли? – удивился Сергей.

– Сто пятьдесят – за что? Сколько часов в неделю нагрузка?

– Как сколько? Обычный рабочий день. Восемь или шесть, скажем.

Молодой человек поднялся.

– Меня это не устраивает.

– Одну минутку. Сколько же вас устроит? – не удержался Сергей, разочарованно поднимаясь со своего кресла.

– За эти деньги я согласился бы работать один час в день. Знаете, сколько стоит хороший репетитор сейчас? Семь долларов в час. Вот и считайте.

– Тогда нам с вами не о чем разговаривать, – отчеканил Сергей.

– Я тоже так почему-то подумал, – с улыбкой сказал молодой человек и закрыл за собой дверь.

Сергей от досады пнул стол. Черт! Нет, не нужны ему молодые-смышленые. Пусть Соня подбирает каких-нибудь замшелых безработных. Семь долларов в час! Вы только подумайте! Сколько же составит прибыль директора фирмы, если он начнет разбрасываться такими деньгами? Он взял карандаш, калькулятор и принялся быстро считать. «Наглец! – решил он, закончив свои подсчеты. – Просто наглец!»

Настроение было испорчено. Сегодня больше никаких кандидатов не намечалось. Соня отправилась на собеседование с какой-то мадам и обещала приехать после семи. Придется ждать ее здесь несколько часов. Можно пока сходить перекусить. Он уже запирал кабинет, когда услышал телефонный звонок. Может быть, кто-то решил записаться на курсы? Ему уже звонили несколько человек. Мало, конечно. Он поскупился на рекламу в газете и заставил Соню пройтись по городу и расклеить рекламные листочки, красиво написанные от руки, на столбах и остановках. Соня при этом все время скулила и требовала оплаты. Она работала уже почти месяц, а кормил он ее одними обещаниями и ежедневными тренировками по сексуальным многоборьям. Соня повзрослела, поправилась и была теперь, что называется, женщина в самом соку. Сергея тянуло к ней постоянно. Как только она приходили в офис, он тут же запирал дверь на ключ.

– Что, опять? – причитала Соня, но, как всегда, была покорна его воле.

От этого-то, может быть, свою волю он трижды переоценивал.

Провернув наконец ключ в замке, Сергей подбежал к телефону и поднял трубку.

– «Тигр?» – спросил приглушенный мужской голос.

– Да, вас слушают.

– Мне нужен ваш директор.

– Вам повезло, вы случайно попали на меня, – радостно сообщил Сергей.

– Слушай внимательно…

Сергей похолодел. И как он мог позабыть, что существует на свете рэкет? Кто, кроме этих бандитов, будет разговаривать с ним в таком тоне?

– …сейчас твоя любовница сидит в ресторанчике с твоей женой и что-то горячо с ней обсуждает. Адрес ты знаешь.

В трубке давно раздавались гудки, а Сергей все держал ее около ухи. Лучше бы это был рэкет. Ноги перестали слушаться. Он с трудом, держась за стол, добрался до своего кресла и тяжело опустился в него. Сергей никогда не задумывался о том, что будет, если Даша обо всем узнает. Он был уверен, что надежно защищен от таких сюрпризов. Неужели это Сонька нашла ее? И о чем она сейчас ей рассказывает? О том, чем они с ней занимаются ежедневно? Так вот о какой встрече она ему говорила. Вот с кем она встречается сегодня в шесть. Это, кажется, какой-то ресторанчик при универсаме. Ну конечно, он же около его дома. Нужно торопиться. Он еще может спасти положение, пока она не рассказала слишком многого. Даша поверит ему, а не этой девке. Какая дрянь, какая дрянь… Он выбежал из кабинета, позабыв закрыть дверь. Вспомнил об этом уже внизу, махнул рукой – что там красть? Сел в машину. И все-таки в голове не укладывалось, как Сонька, при всех разворачивающихся теперь перед ней перспективах, могла на такое решиться…

Сергей развернул машину и поехал на Васильевский остров. Он ничего вокруг не видел. Не заметил он и горбуна, одиноко стоящего неподалеку от входа в бывший институт. А горбун удовлетворенно хмыкнул при виде его, перешел дорогу и не спеша направился к автобусной остановке…

11

Ольга расплатилась с Валерой сполна, но все-таки они расстались недовольные друг другом. Ему все время мерещились бритоголовые мальчики, которые, не ровен час, могут нагрянуть, а ей казалось, что он не сумеет выждать два-три месяца, а начнет тратить деньги завтра же.

Ольга съездила на два дня в Питер, утрясла кое-какие вопросы с главным бухгалтером. Ей нужны были деньги, и как можно скорее. Он ломался. Говорил, что те магазины, которые они открыли совместно с Ольгой, только-только начали приносить прибыль.

– Так купи их у меня сам! – предлагала Ольга.

– На какие шиши? – прибеднялся бухгалтер, откровенно рассматривая ее ноги.

– Ты должен мне помочь. – Ольга села ему на колени.

Его руки побежали по ее телу под одеждой.

– У меня нет таких денег, ты же понимаешь. А наследство ты получишь не ранее чем через полгода. К тому же завещание…

– Разве было завещание?

– Наверно, было, я не знаю.

– Мне очень нужны деньги. Сделай что-нибудь.

И он сделал. Прямо в кабинете: быстро и просто.

– Послушай, – сказал он ей, отдышавшись. – Думаю, выход найти можно. Ты хочешь купить крупную вещь, насколько я понимаю. Правильно?

– Угадал.

– Из какой области?

– Из области недвижимости. За пределами…

– Это правильно, – одобрил бухгалтер и внимательно пригляделся к Ольге.

Да, он был слабым человеком, кто отрицает. Женщины и деньги были основными его слабостями, что тут поделаешь. Но чего он больше всего терпеть не мог, так это женских хитростей. Дурочек обожал, одаривал их, не скупясь, не сожалея потом, а вот таких проныр, как эта Ольга… Надо же, кто бы мог подумать.

– Купи в кредит, – посоветовал он наконец. – На первый взнос я тебе наскребу, а потом буду выплачивать частями.

– Составляй договор.

Уезжать нужно было срочно. Времени оставалось в обрез. Родственники могли нагрянуть в любой момент.

– Завтра, – пообещал бухгалтер. – Встретимся завтра.

В Энск Ольга вернулась во всеоружии. Первый взнос за дом в Финляндии был внесен, договор о продаже магазинов с полным расчетом в течение трех месяцев получен. Теперь нужно было окончательно избавиться от Марка.

Осуществить план оказалось гораздо сложнее, чем придумать. С раннего утра ее обуял беспричинный страх. То казалось, что кто-то ходит по дому. Она прислушивалась, ей чудилось, что скрипят половицы. Ольга несколько раз обошла дом на всякий случай. Конечно, никого в нем не было. У старухи такая система безопасности, что, шевельни кто-нибудь хотя бы ставни снаружи, тут же оглушительно ревела сирена. Отделение милиции находилось достаточно далеко от дома, но соседи сразу высыпали на улицу.

В конце концов собственные страхи рассмешили Ольгу. И чего она боится, какой такой грех на душу берет? Кому нужны эти люди? Недаром их выселили из города подальше, за тридцать километров – в чащу леса. Не станет их, никто и не заметит, только вздохнут с облегчением – нету, и слава Богу. Да и кому ее искать потом? Кто будет разбираться?

Но все-таки то, что предстояло совершить этой ночью, ввергало ее в панику. Все, что она до сих пор уже сделала, не оставляло ей никаких надежд. Она жгла за собой мосты, навсегда. Она теперь могла двигаться только вперед, навстречу своей финской мечте. Туда, где нет неблагодарной дочери, где нет отвратительных пьяных мужиков, где прошлое стирается из памяти под шум ветра.

До ближайшего поселка она добралась на попутной машине. Дальше – километров пять – прошла пешком. Обратного маршрута она не продумала заранее. Собиралась вернуться на проселочную дорогу и поймать попутку до города. Торопиться ей будет не нужно. Никто не сможет ее догнать. Ведь она собиралась спалить этот лесной дом дотла.

А что? Полыхающий летом лес – по телевизору каждый день говорят об этом. Лето стоит жаркое. С середины мая дожди прекратились. Пожар – это ерунда. Кто будет разбираться? Ольга шла по лесу и пыталась унять бурю, разыгравшуюся у нее внутри. Все было запланировано заранее, кроме этой бури. Она шла как-то непривычно быстро для себя, дыхание сбивалось, и ей приходилось останавливаться, чтобы отдышаться. «Это воздух такой тяжелый, хвойный, – пыталась успокоить себя Ольга. – Здесь дышится трудно…»

«Как чудесно дышится», – думал Марк, выбираясь из окна. Он с трудом дождался темноты, а когда стемнело, стал считать про себя от волнения и досчитал уже до трех тысяч пятидесяти восьми, когда в палату вошла Валентина.

– Ну вот и все, – сказала она. – Помните, минут через десять ходьбы будет развилка. Сворачивайте там налево. Если свернете правильно, после развилки идти вам еще километров пять до проселочной дороги. Там ночью фуры ездят. Подвезут. Вот. – Она протянула ему деньги.

– Это еще зачем? – удивился Марк.

Валя покачала головой.

– Бесплатно сейчас никто не возит. Ну, может, кто и возит, но к чему вам ждать. Заплатите и быстро доедете. А потом позвонить, может быть, захотите Даше своей. Берите, мало ли что.

– Спасибо, – сказал ей Марк.

– Вы бы сообщили мне потом, что ли, – попросила Валя. – Как там все обернется?

– Давай я тебе адрес Даши запишу, может быть, заедешь как-нибудь.

– А вы приглашаете? – спросила Валентина.

– Приглашаю, – улыбнулся Марк. – Хотя, знаешь, приглашать-то мне тебя пока некуда…

– Ну прощайте.

– Ну прощай. – Он пожал ей руку

Выбравшись из окна, Марк нагнулся и под окнами, прижавшись к деревянной стене дома, прошмыгнул к воротам. Открылись они легко, без скрипа. Молодец Валюша, ее работа. А то раньше так скрипели, что он в палате вздрагивал. Ну вот и все. Он зашагал по дороге. От свежего воздуха кружилась голова. Сердце купалось в какой-то старинной мелодии его молодости – не то «брызги шампанского», не то «рио-рита». Он закурил. Темнота – хоть глаз выколи. Ставишь ноги в темноту – как в пропасть.

И все-то вокруг ему нравилось. Все-то его радовало, как малого ребенка. И как-то совсем незаметно для себя он проскочил развилку и пошел совсем не по той дороге.

На той же развилке, где еще не остыли следы Марка, Ольга появилась спустя всего несколько минут. Если бы светило солнце, они непременно увидели бы друг друга. Дорога просматривалась далеко. Но опустившийся занавес темноты не дал им встретиться.

Оставшуюся часть пути она почти бежала. Все нужно было поскорее закончить. Поскорее, иначе она сойдет с ума, – ей так казалось. Она подошла к воротам, посмотрела в щель. Один только огонек горит, да и тот, похоже, оставляют на ночь. Окна темные… Неожиданно Ольга покачнулась и налегла на ворота. Они оказались не заперты. Вот так подарок. Ее трясло как в лихорадке.

Ольга скользнула во двор. Нет, вы только подумайте, дверь, входная дверь, открывалась внутрь. А рядом, вы только представьте себе, лежало несколько металлических палок. Ольга хохотала про себя. Сейчас, сейчас… Она бесшумно втиснула металлический прут в массивную дверную ручку: «А ну-ка выберись теперь, дорогой!» Быстро смочив куски ветоши бензином, поджигала их и забрасывала на крышу, приплясывая при этом.

Так, наверно, чувствовали себя ведьмы…

Первым почуял пожар Михалыч. Он открыл глаза и жалобно заскулил на кровати. Ему совсем недавно сделали успокаивающий укол на ночь, поэтому сил подняться не было. Он посмотрел на кровать Марка, которая стояла рядом с ним. Что-то его там не видно. Михалыч снова заскулил.

Валентина не стала плакать после ухода Марка. Очень ей хотелось, но она не стала. Зинка еще вчера уехала в город, к сестре. Братья-санитары напились до бесчувствия и храпели в ординаторской. Валя закрылась в своей комнате, вытащила молитвенник, перечитала все, что положено, и легла. Стараясь отрешиться от земных мыслей, она тотчас уснула. Бывает такая особенность у людей. Когда они волнуются – засыпают быстрее обычного: кончается запас жизнеспособности, что ли, жизнестойкости.

Вой Михалыча становился все громче. Валентина проснулась и не сразу поняла, что случилось. А когда поняла – метнулась к входной двери. Пелена дыма в коридоре ела ей глаза, жгла легкие. Валя билась всем телом в дверь, а та почему-то никак не хотела поддаваться. Она побежала в ординаторскую, за санитарами. Но что-то рухнуло в этот момент, задело ее голову Сверху сыпались горящие деревяхи. Ординаторская была охвачена огнем. Михалыч все еще выл в палате, но уже как-то тихо, без всякой надежды. Валентина снова бросилась к входной двери и изо всех сил навалилась на нее. Никакого эффекта. «Окно, – вспомнила она наконец, – одно окно не заперто». В расплавленном воздухе она пробиралась в сторону палаты, закрывая лицо от огня. Она даже не заметила, в какой момент потеряла сознание…

Сколько, интересно, он идет по этой несчастной дорожке, думал Марк. Вроде бы Валентина говорила о какой-то развилке. Он присел на корточки, закурил, задумался. Нужно возвращаться. Не то можно заблудиться. Да и ушел-то он еще совсем недалеко…

Над головой поднялся диск луны. А там, откуда он только что пришел, взметнулись вверх языки пламени…

От быстрого бега кололо в боку. Ворота были по-прежнему открыты. Марк подбежал к двери, потянул ее на себя и заметил металлический прут. Он вытащил его, отшвырнул, распахнул дверь. Валя лежала на полу в коридоре. Марк схватил ее, поволок к выходу, и как только вытащил на крыльцо, потолок в коридоре обрушился.

Марк стал тихонечко бить Валю по щекам. Она застонала. Через долгую-долгую минуту открыла глаза. Посмотрела на Марка. Лицо ее вдруг скривилось, и она заплакала:

– Михалыч…

Валя не договорила, ее скрутил приступ кашля. Казалось, сейчас ее вывернет наизнанку. Марк обежал дом, вот и окно, из которого он полчаса назад вылез. Михалыч стоял у окна и плакал. Сзади него клубился черный дым, стрелял огонь. Он понятия не имел, что окно открыто. Он только разбил стекло, чтобы легче было дышать.

– Мать твою, – жалобно сказал он, увидев Марка.

– Вылезай.

Марк распахнул решетку и потащил Михалыча на себя. Длинный больничный халат на его спине потихоньку тлел. Марк сорвал халат и стал затаптывать ногами. В эту секунду крыша с грохотом рухнула…

Переступив порог дома, Ольга упала в коридоре как подкошенная и залилась смехом. Нервы сдали. Из глаз катились слезы… Смех прекратился так же неожиданно, как начался. «Я не владею собой. Вот что значит – не владеть собой. Кто же владеет мной? Бред какой-то. Скоро я сама сойду с ума. Нужно взять себя и руки». Некоторое время она в растерянности просидела на полу, а потом решила: «Бежать, бежать отсюда немедленно. Не завтра утром, как собиралась. Сейчас, сию минуту. Через Энск идут десятки поездов».

Она встала. Ноги плохо слушались. Руки не просто дрожали – тряслись так, что она все время роняла на пол вещи. Защелкивая замки чемоданов, Ольга услышала, как кто-то тихо стучит в дверь. Она замерла. Кого это еще черт принес? Доченька явилась? Слишком поздно. Ночь.

Ольга на цыпочках подошла к двери.

– Кто там?

– Марк Андреевич дома? – спросил мужчина.

Ну сейчас она ему покажет! Уже все в округе знают, что Марк умер в больнице. Так нет, ходят все… Ольга распахнула дверь, набрала в легкие воздуха. И – задохнулась. В лицо полыхнули синие, такие знакомые глаза. Она попятилась, упала, поползла на спине, выставив вперед руку. Хотела закричать, позвать на помощь, но… лишилась чувств.

12

В ресторанчике действительно было пусто, поэтому Дара сразу заметила девушку, одиноко сидящую за столиком. Перед ней стояли маленькая чашечка кофе и бокал вина. «Удивительные пошли менеджеры», – весело подумала Дара и, приняв самый серьезный вид, скромно подошла к девушке.

– Софья Алексеевна? – спросила она несколько заискивающе.

– Ах, это вы, Аня? Присаживайтесь, не стесняйтесь. – Девушка рассеянно рассматривала зал.

На сцене за роялем молодой человек что-то небрежно наигрывал. Импровизированная мелодия плавно перетекала из одной тональности в другую, вплетались знакомые мотивчики, тянулись долгие паузы.

– Заказать вам кофе? – спросила Софья.

– Гм-м, может быть, я лучше сама? – вежливо предложила Дара.

– Пожалуйста. – Девушка, похоже, даже обрадовалась. – Я бы хотела послушать ваш английский.

– Сколько угодно, – тут же перешла на английский Дара.

– Нет, вы что-нибудь подлиннее скажите, – хитро сощурилась девушка.

– Ну что вам сказать? – продолжала Дара по-английски. – Вы очень, очень молоды. У вас голубые глаза и курносый носик. Тонкие губы, гладко зачесанные волосы заплетены в косу. Единственное, что меня удивляет, так это то, что вы пьете вино во время собеседования.

– Хорошо, – протянула девушка, прихлебнув из бокала. Дара готова была поклясться, что она не поняла ни единого слова. – А что вы умеете делать на компьютере?

– Все, – ляпнула Дара.

– Минуточку. – Девушка погрозила ей пальцем. – Все никто не умеет. Меня интересует, можете ли вы составить таблицу, написать отчет, найти нужный файл?

Судя по ее тону, компьютер она никогда не видела, по крайней мере вблизи.

– Думаю, смогу, – пообещала ей Дара.

– А теперь давайте пофантазируем, – предложила ей девушка.

– С удовольствием, – от души улыбнулась Дара.

– Как вы представляете себе свою будущую работу?

Дара подробно рассказала девушке, как она это себе представляет.

Соня смотрела на женщину раскрыв рот. Вот это – кадр. Все знает. И о преподавании, и о рекламе, и о конкурентах!

– Хорошо, – сказала она, когда Дара закончила. – Хочу вас обрадовать. Мне вы очень понравились. – Девушка выдержала паузу, стараясь придать вес произнесенным словам. – А это случается нечасто. Я теперь доложу о вас нашему генеральному, и он назначит вам день и час аудиенции. Рада вас поздравить…

В этот момент двери в зал с шумом отворились, и обе женщины по инерции обернулись. И обе разулыбались, увидев Сергея.

Если бы он заметил на их лицах эти улыбки, то, возможно, притормозил бы чуть-чуть там, у порога, а потом придумал бы что-нибудь и выпутался из этой ситуации с минимальными потерями. Но он был без очков, а в зале стоял полумрак. Поэтому, заметив Дару с Соней за одним столиком, он в абсолютной уверенности, что катастрофа свершилась, подлетел неуклюже к ним.

– Сережа, я нашла… – начала было радостно Соня, но Сергей перебил ее:

– Не смей, слышишь, не смей! Не слушай ее, Даша!

– Так ты ее знаешь?! – удивилась Соня.

– Да, это моя жена, – сказал Сергей и тяжело опустился на стул. – Не верь ни единому слову. – Он посмотрел на Дару и тут только понял, насколько поспешил со своими выводами.

Все трое замерли. До Дары медленно доходила суть только что разыгравшейся сцены. Кажется, эти двое знают друг друга довольно хорошо. И как-то так получается, что они вместе, а она, Дара, отдельно. Вот так здорово! Они сидели и напряженно молчали. Подошел официант:

– Что будем заказывать?

Ему никто не ответил. Они были как бегуны на старте: выстрел и они бросятся вперед.

Способность соображать к Даре не возвращалась. «Это невозможно, невозможно, – думала она. – Чтобы мой Сережа, мой родной Сережа…»

Музыкант прекратил играть, и в ту же минуту взревел магнитофон. Сердце Дары все сжималось и сжималось, ей казалось, что сейчас она умрет, потому что такое пережить нельзя. «Так не бывает», – думала Дара, а вся ее жизнь рушилась, и обломки летели и падали у ее ног.

Протянутую ей руку она увидела как будто издалека, из другого измерения. «Рука», – подумала Дара. «…В полете воздух гнет, смыкая пальцы в чашу сна… устами детства сладкий мед… и – вкус… и – легкость… и – узнать», – подсказала ей услужливая память. Дара вспомнила сладкое чувство покоя, когда опиралась на эту руку. На эту? Вспомнила почему-то, что у нее умер совсем недавно отец. Еще секунда – и она разревется на глазах у Сергея и у его… у этой… Дара подняла голову, но не разглядела лица мужчины: в зале мигали яркие огоньки, в глазах стояли слезы.

– Можно вас пригласить?

Она быстро подала ему руку, встала, положила руки на плечи. И первые слезы упали прямо на его рубашку.

– Ого! – сказал он. – Вовремя я.

Она не отвечала. Они танцевали молча. Но слезы все капали и капали из глаз Дары.

– Осторожно, тушь потечет, – предостерег ее партнер. – Не переживайте так. Треугольник, я понимаю. Но ему так идет его жена, простите. А вам он – совсем не идет.

Дара подняла голову:

– Жена – это я!

И разглядела наконец его лицо.

– Вот это да! – присвистнул музыкант.

Он увидел Дару, как только та вошла в зал. Интересная женщина, редкая, не похожая на здешних завсегдатаев, не того сорта. А вот блондиночка, к которой она подсела, та, пожалуй, из тех, что всегда не прочь выпить, особенно когда угощают. Интересно, что у них общего?

Долго гадать ему не пришлось. Запыхавшийся мужчина, упавший на стул, как раненый селезень, разрешил его сомнения: вот что у них общее. Интересно, как они будут его делить? Может быть, пополам? Сцена заинтересовала его не на шутку. Он отлично видел лицо Дары и прочитал на нем все, что она пережила только что. На мгновение ему показалось, что она сейчас расплачется, как маленькая девочка…

Его поступок опередил его мысли, хотя соображал он всегда удивительно быстро: «Можно вас пригласить?..» Он собирался вывести ее потихонечку через черный вход, чтобы избавить от надвигающегося скандала.

Закружил ее в танце по залу в сторону кухни и на кухне с сожалением выпустил из рук.

– Где вы живете? Давайте я вас провожу.

– Спасибо, – не глядя на него, сказала Дара. – Я живу в соседнем доме.

Он открыл ей входную дверь.

– Ну пока!

– Спасибо, – сказала она и вышла.

Он остался стоять на пороге. Смотрел ей вслед и думал: «Ну почему если и случается в жизни что-нибудь хорошее, то так ненадолго?» Еще он попробовал про себя пошутить, мол, на чужой каравай… Даже после развода с женой он не чувствовал себя таким покинутым и одиноким… «Не уходи! – крикнул он ей мысленно. – Останься». Она круто развернулась на каблуках и пошла назад. «Получилось!» – оторопело подумал он.

…Сделав несколько шагов по направлению к дому, Дара почувствовала, именно почувствовала, а не подумала, что ей не хочется туда возвращаться. Ощутила это какой-то пустотой в животе. Потому что Сергей, скорее всего, тоже сейчас туда явится. Она этого не выдержит. Нет, сейчас она к этому еще не готова. Но Катька и так уже полчаса сидит дома одна. Что же делать? Интересно, есть у них там, в этом ресторане, телефон? Должен быть…

И Дара повернула назад.

Он еще стоял и смотрел ей вслед. Вот и хорошо. Не придется колотить в дверь. Она пошла быстрее.

– Я не спросила: как вас зовут?

– Сергей.

Даша на минуту прикрыла глаза, но все-таки произнесла, через силу, похоже:

– Сергей, можно от вас позвонить?

– Конечно.

Он повел ее по узкому коридору и показал телефон.

– Мама, – решительно начала Дара. – Пожалуйста, съезди за Катей, забери ее на выходные. Что? Нет, у меня все нормально. Ну ты права, не совсем. То есть, может быть, даже совсем не… Не говори. Я ничего не хочу о нем слышать. Просто забери Катю – и все. Со мной ничего не случится. Точно. Нет, я не одна. Мама…

Первый раз в жизни она назвала ее мамой по-настоящему. Регина готова была выполнить любую ее просьбу. Даже если нужно было бы сделать что-нибудь противозаконное. Она набросила на плечи куртку, спустилась вниз, села в машину. Дара внимательно следила за набережной. Машина Регины показалась там через десять минут. Машины Сергея видно не было. Но он оставлял ее на стоянке, за домом. Музыкант сообщил, что в зале ни его, ни Сони больше нет.

Регона позвонила. Дверь ей открыли Катя и Сережа.

– Ну что, дорогая, поедем ко мне? – спросила она Катю весело.

– Почему… – начал было Сергей, но Рина удивленно посмотрела на него.

– Разве Даша не говорила? Мы с ней еще неделю назад договорились! Мы с Катериной идем в зоопарк!

– Ура! – завопила Катя и побежала укладывать вещи в новый рюкзак: зубную щетку и тапочки. – В зоопарк! Наконец-то…

– Кстати, а где Даша? – обратилась она к Сергею.

Он явно чувствовал себя не в своей тарелке.

– Не знаю, поехала на работу…

«Врет, мерзавец, – разглядывала его Регина. – Никогда ты мне, парень, не нравился. Никогда».

Увидев, как из-под арки вприпрыжку вынырнула Катька и побежала к машине, Дара облегченно вздохнула. Рядом с ней шумно вздохнул музыкант. Она посмотрела на него.

– Куда теперь? – спросил он.

– Не знаю.

Дара и вправду не знала. Мир, тот самый мир, который она знала еще четверть часа назад как облупленный, превратился вдруг в незнакомый и непонятный. Ориентиры пропали. Кругом была пустота. И в этой пустоте Даре предстояло проложить маршрут. Только вот куда податься? К маме? Чтобы поплакать у нее на груди? «Меня тоже бросили!» Она-то утешит. И в каждом ее слове Дара будет слышать отголосок одного и того же мотива: «Ну что ж – не ты одна!» Нет уж. Что-то не хочется. Да и Антона видеть нет никакого желания. В принципе можно поехать к Зое, попросить убежища, отсидеться. Нет, ни за что. Не хочет она рассказывать о себе никакой Зое. Никому она о себе рассказывать ничего не хочет.

– Можно пока посидеть здесь, – предложил музыкант. – Я сейчас должен играть. Вы любите музыку?

– Ну… – протянула Дара.

– Пошли! – обрадовался музыкант и потащил ее назад теми же узкими коридорами.

13

У подъезда затормозила машина, и из нее вышел высокий пожилой мужчина с палкой. Дети, возившиеся на крылечке, моментально затихли и замерли с открытыми ртами. Этот колоритный старик был похож одновременно и на Деда Мороза, и на Бармалея. Белые длинные волосы, черные широкие, сдвинутые на переносице брови, сверкающие глаза, толстая палка с головой кобры, у которой поблескивал один красный глаз, – здесь было на что заглядеться. Мужчина распрямил плечи и, высоко подняв голову, прошествовал мимо оторопевших детей в подъезд.

– Папочка. – Луиза Ренатовна поднялась на цыпочки и поцеловала отца в подставленную щеку.

Она взяла из его рук трость, поднесла ему тапочки и под руку провела в комнату.

– Здравствуйте, молодой человек…

Максим подскочил к старику, пожал протянутую руку. С лоджии вошел Николай Иванович Сумароков и обнял старинного друга. Вместе они воззрились на Максима.

– Ну что, присядем на дорожку?

Все присели, помолчали. Ренат Ибрагимович встал, откашлялся и торжественно произнес:

– В путь!

Все тут же засуетились, подхватили чемоданы, сумки, пакеты и гурьбой направились к выходу. В конце этой процессии шла Лада и демонстративно поднимала глаза к небу. Максим при этом делал ей страшные гримасы и все время толкал в бок. Марья Александровна расцеловала их и, оставшись в квартире одна, бросилась тут же к окошку – посмотреть на отъезжающих и провожающих, столпившихся возле машины.

Когда Максим попросил руки Лады, а произошло это ни много ни мало на следующий день после их прогулки под фонарями по ночному городу, то есть сразу после того, как ЛуизаРенатовна попросила Максима помочь Ладе развеяться и позабыть свои печали, Сумароковы рты раскрыли от удивления. Феликс молчал и отчаянно поглядывал на жену. А Луиза осторожно спросила:

– Не слишком ли вы мало знакомы для того, чтобы решиться на такой ответственный шаг?

– Вот мы и собираемся узнать друг друга получше, – сказал Максим. – Поэтому и решили пожениться.

– Но… вы не хотите подождать немного, только ради бога не подумайте, что мы с отцом против…

– Так вы «за»? – прищурившись спросила Лада, высунувшись из-за плеча Максима.

– Да я не о том. Я имею в виду подождать, чтобы, как это говорится, проверить свои чувства.

– Зачем? – спросил Максим. – Наши чувства ничто теперь не изменит.

– Всякое бывает, – вставил Феликс.

– Только не с нами, – решительно заявила Лада.

Луиза с удивлением смотрела на дочь, которая еще два дня назад страдала по какому-то врачу из Энска.

– Что до меня, то я полюбил Ладу с первого взгляда, и случилось это два года тому назад, – сообщил Максим.

– А я все равно не передумаю, – уперлась Лада. – Так вы «за»? – спросила она, поджав губы.

– Мы «за», – быстро нашелся Феликс, – но в семье такие важные вопросы решает исключительно твой дедушка. Ренат Ибрагимович прекрасный специалист в этом деле. Поэтому давайте-ка познакомим с ним Максима.

– Ладно, – махнула рукой Лада. – Дед – это человек, – сказала она Максиму. – Тем более что все равно придется знакомиться.

На следующий день Максим имел долгую беседу с Ренатом Ибрагимовичем с глазу на глаз. Лада изнывала с бабушкой на кухне, поедая сладкий хворост.

– Ну что же они так долго, а, ба?

– Ай, нетерпеливая какая! Мужской разговор уважать не умеешь!

В конце концов решили так: жениться, не представив невесту родителям жениха, никак невозможно. Нужно сначала съездить познакомиться. Это не важно, что они хорошо знают Ладу Она приходила к ним как гостья, а теперь она невеста, что не одно и то же. Но ехать с женихом одна Лада не может. «Да и не принято так!» – сказал дед. Поэтому он лично берется сопровождать их в славный город Энск к будущим родственникам.

– Хочет на твоих родителей посмотреть! – шепотом предупредила Лада Максима.

– Мне скрывать нечего! – гордо ответил он ей.

Как только родители вернулись с юга, Максим позвонил им и поставил в известность, что едет домой с невестой и ее дедушкой.

– А дедушка зачем? – поинтересовался Андрей.

– Вы будете смотреть невесту, а дедушка будет смотреть вас, – предупредил Максим.

– Мать, – закричал Андрей жене от телефона. – Он нам, кажется, тоже смотрины устроил!

– Не смейся, папа. Во-первых, у них в семье так принято испокон веков. Во-вторых, знаешь, кто ее дедушка? Ренат Ибрагимович Алтаев.

– Тот самый?

– Тот самый. А второй дедушка – Сумароков, ты знаешь. Тоже тот самый. А отец – тот самый тоже Сумароков, который берет меня к себе в экспериментальную лабораторию.

– Сынок, – засмеялся Андрей, – я и не думал, что ты у меня такой пробивной…

– Папа, я же не виноват, что Лада оказалась их дочкой. А наша бабушка оказалась их домработницей…

– Ладно, приезжайте. Не волнуйся, постараемся соответствовать…

Степенность и важный вид Ренат Ибрагимович сумел сохранить в течение часа по прибытии. Но веселый тон Андрея быстро сбил с него налет показной спеси, и спустя полтора часа они уже наперегонки упражнялись в остротах. После застолья сели играть в шахматы. Максим был секундантом, потому что мужчины не столько играли, сколько спорили о политике.

Нина неплохо знала Ладу. Она встречала ее, когда та приехала на практику в Энск, помогала устроиться в комнате, которую той дали, звонила иногда Луизе, рассказывая о дочери. И весной ходила в больницу по ее просьбе посмотреть на одного из врачей. Он произвел на нее удручающее впечатление.

Теперь Нина показывала Ладе семейный альбом. Вот Максиму годик, вот он делает первые шаги, вот это – уже в садике, вот – в десятом классе.

– А ваши фотографии? – спросила Лада.

– Тебе интересно? – обрадовалась Нина и притащила еще два толстых альбома.

– Это маленький Андрей.

– Не смей показывать мою фотографию в неглиже, мы еще не женаты!

– Это я с мамой. Это – лучший друг Андрея Марк. У них тогда была здоровенная собака. Вот она, рядом. Смешные мальчишки – не разлей вода были. Вот им уже по семнадцать. Вот – по двадцать пять. Вот наша с Андреем свадьба. Вот свадьба Марка – мы у них были свидетелями, а они у нас. Ия его – красавица. Жаль, умерла совсем молодой… Это мы строим дачу, а это Андрей с Марком снимались совсем недавно…

– Подождите-ка, можно я поближе посмотрю? – сказала вдруг Лада.

– Конечно. Это они специально обнялись, как на той детской фотографии…

– Его фамилия не Ковалев случайно?

– Ковалев. Слышала про него? Он у нас в городе был знаменитостью!

– А сейчас? – спросила Лада, всматриваясь в лицо на фотографии.

– Он умер, – сказала ей тихо Нина. – Мы узнали об этом, когда вернулись. Два месяца назад умер.

– Надо же. А я его видела в больнице, – сказала Лада.

– Когда?

Андрей тут же повернулся к ней, и все теперь смотрели на девушку.

Ей совсем не хотелось вспоминать тот несчастный эпизод, разрушивший ее надежды на любовь… Да и какая это была любовь? Так, заблуждение, странная глупость. Но не рассказывать же им сейчас об этом…

– В больнице, на практике.

– Но ведь ты была на практике в… – Нина не договорила. – Почему же тогда? Я не понимаю, постой…

– В психиатрическом отделении.

Нина и Андрей молча переглянулись.

– Не может быть. Ты ошиблась.

– Нет, я делала ему внутривенные инъекции, видела историю болезни. Ковалев – помню точно, а вот имени не запомнила. Собственно, после того, что случилось тогда, я и уехала из Энска, – добавила Лада, покраснев и посматривая на Максима.

Ему-то она давно все рассказала, и теперь он лихорадочно восстанавливал в памяти ее рассказ.

– Лада, – сказал он ей, – расскажи им. Расскажи им все… про Марка. Все по порядку.

– Он был без сознания, когда его привезли. В карте было написано – тяжелая форма шизофрении под вопросом. Я должна была сделать ему укол в час, но закрутилась и пришла только в три, а он… он уже пришел в себя, снял ремни, которыми был привязан к постели…

– Где я?

– В больнице, – Лада с ужасом смотрела на пациента, который, судя по записи в карте, мог выкинуть сейчас все что угодно.

Она чувствовала, что сейчас упадет в обморок. Мужчина повернул голову набок и снова спросил:

– Что со мной было? – А потом еще: – И почему ты так на меня смотришь?

Лада не могла вымолвить ни звука. Мужчина покачал головой:

– Ладно, позови главного.

И она побежала по коридору…

– Это невероятно, – прошептала Нина, когда Лада закончила свой рассказ. – Этого не может быть.

– Почему же она нам не сказала? – удивился Андрей.

Все замолчали. Ренат Ибрагимович, с его профессиональным журналистским нюхом, понял что-то, засыпал Андрея с Ниной, и Ладу вопросами. Что за человек был Марк? Кто его родные? Ах, вот как? А она кто? Только год?

– Так когда вы уехали на юг?

– Первого. У нас была путевка.

– Вы видели его перед отъездом?

– Конечно. Он ведь нас провожал. Жалел еще, что не может поехать с нами.

– Когда, Лада, говоришь, произошел у тебя конфликт с врачом?

– Восьмого июня.

– Это невозможно, ты что-то путаешь, – быстро заговорила Нина. – Дело в том, что Марк скончался седьмого…

Она расплакалась.

– Лада? – Ренат Ибрагимович строго посмотрел на внучку.

– Я никогда не забуду этот день. Это было восьмого июня.

Дед поднял брови.

– Может быть, вы ошибаетесь? Вас ведь не было в городе?

Нина всхлипывала теперь еще громче, а Андрей сказал:

– Эта дата стоит на памятнике – седьмое июня. Я записал.

– Может быть, ошиблись на кладбище или те, кто изготовил памятник?

– Если бы вы знали, что это был за человек, – сказал Андрей, – то поняли бы – он мог умереть только от разрыва сердца…

– Вы, Андрей, поэт, – ласково сказал Ренат Ибрагимович. – Это очень хорошо. Но сейчас нужно мыслить трезво. Попробуйте позвонить его последней жене и узнать, как он попал в сумасшедший дом. Это ведь просто, не правда ли?

– Да, – сказал Андрей. – Пожалуй, вы правы.

Он набрал номер телефона Марка. В трубке плыли и плыли длинные гудки. Он продолжал звонить снова и снова.

– Никого нет дома. Похоже…

В этот момент трубку сняли, и мужской незнакомый голос глухо сказал:

– Я слушаю.

Андрей растерялся:

– Кто это?

– Саша.

– Извините, видимо, я не туда попал…

Он повесил трубку. Достал из пачки сигарету, закурил, чего не делал вот уже лет пятнадцать. Он что-то вспоминал, посмотрел на номер телефона, который только что набирал и который до сих пор светился на телефонном табло. Нет, он правильно набрал номер, он не ошибся. И этот голос, так похожий на голос Марка…

Затем он встретился взглядом с Ниной, посмотрел на сигарету, которую держал в руках, сломал ее в пепельнице. Снова повернулся к Нине:

– Я, кажется, тоже сейчас сойду с ума!

– Что случилось? – Она напряженно смотрела на мужа. – Кто там был? – спросила она с расстановкой и потянулась к нему, переставая верить в реальность происходящего. – Кто? Марк?

– Нет, – покачал головой Андрей. – Не Марк. Саша.

Нина молча всплеснула руками…

14

Дара сидела за угловым столиком на отшибе. Сергей что-то наигрывал, народу с каждой минутой прибавлялось. Ее столик стоял у сцены, и она хорошо могла разглядеть его лицо. Пока в уголках глаз не загорались озорные огоньки, лицо оставалось серьезным, спокойным, дышало уверенностью. Неожиданно он хитро посмотрел на Дару и заиграл «Я встретил вас», делая ей при этом смешные гримасы. Даре очень хотелось поплакать вволю, но не получалось сосредоточиться на своем горе. Мир рухнул, и теперь не о чем было больше жалеть.

Перед ней на столике стояла бутылка французского сухого вина, виноград, салат из кальмаров и зелени. Но есть совсем не хотелось. Пить – тем более. Она лениво пощипывала виноград и никак не могла погрузиться в свои мысли, чтобы обдумать наконец свое плачевное положение. Все время ей что-нибудь мешало. То какой-то негр подошел, предложил перейти за свой столик. «Я не одна», – объяснила ему Дара, и он тут же откланялся. То вошла с хохотом шумная компания молодых ребят… Потом Дара подумала, что, может быть, и не было горя? Действительно, почему, собственно, горе? Ведь недаром говорят: все, что ни делается, – все к лучшему… И все-таки кому же понадобилось подбрасывать то объявление? Сначала ведь были цветы. Почему-то Даре вдруг показалось, что тот, кто прислал цветы, кто хотел, чтобы она узнала про Сергея правду, тоже любит ее. Как брат, что ли? Дара быстренько отогнала эту сумасшедшую мысль. Нужно все-таки все обдумать. Куда теперь деться? Где ночевать? Где жить? Как жить – это тоже не мешало бы решить заранее…

Но в этот момент молодой парень из шумной компании – здоровый такой, с бычьей шеей, на которой болтался огромный стилизованный крест, – подошел к эстраде и поманил пальцем Сергея. Тот свесился к нему.

– Давай душевное что-нибудь, – парень протягивал Сергею пачку денег. – Чтобы меня пробрало. И – на весь вечер. Понравится – еще заплачу.

– Хорошо, – пообещал Сергей, – сделаем. Что предпочитаете? Джаз? Рок? Народное?

Парень слегка сдвинул брови.

– Ты че, не понял? Подушевнее, говорю! И пой, а то скучно.

– Я не пою, – попытался отделаться от него Сергей. – Не умею, понимаете? Голоса нет.

– Ты че, мужик? Тебе деньги дали? Дали. Вот и отработай так, как я говорю, а не то…

Парень был уже достаточно навеселе. Но вид у него был такой, как будто он сегодня с утра еще никого не убил и очень мается по этому поводу. Он взял Сергея за ворот рубашки и слегка потянул к себе. Тот чуть не кувыркнулся со сцены…

– Дак ты… – Шея у парня налилась кровью, он собирал пальцы в кулак.

Вдруг на плечо ему легла легкая женская рука. Он обернулся.

– Я тебе спою, – пообещала Дара, отрывая пальцы парня от рубашки Сергея. – Отпусти его.

– Не врешь? – Парень прищурился. – Смотри!

Дара поднялась на эстраду по боковой лесенке.

– С ума сошла? – прошептал Сергей. – Даже если ты умеешь петь, ему все равно не понравится. Ты посмотри на его рожу… Спускайся налево, там есть дверь, и драпай.

– А ты?

– Я выкручусь. Сейчас тезка мой придет, наш охранник.

– Я тебя не брошу.

Она спустилась к столику, налила полный фужер вина, выпила залпом и почувствовала, как голосовые связки разогреваются. Парень с крестом следил за каждым ее шагом. Он даже привстал со своего стула, когда Дара сошла с эстрады. Поставив пустой бокал на стол, Дара помахала парню рукой и снова поднялась к Сергею.

– Ну что? Готов? Главное – не отставай.

«Так дымно, что в зеркале нет отраженья…» Он не отставал. Хотя сначала слегка обалдел и замешкался с вступлением. С таким голосом в оперный театр нужно, а не в пьяный кабак. В зале перестали жевать. Здоровяк с крестом сидел с открытым ртом. Дара плакала в голос. Это была песня про нее. Не про глупую измену Сергея, не про безысходную тоску и печаль покинутой женщины. Про нее – настоящую. Про нее, которая с первых же нот почувствовала, какая сладкая истома овладела сердцем, про нее, которой всю жизнь так хотелось петь. Только петь, ничего больше, больше совсем ничего. И если бы не этот страшный день, не этот дурацкий случай, она никогда, никогда бы не позволила себе. Она, быть может, так и умерла бы, не испытав больше ни разу этого блаженного чувства, когда душа вылетает вслед за звуками и кружится где-то далеко в космических неземных пространствах… Господи, как хорошо!

Переведя дыхание и не заметив оцепенения зала, она снова запела: «Без запретов и следов, об асфальт сжигая шины…» Она пела все подряд целый час. Глядя стеклянными глазами в зал, умирала и рождалась заново. Стоя на маленькой эстраде и видя, как полупьяная публика отбивает ладони, Дара разговаривала про себя с отцом…

«Что же ты мне не сказал, папа? Что же ты мне не сказал, что смерти нет, совсем нет. Я-то, дурочка, плакала… Мы теперь всегда будем вместе, я чувствую тебя рядом, мы теперь никогда не расстанемся…»

– Подожди, – говорил ей музыкант, когда уже под утро они сидели на берегу залива в ожидании рассвета. – Откуда ты это знаешь?

– Не знаю, не могу сказать. Только я чувствую, что существуют тысячи параллельных миров. Тысячи, понимаешь? И в каждом из них есть я, есть ты. Мы живем там совсем по-другому. Почему человек тоскует о счастье? Чего ему не хватает? Он чувствует, что где-то там, в параллельном мире, есть подлинное счастье, такое, какого он не нашел здесь, на этой земле. То, что со мной случилось сегодня, – это переход. Я проскочила в параллельный мир, я стала другой.

– Но почему именно сейчас? Ты ведь рассказывала, что и раньше чувствовала это…

– Не знаю, может быть потому, что я стала взрослой. Я теперь одна в мире. Отец умер – и я осталась одна.

– А дочка?

– Не то, не то. Нет больше людей, которые больше меня, старше меня, которые любили бы меня. Теперь я старшая, понимаешь? Моя очередь любить, беречь. Поддерживать небесный свод – это теперь моя задача.

Дара дрожала.

– Тебе холодно?

– Нет, это нервное. Мне страшно. Ты не представляешь, как мне страшно. До тошноты страшно оттого, что все это – случайность. Что этого могло не произойти. И я бы осталась в том сером мире навсегда.

– Этого не могло быть.

– Почему?

– Жизнь – только большое кармическое путешествие. С тобой должно было это случиться. Потому что все это – твоя судьба. Тебя всю жизнь только готовили к ней. Не важно, какой случай заставил тебя петь. Не этот – так другой, не другой – так третий. Но тебя заставили бы, понимаешь. Это твоя судьба. Ты ведь и в детстве чувствовала это, правда?

– Теперь я знаю, что правда. Но вчера? Скажи ты мне это вчера, я бы только посмеялась.

– Поэтому мы и не встретились вчера, – тихо сказал Сергей и протянул руку к ее лицу.

Дара подняла плечи.

– Подожди. Не надо. Я еще не привыкла к этому новому миру Я еще не освоилась здесь. Мир как-то слишком быстро рухнул и уж как-то совсем непростительно быстро выстроился заново. Мне кажется, так не бывает, так не должно быть.

– Так бывает только один раз в жизни, – сказал Сергей, наматывая на палец ее локон. – Нам повезло.

– Почему нам?

– Потому что мы вместе сейчас встретим рассвет в этом новом мире! Смотри!

Над заливом скользил первый солнечный луч. Слепо шаря по воде, золотой луч, казалось, прокладывал путь для встающего светила. Солнце вставало быстро. И их новый мир распахнул объятия ему навстречу.

15

Они сидели еще долго и смотрели, как догорает лесной дом. Валентина плакала, Михалыч жалобно поскуливал, Марк молчал. Он все еще не мог поверить в такую страшную развязку. Где-то в глубине души он понимал, что, если Ольга замышляла избавиться от него, она могла бы и… Но он не мог в это поверить. Все что угодно – но не это. Здесь же были люди. Нет, она не могла. Но кто же тогда? Кому пришло в голову забраться в глухой лес, закрыть дверь и запалить этот дом?

– Скоро сюда приедут, – всхлипывая, сказала Валентина. – По утрам привозят продукты.

Марк снова погрузился в раздумья. Что ему теперь делать? Если Ольга объявила всем о его смерти, стоит ли воскресать? Он настолько изменился за последнее время, что не чувствовал в себе сил вернуться к прежней жизни. Она была не нужна ему. Неужели после всего, что он пережил и понял, он теперь поедет спокойно домой? Для чего? Чтобы разобраться с Ольгой? Чтобы вернуть себе свою прежнюю жизнь?

– Да гори она синим пламенем, – подумал он вслух. – Правда, Михалыч?

Михалыч встрепенулся, покосился на Валю, потом нагнулся к самому уху Марка и радостно выдал нецензурную тираду.

– Правильно, – сказал Марк, внимательно выслушав его. – Молодец. Дай пять.

И они ударили по рукам.

Марк еще не решил, что ему делать дальше, когда на дороге послышался шум мотора.

Что-то слишком рано, – заметила Валентина. – Слишком рано, слышишь, Марк, машина так рано не приезжает! Уйдем, уйдем отсюда. Ведь кто-то же спалил этот дом! Пошли, скорее!

Она потащила Михалыча за полу халата в заросли малины. Марк подбежал к догоравшему пепелищу, взял на всякий случай металлический прут и присоединился к ним.

Пока Нина и Андрей обалдело смотрели друг на друга, Ренат Ибрагимович схватил телефонную трубку и нажал повтор. На этот раз трубку никто не взял.

– Едем, Андрей! – твердо сказал он. – Максим?

– Я готов!

К одиннадцати вечера они подъехали к дому Марка. Выскочили из машины, вбежали на крыльцо. Ренат Ибрагимович взялся за ручку двери:

– Подождите, здесь сигнализация…

– Какая сигнализация! Дверь открыта!

Они вошли в дом и долго бродили среди разбросанных вещей. Все было перевернуто вверх дном. Вещей Ольги нигде не было. Только вещи Марка.

– Она не говорила, что собирается уезжать…

– Да она, я вижу, многого вам не говорила, – сказал Ренат Ибрагимович. – Ладно, здесь больше делать нечего. Пошли.

Из ванной вышел Максим.

– Там…

И Андрей с Ренатом Ибрагимовичем ринулись туда. На полочке в ванной лежал собранный бритвенный прибор, им явно совсем недавно пользовались. Помазок остался мыльным. Андрей пощупал полотенце – оно тоже еще не успело высохнуть.

Домой ехали молча. Андрей все еще слышал голос, ответивший ему с полчаса назад по телефону, а Ренат Ибрагимович разрабатывал план на завтра.

Следующим утром главврач психиатрической клиники был приятно удивлен известием о том, что его с раннего утра дожидается в приемной известный журналист. Он только что вернулся со съезда психиатров в Москве и на работу забежал просто так, чтобы забрать кое-какие бумаги. Фамилию Алтаев он хорошо знал. Его разоблачительные статьи в период ранней перестройки каждый раз становились сенсацией. Приятное удивление сменилось неприятным волнением, когда седой старик с тростью попросил показать ему одну из историй болезни.

– Мы не вправе…

– Вы хотите, чтобы все было по закону? У меня достаточно оснований пригласить сюда прокурора.

– Так объяснитесь хотя бы.

– Не могу, – сказал старик и, перегнувшись через стол, добавил тихо: – Не имею права.

– Ну хорошо, – сдался главврач, – хорошо.

Пролистав историю болезни, Ренат Ибрагимович ткнул пальцем в последнюю строчку.

– Что сие означает?

Главврач быстро пробежал глазами последнюю страницу и сообщил:

– Это означает, что пациент страдал тяжелейшей формой шизофрении и был переведен в специальный интернат для душевнобольных.

– А с родственниками согласовано?

– Да, его жена подписала все необходимые документы. Вот, вот и вот…

– Где находится это заведение?

– В лесу, в тридцати километрах от города.

– Рисуйте план.

Главврач вытащил из стола карту, на которой синим фломастером обозначил маршрут.

– Я позвоню вам сразу же, как только доберусь туда, – предупредил Ренат Ибрагимович. – Будьте готовы к содействию.

– Хорошо. – Главврач побледнел от одной мысли, что на днях станет героем статьи известного журналиста. – Вы собираетесь писать об этом? – спросил он без всякой надежды.

– Нет, не собираюсь. Но если вы будете чинить мне препятствия, обязательно напишу. Вынужден буду написать.

– Никаких препятствий. Я искренне готов помочь вам и сам хочу разобраться в этом деле…

Ренат Ибрагимович закрыл за собой дверь.

– Только вот не совсем понимаю, в чем оно состоит, – сам себе сказал главврач, листая историю болезни пациента. – Ничего особенного, все законно.

Несмотря на то, что Андрей рвался ехать немедленно, Ренат Ибрагимович уговорил его все-таки поехать завтра с утра.

– В лесу темень. Собьемся с дороги – кому это нужно? А потом, кто нас туда пустит? Там все уже спать будут, когда мы доберемся. Потерпи до завтра.

И поставил будильник на восемь утра.

Ночью Андрей на цыпочках встал и переставил стрелки будильника на два часа вперед. Ему не терпелось встретиться со старым другом.

– Я и не думал, что в вашем Энске в восемь утра такая тьма стоит, – сокрушался Ренат Ибрагимович до тех пор, пока не посмотрел на наручные часы.

Сначала он обиделся на Андрея за обман, но тут же простил его: «Хороший человек, что с него взять?» – и прикорнул на заднем сиденье. Максима они оставили охранять Ладу и Нину. Ренат Ибрагимович считал, что оставлять женщин одних, когда мужчины лезут в такие дела, небезопасно.

В какой-то момент Андрей почувствовал запах гари.

– Ренат Ибрагимович, чувствуете?

Старик подскочил, протер глаза, принюхался.

– Вы чувствуете, дымом тянет?

Ренат Ибрагимович втянул воздух полной грудью.

– Да, кажется, мы опоздали…

К запаху дыма примешивался еще один страшный запах. Запах паленой человеческой плоти. Последний раз он чувствовал его давно, очень давно, в Центральной Африке, во время разборок местных жителей. Тогда спалили целую деревню.

Андрей остановил машину у распахнутых ворот. Ветра не было, забор остался невредим. А во дворе светились красные зловещие угли. Они открыли дверцы машины, но выйти не торопились.

Потом Андрей тяжело выбрался из машины, сел на бревно, закурил. В глазах его стояли слезы.

– Отдай-ка мне свою сигарету. Ты же не куришь! А я два часа уже мучаюсь, – раздался голос сзади.

– Марк!

И тот чуть не раздавил Андрея в своих крепких объятиях.

– Можно вас пригласить?

Дара встала порывисто и повернулась к незнакомцу. Сергей перевел дух. Пауза, повисшая за их столиком, слишком затянулась.

– Ну и дрянь же ты, – прошипел он Соне, как только они остались одни.

– Да я и понятия не имела, что это твоя жена! – воскликнула Соня. – Она пришла по объявлению…

– Что ты ей наговорила?

– Ничего! Это ты прилетел как идиот и все испортил! Кто тебя сюда звал? Ты же собирался ждать меня в офисе!

Сергей вспомнил анонимный звонок. Значит, кто-то все-таки знал о них с Соней, кто-то все это подстроил. Только вот кто? Голос был мужской. Может быть, этот кто-то и увел сейчас Дашу? Сергей огляделся. В зале уже никого не было. Он поднялся, вслед за ним встала Соня, и тут же к ним подошел официант.

– Хотите рассчитаться?

– Да, – сказала Соня и полезла в сумочку за деньгами.

– Здесь только что танцевала пара. Вы не видели, куда они делись?

– Вероятно, вышли, – пожал плечами официант.

Сергей побежал к выходу, Соня помчалась за ним. На улице никого не было. Он сел в машину и поехал домой. Соня зло посмотрела ему вслед и пошла к телефону-автомату.

– Привет, это я!

– Наработалась? – спросил Антон, ухмыляясь.

– И не говори!

– Увидимся?

– Да, я скоро приеду.

– Дуй быстрее!

16

Оставив машину на стоянке, Сергей поднимался домой. Он не стал вызывать лифт, а пошел пешком, пересчитывая зачем-то ступеньки. Его потряхивало немного от предстоящих объяснений с Дарой. Он выкрутится, он обязательно выкрутится. Ведь ничего не произошло. Совсем ничего. Пытаясь успокоиться, он постоял немного у двери. Лоб покрылся испариной. Сергей поискал носовой платок в кармане и не нашел. Отер лоб ладонью. Ладонь тоже оказалась потной и липкой. Он открыл дверь.

– Папа! Ну наконец-то! – бросилась к нему Катя. – Мама сказала, что придет через час. Стрелочка должна вот сюда дойти, пойдем я тебе покажу. – Она потащила его к часам.

Значит, Даши нет еще. Ну и хорошо, вот и хорошо. Сергей переоделся и заставил себя пойти на кухню и включить чайник.

Сейчас она вернется домой и застанет его спокойным, сидящим у телевизора. Он повернется к ней и удивленно вскинет брови: «Дара, ты ведешь себя как малый ребенок! Это непростительно». Так, так. Именно так. Лучшая защита – нападение. Что она ему скажет? Что все поняла? «Что ты поняла, глупенькая? Что ты себе придумала?» – здесь нужно будет рассмеяться. Он хихикнул.

– Папа, что с тобой? – Катя смотрела на него во все глаза.

– Катенька! – наконец-то он обратил на нее внимание.

Вот он, его спасательный круг, – Катя. Она ведь не сможет при Кате выяснять с ним отношения. Она ведь… Он ходил по комнате кругами, не зная, чем же заняться до тех пор, пока не вернется Даша.

– Папа, чайник отключился! – крикнула ему Катя, и в тот же момент раздался звонок в дверь.

Сергей шел к двери и повторял про себя: «Все будет хорошо, все будет хорошо!» Катька все-таки опередила его в последний момент и первая прорвалась к двери.

– Чур, я, чур, я открываю!

На пороге стояла Регина.

– Ну что, дорогая, поедем ко мне? – спросила она Катю весело.

– Почему… – ничего не соображая, начал было Сергей, но Рина удивленно посмотрела на него.

– Разве Даша не говорила? Мы с ней еще неделю назад договорились! Мы с Катериной завтра идем в зоопарк! И вообще – у нас большая программа на выходные.

– Ура! – завопила Катя и побежала укладывать вещи в новый рюкзак: зубную щетку и тапочки. – В зоопарк! Ну наконец-то…

– Кстати, а где Даша? – спросила Рина.

И Сергею показалось, что она уже все знает. Он замялся.

– Не знаю, может быть, поехала на работу…

Регина пожала плечами и отвернулась к Катьке.

– Говорила матери, чтобы купила тебе кроссовки на липучках. Ты теперь всю жизнь со шнурками провозишься…

А когда Дара не явилась ночевать, Сергей забеспокоился. Утром он позвонил Регине.

– Как там Катенька?

– Хорошо.

– В зоопарк сегодня собираетесь?

– Да.

– Вдвоем?

– Ты хочешь присоединиться?

Регина не хотела ему помочь. Не спрашивать же было прямо – ночевала ли у нее Дара. Ладно, сама объявится. Дара не объявилась ни в субботу, ни в воскресенье. К вечеру Сергей начал потихоньку паниковать. Вечером позвонила Регина и сладким голосом сообщила:

– Сережа, собиралась вернуть вам дочь, но она уснула у меня на диванчике. Я, пожалуй, не буду ее будить. Пусть погостит у бабушки, а в садик я позвоню.

– Хорошо.

Как она сказала: «вернуть вам дочь»? Значит, предполагает, что он дома не один. Значит, у нее Даши нет. Хорошенькая новость! Он растерялся.

В понедельник утром он позвонил ей на работу.

– Зоя, Дарья Марковна не заходила?

– А разве она собиралась?

Понятно. Там ее тоже не было.

Сергей поехал в офис. На утро у него была назначена встреча с кандидатами. Нужно успеть перед этим поговорить с Соней. Нужно сказать ей, чтобы она все отрицала, если Даша вздумает ее допрашивать. Дверь офиса была заперта. Он удивленно посмотрел на часы и открыл ее своим ключом. Странно, Соня должна давно быть на работе. Может быть, проспала? Он набрал ее телефонный номер, никто не взял трубку. Значит – едет. Хорошо.

Кандидаты, которых отобрала Соня, оказались никчемными. Зря потратил на них такую уйму времени. Один из них умудрился удивительно долго вешать ему лапшу на уши, пока не выяснилось, что английского языка он совсем не знает. В три часа дня Сергей снова позвонил Соне. Трубку взяла подружка, у которой она жила последний год, и сонным голосом спросила:

– Ну кто еще?

– Извините, будьте добры Софью Алексеевну, – официальным тоном попросил Сергей.

– Нет ее!

– Это с работы беспокоят, – быстро вставил Сергей, испугавшись, что девушка положит трубку. – Вы не знаете, где ее найти?

– Ах, с работы, – протянула она ехидно. – Так я вам вот что скажу: она себе другую работу нашла…

В трубке раздались гудки. Сергей, сдерживая ярость, положил трубку на рычаг. Он в миг забыл о своих неприятностях с Дарой. Его интересовала теперь только Соня. «Да как она посмела? – думал он. – Как она посмела не прийти? Как посмела рассказать этой дуре, своей подружке?» Дара могла делать все, что ей заблагорассудится, но Соня не смела вот так просто взять и исчезнуть из его жизни.

Сергей позвонил на всякий случай домой и, убедившись, что никто не снимает трубку, поехал к Соне. Дверь ему открыла та самая подружка, с которой он час назад разговаривал по телефону.

– Вам кого? – От нее разило перегаром.

– Соню.

– Ее нет. – Девушка попробовала закрыть дверь, но Сергей оттолкнул ее и вошел.

Он молча заглянул в каждую комнату и прошел на кухню.

– Вы чего это? Говорю – нет ее! Чего это вы? – Девушка ходила за ним по комнатам.

Сергей схватил ее за грудки и прошипел в лицо, выплескивая все раздражение последних дней:

– Где она?

– А вы, значит…

Сергей тряхнул девушку изо всех сил.

– Где она? – закричал он во все горло.

И тут же отпустил, испугавшись самого себя.

– Хорошо, – сказала вдруг девушка. – Я скажу, скажу! Чтобы ко мне вот так врывались… Я все скажу.

Она принесла записную книжку и вырвала из нее страницу.

– Вот, там вся их компания снимает квартирку. Там они.

– Кто они? – Сергей почувствовал, что ему дурно.

– Да Сонька с хахалем своим…

Сергей сел в машину. Он никогда не был решительным человеком, никогда не был смелым. Но сейчас он точно знал, что намерен делать. Он был намерен ехать по указанному девушкой адресу, разыскивать свою беспутную любовницу. Уличить ее, устроить скандал, избить до полусмерти. А потом, потом… Потом – все разом простить, заставить тут же, в той же самой постели, где ублажала любовника (нелепость, нелепость, он ведь не оскорбленный муж, значит, тот, другой, – не любовник!) ну не важно, на том же не остывшем еще ложе доказать ему свою преданность, свою любовь.

Машина катилась неровно и тряско. Он пересчитал все трещины в дороге, которые раньше старательно объезжал. Он всю дорогу думал о том, что скажет Соне, что напомнит ей, как будет убедителен. Она должна содрогнуться от того, что сделала. Она станет раскаиваться в тот же момент, как увидит его. Она не смеет!..

В таком состоянии здравые мысли обычно не приходят людям в голову. Так и Сергей ни разу не подумал о том, куда же денется пресловутый любовник? Не бросится же он бежать, как только увидит Сергея? К чему ему выпрыгивать в окно? Он ведь не спит с чужой женой, грозный и разъяренный муж которой только что вернулся из командировки. Он ни разу не подумал о том, что этот самый любовник может оказаться выше его ростом и шире его в плечах… В таком состоянии люди становятся полными ослами. Ими движет логика обманутых ожиданий и призрачных надежд на благополучный исход. Логика обреченных, которые не могут и не хотят верить в то, что все на свете когда-нибудь кончается. Непримиримая логика надежды на несбыточное…

У дома не смог сразу выбраться, пытаясь отстегнуть ремень безопасности. Давно нужно было отремонтировать эту штуку, заедает. Потом звонил в дверь, готовясь тут же устроить отеческий разгон своей Соне, готовясь тут же обрести доказательства ее прежней любви и покорности. Ему никто не открыл. Тогда он нажал пальцем на кнопку звонка и решил, что простоит так до тех пор, пока не получит все, за чем пришел.

Дверь распахнулась, и Сергей от неожиданности попятился.

– Ты? – удивленно спросил его Антон. – Что случилось?

Сергей поедал его глазами. Антон стоял, слегка покачиваясь, без майки, в одних джинсах. Из комнаты выпорхнула Соня, завязывая пояс халатика:

– Кто там?

Сергей вошел в коридор, не отрываясь глядя теперь на Соню. Антон несколько раз перевел взгляд с Сони на Сергея и хлопнул себя по лбу:

– Так это ты – Сережа! Вот это да! – Он захохотал. – Вот это действительно не пришло бы мне в голову. Ни-ког-да! Познакомься, Соня, примерный муж моей родной сестренки!

– Уйди, Антон, мне нужно поговорить с Соней.

– Да, – присвистнул он. – А Дара, интересно, знает о твоих нуждах?

– Уйди, прошу тебя!

– Антон, не уходи! – подлетела к нему Соня и вцепилась в руку. – Не уходи, я боюсь его!

– А я и не собираюсь. Давайте, валяйте, выясняйте отношения, а я посмотрю. Ты, Серега, не дрейфь, я про тебя все давно знаю. Сонька мне чуть ли не с детства про тебя все уши прожужжала…

Сергей смотрел на Соню. Соня – на Антона. Антон – на Сергея. Так они и стояли втроем, пока Соня не выскочила из комнаты.

– Подожди, – ринулся за ней Сергей.

– Эй, полегче. – Антон ухватил его за рукав. – Со мной не хочешь поговорить?

– Нет…

– А зря. Я тебе много сказать могу. Иди-ка ты, братец, к… сестричке. Соньке ты хуже горькой редьки надоел. Не знает, куда сбежать от тебя!

Сергей все рвался в комнату, но Антон держал его крепко.

– Ну куда ты рвешься? Не веришь мне?

Сергей взглянул на Антона. Тот говорил спокойно, держался мирно. Сергея это сбивало с толку. Неожиданно он почувствовал страшную слабость. Она накатила как-то внезапно, все тело обмякло, в груди слева скрипнуло что-то, отяжелело, как будто дверью защемили сердце, сжали тисками голову.

– О-о-о! Ты чего-то того… – Антон не договорил.

Сергей медленно стал оседать по стенке.

– Сонька, иди сюда! – заорал Антон. – Да иди же сюда, дура, тебе говорю.

Перепуганная, Соня выглянула из комнаты. Антон ткнул пальцем в Сергея.

– Тащи валидол какой-нибудь, что ли!

– Да откуда здесь валидол? Спятил? Его в больницу срочно надо.

Сергей становился белым как полотно.

– Ты на машине? – спросил у него Антон. – Да не молчи же, отвечай что-нибудь. Ну кивни хоть…

Сергей чуть качнул головой.

– Куртку дай, – крикнул Антон Соне. – Вставай, приятель. Лечиться поедем. Не то ты нам тут дуба дашь…

Он осторожно поднял Сергея и прислонил к стене. Соня принесла из комнаты куртку. Антон быстро накинул ее, застегнул «молнию» и успел подхватить падающего Сергея.

– Ну дела!

Он осторожно повел его вниз по ступенькам. Ноги у Сергея не слушались. Правую он практически не чувствовал. Антон вытащил у него из нагрудного кармана ключи, открыл машину, втиснул его кое-как на переднее сиденье, сам сел за руль.

– Только Да-а-е е-го-ори. – Язык во рту у Сергея ворочался с трудом, но Антон понял.

– Хорошо, хорошо, ты только…

Но Сергей откинул голову на спинку сиденья и потерял сознание.

– Господи! Этого мне не хватало!

Антон понятия не имел, какие больницы существуют в Питере и где они расположены. На Васильевском кругом одни роддомы. Туда везти бесполезно. Знал лишь больницу Мечникова, там у него друг как-то лежал. Туда и повез безжизненное тело Сергея. Глядя, как синева расплывается вокруг его глаз, Антон гнал машину со скоростью под сто километров. На набережной, обгоняя автобус, он вдруг почувствовал, как руль вырвало из рук. В считанные мгновения машину повело, и, пробив укрепления, она сорвалась в воду. Глядя через лобовое стекло, как в черной Неве отражаются облака, Антон лихорадочно пытался отстегнуть ремень безопасности…

17

От гостиницы «Прибалтийская» плавно отчалил пепельный «мерседес».

– Юра, мы не успеем, – хмуро посматривая на часы, говорил маленький щуплый господин с портфельчиком из натуральной крокодиловой кожи.

Говорил на родном английском.

Он торопился закончить дела в отвратительном сером городе и вернуться в Сидней, к родным пенатам. Там без него сохли омары, кисли вина и вообще, как ему мерещилось, творилось что-то невообразимое. И кто это придумал, что бизнес в России – интересное и прибыльное занятие? Кроме дешевой рабочей силы ему ничего здесь не приглянулось. Продукты! Может быть, здесь и дешевые продукты, но русские – совершенные варвары и абсолютно не умеют с ними обращаться.

Перелистывая еженедельник, он причмокнул, наткнувшись на удивительный рецепт, который поразил его в самое сердце. «Окрошка»… Салат, плавающий в настое квашеного хлеба. Если заменить несколько ингредиентов…

– Приехали!

Юрий первым выпрыгнул из машины. Маленький господин проворно огляделся: ресторанчик – так себе, дыра. Но сколько отличных машин стоит возле него: пять, семь, десять… Он сбился со счета.

В меню, наученный горьким опытом русской кухни, господин отметил лишь салат из зелени и картофель-фри. Бифштексами в маленьких ресторанчиках здесь называли самые отвратительные мясные изделия. Сделав заказ, он огляделся: похоже, здесь совсем нет русских. Вон его земляк с тринадцатого этажа. Того, черномазого, он тоже встречал в холле гостиницы, а этот в гараже пытался продать ему какие-то финские акции. Что они здесь делают? Может быть, здесь кухня какая-то особенная?

– А-а-а, – протянул он, – Юрий…

В этот момент все разом замолчали, и голос господина прогремел на весь зал. На него зашикали. Он втянул голову в плечи и посмотрел туда, куда были устремлены взгляды. На сцене стояла молодая женщина в черном длинном платье, с шеи спускался белый газовый шарф.

После первой же песни маленький господин послал Юрию воздушный поцелуй.

– Юрий, место главного маркетолога ваше. Сегодня же подпишем контракт. – Тут он прищурился и добавил: – Сразу после того, как вы подпишете контракт с ней, – и ткнул пальцем на сцену.

Потом он подпер голову локтями и больше не шевелился. Даже тогда, когда Дара начала петь по-английски…

– Контракт? Какой контракт? – После выступления она еще не совсем пришла в себя.

– Там за дверью стоит человек. Он предлагает нам с тобой контракт на три месяца в Австралию, в какой-то то ли клуб, то ли ресторан, но уверяет, что это самое респектабельное место в Сиднее.

– Ничего не понимаю.

– Да что тут понимать? Нас приглашают на гастроли. Проезд, проживание в лучшем отеле – за их счет. Предлагает владелец отеля и ресторана… или клуба… Ну, в общем, чего-то среднего между рестораном и клубом. Его представитель уверяет, что эти рестораны выше среднего класса.

– Ты знаешь, когда я согласилась петь здесь, – Дара обвела руками комнату, – я думала о неделе выступлений – не больше.

– Ну хорошо, а что дальше? Вернешься снова на любимую работу да к любимому мужу, так, что ли? Ты ведь сама говорила, что провалилась в параллельный мир, что твоя жизнь изменилась. А теперь удивляешься этим самым переменам!

– Мне и в голову не могло прийти, что это повлечет за собой. А потом, у меня Катька в школу идет…

В Сиднее тоже есть школы и, я думаю, ничуть не хуже. А потом – не забывай, это только на три месяца.

– Мне нужно подумать…

– Подумай. Но мой тебе совет – решай сейчас. Не то прошлая жизнь снова засосет тебя.

– Хорошо, я решила. – Дара снова чувствовала себя новорожденной в этом мире. – Зови «человека за дверью».

Юрий вошел с огромным букетом и с красной папкой, которую ловко раскрыл перед Дарой, как только та освободила его руки от цветов…

Не смея предложить Даре поселиться временно у него, Сергей отвез ее в квартиру своих родителей, пока те развивали трудовую активность на садовом участке под Выборгом, и сказал, что она может оставаться здесь сколько захочет, пока не разрешит семейные проблемы. Оставив ее одну, он отправился к себе. Поскольку расстались они ранним утром, хорошо было бы выспаться до вечера, до начала работы.

Он так и не смог уснуть. Закрывал глаза и сразу видел перед собой Дару… Что это? Любовная загадка? Романтический сплин?

Нет уж, спасибо. Все это он уже пережил лет этак …мнадцать назад. Какую бы загадку ни обещали женские глаза, какую бы тайну не скрывали нежные губы, в постели все женщины становились одинаковыми. Недаром он горько повторял каждый раз: «В постели все женщины на одно лицо. – И добавлял грустно: – И все – серы».

Грезя Дарой, он приказывал своему воображению молчать. Заткнуться и не высовываться. Однако воображение было своенравно. Тем более что после развода с женой он довольно долго – Господи, неужели целый год? – вел пуританский образ жизни, решив обойтись без женщин вообще. И вот теперь воображение рисовало ему Дару. Трепетную, с закрытыми глазами и полуоткрытым ртом. Эта картинка прокручивалась, словно рекламный ролик с текстом: «Пить по капле мед с твоих губ, да не иссякнет эта живительная влага». Или еще – Дару Страстную, с распущенными волосами, смело протягивающую руки к нему. Или – Дару Умиротворенную, над челом которой расплывался ореол божественной радости… Если они сблизятся и его постигнет привычное разочарование, трехмесячная сказка в Сиднее превратится в ад. Лучше держаться от нее на расстоянии. Почтительно и вежливо. В конце концов, для этого есть хороший предлог – она замужем. Хотя какой же это предлог?..

– Пока, – сказал он, проводив ее до входной двери вот уже в четвертый раз. – Жду тебя завтра. Держи – твоя копия контракта.

Сергей… Ну почему его зовут Сергей? Нет, не отличались его родители фантазией. Теперь ей придется называть его именем, которое она старалась изо всех сил выбросить из головы. «Есть женщины, которые во сне называют имена своих любовников. Для них было бы счастьем, если бы эти имена совпали», – пронеслась в голове нелепая мысль. «Эй, – закричала как бы вдогонку этой мысли Дара. – Что такое?! Никаких любовников! Бред!»

А кем он ей будет? Неужели только аккомпаниатором? Он, который снился ей последние несколько месяцев. Теперь она была уверена, что снился именно он, она узнала его безошибочно с первого же взгляда. И еще она знала главное – он теперь всегда будет рядом с ней. Почему? А это известно одному Богу.

И теперь она непременно будет счастлива. По-настоящему. Наконец-то будет счастлива.

– Ты уже уходишь?

Ну что ей ответить? «Да, я уже ухожу, мадам. Я страшно боюсь разочарований, я ужасно боюсь близости непосредственно с вами, мадам, поскольку всегда результатом такой близости с женщинами для меня становится вселенское, глобальное разочарование. Разочарование, принимающее размах космической катастрофы».

– Я…

Воображение его живо откликнулось на слова Дары и принялось за работу. «Ну давай, скажи, скажи ей, что ты с удовольствием выпил бы на ночь глядя чашечку чаю или чего-нибудь покрепче. Там, у мамы, стоит на полочке самодельное винцо. Она такого никогда не пробовала, скажи же ей об этом. Вино кажется легким, но после одного бокала слабеют ноги. Обманчивое вино. А если у женщины слабеют ноги, у мужчины всегда найдется пара крепких рук, чтобы донести ее до кровати. Ну или до дивана, на худой конец. Кстати: до дивана – значительно ближе. Да и интереснее на диване. Там можно…» «Молчать!» – мысленно крикнул он своему воображению и топнул ногой. Дара удивленно посмотрела на его непослушную ногу. Затем подняла глаза.

– Я бы никогда не осмелился просить вас…

– Что?

Она и не думала, какое впечатление может произвести на нее то, что он скажет. «Лунная соната» – обычный ритм внутренней работы ее тела: тока крови, биения сердца – перешла в вариации на тему «Женитьбы Фигаро». Все гораздо быстрее, четче, веселее. Она прислушивалась к себе: какие-то неожиданно нервные пульсации, громкие отклики, горячие приливы. Раньше с нею никогда такого не было.

– Стакан воды.

Он окончательно победил свое разрезвившееся воображение.

– Только стакан воды.

– Входи.

– Ты уверена? Может быть, я тут постою?

Да уж входи, ладно.

– И все-таки…

– Ну как…

Внимание! Сейчас она скажет «как хочешь», и жить станет гораздо тяжелее! Не дожидаясь конца фразы, он вошел и захлопнул за собой дверь.

Она засмеялась и пошла на кухню.

– Тебе из-под крана? – крикнула оттуда.

– Ни в коем случае, – крикнул он ей. – Только кипяченую. Я никогда не пью воду из-под крана.

Второй шнурок на ботинках никак не хотел развязываться. Пальцы немного дрожали, поэтому…

Они столкнулись в маленьком коридорчике, соединяющем кухню с прихожей. Квартирка была крохотная. Она сделала только один шаг с кухни, он – из коридора. И тоже – только один шаг. И вот они уже стоят, прижавшись вплотную, в тесном коридорчике, не в силах что-нибудь предпринять.

– Кипяченой нет, – нашлась наконец она. – Придется подождать, пока закипит…

– Я подожду…

Они продолжали стоять. И тут она на минутку стала Дарой Трепетной, совсем как в его воображении. На ее губах что-то блеснуло. Может быть, это капелька меда? Он уже собирался проверить, так ли, как зазвонил телефон и наваждение пропало.

– Кто это, интересно? – спросил Сергей. – Моим предкам так поздно не звонят!

Дара вдруг нахмурилась:

– Я дала ваш телефон маме, извини.

– Алло?

– Доченька! Случилась ужасная вещь… Не с Катей, не с Катей, за нее не волнуйся.

– Что? – упавшим голосом спросила Дара. – Мама, с тобой? Что?

– Не со мной. Хотя и со мной тоже. Бог меня наказывает. Сергей и Антон вечером ехали в машине…

– Ну?

– Они упали в воду. Они погибли. Оба.

– Я сейчас приеду, – сказала Дара и осторожно положила трубку.

– Пожалуйста, – попросила она Сергея, – пожалуйста, отвези меня к маме.

– Что случилось?

– Мой муж погиб. И брат тоже. Они ехали в машине. Нужно успокоить маму. Мы с ней теперь одни остались. И Катька…

– Я…

– Нет, не говори ничего. Не выражай мне соболезнования, – она посмотрела на него и слабо улыбнулась. – Что-то закончилось там, совсем в другой жизни. Закончилось ужасно, закончилось трагедией. Но это произошло в другом мире, понимаешь?

– Где-то там. – Она указала пальцем вверх.

Он машинально посмотрел туда – вверху на потолке болтался оплывший пластмассовый абажур.

– Я буду рядом, – сказал он ей, оставаясь в машине, когда они подъехали к дому Регины.

– Я знаю, – уверенно и спокойно ответила Дара. – Знаю.

18

День, когда Валентина приехала в Санкт-Петербург, был удушливо-жарким. Все, кто мог передвигаться, двинули на пляж. Вдоль Смоленки, от метро к заливу, с самого утра шел поток людей в солнцезащитных очках, с сумками, подстилками, надувными кругами и визжащими детишками.

– Мама, а когда же мы пойдем? – Катя стояла коленками на стуле и выглядывала на улицу.

– Милая моя, мне совсем не хочется сейчас находиться в толпе…

– Почему?

– Потому что вчера только были похороны, поминки. Мне не хочется сегодня веселиться.

– А дядя Сергей меня все время смешит, – тихо пожаловалась матери довольная Катя.

– Это ничего, ты ведь ребенок, а дети должны смеяться время от времени. Иначе что же будет?

– Мне жарко, я купаться хочу.

– Катя, разговор окончен, – строго сказала Дара.

Из кухни выглянул Сергей.

– Может быть, я свожу ее ненадолго?

Дара задумалась. Катя присела чуть-чуть, собираясь выпрыгнуть до потолка в случае, если мама разрешит.

– Я даже не знаю.

– Ну, мама!

– Хорошо! – Катька подпрыгнула. – Только ненадолго.

– На часик, – пообещал Сергей.

Валентина шла по перрону и удивленно озиралась. То ли народ стал выше ростом, то ли она немного «стопталась», но ее рост ни у кого не вызывал изумления. На нее вообще никто не обращал внимания. Вот чудеса! Но как бы там ни было, она чувствовала себя не в своей тарелке. Столько лет прожить в чаще леса и выбраться после этого в столицу – подвиг не для каждого. У нее слегка кружилась голова и от жары, и от такого количества народу. Она направилась к метро, сжимая в кармане записочку с адресом Дары и подробнейшей схемой, которую нарисовал ей Марк…

После всего случившегося Марк, добравшись до дома Андрея, сразу же почувствовал себя неважно и слег. Сердце все время выходило из ритма, а правый бок болел, не затихая. Лада с Максимом рвались в Питер, сообщить Даре радостную весть, но Ренат Ибрагимович, не доверяя их повышенному энтузиазму, настоял, чтобы поехала более спокойная и рассудительная Валя. Он много часов вместе с Андреем разговаривал с Марком и потом все никак не мог успокоиться. Как профессиональный журналист, он считал, что нужно довести это дело до конца: разоблачить заговор, вернуть Марку статус живого человека, по крайней мере. Но тот даже слушать об этом не хотел, уверяя, что его вполне все устраивает. Он не собирался никого наказывать, преследовать, разоблачать. Он собирался поселиться где-нибудь в лесу и скоротать оставшиеся ему дни под шелест берез.

Два раза во время этого разговора Ренат Ибрагимович вылетал из комнаты. Все, что говорил Марк, не укладывалось в его голове. Может быть, он действительно не в своем уме? Как можно бросить дело всей своей жизни на произвол судьбы и позволить пройдошливой девке безнаказанно воспользоваться плодами своего многолетнего труда? Девке, которая чуть не отправила его на тот свет? Нет, он, должно быть, в шоке и сам не понимает, что говорит.

Ренат Ибрагимович возвращался в комнату к Марку, а через полчаса снова выбегал оттуда, чтобы выплеснуть свое возмущение в соседней комнате. Ну что ты с ним будешь делать?! Что за человек!

Андрей же слушал Марка спокойно и грустно, кивая головой. Когда тот полностью изложил ему все, что пережил, Андрей слабо улыбнулся другу:

– И не подозревал никогда, что ты философ…

– Да я им и не был. Это ты всегда жил как философ. А я слишком мало думал и слишком многое делал не думая. Пока не понял, что не живу, а просто-напросто играю в азартную игру. Позови сюда сейчас Регину, и она втянет меня в игру «Возвращение блудного мужа». Она не спросит – хочу ли я этого? Я играл в бизнесмена, соревновался с самим собой. Смогу заработать еще больше? Смогу в незнакомой области добиться успеха? Я никогда не спрашивал себя – зачем все это?..

– Вы не о том говорите, – перебил его Ренат Ибрагимович. – Зло должно быть наказано, обязательно наказано. Иначе – что же получится?

– Зло? Но все, что со мной случилось, не было для меня злом. Я стал другим, я понял то, чего мне все время так не хватало. Пусть мне осталось совсем немного…

– Марк…

– Погоди, Андрей. Я же знаю, что немного. Но сколько бы мне ни осталось, я проживу эти дни так, как я хочу. А вы мне что предлагаете? Таскаться по судам, писать заявления? Нет уж, увольте.

– Хорошо, подумайте о дочери, о внучке. Это ведь их обокрала ваша… ваша…

– Да никого она не обокрала. Может, конечно, и стащит кое-что, так, по мелочи. Не нам ее судить…

– Ну знаете… – И Ренат Ибрагимович снова вылетал из комнаты…

Дом, в котором жила Дара, Валентина нашла довольно быстро. Вошла под арку, отыскала подъезд. У дверей лифта стоял мужчина. В руках у него был газетный сверток. Они вошли в лифт одновременно.

– Мне четвертый, – сказал он, подняв на нее глаза.

Она так растерялась, что ничего не ответила, а только промычала что-то невнятное. Этого не может быть. Марк рассказывал ей, но… Нет, это наваждение какое-то. Так не бывает. Приехать в Питер и сразу же встретить… Говорят, на свете живут двойники… Одно лицо. И голос – такой же, как у Марка, голос.

Двери лифта открылись. Мужчина вышел. Валентина спохватилась и нажала наугад кнопку. Лифт двинулся дальше вверх. Опомнившись, она вытащила из кармана бумажку с адресом. «Четвертый этаж, – стояло там. – Квартира сорок пять». «Ну конечно же!» – Валентина хлопнула себя по лбу. Лифт снова остановился. Она нажала четвертый.

Дверцы лифта неожиданно распахнулись. Саша решительно шагнул внутрь и столкнулся снова с той же долговязой девицей, которая только что поднималась наверх и таращилась на него как на восьмое чудо света. Он отступил, пропуская ее. Она замешкалась в лифте, поэтому, как только вышла, дверцы за ее спиной захлопнулись. Вот артистка! Саша нажал вызов, но лифт уже плавно шел вниз – кто-то перехватил его на первом этаже. Девица стояла как вкопанная и смотрела на него. Он уже собирался сказать ей какую-нибудь грубость, даже открыл рот. Но в этот момент дверь квартиры сорок пять распахнулась…

Дара слонялась по комнатам, не зная, чем ей заняться. Она думала о Сергее, о том, сколько лет прожила с ним вместе. Ее мучила мысль, что она виновата в его смерти. Экспертиза выявила у него инсульт. Антон, по результатам той же экспертизы, был пьян в стельку. Скорее всего, Сергей поехал искать ее, встретил Антона, и тут случился удар. Антон, хоть и был пьян, сел за руль и повез его в больницу, но не справился с управлением. Единственное, чего она не понимала, – где же они встретились? Регина уверяла ее, что сама понятия не имела, где проводит время Антон. Да и Сергей ей не звонил. А Антон… Удивительно. Не стало человека – и ничего не произошло. Такое чувство, что его и не было никогда.

Дара быстро устала от своих мыслей и пожалела, что не пошла на пляж. Сидеть и думать о том, чего нельзя поправить, – самое дурацкое занятие. Нужно только надеть слаксы и захватить темные очки. Она посмотрела на себя в зеркало и замерла. Теперь она была удивительно похожа на маму. На ту, настоящую свою маму с фотографии. Теперь она действительно очень на нее похожа… Дара взяла ключи и открыла дверь.

От неожиданности Валентина и Саша обернулись. Дара остановилась. Саша резко отвернулся и осторожно стал спускаться вниз. Дара, не отрываясь, смотрела ему вслед. Валя переводила взгляд с одного на другого.

Он спускался и чувствовал затылком ее взгляд. Что в нем? Отвращение к жалкому горбуну? Равнодушие к незнакомому человеку? Нужно уйти. Он столько раз рисовал себе сцену их встречи! Все должно быть не так! Он должен был сначала позвонить ей по телефону, поговорить. «Нет, нет. Я просто хотел справиться, действительно ли у вас был брат? А вы искали его? Я, конечно, могу вам помочь…» Разговор должен был состояться не раньше чем через месяц. Сейчас у нее траур. Она ходит в черном платье. Она похоронила мужа. Ее мысли заняты совсем другим. А вдруг она любила его? Саша отгонял мысль о том, что косвенно виноват в смерти Сергея. Но эта мысль возвращалась снова и снова. Последняя ступенька. Осталось только повернуть на следующий пролет и бежать сломя голову вниз. Кажется, она что-то сказала. Нет, не ему, конечно. Наверно – той девице. Он на мгновение замер, прислушиваясь. Нет, показалось…

– Саша!

Это – ему. Это она – ему. Дашенька, девочка моя маленькая, ненаглядная… Он повернулся и, засмеявшись, заплакал. В руках у него была газета, а оттуда падали и падали оранжевые ноготки, она протягивала к нему руки, она тоже плакала. Он бросился наверх, и последнее, что еще успел заметить, так это ревущую рядом девицу, обхватившую лицо ладонями.

– Где же ты был так долго? – причитала сквозь слезы Дара, обнимая брата. – Слишком долго, нельзя же так. Я знала, что ты есть. Я тебя помнила! Саша. Саша.

Вот теперь он ее нашел по-настоящему. Теперь он вернулся домой. Наплевать, что это совсем другой город и что его Даша стала на тридцать лет старше. Разве это имеет значение? Он вернулся. Она не забыла его. Она его любит. Она его не покинет.

– Никогда больше так не делай… – Дара оторвалась от брата, стала жадно всматриваться в его лицо.

– Ты стала похожа на маму, – сказал ей Саша.

– А ты… Господи, как жаль, что папа не дожил…

– Что? – Белое марево угрожающе нависло плотной волной. Только не это!

Он так долго играл и прятался. Он так долго готовился к встрече, он и не думал о смерти… Отец должен был дожить до глубоких седин, ходить по дому в очках и в тапочках, читать газету… Он не мог умереть таким молодым!

– Нет… – Он закрыл глаза.

«Нет» – прозвучало откуда-то слабо. Они повернули головы. На полу на корточках сидела та самая долговязая девица.

– Вы что-то сказали? – спросила у нее Дара. – Вы, кажется…

– Я из Энска, – глупо улыбаясь, ответила девица. – Я от Марка. Вот. – Валентина совала им записку с адресом, размазывая слезы по лицу.

– Он дал вам мой адрес? Он что-то хотел передать?

– Он хотел передать, что он жив, Дара.

– Вы, может быть, еще не знаете. Он умер совсем недавно…

– Мы познакомились с ним после этого…

Что тут началось! Хотя началось или кончилось – сказать трудно. Много было пролито слез, много сказано слов. Когда Сергей с Катей вернулись с залива, они застали дома странную компанию – улыбающуюся Дару с распухшим от слез лицом, горбуна с полыхающими синими глазами и великаншу, что-то шептавшую себе под нос.

– Ух ты! – обрадовалась им всем Катька. – Это что, гости?

Ее познакомили с родным дядей, и она поинтересовалась, останется ли он жить с ними. Потом – с высокой женщиной, и Катька чуть не свалилась, задрав голову вверх, чтобы разглядеть ее лицо. Женщина перекрестила Катю, та испугалась, замахала на нее руками и спряталась за спину Сергея. Дара представила своих гостей Сергею. «Это Саша – мой брат, помнишь, я тебе рассказывала? Это Валя, она говорит удивительные вещи… Она говорит, что мой отец жив, ты представляешь себе, жив! А это Сергей. Он… мой…» Дара не находила нужного слова, а Сергей сознательно не стал ей помогать. Интересно, как она выкрутится? «…Мой друг», – Дара вздохнула. Брат удивленно посмотрел на нее. Дара смутилась и стала теребить Катьку:

– Слышала, слышала, дедушка не умер. Он жив, представляешь, жив! Произошла ошибка…

– А может, папа тогда тоже потом оживет? – с надеждой спросили Катька.

Но ей никто не ответил. Все, как по команде, отвели глаза. Только Сергей улыбнулся и сказал:

– То, что случилось с твоим дедушкой, бывает раз в тысячу лет.

– А-а-а… – протянула Катька.

Они просидели до поздней ночи и рассказали друг другу все, что помнили, все, о чем старались забыть эти долгие годы. Рассказали, как жили, о чем думали, о чем мечтали. В два часа ночи спохватились, что не уложили ребенка. Дара побежала к Кате, но та уже давным-давно спала на диване рядом с включенным телевизором. Потом кто-то сказал, что нужно срочно собираться в Энск, к Марку. Все снова оживились, заговорили хором. Сергей пытался вставить, что никуда не поедет, что он не из этого муравейника, что у него работа, с которой его обязательно выгонят, если он исчезнет куда-то, но его никто не слушал. Дара сунула ему персик, Валя потрепала по плечу, а Волк только махнул рукой. Поняв, что ему не отвертеться, Сергей стал потихоньку грызть заледенелый фрукт.

Дара отвезла Катю к Регине на следующий день, расцеловала в обе щеки, рассказала о Марке. Регина хотела собираться тоже, но, узнав о Саше, внезапно села и обняла Катю.

– Поезжайте, с Богом.

И только когда Дара подошла к двери, она вдруг сказала:

– Передай ему…

Дара обернулась.

– Что?

– Нет, ничего. Ничего. Главное – возвращайся. Я буду тебя ждать.

Дара вернулась и тихо сказала Регине:

– Мама, ну о чем ты говоришь!

Поцеловала и быстро вышла.

19

Через два дня Дара сидела у ног отца на даче Андрея. Дом стоял на краю садоводства, кругом шелестели мелкие березовые листочки.

– Вот видишь, как все просто. Мое путешествие подходит к концу.

– Замолчи, – мурлыкала Дара.

– Но это не страшно. И ты, пожалуйста, не плачь, когда я умру во второй раз, ладно? Сколько же можно плакать? Знаешь, я все-таки понял, в чем смысл…

– Смысл чего?

– Да всего этого. – Он обвел руками небо, березы, дома. – Смысл в том, чтобы найти выход. Найти ту дверь, которая ведет туда, – он поднял глаза к небу. – Мы ведь устаем, ты пойми. То есть не мы, конечно, душа наша. Она из другого мира, хочет туда вернуться. Вот и ищет тот самый выход, ту самую дверь. Представляешь, как трудно ей открывать эти двери. Ведь неизвестно – та ли… Откроет – и снова здесь на земле, откроет – и снова жизнь. Ну сколько же можно? И вот однажды, когда выход все-таки найден, она открывает дверь и попадает наконец домой. Так что запомни: все, что происходит с тобой, – это только поиск выхода. Ошибешься – расплатишься новой жизнью, новыми страданиями. Так что ищи…

– Папа, – шепотом сказала Дара, глядя куда-то сквозь березовые стволы. – Я сейчас отойду на минуту. Ты только не волнуйся, ладно, папа? Только не волнуйся!

Она уходила как-то боком, Марк продолжал держать ее руку в своей, вот рука оторвалась, Дара ушла, зашла в дом. Марк посмотрел туда, куда только что смотрела дочь. На фоне белых стволов он разглядел силуэт человека. Тот приближался медленно и, казалось, тоже так же внимательно вглядывался в лицо Марка. Уже на пороге догадки Марк почувствовал, что ему не хватает воздуха, попытался встать. Проклятая почка тут же ответила острой болью. И душа наполнилась такой же острой болью, только боль эта походила на самое большое счастье.

Поздним вечером, когда его сердце снова не на шутку расходилось, а Валентина бегала с корвалолом по веранде, Марк держал Сашу за руку и повторял, глядя в сторону Дары:

– Если что со мной, вы все-таки не плачьте, слышите? Я получил все, что хотел, в этой жизни. Теперь уже все. – Он посмотрел на Сашу. – А Ию я встречу там…

По участку кругами осторожно выхаживал Михалыч. Все, что происходило вокруг, ему очень нравилось. Он мало понимал, что здесь творится, но гулять мог сколько захочет, и на окнах не было никаких решеток. Увидев, как Нина копается в саду, он взялся за лопату и вмиг перекопал ей весь участок.

– Валя, а ему не вредно столько работать?

– Не вредно. Полезно даже. У него силища-то – дай Бог!

Соседка-пенсионерка все заглядывала через низкий заборчик со своего участка к Андрею. Ей сразу приглянулся дедок, который приехал к ним погостить. А уж когда она увидела, как он за полчаса вспахал огород, то не выдержала и попыталась завести с ним беседу через забор. Однако Михалыч, которому крепко-накрепко запретили выражаться, смотрел на нее молча и улыбался. Тогда соседка, захватив банку с вареньем, пришла к Нине и как бы между прочим спросила про деда. А когда узнала его историю, принялась охать и ахать на все лады так, что насилу ее удалось домой спровадить. Через два дня соседка подошла потихоньку к заборчику и поманила Михалыча, который полол грядки:

– Ты слышь, старик, не век же у них жить будешь? Сдадут они тебя обратно.

Михалыч удивленно посмотрел на соседку, пригорюнился.

– Я вот что думаю, переходи-ка ты ко мне. Готовлю я – пальчики оближешь, а ты – вон какой работник, загляденье! И непьющий, говорят… Ну как, согласен?

– …твою мать! – радостно просиял Михалыч.

Соседка обрадовалась и побежала к Нине за его вещами. Нина стала хватать ртом воздух и махать руками Валентине. Та прибежала и, узнав в чем дело, удивленно посмотрела на соседку:

– Вы что? Ему же в больницу надо. Он сумасшедший.

– Да где это видно, что он сумасшедший? – обиделась на нее за Михалыча соседка. – Не пьет, работает! Мой вон супружник, пока жив был, все пил как последняя сволочь и тунеядствовал, а никому в голову его сумасшедшим назвать не пришло! А такого хорошего мужика обижаете!

– А может, так и лучше, – задумчиво протянула Валентина. – Я вам кое-какие рецептики дам. Купите на всякий случай. Если что – я пока здесь, а там видно будет.

И теперь каждый день Михалыч улыбался обитателям дачи из-за забора. Иногда он заходил к Марку, иногда – к Валентине. Сашку он ужасно боялся и, как только тот появлялся, тут же убегал. Через две недели он впервые сказал им через забор «здрасьте».

– Вот, – выглянула соседка, она старалась переорать работающую на соседнем участке бензопилу, – научила! Теперь с ним и в гости можно…

Марк умер через два месяца все там же, у Андрея на даче. Врач предупреждал – почки могут отказать в любой момент, нужно в больницу. Он прогнал врача. Он не боялся смерти. Да и что нового она могла открыть ему? Ведь он нашел дверь, нашел выход. Он уже не вернется сюда больше… Так почему бы не послушать, как шелестят листья берез, продолжительный гул… Это ведь в последний раз…

Саша с Валей переставляли мебель на веранде. Андрей с Ниной вот-вот должны были вернуться из леса. Марк сидел в шезлонге под березами, прикрыв глаза. Неожиданно он встал – Валя видела из окна, – словно его позвал кто-то, протянул руку вперед, потом оглянулся и упал. Когда Саша с Валентиной подбежали к нему, сердце его уже не билось. Рядом, трогая Сашу за плечо, слабо скулил Михалыч…

Собираясь в Энск, Дара заехала к Кириллу, хотя обещала Саше, что не будет торопить события…

– Сегодня умер твой дед, – объявила она ему мрачно с порога. – Я еду на похороны, вы как с Майей?

Кирилл смотрел на нее, словно на безумную, даже попробовал проверить, не пахнет ли от Дарьи Марковны алкоголем.

– У меня нет деда, – осторожно возразил он. – И потом, откуда вы знаете?..

Дара подошла к нему, обняла, положила подбородок на его плечо и развернула к Майке:

– Ну как?

– Я не понимаю, – пролепетала та, бледнея.

«Так и знала, что этим кончится, так и знала, что она уведет его…»

– Да смотри ты лучше! Мы ведь с ним похожи!

– Ну и что?

– А то! А то, что я его родная тетка!

Повисла пауза. Потом Дара рассмеялась нервно, и вслед за ней расхохоталась Майка. Они хохотали так до слез, показывая друг на друга пальцами, не в силах остановиться…

На кладбище было столпотворение. Здесь собрались все: Дара с Сергеем, Рина с Катей, Андрей, Нина, Валя, Саша. Из Санкт-Петербурга приехали неожиданно все Сумароковы во главе с Ренатом Ибрагимовичем. Кирилл крайне удивился, встретив здесь и Рената Ибрагимовича, и мамину давнюю приятельницу Луизу Ренатовну.

– Это тот мужик, который нас с мамой из Америки вытащил, помнишь?

– А почему он здесь? – спрашивала Майка.

– Не знаю, – пожимал плечами Кирилл.

Больше всего его интересовало, кто же его отец. Он подозрительно поглядывал то на Андрея, то на Феликса.

– Кирюша, – подошел к нему после панихиды Ренат Ибрагимович. – Вырос-то как! Ты с кем?

– Я с отцом… – схитрил Кирилл.

– Понятно, – протянул Ренат Ибрагимович и посмотрел на Сашу.

– Ну не расстраивайся ты так, – утешала его Майка спустя час. – Ты ведь не знаешь, какой он человек.

– Мне он не нравится! И потом – он меня сам бросил…

– Да нет, не бросил… – Майка осеклась.

– Майя! Майя! Ты что, тоже за них, да? Тут сговор какой-то, ей-богу. Дара моя тетка, Ренат Ибрагимович друг моего деда, а ты… Ты что-то знаешь и молчишь?! Ты?!

Майка закрыла ему рот руками, чтобы не перебудил всех, потом виновато обвила его шею руками и принялась рассказывать.

– И ты молчала все время? – вставлял сокрушенно Кирилл одну и ту же реплику – на другие не хватало воображения.

– Но он просил… Ты знаешь, я, кажется, поняла. Он ведь и Дару нашел только потому, что я тогда сказала о ней. Видел бы ты его лицо! Вмиг стало спокойное – как в церкви. «А что, говорит, Дарья Марковна – очень редкое имя?» И странно так улыбался…

Они шептались часов до трех утра. Потом Майка уснула, а Кирилл, повертевшись еще полчаса с боку на бок, нашарил на тумбочке сигареты и вышел на улицу. Там, у дома, уже курил кто-то.

– Спичек не найдется? – спросил Кирилл.

– Держи, – повернулся к нему Саша.

Кирилл столкнулся с Майкой, когда та шла умываться утром.

– Ты не спал всю ночь? – спросила она.

Кирилл смотрел на нее, смотрел, а потом схватил в охапку и сказал:

– Ненаглядная моя, знаешь, пожалуй, придется на тебе жениться!

– Что это с тобой случилось? Ты ведь борец за свободную любовь!

– А вдруг ты потеряешься? Знаешь, в этом мире, оказывается, так просто потеряться…

Позже всех проснулся Ренат Ибрагимович. Проснулся, и тут же к нему вернулось вчерашнее возмущение. «Безумные люди! Совершенно безумные эти Ковалевы! Говорят о чем угодно, только не об Ольге. Как будто живут в лесу, а не в человеческом обществе». Он, закаленный в газетных баталиях боец, не мог оставить это загадочное происшествие. Поэтому, вернувшись после первой своей поездки в Энск, активно взялся за дело. Он довольно быстро выяснил, что Ольга давно уже прикарманивала деньги Марка. Что на эти деньги прикупила себе три магазинчика, которыми владела совместно с главным бухгалтером фирмы. К нему Ренат Ибрагимович и направился.

– Ну что, брат?

Но «брат» уже знал, что Марк Андреевич оказался жив. Он всегда читал статьи Рената Ибрагимовича с внутренним содроганием. Поэтому, не заставляя себя долго ждать, рассказал обо всем, что знал, всячески умаляя свое участие в этом довольно гнусном деле.

– Но о том, что она объявит живого человека умершим, я понятия не имел, уверяю вас!

– Так где она теперь?

– В Финляндии. Собиралась покупать там дом. Деньги на первый взнос я ей был вынужден дать. Остальные обещал высылать частями. Но теперь, разумеется, даже не подумаю!

«Разумеется, продувная ты бестия. Ты, пожалуй, и так ей ничего бы не выслал».

– Что меня теперь ждет? – покорно спросил бухгалтер, а рука проворно легла на ручку выдвижного ящика: «Интересно, сколько он запросит?»

– Тебя теперь ждет Страшный суд! – сверкнув на него глазами, ответил Ренат Ибрагимович.

Очень уж ему не хотелось говорить этому пройдохе о том, что Марк всем все прощает и желает здравствовать.

– Вы… вы имеете в виду… наш суд? – Рука потянула ящик на себя.

Ренат Ибрагимович решил бороться самостоятельно. Если эти глупые Ковалевы не хотят за себя постоять, он им поможет.

– Вернешь все деньги – до копеечки. Отчеты я проверю. Попытаешься удрать – из-под земли достану. Понял?

– И все? – Похоже, давление у бухгалтера резко упало: мышцы лица расслабились и оползли. Он слабо улыбнулся.

– А если пташка эта появится на горизонте…

– Тут же звоню лично вам! – отрапортовал бухгалтер, ловя на лету визитку Алтаева.

Ренат Ибрагимович за эти месяцы успел познакомиться и с Валерой, которого сняли с должности заведующего отделением и потом уволили. Он знал даже то, что Ольга столкнулась перед отъездом с Сашей. Тот, разыскивая отца, зашел в бабкин дом. Ему открыла женщина и страшно закричала. Он испугался, как бы она не перебудила весь район, нырнул в темноту. А через несколько минут увидел, как она бежит с чемоданом…

Тогда он вернулся, удивился, что двери стоят нараспашку. Посидел, решил принять душ с дороги, побрился. А тут раздался странный звонок. «Это кто?» – спросили его. Сначала голос показался ему знакомым, и он ответил «Саша». Но на том конце провода бросили трубку, и он решил, что ошибся, что отец здесь больше не живет, что женщина побежала заподмогой и что звонили только что из милиции. Тогда он осторожно вышел и уехал в Санкт-Петербург той же ночью.

Все эти истории Ренат Ибрагимович аккуратно записал и составил полный отчет на тот случай, если кто-нибудь из родственников Марка заговорит об Ольге. Он бы достал свой отчет и зачитал им вслух, может быть, последнюю свою статью. Но никто ничего не сказал. Как будто ее и не существовало. «Безумные люди!» – возмущался Ренат Ибрагимович, перечитывая в сотый раз свою статью. Напечатать ее, что ли, где-нибудь? Нужно поговорить с главным редактором «Огонька». Хотя… Нет, не будет он этого делать. Ведь первое, что он узнал об Ольге, была ее девичья фамилия. Сумарокова. Видано ли? Жена старшего сына Николая. Чего только в жизни не бывает…

20

Осень у Дары ушла на то, чтобы передать дела Регине. Сначала ма только плакала, просила Дару остаться, не ехать в Австралию или оставить ей Катьку. Но Дара терпеливо уговаривала:

– Ма! Я уезжаю только на три месяца. У нас на руках две фирмы. Кто-то ведь должен!

– Ты не вернешься! – кричала ма. – Я знаю, у тебя же такой талант! Тебя пригласят еще куда-нибудь, и ты не вернешься никогда!

– Я вернусь, – пообещала ей Дара. – Я обязательно вернусь… Мне нужно, чтобы летом шелестели листья берез, понимаешь? Я без этого не смогу.

Регина оказалась не только способной, но и гораздо более способной руководительницей, чем Дара. Она долго проработала секретарем Марка, была в курсе всех его дел и быстро взяла в руки правление фирмы. Во главе Дашиной фирмы теперь стояла Зоя. Ей как исполнительному директору вменялось в обязанность отчитываться перед Региной каждые десять дней. Зоя была на седьмом небе от счастья. Она заказала себе тысячу визиток и раздаривала их теперь своим знакомым, как цветы…

Саша после смерти отца долго собирался в Санкт-Петербург и все время находил какие-то предлоги для того, чтобы задержаться. Конечно, он привык каждый день проводить рядом с Валентиной, но так и не решился поговорить с ней об этом. Он мучился последнее время, не спал ночами, но в конце концов пришел к выводу, что у нее еще все впереди и ни к чему портить ей жизнь таким карикатурным спутником. И потом – где бы ни поселилась такая странная пара, везде на них будут глазеть люди, везде будут показывать пальцами. А что это за жизнь? Загнанный в угол своими же рассуждениями, Саша все-таки купил билет на поезд.

Валентина целый день пропадала где-то, а к вечеру вернулась уставшая и, похоже, очень довольная.

– Уезжаю, – сообщил ей Саша. – Завтра.

Она подождала немного, но он ничего не добавил, ушел курить. Кажется, это третья пачка за сегодняшний день. Валя вышла за ним, села рядом на ступеньки и стала рассказывать:

– А я работу нашла.

– Правда?

– Угу. В лесном хозяйстве. Им егеря нужны.

– Здорово. – Сашка быстро что-то соображал.

– Было бы здорово, – продолжала Валя, глядя перед собой, – да только не берут женщин. Вот если бы, говорят, с мужем…

Сашка набирал воздух в легкие слишком долго. Валентина посмотрела на него:

– Ты бы поехал со мной?

– А не пожалеешь?

– Посмотрим, когда состаримся.

Глаза у Саши вдруг стали совсем синими, взгляд сделался немного диким, он взял ее руку, прохрипел:

– Я все время хотел…

– Подожди. – Валя вырвала руку, отвела глаза. – Только у меня одно условие.

– Какое? – Саша напрягся.

– Мы сначала распишемся.

Он рассмеялся.

– Ты как маленькая…

– Нет, понимаешь, я в Бога верю. Это меня от смерти спасло. А ты? – спросила она совсем уже тихо.

– Я? Да я теперь, знаешь, во все верю!

Сергей так и не решился сказать Даре о своих чувствах. Слишком много событий навалилось перед отъездом. Они репетировали новую программу. Дара собиралась везти в Австралию русские романсы. «Ну ничего, я скажу ей об этом там, – повторял каждый день Сергей, как заклинание. – Сразу, как только сойдем но трапу, как только ступлю на австралийскую землю». А Дара недоумевала, почему же он молчит. Почему по вечерам спокойно желает ей спокойной ночи и уходит домой. Может быть, у него есть кто-то? Он ведь был женат…

Сидней встретил их палящим солнцем. Первой по трапу вниз сбежала Катька. За ней сошла Дара. А Сергей почему-то замешкался и остановился на последней ступеньке.

– Даша, – замахал он руками, – Даша, вернись!

Она побежала назад, не понимая, что случилось. Толпа пассажиров за спиной Сергея недовольно гудела.

– Что? Что случилось?

Сергей сделал шаг и оказался на земле.

– Я тебя люблю!

…Через три месяца они возвращались морем. Стоя на палубе, Катя внимательно слушала маму и Сергея. Они рассказали ей, что собираются теперь жить вместе, что любят друг друга и хотят пожениться. Катька ковыряла носком ботинка палубу.

– Ладно, – сказала она грустно. – А я тогда как?

– А ты с нами. То есть нет, мы с тобой.

– Да вы все равно вместе, – сказала она, а потом нагнулась к Даше и добавила шепотом: – Но папу я никогда не забуду! – и побежала по палубе.

– Катя!

– Оставь ее, я все слышал.

– И что же делать?

– Да ничего. Это уже совсем другое кармическое путешествие. Не наше…

Вот и все, собственно. Хотя… Кармическое путешествие бесконечно. Все мы странствуем в поисках выхода. Все мы связаны друг с другом тонкими ниточками судьбы. Но если хотя бы одному удалось отыскать этот выход, значит, у нас есть шанс. Надежда – не толкаться снова и снова в одну и ту же дверь.

Да, вот еще… Спустя полтора года Дара получила телеграмму от Саши. «Нашем полку прибыло», – стояло там. Кто бы мог подумать? И ведь ни словом не обмолвились за последние девять месяцев, черти. Она отменила выступления, поехала в Энск. Саша заставил ее позабыть о машине, усадил на лошадь. Весь следующий день она училась ходить заново…

Родился мальчик, Дара это предчувствовала. Разумеется, назвали его Марком. Вон он там, у дома, в большой плетеной корзине. Марк. Марк Александрович на этот раз. С Валентиной они уже расцеловались, оставалось только заглянуть в корзинку. «Ну же», – подбадривала себя Дара, но никак не могла решиться. И конце концов она набрала воздуха в легкие, словно это могло помочь, и взглянула на младенца. Мальчик был похож на Валентину: ее нос, ее глаза. Дара шумно выдохнула, посмотрела вверх. Значит, он все-таки нашел выход. Значит, он уже не вернется. «Папа?» И, словно в ответ ей, зашелестели листья берез…

1999г.

Content

Три жены
Большое кармическое путешествие
Елена Богатырёва

Три жены

ЧАСТЬ 1

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

ЧАСТЬ 2

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20