Ксения Сергеевна Львова

Настойчивый характер

НАСТОЙЧИВЫЙ ХАРАКТЕР

Рассказ ремесленника

1

В то памятное утро, ровно в пять ноль-ноль по местному времени влетела в нашу комнату дежурный комендант Лиля и объявила:

- Ребята! Краснодар взят нашими войсками! Вставайте скорее!

Первым вскочил Федор Немцев.- Он всегда спал на одно ухо в ожидании новостей, чтобы потом, по своей природной склонности, двадцать раз их переврать. Только хотел он перехватить эту исключительную новость, как был повален на койку.

- Я первый услышал… Не имеете права, - кричал он, стараясь освободиться от сильных рук Ученого, моего брата Гриши и других.

- Раз ты всегда врешь, мы не желаем слушать от тебя никаких важных сообщений. Ребята! - загремел Ученый, - Краснодар наш! Всеобщий «Интернационал»! Встать!

И все как один встали возле своих коек, и единой грудью грянули пролетарский гимн.

А потом некоторые стали кидаться подушками. Летели и простыни, и одеяла. Полетели бы и тюфяки, если бы, как всегда в критический момент, не появилась дежурный комендант и не скомандовала своим мелодичным голосом:

- Внимание! Прекратить немедленно! Где староста группы?

- Ну, вот я. Ну, что вам? - спросил я, поймав вернувшееся ко мне одеяло.

- Коплик, доложишь мастеру, какое ты допустил безобразие.

- Эх, товарищ Лиля, дежурный комендант! - с искренней скорбью воскликнул я. - Не можешь ты даже понять человека ни в горе, ни в радости. И глаза твои хотя и, голубенькие, но в них нет ни капли души. Я лично никогда бы на тебе не женился, ибо я не перевариваю заурядных девушек.

Она даже остолбенела:

- Ну, Коплик… Твоя грубость не доведет тебя до добра.

Только и могла вымолвить. Как видно, попал в самую ее чувствительную точку.

Была б то девушка с более чуткой натурой, кто знает, быть может, именно ей доверил бы я свою тайну… Настоящая девушка тем и дорога, что ей хочется все сказать. Но таких девушек нет на свете. По крайней мере, сколько ни живу, не встречал.

И так как эта дивчина имеет привычку обязательно других унизить, то, обернувшись, она добавила:

- Звонили из больницы, у Антона Островского высокая температура и сильный бред.! А вам хоть бы что.

На таких ужасных словах она захлопнула дверь.

- Неправда, комендант! Мы заботимся об Антоне, - закричали ребята, сильно обиженные.

- Павел, - обратился ко мне мой брат Гриша, - все готово для передачи?

- Булочки и простокваша приготовлены, - ответил я. - Крепкий бульон варится под наблюдением шефа. Осталось купить яблок и пареной айвы. Антон любит пареную айву. Дай Петру Иванычу общественные деньги, пусть сбегает на базар.

Петр Иваныч, услышав свое имя, кубарем скатился с койки, словно и не спал. Этот трудолюбивый парнишка (пчелка, а не человек) всегда готов на любое дело. А уж если для Антона - себя не помнит.

Плеснул в лицо водой, энергично утерся полотенцем, фуфайку на плечи, деньги в кулак - и был таков. Даже завтрака не стал ждать.

Передачу в больницу от лица группы понесли Ученый и брат мой Гриша. С тех пор, как я убедился, что все равно нарушу данное Антону слово, совесть мне не позволяла к нему ходить. Я ограничивался короткими письмами.

Нелегко обманывать ближайшего друга во время его тяжелой болезни… Но уж если я что решил, переломить себя не могу.

Мастер не раз говорил: «У тебя, Коплик, плохой характер. Ты сильно упрямый и грубый,. Но в тебе есть честность… За твою честность я тебе многое прощаю».

Честность… Вот я нарушаю слово, данное близкому другу, и готовлюсь к побегу. Но я хочу этот побег сделать для блага Родины. Честно я поступаю или нет?

Трудно мне разобраться, даже голова трещит…

С взятием Краснодара настали решающие дни моей жизни. Невольно припомнил я свои разговоры с другом, его убедительные доказательства, мои лживые обещания и клятвы. «Ты староста, - убеждал Антон. - Какое вредное влияние окажет твой поступок на группу!»

Я сваливал все на свой упрямый характер, полученный мною от отца. Отец был председателем сельсовета, крайне настойчивый.

Но причем тут отец? Это отговорка. Я доверил Антону свои мучения, свои мечты о Краснодаре. Я даже заплакал. Но это не подействовало. Антон с твердостью повторял свое. Тогда я вынужден был дать слово-. Я дал его. Непростительно с моей стороны! Я запятнал свою комсомольскую совесть.

Все это сильно омрачало мой скорый отъезд в родной Краснодар. И в то же время мысль усиленно работала над тем, каким способом добыть мой чемодан, спрятанный в квартире завхоза.

2

Мастер дал мне срочное задание - выяснить на соседнем заводе возможность отливки некоторых деталей, и я вернулся в общежитие поздно вечером. Застал ребят в сборе. Увидев меня, все замолчали.

- Были у Антона? - отрывисто задал я вопрос и попал в точку. Мой брат Гриша сразу заплакал.

- Письмо мне есть?

- Какое там письмо… Что ты, шутишь? - сурово вымолвил Петр Иваныч. - Он лежит без сознания. Доктор сказал…

- Замолчишь ли ты, Петр Иваныч! - закричал Ученый. - Без тебя тошно. Молчите все!

Тогда один из ребят, Лукьянов, возразил:

- Наоборот, давайте о нем говорить, тогда он скорее поправится. Если Ученый не будет обрывать, я расскажу вам один свой разговор с Антоном.

- Рассказывать, так рассказывай, не тяни, - потребовали ребята.

- Я однажды спросил его, - начал Лукьянов. - «Скажи, Антон, как это ты стал таким справедливым парнем? Ведь ты прошел труднейшую жизнь». Антон сказал: «Ты прав. Я прошел труднейшую жизнь. Но меня комсомол спас»…

Помните, ребята, сначала у нас не было ни одного комсомольца в группе, кроме Антона. Когда он появился, мы с Павкой Копликом говорим: «Ну, пропали, теперь всех в комсомол втянет…» Верно, Павка? - обратился ко мне Лукьянов.

- Ну, допустим, верно, - сознался я. - Было такое дело. Но к чему ты клонишь?

- Успокой свои нервы. Твой авторитет как старосты группы подрывать не собираюсь. Но такой факт имел место?

- Точно.

- Ну и всё. Продолжаю. Я спросил Антона: «Что ты хочешь этим сказать, что тебя комсомол спас?»

И я забросал ёго, вопросами. На мои вопросы Антон сказал простые слова. И эти простые слова сильно повлияли на меня. Он сказал: «Раз ты комсомолец, страна ждет от тебя помощи, и ты должен помогать». Тогда я смело заявил: «Ты считаешь, что я достоин быть комсомольцем?» Антон отвечает: «Вступай и докажи». И я вступил. А после Ученый вступил, и оба Коплика, и все ребята, кроме одного (Лукьянов сделал намек на Грунюшкина, о котором будет речь ниже).

- А какие слова сказал Антон лично тебе, Павел, что ты так скоро вступил? - обратился ко мне Лукьянов как к близкому другу Антона.

Мне было тяжко открываться перед всеми ребятами, так как я не привык к подобным Моментам. И вторая причина та, что я имел на своей совести тайну от Антона, как я уже вам объяснял. Но я переломил себя.

- Антон доверил мне, как близкому другу, свою автобиографию, - сказал я. - Она, в частности, и повлияла на меня. Если желаете, могу повторить.

- Повтори, - зашумели ребята.

Даже Грунюшкин незаметно подкрался, хотя он никогда не принимал участия в общих беседах. Грунюшкин очень жадный, за это его никто не любит. Попросишь отрезать кусок хлеба, ни за что не даст. И скрытный. От него ничего не добьешься. Поколотят его - и то молчит… Так он тоже заинтересовался послушать. Под бок мне привалился Петр Иваныч весь в слезах, поминутно шмыгая носом.

Я начал так свой рассказ:

- Я тоже, как и Лукьянов, невольно задал вопрос Антону: «Как это ты, Антон, столько прошел в жизни и не пропал?» - «Это все от себя зависит, - отвечал он. - А началось плохое в моей жизни с того, что я обманул мать». Это значит, что когда ему исполнилось двенадцать лет, он взял у матери из стола триста рублей и убежал на вокзал. Так он стал вольным. Сел в поезд и поехал «осваивать» жизнь. Он посетил семь городов: Белгород, Одессу, Николаев, Сталино, Ворошиловград, Днепропетровск, Киев. Но у нас милиция не даст ни одному мальчишке без старших разъезжать куда вздумается. Обязательно захватит и - в детприемник. Антон невольно перебывал во всех детприемниках этих городов. И между прочим, отовсюду успешно сбегал…

А из киевского детприемника его отправили в детдом в село Счастье Ворошиловградской области. Там Антон поступил в школу-десятилетку. Началась Великая Отечественная война. Школу эвакуировали. Дорогой он от школы отстал. Я поинтересовался, между прочим: «Научился ли ты, Антон, воровать?» - «Нет, - отвечает, - воровство меня не привлекало. Правда, в детдоме с другом Гешкой ночами в кухне шарили, да детдомовскую фуфайку один раз продал с себя. А воровать не воровал. Я, - говорит, - много читал хороших книг. Эти книги мне внушили, что воровство слишком грязное дело для человека. Совестно будет глаза поднять на людей. Особенно такие книги: «Овод» - роман Войнича, «Педагогическая поэма» - произведение Макаренко и «Как закалялась сталь» - про Павку Корчагина».

Еще я спросил Антона: «Посоветуешь ли ты кому другому сбежать из дому, чтобы освоить жизнь?» - «Нет, - сказал Антон, - никому не посоветую. Легко можно пропасть. Не посоветую никому свою родную мать бросать. Самого- день и ночь совесть грызет».

Мать нашла Антона в детдоме села «Счастье» и прислала ему письмо. Теперь она находится в городе Новосибирске. Самое главное, - это мне запомнилось, - что Антон дал себе обещание: по окончании ремесленного училища вернуться к матери и помогать ей и тем искупить свой скверный поступок.

«Как же тебя спас комсомол?» - задал я Антону наболевший вопрос. «Вот именно комсомол и внушил мне быть человеком», - ответил он. - «Что ты этим хочешь сказать?» - спросил я.

И тут Антон сказал простые слова, как Лукьянов давеча подметил, и они тоже подействовали на меня, и я сам вступил в комсомол.

- Комсомол начал привлекать Антона, когда он уже был в бегах. Один раз зашел он на собрание комсомольской организации, послушал и говорит сам себе: «О, какие вопросы они решают. Совсем не то, что мы, ребятня, соберемся». Раз зашел, два зашел, и захотелось ему с ними быть. «В комсомоле, - сказал Антон, - такой порядок: всего себя без остатка отдавать Родине. А дружба комсомольская - один за всех и все за одного!».

- Верно, Гриша, он так сказал?- обратился я к брату.

- Верно, - подтвердил брат. И добавил: - Пусть теперь Майоров (это фамилия Петра Иваныча) расскажет, как Антон его нашел.

Петр Иваныч поерзал около моего бока и, шмыгнув носом, начал монотонным голосом:

- Я на базаре без дела толкался. Какой-то парень, высокенький, худощавый поманил меня, - иди, мол, сюда. Я испугался - и бежать. Он за мной, поймал и смеется:

«Чего же ты от меня побежал? Ты что, голодный?» - «Голодный», - говорю.

«Отец с матерью где?» - «Потерял я их, как от немца бежали». - «А сам где находишься?» - «Тут и наложусь». - «А что думаешь дальше делать?» - «Жить, - говорю, - думаю». - «Один не проживешь. Идем со мной. Будешь мне за брата. Меня Антоном звать. Я тоже один (это было, когда он от школы отбился, в эвакуацию)».- «Идем»,- согласился я… Он такой мне славный показался. Легкий и веселый. И мы пошли вместе. Идем мимо ‘палатки. А там помидоры горой. Продавец отвернулся, а я… «Смотри у меня, - -говорит Антон. - Воришку я себе в братья не возьму». А я уже сильно полюбил его, пока мы шли, и нипочем от него не отстал бы. - «Ладно, - сказал я. - Этого больше не будет». После мы залезли в теплушку и поехали. На станции Арысь он себе еще брата взял, Васю Лагуточкина.

- Про это он мне не говорил, - удивившись, заметил я. - Давай про Ласточкина. Где он?

Все ребята заинтересовались, и Петр Иваныч пояснил:

- Наш поезд остановился. Все побежали на станцию. И мы с Антоном побежали. Видим, под забором лежит парнишка, по виду лет десяти (а ему было уже тринадцать) и скулит. Тощий, даже светится. «Ты чего?» - подбегает к нему Антон. «Третий день не ел. От поезда отстал. Детдом эвакуировали от немца…» - «Ну, не реви. Идем с нами. Живее, а то поезд уйдет». И он побежал с нами. На другой станции Антон продал с себя рубашку и купил нам хлеба. Он сильно полюбил этого Лагуточкина. Звал его Лягуша. Спать ложится - сперва ляжет с Лягушой, поговорит, тогда идет спать. И до чего был славный этот Лагуточкин. Он даже лицом походил на Антона, совсем будто родной брат. Антон всего полслова скажет, а Лагуточкин уже готов в огонь и в воду. Здоровьем только слабый. Хлеба съел сразу полкило, и живот схватило, чуть не помер. Он был с нами десять дней, а потом на одной станции побежал с бутылкой за кипятком и потерялся. Антон даже почернел от тоски. Сколько мы ехали, все он из поезда высовывался. Он и теперь вдруг начнет на улице тревожиться: не увидит ли где Лагуточкина. «Смотри, Петр Иваныч, не Лягуша ли это прошел? Где-нибудь мы должны его встретить»…

За разговором мы не услышали отбоя. Вдруг, откуда ни возьмись, появляется дежурный комендант.

- Что за шум? Где староста?

Мы притворились спящими. Немцев даже фигурно захрапел, с присвистом.

Комендант Лиля постояла, послушала и удалилась. Мы опять за свои разговоры. А эта прехитрая дивчина, оказывается, скрытно уселась на пустой койке у двери и сидит. Вдруг по коридору чьи-то шаги.

- Тише, ребята, - говорю я. - Кажется девушка с голубенькими глазками опять к нам приближается. Немцев, храпи.

Немцев как зальется… А она своим мелодичным голоском и с таким ехидным смехом:

- Это не формовщик, а артист хора Пятницкого. Вот я не знала,. Надо будет директору сказать.

И скрылась, хлопнув дверьми так, что стекла задребезжали.

После этой глупой хитрости с ее стороны у всех понизилось самочувствие, и мы решили лечь спать.

Когда я уже улегся, тихо приближается Ученый и говорит:

- Если хочешь застать Антона живым, иди завтра в больницу обязательно. Не хотел тебя расстраивать, как близкого друга, но приходится. Нам с Гришей сиделка сказала…

Я решил назавтра прямо с завода идти к Антону.

3

Нас с Петром Иванычем беспрекословно пропустили в больницу. Это даже удивило меня. Но больше испугало, - ведь всем известно, что в больницах немедленно пропускают только к умирающим.

Мы взяли с собой много ‘продуктов для Антона от лица группы. В этот период каждый из ребят отдавал все свои сбережения для покупки диетических продуктов Антону. И сиделкам доплачивали, чтобы у них прибавлялось энтузиазма ухаживать. Но пришлось все продукты оставить в проходной - врач не разрешил.

Входим… Если бы сестра не указала, я бы не узнал, что это лежит Антон. Волос обрит, лицо с кулачок. Глаза раньше были маленькие, синие-синие, такие бойкие всегда… И что же? Они стали неузнаваемо большими, без всякого цвета, и такой жалобный у них взгляд! Смотреть так может только старик, но не Антон, которому семнадцатый год. Руки выложены поверх одеяла. Желтые, как воск. Нас с Петром Иванычем о‹н вовсе не замечает, потому что смотрит бесцельно в потолок.

…Я взял себя в руки и с трудом выговорил:

- Здорово, Антон…

Он промолчал, совершенно как неживой. У меня даже мурашки по спине побежали.

«Что же это? Что же это? Ведь это немыслимо!»

Вдруг он вперил взгляд прямо в меня и безмолвно смотрел минуты три. После потянул руку к Петру Иванычу, взял его руку и положил себе на грудь.

У Петра Иваныча слезы градом. Антон шепчет:

- Ты чего, дурачок?.. Садитесь оба… соскучился… Побудьте… со мной.

- Как ты себя чувствуешь, Антон? - решился я спросить. - Скоро ли подымешься?

Он пошевелил головой и закрыл глаза.

Прошептал: «Работаете?»

- Работаем, Антон. По двадцать, по двадцать пять опок формуют ребята.

Он шепчет:

- Война…

Я понял его.

- Не беспокойся. Все ребята сознают.

- Петя, - позвал он тяжко. - Петя… Помнишь Лягушу?

Спрашивает, а руку бедного Петра Иваныча своей придерживает.

- Пом… ню, - всхлипнув, вымолвил Петр Иваныч.

- Сестра говорит… я в бреду какую-то лягушку звал… Мы его, Петя.., обязательно найдем… И заживем!.. Брось реветь.

Петр Иваныч еще пуще. А врач в белом халате стоит в дверях и мигает нам.

Антон забылся и не услышал, как мы вышли.

- Скажите, товарищ врач, - обратился я, - он выживет?

- Какие вы вопросы ставите. Я не бог. Делаем все, что -возможно. Болезнь брюшной тиф ужасно тяжелая. Но организм молодой. Надежды не теряем.

Я стиснул зубы, и с мыслью, что последний рад видел Антона, вышел из больницы.

- Удивительно, Павка, как он на Лягушу стал похож, - тарахтел по дороге Петр Иваныч. - Ну, точь в точь Лягуша, когда мы его под забором нашли на станции Арысь…

- Помолчи, Петр Иваныч, ради бога. Не до твоих мне разговоров.

«Насколько несправедливо построена жизнь, - думал я, идя из больницы. - Только нашел большого друга, и уже теряешь его…»

Жизнь без Антона показалась мне исключительно тусклой. Ребята, училище, завод, - все, все скучно и не радует.

На фронт! Вот моя единственная цель… Прощай, Антон! Прощай, друг, навеки!

4

Шли дни…

Человек вспоминает перед решительным шагом всю свою жизнь. И я, вернувшись с завода в тот памятный день, лег на койку и отдался воспоминаниям. Но разве у нас в комнате дадут человеку спокойно полежать?

- Ну-ка, Федя, сочини чего-нибудь, - послышалось.

А Немцеву того и надо. Над самым моим ухом он принялся своим писклявым голосом вытряхивать новости, собранные на кухне, по квартирам мастеров.

- Привезли телячьи головы. Готовьтесь целую неделю есть холодец… На квартире у мастера Ивакина разорвало водосточную трубу, утонуло пять крыс… величиной с собаку.

Ему ничего не стоит и на международные темы.

Объявляет запросто:

- Папа римский бежал из Рима в Индию вместе со

своей ключницей. Эта ключница изумительно стряпает пироги с морковью, а папа их обожает еще больше, чем макароны.

- Фу, какая чушь, - не выдерживает Лукьянов. - Ставь точку, Федор, хватит.

Однако нашего Федю не так-то легко остановить.

- На Алайском базаре появилась медведица с медвежонком. Эта медведица гадает на картах, предсказывает настоящее, прошедшее и будущее… В Голландии отливают самолеты из чистого стекла… У Павла Коплика нержавеющая ложка.

Услышав свое имя, я попросил, чтобы не касались меня.

- Я вас не трогаю и вы меня не трогайте. Дайте хоть спокойно полежать.

- Ты, Павел, стал слишком нервный, - веско заметил Ученый. - Прописываю тебе соленые ванны с лавровым листом три раза в день: утром, в обед и вечером. А насчет нержавеющей ложки, - обратился он к Немцеву, - ты ошибаешься. Если ее поникелировать, она уже не будет нержавеющей.

И пошло. Я знал по опыту: поскольку ввязался Ученый, прозванный так за умение авторитетно рассуждать на любую тему, конца спору не жди, а поэтому сунул голову под подушку. Но и сквозь подушку ввинчиваются в самое ухо бас Ученого и пронзительный, сверлящий, как! свисток, голос Немцева.

- Попробуй, Федор, ее нагревать. При нагревании тело изменяет свои свойства, и она станет ржаветь.

- А я тебе говорю - не станет.

- Брось со мной спорить, варвар. При нагревании…

- Уйди ты с нагреванием. Я говорю - она вообще не ржавеет.

- Брось спорить, про нержавеющие зубы слыхал? Они во рту нагреваются и все-таки не ржавеют. Оттого, что они не никелированные. А ложку Коплика поникелируй, положи в горячий суп и увидишь, что из нее получится.

Я заткнул уши и в наступившей тишине стал думать… Где мои родные? Отец на фронте, писем нет восемь месяцев. Мать была в эвакуации, осталась ли жива? Писем из Краснодара еще никто из ребят не получал. Пока, один брат Гриша у меня остался… Он младше меня только на год, недавно ему пошел пятнадцатый. Если я уеду, он тут не пропадет, будет работать и учиться. Я поступлю в танковый корпус, и через два-три месяца ребята узнают из газет о новом герое. Там будет напечатано: «Танк был объят пламенем. Но башенный стрелок Кон-лик Павел Филиппович не растерялся. Отстреливаясь от численно превосходящего врага, он вывел свою машину из окружения. За проявленную доблесть боец Коплик награжден орденом «Красная Звезда». После этого и директор, и мастер, и Гриша, и все ребята простят мне мой побег. До награждения никому писать не буду… Но Антон… Простит ли Антон?..

Нет, Антон меня не простит… Он сказал однажды: «Комсомольская дружба - это правда насквозь, без единой увертки. Ложь и скрытничество - это уже не дружба. Допускаешь ли ты, чтобы Сталин и Ленин утаили один от другого что-либо значительное? Нет? Вот это и есть пример дружбы для каждого комсомольца»…

Я даже вспотел, припомнив так ясно эти слова. Но к чему, к чему я себя волную?..

Когда я высунул голову из-под подушки, в комнате было тихо. Кто читал книгу, кто газету, другие сражались в домино на отдаленном конце стола.

Гриша предупредил меня, что пора строить группу на ужин.

«После ужина решающая минута, - сказал я себе. - Сегодня или никогда…»

И, прощаясь с прежним Павлом Копликом, учеником ремесленного училища № 6 - группа формовщиков, я внимательно посмотрел на себя последний раз в узенькое зеркальце, подарок матери, висящее между моей и Гришиной кроватью. Я увидел серые с косым разрезом глаза - признак железной воли, толстоватый короткий нос и не слишком тонкие губы - все пропорции в норме. На снимке в газете я видел в точности такого танкиста. Не хватает кожаного шлема и складных очков над лбом. В остальном - полностью внешность танкиста…

Как я уже сказал, мой чемодан находился в квартире завхоза. Передо мной стояла задача его выручить. Я построил группу, отвел ее на ужин, а сам за чемоданом.

- Зачем тебе вдруг потребовался чемодан? - подозрительно заявляет жена завхоза, молодая и довольно толстая особа. - Уж не собрался ли ты дать тягу в Краснодар, как Федюкин из группы токарей, которого поймали под Рязанью?

До чего же все женщины вредные! «Слабый пол»! Ну, не сказал бы!

- Нужен мне чемодан! В чем дело? - с природной грубостью воскликнул я.

- Не обязана я выдавать всякие чемоданы на ночь глядя! Да ты, кажись, способен заплакать?.. Вот это здорово… Вы только поглядите на него.

И эта женщина захохотала.

Дорога была каждая минута. Я взял себя в руки и переменил пластинку. С неимоверной добротой в голосе обращаюсь:

- Тетя Патрикина! Должны ж вы сочувствовать! Я купил себе новые брюки. Выходит, я должен их бросить на койку в общежитии, где ежеминутно летает моль? Вы же свои платья и демисезонные жакеты бережете и прячете? Отчего я не имею права сложить в чемодан новые брюки?

В ту же секунду она вытащила из-за двери мой чемодан. Я схватил его и бегом в комнату.

Как нарочно, во всем здании погас свет. Сунул я чемодан в полной тьме под чью-то койку и со всех ног в столовую. Соображаю: провожу группу на ночную смену, а сам сложу вещи и - на вокзал… Если упущу этот случай, то все пропало, потому что уже две недели, как Антон поправляется и со дня на день должен выписаться из больницы, а при нем я не отважусь бежать. Нет, нет, при нем и думать нечего. Вот мысленно вижу я маленькие глаза его синие… Ой, как они забираются в душу! Нет, при Антоне не выйдет. Сегодня или никогда!

К заводу группа подошла строем.

- Вольно! - скомандовал я.

Ребята предъявили в проходной пропуска и проследовали на территорию завода. Последним шел мастер.

- Алексей Александрович, - остановил я его. - Я забыл свой пропуск в общежитии. Разрешите возвратиться. Я одним духом.

- Что с тобой сталось, Коплик? - недовольно проговорил мастер. - Ну, ступай.

Я бросился бегом по темным улицам города, налетая на людей, перескакивая канавы. Я так бежал, что земля подо мной горела… Говорят, будто человек переживает что-то особенное в решительную минуту. Никаких особых переживаний у меня не было, и не хотел я понимать, какой зверский шаг совершаю, обманывая мастера, который был мне как родной отец, обманывая товарищей, разбивая священную комсомольскую дружбу. Я бежал, как простой вор, озираясь, нет ли погони. И хотя я признавал свой поступок патриотическим, но на душе было мерзко и лишь одно желание - скорей!

В дверях общежития темная фигура. Едва с ног» ее не сбил. Как и следовало ожидать, - дежурный комендант Лиля. В темноте она меня не узнала, так как света еще не было, в конце коридора мерцала керосиновая коптилка, ничего не освещая.

Лиля ухватила меня за спецовку и, почуяв недоброе, крикнула не своим голосом.

- Стой! Ни шагу!

Я невольно заметил: силища в ее руках неимоверная.

- Не пущу! - гремела зловредная дивчина и отпихивала меня от двери, куда я стремился просунуться, не произнося ни звука, чтобы остаться неузнанным. Но от нее никто не скроется.

- Это ж ты, Коплик! Хорошее дело! Ты ж должен быть на заводе, у вас ночная смена…

- Не задерживайте меня ради бога! Я… очень спешу.

- Он спешит. Видно, что ты спешишь бегать туда и сюда по городу, когда все ребята работают.

- Я пропуск свой забыл.

- Он пропуск забыл! А еще староста группы.

Такую злость я вдруг на нее почувствовал, ужас!

Старостой осмелилась попрекать, кудрявая овечка.

- Не ты выбирала меня, не ты будешь снимать! - гаркнул я так оглушительно, что она перепугалась.

Я бросился по коридору.

Не знаю почему, но бешеная злость поднялась вдруг во мне решительно на все… На темноту, ибо я пролетел мимо своей двери; на то, что приходится скрываться и врать в то время, когда совершаешь патриотический поступок; на то, что нельзя даже толком собраться. И на Антона закипела во мне злость… Слово из меня вынудил. Лезет в чужую душу…

Влетаю в комнату. Темнота, даже окон не различишь. Чертова августовская ночь! Словно кто налил чернила. Куда же это я чемодан сунул? Вот истории!

Почудилось мне вдруг, будто на дальней койке возле печки кто-то пошевелился - скрипнула сетка… Но в комнате никого не могло быть. Вору всегда что-либо чудится, а я в данный момент совсем, как вор, - в такое обидное положение меня поставили…

Вот он, наконец, мой чемодан. Покидал я в него свое барахлишко и, кажись, гришкину фуфайку заодно прихватил. А, неважно! Разбираться тут… Лишь бы скорее.

Защелкнул замок, и только шагнул к двери - вспыхнул свет. Как молния, он пронзил всю комнату от пола до потолка. И в этом адском свете я увидел… Товарищи, кого я увидел!

На койке возле печки лежал Антон…

Он лежал, подперев рукой свою бритую голову, и смотрел на меня.

- Бежишь? - неузнаваемым голосом вымолвил Антон.

Я согнул спину и отвернулся. Чемодан выпал из моих рук.

- Что, уже сознания лишаешься, трус? Вон отсюда! Да бери свой чемодан. Забирай, забирай его с собой! - так свирепо воскликнул он, что я ухватил чемодан за угол и выволок его в коридор.

Там тоже сиял свет, как на зло такой яркий, что ломило глаза. Никуда от такого света не спрячешься. А передо мной уже опять дежурный комендант, но я ее вижу будто во сне. Эта прехитрая особа всё сразу смекнула. Она вцепилась в мой чемодан и, дьявольски захохотав, понесла его, как перышко, в свою дежурку.

Я остался один. Сиял свет. От тишины сделалось тупо в голове. Вот история! Что же теперь делать? Идти на завод и признаться мастеру? Все равно о побеге узнает все училище от этой зловредной дивчины в овечьих кудряшках. Сколько бед может свалиться на человека из-за одного лишь дежурного коменданта. Не задержи она меня в дверях, я уже был бы на вокзале…

Вдруг среди ночной тишины послышался слишком знакомый отрывистый кашель. Директор!

Вы только подумайте! Она не постеснялась разбудить директора! Вот куда может завести зловредность…

Директора, впрочем, тоже имеют свою повадку. Это - упреки. Я их изучил, третьего директора наблюдаю. Любимое их дело - нажимать на совесть. Чуть что и начинается: «Государство на вас тратится, государство об вас заботится, а вы…» И пошло… Лично для меня ничего обиднее этого нет: «Государство…» Вы шутите? Такое слово применить! Да оно кого хочешь проймет.

Вот он, директор…

- Кажется, Коплик?

- Коплик, товарищ директор.

- Григорий?

- Нет, Павел.

- Староста группы?

- Точно.

- В чем дело?

Молчу. Настойчиво обождав, он надевает на свой тощий нос большие очки в черных рамках и с жаром приступает к обвинительной речи.

- Неужели уже дошло до того, что староста группы, уважаемый всеми юноша, бежит из ремесленного училища? Кажется, достаточно случая с Федюкиным, которого поймали под Рязанью. Я просто не понимаю, какую надо иметь совесть, насколько надо быть низким, чтобы на это решиться. Положение слишком серьезное, Павел Кои-лик, чтобы я стал подымать на вас голос. Вам не двенадцать лет. Вы комсомолец. Государство заботится о вас, не жалея ни средств, ни сил, а вы…

Я закрыл лицо руками и заревел. Мои воспаленные нервы не выдержали.

- Лучше вы… ударьте… меня, Иван Григорьевич, - давясь горючими слезами, вымолвил я. - Но не говорите такие болезненные слова. Я не… вынесу.

- Обмануть доверие это он вынес, а правду слушать не может вынести. Завтра перед строем доложить мастеру и всей группе о своем поступке. А сегодня от работы отстраняешься, - зловеще закруглил директор и метким взмахом руки снял со своего носа очки, как будто они были нужны ему только ради того, чтобы пересчитать волосы на моей макушке, потому что я все время стоял, опустив голову.

Тяжелый, точно памятник, он зашагал прямо к дежурке.

- Отберите у него казенные вещи! - приказал он этой лисе.

- На, держи свой чемодан. Приехали. - хихикнула мне в лицо бисова дивчина и оскалила свои мелкие зубы. - Неси его в комнату и вытряхивай казенные вещи.

- Слушай… - оказал я, поперхнувшись от бешеной обиды. - Я все тебе прощал: и лукавство твое, и зловредность… Но чтобы обвинять меня в воровстве!.. Казенных вещей я не брал и открывать тебе чемодан не буду. Поняла? А если поиграешь мне на нервах еще одну минуту, то я не посмотрю, что ты слабый пол…

- Ох, какая продолжительная речь, нельзя ли короче?

Однако, видя мою твердость духа, она прекратила свои насмешки и скрылась в дежурке. Я с чемоданом вошел в комнату.

5

Антон лежал, отвернувшись к стене и укрывшись с головой фуфайкой. Ясно, что никаких разговоров не может быть.

«Вот, - подумал я, - теперь я совершенно одинокий на свете. Администрация меня ненавидит. Единственный друг считает меня хуже собаки. Да плюс завтра мастер, ребята…»

И вдруг я понял: скажи Антон одно только слово, и вся грязь будет смыта с моей души навеки.

- Антон, - позвал я неполным голосом.

Молчание.

- Спасибо, что ты удержал меня, Антон.

- Я не собирался тебя удерживать, - .отвечает не Спавший Антон. - Я удивляюсь, что ты вернулся. Только, пожалуйста, не лезь с отмежевкой. Я знаю, для тебя нет ничего легче, как плюнуть себе в лицо.

- Ну, а как же? Должен я признать свою ошибку?

- Разве ты сделал ошибку?

- А как же!

- Это не ошибка…

И вдруг страшно тяжелое слово обрушилось на меня.

- Это… преступление! - с силой вымолвил Антон, сел на койке и сбросил с себя фуфайку.

Тут уж я не сдержался.

- Стремление к геройству, по-твоему, преступление? Человек готов отдать жизнь, а на него смотрят, как на последнего негодяя. В чем моя вина? - Единственно в самоотверженности!

- А, - махнул рукой Антон, - звонкие слова ценятся две копейки в базарный день. Давай лучше говорить, как комсомолец с комсомольцем. Не думай, что ты умнее всех. Своим поступком ты счел нас всех за дураков: и ребят, и мастера, и администрацию. Ты дал пощечину всему коллективу. А как комсомолец ты показал, что мнение комсомольской организации для тебя круглый ноль. Не считаю, дескать, нужным докладываться. Не так ли? А этот коллектив выполняет план для фронта, работает дни и ночи. Ты сам знаешь, как наши ребята работают. И этот коллектив любил тебя и уважал. А я, просто сказать, так тебя уважал!..

У Антона голос оборвался, и он замолк. И мы оба молчали минут пять.

Если бы мог я выразить свое переживание! Но это немыслимо. Лишь одно молчание способно его передать.

Через пять минут Антон сделал усилие над собой и прямо поглядел мне в глаза.

- Нет, все же я не считаю, что ошибался в тебе, Павлуша. В основном ты честный парень, - сказал он, волнуясь. - Может быть, никто так, как я, не сочувствует твоему стремлению. Я тоже ночи не сплю, рвусь туда всей душой. Но надо иметь силу воли сдержать свой порыв. Ведь мы в тылу помогаем. Я себе постоянно это внушаю, я стараюсь держать себя в руках, потому что очень сильно стремление послужить Родине. Нет, нет, я в тебе не ошибался никогда!

Я бросился на шею другу и безмолвно стиснул его тощие плечи (как же он исхудал от брюшного тифа!). И опять слов у меня не нашлось. Я не способен высказывать глубокое чувство словами. Скорей зареву, но промолчу.

- Но комсомол скажет свое мнение, Павка, - добавил Антон. - Имей мужество выслушать, там слезами не возьмешь.

6

Нет возможности передать, как мне жарко пришлось от мастера. Это такой человек, наш мастер Алексей Александрович Соколов, что перед отцом родным не будет так совестно, как перед ним.

Алексей Александрович старый член партии. Каждый из нас, комсомольцев, видит в нем замечательный пример большевика. Во всех случаях жизни исключительно чувствуется, что он с нами рядом. И чем он берет? Справедливостью - это раз, и безоговорочным доверием. Но с умом: доверяет и проверяет. И что самое основное, абсолютно не терпит лжи.

Одно только сказал мне мастер (он не ругался, не кричал). Он сказал:

- Если бы родной сын за все мое отцовство захотел меня обидеть, горше он бы не придумал сделать, чем ты сделал мне, Коплик…

Как мне было отвечать на такие горькие слова? Опять же одними слезами, ибо от всей этой истории мои нервы дошли до полнейшего воспаления…

Ребята реагировали всяк по-своему. Одних моя скрытность привела в восхищение. Другие ругались: «Дезертир с трудового фронта»… Ученый сказал: «По морде мало дать за такую подлость». Немцев стал открыто изуверствовать. Каждый вечер орет: «Алло, алло! Слушайте передачу по радио: «Боевые подвиги сержанта Павла Коплика по дороге на фронт». Как начнет, все ребята в хохот. Разные номера попридумывал в сопровождении музыки на гребешке: «Сборы в поход» - марш. «Стычка с передовым отрядом врага» - дуэт с дежурным комендантом на мотив «Мы простимся с тобой у порога»… Третьим номером - «Соло директора» на мотив «Ты забыл свой край родной». Четвертым номером - «Осенняя мелодия пострадавшего», на мотив «Что день грядущий мне готовит…» И прочая чушь, доводившая меня до тошноты.

Но это было ничто по сравнению с тем, что пришлось пережить от комсомольской организации.

Тут ни шуток и никакого зубоскальства. По предложению Антона мак председателя собрания, я вышел и все рассказал. И когда ребята стали выступать, единодушно клеймя мой поступок, я осознал до глубины, какой это позорный факт.

Антон тут совершенно был другой, чем тогда в комнате. Он ничуть не старался меня ободрить как близкого друга, хотя видел мое потрясение. Он такой, Антон. Он исключительно объективный. От него тоже натерпишься и даже порой с трудом поймешь его чувства: то ли это друг, то ли судья. Но в данном случае моя вина перед коллективом была настолько большая, что не приходилось ничего другого ожидать.

Антон как секретарь комсомольской организации выступил последним и сказал, что есть две стороны у данного факта. Одна сторона - это желание построить личную жизнь исключительно по-своему, как будто ты один на свете. И другая сторона - то, что ты не один и что один ты нипочем не проживешь. Если каждый будет стремиться жить поодиночке, получится крах всего общего дела. А комсомол нас воспитывает именно так, чтобы создавать хорошую действительность для всего коллектива, потому что мы все товарищи и у нас одна задача - строить коммунистическую жизнь.

- Коплик, - сказал Антон, - откололся со своим личным интересом (пусть даже это был патриотический интерес). Он поставил нас ниже себя. Он решил, что он умней всех. А эта установка вредная, и она всегда приводит к провалу. Мы, все без исключения, желаем принести пользу своей стране и готовы отдать за нее жизнь, а не только он один. И так взять и поступить скрытно - это далеко не по-комсомольски.

На том собрании я понял впервые, что означает в моей жизни комсомольская организация.

Как я уже вам говорил, у меня характер горячий и вечно я ударяюсь в противоречия. А здесь даже мысли такой не явилось…

Заключил Антон своими любимыми словами:

- Будем, ребята, смотреть не назад, а вперед. Пусть Павел Коплик дальнейшим докажет. Точка.

- Точка, - подтвердили ребята.

В таком настроении мы вышли с этого исторического собрания.

Испортил все дело Грунюшкин, тот самый угрюмый и скрытный парень, который мною уже упоминался. Ко всему этому он еще и отъявленный лодырь и единственный не комсомолец в нашей группе. У этого Грунюшкина ничего не поймешь. Молчит, молчит, а потом как обольет грязью! Он ненавидит Антона за то, что Антон заставляет его работать и не спускает его с глаз. Грунюшкин, по видимому, долго искал, чем уколоть Антона. И вот, когда мы вышли, он как крикнет из-за угла:

- Сам от матери сбежал, а другого судит. Тоже мне судья нашелся.

«Антон промолчал, а ребята чуть не разорвали Грунюшкина за его глупые слова. Я лично сказал себе: «Ну, держись теперь, Сёмка Грунюшкин! Я поставлю тебя на путь истинный!»… И взял его себе на заметку.

7

Открылось полным ходом соревнование. На нас возложили отлить детали для определенного количества самолетов.

Мастер собрал нас и сказал:

- Для того чтобы вы скорее попали домой и повидали своих родителей, надо дать больше самолетов. Каждый самолет продвигает наши войска. Чем больше вы отольете деталей, тем скорее Красная Армия освободит Кубань. Завод нам доверил сменное задание, то есть треть плана. Будем соревноваться. Соревнование это не простое, а патриотическое. Всем ясно, что это значит?

- Ясно, Алексей Александрович, - воскликнули ребята. - Выполним!

Ребята такой народ, - они очень любят, когда с ними беседуют. После задушевной беседы способны горы передвинуть. Но при этом приходится каждого не спускать с глаз. Мастер выйдет из цеха, и сразу уже не то, ребята удаляются на перекур и сдают темпы. Меня как старосту группы они слушаются, но я для них не полная власть, это я чувствую. А вот Антону стоит лишь бровью повести, и у них уже совесть напрягается. Отчего это? Я часто над этим задумываюсь. Антон и веселый такой же, как мы, и шутить любит, и живем заодно, а слушаются его беспрекословно. Может быть,, это оттого, что он любит других выдвигать, а сам себя никогда не выдвигает… Одним словом, без Антона в цехе иная картина, и мастеру больше заботы.

Именно патриотическое соревнование у нас развернулось, как сказал мастер. Наши войска в ту пору пошли в наступление по всему фронту, и мы тоже пошли в наступление на трудовом фронте.

Мастер сказал про Кубань, но наши ребята не только с Кубани. Многие явились к нам уже ‘после эвакуации училища из Краснодара. Спросите наших ребят, откуда они. Человек двенадцать назовут Краснодар, а от других вам будет ответом вся географическая карта Советского Союза: Одесса, Николаев, Херсон, Проскуров, Волноваха, Керчь, Ростов, Ясиноватая, Киев, Мценск, Коростень, Брянск, Ржев, Сталинград, Волхов, Севастополь.

Все мы вполне могли погибнуть от немца, однако спаслись и работаем… И еще как работаем!

Антон сказал одному, другому:

- Хочешь, чтобы твой город скорее освободили? Это от тебя зависит. Давай больше деталей.

И ребята заволновались:

- Я даю за Ростов на две опоки больше!

- Я за Киев на пять опок больше!

- Я за Коростень - шесть!

От себя лично я заявил:

- За село Березовку Лебедянского района, где мой отец был председателем сельсовета, даю на восемь опок больше.

Наш труд, труд формовщиков, нелегкий, но очень интересный. Формовщик должен не только научиться своему ремеслу, но ему нужно иметь навыки скульптора. Берет он модель. Сформовал ее в земле. Но земля может по краям осыпаться. Надо восстановить форму. Для этого есть инструмент: крючки, ланцет, гладилка, угольнички. Очень мелкий инструмент. Этим инструментом отделываешь, подравниваешь, придаешь форму от руки.

Все зависит от того, как кто полюбит Специальность.

Когда мы впервые вошли в цех: пыль, краны ходят, машины тарахтят.

- Не хотим мы формовщиками. Хотим на слесарей!

Но мастер нас увлек - показывал отлитые детали.

«Заформуешь, - говорит, - отольешь, и результат налицо».

Нам понравилось. Спустя короткое время наша группа стала первой в училище. А тут это соревнование в честь нашей доблестной Красной Армии!

На заводе как раз случился прорыв. На эти же детали, которые мы формовали в моем звене (я, Антон и Петр Иваныч), поставили против нас одного заводского мастера и двух кадровых рабочих. Наш мастер Алексей Александрович начал меня с Антоном подогревать.

- Вы не сделаете.

У меня даже в животе запекло.

- Сделаем!

И взялись мы работать. Заформуем, на другой день придем раньше всех, откроем сушку, проставим стержня. Всю смену, не отрываясь, формуем.

Мастер скажет:

- Ну, ребята, идите отдыхать.

Но ни я, ни Антон, ни Петр Иваныч не уходим. Нам охота, чтобы лишний самолет дать для фронта сверх плана.

Не только наше звено, вся группа так работала.

Интересно наблюдать в работе различные проявления у ребят.

Ученый, тот никогда не выставит себя хуже всех или лучше всех. Он очень справедливый. У него скрытое соревнование. Определит его мастер к кому-нибудь другому на новую работу, он на второй день уже догонит то-го, хотя это ему далось с большим трудом.

Петр Иваныч, этот плачет, если ему не удается. Спросишь: «В чем дело?» Он говорит: «Не получается…» Он и к Антону не хочет подойти, и сам не справляется. Антон в таких случаях даст ему проветриться, успокоиться и скажет: «Вот никогда бы не поверил, что у тебя не получится».

Тогда у Петра Иваныча слезы моментально высыхают, он начинает Спокойно работать, и все у него получается.

Мой брат Гриша настойчивый. Он не может допустить, чтобы у него не ладилось. Он даже не просит указаний, сам добьется.

Есть в работе хитрые. Например, Немцев. Он под всяким предлогом старается достать выгодную работу. Заводит дружбу с контролером, который проверяет литье. Наш Федя парень практичный. Он не считает зазорным кое перед кем унизиться, попросить, чтобы ему не зачли лишний брак. Он неплохо вылезает.

Я лично не могу себя охарактеризовать. Пусть меня охарактеризуют другие. Но когда мастер начинает высказываться, я только прошу:

- Меня не хвалите. Если нужно, я и две смены буду работать, вы только не подавайте вида. На меня похвальба очень вредно действует…

Однако свою речь я клоню к нашему Грунюшкину. Помните, он тогда шпильку бросил Антону? С тех пор я его взял на прицел и все думаю, что с ним можно сделать. Ведь такой тип пачкает ряды.

Я вчера сказал Антону как староста группы:

- Что нам делать с Грунюшкиным? Равнодушный ко всему, кроме спекуляции на базаре. Работает хуже всех. Тусклая его работа. Надо, Антон, менять ему характер.

Антон подумал и отвечает:

- Ты прав. Мы ему изменим характер. Только надо к этому вопросу привлечь всю группу.

Мне стало интересно, что из этого дела получится - «изменить характер Грунюшкину»…

Признаюсь откровенно, что после неудачного побега я чувствовал себя напряженно. Ребята тогда постановили на комсомольском собрании: «пусть докажет»… И мне приходилось доказывать на фактах, что мой характер тоже изменяется, то есть мне приходилось отказываться от того, к чему меня тянуло (то есть побег), а делать все наравне с коллективом, без лишних выпадов. А разве это легко? Легче делать по своему упрямству, ибо это заманчиво. Поэтому скажу: Антон глубоко прав, когда он в отдельных случаях требует, чтобы ребята, совершив ложный шаг, не отмежевывались немедленно, не отмежевывались клятвами и словами. Это будет ложь. Оно все равно еще в тебе сидит. Хот ты отмежевывайся сто раз, ты будешь только врать другим и унижать самого себя, пока не докажешь на фактах. Надо делать так, как Антон говорит: смотреть вперед и доказывать своими поступками. И при этом всеми Способами внутри переламывать себя, если оно еще в тебе сидит.

Думаете, меня не тянет в Краснодар? Еще как!.. Проснешься ночью, и тошнехонько станет. Там наши армии сражаются с заклятым врагом, а тут что? Ребята храпят. Мерцают синие лампочки, как в детском полусне… Завтра опять: теория, опоки, завтрак, обед, ужин… Жуть!.. Переламываешь себя ежеминутно. А Антон? Дружба дружбой, а как взглянет порой - в маленьких синих глазах его такая -суровость! Он знает по опыту, как здорово владеет мечтами человека скрытая цель. Он знает! Скорей директор или завуч доверится, если кто из нас быстро покаялся. А сами ребята - они не очень-то доверчивые, ибо жизнь им досталась крайне сложная…

Одним словом, мне приходилось в первую очередь менять характер самому себе, да плюс ставить на путь истинный Грунюшкина Семена.

В отношении Грунюшкина мы с Антоном обратились к мастеру и попросили совета. Мастер сказал:

- Главное, не перегибайте палку. Считайтесь с тем, что каждый человек есть живой человек и нельзя отрицать его личность. А то вы наломаете дров.

8

Мы все единодушно не любили Грунюшкина. Быть может, наше отношение и вызывало в нем скрытность?

Не любили за что? Да за всю его повадку: и жадный, и лодырь, и откалывается от коллектива. Но ведь эта повадка, без всякого сомнения, перешла к нему от родителей, и он своими силами нипочем не может отбиться от нее. Так что, по сути дела, он был не виноват, а мы винили его.

За что я лично не переваривал Семку?.. Не выношу я зеленые глаза. У меня нет и не может быть к ним доверия. Идет это с малолетства. Была у меня тетка по матери, Авдоней ее звали. Чрезвычайно ехидная и жадная. Морковки с огорода не выпросишь. Естественно, мы ребята у нее все решительно крали. Даже в погреб заберемся и сливки вылижем. Она нас нещадно стегала крапивой, два дня не сядешь. У нее были зеленые глаза. Малюсенькие, и зеленые-зеленые!

Еще случай. У секретаря сельсовета Панкратия Яковлевича тоже были зеленые глаза. Он меня один раз так отлупил, чуть руку не вывернул. Я у его теленка ухо обрезал, самый краешек. Теленка того давно съели волки, а у меня до сих пор косточка в запястье неестественно выпирает.

У директора ФЗО, где я учился в своем селе Березовке, были зеленые глаза.. Он ко мне придирался по каждой малости, выставлял меня лодырем, а я от природы люблю работу, и он был неправ.

И заметьте, зеленые глаза всегда бывают малюсенькие-малюсенькие. Их цвет не сразу и разглядишь. Голубые глаза - те бывают большие, карие бывают большие, черные - сколько угодно, серые тоже. Даже желтые глаза я встречал большие. А зеленые обязательно маленькие и скрытные… Нет, от зеленых глаз добра не жди.

К тому я это все говорю, что у Грунюшкина тоже зеленые глаза, и мне с первого же раза трудно было к нему доверчиво подойти.

Когда мы собрались менять ему характер, я насчет зеленых глаз признался Антону, - так он даже плюнул.

- С этой психологией ты сегодня же покончишь. Лучше поинтересуйся, куда он пропадает после теории. Если ходит на базар, то зачем. Может, правда, спекулирует? Словом, куда у него девается заработок, что он даже приличной фуражки не имеет.

После занятий Антон сказал Грунюшкину:

- Сегодня обязательно купи фуражку. Позоришь всю группу в своем просаленном блине.

- У меня нет денег, - возразил Грунюшкин.

- А получка куда девалась?

- Проел.

- Сколько же тебе надо есть? Все ребята сытые, а ты все ешь… Ребята, - обратился Антон ко всей группе, - соберем для Грунюшкина на фуражку. Вносите по два рубля из личною заработка.

Ребята с охотой стали давать. Собралось 42 рубля.

- Будешь покупать? - спросил Антон,

- Буду.

- На деньги.

Поманив меня, Антон предложил:

- Ступай, Павлуша, и незаметно посмотри, что он будет делать.

Грунюшкин насадил свой блин и вышел на улицу. Я - по другой стороне. Заходит в универмаг. Я следом. Направляюсь к противоположному прилавку и наблюдаю. Примеряет фуражку. Надел, смотрит в зеркало. Уставился и стоит, как истукан. Стоит минуту, стоит две, стоит три…

Продавщица говорит:

- Вы, словно, себя сто лет не видали, странные какие. Кажется ясно, фуражка вам к лицу.

Снял и начал разглядывать со всех сторон, даже понюхал - вот тип!

- Сколько стоит?

- Тридцать два рубля семьдесят три копейки.

- А дешевле у вас нету?

Продавщица молча берет фуражку из его рук и ставит обратно на полку. Грунюшкин надевает свой блин и - прямым сообщением на базар.

Там уж он походил! Толкучка невозможная, а он так и ныряет, так и ныряет. У одной торговки слопал два стакана простокваши. Расплатился, и дальше. У другой три пирожка с ливером уплел. У третьей покупает горсть орехов. Я еле поспеваю за ним. Этот прирожденный лодырь приобрел несвойственную ему живость движений. Ну, думаю, эта рыба плавает в своей воде. Наконец, меняет на каймак копченую рыбину, какую у нас давали на обед… На этом занятии я потерял его и вернулся в общежитие.

Часа через два кто-то из ребят объявляет, посмотрев в окно:

- Грунюшкин идет!

В группе почувствовалось напряжение.

- В фуражке?

- В пилотка

Все замерли.

Дверь открывается. Входит Семен Грунюшкин, и на одном боку его головы, вернее на одном ухе, прилепилась, словно совестясь самое себя, малюсенькая зеленоватенькая пилоточка.

- Фуражку купил? - отрывисто бросил Антон.

- Ага.

- Где она?

- Вот…

Снял и неуверенно подает. Антон взял в руки пилотку, повертел и бросид на стол.

- Лучше не мог найти?

- Да больно дороги^.

- А за эту сколько дал? - спросил мой брат Гриша весьма мрачно, а Грунюшкин его и так боялся, потому что он работал с ним в одном звене (плюс Ученый), и у них была постоянная склока.

- Со… тридцать восемь рублей. Вот четыре рубля сдачи… Может, не верите?

Все выразительно посмотрели на Антона.

Антон смерил взглядом длинноносое унылое лицо Грунюшкина с известными вам зелеными глазами, которые даже не мигали от бессовестности, и говорит тихо-спокойно:

- Такая фуражка стоит не больше восемнадцати рублей. Но мы все же тебе верим. Ты не знал цену, н тебя спекулянты малость обсчитали.

Ребята фыркнули, зная от меня весь ход событий. Грунюшкин смолчал. Растерянный, в каком-то странном раздумье он наблюдал, как группа с хмурой серьезностью по очереди примеряла его пилотку. Она едва прилеплялась каждому к голове, сколько ее ни старались растянуть. Наконец, последний, окончив примерку, нервно швырнул ее на скамью. Пока длилось это событие, никто не вымолвил ни слова.

Грунюшкин все это покорно переждал, затем подобрал свою новую спутницу жизни и, сдунув с нее пылинки, бережно повесил на гвоздь над своей койкой.

- Зачем ты так ему сказал? - наедине спросил я Антона.

- Меня так же воспитывал в детдоме «Счастье» Верошиловградской области один старичок, - ответил Антон. - Он меня бил доверием.

- Грунюшкину это не поможет, - возразил я. - Украсть общественные деньги, да еще так нахально врать! Подобного отпетого типа надо клеймить всенародно. Доверие тут ни к чему.

- Мне удивительно это слышать от тебя, Павел. Ты уже, по видимому, забыл, какой позорный поступок ты совершил? Ты хуже, чем украл. Ты обманул личную дружбу, нарушил данное слово, оттолкнулся от коллектива. И все-таки ребята тебе доверили и даже оставили старостой. И на тебя это неплохо действует, ты подтянулся и сознаешь - это всем заметно. Так почему же ты думаешь, что Семену нужна какая-то особая кара, и он не такой человек, как ты? Или ты считаешь, что у него совершенно нет совести?

Я сильно покраснел от таких объективных слов Антона, ибо он попал ими в больное место. Я бы никогда так грубо не сказал своему близкому другу. У меня явилось тяжелое сомнение: друг мне Антон или же он вовсе откололся от меня после побега и лишь для видимости тянет эту лямку личной дружбы?..

Когда Антон и раньше переходил на объективность, я не понимал его. Мне чрезвычайно тяжко понять объективные суждения… Ну, как к примеру в данном случае мог Антон ставить на одну доску меня и Семку Грунюшкина? Откровенно говоря - небо и земля. Я - отличник, староста группы, имею авторитет. Грунюшкин - лодырь, жадюга и лгун… Это я говорю между нами. Ясно, при Антоне и при ребятах я такое сравнение не решился бы сделать. Они бы меня заели. Опять пришили бы какую-нибудь ошибку, вроде «мании величия» или еще похлеще… Но, по справедливости, как же меня с Грунюшки-ным равнять? А у Антона именно это есть: объективный подход! Холодком несет от такого подхода. Я и спрашиваю: что это за дружба, если равнять с каждым?

9

Поскольку завод доверил нам треть плана, работали дни и ночи. Шутка сказать, соревнование с кадровыми рабочими и мастерами! В таком напряженном соревновании каждый на счету.

Вялость Грунюшкина, его равнодушие были, как бельмо на глазу. То, что задумали мы с Антоном насчет изменения характера Семена, было задумано как нельзя кстати. Но попробуйте, сломайте природного лодыря. Легче самому за четверых отработать, чем переломить такого канительного типа. Ведь он еле-еле руками двигает.

На агрегате работают три человека: Ученый формует, мой брат Гриша тоже, а Грунюшкин проставляет стержня. Он может одновременно помогать тому и другому переставлять опоки. Но он не успевает не только переставлять опоки, но даже прямую свою работу выполнять. Попробовали временно поставить Гришу проставлять стержня, а Грунюшкина поставили формовать. Он должен иметь в запасе три-четыре опоки, а он не берет в запас и ждет, пока их по конвейеру доставят. Бывает так, что опоки перехватят другие, надо самому побеспокоиться, а он все стоит и ждет.

Гриша с Ученым совсем вышли из терпения, просят мастера:

- Уберите его от нас, дайте другого. Мы пропадаем от такого лодыря.

А Грунюшкину хоть бы что. Все это говорится в его присутствии, но он тупо молчит. Даже его самолюбие не протестует.

Антон услышал и после одной такой перепалки подходит:

- Сема, ты сколько деталей делаешь?

- Семь.

- А ты мог бы сделать двадцать деталей?

- Мог бы.

- А почему ты не делаешь?

Отвернулся и непонятно улыбается… Тут все горит, а он еще улыбается! Даю вам слово, так бы и стукнул по уху.

Но я сдержал свой душевный порыв как староста группы и, подражая Антону, спокойно обращаюсь:

- Может быть, тебя не интересовало, Сема, проставлять стержня и ты желаешь насовсем поменяться с Гришей? Возможно, тебя интересует постоянно формовать? Желаешь?

- Желаю.

- Ну, валяй. С завтрашнего дня так и будет, и ты наверняка справишься, и тебя отметят даже.

Говорил я это, стиснув зубы, и против своего характера… Грунюшкин с удивлением похлопал на меня своими неприятными глазами и ничего не сказал.

Гриша вечером мне объявляет:

- Напрасно вы с Антоном заварили эту кашу. Мы все равно с ним погибнем.

- Что ж, выбросить его за забор? - воскликнул я.

- А куда хочешь. Работать с ним я не согласен.

- Это по-комсомольски, Гришка, - один за всех и все за одного?

- Ну и бери его к себе.

- И возьму!

И взял. А к ним перебросил из своего звена Петра Иваныча, хоть и жаль было до слез. Замечательный, самоотверженный парень! Это действительно будущий скульптор. Насколько же он тонко работает! И, точно муравьишка, шевелится, шевелится без перебоя!.. Ладно! Отдал Петра Иваныча! А на его место встал Семка Грунюшкин со своими зелеными глазами и башкой клином.

Антон говорит:

- Молодец, Павлуша. Я, по правде сказать, от тебя не ожидал, что ты с Петром Иванычем расстанешься.

Подумал я, усмехнувшись: «Ясно, тебе это по нутру, ибо это есть объективный подход, твое любимейшее дело. А меня от него мутит и делается разлитие желчи во всем организме…»

10

Лишиться Петра Иваныча мне было страх как тяжело. Привык я, что он у меня с правой руки шевелится. Переставляет опоки моментально, формует с душой!

Говорю своему брату:

- Как видно, комсомол тебя еще мало вырастил, что ты хочешь только сливки снимать, а на черновую работу неспособен. Кто обещал Антону всем коллективом подымать Грунюшкина?

- А тебя комсомол вырастил, что ты мог убежать? - первый раз бросил мне упрек мой брат, затаивший на меня жгучую обиду. И грубо добавил: - Я лично желаю выполнить план, а на остальное мне наплевать. Ученый тоже отказывается с Грунюшкиным работать.

- Хороши вы оба!

Грунюшкин, разумеется, не подозревал об этой трагедии между нами по случаю его особы. Небывало веселый он встал за верстак рядом со мной (видно, солоно ему приходилось от Ученого с Гришкой) и радостно спрашивает:

- Ты считаешь Павка, что наша группа в силах рабочих перекрыть?

«Ого - думаю, - куда дело пошло»…

- Ясно, в силах. На это и гнем.

- И тогда что? Меня тоже отметят, это ты верно сказал?

- А ты думал как?

- Меня сроду не отмечали.

- А за что тебя было отмечать?

- Ну, если правду ты говоришь, что отметят, тогда… - И замолк. Вижу, сильно волнуется. Побежал за опоками.

«Вот, - думаю, - странность какая. Никогда не ожидал».

В этот день он заформовал двенадцать опок, на пять опок больше, чем в те дни, когда его временно переводили на формовку. За целую смену слова ни с кем не сказал, весь провалился в работу.

Подходит Немцев, молча наблюдает за Грунюшкиным и мигает мне:

- Могу сообщить новость.

- В чем дело? Говори.

- Тайна. Идем воды попить.

Около бака с водой сообщает, что Грунюшкину пришло открытое письмо из Краснодара. Пишет мать: «Узнала про тебя от вашего мастера, приехавшего в командировку, что ты жив. За то, что ты остался живой, купила тебе часы. Мастер тебе привезет как мой подарок».

- Открытка у него под подушкой, - добавил Немцев. - Он еще не знает. Очень интересно!

- Что особенного в этой новости? Если не врешь, то можно только порадоваться за Грунюшкина.

- Нет, интересно, как он примет это событие. Ты же знаешь его… Часы! Все ж это вещь ценная. Часы!

- А ты бы как принял?

- Я? - Немцев пошевелил своими тончайшими губами вруна, видимо растерявшись перед моим взглядом.

ибо я был в тот день крайне злой. - Я… не знаю… А ты сам что стал бы делать?

- Я прежде всего не стал бы читать чужие письма,-отрезал я свирепо.

Разумеется, я не набросился бы гак ни с того ни с сего на Немцева, будь я в другом настроении. Но у меня все сильнее назревала обида и отдаленность от Антона. А отношение Антона фактически было для меня все, сколько бы я ни гордился и не обманывал сам себя. Федор тут был ни при чем.

- И пошел ты от меня! - закричал я. - Чего привязался со своим враньем? Ступай лучше, работай.

- Ой, ой, какой форсистый? Подумаешь. Если староста, то уж и нос задираешь? - огрызнулся Немцев. - Не забывай, что у самого рыльце в пушку… Беглый.

Больно кольнули эти слова.

«Ого, как они все против меня затаили… И Гришка, и этот…»

И я вдруг понял, что между мной и Антоном, пожалуй, я сам клин вбиваю. С его стороны ничего против меня не было, кроме объективности. Дурак я, дурак… Так я могу всех лишиться… Если я, не жалея себя, поставлю на путь истинный Грунюшкина, то Антон снова будет моим близким другом!..

Вот где наступает сущая пытка, и я поистине вынужден менять свой характер!

Придя в общежитие с завода, я заметил, что Немцев уже всех нашпиговал своей «новостью», и ребята с ожиданием смотрят на Грунюшкина, который приблизился к койке, сел, и уже собирался растянуться, как в этот миг его рука попала на письмо. Он взял и начал читать. Вдруг… (Я уже, кажется, говорил, что этот тип никогда не пролил ни одной слезы, даже когда его колотили)… вдруг мы все увидели, как Грунюшкин закрыл лицо руками и выбежал вон из комнаты.

- Вот здорово, - удивленно воскликнул Немцев. - Там же про часы, а он ревет…

- Это в основном письмо от матери, осел ты, - веско заметил Ученый. - Первое письмо из Краснодара после немецкой оккупации! Вот до чего довело тебя вранье, несчастный варвар, что сердце твое обратилось в кирпич. Чудо, что мать Грунюшкина осталась жива. Ее вполне могли немцы уничтожить. Понял ты?

И всем стало так смутно от слов Ученого, оттого что больше никто не знал о своих родных в Краснодаре.

Грунюшкин вернулся и лег. После слов Ученого никто не решался его задевать. А от слез его так у меня защемило сердце, что я не мог найти себе места весь вечер… Черт знает, насколько легче дурно относиться к человеку, чем хорошо. Хорошее отношение вызывает что-то болезненное и тревожит, а плохое оставляет равнодушным.

Вот с Антоном… Не уважал бы я его так безумно, и был бы совершенно спокоен. А то мучайся и чего-то ищи в себе особенного.

И пусть так! Тяжело, но я лучше согласен на это!

11

Грунюшкин стал работать замечательно. Однако жадность его оставалась прежней. Но это уж он, по видимому, унесет с собой в могилу…

На производстве попросят у него угольничек или гладилку, или крючок - такой плевый, можно сказать, инструмент, - ни-ни, никому не даст. Разве так допустимо в комсомольском коллективе? Или вчерашний случай: заболел Лукьянов. Надо ему отнести в больницу сахару. Ни у кого нет, а у Грунюшкина - целый мешочек в сундуке - Немцев сам видел. Так и не дал ни крупинки. Сидит, улыбается, как волк, и не дает…

А в общем, чего я разоряюсь. Лишь бы хорошо работал и не мешал выполнять план. Так и скажу Антону: «Твое задание выполнил. А насчет жадности семкиной - заявляй его прадедушке, который наверняка был единоличником, имел просорушку и держал штук пять батраков. Оттуда и пришла к Семке эта жадность. Могу я ликвидировать ее в какие-нибудь месяцы или дни, когда тут столетиями пахнет? Мне лично моего ничего не жаль. Пожалуйста, приходи и бери. Но как я могу внушить другому?..»

Ничего этого не пришлось высказывать Антону - не до того было. Накатили события исключительной важности: в соревновании ремесленников с кадровыми рабочими взяли первенство ремесленники, то есть наша группа формовщиков мастера Алексея Александровича Соколова. Для нас это явилось таким праздником, что выразить словами невозможно.

В цехе висела табличка с месячной выработкой: «Антон Островский - 2300 рублей, Петр Майоров - 1860 рублей. Семен Грунюшкин - 1591 рубль. И так далее. - Кто две тысячи, кто полторы - не меньше. А рабочие хоть на две, на одну сотню, но в среднем ниже.

Мастер сказал, ведя свою педагогическую линию, чтобы не зазнавались:

- Ничего в этом удивительного нет. Вы моложе, тверже телом, увертливее пожилого рабочего. И юного энтузиазма у вас больше. Иначе и не может быть.

Но, однако, он неправ. Нелегко и нам далось. Ночами не выходили из цеха, лишь бы не отстать и не упустить первенство. Все время мысль: «Кадровые обгонят. Они, а не мы лишний самолет для фронта выпустят». И уж какой тут сон.

Но с одной стороны мастер прав: стоило мне лично выспаться одну ночь,- и все утомление сразу забылось. Только осталось в бане с себя грязь смыть.

12

В бане у нас произошла такая встреча. Входим всей группой - пар, туман от кипятка, и в тумане видать, как моются несколько пожилых рабочих. Я толкнул локтем Антона.

- Смотри, это Павлов с Агейчиком.

Они против нашего звена соревновались. Павлов высокий такой, худой, лицо плоское, на лбу шрам. Нижняя челюсть вперед. Я его сразу увидел. Агейчик маленький, лицо всегда красное, волос густой, как у цыгана.

Павлов тоже нас увидел и кричит:

- Сюда, ребята! Здесь тазы порожние, и место свободное, целая лавка. Айда!

Руки у него длиннущие, у голого. Чудной. Я его в цеху боялся, а тут он совсем не страшный, а даже наоборот.

Агейчик, когда нас увидел, запел басом:

Мы красная ка-ва-ле-рия,

И про нас

Былинники ре-чис-ты-е…

И по бане отдалось через стук тазов: «о-о-о-о-о…»

- Молодая гвардия идет, - пробасил он, отфыркиваясь от мыла.

- А ведь они нас с тобой обставили, - заметил Павлов.

Он освободил место на лавке возле себя мне, Антону и Петру Иванычу, который робко за нас двух прятался.

- Ты чего прячешься? - поймал его своей длиннущей рукой Павлов и ущипнул за голый живот.

Он у Петра Иваныча пузырем, таким с детства остался. Павлов заметил, что он стесняется живота, и сказал:

- Ничего, со временем выравняется… Да ты что? У меня сын такой, как ты, чего ты стесняешься?

Когда нам приходилось говорить между собой о нашей победе в соревновании, то мы боялись, что рабочие обиделись на нас.

Антон сказал:

- Мы думали, что вы на нас обижаться будете.

- Во тебе на! - расхохотался Агейчик, бодро намыливая свое тело и морщинистую шею. - Обижаться! На сынов обижаться, что отцов обогнали. Однако погодите, вот мы ужо вас обгоним.

И он, изловчившись, поймал застенчивого Петра Иваныча и начал мылить ему спину, грудь, приговаривая:

- Обгоним! Обгоним! Обгоним! Повертывайся! Живее! Еще! Еще! Говорю, обгоним!

Петр Иваныч поскользнулся и сел на пол.

- Ух ты… Не ушибся?

Агейчик подхватил его, как маленького, и быстро поставил на ноги.

- Тебе, сколько годов?

- Четырнадцать.

«Вот они какие, кадровые… А мы их боялись».

- Кто же у вас главный в соревновании вожак? - спросил Павлов.

- Все одинаковые вожаки, - отвечает Антон, уже начавший мыться.

- Неверно. Завсегда есть передовик, который ведет за собой.

- Он, - кивнул я Павлову на Антона. - Он поммастера.

- А-а… Вон что.

И Павлов с уважением оглядел Антона всего, начиная с головы и кончая сухощавыми ногами, успевшими обойти семь городов.

- У нас был один отстающий, - сказал я, - так поммастера его подтянул, нашел к нему подход. И теперь отстающих нет. Вот почему мы вас обогнали. Наш поммастера… - разошелся было я, но Антон лягнул меня ногой в знак протеста, - он не переваривал, когда про него говорят.

- Мы про вас все знаем, даром что в цеху не пускаемся в беседы, - сказал Агейчик. - Надо знать, с кем соревнуешься. А вы вот про нас ничего не знаете…

- Зна-а-ем, - пропищал Петр Иваныч. - Павлов и Агейчик. Вы кадровые.

- Кадровые, - передразнил Агейчик и, как давеча Павлов, тоже ущипнул его за живот. - Ты знай, помалкивай, а то я тебя обгоню.

- Получали вы усиленное питание? - прокричал нам Павлов из-под воды, которую лил на себя из газа.

- Получали, - сказал Антон.

- Два завтрака? Обед? И вечером вместо ужина второй обед? - опять прокричал Павлов с треском выливая на себя таз за тазом.

- А вы откуда знаете? - спросил я.

- Как же нам не знать, когда мы добились для вас у администрации.

Мы переглянулись с Антоном и наверняка одинаково подумали: «Вот это здорово! Мы с ними соревнуемся, а они хлопочут, чтобы нас кормили лучше, чем даже их самих кормят…»

По лавкам, гремя тазами, уже разместилась следующая очередь, а нам все не хотелось уходить, пока не кончат мыться Павлов с Агейчиком. Они долго хлестали вениками свои пожилые тела и сделались оба красными, как раки.

- До чего же хорошо! И помылись, и побеседовали со своей сменой, - сказал Павлов…

- Ну, а после поммастера кем будешь? - спросил Антона в одевалке Агейчик.

Антон замялся. Я понял, что он не хочет распространяться.

- Назначат куда-нибудь… на завод.

А когда мы вышли втроем, вдруг говорит:

- Скоро, ребята, расстанемся. Я скоро в Новосибирск к матери еду. Там завод, как наш, и меня туда посылают.

Петр Иваныч твердо вымолвил:

- Я поеду с тобой. Ни за что здесь не останусь.

- Нельзя, Петя. Тебе еще надо доучиться.

- А я поеду, поеду!..

Я молча шагал, ошеломленный близкой разлукой. Все-таки выполняет он свой план возвращения к матери, о чем говорил мне в первые дни дружбы.

13

Грунюшкину привезли часы, и теперь ребята ежеминутно его спрашивали:

- Сема, который час?

- Семка, сколько времени?

- Грунюшкин, твои часы не стали?

Часы были исключительно хороши! Черные, с крышечкой, плоские, тяжелые, хотя небольшие. Ход звонкий, цифирки аккуратненькие, секундная стрелка в кружочке ходит. Завидные часики! Семен беспрекословно отвечал на вопросы, каждый раз отщелкивая и защелкивая крышку,.

Часы исключительные!

Но не это было основным событием тот отрезка нашей жизни. Основным событием был надвигающийся отъезд Антона.

Вот когда я понял, что кончается моя первая юность и начинается вторая, более суровая, когда я останусь один, лишившись первого друга своей жизни.

Я невольно стал задумчив, даже дежурный комендант Лиля заметила мою задумчивость, хотя, я, кажется, ни разу не поглядел в ее сторону с тех пор, как она так бездушно поиздевалась надо мной в момент моего побега.

- Что это наш Коплик приуныл? - мелодичным голоском вдруг заявляет.

«Наш Коплик!..»

- Я вас не трогаю, и вы меня не трогайте, товарищ дежурный комендант, - спокойно отвечаю я.

- В самом деле, Коплик, ты на меня серьезно обижен?

«Вот привязалась»…

- Я же тебя удержала от такого плохого шага,

«Она меня удержала»…

- Если хотите знать, то не вы меня удержали, а друг меня удержал, мой ближайший друг Антон Островский. И оставьте меня в покое, я больше не хочу с вами говорить.

- Нет, все-таки ты злопамятный, Коплик. Тяжелый у тебя характер. Вот Островский скоро уедет, кто, интересно, будет тебя удерживать?

- Ох, товарищ дежурный комендант, лучше будет для вас, если вы от меня отцепитесь.

- Батюшки! Он, кажется, готов заплакать. Интересная картина, честное слово.

Чуть-чуть я не швырнул в нее подушкой, так как в этот момент застилал свою койку. Я был дежурным, и находился в комнате весь день, вот она и привязалась со своим разговором.

- Скажи, Коплик, ты очень дружен с Островским?

Молчу. Достал чемодан и начал перекладывать свои вещи, чтобы дать понять ей, что я не желаю продолжать разговор.

- Напрасно ты дичишься. Я к тебе, как и ко всем ребятам, очень хорошо отношусь… Послушай, если у тебя случится какое-нибудь затруднение, я тебе заменю Островского.

«Она мне заменит Антона!..»

Я глянул на нее, и у меня аж передернулась верхняя губа.

- Батюшки! С тобой опасно слово сказать. Какой у тебя характер, Коплик!..

- Ну, и слава богу, что характер. Меньше будут лезть. Отходите!!

Покачала своей головой в овечьих завитушках и вышла.

До чего я стал злым тогда, сказать невозможно! Так у меня выливалась нечеловеческая тоска по Антону. Только на производстве и отдыхал душой. А работали мы здорово! После того как изжит был последний лодырь, то есть Семен Грунюшкин, группа работала, как часы. Зашел бы кто в цех и поглядел: вот расположились ровными рядами верстаки, и перед каждым верстаком по одному ученику. Тут же опоки, тут земля - все под рукой. Ни одного лишнего движения, ни единой проволочки. Как пришли, положили свои фуфайки и через пять минут уже приступили. Даже пусть выйдет из цеха мастер, ни один не сдаст темпа Антон, как поммастера, проверит взглядом - нет, и ему не находится предлога вмешаться, все в порядке.

Ребята равномерно утрамбовывают землю в своих опоках, хватко выдергивают из земли заформованную деталь, потом - за инструменты. Внимательно склоняются головы над кропотливейшей работой - выравнивать осыпи по краям. Сверкнет то там, то здесь нутромерчик. Опок не дожидается никто, они всегда в запасе.

Ведь наша группа формовщиков кладет основу всей работе завода. Это мы обеспечиваем литье, а без литья, как известно, станут все цеха.

Когда вы слышите на заводском дворе глухой звон, словно бубенчики - это сгружают литье. Значит, в тот день все цеха будут работать. А поэтому наш мастер сказал: «Это самая прекрасная музыка. Лучше этой музыки нет на свете».

Теперь эта музыка раздавалась беспрерывно, ибо и мы гнали, и рабочие гнали, а результат - перевыполнение программы и самолеты сверх плана для продвижения наших войск.. Вот отчего радовалась душа, и на производстве я забывал свою тоску.

Незадолго до отъезда Антона Ученый получил извещение из одной станицы под Краснодаром о гибели его матери. С ним стало что-то ужасное. Он совершенно замолк и даже весь почернел от горя…

Антон сказал:

- Надо окружить его заботой.

И мы окружили Сначала, правда, мы растерялись. Антон подсказал одному, другому:

- Разговори его, не оставляй в одиночестве… Почитай вместе газету или книгу… Купим ему сообща яблок. Позовем с собою в кино.

И наконец, внес предложение сделать Ученому от лица группы подарок. Мы купили шикарную украинскую рубаху с красными и черными петухами по вороту и преподнесли ее Коле. Он так глубоко растрогался, что даже не мог слова, вымолвить. Конечно, он догадывался, что это инициатива Антона, - ребята не такой уж сообразительный народ в смысле заботы о живом человеке. И вот вечером, когда потушили свет, он приближается к койке Антона (а моя койка рядом). И я слышу:

- Никогда я тебе этого, друг, не забуду. Желал бы вовек не сносить эту рубаху, и будет память о тебе. Вот ты уедешь… Если, в чем будешь нуждаться, напиши - и я немедленно удовлетворю… Не забуду я и того, что ты меня отвратил от воровства. Помнишь, ты поймал меня?.. Я намеревался очистить чемодан Лукьянова. Ты всего лишь одно слово сказал… Даже не ругался и не донес. Ты сказал: «Значит, ты братства не признаешь между ребятами и допускаешь, чтобы мы один другого грабили? А Лукьянов тебе доверяет. Как видишь, он даже не запер от тебя свой чемодан…» Ты сказал так и удалился, и я мог свободно забрать и дать тягу. Но у меня заговорила совесть. Я сложил все, как было, до единой тряпки и без оглядки пошел к мастеру и доложил, как все получилось. И этим я положил конец… Так что ты напиши обязательно, если что… Последнее от себя оторву…

Антон сказал Ученому:

- Иди, Коля, спи и не волнуйся. Напишу обязательно, если что… Я не сомневался никогда, что ты мне истинный друг.

Мне так было удивительно все это услышать, что я даже похолодел под стеганым одеялом, ибо от Антона эту историю не слышал, хотя и считался ближайшим другом…

Вот так каждый из нас с болью отрывался от Антона. И что в нем было особого? Просто безоговорочное доверие и, пожалуй, эта самая объективность, которая, как я уже позднее понял, внушает каждому человеку мысль о справедливости. А справедливость - это все.

Уезжал Антон в ослепительный майский день. Вся группа отправилась на вокзал с разрешения директора училища и директора завода, потому что мы обязались отработать. И сам мастер пошел.

На вокзале, когда уже должен был тронуться состав, случилось одно происшествие, которое всем врезалось в память.

Антон стоит у вагона, взявшись за поручни. Ударяет второй звонок (свистка главного кондуктора еще не было)… Вдруг с силой проталкивается между ребят Грунюшкин в своей исторической пилотке на левом ухе и сует что-то Антону в карман, завернутое в синюю тряпочку. Антон разворачивает… Часы! Те самые, черные, новенькие часы, присланные матерью.

Антон явно опешил.

- Ты что?.. Бери. Бери обратно!.. Ни в коем случае… Грунюшкин отскочил, сам как будто сильно испуганный. (Чудно!) И как крикнет:

- Спасибо за все!!

И-тягу! Да как дернул! В два прыжка перемахнул через пути, по перрону, и был таков.

Вот! Вот какой случай разразился перед самым отбытием Антона, что мы долго не могли опомниться. И даже поезд пошел, а мы все удивлялись.

Вот вам и столетняя жадность. Нет, много непонятного в душе человека, что и говорить. И вот именно внезапность поражает. И это превосходно. Постепенности я сроду не перевариваю.

15

Уехал Антон… Уехал. Прощай старая дружба, старая жизнь. Навеки она останется в моей памяти и будет светить, как маяк. Открывается новая страница. В сердце мужество, потому что я комсомолец. А раз ты комсомолец, то тебя ничто не страшит впереди. Комсомол внушает тебе силу выполнить любую поставленную задачу.

Будут новые друзья, но такой, как Антон, больше не повторится, ибо эго был первый друг жизни, и он не обманул.

16

Ровно через восемь дней после отъезда Антона у нас в училище произошел один факт.

Дело было так. Немцев стоял на дежурстве с винтовкой у входа в здание. Посторонних он не вправе пропускать. Вдруг появляется незнакомец. В ватной фуфайке ремесленника (хотя адская жара), в новых башмаках, словом, видно, что не беспутный какой, а порядочный. И прямо хочет зайти в коридор.

Немцев винтовку наперевес. Незнакомец растерялся. А Немцев любит, когда теряются. Собрал брови, губы свои тонкие вовсе истончил и как гаркнет:

- Ваши документы!

Незнакомец бежать. Немцев за ним. Нашего Федю хлебом не корми, лишь бы наделать ложного шуму. Ну, вы сами подумайте, погнаться с винтовкой за мирным и безоружным пареньком, совершенно русым и голубоглазым, таким безопасным, что дальше ехать некуда. За самым обыкновенным ремесленником. И отсюда получился этот ремесленник для всех необыкновенным.

Сбежались ребята всех групп, сбежалась администрация в лице дежурного коменданта Лили и завхоза Патрикина, прибежал даже помощник шефповара.

Поймали необыкновенного ремесленника, застрявшего в проломе стены, где ход в парк. Поймали и ведут, а он плачет слезами, и даже штаны изорваны в клочки, а были новые.

- Ну, что ты, Немцев, хотел доказать? - начал завхоз. - Чего ты в нем увидел подозрительного, что собрал все училище? Поверь мне, я знаю людей. К нему надо было совсем другой подход сделать, а не заставить порвать новые государственные брюки. Это же ясно, что он откуда-то сбежал и пришел к нам определяться. Такие следуют то в один конец страны, то в другой. И приходится беспрекословно их принимать, чтобы окончили шатанье. Но у большинства рваные брюки, а у этого были целые. А ты довел, что и у него обе штанины влоск. Вот и весь результат твоей бдительности. А мне лично придется завтра по требованию директора со склада отпускать брюки.

Эту длинную речь наш завхоз Патрикин произнес перед огромной толпой ребят.

До чего же речист наш завхоз Патрикин! Душу из всех вынет, пока замолкнет. С ним лучше не связываться. И, правда, бывает даже, что откажешься от какой-либо получки продукта сверх плана по состоянию здоровья, лишь бы не напороться на бесцельную речь завхоза Патрикина. У него уж такая привычка образовалась: способен до смерти заговорить, только бы не выпустить из своих рук продукт. Эту его уловку ребята давно раскусили. Он применил ее и здесь, совершенно не к месту.

- Отпустите вы его, товарищ завхоз, - обратился я. - И по какому праву вы его так безбожно держите, что у него даже пуговица отлетела от фуфайки. Он сам к нам пришел, а вы боитесь, что он убежит. Может быть, он со вчерашнего дня не ел, а вы цикл лекций открыли. Поскольку государство вам доверило продукты питания, то вы должны накормить его, как полагается, и на этом кончить свои обязанности, а не канителиться тут и не собирать аудиторию.

- Прекрати немедленно, Коплик, свои грубости, - запетушился завхоз Патрикин. - Я знаю, что делаю.

- Знаете, а собрали все училище.

- Прекрати грубость!

- Вам скажешь правду, а для вас это Всегда будет грубость.

- Прекрати! Молчи!

Ну я замолчал.

Немцев, между тем, довольный, что организовал скандал, наблюдал со своего поста, вытянув шею, как гусь.

А дежурный комендант только и могла найти у себя одно слово:

- Опять Коплик!

- Что опять? Что?

Она замахала около своих ушей беленькими ручками, как будто на нее напали комары, и пошла в здание..

В конечном счете завхоз Патрикин оставил незнакомца и, как ни в чем не бывало, удалился в свою любимую кладовую. Но не подумайте, что он вынес поесть новоприбывшему. Закрылся в кладовой наедине с продуктами питания, как он зачастую делал, и тогда хоть стучи, хоть ломай дверь - не отзовется. Когда он окружает себя мясными тушами, различными мешками с мукой и картошкой, живые люди для него не существуют.

Ребята стали расходиться, а я подошел к неизвестному ремесленнику, положил руку ему на плечо и спокойно заметил:

- Пойдем.

Он мне, как видно, доверился, и мы пришли в нашу комнату номер два. Там он съел граммов триста хлеба от моего пайка, и тогда я задал вопрос:

- Из какого места прибыл?

- Из ФЗО.

- А какое именно?

- В городе Коканде.

- Как тебя туда занесло?

Помолчал и говорит:

- Я искал друга.

- Друга… - повторил я в раздумье. Гм… Как это можно искать друга? Если искать его нарочно, днем с огнем не найдешь. Ты слишком молод, и в тебе играет фантазия.

Парень не уловил хода моих мыслей и перебивает меня.

- Пять ремесленных училищ прошел и не нашел.

В ФЗО перебрался. И там нету. Вот к вам добрался. Думаю, может, здесь…

Я стал на него глядеть с изумлением, ибо чувствую, что не понимаю. А лицо у него доверчивое и очень хорошее.

- Ты кто по специальности?

- Слесарь.

И поскольку фамилию и имя-отчество надо спрашивать в последнюю очередь, так как это не играет роли для значения человека, то и я спросил, не забежав вперед.

- Как тебя звать?

- Васей.

- А по отчеству?

- Ермолаевич.

- А по фамилии?

- Лагуточкин.

Я будто оглох на одну минуту и будто во мне остановилась кровь.

- Ты - Лагуточкин? Ты??

Я схватил его за плечи и вгляделся, точно хотел вскочить в него… Нет, это было сверх моих сил! Это надо иметь исключительную выдержку!.. Ни слова не говоря, я бросился искать Петра Иваныча. Притащил его за руку, поставил их друг против друга.

- Это кто? - спрашиваю новоприбывшего.

- Я… не знаю…

- А ты знаешь его? - обращаюсь к Петру Иванычу.

- Не-ет… не знаю.

- Это Лагуточкин?

Петр Иваныч вздрогнул весь.

- Лагуточкин…

- Как же ты его не знаешь? А это кто? - обращаюсь снова к Лагуточкину.

- Я его знаю… знаю! - восклицает Лагуточкин. - Это он… Он с другом моим на станции меня нашел. Я забыл, как звать тебя. А друг мой Антон. Значит, он здесь? Вот… Я знал, что его здесь найду. Я знал!

И он совершенно изменил свой характер и настойчиво стал требовать, чтобы позвали Антона.

Я даже кепкой об пол хватил, до чего меня это потрясло. Чтобы один другого искал полтора года, слов-

но слепые, словно впотьмах, и чтобы в последний момент такое расхождение получилось!

- Уехал Антон восемь суток тому назад, - воскликнул я. - Чего ж ты раньше не явился! Он же об тебе думал даже в бреду, когда хворал брюшным тифом. Он тебя ежеминутно вспоминал, русый ты пацаненок. Эх!..

И мы стояли все трое, схватившись за головы и не зная, что предпринять.

- Куда он уехал? - сверкнув голубыми глазами, спросил Вася Лагуточкин.

Я сообразил, что стоит только проговориться, как немедленно на месте Лагуточкина окажется пустое пространство, так как он уже нахлобучил кепку и в полной готовности подтянул ремень на фуфайке. Я понял, что для этого необыкновенного парня ни время, ни километры не существуют. Для него существует на свете лишь одно - встреча с другом. И Петр Иваныч это смекнул. Не успел я ответить на вопрос Лагуточкина, как Петр Иваныч меня опередил.

- Антон уехал далеко… И даже меня с собой не взял, чтобы я окончил училище. Ты останешься здесь,

и мы вместе окончим и поедем к Антону.

- Я ждать не буду! Я все равно отыщу его! - решительно воскликнул Лагуточкин. - Пойду к директору и без вас все узнаю.

- Правильно! Идем к директору, - согласился я.

Директор сидел в своем кабинете, и перед ним стоял завхоз Патрикин с докладом о мясных тушах. Я отстранил его и решительно выступил вперед.

- Позволь, Коплик, какое у тебя невыносимое поведение, - справедливо возмутился директор.

- На этот раз сильно извиняюсь, товарищ директор, но вопрос стоит о живом человеке.

- Ну, это невозможно настойчивый характер, - покачал головой директор. - Тогда с этим побегом ты проявил себя и до сих пор таким же остаешься.

- Насчет того, что было, вы исключительно правы, товарищ директор, а сейчас как раз наоборот. Я привел к вам, товарищ директор, сбежавшего ученика из Кокандского ФЗО. Вот он, Лагуточкин Василий Ермолаевич.

И я попросил разрешения кратко изложить его биографию.

Директор терпеливо выслушал необыкновенную историю Лагуточкина, но сгоряча я не учел одно обстоятельство: директоров ремесленных училищ ничем не удивишь,, они с утра и до вечера выслушивают необыкновенные истории. Все яркие краски моих слов пропали даром. Директор односложно заявил:

- У нас мест нет. Отправим в комбинат.

- Товарищ директор! Вы, стало быть, хотите, чтобы он опять сбежал? Поскольку он встал на такие рельсы, то вы же сами знаете, что он будет бежать и бежать, пока не достигнет своей цели. И может быть еще пройдут годы, а он все будет бежать. Зачем на это толкать человека? Товарищ директор! Зачем?

Директор проявил удивительное терпение к моей речи.

- Что ты предлагаешь конкретно?- спросил он, подняв на меня невидимые глаза за очками в черных рамках.

- Что я предлагаю?

И я обрисовал свой план оставления Лагуточкина у нас впредь до окончания училища и отправку их вдвоем с Петром Иванычем в Новосибирск на завод, где работает Антон.

Второй раз, что администрация целиком пошла мне навстречу. Все-таки есть сердце у нашего директора - как тогда, когда он меня простил, я сказал - есть! так и теперь говорю - есть!!

Признаюсь вам откровенно, появление Лагуточкина как-то особенно поразило меня.

«Вот, - подумал я наедине, - вот она сила дружбы, которая владеет человеком необъяснимо и даже толкает его на неизвестность. Ведь он пустился искать Антона с опасностью для жизни, невзирая ни на что… А я должен внутри себя пережить разлуку и даже не показать вида, и, возможно, иные заключают обо мне, как о типе, равнодушном ко всему…»

17

Жизнь без Антона встала вокруг меня десятками трудностей. Вот случай. Вызвали мы на соревнование ремесленное училище № 5. Ровно через месяц они отбирают у нас знамя. Явились в белых, как сахар, костюмах, вводя в заблуждение весь город, будто это первомайский парад. Выстроились перед фасадом нашего здания и как рявкнут:

- Здравствуйте!

Строем, с оркестром и даже барабанщик. Полная психическая атака.

Ну, отбираете знамя, так отбирайте. А зачем психику пускать?

Меня, разумеется, это взорвало. Из любопытства я тоже вышел с ребятами во двор и довольно мрачно наблюдал, как выносили наше роскошное, горевшее золотом знамя и отдавали его в чужие руки.

Наконец, я не вытерпел и бросил реплику:

- Эй, вы! Советую забыть эту дорожку, вам больше по ней не ходить. И не треплите зря свои сахарные костюмчики. Знамя все равно будет у нас!!

Директор, и без того расстроенный, еще сильнее нахмурился. Мастера тоже покоробило и он мне после сказал пару педагогичных слов на тему о моей невыдержанности и что я сам себя оскандалил перед училищем № 5. И Ученый, выбранный секретарем комсомольской организации после Антона, тоже сделал мне продолжительное внушение.

Выходит, что я был неправ? Хорошо. Но меня вывели из равновесия. Зачем давить на самолюбие белыми костюмами? Интересно, что бы на это сказал Антон? Уверен, что и он не одобрил бы. По-рабочему, так по-рабочему. Какой это парад, чтобы приходить и умышленно унижать? Отбираете по праву? Отбирайте по праву. Но привадить оркестр, и собирать всю улицу, и обращаться к зданию: «Здравствуй-те!» - это может вывести из себя самого дисциплинированного ремесленника.

Интересно все же, как бы реагировал Антон? После, его отъезда этот случай был для меня первой трудностью жизни, потребовавшей моего ответа.

Дело не в том, что наше училище потерпело поражение - в следующий же месяц мы их обставили с треском, по-деловому отобрали знамя, и опять оно красуется у нас. А дело в принципе: не унижай и не оскорбляй. Правильная мысль? Правильная! Но по словам мастера и Ученого выходит, что меня опять подвел мой характер…

Как я уже говорил, мне чрезвычайно тяжко признавать открыто свои ошибки, но задуматься - я крепко задумался на этот раз. И опять моя мысль невольно устремилась к Антону. Однажды сказал мне Антон, чрезвычайно любивший ребят младших групп и нередко покупавший им из своего заработка то одному фуражку, то другому… - он шутил с ними и играл, и они бегали за ним, как лилипуты, - он мне сказал: «Если ты начнешь дружить с младшими ребятами и вызовешь их любовь к себе, то станешь совсем другим человеком. И вообще от их дружелюбности тебе будет как-то веселее».

Я подумал теперь: «В его словах было много правды». Меня сильно тянуло к этому Васе Лагуточкину. И мое настроение не ускользнуло от Васи. Хотя он душой стремился к Антону, но стал открыто дружить со мной: обращается за советом, рассказывает, какие у него производственные показатели. То он обратится, то Петр Иваныч вдруг подойдет вечером к моей койке и затеет продолжительную беседу, как он прежде это делал с Антоном. А беседу о чем? О различных душевных волнениях в течение дня, вплоть до мелочей.

Мне стало легче на сердце, и какая-то уверенность

явилась от их доверчивости.

И хотя жизненные трудности встают буквально на каждом шагу - и на производстве, и с администрацией, и в упорстве некоторых ребят - и будут вставать впереди десятками и сотнями, но слова Антона целиком оправдываются: если вызвать к себе дружелюбность младших ребят, почувствуешь себя как-то самостоятельнее и верно, что жить становится намного веселее. И пусть они спрашивают у меня советов, - я их даю, а не так, как было раньше, что я только сам получал различные указания от моего друга Антона. Пусть они меня спрашивают, и я всегда с охотой дам каждому ответ.

О НАШЕМ ДРУГЕ РАУФЕ

На улице старого города мне встретился знакомый бобо в белой чалме с белой бородой и с большой ореховой палкой в руке. Было воскресенье. Я шел из училища в отпуск.

- Твоя мать болеет, - сказал бобо. - Больного надо радовать, тогда он скорее поправится. Какую радость ты несешь своей матери, Тимур?

Я сказал:

- Другие ножовочный станок делают за сорок два часа, а я научился делать его за десять часов. Эту радость я несу своей матери.

- Яхши! - вскричал бобо. - Это большая радость! Мой внук Рауф тоже учится в железнодорожном училище, как и ты, но от него я не вижу радости и поэтому я болею и даже не могу по ночам спать от болей в спине. Приходи, Тимур-джан, и побеседуй с моим внуком Рауфом.

Я сначала пошел домой и побеседовал с матерью. Я рассказал ей все новости, какие произошли за неделю в нашей группе слесарей-паровозников СП-5. Я рассказал о ножовочном станке и еще о том, что плоскозубцы я делаю вместо тридцати часов за пять часов, а в последний раз мне удалось их сделать за два часа. И еще я сказал, что скоро выпуск и меня за хорошую работу оставляют помощником мастера в училище. Потом я сообщил о встрече с бобо и попросил разрешения навестить эту семью.

Придя в их дом, все рассказанное матери я повторил Рауфу.

Рауф пробурчал:

- Тебе, наверное, больше всех надо, поэтому ты и стараешься.

- Нет, - сказал я, - стараюсь не только я. Старается и мой друг Миша Сергеев и другие. Наша группа вырабатывает триста процентов. Не думай, что я пришел хвастаться. Твой старый бобо попросил меня, и поэтому я пришел.

Бобо застонал, лежа на своей кошме, и крикнул:

- Рауф, Рауф! Ты разве не знаешь, как все люди работают, чтобы восстановить хозяйство Родины после войны? Уж если не моя, обиженная тобой, старость, то это хотя бы образумило тебя.

Когда бобо перестал кричать, Рауф обратился ко мне:

- И вы оба с Мишей одинаково стараетесь?

- Оба, - ответил я.

- Примите меня в свою компанию. У меня нет друга. Придешь домой, бобо только кричит. Разве мои руки и моя голова хуже, чем у тебя с Мишей? Я думаю, что обоих вас обгоню.

- Вот теперь он зарядит хвастаться! - закричал бобо. - Он не знает, что хвастовство так же проклято аллахом, как леность. Ох, ох, я умру от него прежде времени.

Я тихо сказал Рауфу:

- Тебе необходимо успокоить старика и обязательно исправиться. Иначе он умрет прежде времени, и ты всю жизнь себе этого не простишь.

Рауф так же тихо ответил:

- Он нарочно кричит о смерти. Он уже испробовал со мной все способы и теперь стал пугать смертью. Но я знаю, что он проживет до ста лет, как жил его отец, мой прадед.

- Очень нехорошо ты говоришь, Рауф, - сказал я. - Но все-таки мы примем тебя в свою дружбу, раз ты этого захотел. Я поговорю с мастером и он переведет тебя в нашу группу.

И вот Рауф уже скоро два месяца, как в нашей группе. Верстак его поставлен рядом с моим, койка его поставлена между моей и Мишиной.

Мы долго не могли привыкнуть к нему из-за хвастовства. Лень сменилась у него постоянным восхвалением своих успехов, а у нас в группе так никто не делал. Но мы ему это прощали, чтобы не ссориться. А полюбить все-таки не могли. Хвастуна полюбить невозможно.

Решил все один случай. Мастер однажды перепутал выработку, - мою, более высокую, приписал Рауфу и наоборот. Я это сразу понял, усмехнулся себе и жду, что будет. «Ну, думаю, вот расхвастается Рауф». Мише ничего не говорю. Получилось, что у Рауфа самая высокая выработка во всей группе. Вот он сейчас начнет: «Я еще в раннем детстве отличался замечательными способностями», - как он всегда начинал свое невыносимое хвастовство.

И вдруг, совсем наоборот. Рауф примолк и ни слова. Мастер и все ребята его поздравляют, а он как воды в рот набрал.

- Отчего ты такой? Что случилось? - как ни в чем не бывало спросил я, когда мы улеглись спать.

Рауф долго молчал, а потом говорит:

- Все что хотите, - говорит, - но лгать я не могу. Пусть я был лентяем, что очень плохо. Пусть я стал хвальбишкой, как вы меня называете, что также очень плохо. Но ложь самое противное. Я же знаю, что это твоя выработка. Наверное вы оба с Мишей сильно меня не любите, если знали про ошибку и молчали, ожидая, как я буду лгать, присвоив себе чужую выработку.

Мне стало очень стыдно от его слов и я сказал:

- Миша ничего не знает. А я, правда, ждал, что ты всерьез присвоишь себе мою выработку, хотя тебе-то догадаться было нетрудно об ошибке.

- Вот… я так и знал с самого начала. Как же сильно ты не любишь меня, Тимур! Считайте меня кем хотите, но лжи вы от меня не дождетесь!

И он заплакал, стиснув зубы, как плачут взрослые мужчины.

У меня от этой истории перевернулось сердце. На другой день наедине я все рассказал Мише. И когда я рассказывал, то уже чувствовал, что со вчерашнего дня я сильно люблю Рауфа. И как мы не заметили сразу, какой он хороший парень!

После этого случая мы с Мишей всерьез приняли его в свою дружбу, и мне долго было стыдно за все дурное, что я думал о нем.

Теперь Рауф отучился и от хвастовства. Мне кажется, ему это стало противно после того как он почувствовал, насколько мы с Мишей глубоко его полюбили и от души радуемся его успехам.

Но зато теперь неудержимо расхвастался старый бобо. Каждый день он кричит на улице:

- Я проживу сто пятьдесят лет! Мой внук первый в училище!

Хотя первый все-таки не Рауф, а вся наша группа первая.

СЕКРЕТ ВАСИ ПЕРУНКОВА

Мастер потерял со мной терпение, и вызвал мамку.

- Вот стоит ваш сын, ученик ремесленного училища, - оказал он. - (А я, правда, стою).- Вот он. Делайте с ним что хотите, я лично уже отказываюсь. Работать, - работает хорошо, но дисциплина невозможная. Пусть он сам расскажет.

Ну, еще буду я рассказывать! И так тошно. Мамку вызвал! А что я делаю? Ничего особенного. Всему виною девчонки. Чуть тронь их, закроют лицо руками: «Ой-ой-ой, Перунков…» И пошло. Ясно, у мастера факт за фактом. А так… больше ничего. Ну, еще не выполняю приказов мастера: он мне одно, а я свое.

Я стою, а мастер мамке все выкладывает - и про девчонок, и про невыполнение приказов, и про то, как я в строю квакаю по-лягушачьи, или крякну по-утячьи, - и все в хохот. И как по ранжиру не стою - я в группе самый маленький ростом и должен стоять в строю сзади всех. Рассказывает, как я на производстве - одному щипок, другому щелчок…

- Сам, - говорит, - хорошо работает, а общую дисциплину на нет сводит. И зачем это ему надо?

И все: «ваш сын», «он». И опять: «ваш сын»… Как будто меня здесь нету. А я стою. Тут же стою!..

И вдруг мне так стало противно, что просто невозможно. Не могу больше слушать про свое идиотство и все! Стою и думаю: «Что я делаю! Что я делаю!»

А мать:

- Я ему скажу. Он же должен понять. Мне и так трудно…

Ей же и так трудно! Кроме меня двое маленьких. Если б хоть был отец. Да и то… Что я делаю! Ведь на производстве только и слышно: «Перунков, да Перунков». Мастер пройдет мимо моих тисков и. поглядит на меня так… ну как на раздавленную жабу глядел бы. И каждый день новые факты.

Мамка стоит, бедная, а мастер все выкладывает, все выкладывает… «Ваш сын»… Да попадись мне такой идиот, я бы его на куски разорвал, а это ж я сам и есть… Что же я делаю?

- Остановитесь на минутку, товарищ мастер, - потянул я мастера сзади за гимнастерку и к мамке. - Ну, мамка, даю вам последнее слово. Буду работать лучше всех! Окончательно прекращаю всякое безобразие! Вот увидите! И вы увидите, товарищ мастер.

Мастер такие обещания слышит с зари и до зари каждый день. Из-за этого он недоверчивый. А матери, они тоже все недоверчивые. Но что еще мог я сказать? Я все сказал! И даже слезы у меня на глаза запросились, а я сроду не плачу, я твердый. У меня и отец был твердый. Он был грузчик, стахановец, первый на производстве!

Вот идут дни. Я работаю. Слово держу. Ни одного замечания. Вижу мастер начинает удивляться. Он ничего, конечно, не говорит, но в лице у него удивительное выражение. «Что, дескать, с Перунковым?» А я не толь-

ко сам не балуюсь, но, если увижу, кто балуется, говорю: «Прекратите идиотство!»

Ребята: - Что с тобой сделалось?

- Ничего, - говорю, - хватит! Раз ты на производстве, то все по боку. Понятно вам?

Ребята стали притихать. Но не все, конечно… А у меня и раньше каждый день была охота к работе. У других - сегодня охота, завтра нет. А у меня всегда охота.

Теперь я и дома себя по-другому поставил. Хватит! Приду из училища после теории, и сразу:

- Мамка, вам чего сделать?

- Ведро прохудилось, сынок. Да ты не сумеешь.

- Давайте.

Переверну, погляжу. Туда-сюда. Правда, инструмента нет. А я как-нибудь прилеплюсь и без инструмента сделаю. Или колено в трубе починю, или дверку у печи. Все время кручусь, ни минуты не сижу без дела.

Ну, бывает, захочется побаловаться. Побалуюсь с ребятами: по крышам пробежишься, или по невидимой цели камнем шарахнешь. Но только на производстве ни-ни! Конец! И даже противно думать. Ни на производстве. ни в строю!

Один раз мамка приходит домой, довольная такая.

- Мастер опять вызывал меня. «Ваш сын, - говорит, - замечательно изменился. Я даже удивляюсь. Три месяца сравнялось - ни одного факта. Какой-то секрет в нем…»

«Гм… Секрет».

- Он забыл что ли, что я слово дал? Вы, мамка, в другой раз скажите ему, что у нас отец был такой же твердый! Я весь в отца, сами же постоянно говорите.

- И еще мастер сказал мне, сынок: «Я думку имею сделать вашего сына помощником мастера. Только вот рост…»

На другое утро мастер подходит ко мне.

- Как ты думаешь, Перунков, если я тебя назначу поммастера?

- А рост? - говорю.

И я глянул на мастера, закинув голову, чтобы в лицо его посмотреть - и чуть шапка с меня не свалилась, такой высокий против меня мастер.

- Да, правда, рост… - говорит он.

А я себе думаю: «Вы только поставьте меня поммастером, а там увидите! Я их научу работать. Соколова, самого плохого, и то выучу, хотя он в два раза длиннее меня. Я найду для него слова. Заставлю. А по дисциплине я их так вышколю, что вот как ходить будут!»

- Не боишься ребят? - спрашивает мастер.

- Боюсь…

- Соколова?

- И Терентьева боюсь. Но ничего, лишь бы авторитет был, а у меня авторитет есть, сами знаете.

- Ладно, - говорит мастер. - Еще поговорим. Обдумай хорошенько.

И все-таки назначил меня поммастером нашей группы слесарей.

- Ну, гляди, сынок… - сказала мамка. - Правда, росточком ты не вышел. Но и я маленькая и отец маленький, так что уж ты, сынок, много не вырастешь.

- Это вы, мамка, бросьте, - сказал я. - Рост совершенно ни при чем. Сами же всегда говорите: мал золотник, да дорог.

АБДУДЖАПАР

1

На школьном дворе лежали приготовленные к посадке молодые деревья. Возле них толпилась новая смена учеников ФЗО. Пестрели, еще не смененные на школьное обмундирование, полосатые узбекские халаты, зеленые стеганки, яркие платья девочек.

При виде сваленных в кучу саженцев сердце Абдуджапара заволновалось. Тонкие серебристые стволы еще хранили лесную прохладу. Они беспомощно протягивали к Абдуджапару свои красные лакированные веточки и, на солнце казалось, что в них горит алая кровь. Деревья как бы просили поскорее зарыть в землю их корни. Мальчик схватил кетмень и, не дожидаясь остальных, принялся вскапывать подсыхающую теплую глину.

- Вот молодец, - сказал мастер Тарас Савельевич, - какой старательный хлопчик. Сразу видно, золотой рабочий выйдет.

Была у Абдуджапара сила его отца, жилистого широкоплечего Мухамеджана, трудолюбие его деда Абдул-Картирджана, коричневого от старости, а белой, как хлопок, бородой, знатного человека в колхозе - первого садовода роскошных садов Беш-Арыка. Сдвинутые смоляные брови мальчика говорили об упрямстве и воле, мягкого изгиба крупные губы с приподнятыми кверху уголками - о великодушии и веселости, внезапно заливающая шею и щеки кровь - о вспыльчивой гордости.

Рядом с Абдуджапаром взялась за кетмень сердитая белобровая девочка с завязанным горлом и двумя тощими косичками, соединенными на темени лиловой тряпочкой.

«Какая белая!» - неприязненно подумал Абдуджапар.

Девочка, «проворно ударяя кетменем, быстро приближалась к Абдуджапару. Вот уже о полу его халата застучали комья земли. Абдуджапар стал чаще вонзать кетмень в землю, чтобы уйти от соперницы.

Грянул дружный смех.

Абдуджапар выпрямился. Над ним смеются?.. Темным румянцем вспыхнул© до бровей лицо Абдуджапара. Он швырнул кетмень и бросился к дому.

Политвоспитательница Саодат Шарипова нашла его ка постели зарывшимся головой в подушку.

- Что с тобой? - строгим голосом спросила Саодат. - Ведешь себя, как маленький. Тебя никто не хотел обижать.

Она отвела жесткие волосы с пылающего уха Абдуджапара. Он рывком головы сбросил ее руку.

- Ладно, когда успокоишься, приходи помогать, - сказала Саодат.

Больше никто не уговаривал Абдуджапара. Он перевернулся на спину и, глядя в потолок, угрюмо стал слушать доносившиеся со двора глухие удары кетменей.

Вспомнилась мать, сестренка Насыра - как они провожали его до сельсовета в последний раз. Насыра вцепилась в его рукав и ни за что не хотела отпускать. Она ревела на весь Беш-Арык. А глаза матери и сейчас стоят перед ним, испуганные и умоляющие. «Ты должен стать хорошим слесарем… Не посрами честь нашей семьи», - говорят ее губы. Она проводит своими горячими руками по его лицу… «Мой маленький Абдуджапар, дитя мое!..»

Абдуджапар заснул, не слыша, когда улеглись товарищи.

2

Из всех учеников его особенно заинтересовала Оля - белобровая бледная девочка, так дерзко вскопавшая его участок.

Эта Оля с завязанным горлом не нравилась Абдуджапару. Она вечно молчала, смотрела угрюмо, держалась чересчур прямо и делала все необыкновенно быстро - не успеешь и оглянуться.

Новую смену решили сфотографировать на фоне посаженных ровным рядом деревьев. Ученики уселись на длинных скамейках. Посреди - мастер Тарас Савельевич и политвоспитательница Саодат с двумя длинными косами и в военной гимнастерке с ремешком через плечо.

Абдуджапар стал сзади всех, чтобы Саодат его не увидела: ему стыдно было вспомнить, как он вчера грубо оттолкнул ее руку.

- Абдуджапар! - позвала Саодат, - принеси-ка из конторы столик. Мы поставим его посередине и разместимся вокруг. Фотография сразу станет веселее.

У Абдуджапара под халатом выступила испарина. Он нагнул голову и не двинулся с места.

- Ну, что же ты, Абдуджапар? Иди побыстрее, - крикнула Саодат.

Абдуджапар не пошел. Что мешало ему, он и сам не мог объяснить. Он отлично понимал, что если уж это повторяется второй раз - такая неприятность с ним на глазах у всех, - то его станут считать упрямцем, лодырем. Но он же совсем не такой! Его знают в Беш-Арыке как самого сообразительного и быстрого…

Он чувствовал, что делает плохо, и не трогался с места. Может быть он пошел бы… Но выскочила опять эта Оля, взбежала по ступенькам и вынесла маленький стол.

Все уселись. Абдуджапар один остался стоять.

Когда фотография была готова, и ученики получили по одной на память, Абдуджапар с ужасом увидел себя. Он был самый большой, вровень с молодыми деревьями, этакий увалень в некрасиво раздвинутом на груди мятом халате, со свирепо сведенными бровями и упрямо нагнутой головой.

Абдуджапар засунул неприятный снимок под тюфяк. Не посылать же его в Беш-Арык. Таким снимком мать не обрадуешь.

3

Быстро бежали дни учения. Каждое утро группа слесарей вместе с мастером . Тарасом Савельевичем ходила на завод. В соседнем цехе назойливо визжала механическая пила, кругом жужжали станки, приглушенно урчали вентиляторы, шипели приводные ремни. У Абдуджапара разбаливалась голова, он со злостью отшвыривал напильник и садился на бочку за дверью. Болтая ногами, он вспоминал Беш-Арык, миндальный залах садов. С первых же дней здесь все пошло так неудачно. Конечно, смешно, что он прослыл лодырем. Он, Абдуджапар! Если бы узнали в Беш-Арыке! Но он действительно здесь плохо работает.

Вот сейчас подойдет мастер с белыми, как у деда Абдулкадырджана, усами и начнет добрым голосом уговаривать. В его речах повторяются одни и те же слова - «работа, война, фронт, фашисты». Значит, он говорит:

- Работай хорошо. Идет война. Ты работаешь для фронта, чтобы истреблять фашистов.

Саодат тоже читает вечерами вслух из узбекской газеты: «война, работа, фронт, фашисты»… Она читает о зверствах врага, о его издевательствах над советским народом. Абдуджапар внимательно слушает. Но ему трудно представить себе все это - так далеко это происходит.

Однажды мастер не выдержал. Он грохнул кулаком

По верстаку и крикнул в лицо опешившему Абдуджапару.

- Бездельник! Семь штук! Хотя бы товарищей постыдился. Позор для всей группы. Куда годится такая выработка. И добром с ним, и так, и этак - ничего не помогает!

«А, ты кричать, - холодно подумал Абдуджапар. - Отец на меня не кричал, мать на меня не кричала. Назло не буду ничего делать!..»

Озорное мальчишечье упрямство затуманило ему голову. Теперь уже он считал себя крепко обиженным и вину видел не в себе.

4

Саодат позвала старосту группы Момина Юлдашева.

- Поручаю тебе, Момин, разобраться в этом вопросе. Скажи ему, чтобы одумался. Узнай, в чем причина. Разберись по-товарищески.

Вечером после отбоя юркий худощавый Момин, с насмешливыми тонкими губами и острым носом, в своей зеленой тюбетейке подсел на кровать к Абдуджапару.

Он отнесся к заданию Саодат Шариповой со всей серьезностью: заранее набросал себе план разговора, даже записал свои вопросы и воображаемые ответы Абдуджапара.

- В кишлаках уже давно огороды засеяны. В Беш-Арыке колхозники, наверное, уже готовятся к уборке урожая, - издалека начал Момин.

- Ну, и что? - покосился на него Абдуджапар, натягивая одеяло.

- Так, просто интересно… А хотел бы ты поехать домой?

- Это не от меня зависит.

- А от кого же? Сел в поезд и поехал.

- Мать будет ругаться. Колхозники засмеют.

- Но ты же все равно плохо работаешь.

Абдуджапар молчал.

- А в соседнем ФЗО двое сбежало, - осторожно вставил Момин, приблизив и Абдуджапару свое остроносое худое лицо. - А? Как ты думаешь?

- Чего привязался? Не могу я бежать. Сказал тебе, мать заругает.

Момину стало скучно. Он приготовился, уличив Абдуджапара в тайных планах возвращения домой, отговаривать его, а беседа приняла такой оборот, что ему приходится подстрекать Абдуджапара к бегству.

- А свой колхоз ты видишь во сне? - катился по наклонной плоскости Момин, - видишь мать, свою кибитку?

- Каждую ночь вижу, - признался Абдуджапар.

- И домой тебе хочется? - настаивал Момин.

Абдуджапар заволновался. Ему вдруг захотелось все открыть товарищу. Ведь он ни с кем здесь откровенно не говорил, а скрытность вовсе не была в его натуре.

- Очень хочу я домой, Момин, - горячо сказал он, сев на постели. - Мне здесь не нравится. И знаешь, почему? Потому что все считают, что Абдуджапар строптивый, бездельник и что он ничего не умеет. Я сам не понимаю, как это получилось, ну, вот убей, не понимаю. А в Беш-Арыке спросил бы ты у любого! Тебе колхозники скажут, какой Абдуджапар!

- Ничего нет хитрого хвастаться прошлыми заслугами, - презрительно поморщился Момин. - А все-таки ты сам признался, что хочешь домой. Значит, тебе запал в голову поступок тех двух молодчиков. Я так и знал.

И, довольный тем, что поведение Абдуджапара удается подвести под заготовленную схему, он приступил к заключительной речи.

- Как же тебе не стыдно, Абдуджапар! Собираешься бежать домой, когда идет война, когда мы работаем для фронта. Посмотри, как трудятся другие, как работает Оля. Она…

- Пошел ты вон! Прочь - в ярости замахнулся на него Абдуджапар. - Уйди, ишак! Не мешай спать. Слышишь? А то вылетишь у меня в окошко!

Сильно переживал свою неудачу Момин, но чтобы не уронить авторитет, грозно закруглил:

- Я вижу, все же ты понял. Но только, если не исправишься, смотри!

Это был первый опыт Момина в поисках дороги к человеческому сердцу. Черт знает, как это трудно! Момин испытывал огромную усталость.

С потолка светила синяя лампочка, озаряя белые кровати, и на каждой кровати спящие видели во сне свой кишлак, свою мать, родные поля и огороды, а все-таки каждый хорошо работал… Чего же не понимает Абдуджапар?

Момин долго вертел в руках свою зеленую с белым тюбетейку и уснул, так и не решив вопроса.

5

Оля работала молча, ни с кем не переговаривалась. Горло у нее всегда было завязано, и лицо задумчивое. Теперь Абдуджапар мог бы с ней разговориться, он уже немного научился по-русски. Мешало неприятное воспоминание о первых днях. Зачем было тогда позорить его перед всей сменой? Два раза подряд!

Абдуджапару видно, как у тисков Оли вырастает к концу дня большая гора деталей. Прямо держа голову, Оля ловко шаркает напильником, обтачивая тусклый бок стальной мины Приподняв одно плечо, она навалится руками на ручку тисков, с усилием крутнет ее, вынет деталь, проворно вставит другую. Не так уж у нее много силы, плечи острые, худые. А ни минуты не передохнет. Белые брови сердито сдвинуты. Оля не замечает, что лиловая тряпочка развязалась и одна косичка рассыпалась.

Вдруг Оля взглянула прямо на Абдуджапара и… улыбнулась. Никакого сомнения, - она улыбнулась ему, Абдуджапару! После всего, что было!.. Абдуджапар едва успел подумать, как губы его раздвинулись и ответно блеснули во весь размах два ряда белых зубов… Он все простил Оле за ее улыбку.

Выйдя с завода, ученики построились колонной. Староста Момин Юлдашев скомандовал:

- Смирно! Правое плечо вперед! Шагом марш! - и, угрожающе посмотрев на Абдуджапара, зашагал в своей зеленой тюбетейке рядом с группой. «Вот ишак», - покривил губы Абдуджапар.

Ученики, четко отбивая шаг, двинулись по улице. Поворот - и вот уже школа.

Во дворе строй рассыпался. Абдуджапар подошел к Оле и, покраснев, спросил:

- Зачем шея завязана? Доктор лечил?

- У меня жилка одна порвалась, - сказала Оля, потрогав рукой повязку. - Надо долго лечить.

- Зачем жила порвалась?

Оля нахмурилась.

- Скажи, - настаивал Абдуджапар, - скажи!

Отвернувшись, Оля шепотом проговорила:

- От веревки. Меня фашисты вешали. Только никому не говори. Будут расспрашивать. А я не могу… Отец и мать и… и…

Она заплакала, прикрыв горсткой губы.

В недосказанном девочкой было что-то страшное.

- Молчи, - сказал мальчик, дрожа от жалости к Оле. - Слушай, плакать совсем не надо… сестра.

После ужина он отыскал Олю, взял за руку и повел к самой дальней скамейке двора.

- Говори все! - приказал он.

Оля была из Ржева. Абдуджапар узнал из рассказа девочки, что фашисты на глазах у связанного отца застрелили мать и двух младших братьев, а Олю повесили. После этого, убили отца. Оля слышала этот выстрел. Потом она перестала все помнить. Очнулась на земле в углу сарая. Около нее стояли красноармейцы. Веревка была гнилая, это и спасло Олю…

- Я думаю, одна мина может разорвать двадцать фашистов, - помолчав, сказала Оля. - Я обтачиваю в день двадцать мин. Сосчитай, сколько фашистов убьет столько мин… Это им за папу, за маму, за Васю с Мишей.

- Четыре сотни фашистов! Ай молодец! Яхши! Джюда яхши! Так и делай, сестра!

6

Когда группа разместилась у верстаков, Абдуджапар подошел к мастеру и громко сказал.

- Пиши, товарищ мастер! Обязательство: двадцать две штуки за смену.

- Шо языком-то качать зря, - не подымая головы от разграфленного листа проворчал седоусый Тарас Савельевич (каких только пустопорожних обещаний не приходилось ему выслушивать от провинившихся учеников). - Два месяца по семь штук еле натягивал, а тут на тебе, не сколько-нибудь, а двадцать две! Напевай кому другому свои песни.

- Пожалуйста, пиши! - крикнул Абдуджапар.

Мастер вскинул глаза и, увидев побледневшее лицо мальчика, беспрекословно вписал в книгу социалистического соревнования невиданное обязательство.

Абдуджапар выполнил его, и все в ФЗО узнали, на какие замечательные дела способен Абдуджапар из Беш-Арыка.

7

Перед выпуском, в погожий осенний день, на прощанье снялись.

На фоне пышно разросшихся деревьев стояла группа молодых слесарей - стройных, в гимнастерках, плечом к плечу.

Отыскав на фотографии себя, Абдуджапар довольно улыбнулся. «Этот Абдуджапар, - сказал он, - совсем другой Абдуджапар».

Он бережно завернул снимок, осторожно всунул его в конверт и отправил в Беш-Арык матери.

ДОРОГИЕ БРАТЬЯ!..

Письма приносила почтальон Хамида в голубенькой тюбетейке. Ремесленники видели по утрам из окон спальни, как Хамида скользит быстрыми сапожками по вязкой ташкентской глине, размокшей от февральских дождей и кто-нибудь обязательно выбегал ей навстречу.

- Опять ничего нет с полевой почты? Эх, Хамида, Хамида. Плохо ты работаешь.

- Зачем плохо работаешь? Нет письма, почтальон виноват? - всерьез обидевшись, дернула плечиком Хамида.

- А ты принеси поскорее. Увидишь, что тебе будет, - подмигнул Вася Барвинок, курносый рыжеватый мальчик, всегда первым выбегавший за почтой.

- Чего будет? - оживилась Хамида.

- Будем тебя качать. Знаешь, что значит качать? До самой крыши подбросим.

Хамида смерила глазами расстояние до крыши, зябко поежилась и, поскорее застегнув сумку, пошла, раскачивая длинными косами.

- Ну? - разом крикнуло несколько голосов, когда Вася появился на пороге.

- Сами видите. Ни-че-го, - сказал Вася, бросая на стол пачку газет. - Но завтра обязательно будет.

- Зачем меня не послали на фронт? Говорил, просил. Я бы писал каждый день, каждый день! - крикнул смуглый мальчик с резкими чертами лица.

- Побыть бы тебе разок под бомбами, - сказал Вася, - хотя бы у нас в Краснодаре. Посмотрел бы я, как ты стал бы писать каждый день, доблестный Карим Ишматов.

-  А, - махнул рукой Карим, - Рузимат смелый парень, Абдували смелый парень. Подумаешь, бомбы испугались.

- Значит я, по-твоему, трус? - вскочил Вася.

- Давайте, друзья, без склоки, - послышался спокойный голос с дальней койки.

В комнате наступила тишина. Каждый по-своему старался воскресить в памяти ушедших на фронт товарищей.

Ушли на фронт двое: любимец всей группы, маленький чернобровый Абдували Таджиея, и рослый широкоплечий весельчак Рузимат Халиков. Уехали они неожиданно. Всех поразило, как ловко они сговорились. Раньше незаметно было, чтобы эти двое особенно дружили.

В конце лета немцы двинулись к Волге. Момент был очень тревожный. Многие ученики рвались добровольцами на фронт. Рузимат - самый старший в училище - был призван в армию. Но Абдували? Никому и в голову не приходило, чтобы Абдували мог отправиться на фронт.

Поезд отходил ночью. Проводить товарищей от лица группы разрешили Васе Барвинку.

- Ты гляди, не давай в обиду Абдували. Захворает или там чего, - строго наказывал Вася Рузимату.

- На фронте не хворают. За нас не беспокойся, Вася. Ничего особенного, - сказал Абдували, обдергивая великоватую ему новенькую гимнастерку.

«Ничего особенного», - он всегда так говорил: когда, бывало, мастер похвалит его выработку или в тире выбьет он пятьдесят очков из пятидесяти возможных, или на вечере самодеятельности мастерски спляшет «Алмачу», с комической серьезностью подражая руками то сбору хлопка, то работе у станка… «Ничего особенного».

- Еду защищать твою Кубань, - сказал Абдували Васе Барвинку с площадки вагона, выглядывая из-за плеча какого-то военного. Военный обернулся.

- Ишь ты, какой защитник. Тебе бы еще подрасти надо.

- Мне семнадцать лет и четыре месяца, - сдвинув брови, сказал Абдували.

Рузимат от мысли, что его-то никто не подозревает в недостатке лет, самодовольно засмеялся…

Такими они и остались в памяти Васи: щупленький Абдували с широкими, сходящимися над маленьким носом бровями, от которых, казалось, тяжело его полудетскому лицу, и смеющийся великан Рузимат с толстыми щеками.

За полгода пришло от них только одно письмо, в самом начале. Что делалось в группе! Каждому хотелось подержать его в руках, отыскать между строк нечто особенное, героическое. Но в письме были самые обыкновенные вещи: о дороге, о волжских арбузах, о новой форме, о том, что выдают табак. Затем письмо обрывалось, а в конце стояла тщательно выведенная загадочная строка: «По вызову майора идем в штаб».

Прочитав эту строку, Карим Ишматов сорвался с места и - прямо к директору. Вернулся красный, злой. Смял в комок подушку и несколько раз бросил ее об тюфяк.

- Ну, как, получил путевку в действующую армию? - ехидно осведомился Вася,

- Молчи ты!

- Что он тебе сказал?

- Сказал: Абдували в виде исключения, больше никого не отпустит. А там, как разрешит завод… Плевать я хотел. Пишу письмо Рокоссовскому.

- Вот это правильно, - хлопнул его по плечу Вася Барвинок. - Валяй, брат. Таких писем как раз у Рокоссовского уже миллион двести пятьдесят. Он, между прочим, на все аккуратно отвечает. В ближайшие дни получишь: «Доблестный Карим Ишматов! Жду вашего прибытия с нетерпением. Без вас совсем невозможно воевать. Наплюйте на директора, выезжайте с первым поездом мягким вагоном..»

- Хочешь по уху? - замахнулся Карим.

- …«На заводе вас временно заменит Василий Федорович Барвинок»… - монотонно продолжал Вася, будто читает.

- Хочешь по уху?

- «…Покеда и он, как парень, между прочим, башковитый, не вышлет мне два миллиона сто первое письмо с разными намеками на срочный вызов».

- Хочешь? - опять замахнулся Карим.

- Ага, ты понял. Ну, ладно. Давай руку.

Письмо пришло в середине апреля. Адресовано оно было мастеру группы токарей Алексею Александровичу Соколову.

- Полевая почта, - с лукавой улыбочкой пропела Хамида, играя конвертом.

- Что ты говоришь! - вскричал Вася.

Хамида сунула письмо и, махнув косами, убежала. Через секунду выглянула из-за угла.

- Качать не надо!

А Васи и след простыл. И хорошенькая почтальонша разочарованно побрела по двору, оглядываясь на окна.

Комната наполнилась учениками. Вошел мастер.

- А подпись почему-то только одна, Алексей Александрович, - упавшим голосом сказал Вася, переворачивая последнюю страницу.

- Если он не будет читать, я ему голову оторву, - закричал Карим. - Ворочает туда-сюда.

- Ну, давайте, давайте, - сказал мастер.

Вася широко глотнул воздух и начал.

«Дорогие братья и Алексей Александрович!

В этом письме будет одна святая правда, с первого и до последнего слова.

Бывает на войне самая большая радость и самое большое горе, так узнал я.

Смерти боялись мы только пять дней. Потом мой боевой друг Абдували сказал:

- «Подумай, Рузимат, теперь от нас с тобой зависит, чтобы в Ташкенте ребята, как прежде, учились на заводе и чтобы ровным ходом шел наш любимый станок ДИП, а Алексей Александрович, родной отец наш, спокойно похаживал по цеху. И от нас зависит, чтобы в Янги-Юле моя мать спокойно сидела за прялкой, а твоя мать в Маргелане с легкой душой стояла за ткацким станком. Когда я это подумал, мне совсем стало не страшно здесь.

- А если представить себе, - продолжал Абдували, - сколько эти звери замучили нашего народа, то у тебя будет только одно желание - бить и бить! По-моему, ничего особенного, смерть совсем не страшна, Рузимат».

Не знаю, может быть мы уже здесь привыкли, или эти слова мне крепко запали в душу, только я перестал бояться.

Вы думаете, это ничего не значит? Это очень много значит - отогнать страх, когда смерть крутится вокруг тебя ежеминутно.

Удивительно, как умел успокоить Абдували.

Командир сказал:

- Сталинград нам нельзя отдавать.

А фашисты прут и прут.

Мы сначала находились в истребительном батальоне. Шестнадцатого сентября за Волгой встретили моряков в бескозырках, из морской пехоты. Они спросили.

- Кто вы?

Мы сказали. Ну, стали звать: «Идем к нам».

Командир истребительного батальона разрешил нам, и мы согласились.

Перешли мы к морякам исключительно потому, что они всегда очень веселые. На передовой, как ночь - песни. Дружные, с ними не пропадешь. Пища около штаба, приходи и бери, - ешь сколько хочешь. Хлеб, консервы… С собой не таскаешь, лучше больше гранат набрать.

Нас записали в роту разведки. Получишь задание добыть «языка» или ценные сведения - и пошел.

Осенью было особенно удобно - все небо в тучах, ночь, словно черная кошма. Таких ночей у нас не бывает в Узбекистане.

Зимой в разведку ходили в белых халатах. Ползешь балочками. Проползешь немного и оглядишься. Снег идет. Ракеты над передовой линией. Если шорох или голоса, прижмешься к земле, даже голову не подымаешь.

А мороз такой: моргнешь, - ресниц не разлепить. Абдували шепчет:

- Ты не совсем замерз, Рузимат? Я лично ничего.

И хлеб, какой есть, отдает мне. «Съешь обязательно. Ты длинный, тебе больше надо есть, чем мне.»

Клянусь тебе, Абдували, я тебя никогда не забуду, мой добросердечный брат. Я отомщу за тебя полной мерой!

Один раз пошли мы с ним в разведку. До фашистов всего метров двести. Но у них высота, а у нас голая степь. На высоте их штаб. Они редко вылезают, все под землей, как кроты.

Подползаем. У входа в блиндаж два часовых. Головы женскими платками обкручены, а ноги, точно пакеты: в тряпках и перекрещены бечевкой. Изо ртов валит пар, носами сопят.

Один стоит себе, дремлет, винтовку обнял двумя руками. Мы подтянулись поближе. В снегу дымоходная труба торчит. Это из блиндажа.

Только мы хотели вскочить, как из блиндажа вылез офицер. Часового кулаком в морду ткнул, - того, что задремал. Выругался по-своему. Голос хриплый, как у свиньи. Они все попростужались. Обратно полез, раскорячился, как жаба. Вот бы ткнуть его в спину…

Вдруг треснуло дерево вблизи. Если мороз,- каждый звук, как выстрел, но часовые не пошевелились. Значит опять дремлют.

Мы вскочили. Р-раз! Плащ-палатки фрицам на головы, рты им заткнули и финками в спину. В дымоходную трубу - гранату. Землю аж качнуло - так хорошо разорвалась.

Решало мгновение,

В ту же секунду мы ворвались в блиндаж. Темнота, вонь, стоны. Зажгли ручной фонарик. Столы перевернуты, лежат убитые, раненые корчатся. Валяются завязанные папки, карты. Захватили их и скорей бежать, а то на взрыв из соседних блиндажей сбегутся. Уже слышны голоса.

Мы подобрали халаты и - кросс по степи. «Пригибайся, - кричит Абдували, - стреляют». Пули мимо ушей: жиг-жиг…

Командир роты разведки ждал нас в блиндаже. Перед ним гильза с керосином, горит фитиль из портянки. Положили на стол папки и карты.

- Все сделано, как надо. Молодцы, - сказал командир.

Через два часа наша бригада морской пехоты пошла в наступление и взяла этот Мамаев бугор. С него на шестьдесят километров за Волгу видно.

После вызывают нас в штаб бригады. Штаб тоже в блиндаже - яма, три настила бревен, внутри обито досками. Телефоны, зеркало, самовар (в нашем блиндаже тоже есть самовар). На столе разложены ордена и медали.

Командир приказал.

- Подойдите поближе.

И навесил мне и Абдували по медали. Сказал: - За стойкость в бою…

Мы сказали: - Служим советскому народу!

Правое плечо вперед, кругом, марш, и вышли из землянки. На медали написано: «За отвагу». Абдували говорит.

- Я никак не ожидал. А ты?

Я говорю.

- Тоже не ожидал.

Абдували сказал.

- Если написать в ремесленное, не поверят. Давай не будем писать. Приедем, и сразу увидят.

Бои шли на подступах к Сталинграду, а в городе все спокойно: ходят трамваи, учатся ребята в школах, в ларьках продают хлеб…

Вдруг двадцать восьмого августа в б часов 20 минут (как раз был выходной) налетела на город тысяча самолетов. Бомбы сыпались всю ночь и весь следующий день.

На утро третьего дня, где было здание - гора кирпича, где была улица - щебень да камни. В нос бьет дымом, гарью. Плач, стоны людей.

Потом эти бомбежки не прекращались сто шестьдесят дней - по целым суткам.

Наша позиция сначала находилась в развалинах большого дома. У фрицев прикрытие - печка, мы - за обломком стены. Кто высунется - очередь из автомата. Наша морская бригада билась за каждый дом, за каждую комнату в доме.

Была у нас девочка одна, связистка Соня. Совсем на узбечку похожа. Две черные косы. Только глаза не черные, а синие. Даже удивительно, какие синие глаза.

Соня по-узбекски Зульфия. Мы с Абдували так ее для себя и называли.

Шел бой. Эта Зульфия подползла к нам, - мы за укрытием фрицев подстерегали. Командир приказал: «Снимайте каждого фрица, какой покажется на улице». И мы снимали.

Зульфия подползла и говорит:

- Как стемнеет, перемещайтесь вон в тот дом напротив. Там подземный ход в следующий квартал. Фрицы ведут наступление на тот квартал. Ночью и я туда переберусь.

Зульфия еще сказала, обращаясь к Абдували.

- Ты так похож на -моего брата! Его звали Андрей. Немцы убили его под Воронежем. Там ремесленников эвакуировали, а нам жаль было мать бросить. Мы с Андреем в одном взводе потом сражались. Он был маленького роста, как ты, и брови, как у тебя, большие, черные. Как я рада, что встретила такого похожего парня. Кончится война, приезжай к нам в гости. Пусть моя мать посмотрит на тебя. Запомни: город Воронеж, Советская улица, номер пятьдесят три.

Абдували записал, а я так запомнил, у меня память очень хорошая.

- Ладно, - сказал Абдувал , - приеду, Зульфия.

Она удивилась, что мы ее Зульфией называем, и стала смеяться.

- Тан помните приказ, - говорит, - я тоже проберусь туда ночью.

Потом она посмотрела на Абдували и глаза ее синие почернели от слез.

- Вот братца нашла, - сказала, - расставаться жалко.

Побежала и скрылась в развалинах.

Пока мы говорили, кругом бомбы разрывались, выли снаряды, такой треск стоял… Только слышалось: трах-тах-тах, бом-м, бух. Дзинь - щелкали пули. И штукатурка сыпалась со стен. А в небе рычали, как звери, бомбардировщики.

Ночью мы перебрались подземным ходом в другой квартал. Нам указал командир позицию в комнате высокого дома на третьем этаже. Зульфию не встретили.

Эта ночь была, как сто лет. Кругом горел город, дул большой ветер с Волги, и стена огня двигалась по воде, как живая. Такая стрельба стояла, что немели зубы. Кричи - не услышишь своего голоса.

Мы с Абдували из пулемета обстреливали дом напротив, где был их штаб. На рассвете фрицы повылезали из земли, из этажей и побежали. Мы с Абдували тогда стали «снимать» их из автоматов.

Себя я не мог видеть, каким стал за эту ночь. Но Абдували сделался совершенно черным и около рта две глубоких морщины, как у пожилого.

- Где же Зульфия? Почему мы ее не встретили в подземелье? - спрашивал Абдували, очень волнуясь.

В этот же час мы все узнали про Зульфию от связиста Вити. Фашисты захватили подземный ход, они поймали Зульфию и зверски пытали ее. Но она не сказала ни слова о расположении наших войск. Тогда они бросили ее в погреб и заперли. Но из погреба был второй ход, о котором фрицы не знали. Израненная Зульфия с переломанными костями выбралась наружу.

Теперь ее лечат в госпитале. Может быть, она останется жива.

Вот что мы узнали про Зульфию!

Абдували сказал.

- Не думаешь ли ты, Рузимат, что теперь уж мы обязательно должны будем посетить город Воронеж?

- Да, - сказал я, - мы посетим город Воронеж. А сейчас ты едва держишься на ногах, Вали, и по-моему, у тебя рана на плече, кровь запеклась на гимнастерке.

- Ничего особенного, - сказал Абдували. - Я это почувствовал еще ночью. Не говори никому. Помоги мне затянуть потуже платком. Ничего особенного,- повторил он и потерял сознание.

Я поднял моего друга и отнес в коридор, куда не залетит шальная пуля. Он отдохнул там часа два.

А потом опять была атака на наш дом и мы снова вместе отстреливались из окон, пока, наконец, морская бригада не выбила подлую фашистскую сволочь из этого квартала.

А город горел кругом…

Забыл сказать: пока Волга не замерзла, шли караваны нефти, и фашисты бомбили эту нефть. Много разлилось ее по воде и вся вода горела стеной до неба. Жители покидали город. Спасаясь от пожаров, они бросались к реке, но на реке их тоже настигал огонь.

После бомбежек жители не находили своих детей. Они искали их в развалинах и сами погибали.

Часто нам с Абдували приходилось видеть сталинградских детей. Они собирали на улицах и площадях оставшиеся от раненых патроны и относили в штаб. Кругом была война, дети жили на поле сражения.

Даже четырехлетних мы видели. Они тоже собирали патроны.

Особенно часто нам встречался один пионер. Маленький, худой, бледный, лет десяти. Он был совершенно седой. Это было так страшно видеть, что вы даже не можете понять. Где он ел, где спал - неизвестно.

Целыми днями бродил он в развалинах и собирал после, раненых автоматы, винтовки, гранаты. Приносил морякам воды в котелке с Волги.

Молчаливый. Командир хотел побеседовать с ним.

- Ты кто?

Молчит.

- Где семья твоя?

И вдруг из глаз его полились слезы. В лице не изменился, а слезы текут из глаз и текут, как река.

У нас с Абдували сердце облилось кровью и мы тоже заплакали. Абдували сказал.

- Наверное фашисты замучили его семью. За Седого я должен уложить еще двести фашистов.

- И я тоже! - поклялся я. - Найдем такой случай, Вали.

Мы стали искать такой случай;

Несколько дней не было видно Седого. Вдруг рано утром на берегу натыкаемся на него. Лежит, ноги в крови, лицо покарябано. Одежда была порвана, а тут еще больше. В руке зажат котелок.

Абдували снял пионерский галстук с убитого, разодрал его вдоль, надел себе и мне на шею.

Мы вырыли в песке могилку и похоронили Седого под высоким красивым деревом, которое называется осокорь.

После этого мы еще больше стали искать случай. Куда бы нас ни послал командир, мы шли с поспешностью и все выполняли. Всегда вместе - Абдували и я.

Моряки нас очень любили. Особенно, по-моему, они любили Абдували, потому что его нельзя не полюбить за спокойный характер, хотя внутри у него может быть все горело.

Как ночь, моряки заводят песни. Мы поем, а фрицы у себя в губные гармошки. Ни разу не слышно было, чтобы они пели, - звери не могут петь.

У моряков особенно мировая песня «Раскинулось море широко». Я ее исключительно полюбил после того, как узнал один факт.

Летом 1942 года в Черном море тонуло одно военное судно. Фашисты его разбомбили. И вся команда, идя ко дну, выстроилась на палубе и пела эту песню. Уже заливало волнами палубу, а они все поют. Так и ушли под воду с песней. И зенитка на судне до последней минуты била по дели. Волны поднялись, а зенитчики заряжают и бьют, пока не ушли под воду.

Был такой исторический факт. Эта песня бессмертна.

Двадцать шестого января я видел Абдували в последний раз.

Я стоял на часах у склада боеприпасов. И вдруг он идет, и впереди два пленных фрица - в тряпки завернуты, сопливые, грязные, как свиньи.

Мы не виделись с Абдували два дня, выполняя разные задания. Мороз градусов сорок стоял.

Шинель на Абдували длинная, - полы ее он подтыкал за ремень, - ему по росту нельзя было подобрать. Винтовка больше его.

Стрельба кругом… Вдруг Вали схватился за ногу и упал раненый.

- Хальт! - крикнул он фрицам. - Ложись!

Фрицы легли. Он пополз, наставив на них винтовку и им велел ползти. Сам ползет, и они ползут, все равно им бежать некуда, кругом наши.

Абдували заметил меня, крикнул.

- Я их доведу! Не беспокойся, Рузимат… Ничего особенного.

Навстречу попались два бойца. Абдували подозвал их. Они этих довели, а его донесли до санпункта.

Меня вечером послали на Прудбой, опять в роту разведки. Вернулся я в Сталинград 3 февраля, когда фрицев мы уже погнали.

Узнаю, что Абдували всего пять дней полежал в сан-пункте и ушел, как только смог наступать на ногу. Он выпросил себе у командира роты задание. Ведь ему всего только трех фрицев не хватало до двух сотен.

С этого задания он не вернулся. Мне сказали:

- Абдували Таджиев пропал без вести.

Меня даже затрясло от таких слов. Я сказал:

- Такие орлы, как Абдували, не могут пропасть без вести! Весть о них прогремит в тысячелетия!!

Спустя семнадцать дней, то есть сегодня, мы нашли тело Абдувалй, пронзенное фашистской пулей, и предали его земле вместе с телами других героев Сталинграда.

Обращаю свое слово к вам, наш мастер, Алексей Александрович Соколов! Вы были нам все равно, что родной отец.

Вы учили нас честности, это помогло нам в бою. За это говорю вам спасибо.

Вы учили нас точному выполнению приказа. Это помогло нам в бою. Говорю вам спасибо от своего лица и также от лица моего боевого друга Абдували, павшего смертью храбрых.

Сам я переброшен сейчас на Западный фронт и буду бить фашистских гадов до тех пор, пока не отомщу полной^ мерой за друга моею Абдували, за Седого, за покалеченную Зульфию. По окончании боевых действий должен буду посетить город Воронеж, Советская улица, номер пятьдесят три.

После этого вернусь в Ташкент с победой.

Низко кланяюсь вам, дорогие братья и Алексей Александрович, и кладу руку к сердцу по обычаю геройского узбекского народа, который высоко держит свою честь на фронтах Отечественной войны.

Слава Сталину!

Слава советскому народу!

Смерть немецким оккупантам!

Бывший ученик ремесленного училища (группа токарей)

Комсомолец Рузимат ХАЛИКОВ»,

Собрание колыхнулось.

- Здесь приписка еще, - остановил Вася движением руки потрясенных горем товарищей. И в наступившей тишине прочитал последние слова письма:

- «Командование Энской части просит передать благодарность училищу за то, что воспитали храбрых, преданных Родине бойцов.

Политрук Иван Бодрых».

По прочтении письма вся группа встала и пионерским поднятием руки почтила память своего погибшего товарища.

И теперь каждое утро на перекличках вызывают, наряду с другими, Абдували. Этого пожелало все училище.

Когда доходит очередь по списку, мастер обращается.

- Абдували Таджиев!

И правофланговый, вытянувшись во фронт, сурово и торжественно произносит:

- Абдували Таджиев погиб смертью храбрых под стенами Сталинграда!

ПОДАРОК

1

С высоты хлынул поток густого басового звука, клубясь и нарастая. Он опахнул белое зимнее небо, набрал силы и заполнил все пространство, окутывая высокие корпуса, город, весь мир. Заводской гудок.

Навстречу группе токарей ремесленного училища № 2 рванулся горячий воздух цеха. Затихал шум станков ночной смены.

Рабочие, с перебегающими улыбками, иные недоверчиво, другие серьезно смотрели на тоненькие стройные фигурки в новых зеленых спецовках, чеканным шагом входящие в цех.

Ребята по команде мастера сняли сбои фуражки и гимнастерки, оставшись в одинаковых серых рубашечках, и разместились у станков.

Саша увидел, как завуч Сергей Данилович Зарубин в сияющей глубине цеха остановился с каким-то маленьким, полным человеком в серой толстовке и что-то стал говорить, показывая рукой в сторону группы.

«Сейчас подойдет, надо будет поздороваться, - подумал Саша, робея. - Кто это - директор? Начальник цеха?»

Но человек в серой толстовке вперевалку побежал в глубину цеха. Сергей Данилович вернулся и стал издали наблюдать за работой группы.

Станкостроительный завод имени Кирова был оборудован по последнему слову техники. Это был городок с высокими светлыми зданиями цехов, заполненных первоклассными станками.

Рождение станков, совершавшееся за высокой кирпичной стеной, на расстоянии одного квартала от училища, давно уже занимало мысли ребят. Но они и мечтать не решались, чтобы работать здесь.

Сегодня утром мастер Евгений Матвеевич Хрусталев сам пришел будить ребят. Это было необычно, всегда перед сменой будил поммастера Тихон Тимко.

Хрусталев, сам не так давно вышедший из учеников этого же училища, высокий, белокурый, всегда подтянутый и строгий - его побаивались ребята - показался Саше торжественным и взволнованным. Он велел ребятам хорошенько промыть лица, шеи и уши, надеть новенькие спецовки и постарательней пройтись щеткой по башмакам.

- Что уж право, Евгений Матвеевич! У меня уши болят. Не буду я мыть, - плачущим голосом заявил Гога Семячкин, страдавший нелюбовью к чистоте.

Видя такое сопротивление, Хрусталев засучил рукава и сам выскреб у Семячкина из ушей всю скопившуюся грязь.

Ребята выстроились и с любопытством переглянулись. По рядам несся запах мыла, а новые спецовки шуршали и пахло от них клюквенным киселем, как пахнут новые материи.

- Смирно! - скомандовал похорошевший и нарядный поммастера Тихон Тимко, окинув быстрым взглядом из-под своих сросшихся на переносье бровей, замерших в ожидании ребят. - Шагом марш!

Все вышли строем из ворот училища. И вот через какие-нибудь пять минут они уже оказались в новом мире, в мире завода, о котором было столько разговоров и мечтаний.

Запустили станки. Хрусталев наладил каждому ученику резцы, отрегулировал ход станка.

С невольной внутренней дрожью, не смея поднять глаза на незнакомый цех, залитый белым светом, ребята приступили к работе.

Саша получил от механика цеха свой инструмент дежурного электрика и пошел по цеху знакомиться с оборудованием,

«Да-а, это завод! - с восторгом сказал себе Саша, осматривая строй мощных станков ДИП-300. - Вот они. великаны!»

На небольшом станкоремонтном заводе, где сначала работала группа, был только один такой станок. А двухстоечного карусельного, перед которым с любопытством остановился Саша, совсем не было. Станкоремонтный завод сам отдавал вытачивать крупные детали на станкостроительный имени Кирова. А теперь Саша находился в самом центре жизни, среди чудес техники.

Саша Бойцов взглянул на ребят и увидел на их лицах отражение той же гордости, какую испытывал сам.

- Разберешься? - спросил Сергей Данилович, своей стремительной, легкой походкой незаметно приблизившийся к Саше, который разглядывал распределительный щит, откуда шли разветвления главного кабеля.

- Разберусь, - сдержанно ответил Саша, чувствуя, что может быть, теперь именно наступило для него время показать себя н Сергею Даниловичу и всем.

Наверное каждый из ребят думал так же.

Гога Семячкин, ухитрившийся через полчаса работы дочерна измазать машинным маслом щеки и нос, вспотевший и красный, стоял над своим станком, впиваясь глазами в кудрявую серебристую стружку. Он мерно поливал эмульсию на резец, отстраняя стружку, припускал и стопорил станок и временами быстро озирался, уверенный, что именно он центр всеобщего внимания.

Хрусталев заметил нервное настроение ребят, но делал вид, что ему ничего неизвестно.

Работавшие рядом с выделенной для ремесленников площадкой кадровые рабочие украдкой посматривали на учеников и, молча переглядываясь между собой, одобрительно улыбались.

2

Саше выпало на долю показать себя в первый же день.

Внезапно погасло электричество. Цеха погрузились в темноту, и станки остановились. Стало тихо во всем огромном заводе. Лишь кое-где мерцал свет аварийного освещения.

Дежурные электрики завода и вместе с ними Саша бросились к своим постам и стали искать место повреждения.

В цехе, где дежурил Саша, все было исправно.

Главный энергетик завода вызвал всех дежурных электриков к себе в конторку. При свете свечи Саша увидел худое строгое лицо - главный энергетик рассматривал лежащий на столе план заводской электросети.

- К механическому цеху - временная подводка тока на столбах. Вот где может быть авария, - сказал главный энергетик. - Надо подняться на столб.

Никто не успел опомниться, как Саша выступил вперед и отчеканил срывающимся голосом:

Разрешите подняться на столб!

Все головы повернулись к Саше.

- Чей такой будешь? - удивленно спросил главный энергетик, осмотрев с головы до ног стоящего перед ним небольшого худощавого черноглазого мальчика, вся фигура которого выражала нетерпеливую энергию, устремленность к немедленному действию.

На вопрос главного энергетика Саша одним духом отрапортовал:

- Ученик ремесленного училища № 2, дежурный электрик группы токарей.

Лицо главного энергетика смягчилось.

- Полезай, коли смел. Не полетишь? С кошками умеешь обращаться?

- А как же! Давайте кошки.

Схватив в углу конторки пару тяжелых кошек, Саша выбежал. Ощупью он пробрался через темный цех и выскочил на двор.

Ранний зимний вечер синим пологом укутал заводской двор. Закинув голову, Саша увидел туманный Млечный путь со сверкающей звездной пылью и перечеркивающий это сверкание черный силуэт столба. В обе стороны от него еле различимыми нитями тянулись электропровода.

Вслед за Сашей из цеха вышел посланный главным энергетиком дежурный электрик кузнечного цеха. Саша заметил этого паренька еще в конторке.

Быстро цокая по шершавому столбу прикрученными к ногам кошками, Саша полез вверх. В карманах у него было все необходимое снаряжение для ремонта.

- Если что, крикни, я здесь, - сказал паренек.

- Ладно. Как звать тебя? - упал с высоты сашин голос.

- Алексеем.

- А меня Александром.

Несколько минут в темноте слышалось только тупое постукивание о дерево удаляющихся кошек.

Высота обожгла Саше лицо душистым морозцем. Добравшись до -верха, Саша вздохнул полной грудью, осторожно ощупал место соединения и приступил к работе.

Впопыхах он забыл резиновые перчатки. Но теперь уже было поздно. Приходилось терпеть острые уколы тока.

Саше это было не впервые, но он обожал электричество и все неприятности от него переносил стойко.

Пройдясь несколько раз пальцами по проводке, Саша нашел место разъединения. Но тут его ударило током, притянуло и так затрясло, что он, собрав все силы, с трудом оторвался от столба.

«Кончусь я от него когда-нибудь», - весело и зло подумал Саша об электричестве.

Сергей Данилович не раз бранил его за такие фокусы. Саша с затаенной гордостью представил себе, как потом он расскажет обо ©сем Сергею Даниловичу, утаив, разумеется, о забытых перчатках. Он знал даже те слова, какими Сергей Данилович похвалит его за находчивость и уменье.

Гордые мысли прибавили Саше смелости. Он еще раз ощупал повреждение, соединил концы провода и закрепил, превозмогая укусы и щипки обнаженного электропровода.

- Эй, Александр, - послышался голос снизу, - а перчатки резиновые ты взял?

Саша промолчал, держа в зубах кусачки и проверяя на всякий случай еще раз поврежденное место.

- Слышь? Чего ты там замер?-опять тревожно взлетел голос Алексея.

«Вот привязалася», - недовольно подумал Саша, с неимоверной гордостью увидав ярко вспыхнувшие окна цехов, и полез вниз.

- Как же это ты без перчаток? - укоризненно сказал Алексей. - Вот я главному энергетику скажу. У нас это строго запрещается.

- Попробуй!

Саша показал Алексею маленький озябший кулак и стал снимать с ног кошки.

- Горит! - размахнув рукой воскликнул Саша.

- И я бы мог, - скромно отозвался Алексей.

- У меня квалификация. Я пятый разряд имею, - сгоряча приврал Саша.

- Как тебе повезло на этот завод попасть?

Саше не хотелось рассказывать. Он был полон волнующих мыслей. И хотя прошло всего несколько часов его пребывания на этом заводе, завод этот казался ему уже совершенно родным, словно он работает на нем несколько лет. Вот только поскорее бы увидеть Сергея Даниловича, мастера Хрусталева, ребят, и пусть они все узнают, что он не посрамил чести училища.

Саша проверил, не выронил ли чего-нибудь из карманов, повесил на руку кошки и пошел к главному энергетику, сопровождаемый Алексеем.

- Не вздумай сказать, - повелительно бросил он, обернувшись.

- Так и быть, поскольку у тебя такая высокая квалификация, - покорно ответил Алексей.

«Ладно, - снисходительно подумал Саша, - пускай считает почти что за инженера. Меньше будет лезть»,..

Главный энергетик встретил Сашу с хорошей улыбкой.

- Быстро исправил. Молодец. Кто твой мастер?

- Как электрик я прикреплен, товарищ главный энергетик, к группе токарей мастера Хрусталева, - вытянувшись, как струна, ответил Саша.

- Второе ремесленное училище, говоришь? - любуясь выправкой Саши, переспросил главный энергетик.

- Точно, товарищ главный энергетик.

- Спасибо, ступай.

Саша четко повернулся и вышел, весь трепеща от волнения и гордости».

«Главное, чтобы пошел по заводу слух об училище, - думал Саша, с сияющим лицом возвращаясь к своей группе, - тогда будет всем хорошо - и мне и всем ребятам. Надо жизни не пожалеть, чтобы загремела слава об училище…»

День прошел и вот опять зарокотал гудок. Звук прорвался неудержимо, расширяясь и охватывая все пространство. Небо светилось голубыми морозными звездами.

- Группа, стройся! - слегка охрипшим ‘на морозе голосом скомандовал Тихон Тимко.

По широкому двору спешил Сергей Данилович («эх, рассказать бы ему без утайки про все мое геройство,- возбужденно подумал Саша. - Но разве про перчатки расскажешь?»).

- Крепче ногу! Шире шаг! - приговаривал Сергей Данилович проходившим мимо него четким строем ребятам.

Группа проследовала в заводскую столовую на отведенную для училища половину зала, где уже разместились ребята из слесарной и кузнечной групп.

Между столами легким шагом шел высокий худощавый молодой человек в коричневом костюме с орденом Ленина на отвороте пиджака.

- Директор, директор, - передавали друг другу ремесленники.

- Группа, встать! - скомандовал мастер Хрусталев.

- Здравствуйте, товарищ директор!-единой грудью грянули ремесленники.

- Здравствуйте, ребята,- улыбнувшись, ответил директор. - Это… из какого училища? - обратился он к мастеру Хрусталеву.

- Ремесленное училище № 2, товарищ директор, - ответил, слегка покраснев, молодой мастер. - Токаря, товарищ директор. А там наши кузнецы, слесаря,- указал он в глубь зала.

- Вот как, - приветливо сказал директор, рассматривая ребят. - Очень хорошо. Отлично. Будут, значит, завоевывать рабочую славу.

Ребята продолжали стоять, с любопытством разглядывая директора. Директор был совсем молодой, по-военному подтянутый. Весь вид директора, его худощавое лицо, полное внутренней сосредоточенности, и мелькающая в уголках губ нерешительная, ласковая улыбка - все в нем сразу понравилось ребятам.

- Только сегодня начали работу?

- Точно, товарищ директор, - ответил поммастера Тихон Тимко. - Первый день сегодня…

- Ладно. Кушайте. Отдыхайте.

Директор повернулся уходить. Мастер Хрусталев, хитро подмигнув ребятам, незаметно взмахнул рукой.

- До свиданья, товарищ директор! - хором грянули ремесленники.

Директор засмеялся, приветственно махнул им рукой и, удаляясь, пошел между столами.

- Собрать тарелки, составить одна в одну и передать на край стола, - негромко сказал мастер, когда обед был окончен.

Через несколько минут опорожненные тарелки грудились аккуратными стопками на краю каждого стола, а.столы сияли чистотой.

Поднялся поммастера. Обдернув на себе спецовку, он внимательно осмотрел свою группу и тихо скомандовал:

- Встать. Построиться… Правое плечо вперед, шагом марш…

Вереница по два человека стройно зашагала к выходу.

Молоденькие подавальщицы, замерев на месте, умиленно взирали на своих новых «клиентов», побивших все рекорды чистоты и аккуратности.

Когда вся процедура замечательной дисциплины в цеху и в столовой повторилась несколько дней сряду и, как видно, конца ей не предвиделось, по заводу пошел слух:

- Какое-то особенное училище!.. Предыдущие были хороши, но далеко не такие. Кто эти? Откуда?

Как только наступал перерыв, завуч стремглав мчался из училища на завод, чтобы проследить за соблюдением дисциплины.

Так и вошло в жизнь и стало обыденным:

- Крепче ногу!

- Шире шаг!

- Группа, встать!

- Здравствуйте, товарищ главный инженер!

- Здравствуйте, товарищи рабочие!

- Есть, товарищ мастер!

Бюллетень подекадной выработки ремесленников, вывешиваемый в цеху, показывал по две и три нормы. Подавальщицы столовой оспаривали между собой право обслуживать замечательное училище. Заведующий столовой приказал вместо клеенок покрыть белыми скатертями столы ремесленников.

- Видите, какой подъем царит среди ребят по случаю перехода на такой завод, как ваш. Это же мечта их жизни. Они станкостроители! Выработку нашего училища смотрели? Согласитесь, что достижения огромны,- перебивая себя, торопясь и волнуясь заговорил однажды Зарубин, остановив в коридоре заводоуправления маленького толстого главного инженера, фамилия которого была Панасюк.

У Панасюка под размашистыми бровями лукаво заблестели, как два золотистых жука, широко поставленные глаза. Он осторожно отстранил пальцы завуча, в волнении крутившие самую слабую, давно уже готовую отскочить пуговицу на своей толстовке, подергал эту пуговицу и, так как она покорно отвалилась, сунул ее в карман.

- Слыхал, разумеется, слыхал. Еще бы не слышать. Весь завод говорит, - весело рассмеявшись, ответил Панасюк и, как человек, умудренный жизненным опытом, выжидательно прищурился в ответ на такое самовосхваление со стороны обычно очень сдержанного завуча: вслед за таким началом обязательно должна была последовать какая-либо просьба о каком-либо одолжении исключении,- поощрении.

Он угадал. Мысль об одном «одолжении», - об одном большом и важном для училища деле давно владела Зарубиным, и вот он решился сейчас ее высказать. Он уже приготовился, набрал воздуха, чтобы начать, но главный инженер торопливо перебил его.

- Вот поработают еще с полгодика и премии им выдадим. Обязательно, обязательно премируем. Но надо, чтобы успехи закрепились. Торопиться не следует.

- Да нет, совсем нет! - энергично отмахнулся рукой Зарубин. Я не о премировании хотел, товарищ Панасюк. Вы меня не поняли. У меня к вам серьезное и большое обращение, касающиеся производственного роста ребят. Это будет иметь решающее значение для их производственного развития… Но вот я подумал сейчас… и, может быть, вы правы. Хорошо! С полгодика еще подождем.

- Что-то больно таинственно вы, я бы даже сказал, архитаинственно настроены, - совсем весело рассмеялся главный инженер, с искренней симпатией всматриваясь в поглощенного своей невысказанной мыслью завуча. - Так, значит, таинственный разговор откладывается на полгода?

Крепко пожав маленькой рукой пальцы завуча, он вразвалку пустился по коридору.

3

Однажды вечером, когда все ребята уже улеглись спать и дежурный комендант выключил свет, оставив у входа в спальню одну синюю лампочку, Саша Бойцов обратился с таким вопросом к своему другу Мите Расцветаеву.

- Я слышал, будто наше училище когда-то самостоятельно делало станки. Что ты на это скажешь?

- Да, какой-то один маленький станочек, - отмахнулся Митя. - Это и я слыхал.

- Не маленький станочек и не какой-то, - возразил Саша, - а даже серию запускали. Евгений Матвеевич сам мне говорил.

- Ни за что не поверю, - не унимался Митя. - «Делали станки!» Куда же в таком случае они девались? Мы даже для своей учебной мастерской не имеем достаточно станков.

За разрешением спора пришлось на другой день обратиться к мастеру Евгению Матвеевичу Хрусталеву.

Этот молодой мастер, окончив училище и проработав затем в нем мастером около года, уходил в партизаны, когда немцы подступали к родному городу. В конце войны, вернувшись на старое место, он помогал восстанавливать разрушенную производственную базу училища.

Евгений Хрусталев прошел вместе со своим училищем трудный и большой путь. Расспросы ребят о станках, изготовлявшихся в те грозные годы силами ремесленников, разворошили в Хрусталеве целый рой воспоминаний.

…Великая Отечественная война… Почти год ремесленное училище работало в ста с небольшим километрах от фронта. Усадьба училища находилась по соседству с аэродромом. Ребята делали в своих мастерских мины, замки для «ястребков».

Однажды в степи за городом упал наш самолет, подбитый врагом. Надо было отремонтировать его срочно на месте. Потребовался токарный станок, его не оказалось в походной мастерской аэродрома.

В училище приехал начальник авиационной части.

- Дайте нам легкий токарный станочек.

- Нет у нас. Мы бы с удовольствием, - ответил директор.

- Эх, как бы вы нас одолжили, если бы соорудили такой станочек, - просяще сказал капитан. - В будущем он нам тоже понадобится.

Директор собрал мастеров и ребят. Заказ авиачасти был принят училищем. Токарный станок Т-4 мастера с ребятами соорудили за 32 дня. В нормальных условиях для такого сложного станка нужно девять месяцев. Ночи напролет кипела работа. Никто не думал об усталости, - для них это был путь к победе.

Станок подарили капитану для ремонта самолетов. По готовым уже чертежам и моделям сделали себе второй. Но и его пришлось сорвать с фундамента и подарить интенданту танкового корпуса для ремонта танков на поле боя.

И только третий удалось оставить для своей мастерской. Начали запускать серию. Но поступил приказ об эвакуации училища.

Директор предложил выгрузить все станки, чтобы эвакуировать их вместе с училищем.

Быстро летела ночь, погромыхивая орудийными залпами. Когда Хрусталев, работавший вместе со всеми, утром взглянул на цеха своей мастерской, его глазам предстала картина страшного опустошения: на месте станков грудились кучи разломанного цемента; там, где была стена, зиял громадный пролом, через который выкатывали станки прямо на погрузочную площадку. Свежий предутренний ветер свободно гулял в опустевшей мастерской, принося запах гари далеких пожарищ.

Ученики вынесли на руках Т-4, не доверив выкатить его на катках, и бережно опустили на мокрую от росы траву.

Двор весь был уставлен станками. Только вчера - живые, деятельные, горячие, они были похожи на покосившиеся памятники старого кладбища.

Между тем директор в учебной части принимал по телефону новый приказ.

Надтреснутый бас гудел в трубку:

- Товарищ Самотько?.. спали моторы… Вагонов не будет… Срочно подготовь вывозку живой силы

Директор! вышел на крыльцо и позвал завуча.

- Спалить моторы и вывезти людей. Приказ из управления трудрезервов. Сам Лопухов звонил.

Не умолкавшая всю ночь артиллерийская канонада к утру стихла и Хрусталеву, не отходившему, вместе с ребятами от своего Т-4, вдруг показалось неправдоподобным, немыслимым уничтожение станков, на которых с такой любовью неутомимо работал коллектив училища. Мирно синела гряда гор на горизонте. Сизая дымка ранней осени лежала в складках полей, на дальних предгорьях, видных со двора училища…

К ребятам подошел старый мастер и объявил последний приказ директора: немедленно отправиться на вокзал. Для взрывания станков остаются пять мастеров и пять учеников. Среди мастеров оставляли также Хрусталева.

Над усадьбой училища низко повис золотой серпок месяцу. Училище эвакуировалось на восток. Пятеро оставшихся ребят вместе с мастерами собрали станки в одном месте, подвели взрывчатку и стали ждать команды.

- Не спите, ребята? - послышался голос мастера, и темная фигура заслонила ссунувшийся к горизонту обломок месяца. - Получен приказ…

Ребята все разом вскочили на ноги.

- Взрывать?

- Ступайте каждый к своему участку и ждите команду, - сказал старый мастер, удаляясь.

- Ребята! - растерянно позвал Хрусталев.

Но никого из ребят вблизи уже не было. Замелькали среди станков их темные фигуры.

- Все на местах? - громко спросил .завуч.

Глухо перекатывался сплошным валом грохот артиллерийской канонады.

Хрусталев отбежал к своей группе станков. Он успел заметить знакомое очертание Т-4 и сердце его наполнилось невыносимым страданием: знать каждую шестереночку, каждый болтик держать в руках, любовно его вытачивать - и сейчас всего этого не будет»…

Хрусталев в последний раз обернулся на то место, где среди станков чернел Т-4, и вместе с ребятами скользнул в пролом мастерской.

- Раз, два… огонь! - негромко скомандовал Сергей Данилович.

Хрусталев зажег шнур и через несколько мгновений раздались оглушительные взрывы, сопровождаемые грохотом взлетевших в воздух и рухнувших оземь стальных обломков…

После этого наступила такая тишина, какой еще не слыхал в своей жизни Хрусталев. Он стоял, прижавшись к кирпичной стене на развороченном грунте мастерской, где еще вчера были станки, и оцепенело слушал, как тихо вдруг стало вокруг. Станков больше не было и не было больше сооруженного коллективом училища славного токарного винторезного станочка Т-4.

4

Рассказ Хрусталева из уст в уста обошел все училище и зажег всех ребят.

Так, значит, токарный станок Т-4, созданный руками ремесленников ремесленного училища № 2, сослужил немалую службу Родине в грозные дни войны.

Ну, а теперь, в дни мирного созидательного труда, Б дни развернутого строительства коммунизма, разве не включился бы в нашу работу этот трудолюбивый станочек?..

Обсуждение этого вопроса разгоралось повсюду-на заводе в перерывах между работой, в столовой в обеденные часы, в спальнях общежития перед отходом ко сну…

И наконец ученики группы токарей прямо поставили вопрос своему мастеру Хрусталеву.

- Евгений Матвеевич, а теперь могли бы мы сделать такой же станок?

- Чертежи у Сергея Даниловича, насколько я знаю, сохранились, - отвечал Хрусталев. - Если бы заводоуправление предоставило нам оборудование, то отчего же не сделать. Для учебной мастерской нам крайне пригодился бы такой станок. После этого и серию могли бы запустить. Но вряд ли заводоуправление на это пойдет. Надо план завода выполнять.

- А мы в неурочное время. Мы сверх задания стали бы! - зашумели ребята.

- Станок с маркой РУ-2! - вскочив воскликнул Саша Бойцов, красный, с загоревшимися глазами. - Вы понимаете, что это такое?

Митя Расцветаев, как всегда, переживал про себя. Перед мысленным взором его возник небольшой, окрашенный в зеленую краску станок с бронзовой дощечкой на раме: «Изготовлен ремесленным училищем № 2».

Настолько прекрасно было это видение, что Митя не пошелохнувшись смотрел перед собой широко раскрытыми глазами и словно откуда-то издалека долетали до него возгласы товарищей:

- Чертежи целы…

- Заводоуправление…

- Сергей Данилович.

- Завтра же… Нет, сегодня Же после смены.

После окончания рабочего дня ученики окружили

Сергея Даниловича в проходной и, пока дошли до ворот училища, выложили ему все, о чем непрестанно думали в эти дни.

Митя Расцветаев тихонько сказал Саше.

- Что уж право все так навалились на Сергея Даниловича… с ножом к горлу,

- Ничего ты не понимаешь, - разбушевавшись, громко отвечал ему Саша. - Ты не знаешь Сергея Даниловича! Он всегда за все передовое! Он за энтузиазм в работе! Понял ты или нет?

- Что ты так кричишь, Саша, - остановил Сашу Сергей Данилович. - Точно вражескую крепость собрался атаковать. - И, обратившись ко всем, добавил. - Давайте заходите в мой кабинет и все обсудим.

- Ну, рассаживайтесь. Успокойтесь. Давайте деловитее, - сказал завуч, когда ремесленники тесной гурьбой заполнили комнату.

К удивлению Мити Сергей Данилович не выказал ни малейшего недовольства за то, что его задержали в неположенное время. Было заметно, что он сам взволнован не меньше ребят.

Что-то озорное, мальчишечье промелькнуло в лице Зарубина, когда рука его протянулась на шкаф и он достал оттуда тщательно упакованный в газеты длинный сверток.

Все замерли. Сергей Данилович сдул пыль, медленно развязал бечевку и в полном молчании, с тем же светящимся в каждой черте лица загадочно озорным выражением, раскатал лист ватмана по столу.

Митя прочитал крупные буквы, фигурно выведенные красной тушью:

- «Токарно-винторезный станок Т-4».

Указывая на пожелтевшие от времени чертежи, Сергей Данилович называл части станка, окрашенные акварелью соответственно металлу, из которого они должны быть сделаны. Он объяснял, как они должны сочетаться в живом, работающем станке. Он с увлечением рассказывал, каково их взаимодействие. Какая требуется точная и тщательная обработка, чтобы не было вибрации и преждевременного износа частей.

Ученики слушали, затаив дыхание, стараясь не проронить ни одного драгоценного слова завуча.

Все было так, словно училище собирается немедленно запустить в производство токарно-винторезный станок Т-4, овеянный боевой славой и так трагически уничтоженный руками тех, кто создал его. .

Все ребята безошибочно почувствовали, что о возрождении станка Т-4 Сергей Данилович мечтает так же, как и все они.

- Но… - вдруг сказал Сергей Данилович, прижав ладонью упорно пытавшийся свернуться ватман, - все будет зависеть от дирекции завода. Завоюем сначала прочное доверие отличной работой - ведь нас еще недостаточно знают, мы на заводе новички. Придется подождать еще с полгода. Сейчас я даже не сумею найти всех доводов, чтобы занять этой работой оборудование завода.

5

Несмотря на грустную перспективу такой большой отсрочки, Т-4 властно вошел в повседневную жизнь учеников.

Вечерами Саша зазывал Митю Расцветаева в комнату красного уголка и предлагал.

- Давай о нем.

Милое, спокойное лицо Мити с вьющимися на висках русыми плотными волосами так и освещалось радостью.

- Давай!

И тут уж их язык становился мало доступным для непосвященных в тайны техники.

- Механическая подача супорта и каретки… Здорово, правда, Митя?

- Продольный и поперечный самоход! Маточная гайка для нарезания резьбы, - задумчиво вторил Митя, щуря светлые глаза на красную скатерть стола с разложенными журналами и газетами, будто сквозь все это он уже видел станок.

- 230 деталей! - восклицал Саша. - И все их собрать в отдельные узлы.

- Шестьдесят шестеренок, - возбужденно говорил Митя. |

- Помнишь, Митя, Сергей Данилович сказал, что первый Т-4 дрожал, потому что шестеренки имели плохое сцепление. Теперь сделаем так, чтобы шел без дрожания.

- Запустим серию и для всей страны станки дадим. Свои расточные приспособления сделаем. Без приспособлений не запустишь.

- А как же! Сергей Данилович сказал: для расточных приспособлений нужен станок высокой точности.

Они никогда не кончили бы, если бы в красный уголок не начинали набиваться ребята. Раздавалось постукивание костяшек домино, шуршали газеты и журналы. Любопытные головы все чаще поворачивались в сторону Саши с Митей, шепотом продолжавших свою беседу.

- Пойдем, - говорил Митя, а то начнут приставать: «когда, когда же запустят станок»… Только расстраиваться напрасно.

И друзья покидали красный уголок, чтобы в спальне перед сном возобновить свою волнующую беседу.

6

Цеха вздрагивали от хода моторов. Мощный гул десятков и сотен работающих станков казалось едва удерживался высокими каменными стенами.

В каждом цехе среди взрослых рабочих - ремесленники.

Они еще не научились экономить свою мускульную энергию. Рядом со спокойно работающим взрослым рабочим иной малыш вился вьюном и можно было подумать, что он выполняет больше возможного. А это он лишь понапрасну тратил силу.

Мастер, проходя мимо, остановится, поправит супорт, проверит резец. Ученик вонзится глазами в поправляющую руку мастера, смахнет сгибом локтя пот со своего испачканного машинным маслом и копотью носа, выкинет на мастера бойкие глаза и опять весь уйдет в работу: меняет резец, подольет масла, включит рабочий ход станка.

Это - токари.

У слесарей - шаркают напильники, быстрые ловкие руки отвернут и опять завернут тиски, зажавшие деталь.

Возле длинных верстаков, уходящих в глубину цеха, виднеются черные, русые головы…

Завуч быстро проходил заводскими цехами - обычный утренний обход - с удовлетворением отмечая рабочий порядок своего училища.

Проходя через кузнечный цех меж пылающих горнов и взлетающих в воздух молотов над малиновыми обрубками металла и взглянув на лица ребят, горевшие трудовым вдохновением, Зарубин попробовал отогнать назойливую мысль, не покидавшую его после беседы с учениками о токарно-винторезном Т-4.

Помня свой мимолетный разговор с главным инженером завода, Зарубин хорошо знал, что не менее чем полугодовой срок отделяет его от возможности поставить перед дирекцией завода вопрос о восстановлении Т-4.

Для этой работы понадобятся заводские сложные станки - своей производственной базой училище не обойдется.

Но мысль о самостоятельной творческой работе учеников над созданием станка была такой заманчивой, что Зарубин временами забывал о сроках, о всяких сложностях и трудностях. Он ловил себя на том, что уже присматривает в цехах станки, которые понадобятся для этой работы, мысленно расставляет учеников на сборку отдельных узлов, делает вычисления и намечает более рациональные приемы, чем те, что применялись при создании первых станков Т-4.

Как педагог Зарубин знал, какое великое значение для производственного роста ребят имеет создание целостного технического сооружения, каким является станок.

Но как администратор он понимал, что всякая спешка и излишняя настойчивость в этот деле могут осложнить отношения с руководством завода.

Вывод один: надо было ждать.

Но ждать и для него - не только для ребят - теперь становилось все труднее.

И тут Зарубину невольно пришла мысль, что грани между возрастами - взрослым состоянием и ранней юностью, пожалуй, не так уж ощутимы, когда предъявляет свои права страсть созидания, для всех возрастов одинаково требовательная, движимая романтикой осуществления.

7

Неожиданно Сашу вызвали в клуб завода, где шло профсоюзное собрание.

Разыскал Сашу тот самый заводской электрик Алексей, который сопровождал его при ремонте электропроводки 1В первый день работы ремесленников на заводе.

- Испортился штепсель в той лампе, что на столе президиума, - сказал Алексей таинственным шепотом.- Поскольку ты ищешь подвигов, крой в клуб.

- Пошел ты, - рассердился Саша, упражнявшийся вместе с другими ребятами на турнике в заводском спортзале. - Явился тут издеваться.

- Послушай, - так же шепотом продолжал Алексей, - там же, Александр, -до чертиков интересно. Понимаешь? Приехал директор из подшефной МТС. В этой МТС, между прочим, один бывший ремесленник начальник автопередвижной мастерской. Здорово?

- Подумаешь! - поморщился Саша, пытаясь сделать «скобку», раскачиваясь на руках и безуспешно стараясь подтянуться кверху.

- Нет, взаправду штепсель испортился, - не унимался Алексей, - срочно нужен электрик. Ты же все можешь, поскольку у тебя высокая квалификация.

И Алексей, по-чудному встрепав пальцами свой рыжеватый густой чуб, подхватил Сашу под руку и фигурно, как кавалер воображаемую даму, повлек танцующим шагом из зала.

- Ну тебя, - вывернулся Саша из его цепких рук.- Сам пойду.

Попасть на взрослое профсоюзное собрание Саше было очень интересно и в душе он обрадовался этому случаю.

Но с Алексеем у него были особые отношения: сильно преувеличив свои заслуги при первом знакомстве, Саша теперь вынужден был все время - как он называл это про себя - «держать фасон» с этим простодушным и искренно расположенным к нему молодым электриком.

Захватив в конторе свою сумку с инструментом, Саша направился в клуб.

На сцену, где сидел президиум, он прошел из-за кулис и прежде всего, не подняв даже глаз на собрание, постарался по тянущемуся от потухшей лампы шнуру определить, где штепсель.

Сидевший в президиуме председатель завкома Парфенов, которого знал Саша, но который Сашу не знал, строго пробасил.

- Ты зачем здесь, малец?

- Я… электричество вам исправить, - шепотом ответил Саша, успев уже оглядеть тесные ряды сидевших в зале рабочих и заметив даже, что у оратора, выступавшего на высокой узкой трибуне, просвечивает небольшая лысина в черных густых волосах.

- Давай, давай, исправляй. Только покороче.

«Покороче», - усмехнулся про себя Саша. - «Привык всем выступающим говорить «покороче».

- Я быстренько, - с готовностью отозвался Саша. - Повреждение пустяковое. Штепсель. Подумаешь! Я станки ремонтирую…

- Давай, давай, покороче, - повторил Парфенов и, быстро повернувшись к оратору, бросил реплику:

- А сколько у вас в МТС таких автопередвижных ремонтных мастерских?

- Пока одна. Но нужда, и самая неотложная в трех, - ответил директор МТС, повернувшись всем туловищем к президиуму и для большей убедительности показывая своими короткими узловатыми пальцами, что именно три мастерских необходимо.

Саша принялся разбирать штепсель, где перегорел предохранитель, и стал между прочим вслушиваться в речь оратора.

Саша слышал когда-то краем уха, что у завода есть подшефная машинно-тракторная станция. Из выступления директора он узнал, что МТС получила от государства много новых машин. Кроме новых марок тракторов, которых Саша даже упомнить не смог, пришли лесо-садочные машины, сажающие за одну смену до тысячи деревцев. Пришли скреперы, бульдозеры, канавокопатели, экскаваторы для сооружения прудов и водоемов по колхозам. Пришли грейдеры для прокладки новых дорог, так как машины должны передвигаться по хорошим дорогам, иначе они быстро износятся.

- Так вот надо все эти машины, - с напором разъяснял директор МТС, - содержать в полном порядке и во-время ремонтировать, ремонтировать на месте работы, в степи. А если не организован ремонт на месте, «в борозде», то машина простаивает, пока тягач не подтянет ее в центральную ремонтную мастерскую МТС.

- Что вам нужно конкретно? - спросил Парфенов.

- Конкретно нам нужны станки, - опять повернулся к президиуму всем туловищем директор МТС. - Могу еще конкретнее: точила, там, откидные верстаки, тиски - это мы все достанем. А вот токарных станков нет. Конкретно говоря - нэмае! Днем с огнем, вдоль и поперек обыскали, и в совхоз свой нос сунули, и на заводишко тут один - тоже нет, - поднял он плечи и на

вытянутых вперед руках растопырил все до одного пальца. - По государственному плану нам еще не время получать. Думаю, вот, может быть, шефы не откажут мне в этом деле.

- Если только из утиля собрать, - сказал кто-то из зала.

- Токарно-винторезный из утиля не соберешь. Это станок высокой точности, - возразил Парфенов.

Саша давно уже окончил ремонт и лампа на столе президиума ярко сияла под круглым стеклянным колпаком.

Пользуясь тем, что его никто не замечает, и Парфенов, который увлекся ведением собрания, наверное даже забыл о нем, мальчик, нырнув в складки раздвинутого занавеса, жадно наблюдал за всем происходящим.

Больше всего его занимала сама фигура выступающего. Саше он был виден сзади весь - от курчавого лысеющего затылка до высоких серых валенок с калошами. На директоре МТС была черная толстовка, подпоясанная широким желтым ремнем, и черные галифе без канта.

Говорил он бурно, но с замедлениями и часто откидывался головой и верхней частью туловища назад, словно ему неожиданно что-то подносили к носу. Он показался Саше смешным, точно игрушечный: только бы взять в руки и кувыркать да подкидывать.

Но стоило до слуха Саши долететь таким словам как «токарно-винторезный», «токарный станочек», и мгновенно выскочила из сознания не только забавная фигура директора МТС, но и то, где он, Саша, находится.

«Нужен дозарезу токарный станочек… портативный… легкий… для ремонта тракторов… машин. Нужен! Нужен дозарезу!!»

Саша рванулся на сцену, но, запутавшись в занавесе, с разбега растянулся на пыльном дощатом полу сцены.

В зале раздался смех. В президиуме заоборачивались, некоторые даже вскочили со своих стульев.

- Откуда ты взялся? - поднял плечи и, брови Парфенов. - Что такое? Вот, понимаешь, баловники.

- Это который электричество починял, - сказал из зала чей-то добрый голос.

Парфенов, очевидно, все вспомнил, быстро откинул свой стул и уже хотел помочь Саше подняться, но тот вскочил сам и заметался в президиуме.

Зал помирал со смеху. Но Саша не видел ничего и имел в своих мыслях только одно: «Станок нужен… дозарезу».

- Товарищ Парфенов, - вскричал он - я только одну реплику скажу. Я хочу…

Зал не унимался. Свежий веселый смех, точно весенний ливень, шумел, оплескивая стены, потолок. Похоже было, что все рады неожиданному появлению такого юного оратора на взрослом собрании и поощряли Сашу своим добрым и хорошим смехом.

Уловив сочувствие к себе всего собрания, Саша без приглашения решительно взобрался на трибуну.

И тут возникла новая волна веселого заразительного хохота: над трибуной торчал всего только черный сашин хохолок. Даже носа не было видно.

- Да ты встань перед столом. Перед столом встань, - с неожиданной приветливостью сказал Парфенов, - а то тебя за трибуной никому не видно.

Саша проворно соскочил через две ступеньки с трибуны, и, обдернув свою форменную гимнастерку, как струнка вытянулся перед затихшим от любопытства собранием.

- Товарищи! - звонко произнес Саша. - Товарищи, - потише повторил он и замолк, беспомощно оглянувшись на президиум.

- Давай, давай, крой, - подбодрил Парфенов. - Тут все свои.

- Да свои, - вдруг запальчиво выкрикнул Саша,- а станка токарно-винторезного для подшефной МТС не даете!

Кто-то ахнул:

- Смотрите, сразу покрыл.

- А что же? Разве я не прав?

- Ты о чем, собственно, собрался речь держать?- осторожно уже сказал Парфенов, неодобрительно покачав головой на сашину чрезмерную храбрость.

- О чем? О станке. Токарно-винторезном Т-4 для ремонта ваших тракторов. Для ремонта бульдозеров, экскаваторов, грейдеров и тому подобное.

Эти названия, без запинки произнесенные, Саша выговорил, повернувшись к директору МТС, усевшемуся за стол президиума.

- Мы можем сделать для вас такой станочек, товарищ директор МТС. Мы сделаем его!

- Кто он? Откуда? негромко осведомился директор у Парфенова.

Саша, отважно выпятив грудь, ответил так, чтобы слышал весь зал.

- Я откуда? Я дежурный электрик группы токарей ремесленного училища № 2, работающего на этом заводе.

И после этого Саша, сколько мог коротко и, надо ему отдать справедливость, толково, рассказал историю создания станка Т-4 в своем училище.

Он бы рассказал и поподробнее, но Парфенов время от времени негромко гудел в свои прокуренные усы: «покороче»… «покороче».

Еще мешал Саше Алексей. Он сидел в первом ряду и то комически ухмылялся, то изображал на своем лице возвышенное уважение к сашиной речи.

Ну, словом, превозмогая все внешние препятствия, Саша довел свою речь до конца и заявил, что если администрация завода пойдет навстречу ремесленному училищу, то ребята не пожалеют жизни, а изготовят для подшефной МТС в самые сжатые сроки токарно-винторезный Т-4.

- К весне будет готов! - звонко заключил Саша.

Гром аплодисментов был ответом на его слова.

Правда, Саша успел заметить, как Парфенов неестественно закашлялся и растерянно поскреб себе затылок.

Но Саше в этот момент ничто не было страшно, поскольку он получил поддержку общественности этими дружными аплодисментами всего собрания и, главное, аплодисментами самого директора МТС, который, вытянув вперед руки, хлопал ими у самого сашина уха.

После аплодисментов Саша, окончательно расхрабрившись, опять обернулся к директору и, по-военному вытянувшись, браво проговорил.

- Как шефы мы, товарищ директор МТС, обязаны вам помочь.

- Кто это «мы»? Кто это «мы»? - укоризненно произнес Парфенов.- Ты уж, парень, слишком того. Шефы-то завод, а не ты и не училище.

- Вот, тем более, - пробормотал Саша, устремившись к выходу, чувствуя, что дальнейшие реплики могут, чего доброго, загубить весь успех.

8

Весть о сашином выступлении ка профсоюзном собрании разумеется немедленно стала известна не только всему ремесленному училищу, но всему заводу, докатилась до главного инженера, директора завода.

У Саши же имелась такая черта: быть безоговорочно храбрым в момент действия, а одуматься и взглянуть на себя со стороны уже задним числом.

На следующий день Саша ходил притихший, мрачный и задумчивый.

Митя это первый заметил, понял Сашу до глубины и начал утешать.

- Ничего плохого не будет, вот увидишь. Ты только сам не думай ничего плохого. Ну, сказал и сказал

- Я не должен был, Митя, говорить за весь завод. Но у меня сорвалось. Ну, а все-таки скажи, разве я не прав, что мы должны помочь МТС? Не прав?

- Прав, - твердо ответил Митя.

- Ну и все. Больше об этом ни слова. А то у меня даже голова стала трещать.

- Но все-таки, Саша, - нерешительно начал Митя, - помнишь, что Сергей Данилович нам всегда говорит? Раз начал, надо докончить. Каждое дело! А здесь как получается?

- Как, как, - передразнил Саша. - Надо гнуть свою линию. По-большевистски.

- А как?

- Делать станок!

- Легко сказать, - тихо произнес Митя и задумался. - Нельзя, Саша, чтобы поднять такой шум и - в кусты. Это не по-комсомольски.

- Ну и отвяжись, - плачущим голосом крикнул Саша, чувствуя, что друг прав и что он, Саша, совсем запутался и неизвестно, что теперь будет дальше.

Всегда пугает тишина после какого-нибудь громкого события, в котором ты участвовал. А на другой день до самого вечера именно стояла такая страшная тишина по поводу сашина выступления и он от этого не находил себе места.

Только ребята младших групп весь день донимали. То Гога Семячкин подскочит:

- Когда начнем станок?

То Осип Лях, суетливый курносый парнишка, высунется из-под чьего-нибудь локтя:

- Ты, Бойцов, возглавишь изготовление нашего станка?

«Нашего»…

- Отвяжись, - огрызался Саша. - Обращайтесь к администрации.

Тихон Тимко, комсорг группы, подошел к Саше в цехе и, как бы невзначай, бросил.

- Зайдешь в комитет после работы.

Сергей Данилович встретился в проходе, когда Саша бежал за обмоткой к кладовщику. В проходе между цехами дул ледяной сквозняк, Саша притворился, что очень спешит и стремглав пролетел мимо завуча, больше всего боясь, как бы Сергей Данилович не заговорил о вчерашнем. Саше было легче не знать отношения Сергея Даниловича к его вчерашнему выступлению, чем услышать недовольство, осуждение.

Вечером Тихон Тимко и другие члены бюро комитета комсомола училища имели с Сашей долгий разговор.

Это в сашиной жизни был первый такой разговор, когда он понял, что комсомолец - неотъемлемая часть коллектива и что всякий необдуманный личный шаг по важному общественному вопросу недопустим для комсомольца. Саша состоял в комсомоле всего три месяца и еще этого не успел понять.

- И видишь, как дальше у тебя получилось, - сказал один из членов бюро. - Совершив неправильный поступок, ты, точно заяц, спрятался, и тебя не видно и не слышно. Форменная партизанщина. А ты должен был, будь ты дисциплинированный комсомолец, совершив ложный шаг, придти в комитет и сказать: «да, я ошибся»- ошибиться может всякий - «я ошибся в том-то и в том-то»… А в чем-то, возможно, ты прав. Значит, ты должен был не прятаться, как ты прячешься сегодня весь день, а заявить: «а в этом я прав и буду отстаивать свою правоту»… Считаешь ты себя правым?

- Считаю, - потупившись сказал Саша.

- А ошибочность имеется?

Саша молчал.

- Ты способен критически к себе подойти? - спросил Тихон Тимко, все время сурово молчавший, с нахмуренными бровями.

Саша понял, что Тихон переживает за него, и сказал, подавляя боль своего, выдерживающего первое испытание жизни, самолюбия.

. - Я признаю неправильным отколоться от коллектива. Я должен был согласовать.

- В какое положение ты поставил руководство училища, администрацию завода?

- А подшефной МТС мы должны помочь? - возразил Саша.

- Не в том дело. Неужели ты думаешь, что все ошибаются и без тебя государству зарез? Помочь - это очень хорошо. Но ты взялся анархию разводить. Ведь ты выступил от лица всего завода, от лица всего училища. Кто тебя уполномачивал?

- Никто, - понуро ответил Саша.

- Ну?

- Чего же вы от меня теперь хотите?

- Только одного - чтобы ты понял.

- И выговор мне залепите?

- Это уж позволь нам решать.

- Я может быть понял, еще когда с собрания не успел уйти. Но когда выступал, то не понимал. И хотел лишь одного: повести всех вперед и провернуть вопрос о станке.

- Ну, ну, - покачали головами члены бюро, хорошо знакомые Саше ребята из групп слесарей и кузнецов, но такие неузнаваемо строгие здесь, что Саша невольно почувствовал огромную разницу между собой, молодым комсомольцем, и этими ребятами, ответственными за морально-политическое состояние всей организации.

Вышел Саша Бойцов в этот вечер из комнаты комитета комсомола не таким, каким вошел в нее. Впервые перед ним крепко встал вопрос о том, что он часть коллектива и что весь коллектив отвечает за его поступки, а не только он сам отвечает за себя.

9

За эти дни произошли такие события: в партийной организации завода был поставлен вопрос о предоставлении ремесленному училищу возможности изготовить по имеющимся чертежам токарный станок. Для этого предоставлять по мере надобности свободные заводские станки. Производить эти работы при условии выполнения училищем заводского плана. Но не форсировать эти процессы, чтобы не утомлять-ребят, - это уж на усмотрение руководства училища.

Убыстрению этого дела, разумеется, немало способствовал директор подшефной МТС, зачастивший на завод после того собрания.

Почти каждый день его можно было встретить то в кабинете директора завода, то расхаживающим под ручку по заводским коридорам с главным инженером завода и о чем-то напористо беседующим. То вдруг он появлялся у директора ремесленного училища Остапа Ильича Самотько - и тогда из кабинета неслись веселые выкрики, смех, свидетельствующие о том, что оба директора нашли общий язык. Забегал туда завуч и выходил оживленный и довольный.

По всем этим признакам ребята составили себе точную картину событий и ждали, когда, наконец, им что-то объявят.

Но потекли дни и недели, а никто ничего не объявлял.

С Сашей Сергей Данилович за все это время ни словом не обмолвился о его выступлении. Завуч знал от Тихона Тимко о вызове Саши на бюро комитета комсомола и решил, что больше нажимать на мальчика не следует. Сергей Данилович уговорил Тихона Тимко не давать Саше выговора, который бюро хотело все же ему вынести.

- Урок он получил достаточный и видно, что на него это подействовало, - сказал завуч.

Размеренно и четко шла жизнь училища. Каждое утро в определенный час отправлялись строем на завод, где ремесленное училище № 2 успело завоевать своей работой и дисциплиной прочное уважение администрации и рабочих.

Заводская работа чередовалась с теоретическими занятиями в классах. Вечерами шли репетиций самодеятельных номеров. В выходные дни участники художественной самодеятельности ставили спектакли и концерты в училище и даже несколько раз выступали на станкостроительном заводе и Саша Бойцов прославился акробатическими номерами, хотя и сумел набить себе порядочную шишку на лбу во время прыжков с трамплина.

Деятельно работали технические кружки - ребята знакомились с новейшими вопросами техники и организации труда.

В тот год страна узнала о патриотическом почине инженера Мытищинской тонкосуконной фабрики Федора Лукича Ковалева, предложившего новый метод изучения и внедрения стахановского опыта.

Сергей Данилович на занятиях технических кружков разъяснил ребятам сущность этого метода и предложил помощникам мастеров из ребят под руководством мастеров училища применить метод инженера Ковалева в работе ремесленников на заводе.

«Героем дня» ремесленников стал фактор времени.

Оказалось, что токари по-разному тратят время на заправку резца, на обточку различных деталей, на уход за станком. Кузнецы разное время затрачивают на поковку, слесаря - на шлифовку и обточку.

Время затрачивалось по-разному в зависимости от приобретенного учениками опыта, от знания станка, от ловкости и сноровки.

Завуч, мастера, помощники мастеров, тщательно изучив приемы работы каждого ремесленника, собрали техническое совещание учеников и проанализировали вместе с ними опыт передовиков, ошибки отстающих.

Началась увлекательная работа по обмену опытом.

На протяжении одного только месяца ученики на своей повседневной производственной практике ощутили и поняли, что такое ставший законом работы всей нашей страны во всех отраслях хозяйства фактор времени.

Резервы драгоценного времени в результате работы по-новому послужили причиной выполнения подавляющим большинством учеников двух, трех и даже четырех дневных норм.

- Ну вот, друзья мои, - сказал однажды Сергей Данилович, - вы одолеваете новую науку, науку завоевания времени. Некоторые успехи у нас с вами уже есть на этом пути. Будем свою работу неустанно совершенствовать - учиться еще лучше использовать оборудование, еще рациональнее расставлять рабочую силу и таким образом накапливать резервы времени. И вот теперь, пожалуй, мы можем приступить к осуществлению вашей… да к чему таить - и моей мечты. Пройдут зимние каникулы и приступим.

Ребята поняли, что имел в виду завуч.

Нужно ли было уточнять, когда мечта эта не оставляла их ни на одну минуту. Но только урок с сашиной невыдержанностью натолкнул их на поиски других путей осуществления своих мечтаний. И вот теперь сам Сергей Данилович подвел итог этому напряженному периоду и сказал, что они достойны получить то, к чему стремились.

В феврале пришло приглашение от директора подшефной МТС посетить представителям от разных групп ремесленного училища № 2 Ракитинскую МТС.

Полной неожиданностью явилось для ребят это замечательное приглашение.

Среди учеников ремесленного училища № 2 было немало ребят из колхозов. Но даже они не могли бы похвастаться тем, что знают в подробностях работу машинно-тракторной станции. Знали свой колхоз, видели на полях работающие тракторы, на тракторах сидели свои же ребята из колхоза - трактористы.

Но что же представляет собой МТС?

Поездка заранее была предметом бурных обсуждений, тем более что предстояло, наконец, увидеть воочию авто-передвижную мастерскую, где начальником работает бывший ремесленник, а среди оборудования этой мастерской в скором времени (они были убеждены, что это произойдет скоро) займет почетное место токарно-винторезный Т-4.

10

В вагоне было жарко, и от жары Саша часто просыпался. Кроме того, его тревожило, что поезд будет стоять на станции Степная всего две минуты и вдруг они не успеют высадиться. Для экскурсии в МТС были выделены от группы токарей Митя Расцветаев, Тихон Тимко, Саша и по два представителя от кузнецов и слесарей.

Возглавляли экскурсию Сергей Данилович и мастер Хрусталев.

Поздно вечером, когда все уже улеглись на своих полках, Саша услышал, как Тихон Тимко негромко сказал Зарубину.

- Вот штука, Сергей Данилович… Из младшей группы слесарей Осип Лях с нами увязался. И как просочился, я просто не понимаю. Сейчас только я его обнаружил на самой верхней багажной полке. Спит, как ни в чем не бывало. Или притворяется? Каким-то неимоверно серым шарфом лицо себе обернул. Я его узнал только по уху - знаете они у него топырятся - да по рыжим волосам.

Сергей Данилович очень рассердился.

- Как же ты, Тихон, не досмотрел! Ведь это ты наблюдал за посадкой.

- Сергей Данилович! - умоляюще воскликнул Тихон. - Вы же знаете Ляха. Он, как вода, во все щели просачивается. Он, наверное, еще до объявления посадки пробрался.

- У него, конечно, и билета нет, - сказал Сергей Данилович. - Придется на следующей станции взять ему билет.

Вагон мерно покачивался. За окошком, залепленным мокрым снегом, чернела глухая степная ночь. Саша, приподняв голову, смотрел на проносящиеся за сеткой снега сверкающие хвосты паровозных искр, слушал тревожную вагонную тишину и думал о МТС, куда они ехали. Сашин отец был паровозным машинистом, семья всегда жила в городе и Саша знал колхозы, машинно-тракторные станции больше по наслышке. Правда, ездил он раза два с матерью к тетке в колхоз. Но все лето проиграл с ребятами в городки, ходил в лес за ягодами, купался в речке и так и не узнал и не вдумался, что за жизнь идет в деревне. Он даже проходил однажды вместе со своими деревенскими друзьями мимо усадьбы МТС, но ему и в голову не пришло поинтересоваться работой станции.

Послышался гудок паровоза, поезд начал сбавлять ход, окошко заплыло млечным светом электричества. Вагон туго заскрипел, как новый кожаный чемодан, и, глухо лязгнув буферами, остановился.

Тихон «Тимко спрыгнул с верхней полки и пошел (с выходу.

«За билетом для Осипа Ляха», - догадался Саша.

- Митя, - тихонько позвал Саша.

Но Митя, сладко спавший на полке напротив, не отозвался.

- Чего ты? - подошел к Саше Сергей Данилович. - Ехать еще часа три. Спи.

- Осип Лях просочился? - оживленно спросил Саша.

- Ах, как вы все быстро узнаете, - покачал головой Сергей Данилович. - Сейчас ночь и надо спать. Пожалуйста, никаких разговоров.

Саша повернулся к стене и горько подумал:

«Почему это в жизни всегда какие-нибудь неприятные неожиданности. Вот и сейчас. Не просочился бы Лях, все было бы отлично. А теперь вот Сергей Данилович такой расстроенный»…

С этими горькими мыслями Саша и заснул, не дождавшись возвращения Тихона Тимко с билетом и не услышав даже, как тронулся поезд.

Высадка экскурсантов на станции Степная прошла вполне благополучно. Был уже восьмой час утра. В голубоватом сумраке простиралась во все стороны ровная пустынная степь, мягко зыбясь пушистым, выпавшим за ночь снежком.

Холодный пресный запах снега бодрил и освежал. Ребята выжидающе окружили на промерзлых досках перрона Сергея Даниловича и мастера Хрусталева. Разговор шел о том, что ожидавшейся грузовой машины из МТС у вокзала не оказалось.

- Я думаю, Сергей Данилович, - сказал Хрусталев, - позвоним в контору МТС. Может, они не получили нашей телеграммы.

В этот миг из маленького здания вокзала вышел человек в черном коротком полушубке и кожаном шлеме и громко обратился к группе ремесленников.

- Прошу, товарищи. Это из ремесленного училища № 2? Я за вами. Будем знакомы, - проговорил он, приближаясь, и с широкой улыбкой протягивая для пожатия большую руку, вывернув ее ладонью кверху.

Все ребята, Сергей Данилович и мастер Хрусталев

пожали руку шоферу и поспешно двинулись за ним к машине.

Тут Саша впервые с момента выезда увидел «просочившегося» Осипа Ляха. Все сделали вид, что его не замечают, и Саша тоже притворился, что не видит его, чтобы не поднимать семейные вопросы при посторонних людях, то есть при шофере.

Маленький Лях, теплее и предусмотрительнее всех укутавшийся поверх воротника огромным серым вязаным шарфом (и где только достал? - удивился Саша), ухитрился первым забраться в кузов грузовика и замер за ворохом пышных овчин.

- Директор так и знал, что вы по-городскому обрядитесь. А у нас тут в степи морозы да с ветром, - приговаривал шофер, укутывая ребят овчинными пологами, ласково похлопывая их по спинам, по плечам и глубже насаживая им на уши форменные фуражки.

- Ну, порядок? - спросил он, когда все разместились в кузове. - Поехали. Восемь километров. Живо доставлю.

Сергей Данилович сел с шофером в кабину, и машина, сделав круг перед вокзалом, разметала пушистый сугроб сухого снега.

Обдав сидящих в кузове ребят игольчатой, мгновенно тающей на лицах снеговой пылью, грузовик вынесся в открытую степь.

Дорога была широкая, езженная, называлась она здесь «грейдер», по имени машины, которая равняет и трамбует эти степные дороги.

Несмотря на раннее утро, множество полозьев и автомобильных скатов успело после ночи примять широкую ленту пути. В одном месте на снегу были разбросаны клочья сухих травинок, перемешанных с почерневшими головками полевых цветов, - провезли сено. В другом месте завиднелись крупные, вдавленные следы гусениц.

Осип Лях, не выдерживавший долгого бездействия, высвободил лицо из своего шарфа и высунулся над бортом кузова.

- Ой-ой-ой, какие здоровущие гусеницы, - звонко сказал он. - Интересно, какой марки трактор здесь прошел.

- Помалкивал бы лучше, - тускло сказал Саша, презрительно оглядев маленькую суетливую фигурку

С ярки порозовевшими на морозе Щеками, усеянными крупными мутно-золотыми веснушками.

- А что? - запальчиво спросил Лях, чувствовавший себя в безопасности, раз уж он прочно и бесповоротно, вместе со всеми едет в МТС.

- Ничего! - так же запальчиво ответил Саша и для большей свободы выражения своих чувств стал высвобождаться из овчины.

- Эй, вы, - осадил их Тихон Тимко, зная чем кончаются подобные напряженные отношения. И мрачно закончил. - Счеты будем сводить дома.

- Какие счеты? - невинно осведомился Лях.

Никто не поддержал с ним разговора. Мастер Евгений Хрусталев обратился к ребятам.

- Смотрите, это лесные полосы.

И указал рукой на торчащие из снега ряды голых прутьев кустарника и невысоких тоненьких стволов с негустыми ветками, окаймляющие правильные прямоугольники полей.

- Такие маленькие? - разочарованно протянул Митя.

- А зато сколько их! - заметил представитель от слесарей. - Вон торчат, а вон еще…

- Да и не такие уж маленькие. Метра два высоты будут, считая снежный покров, - с достоинством проговорил Тихон Тимко, гордый тем, что он больше всех ребят осведомлен об этих делах.

- Сколько им может быть лет, Евгений Матвеевич,- обратились ребята к мастеру.

- Года два или три, думаю, уже будет, - отвечал Хрусталев. - А вот через пять лет они уже подтянутся так, что вполне будут защищать поля от суховея.

- Сейчас и то уже помогают, - веско проговорил Тихон Тимко. - Вон сколько снегу намело около лесной полосы. Уже работает на снегозадержании.

- Ты, Тихон, настоящий лесомелиоратор, - заметил кто-то из ребят.

- Я еще пацаном был, когда в нашем колхозе сажали лесополосы. А теперь в газетах все до корки прочитываю про лесонасаждения, про великий сталинский план преобразования природы.

- А почему нам ничего не говорил? - обидчиво спросил Саша.

-  А потому, что вы в этом деле ни уха ни рыла не понимаете.

- Ишь ты, какой гордый, - сказал представитель от слесарей. - Почему же ты думаешь, что мы все ничего не знаем?

- Ша! Счеты сведем дома, - опять остановил Тихон разгоравшиеся страсти и мельком глянул на Осипа Ляха, наставившего ухо из своего шарфа на этот волнующий разговор, и многозначительно пошевелил бровями.

Поймав на себе суровый взгляд поммастера токарей, известного среди ребят младших групп своей строгостью, Лях спрятал голову и так, больше не обнаруживая себя, просидел всю дорогу.

«А то еще не дадут доехать до МТС», - подумал он.

Остаток пути все молчали, думая о том, что их ожидало впереди.

Саша во время этого общего молчания сделал только одно наблюдение: что степь белее неба, а небо слов^ но затушевано карандашом. Овеянный душистым морозным воздухом, укачанный валким ходом машины, Саша пригрелся в пышной меховой полости и задремал в счет недоспанной ночи.

- Это уже МТС? Это уже МТС? - громко, затараторили ребята, когда машина влетела в поселок. Навстречу с отчаянным лаем кинулись две собака Машина шла мимо широкого огороженного двора, где под навесом стояли в ряд тракторы. Сквозь стены длинного приземистого здания просачивался гул работающих моторов.

- Машинно-тракторная мастерская - сказал Хрусталев, - МТМ.

- МТМ, - хором повторили ребята.

Машина промчалась мимо мастерской и остановилась перед крыльцом небольшого, окрашенного в желтую краску дома с вывеской из перламутровых букв на черном лаковом фоне: «Ракитинская машинно-тракторная станция».

На крыльцо выскочила в накинутой на плечи шубке молоденькая девушка в льняных кудряшках и крикнула шоферу:

- Степа, в столовую их вези, Василий Спиридонович велел. В столовую.

- Есть, товарищ начальник, - высунувшись из кабины и заразительно весело улыбаясь, отрапортовал Степа.

«Ага… Василий Спиридонович - это директор, - вспомнил Саша профсоюзное собрание. - А это, значит, его секретарша. Зовут ее, наверное, Нина», почему-то, решил Саша.

Машина развернулась и, проскочив мимо МТМ, минуты через две застопорила перед домом, откуда рвались наружу какие-то вкусные запахи.

Осип Лях первый учуял эти запахи. Вскочив и разминая онемевшие ноги, он радостно воскликнул:

- Жарят яичницу. Или какую-нибудь ветчину.

Митя Расцветаев, выпутываясь из овчины, оглянулся на Ляха и невольно подумал, что на месте Ляха не чувствовал бы себя так беззаботно. «Совершенно не думает о последствиях», осуждающе подумал Митя.

Войдя в здание столовой, Сергей Данилович велел всем снять пальто и фуражки, вымыть лицо и руки под рукомойником, висящим в передней.

В столовом зале поблескивали голубой клеенкой в шашечку ряды небольших столиков. На каждом столе стоял вазон с цветущей примулой.

Из двери с открывающимся внутрь кухни окошком выпорхнула тоненькая подавальщица. В своих мягких тапочках, как ветер, пронеслась она по залу навстречу экскурсантам, и пригласила их в конец зала, где было приготовлено два стола. На одном столе было четыре прибора, на другом пять - всего на девять человек согласно телеграмме, отправленной завучем.

- Ой! - всплеснула руками подавальщица, пересчитав прибывших. - Вас оказывается десять. Сейчас принесу еще один прибор.

Все ребята осуждающе оглянулись на Ляха. Первый раз за все время он вдруг страшно смутился, покраснел и даже капельки пота выступили у него на лбу.

Сергей Данилович заметил его смущение и, пряча улыбку, ободряюще проговорил:

- Ладно, ладно, брат. Теперь уже поздно на попятный. Назвался груздем, полезай в кузов.

Подавальщица принесла прибор, все разместились, и Осип оказался за одним столиком с Митей.

Чувствуя себя в безопасности с Митей, Осип набил рот свежим душистым хлебом, с подъемом проговорил:

- Здорово! Правда?

Но получилось: «Оооо… ааа».

- Чего? - переспросил Митя.

- Если что, ты меня поддержи, - глотнув громадный ком, сказал Осип.

- Ты, кажется, сам себя достаточно поддерживаешь, - ответил Митя и добавил: - Не набрасывайся, пожалуйста, так на еду. Могут подумать, что мы голодные.

- Да, вам хорошо, - отвечал Лях. - Вы в училище плотно поужинали, да еще в вагоне потом закусывали, я с верхней полки все видел. А мне пришлось без ужина бежать на вокзал, чтобы залезть в вагон, и еще в вагоне потом от вас прятаться.

Перед каждым появилось по тарелке жареной картошки с куском зарумяненной колбасы.

Подошла заведующая столовой, худощавая немолодая женщина с приветливым лицом, в белой шапочке и белом халате. Она поздоровалась со всеми и подошла к Ляху, жадно уплетавшему завтрак.

- Кушай, кушай на здоровье, - потрепав его по плечу, сказала она. - Съешь, еще положу.

- Что вы! - покраснев, сказал за Осипа Митя. - Вполне хватит. Мы не голодные.

Заведующая засмеялась, а Осип, в одну минуту успевший уничтожить половину своей громадной порции, обратился шепотом к заведующей.

- Тетя заведующая, вы ожидали девять человек, а я приехал лишний. Я приехал по своей инициативе. Может быть, у вас не хватит еды? Тогда вы мне это оставьте на обед.

И он протянул ей свою тарелку.

Тихон Тимко обернулся и строго сказал:

- Осип, не вноси путаницу.

Но заведующая успела уже проникнуться такой нежностью к Осипу - самому маленькому среди прибывших. По женскому добросердечью ей стало нестерпимо жаль его, и эта ничем не оправданная жалость выразилась в том, что она поспешно удалилась в кухню и мгновенно вернулась, поставив перед Ляхом тарелку с целой горой сладких пирожков.

- Кушай, кушай, моя птичка, - умиленно сказала она, прижав к своему белому халату рыженькую голову Ляха.

Это нежное проявление чувств напомнило Осипу, как дома его ласкала мама, и сердце его наполнилось приятной щекочущей теплотой. Но его не слишком-то устраивало, чтобы при всех его считали маленьким. Слегка оттопыренные уши Осина стали малиновыми, и он легонько выпростал свою голову из рук заведующей.

Однако начало пребывания в МТС очень понравилось Осипу. Запихав в карманы пирожки, он едва успел догнать быстро одевшихся и покинувших столовую экскурсантов.

- Прежде всего мы осмотрим мастерскую, - говорил Сергей Данилович, широко шагая по заснеженной улице, вдоль которой стояли небольшие глинобитные дома. Перед домами за невысокими заборами торчали оголенные прутья кустов. А кругом простиралась вдаль ровная, укутанная снегами степь. Было так тихо, что хруст снега под ногами, казалось, наполнял все пространство. Легкий морозец приятно пощипывал щеки.

- Я тоже так думаю, что начнем с мастерской, - отвечал мастер Хрусталев. - А после - по усмотрению директора. Может быть, он нам расскажет о структуре МТС, как у них построено все дело. Так, ребята? - обернулся он на поспешавших учеников, путавшихся в длинных полах новеньких добротных шинелей.

- А машины свои они нам покажут? - спросил Митя.

- А походную мастерскую? - подхватил Саша. - Не забудьте походную мастерскую, Сергей Данилович. Это же главное, ради чего мы приехали!

- Ладно, ладно, не волнуйся, - улыбнулся Сергей Данилович. - Вечно ты столько горячности вносишь.

- Только, ребята, держите себя поскромнее, - сказал мастер Хрусталев. - С лишними вопросами не выскакивайте. Говорите обдуманно, а то, дай вам волю, - понесете и с Дона и с моря.

Тихон Тимко выразительно оглянулся на вышагивающего из всей мочи Осипа Ляха. Саша понял этот взгляд и сказал:

- Мы его будем контролировать.

Лях, поглощенный своими мыслями, ничего не слышал. Он зорко поглядывал на дома, соображал, кто в них может жить. Искал глазами машины, - машин пока нигде не виднелось. Его шинель сильно топорщилась на боках от засунутых в карманы гимнастерки пирожков, оттопыренные полы взлетали по ветру и махали, как два крыла.

- «Птичка», - подтолкнул локтем Митя одного из слесарей, и мальчики зажали себе рот, чтобы громко не.расхохотаться.

Вот опять двор МТМ с длинным забором, а за ним; маленький желтый домик конторы.

Секретарша при появлении ремесленников исчезла в дверях директорского кабинета и, тотчас же вернувшись, официально сказала:

- Заходите - Василий Спиридонович вас ждет.. Старший агроном и старший механик тоже там.

- Здравствуйте, здравствуйте. -Очень рад вашему приезду, - говорил директор, выйдя из-за своего стола и пожимая всем руки. - За десять с лишним лет, что здесь работаю, первая экскурсия ремесленного училища.. А ведь многие из вас - будущие наши кадры. Без вас мы не просуществуем, нет, нет. Вот знакомьтесь. Это наш старший агроном, представитель передовой агрономической науки, - указал он на молодого человека со строгим лицом. - А это, - сделал директор жест в сторону широкоплечего крепыша в черной кожаной куртке, цепко приглядывающегося к ребятам, - это наш старший механик Тихон Петрович Сметана.

«Сметана, - усмехнувшись подумал Саша, - а сам черный, как жук».

- Жаль вот только замполита нет. Он проводит семинар агитаторов, - сказал директор. - Но к концу дня он прибудет.

Все расселись по стульям, на диване и несколько секунд молча друг к другу приглядывались, - директор с полным удовольствием, празднично сияя, старший агроном - серьезно, а старший механик с таким проницательно ехидным прищуром запускал свои маленькие цепкие глаза в самую душу, словно разведывал в ней все затаенные уголки.

Саша невольно отвел от него глаза.

«О-го-го, - подумал Саша, - от него, пожалуй, Ничего не скроешь»…

Ребята с любопытством вглядывались в лица своих

новых знакомых. Сергей Данилович переждал эту минуту молчаливого взаимного ознакомления и сказал:

- Вот, Василий Спиридонович, надеемся уехать от вас с полным представлением о работе машинно-тракторной станции. Ребята, знаете, ка.к рвались сюда.

- Что же, начать можно с того, что вы видите друзья, здесь в моем кабинете.

«Вот ведь всегда бывает наоборот, - подумал Саша. - Решили же начать с мастерской».

- Прежде всего я должен вам сказать, - начал директор, - что наша МТС расположена в районе, где свирепствуют жестокие суховеи. С весны и часто все лето, когда наливаются хлеба, стоит сушь, а потом льет, как в Индонезии, и как раз тогда, когда не нужно. Мы у себя активно проводим в жизнь сталинский план преобразования природы. Активно боремся с природой. И побеждаем ее!

- Мы видели ваши лесополосы, - сказал представитель от слесарей.

- Ага, видели, вот хорошо! Только они сейчас под снегом. Но не только лесные полосы нам помогают. Мы роем пруды по колхозам, водоемы. Всё это в совокупности увлажняет климат, а лес к тому же пресекает ветры.

- Травопольная система земледелия, - подсказал Сергей Данилович.

- Да, вот я хотел вам пояснить, что за графики у меня здесь в кабинете находятся, - указал директор на стены, где висели большие разграфленные листы картона с какими-то разноцветными надписями. - Но предоставлю раньше слово Ивану Федоровичу Рябинину. Несколько слов, Иван Федорович, о травопольной системе земледелия, - обратился директор к старшему агроному, - а потом они приедут к нам летом, и вы наглядно покажете.

- Так вот о травопольной системе Вильямса, - начал старший агроном, причесав длинными пальцами свои вьющиеся каштановые волосы. - Самая большая наша забота - сохранить влагу в почве, чтобы удержалась влага, надо сделать почву мелкокомковатой. В распыленной почве влага быстро испаряется. Мелкокомковатую структуру создают в почве корни многолетних трав. В наших условиях - юго-востока - это житняк и люцерна. В севооборотах всегда имеются поля, засеянные этими травами. Если после житняка и люцерны посеять зерновые, то получаются высокие и устойчивые урожаи. Это система академика Василия Робертовича Вильямса, «травопольная», то есть в нее включаются поля трав. Система Вильямса представляет собой целый комплекс, имеющий целью получить высокие урожаи, невзирая на сушь, на жару, на раскаленные ветры пустыни. В этот комплекс входят и лесные полосы и пруды, и посевы трав, как я уже вам сказал, и удобрения, и глубокая вспашка плугами с предплужниками.

- А что такое предплужник? - спросил Митя.

- Предплужник - это в уменьшенном виде лемех плуга, привинченный несколько выше основного лемеха. При вспашке предплужник подрезает верхний слой почвы, распыленный и уже потерявший структуру, и сбрасывает его на дно борозды. Одновременно основной большой лемех врезается глубоко в почву и выворачивает на поверхность структурную комковатую почву. В эту почву и происходит посев. Таким образом вы видите, что предплужник имеет очень большое значение. Теперь вам понятно, что такое травопольная система Вильямса?

- Понятно, - с уверенностью ответили ребята.

- А чтобы эту систему с успехом осуществлять, - опять заговорил директор, - необходимы машины. Много машин, всегда содержащихся в отличном состоянии, управляемых хорошо обученными трактористами, комбайнерами. Вот, как у нас работают машины, я вам и хочу объяснить.

Директор взял указку и подошел к стене.

- А МТС имеет отношение к колхозам? - требовательно спросил Осип Лях, все время напряженно слушавший и от напряжения даже раскрывший рот.

В ответ на его вопрос все грянули дружным смехом. Смеялся директор, хохотал старший механик, не удержались и ребята с Сергеем Даниловичем и мастером Хрусталевым.

Но больше всех заливался старший агроном, которого ребята сначала сочли чересчур сухим и строгим. Он оказался таким смешливым весельчаком, что не мог уняться, даже когда все успокоились и началась снова деловая беседа.

- Вопрос твой, между прочим,-имеет законное основание, - обратился директор к сконфуженному Ляху, - ибо я как раз перехожу к колхозам. МТС существует для обслуживания колхозов. Без колхозов она немыслима, ей просто нечего делать. Наша МТС обслуживает десять колхозов. Что это значит - «обслуживает»? МТС предоставляет тракторы и машины для вспашки, посева и уборки хлебов. Все наши тракторы распределены между тракторными бригадами. На каждый колхоз приходится одна-две тракторных бригады в зависимости от количества пахотной земли в колхозе. Тракторная бригада, которая обычно имеет четыре-пять тракторов, с ранней весны и до поздней осени работает и живет в степи, в центре того массива, который она обрабатывает. Приедете летом, увидите, как замечательно у нас оборудованы станы тракторных бригад. Чистенькие общежития, столовая, красный уголок, баня, гараж для машин. На участке разведен сад и великолепные цветники.

- Цветники? - удивились ребята.

- Замечательные цветы разводят наши трактористы, и сами ухаживают за ними. А сколько книг в красных уголках! Технические книжки, все новинки художественной литературы.

- Вот это, ребята, - обратился Сергей Данилович к ученикам, - подлинное стирание граней между умственным и физическим трудом.

- Точно, - подтвердил восхищенно слушавший Тихон Тимко.

- Тракторная бригада состоит из бригадира, учетчика и двух смен трактористов - человек десять-двенадцать. И, кроме того, обслуживающий персонал: две кухарки и сторож. Тракторная бригада - это мозг всей Нашей работы! - с силой сказал директор.

- МТС заключает договоры с колхозами,- продолжал он, - на все виды работ, какие МТС должна в колхозе произвести. В договоре указываются точные сроки и размер площади: за столько-то дней засеять столько-то гектаров. За столько-то дней поднять зябь. За столько-то дней скосить столько-то гектаров комбайнами и так далее.

- А что должны делить колхозники? - спросил представитель от кузнецов.

- Колхозники должны во-время протравить семена и подвезти их на поле к сеялкам. Колхозники должны освободить массив от соломы после работы комбайна. Освободить массив от будыльев кукурузы. Колхозы должны доставить квалифицированных прицепщиков, которые следят за работой плугов, сеялок, культиваторов, прицепляемых к тракторам. Колхозники, кроме того, производят ручную обработку междурядий, пока еще у нас для этого не придуманы машины. Прополка зерновых… Теперь, при высокой оснащенности МТС машинами, больше восьмидесяти процентов всех полевых работ производит машинно-тракторная станция. Отсюда вы можете заключить, как велика роль машинно-тракторных станций в развитии нашего сельского хозяйства. В нашей работе выполнение договоров с колхозами имеет первостепенное значение. Вот посмотрите на этот график, - директор поднял указку.

- «Выполнение договоров с колхозами по видам работ», - прочитал вслух Саша надпись, выведенную зеленой тушью.

- Вот смотрите, - сказал директор, - наименование колхоза, и затем указаны по маркам тракторы, работающие в этом колхозе, и даже под каким номером каждый трактор. Вот, например, колхоз имени Калинина - два СТЗ НАТИ, один ХТЗ и один С-80. Вы можете проследить, сколько каждый из них сработал гектаров за каждый день фактически, сравнить, сколько он должен был сделать по плану - здесь это тоже указано. Если сегодня он сделал меньше, чем должен был сделать по плану, то директор, замполит, старший агроном, старший механик - мы все это немедленно узнаем, - ищем причины отставания и стараемся немедленно их устранить.

- А откуда вы все это можете узнать? - спросил Митя.

- Эти данные каждое утро, а если понадобится и среди дня, учетчик или бригадир тракторной бригады сообщает по рации диспетчеру. Диспетчер докладывает руководству МТС. Он же составляет эти графики. Каждое утро график обсуждается на летучке и затем все мы спешим немедленно устранить создавшееся узкое место. Договоры с колхозами Ракитинская МТС всегда выполняет неукоснительно. А чаще перевыполняет.

- Какая же у вас точная работа! - опять не удержался от восхищения Тихом Тимко.- Ата МТС, где мой родной колхоз, часто не выполняет договора.

- Э-э-э, это не дело, - отозвался Василий Спиридонович, озабоченно сведя морщинами лоб. - Вот ты напиши им о том, что у нас видел, У них наверное такого графика нет.

- Они подводят отчетность сразу за целый месяц, -сказал Тихон.

- А-а, - понимающе закивал головой директор. - Тогда они работают вслепую.

Он быстро снял график и, повернув его чистой стороной, опять повесил на стенку.

- Вот теперь я слепой. Я ничего не вижу. Теперь пускай спросят меня: «Как идет у тебя дело?..» - «Ничего идет у меня дело» - отвечу я, а на самом деле, я не в курсе, как у меня идет дело… Нет, - затряс он головой, - надо каждый день, каждый час знать, предотвращать узкие места, немедленно ликвидировать простои тракторов, тогда будут выполняться договоры МТС с колхозами, хлеб будет посеян и убран по плану, в сжатые сроки. А для этого, друзья, прежде всего должны быть отлично отремонтированы тракторы. Сейчас они как раз у нас находятся в мастерской на ремонте. Если желаете, пройдемте в МТМ и я вам покажу.

- Маруся, - позвал директор.

Вбежала секретарша, которую Саша уже привык считать Ниной.

- Маруся, позвони в МТМ, чтобы Петя не уходил, я заодно им автопередвижную мастерскую покажу.

«Петя, значит это начальник автопередвижной мастерской, - с трепетом подумал Саша. - Наконец-то!»

- Вот, если бы мы к вам летом приехали, товарищ директор, это было бы совсем другое дело - заявил Осип Лях, заметно уставший от долгих объяснений директора и готовый вступить в свободный разговор. - А теперь все снегом занесло. Ничего не видно. И приходится вам верить на слово.

- В этом ты совершенно прав, - серьезно отвечал директор. - Приезжай летом, и я тебе все покажу.

- Значит, вы приглашаете? - оживился Лях и значительно посмотрел на своих, призывая их в свидетели. - Ну, ничего, раз так, то ведите нас в мастерскую.

- Осип, - тихо позвал мастер Хрусталев, - советую помолчать. Надо иметь совесть. Тут есть постарше тебя.

От строгого тона, каким были сказаны эти слова, Лях страшно смутился. Как обычно, в минуту смущения уши у него стали малиновыми. Он спрятался за ребят и решил больше не попадаться на глаза мастеру Хрусталеву и в особенности Сергею Даниловичу, который даже не взглянул в его сторону, - а это было пострашнее всяких слов.

Осип смешался с ребятами и последним юркнул в мастерскую. «Если быть незаметным, то это - даже удобнее», - утешил он себя.

В МТМ директор уступил место для всяких объяснений старшему механику Тихону Петровичу Сметане.

В мастерской ребят поразила чистота, яркость электрического освещения, тепло, свежий воздух - и от этого какой-то особый уют.

Едва только завиднелись станки, тиски, а дальше кузнечный горн с раздуваемыми электрическим мотором мехами, ремесленники моментально почувствовали себя как дома - и токарей сразу прибило к токарным станкам, слесаря заинтересовались слесарными делами, кузнецы сразу нашли общий язык с кузнецами МТМ, делавшими поковку и поочередно ударявшими молотами по накаленному добела болту.

Саша по слуху нашел цех, где шумела эмтеэсовская электростанция - огромный дизель, работающий под наблюдением пожилого рабочего.

Директор и старший механик, мастер Хрусталев, Сергей Данилович едва поспевали за ребятами, шныряющими по всем цехам.

Наконец, завуч и Хрусталев собрали всю семерку (Лях куда-то исчез), и старший механик предложил объяснить ребятам, что такое узловой ремонт тракторов.

Во-первых, - сказал старший механик, указав на рабочих, - все, кого вы здесь видите, это и есть большей частью наши трактористы и комбайнеры. В пору полевых работ они находятся в степи, в тракторных бригадах, а зимой ремонтируют свои машины. Каждый из них, кроме того что он тракторист или комбайнер, - либо слесарь, либо токарь, либо кузнец. Так вот, узловой ремонт, друзья мой, - сказал старший механик не то улыбаясь, не то щуря свои маленькие цепкие глаза, чтобы лучше разглядеть своих слушателей, - узловой ремонт сильно ускоряет всю нашу работу. Раньше у нас был бригадный метод: к каждому трактору прикреплялась бригада слесарей, токарей, кузнецов. Перебрасывались с одной детали на другую. Дело затягивалось. Теперь мы ремонтируем трактор по отдельным узлам. Например - моторный узел. Несколько человек производят разборку моторов всех тракторов, мойку деталей двигателей, ремонт блока, замену деталей моторов, расточку коренных подшипников и подгонку коренных и шатунных подшипников… Или вот другой узел-комплектовка поршневых групп для всех тракторов.

Старший механик подвел ребят к двум молодым рабочим, прикрепленным к этому узлу.

- Здорово, товарищи, - сказал Сергей Данилович. - Вот представители от учеников ремесленного училища № 2. Знакомьтесь.

- Здравствуйте. Посмотреть нашу работу приехали? - спросил один из двух, со светлыми откинутыми назад волосами над высоким красивым лбом.

- Точно, - ответил Тихон Тимко. - Сильно интересует ваша работа. Как тебя звать?

- Константином, - отвечал молодой человек, скользнув по группе учеников смеющимся смелым взглядом.

- А ну, Константин, расскажи ребятам, в чем суть этого узла, - предложил старший механик.

- Делаем распрессовку поршней с шатунами, подбор поршней по весу, запрессовку и подгонку втулок верхней головки шатунов по пальцам. Соединяем поршень с шатунами. Подгоняем кольца по поршням и цилиндрам.

- Это трудно? - спросил Саша.

- Нет, это легко, - улыбнулся Константин. - Верно, Паша? - обратился он к товарищу, маленькому, быстрому, в таком же, как у Константина, черном комбинезоне.

- Достаточно сказать, что мы теперь на узловом ремонте сумели применить почасовой график, - отвечал Паша, ни на минуту не прекращая свою работу. -

Учет времени ведем на секундах. Вот как. А на бригадном ремонте была одна канитель.

- А какое училище вы кончили? - спросил Митя.

- Инструментальный техникум, - ответил Константин.

- А в дальнейшем кем будете?

- Инженерами! - словно вызов бросил ребятам Паша и откинул со лба тылом испачканной машинным маслом руки темную прядь. - Поработаем здесь еще годика два и в Механический институт. А вы здесь наше место займете. Не так ли?

И хитро подмигнул Саше, стоявшему к нему ближе всех и что-то серьезно обдумывающему.

- А Ляха нет, обратите внимание, - шепнул Митя.

- С этим типом можно себе голову скрутить, - сердито отозвался Тихон Тимко.

- А у вас хватает станков? - спросил Саша.

- Пока что хватает, не жалуемся, - отвечал Константин.

- Мы вам можем изготовить… - начал Саша, но, вспомнив свое слишком самонадеянное выступление на профсоюзном собрании, не стал продолжать.

В то время, как группа экскурсантов знакомилась с МТМ, во дворе мастерской происходила такая сцена.

Под отдельным навесом стоял окрашенный в темно-зеленую краску вагончик. Борта его были откинуты и посреди станков и другого оборудования мелькали, оживленно беседуя, двое: один чрезвычайно быстрый в движениях, точно весь на пружинах, высокий молодой паренек в серой кубанке и, как ©се рабочие МТС, в черном комбинезоне; другой еле виднелся; - торчала только его форменная ремесленная фуражка. Нетрудно догадаться, что это был Осип Лях, «просочившийся» в автопередвижную мастерскую. Первый же был начальник автопередвижной мастерской - Петя.

Они уже успели накрепко подружиться, и Петя щедро, без утайки показывал Ляху все свои богатства и открывал тайны своего ремесла.

Была зажжена ослепительная стосвечевая лампа, поблескивал металл. Петя и Лях сновали то в один угол вагончика, то в другой.

- Крой сюда! - кричал Петя. - Гляди. О! Мировой! Это токарный станок с самостоятельным электроприводом. Цэ - электродрель. Установлена на штативе. Цэ - супортно-шлифовальный аппарат. Вот тебе точило. Это переносный горн, как зашкварим на нем, степь гудит! А це - сварочный аппарат для газовой сварки. Не трожь, не трожь! Это баллон для кислорода. А там - бак для карбида. Вот на этих откидных верстаках ремонтируем мелкие детали. Крой сюда! На этом, на правом, борту по ходу машины укрепляются параллельные тиски. А инструменты! О! Целая кладовая! Понял?

- Ты как сюда попал? - спросил замирающим голосом Лях.

- А очень просто. Окончил ремесленное училище в Ростове, и директор спрашивает: какие твои планы?.. «Меня, говорю, исключительно привлекает великий сталинский план преобразования природы». - «Ну, тогда тебе, говорит, одна дорога - в МТС».

- И ты сразу стал начальником?

- С полгода проработал в МТМ и, поскольку в училище я был отличником, то и здесь проявил себя.

- И как только проявил, тебя назначили в авто-передвижную мастерскую? - допытывался Лях.

- В обязательном порядке! Тебя это удивляет?

Лях помолчал, жадно загоревшимися глазами впился в оборудование, в инструменты, во все, что находилось в чудесном вагончике, и вдруг решительно произнес, стукнув маленьким кулаком по верстаку.

- Только здесь буду работать!

- Но имей в виду, надо завоевать доверие, - строго сказал Петя. - Это работа исключительно ответственная.-

- Я завоюю! И тогда возьмешь меня к себе слесарем?

- Возьму! Ты мне сильно пришелся по душе.

- Чем? - настороженно спросил Лях.

- В тебе есть страсть к металлу, а это все.

- Не откажешься от своих слов?

- Чудак - мое слово сталь!

- Мне еще полтора года учиться. Я поступил только этой осенью. Ты сможешь ждать полтора года?

- Будь совершенно спокоен. Я записал твои координаты, - похлопал себя по нагрудному карману комбинезона Петя, - значит - все!

- На пирожок, - вытянул Лях из своих карманов один из сладких пирожков, подаренных заведующей столовой.

- А тебе я вот что подарю в знак памяти. Во! Хорош? - сказал Петя, достав из ящика стола и поигрывая в воздухе чем-то маленьким и блестящим. Описав рукой большой круг, он вложил в руку Ляха прохладный и тяжелый перочинный ножичек с четырьмя сложенными лезвиями.

Осип опешил, зачарованный сказочным подарком.

- Что ты! Что ты! - запротестовал он. - Ведь это очень дорого стоит. А я тебе дал только один пирожок. На, на все.

И Лях стал выгружать содержимое своих карманов.

- Не дорог твой подарок, дорога твоя любовь, - отвечал Петя, смеясь и заталкивая обратно в карман Ляху все пирожки, кроме одного, которым тут же с удовольствием полакомился.

В эту минуту распахнулись ворота МТМ, и картина этой необыкновенной дружбы предстала перед глазами всей экскурсии в ярком свете стосвечевой лампы.

Сразу всем, конечно, стало ясно что это за вагон, кто этот паренек в серой кубанке и что тут произошло за то время, пока все находились в мастерской.

- Глянь, ребята, «птичка» куда залетела, - ахнул кто-то из экскурсантов.

Но больше всех был поражен, вернее, даже убит, Саша: чтобы так ожидать знакомства с этим Петей, так стремиться увидеть автопередвижную мастерскую- и увидеть вдруг, что все, все перехвачено Ляхом!

Главное - перехвачена была дружба Пети. Ляху первому, а не Саше открыл Петя тайны своей работы. Лях первый услышал от него все то, что в! повторении не будет иметь и сотой доли своей первоначальной свежести и доверия.

Чего уж там было слушать, когда директор и старший механик стали представлять Петю ребятам и объяснять, что это за зеленый вагончик. Просто тошно это было слушать после того, как Лях успел уже все( перетрогать и перепробовать и наверное получить ответы на миллионы своих назойливых вопросов.

Выслушай сделанный Петей, по предложению директора, обзор автопередвижной мастерской, Саша задал Пете только один вопрос.

- Когда будут оборудованы другие подобные авто-передвижные мастерские?

На этот вопрос ответил директор.

- На весеннем севе, думаем, будет у нас работать еще один такой вагончик, если… - и тут директор хитро перемигнулся с Сергеем Даниловичем, - если, - докончил он весело, - добудем токарно-винторезный станочек. А признаки, между прочим, имеются такие, что добудем!

После обеда, уже в сгустившихся сумерках, ребята осматривали во внутреннем дворе МТМ недавно прибывание новые машины. Под навесом вырисовывались загадочные силуэты новых дизельных тракторов, два самоходных комбайна, сложные зерноочистительные машины, громадный экскаватор для строительства прудов, грейдер.

Если нельзя было понять их устройства, не заглянув внутрь, то необходимо было хотя бы потрогать их и постоять перед ними, воображая их в действии, передвигающимися по степи и наполняющими пространство стальным грохотом.

«Вот оно - сталинское наступление на природу, - размышлял Саша, - перед такой силой она не может не отступить!»

В конце двора появился незнакомый еще ребятам человек. Заметив экскурсантов, он четко, по-военному, зашагал к ним, размахивая военной полевой сумкой.

Это был заместитель директора по политчасти Игнат Владимирович Горовой, проводивший в укрупненных колхозах семинары агитаторов.

- Хоть на краешке познакомимся. Вам ведь надо рано утром уезжать?- пожимая руки экскурсантам, говорил Игнат Владимирович.

Принимая крепкое мужское рукопожатие замполита, Саша с напряжением всматривался в затушеванное сумерками смуглое лицо с живыми, ищущими сашина взгляда глазами.

«Как жаль, что он не был с нами весь день!» - подумал Саша;

- Какая же разница между городом и деревней?

Теперь я совсем не понимаю, - нерешительно обратился Митя к замполиту. - Здесь считается у вас деревня, а оказался целый завод, - показал Митя рукой на светящиеся электричеством окна МТМ. - Потом такие машины, - кивнул он под навес.- Я этого не ожидал.

Замполит засмеялся.

- Не ожидал? Разница между городом и деревней уменьшается с каждым годом. Труд индустриальный и труд сельскохозяйственный сблизились. Мы приближаемся к осуществлению коммунизма.

Иногда бывает достаточно одного взгляда, чтобы почувствовать горячее доверие к человеку. Такое чувство явилось у Саши к этому замполиту, и Саша задал ему самый большой для себя вопрос, над которым думал уже много времени.

- Скажите, - обратился Саша, - чем больше всего можно помочь, чтобы скорее наступил коммунизм?

- Упорством в творческом созидательном труде, - твердо проговорил заместитель директора по политчасти. - Когда для тебя ясна цель, то твои усилия, твое уменье неизмеримо умножаются. Кто овладел ленинско-сталинским учением, - тот может считать, что он понял глубокий идейный смысл своею труда и он будет успешно работать на коммунизм. Такой человек очень поможет приблизить коммунизм.

Замполит сказал ремесленникам, что теперь как никогда понадобятся стране их золотые руки - ив машинно-тракторных станциях, и в лесозащитных станциях, куда прибыло столько новых машин и станков. Понадобятся они также на великих стройках коммунизма - на сооружении гигантских гидроэлектростанций на Волге, на Днепре, на Дону, в Средней Азии.

- Все звенья великою сталинского плана преобразования природы направлены на приближение коммунизма, - сказал замполит. - Ваше участие в осуществлении этого великого плана победы над природой очень нужно, и мы вас ждем!

Саша еще раз крепко пожал руку замполита, унося в душе глубокое впечатление от знакомства с этим человеком.

На обратном пути в вагоне ребята больше молчали, взволнованные всем виденным в МТС.

Помалкивал и Осип Лях, только глаза его с неудержимой веселостью перебегали по лицам товарищей, а оттопыренные форменной фуражкой уши стали совсем пунцовыми.

«Переживает свое близкое знакомство с Петей», - завистливо подумал Саша.

Но что - знакомство! Никому и в голову не могло придти, чем на самом деле были заняты мысли Осипа Ляха - будущего слесаря автопередвижной ремонтной мастерской. Кто из ребят мог бы подумать, что нелегально просочившийся в экскурсию Лях сумел завербоваться на работу в МТС на целых полтора года вперед.

Держал себя Лях в вагоне все время очень странно. Мало того, что, вопреки своей натуре, он не произносил ни слова, но еще выгрузил из карманов все пирожки и раздал их ребятам, не оставив себе ни единого. Затем он всю дорогу что-то ощупывал в своем кармане, таинственно ухмыляясь. Лях не скрывал, что он обладает тайной, но разгадать ее было некому, так как все ребята очень устали.

«Что же,. - подумал Саша, - пусть он, а не я стал другом этого Пети. Но теперь всем нам надо проявить еще больше упорства, чтобы создать станки для новых таких же автопередвижных ремонтных мастерских. И, кто знает, может быть мы с Митей будем там работать. И вызовем на соревнование этого Петра, и еще неизвестно, кто из нас победит, хотя он и работает там уже два года!»

11

Саша вскочил с постели. Уже был звонок, все ребята одевались. В дверях стоял Сергей Данилович, как показалось Саше, чем-то взволнованный и говорил.

- Нагребецкий, Бойцов, Расцветаев, Тимко, приходите сейчас же после завтрака в учебную часть.

- А что, Сергей Данилович? Зачем? - зашумели остальные ребята.

- Узнаете после.

В учебной части уже сидели два ученика из группы слесарей - Краюшкин и Громов.

Саша знал, что Коля Краюшкин и Руслан Громов лучшие слесаря. Они выполняли работы по седьмому и восьмому разряду и после применения метода инженера Ковалева выполняли по три, а то и по четыре нормы.

Это были два неразлучных друга - маленький широкоплечий Краюшкин и высокого роста, слабосильный с виду, но невероятно упорный и цепкий в работе Громов.

Увидев этих двух, Саша сразу понял, что дело предстоит нешуточное.

А они, увидев входящую четверку, - трех прославленных токарей и одного электрика-энтузиаста (так говорили в училище о Саше) - тоже подумали: «Что-то ожидается особенное».

Зимнее утро, больше похожее на вечер, хмурое и морозное нехотя заглядывало в окна, но на душе у ребят было так, словно сияет солнце и дует освежающий ветер.

Сергей Данилович вошел с длинным свертком бумаги подмышкой - кое-кому уже знакомым - и с таинственным видом запер дверь на ключ.

Ребята торжествующе переглянулись.

«Совсем, как военная тайна» - подумал Саша, и ледяной холодок пробежал у него по спине. Сергей Данилович, взглянув на Сашу, молодо и широко рассмеялся, - такой ужас ожидания отражался на Сашином лице.

- Что вы еще смеетесь, Сергей Данилович? - обиженно сказал мальчик.

- Весело, оттого и смеюсь. А что мне не смеяться? - беспечно ответил завуч, и вдруг сделался строгим и отрывисто проговорил, быстро раскрутив по столу свой сверток.

- Чертежи эти вам знакомы?

Ребята заглянули через его руку на аккуратно вычерченные детали.

- Знакомы,- кашлянув, сказал Коля Краюшкин. - Вы нам их показывали.

Саша, нагнувшись над чертежом, искал очертания коробки Нортона, которую он наметил себе обрабатывать.

- Узнаешь? - негромко обратился к нему завуч и ласковым движением коснулся плечом сашиной головы.

- Узнаю… Как это вы их уговорили? - прошептал Саша.

Когда все ребята рассмотрели чертежи, Зарубин сказал:

- Завод соглашается, чтобы мы приступили к восстановлению нашего станка. Резервы времени, сберегаемые при работе по методу инженера Ковалева, дают нам теперь возможность начать эту работу. Условие такое: мы освоим на производственной базе завода изготовление станков Т-4, а потом запустим серию.

- А марка? - спросил Тихон Тимко, сильно наморщив лоб и вопросительно уставившись на завуча.

- А ты сам как думаешь, чья марка будет стоять на нашем станке? - ответил вопросом завуч, сделав ударение на слове «нашем».

У Тихона дрогнули сердитой улыбкой губы.

- Раз вы так говорите, то ясно, как месяц в небе.

- Завод пошел нам навстречу, - продолжал Зарубин. - Завод согласился выделить один цех, двадцать первый, который будет для -нас базой.

- Точно! - сказал Нагребецкий, самый старший из всех, рослый, красивый, широкоплечий, с выпирающими мускулами под гимнастеркой, и строго оглядел всех ребят, с удовольствием отмечая, что они тайно его побаиваются.

Саша оглянулся на Митю. Но Митя не замечал никого. Он ловил каждое слово Сергея Даниловича и даже рот у него слегка приоткрылся.

- Исподволь мы станем подготовлять детали для токарно-винторезного Т-4, - говорил Сергей Данилович. - Руководство работами поручается мастеру токарей Евгению Матвеевичу Хрусталеву. Для обработки деталей выделяются лучшие ученики - слесари Краюшкин и Громов, токари - Тимко, Нагребецкий, Расцветаев и электрик Бойцов. Он же имеет и квалификацию токаря. Во время сборки Бойцов будет работать как электрик… Вот, пожалуй, и все. …Да, чтобы вы знали: завод дает нам один токарный станок ТН-20 на месяц, - добавил Зарубин. - Но удастся использовать и другие станки в те часы, когда они будут свободны. Словом, работа предстоит трудная, сложная и, главное, срочная. Уж раз дают нам станок, то нельзя, чтобы он гулял… Выдержите, ребята?

- Сергей Данилович! Зачем спрашиваете? Все ребята только и живут этим! - воскликнул все время молчавший Митя и прижал к груди кулаки.

- Шесть деталей уже получим в среду, то есть через два дня, если ничто не задержит, - сказал Сергей Данилович. - Вас это устраивает?

Ребята даже зааплодировали.

- По нашим чертежам? - спросил Коля Краюшкин.

- А то как же, - улыбнулся Зарубин. - Эти основные детали мы с Остапом Ильичом заказали заводу заранее, чтобы сделать вам сюрприз и преподнести эти детали в среду группе токарей для обработки.

- Значит прочно, твердо, Сергей Данилович? - требовательно спросил Саша. - И марка, и все?

- Ну да, да. Я же сказал.- А теперь идите, не задерживайтесь. Вам сейчас на завод… Ну, в добрый час.

12

Училище приступило к возрождению станка Т-4.

Он крепко связал училище с фронтом в дни войны. Едва родившись, он был отправлен ремонтировать танки и самолеты на поле боя. Он был целиком создан руками ребят. Это было их творчество.

И вот теперь они опять будут делать этот станок.

И в какую знаменательную эпоху! Страна, все убыстряя темпы и шире развертывая фронт мирного созидательного труда, вступала в эпоху коммунизма.

То, что ребята увидели в Ракитинской МТС, раздвинуло их горизонты. Они увидели, подлинные черты стирания граней между умственным и физическим трудом, между городом и деревней.

Помогать этому грандиозному историческому процессу, быть активными участниками построения коммунизма - своей повседневной работой на заводе и той долей своего труда, которую они созданием Т-4 готовились внести в область сельского хозяйства,- что могло быть прекраснее и выше!

Одна эта мысль, поднимающая ребят в собственных глазах, умножала их силы, мобилизовала резервы умения и настойчивости.

13

Саша узнал об этом случайно.

Ему поручили снять электропроводку с одного старого станка, выставленного во двор в качестве утиля. Шел густой мокрый снег, и Саша забежал в раздевалку взять плащ. За фанерной стеной был кабинет начальника токарного цеха. Саша услышал оттуда недовольный голос Сергея Даниловича.

- Выходит, по-вашему, мы будем только заказчики, а вы поставщики? Нет, ребята на это не пойдут. Правда, я перед директором этого вопроса не ставил, потому что это разумелось само собой. Ведь ребята творцы этого станка.

- Вы все-таки делайте так, - примиряюще сказал начальник токарного цеха,- на станине поставьте трафарет: «Станкостроительный завод имени Кирова». И мы отольем.

- Нет, мы поставим: «Ремесленное училище № 2». И вы отольете.

- Тогда сделайте так: «Ремесленное училище № 2» тире «Станкостроительный завод имени Кирова».

- И так не годится, - резко сказал завуч. - Если мы изготовим станок на вашем заводе, вы же можете впоследствии использовать наш опыт, отпечатать два комплекта чертежей, снять модели - тогда ставьте «Станкостроительный завод имени Кирова». Правительство поручило нашему училищу готовить станкостроителей. Будущий станок, о котором идет речь, - гордость ребят. Это показатель их работы. Надеюсь, что все-таки вы подумаете и согласитесь со мной насчет марки. А сейчас, главное, давайте начинать.

- Да поладим как-нибудь, поладим, чего там, - засмеялся начальник токарного цеха.

- Зовите начальника кузнечного цеха, - сказал завуч.

Пришел начальник кузнечного цеха.

- Андрей Спиридонович, - обращается к нему начальник токарного. - Вот вам чертежи ремесленного училища № 2, которое у нас работает. Мы приступаем к освоению токарного станка Т-4. Это будет детище завода…

От гула сердцебиения Саша на минуту перестал слышать.

«Детище завода!»…

Станок, который они будут делать своими руками по своим собственным чертежам, станок, который вошел каждому ученику в сердце - детище завода!.. Значит, училище «ни при чем?..

Саша надел плащ, и понуро поплелся во двор.

Пока он снимал электропроводку со старого станка, проходили машины, едва не задевая его, валил снег ему за воротник, но он ничего не замечал.

«Так вот, в какое положение нас ставит Сергей Данилович, - думал он. - На первом Т-4 стояла марка училища. Станок - детище училища, а не этого завода. Станок Т-4 - честь училища!» - твердил себе Саша.

Встретив в тот же вечер на лестнице общежития Сергея Даниловича, Саша остановил его и в упор сказал, как взрослый взрослому.

- Я не ожидал от вас, что вы будете скрывать правду от ребят.

- Что я от вас скрываю? - спросил Зарубин, внимательно всмотревшись в расстроенное лицо мальчика.

По лестнице через несколько ступенек пробегали ребята. Некоторые с любопытством взглядывали на завуча и Сашу.

Сергей Данилович подождал и, взяв Сашу за руку, сказал.

- Пойдем.

Он привел его в свой кабинет и усадил рядом с собой на кушетку.

- Я тебя слушаю.

Саша приготовил целую обвинительную речь, а сейчас не мог найти ни одного слова.

Он почувствовал, что делает какую-то грубую ошибку. Не может Сергей Данилович обманывать! Он знал наверняка, что это самый лучший человек на свете! И вдруг подумать, что он может обмануть…

Зарубин обнял Сашу за плечи и ждал.

- Ты заподозрил меня в чем-то нехорошем, - после долгого молчания сказал Сергей Данилович. - Ты что мне хотел сказать? - насильно повернул он к себе огорченное лицо мальчика.

- Говорить все? - с ужасом спросил Саша.

Он набрал полную грудь воздуха и решительно начал.

- Училище освоило производство этого станка, училище уже делало этот станок… И чертежи наши, и все… А теперь будет стоять марка станкостроительного завода и ребятам вы ничего не говорите…

- Так… так, - приговаривал Зарубин, смущенно глядя перед собой. - Неужели ты думаешь, что я мог так безобразно вас обмануть?

- А вы же согласились с начальником токарного цеха, - укоризненно молвил Саша.

Зарубин тяжело вздохнул и отвернулся.

Саша ждал, что Сергей Данилович скажет: «Откуда ты узнал о моем разговоре с начальником токарного цеха? Как ты смеешь вмешиваться не в свое дело?»

Но Зарубин даже не заметил сашиной излишней осведомленности. Это было такой мелочью по сравнению с другим, более важным - недоверием мальчика к нему.

- Вот что, Саша, - начал он, взяв в свои руки обе сашины маленькие жесткие руки с запекшимися порезами и ссадинами на пальцах, с твердыми мозольками на ладонях, - ты знаешь, что я никогда вас не обманывал - ни тебя, ни ребят. Я поставил себе целью добиться, чтобы завод поскорее включил изготовление нашего станка в свой план. Это было очень трудно, завод выполняет срочные заказы.

- А станок наш, разве не срочный заказ? - воскликнул Саша, придираясь к каждому слову Сергея Даниловича.

- Ты прав. И для промышленности и для сельского хозяйства чрезвычайно нужны станки… Важно было добиться, чтобы начали делать. Мы добились с Остапом Ильичом, чтобы были отлиты первые шесть деталей - для убыстрения работы это имеет колоссальное значение. Это сделано. А теперь придется уточнить вопрос о марке. Я сказал начальнику токарного цеха: «Давайте начнем скорее, а там надеюсь вас убедить»…

«Правда, правда, Сергей Данилович так говорил», - волнуясь вспомнил Саша. И страшная обида поднялась у него на начальника токарного цеха.

- Вы объясните ему! Скажите! - крикнул Саша, выдернув свои руки из рук Сергея Даниловича и сильно жестикулируя.

- Успокойся. Завтра же с утра я буду говорить

С директором завода. Завтра этот вопрос разрешится. Директор поддержит нас, я в этом уверен. Насчет марки станка - и ты и ребята правы. Это честь училища, нельзя ее уступать.

- Все равно, что честь полка? - порывисто спросил Саша.

- Да, да это очень похоже.

14

Токарями были обработаны первые шесть ответственных деталей. А их всего было двести тридцать шесть оригинальных, сто пятьдесят шесть нормальных, в том числе шестьдесят шестеренок.

Через месяц работы добавили пятого токаря - Гогу Семячкина. Чтобы заслужить эту честь, Гога стал отличником на заводе.

- Ты, Семячкин, точно сбесился. У тебя и взгляд очумелый, - говорили ребята.

- Не лезьте, - коротко ответил Гога. - Некогда мне тут с» вами.

- Разрешите, Евгений Матвеевич, подряд вторую смену работать, - просил он мастера Хрусталева, желая еще больше выдвинуться.

- Не разрешаю. Потом отвечай за тебя. Вишь, даже нос вытянулся.

- Разрешите, - размазывая по щекам слезы, канючил Семячкин.

Хрусталев молча отворачивался.

Тогда Гога решил сделать другой ход.

Однажды он постучался в кабинет директора училища Остапа Ильича Самотько. Он предстал перед директором чисто вымытый, принаряженный и с учетным листком в руке, подписанным начальником цеха.

Непросто было достать этот листок, совершенно непредусмотренный по форме, с перечислением всех особых рабочих заслуг Гоги. Пришлось рассказать начальнику цеха свою «автобиографию», описать в ярких красках все свои рабочие заслуги.

И начальник цеха дал бумажку.

«Насколько же легче разжалобить посторонних людей, чем близких, каким является мастер, - сделал себе жизненную заметку Гога.

Войдя в кабинет, Гога поспешно протянул директору документ. Он подождал, пока директор прочтет, и, на всякий случай, опять стал обрисовывать свои рабочие заслуги.

Остап Ильич отлично знал всех своих учеников, с их причудами и скрытыми планами. Движением руки он остановил Гогу и будничным голосом сказал:

- К станку Т-4 тянет?

- Ага,- быстренько кивнул Гога, сбившись с тона.

- Так бы и сказал, а то целый трактат сложил. Семь минут времени у меня загубил, - директор передвинул на столе свои карманные часы. - Отличник, - говоришь? Три с половиной нормы? Только сделай милость, скажи от моего имени завхозу… На записку, - директор быстро набросал несколько слов… - Скажи, чтобы выдавал тебе дополнительно в течение двух недель по литру молока. Чего-то ты мне не нравишься. Нос какой-то задумчивый у тебя сделался.

«Что это они все с носом пристают?» - подумал Гога, ощупав пальцем свой нос.

- Значит, разрешаете доложить мастеру, что можно?

- Докладывай.

- Есть, товарищ директор. Спасибо!

Гога повернулся и, чеканя шаг, прошел до двери, а потом - вихрем по коридорам…

Если бы он заглянул опять в кабинет, то увидел бы совсем другое лицо у своего директора: было оно строгим, а тут стало добрым, отеческим. Это он думал о Гоге. А потом энергично заключил вслух:

- Замечательный народ! Многое им за это простишь.

К удивлению Мити Расцветаева, Саши, Максима Нагребецкого и Тихона Тимко, вместе с ними юркнула в цех маленькая фигурка с хорошо знакомым ершиком и растопыренными локтями.

- В чем дело? - мрачно осведомился Нагребецкий.

- Подключили к вам пятым токарем, - смиренно отозвался Гога.

- Что, мы разве не справляемся? - возвысил голос Нагребецкий.

- Брось, Максим, не надо, - остановил его Митя. - Пускай работает с нами. Это даже- хорошо.

И Нагребецкий сразу утих.

Это удивило Гогу. Тая в себе способности организатора, он был наблюдателен и сразу заметил много нового в отношениях ребят между собой (очевидно, этот месяц работы над станком Т-4 сильно на них повлиял): грубый и неуживчивый Нагребецкий, как теленок, слушается Митю, раньше презираемого им за тихий нрав. Тихон Тимко, воинственный и замкнутый, показался Гоге удивительно простым, даже ласковым парнем. Застенчивый Митя стал открытым, доверчивым и смелым. А Саша Бойцов,, ранее простодушный и фантазер, поразил Гогу своей задумчивостью и тем авторитетом, какой он приобрел среди ребят.

В цехе никого нет, кроме этой четверки, да мастера; жужжащие без передышки станки, поблескивающие в руках ребят детали будущего Т-4; родное лицо мастера, неустанно помогающего ребятам; спешка работы, и особая, тревожная радость этой работы - все так поразило Гогу, что он сказал Саше:

- Как здорово! А?

- Ты удачно попал сегодня, - ответил Саша, приняв его замечание по-своему. - Сразу несколько станков свободны. А обычно приходится ловить, когда на час или на полчаса освободится нужный станок.

- Смотри-ка, Семячкин, как ты подвинулся за это время, - сказал Хрусталев, осмотрев выточенную Го-гой шестеренку. Раньше ты значительно хуже работал.

- Он, Евгений Матвеевич, главный энтузиаст сган-ка, - сказал Саша.

Гога благодарно взглянул на Сашу и с укоризной бросил мастеру:

- А вы не хотели пускать!

15

К моменту сборки все горячей становилась работа. Гога гордился тем, что работает наравне с лучшими учениками. Саша застал однажды Гогу в пустой столовой, где он по настоянию директора выпивал свое дополнительное молоко.

- Чего прячешься, чудак, - сказал Саша, заметив, что Гога спустил под стол кружку. - Раз ты малокровный, то и питайся на здоровье.

- На, пей, - сказал Гога, протягивая ему свое молоко.

Саша отстранил кружку:

- Не разводи психологию.

Гога все-таки нашел нужным как-нибудь посолиднее оправдать свое присутствие в неурочное время в столовой и сказал, отирая ладонью капли молока на остреньком подбородке:

- Не хочу, чтобы ребята думали, что у меня силы меньше, чем у них.

Саша, озабоченный и задумчивый, каким он стал последнее время, присел рядом с Гогой на скамейку.

- Понимаешь, какая штука, - заговорил он, - чтобы расточить шесть основных деталей станка, с которыми соединяются более мелкие детали, нужны расточные приспособления. Только они могут дать необходимую точность до одной сотой миллиметра. Простой токарный станок ее не дает…

- Я что-то слыхал о расточных приспособлениях,- вставил Гога, чтобы показать свою осведомленность.

- Мало слыхать. Надо понимать. Так вот, брат, мы выточили уже все детали расточных приспособлений. Ты их тоже обрабатывал.

- Вон что, - вскинул свою вихрастую голову Гога, - а я думал, это все для Т-4.

- Осталось выточить кронштейны приспособления,- продолжал Саша. - Это должен сделать сам завод на станке высокой точности. А станок этот все время занят. Мы имеем отлитые кронштейны и никак не можем включить их обработку в план завода. Наш директор с Сергеем Даниловичем по суткам пропадают около этого станка высокой точности, и не могут его получить. Подумай, разве не обидно - ведь вся работа из-за этого стоит. - Саша с отчаянием поскреб двумя пятернями свои густые черные волосы. - Как только обработают кронштейны, в тог же день можно будет собрать расточные приспособления, на них выточить основные шесть деталей Т-4 и приступить к сборке станка.

Что-то усиленно обдумывая, Гога торопливо допил молоко и спрятал в стол пустую посуду.

- Расточные приспособления нам до черта нужны еще и потому, что на них можно будет запустить серию, - устало сказал Саша Гоге, чувствуя, что облегчения от своего рассказа он не получил.

- А что, если мы с тобой сейчас же пойдем к главному инженеру и все ему скажем! - задохнувшись от волнения, выпалил Гога. - Он симпатичный… Когда пройдет около моего станка, всегда улыбнется. Давай пойдем!

- Давай! - мгновенно согласился Саша. - Только ни слова Сергею Даниловичу. Понял?

Отбросив скамейку, Гога выскочил в коридор, Саша вслед за ним.

С главным инженером они столкнулись в дверях его кабинета, он только что вернулся из цехов.

- Вы ко мне? - удивился он, увидев двух ремесленников.

- Здравствуйте, товарищ главный инженер, - вытянулся Гога.

- Ну, заходите. В чем дело? Садитесь.

Мальчики сели и, не зная как начать, потупились.

- Со станком что-нибудь не ладится? - спросил главный инженер, перебрав своими короткими пальцами бумаги на столе и ставя размашистые подписи.

- Товарищ главный инженер! Если вы захотите, то сделаете! - вскричал Гога, и вдруг слезы брызнули у него из глаз, прежде чем он успел их удержать.

- Вот тебе на! - улыбнулся главный инженер. - Тебе сколько лет?

- Три… тринадцать, - всхлипнув, вымолвил Гога.

- И плачешь из-за каждого пустяка?

- Вовсе это не пустяк, товарищ главный инженер,- вмешался Саша. - Нам нужен станок высокой точности для расточки кронштейнов приспособления.

- Знаю, - сказал инженер, сделавшись сердитым.

- Дайте нам срочно этот станок… Только… не говорите завучу, что мы у вас были.

- Ага, значит сами понимаете, что вмешиваетесь не в свое дело, - не переставая быть сердитым, сказал главных! инженер и внимательно посмотрел на Сашу и Гогу из-под мохнатых бровей. - По-вашему, я нарочно его не даю?

- Если бы душевно поняли, то дали бы, - не опуская глаз перед его взглядом, твердо вымолвил Саша.

- Что значит душевно? - недовольно спросил инженер.

- Если бы вы знали, как все ребята заинтересованы, чтобы сделать государству новые станки, - вне себя воскликнул Саша, - то дали бы, и все! Т-4 нужен не только нашему училищу, но и вашему заводу и всем МТС. А вы смотрите так: раз это ремесленники, то неважно, могут обождать.

- Кто тебе сказал, что я так смотрю? - спросил главный инженер, неожиданно смягчившись, что крайне поразило Гогу, ибо он со страхом смотрел на расходившегося Сашу и боялся, что главный инженер сейчас выгонит их вон из своего кабинета.

- Именно так смотрите, - запальчиво продолжал Саша, - раз ремесленники, то это дети, и могут обождать. А мы сталинские кадры, и жизнь от вас переходит окончательно в наши руки. С завтрашнего же дня она переходит к нам!..

Главный инженер с возрастающим любопытством слушал Сашу, совершенно перестав сердиться, как заметил окончательно сбитый с толку Гога.

- Ты кто? - спросил инженер.

- Кто я? Пожалуйста, - бесстрашно сказал Саша. - Я электрик. Сейчас работаю за токаря. Меня зовут Александр Бойцов.

Главный инженер молчал минуты две, и за эти две минуты перед ним промелькнула его ранняя юность, товарищи, индустриальный техникум в Самаре, и все, чем он жил тогда и чем жили его товарищи. И Степан Порфирьевич Панасюк сказал себе: «Нет, мы были не такие. Эти взрослей и суровее. Что так вырастило их? Огромные перспективы? Огромные свершения?.. «Завтра мы принимаем от вас жизнь», - мысленно повторил он сашины слова… И что-то большое и строгое всколыхнуло его душу…

- Послушай, Александр Бойцов, вы сегодня после смены работаете над своим станком?

- Работаем, потому что с утра заводские станки были заняты.

- Передай вашему мастеру, чтобы зашел ко мне после смены.

- Идем, Санька, скорее, - не разжимая губ, про-

Шептал Гога, заметив, что Саша опять принимает воинственную позу и хочет что-то говорить.

- До свиданья, товарищ главный инженер! - панически прокричал Гога и, увлекая за собой Сашу, выскочил из кабинета.

- Еще одно слово, и ты все, все испортил бы! - чуть не плача, воскликнул Гога, когда они вышли. - Он же дает станок высокой точности. Дает! Понял ты?

16

Во время смены Саша не выдержал и заглянул в инструментальный цех, где напряженно жужжал тот самый заповедный станок, которого добивались больше двух месяцев. И вот он, наконец, работает для них!

С радостным и сосредоточенным лицом возле станка стоял Сергей Данилович, а рядом с ним главный инженер Степан Порфирьевич Панасюк.

По его пухлой спине Саша старался угадать, сохранил ли он тайну, не сказал ли Сергею Даниловичу, каким чудом кронштейны срочно растачиваются.

«Нет, не сказал», - решил Саша.

Но главный инженер мог, обернувшись и увидев Сашу, вспомнить все… Тогда скажет обязательно.

Саша поскорей отпрянул от двери и вернулся к своей работе.

Ликовал мастер Хрусталев, ликовали все ребята: завтра можно будет приступать к оборке приспособления, значит открыт путь к сборке Т-4.

Мощное жужжание станка высокой точности в инструментальном цехе говорило, что всем мучениям пришел конец.

- Слышите, ребята, как здорово станок работает, - донесся сквозь заводской шум откуда-то издалека голос Сергея Даниловича.

Саша переглянулся с Гогой и ниже склонился над своей работой.

- Евгений Матвеевич, - обратился завуч к мастеру, - завтра большая работа, самый ответственный по точности момент - закрепить кронштейны на плите. Заводской токарь обещает к утру кронштейны обработать… Но чтобы никто из ребят не совал туда нос и не задерживался на заводе. Пускай идут отдыхать.

- Что вы, Сергей Данилович, - строго сказал Саша. - Ни за какие блага не уйдем. Разве можно?

- Друг мой, нельзя так. Ты, кажется, во всем решил проявлять свою настойчивость. Но если один раз это кончилось хорошо, то другой раз может кончиться плохо.

«Знает о разговоре с главным инженером!» - охнуло внутри у Саши.

И оттого, что Сергей Данилович не сердится, - ему захотелось схватить и тормошить его и закружить, как он кружил и тормошил когда-то в детстве своего отца…

- Уже гудок. Хватит, Евгений Матвеевич. Выпроваживайте же их.

Саша, Митя Расцветаев, Гога, Нагребецкий и Тимко, захватив свои фуфайки, смиренно удалились из токарного цеха.

- В двадцать первый навострили лыжи, - с виноватой улыбкой сказал Хрусталев завучу, и тот понял, что мастер на стороне неутомимых энтузиастов Т-4.

«Эту крепость теперь ничем не возьмешь», - подумал Зарубин о ребятах, находившихся в состоянии всевозрастающего накала перед близким уже пуском станка.

В двадцать первом цехе, между тем, ребята быстро заняли свои места, и уже кипела работа над деталями Т-4: обмеряя выточенные детали, сверкал мерительный инструмент; то затихая, то убыстряя ход, жужжали станки.

Саша видел свои быстрые пальцы, ставящие каретку. Затем Саша поставил шпиндель, шкивы, поглядывая, как Гога помогает Нагребецкому подшабривать заднюю бабку.

«Эх, разве от этого оторвешься? - с подымающимся в груди восторгом подумал Саша. - Ни минуты нельзя терять!»…

Станок долбежный был занят Нагребецким, и Саша стал вручную выдалбливать шпоночные канавки. Надо было сделать ровно, параллельно.

Затем он надел на валик корпус, на корпус конус, просверлил фланцы для шкива, подогнал винты под резьбу.

Смахнув ладонью пот со лба, он стал собирать шкивы, изредка взглядывая на Гогу, такого бодрого, суетливого… У Саши еще ловчее задвигались руки. Он надел

фланец, поставил подшипники, втулку, надел второй фланец, насадил на корпус и на валик.

И когда, оставив эту работу, он начал подгонять валик переключения, за плечо его крепко и властна взяла рука мастера.

- Шабаш! - строго сказал Хрусталев. - До ужина Сергей Данилович разрешил. А больше ни одной секунды.

17

Для сборки приспособления и сборки станка были вызваны два слесаря-отличника - Краюшкин и Громов.

Теперь Саша увидел их впервые за работой. Они были слесарями-инструментальщиками, и, как все инструментальщики, привыкшие к точной работе, были неразговорчивы, неторопливы и очень точны в движениях.

Специальность слесаря всегда представлялась Саше, да и другим ребятам-токарям, грубой, малоинтересной. Не раз возникали споры между токарями и слесарями, чья специальность лучше.

- Слесарем лучше быть. Токарь точит и точит одно и то же - круглое и круглое. А слесарь разные формы обрабатывает. Он может за свою жизнь тысячу деталей узнать, - говорили слесари.

- А кто обтачивает эти детали? Токарь. Значит, и он может тысячу деталей узнать, - говорили токари.

- Токарь стоит у станка, и спать охота, а слесарь все время шевелится, - хвастались слесари.

- Слесарь только со своим напильником, а токарь зато всегда у станка, - хвастались токари.

- Слесарь попилит и порубит, а токарь все точит и точит, и точит, - дразнили слесари.

- Слесарю легче стать токарем, он станок знает, только изучить ремонт и уметь пользоваться микрометром, индикатором. Если у токаря сломается станок, он просит слесаря: «почини», а сам отдыхает. А слесарь знает все! - торжествовали слесари.

- Слесарь долго, медленно работает, а токарь быстро. Через час около него уже гора деталей, - за словом в карман не лезли токари.

- Слесарь ставит детали на свое место, собирает станок, а самое интересное - сборка, - не унимались слесари.

- А разве без токаря можно сделать сборку? - справедливо возражали токари…

И после таких споров каждому своя специальность делалась еще краше…

Краюшкин и Громов смело вошли в цех, где шла сборка Т-4, и критически осмотрели детали, выточенные токарями.

К этому моменту шесть основных деталей были уже обработаны на расточных приспособлениях. Теперь подошли вплотную к сборке станка.

К сборке приступил коллектив из семи человек - пять токарей и два слесаря, во главе с мастерам Евгением Хрусталевым.

За две недели предстояло собрать и пустить станок. Такой срок себе поставили ребята, и обещали его выдержать, чтобы не задерживать заводское оборудование.

Больше Сергей Данилович ни разу не спрашивал - выдержите ли? - как на том первом совещании. Он видел, какой железной хваткой вцепились ребята в работу с первого же дня, всегда были бодры и веселы, и теперь на всех парах рвались к финишу.

Главный инженер завода не раз забегал посмотреть на сборку. Станет, залюбуется и не заметит, как бегут минуты. Молодо разгладится его обычно хмуро озабоченное лицо с мохнатыми бровями при виде ловких и умелых рук Нагребецкого, ставящего переднюю бабку, фартук, каретку - самая интересная работа сборки. Затем постоит возле Тихона, собирающего заднюю бабку, понаблюдает за Митей, ставящим коробку Нортона. Подойдет к Гоге Семячкину и, подмигнув ему, заглядится, как он, расставив локти, подгоняет дверцы под тумбу.

Постоит возле слесарей Краюшкина и Громова, молчаливых, понимающих друг друга с одного взгляда.

И, в последнюю очередь, подойдет к Саше.

Чем-то особенно нравился главному инженеру этот черноволосый мальчик, с вечным огоньком беспокойства в глазах. :

При виде главного инженера Саша с некоторых пор всегда старался сделать вид, что очень занят. Он хотел дать понять главному инженеру, что вовсе он не собирается с ним откровенничать и доказывать, как он смотрит на вещи. Без крайней надобности он больше этого не станет делать. Сейчас он работает - и все…

- Ведь ты, кажется, по специальности электрик? - спросил однажды главный инженер.

- Точно. Электрик, - ответил Саша.

- Скоро подойдет твое кровное дело?

- Да, завтра пуск станка, - ответил Саша, не отрываясь от работы.

- Ну, а по окончании училища что думаешь делать?

- Не думал еще, - нахмурившись, ответил Саша.

- Оставим тебя при заводе, - сказал инженер, - мне нравится, как ты работаешь.

Саша покраснел, сердце бурно заколотилось. Остаться на этом заводе? Что же, разве это не его мечта?

- Сделаем тебя мастером в учебном цехе, - продолжал главный инженер. А потом будем продвигать дальше…

В эту минуту показался завуч. Заметив главного инженера, он направился к нему.

- Ну, что вы на это скажете? - оживленно начал он. - Заканчиваем сборку и завтра пуск станка!..

- Видите, товарищ главный инженер, - воскликнул Саша, - ремесленники добились своего. Скоро в подшефной МТС закрутится всеми шестеренками наш Т-4!

- Горячий он у вас и… и упрямый. По-хорошему упрямый, упорный, - задушевно сказал главный инженер.

18

Бригада, занятая станком Т-4, вышла на последнюю свою вахту - общий монтаж станка.

Директор завода Николай Семенович Громов был хорошо осведомлен о героическом труде ребят над станком. Каждый день он справлялся у начальников цехов об успехах ремесленников. Он наказывал главному инженеру:

- Очень прошу вас, Степан Порфирьевич, следите, чтобы все условия для них были созданы. И с питанием, и во всех отношениях. Это будет на вашей ответственности.

Панасюк ухмыльнулся в бороду, - «меня просить»…

- Вы посмотрели бы, Николай Семенович, какие мы им обеды даем. Ребятки лосниться стали. Если бы не такие напряженные темпы работы, - типичный санаторий.

- Оказывается, в предыдущем квартале ремесленное училище № 2 выполнило 25 процентов программы завода, - сказал директор, - честное слово, я не ожидал… А вспоминали ли вы когда-нибудь, Степан Порфирьевич,- начал директор, и лицо у него сделалось мечтательным, совсем молодым, ибо двадцать девять лет-это самая цветущая пора человека, - вспоминали ли вы, какие были мы с вами в их годы? Такой квалификации у нас не было. Верно? А из этих выйдут рабочие нового типа. Высококвалифицированные рабочие эпохи коммунизма… Как по-вашему, надо нам премирование провести училища в целом и отдельных юношей?

- И праздник им устроить, - подхватил Панасюк. - Кончат они свой станок, и мы им устроим, я придумаю… Сегодня у них общий монтаж станка.

Громов вечером зашел в сборочный цех. Он остановился в тени у двери и, никем не замеченный, несколько минут наблюдал интересную картину.

У не оформленного еще станка хлопотали ребята. Был здесь и мастер, высокий, молодой, с русыми завитками над светлым лбом. Громов запомнил его, когда впервые увидел ребят в столовой. Был и завуч. Завуч ему нравился своей откровенностью и простотой в обращении.

Очевидно, собирали узлы, устанавливали коробку подач.

- Смотри, Нагребецкий, точность до двух сотых миллиметра. Будь внимателен, - говорил завуч.

- Знаю. Четыре болта я уже вымерил, - спокойно отозвался красивый рослый юноша, ловко управляясь с инструментами, поблескивающими в ярком электрическом свете.

Работало семь учеников - подсчитал Громов. Одни прикрепляли собранные узлы к станине, другие временами исчезали в соседнем токарном цехе, чтобы подогнать на станке какую-нибудь деталь.

Движения их были строго рассчитаны. Казалось, попробуй кого-нибудь из них остановить, - не удержишь, он прорвется к своей цели^

Громов смотрел, и ему не хотелось уходить.

- Давайте-ка разберемся, - сказал завуч, распрямившись и подкручивая на локтях рукава рубашки. -. Видите, вот коробка подач с ходовым валиком, ходовым винтом и фартуком встала на свое место. Молодец, Максим. Это самая трудная работа. Вот передняя и задняя бабки, коробка Нортона. Саша, ты доволен своей работой?

- Как будто бы ничего. Правильно стоит, - ответил мальчик.

- А ты, Митя, что думаешь?

- Я сильно волнуюсь за поперечный самоход. Сделал на/ глаз. Торопился, надо было освободить станок.

- Заранее не волнуйся, все проверим.

- Сбегай, Тихон, в девятнадцатый цех, - обратился завуч к пареньку со строгим лицом и сросшимися на переносье бровями. - Может быть, они дадут нам мотор. Скоро можно опробовать. Краюшкин и Руслан тоже ступайте. Одному тяжело будет нести.

Тройка ребят бросилась выполнять поручение. Они едва не застигли директора «на месте преступления». В эту минуту не сумел он найти простого предлога, чтобы смешаться с этой маленькой дружной семьей, и поэтому поспешил скрыться за дверью.

«Завтра они пускают станок. Надо обязательно быть, - напомнил он себе, - и показать им, что это хорошо, отлично-то, что они делают…»

Увидев этих ребят на работе, он особенно почувствовал, что это еще дети. И вот неожиданно протянулась ниточка от них- к его двум маленьким сыновьям. Теплое отцовское чувство поднялось в груди у Громова. Никто б не догадался по замкнуто строгому лицу директора, сколько нежности пробудили они в его душе.

Между тем Тихон Тимко, Коля Краюшкин и Руслан Громов притащили мощный мотор с удвоенным числом оборотов.

- Другого сейчас невозможно было найти, Сергей Данилович, - оправдывался Тихон.

- А мы приладим его, ничего, - успокоил Хрусталев. - Пробу ведь только сделать на холостом ходу.

- Ладно, уж, как-нибудь. Ну давай, Саша, будем приключать, - сказал Зарубин,

Саша начал сшивать ремень, чтобы надеть ело на шкив и запустить мотор.

Саша старался не поддаться волнению этой решающей минуты. Ведь сейчас должен ожить станок. А вдруг он не оживет? Останется неподвижным, мертвым?

За своей спиной Саша чувствовал горячее дыхание ребят. Они смотрели на сашины руки, нетерпеливо теснясь, терлись о его спину. А Саша хотел о них забыть и с головой уйти в свою работу.

Мотор зашумел… Станок пошел.

Но вдруг мерное жужжание мотора сменилось треском, скрежетом, и станок передернуло. У ребят вырвался стон.

- Останови мотор, - крикнул Зарубин.

- Ходовая гайка подымает винт, Сергей Данилович, - сказал Хрусталев, - Ню ничего, ничего, - поспешно добавил он, видя, как потускнели сразу лица ребят, близких к отчаянию.

- Как же теперь? - упавшим голосом спросил Митя.

- Я говорил! Я говорил!-закричал Гога Семячкин. - Надо было не ставить этот мотор!..

- Ничего ты не говорил. И успокойся, не кричи, без тебя разберутся, - запальчиво сказал Саша, понимая как опытный токарь, чего стоит заминка с ходовой гайкой.

Утром официальный пуск станка. Весь день не хватало инструментов и вот дотянули до вечера.

Зарубин и Хрусталев разобрали станок, проверили.

- Ходовая гайка неправильно работает, - стараясь быть спокойным, вымолвил Зарубин. - Сказалась ошибка, которая была в чертеже. Я же предупреждал.

- Что ж теперь делать, Сергей Данилович? - звенящим голосом воскликнул Митя Расцветаев.

Саша знал, какое для Мити это большое горе. Он точил ходовую гайку и ставил ее. Это он недосмотрел ошибку.

- Что делать? - переспросил завуч. - Подождите, я подумаю, как выйти из этого положения.

В цехе сразу стало тихо.

В сгустившейся тишине кажется можно услышать, как плывет тихий вечер над городом - свежий, синий, апрельский вечер, полный смутных весенних шорохов. А здесь под резким светом лампочки стоит завуч с беспокойными глазами, в ярко-белой рубахе, обнажающей по локоть загорелые руки, и цепко ощупывает длинными пальцами внутренности станка. Ребята замерли не дыша. Через плечо завуча смотрит мастер. Лоб его напряженно порозовел. Он думает вместе с завучем. Мысли их текут рядом. Тишина. Из дальних цехов доносится шум работающих станков.

Возвращаясь со своего обхода, директор завода вошел в цех в эту тихую минуту. Не заметив сначала ребят, он удивился. Приблизившись, различил тесно сбившуюся группу. Невольно заговорил шепотом:

- Здорово, товарищ Зарубин. Здорово, товарищ Хрусталев. Что, передышку делаете, ребята? - обратился он к ремесленникам.

- Нехорошая заминка получилась, товарищ Громов.

Предстоит лить новую деталь, - сказал Зарубин, не переставая думать о способе исправления допущенной ошибки.

- Ну, думайте, думайте. Я вам не буду мешать, - поспешно проговорил директор, заметив озабоченный взгляд завуча, обращенный на станок.

- Нашел выход! - воскликнул Зарубин. - Евгений Матвеевич, - обратился он к мастеру, - сделаем только небольшую переделку. Вставим пальцы новой конструкции. Рядом в цехе пустой станок ДИП-200, его рабочий выходной.

- Давайте, Сергей Данилович, я попробую выточить, - перехватил его мысль Хрусталев.

Он взял деталь и вышел из цеха.

Саша недовольно посмотрел на директора. «Зачем он здесь? Неудача, а он здесь»…

- Последние узлы уже закреплены к станине, - обратился к директору завуч.

Минут через двадцать, пока завуч показывал директору завода узлы станка, появился Хрусталев с мастерски выточенной деталью.

- Ну, ребята, теперь готово, - сказал Зарубин.

Группа сразу ожила.

- Значит, пускать? - нетерпеливо вскричал Саша.

- Вы хотите его сейчас опробовать?-спросил Громов.

Он чувствовал себя лишним, но не находил в себе силы уйти: чем-то невероятно притягивали его к себе эти ребята, все эти люди.

- Обязательно опробуем, - ответил завуч. - Взгляните, как сияет наш станок, - не удержавшись, сам сияя, обратился он к директору завода.

Станок действительно выглядел красавцем: все наружные детали были хромированы и светились, как солнце. На станине ярко выделялась марка: «Сделан учениками ремесленного училища № 2».

- Это все хорошо, прекрасно, - сказал директор завода. - А вот дрожать он все-таки будет, как чаще всего бывает со станками этой конструкции.

Ребята недовольно покосились на директора.

- Это если плохо отбалансированы вращающиеся части, - обиженно сказал Нагребецкий.

- Надеемся, что не будет дрожать. Шестеренки

у нас нарезаны великолепно. Вот сейчас, увидим. Давай, Саша, опять приключать к сети.

И ребята, и завуч возражали директору, но, по правде сказать, втайне опасались. Поэтому и хотели опробовать станок вечером, до официального пуска.

«И чего он тут стоит?» - с неприязнью опять подумал Саша о директоре, отыскивая куда-то завалившийся ремешок.

Саша постарался сосредоточить мысли на станке. Сейчас все решится - все мечты, надежды, сомнения… Он чувствовал опять, что все смотрят на его руки, соединяющие мотор с электропроводкой цеха, и с замираньем ждут…

Громов, ощущая как незаслуженную обиду неловкость и стесненность ребят при нем, так поддался их волнению, что тоже не дыша смотрел на сашины маленькие крепкие пальцы, ловко обкручивающие провод изоляционной лентой.

- Готово, Сергей Данилович, - обернулся Саша.- Пускать?

- Пускай, - глуховатым голосом бросил Зарубин.

Не успел Саша пустить ток, как дверь цеха распахнулась и в нее хлынула толпа зеленых спецовок. Мелькая между станков, ребята ринулись потоком к освещенному островку, где блестел и строго ждал готовый станок. Это были группы вечерней смены училища, работающие по разным цехам. Как они узнали, как угадали момент пуска, никто не мог понять. Вероятно, какой-нибудь подосланный разведчик все выведал и оповестил. Только вдруг они со всех концов завода стали стекаться в сборочный и невозможно было их остановить. В огромном цехе жарко сделалось от этой разгоряченной толпы. У Зарубина не хватило духу прогнать их, он решил просто их не заметить. Громов, увлеченный страстью, владевшей создателями станка, позабыл о своем директорстве и тоже не хотел замечать ребят, побросавших работу и явившихся сюда.

- Ну, что же ты, Саша? Пускай! - повторил Зарубин.

Саша опустил рубильник. Мотор сильно загудел, мощно заработал на высокой скорости. Станок ожил и наполнился движением. Толпа ребят ахнула.

- Пошел! Как живой! - раздались голоса.

Сергей Данилович! Поглядите! Нисколько не дрожит, - кричал красный от волнения Нагребецкий.

- Даже при таком моторе, с удвоенным числом оборотов, - негромко сказал Зарубин, покосившись на директора.

Станок гудел, ревел, но стоял спокойно. Это был нормальный гул, вызванный большим количеством оборотов шпинделя.

- Теперь ясно. Не вибрирует. Остановить, Сергей Данилович? - спросил мастер Хрусталев.

- Хватит, Саша. Останови, - сказал Зарубин. - И немедленно отправляйтесь отдыхать. А вы, - повернулся он к притаившейся толпе, - сейчас же к своим рабочим местам! До смены еще полчаса.

Ребята скользнули между станков и исчезли.

Осталась семерка станочников, завуч, мастер и директор завода.

- Громов, - позвал завуч ремесленника-слесаря,- оставшиеся наружные слесарные работы окончите завтра.

Услышав свою фамилию, директор завода вздрогнул, смутился, не сразу поняв, в чем дело. Все ребята тоже смутились и растерянно, робко оглянулись на него. В тени отсвечивал орден Ленина на коричневом пиджаке, на ребят смотрело суховатое молодое лицо, дружелюбно улыбавшееся такой простой и доброй улыбкой, что Саше вдруг стало ужасно жаль директора завода за то, что они так стеснялись его. И Саша со всей вежливостью, на какую был способен, вымолвил:

- Это Громов другой… совсем не вы, - и тихонько засмеялся.

- Краюшкин и Громов, - повторил завуч. - Завтра в десять часов утра будете здесь и докончите слесарные работы. Пуск станка в одиннадцать часов, придет комиссия.

Когда все выходили с территории завода, поеживаясь от вечернего холодка, Саша громко говорил:

- Теперь запустим серию. На всю страну будем станки делать! И первый наш станок будет подарком подшефной МТС! Сергей Данилович сам сказал.

Зарубин догнал их у входа в училище.

- Ну, как? - быстро спросил он, надвинувшись на них и пытаясь обхватить одним размахом рук всю семерку.

Content

Ксения Сергеевна Львова
Настойчивый характер

НАСТОЙЧИВЫЙ ХАРАКТЕР

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

15

16

17

О НАШЕМ ДРУГЕ РАУФЕ

СЕКРЕТ ВАСИ ПЕРУНКОВА

АБДУДЖАПАР

1

2

3

4

5

6

7

ДОРОГИЕ БРАТЬЯ!..

ПОДАРОК

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18