Демьяновские жители

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

I

Тишковы исстари жили, не помышляя о райских кущах; все их поколения — какие растили хлеб и обеими ногами стояли на крестьянстве, какие занимались ремеслами, так что о них говорили люди: «Весь род испокон веку находился при деле».

Антон Тишков много претерпел на своем веку нужды, но, помирая, уже в чем был дух, с радостью воскликнул: «Жил-то я в согласье!» Сын его Иван пояснил недоговоренное родителем: «В согласье, стало быть, с землей да с совестью». Как и Антон, Иван помер, не «доглядевшись счастья», не нажив никакого богатства, кроме нескольких пар лаптей. Двор же оставил, однако, Нерушимо крепким, являвшим собой прочную крестьянскую обитель. Иван Антонович гордился им. Как-то, недели за две до смерти, он сказал сыну Ивану: «Вот тут все и есть. Не обманись приманкой, сынок». Отец, не задумываясь, шел по стопам деда, — это хорошо понимал Иван.

В то тяжелое время, воротившись с войны, Иван принялся, не жалея сил, укреплять свой двор, пришедший в упадок без его хозяйских рук. «Что б ни было, не трогайся из гнезда, ты это помни!» Последнее наставление отца перед самой кончиной крепко врезалось в память Ивана. Смысл наказа сделался еще понятней позднее, когда стало обнаруживаться движение крестьянства в города. Течение это, сперва глубокое, потом выплеснувшееся наружу, сильно тревожило Ивана Ивановича. Как простой, маленький человек, он понимал, что такое дело было не его слабого ума, но он верно угадывал, что становилось все больше людей, уже не привязанных, как в былые годы, к земле. Несмотря на проживание в районном городке, не в деревне, Иван Иванович вел самую настоящую крестьянскую трезвую жизнь, вкладывая в нее всю свою душу и физические силы. И чем больше выходило забот, тем горячее он любил жизнь и хлопоты по двору. И вдруг в шестидесятом году Тишковы снялись с насиженного места; Ивана Ивановича не отуманила таинственная даль, которая всегда сулит человеку несбыточное, но и он, как и многие, поддался гражданскому чувству «подсобить подымать степь», то есть продал дом и уехал на целину со всем своим семейством. Давила, конечно, нуждишка — манили подъемные денежки. Детишки были еще крохотные, а старший сын Прохор нес армейскую службу, и он, понятно, еще ничем не мог подсобить родителям. Как ни противился Иван Иванович, однако душным июльским утром, когда под Демьяновском полыхала гроза, они снялись с родного места, сели в обшарпанный автобус и, как бы кем-то подхлестнутые, отправились искать свое счастье в далекой горячей степи, о которой не имели никакого понятия. А ровно через год, опять в такую же июльскую пору и сушь, Тишковы тихо и незаметно возвернулись обратно. Говорили, что Иван Иванович взошел на городской курган и, став на колени, воскликнул: «Прости ты меня, дурного!» Жена его, Дарья Панкратовна, разгадала, что хозяин просил прощения у земли.

Хату Иван Тишков возводил трудно. Собирал ее по бревну, доске и гвоздю. Небогатый клок песчаной земли, на самом взгорке около кургана, плодил непригодный в пищу скотине бурьян — его-то и начал возделывать Иван.

— Землица не ахти. Тут, брат, сад не взрастишь, — сказал ему Жмякин — он жил через два дома от этого места; на его дворе торчали три одичавшие яблони, и Иван Иванович видел, что Жмякин не болел больше за землю и глядел уже, по его выражению, в «другие горизонты». Теперь он хлопотал и подыскивал полированную мебель.

— Все дело в руках, земля как земля, — возразил ему Князев, двор которого стоял рядом.

— Сто потов сгонишь, гляди, чего-то да зародит, — проговорил Жмякин, поглядывая с насмешкой на мужиков.

Нежелание мараться в земле обнаружил Иван Иванович и в брате Якове. Не так давно еще ухоженный, его огород с пчельником и садом приходил все больше в упадок. Но сам Иван Иванович не осуждал их: он видел, что не одни они относились так к хозяйствованию. К нынешнему времени двор Тишковых, как и тот, который они сбыли, стронувшись на целину, находился в полном хозяйственном порядке. Правда, домик был меньше прежнего, но так же опрятно краснела сквозь ветки крыша и голубело, приятно радуя глаз, кружево оконной резьбы. Тын был плетен елочкой, как делали в старину, просроченный тонким красноталовым прутом и поверху с напушкой из смоленой бересты — для укрепления и от сырости. Несмотря на то что в тыне не обнаруживалось ни малейшего изъяна, как только сошла полая вода, Иван Иванович заменил незаметные стороннему глазу хворостины свежей сизой лозой, и теперь по всему огороду тек пряный запах. Этой же весной он поставил невысокие ворота на прочных дубовых столбах, водрузив на их вершину искусно вырубленного из липовой колоды петуха, на котором, в хорошем расположении духа, любил по солнечной погоде восседать предводитель титковских кур Аким. Коза Марта, свиноматка Магнолия, выводок гусей со старым гусаком Фирькой, сберегатель двора Полкан, ежик Вася и кот Тарас Тимофеевич — вот и вся живность Тишковых.

Жена Ивана Ивановича, Дарья Панкратовна, от роду имела веселый, жизнерадостный характер. Дарью Иван Тишков брал из большого села Починок. Крупная, почти могучего сложения, она была разительным контрастом маленькому ростом и дробистому Ивану Ивановичу. Такое обстоятельство породило среди демьяновских отдельных жителей насмешки и всякого рода домыслы, — как водится, побить языки охотники всегда сыщутся. Однако Ивана Ивановича это ничуть не расстраивало, и он любил пройтись с женою под ручку по главной улице, в особенности в банный субботний день, как бы говоря: «Вам еще не надоело зубоскалить?» В конце концов насмешки прекратились и на смену им пришла зависть — так дружно и ладно жили Тишковы. Думали, что Дарья Панкратовна возьмет под каблук своего невзрачного мужа, но этого-то как раз и не случилось, и вскоре по Демьяновску распространилось мнение, что они живут душа в душу. Она, став хозяйкой, ни в чем не стеснила Ивана Ивановича, и если случалась иной раз какая-то мужская несообразность, то Дарья Панкратовна и не думала браниться, а даже наоборот — становилась еще более ласковой. Злословие, известно, вездесуще, но вскорости оно улеглось, и стали дивиться на их спокойную, согласную жизнь и на весь тот лад, который они установили в своем доме. Дарье Панкратовне достаточно было проговорить несколько мягких, напевных слов да еще вдобавок засмеяться, и Иван Иванович говорил себе: «Тут я, мать, крепко опростоволосился, просто один срам!» Всех опять удивило, как Иван Иванович маялся, сокрушался и бился, чтоб чем-то помочь тяжело захворавшей жене.

Старшая дочь Тишковых, Наталья, не имевшая своей семьи, жила с родителями. Самая младшая, замужняя, Зинаида, жила в Ленинграде. По ее редким и коротким письмам Иван Иванович не мог определить, счастлива ли она там. Письма Зинаиды, в особенности последние, Тишков назвал «мутными».

— Не войду в смысл, — пояснил он жене.

Сын Николай работал шофером, развозил по сельпо продовольственные грузы и жил в доме тещи — у них был и малый ребенок. Сын Прохор, столяр-краснодеревщик, со своей семьей жил на другом конце Демьяновска в коммунальной квартире. Но, несмотря на то что дети были выращены и, за исключением Натальи, выпорхнули из гнезда, родители несли, как говорил Иван Иванович, на себе крест, то есть продолжали тревожиться и заботиться о них будто о маленьких.

II

Месяц назад брат Ивана Ивановича Яков похоронил свою жену Марию; та долго и тяжело хворала и тихо, без стонов и жалоб, прибралась на тот свет. Ошеломленный Яков при этом заметил, что она с полным спокойствием прощалась с жизнью. Он много плакал во время ее похорон. Порядочно было всего на недолгом их веку, и Яков сильно жалел и сокрушался «по золотой своей женке». С того светлого, теплого апрельского дня, когда в мире все пробуждалось к весеннему обновлению жизни, Яков почувствовал силу одиночества. Воротившись с кладбища, он долго неподвижно сидел в своем доме, как бы прислушиваясь к угнетающей душу тишине. Лишь сейчас он осознал свое несчастье из-за бездетности. Мужчине в сорок пять одиночество дается труднее, чем тридцатилетнему. Там еще витает розовый туман, и неважно, что он бывает обманчив… Они с покойницей Марией не знали, отчего у них не оказалось ребенка. Мария говорила ему, что виновата была она — бесплодница. Но Яков, человек чуткий и совестливый, уверял ее в обратном, хотя и понимал, что жена говорила правду. Да и какая разница — из-за чего не было?

Установленный ритм жизни враз порушился. Как мало мы ценим того, кто рука об руку идет рядом, и как горюем и сокрушаемся, когда близкий человек навечно, безвозвратно уходит!

Этот месяц одинокой жизни был самым тяжелым для Якова. Он как бы проходил своего рода испытание. Уже шумел зеленой благодатью милый май, над огородами стлался дым от сжигаемой летошней ботвы и дряни, — жители Демьяновска вовсю хлопотали с огородами, готовясь к посадке картошки и деланию гряд. А под днепровским берегом в нежно опушенных лозняках ухлестывали, считай, напролет все ночи любушки курские соловьи. Подчиняясь общему возбуждению и мужицкому позыву, Яков тоже включился в хлопоты по хозяйству. Земля всегда держала его ошейником, давая ему крепость и силу. Работа с землей никогда не угнетала Якова, как и брата Ивана. Но, очищая от летошней ботвы огород, ныне, оставшись одиноким, он уже не чувствовал прежней радости и подъема, всегда переживаемого в такую пору.

В один из таких дней, перед закатом, в огород к нему вошел низкорослый, толстый, как дубовый кряж, человек с круглой головой, на макушку которой была напялена пестрая цирковая кепочка, и в довольно модных, кофейного цвета штиблетах. Он как-то скосоротился от хитрой усмешки, и в его левом сощуренном зеленом глазу блеснул холодный, волчий свет, правый же, как это ни странно, улыбался.

— Хлопочешь, крот земной? — проговорил человек, ручкаясь с Яковом; рука у него оказалась крепкая, рабочая. — Способствуешь, тэк сказать, выполнению продпрограммы? — Человек хохотнул.

— Ты чего хочешь? — не очень-то дружелюбно спросил Яков, продолжая изумляться разному выражению его глаз.

— Чего и ты. Воли. Осознал?

— Не очень.

— Какой черт тебе, одинокому, держаться за нынешнее крестьянство? Смех!

— Зовешь бродяжничать? Так не на того напал.

— На того самого. Обзнакомимся: Бобылев Иван.

— Ты шабай? — угадал Яков.

Бобылев опять скосоротился:

— Наградили словцом! Все умники литераторы стараются. Гонорары, сволочи, вышибают. Мастер я, брат, плотник. Приставай к нам, нас уж трое, вчетверых — бригада в самый раз. И местечко имеется — под Москвой. Там я трудился. Совхозную ферму зовут строить. К первому снегу управимся. Возьмем по пять с половиной кусков. Понял логику на нынешнем этапе? Строители — на вес золота. А ты, дядя, сидишь на девяносторублевой зарплатишке. Позор на всю Европу! Осознай нонешний момент.

— Иди к дьяволу! Я не желаю бродяжничать.

— Хорошо держаться за корни, ежели что-то имеется в портмо́не. А у тебя-то все богатство — данная халупа. Не богато!

Человек исчез, однако, как ни отгонял прочь мысль про шабайство, Яков не мог от нее освободиться: лезла она в голову, вскакивал с постели серед ночи. Ходил из угла в угол, думал… И правда, отчего бы не подработать деньжонок? Являлась и другая мысль: век по Марии не прогорюешь, как там ни крути — одному-то, видно, не усидеть в холостой обороне, придется искать подругу жизни. А кого тут найдешь? Наперечет каждая женщина.

Дней через пять Бобылев явился не один — с двумя напарниками. Один, рослый дядя, увалистый, крепкий, как грецкий орех, — Трофим Дударев, другой, Михаил Шуйкин, ровесник Якову, худой, увертливый, — оба были рязанскими, в шабаях они ходили год с лишком. Еще не заматерели, не отгладились как следует, не впитали до конца гнилостный дух шабайства, но уже и не выглядели крестьянами.

— Учу, понимаешь, ребяток. Надежная поросль, — представил их Якову Бобылев. — Думаю, выйдет толк. Ну что, пехтерь, обдумал?

— А где мы будем жить? — спросил Яков, все еще колеблясь.

— В гостиницах. Была бы деньга, — хохотнул ободряюще Бобылев. — Рупь — он дает политику. Вывезет.

— Вроде… боязно что-то… — признался Яков.

Бобылев, затянувшись, выпустил из одной ноздри дым, подбодрил:

— Гляди, брат, на мир проще. Он, мир этот, покажется розовым, когда в портмоне положишь бумажки.

— Обдумаю, мужики…

В тот же вечер Яков имел тяжелый разговор с братом Иваном. Иван Иванович не считал брата Якова легким человеком, могущим поддаться каким-то временным поветриям с целью устройства своей жизни почище и посытее. Но он видел, что многие люди, и даже твердые по характеру, меняли свое отношение к жизни, и не мог понять, отчего это происходило, потому что Иван Иванович не любил пускаться в философию.

— Надумал я, Ваня, поглядеть мир… — начал Яков, садясь за врытый в землю стол в братовом саду; он вытащил из кармана бутылку. — Давай, брат, выпьем винца. Сегодня расчет взял… Такое, понимаешь, дело, — Яков глядел мимо лица Ивана, испытывая отчего-то неудобство.

Дарья Панкратовна, сострадательно вздыхая, принесла им пирог с яблоками; она жалела Якова как бобыля, который теперь сумятился и обманывался — найти счастье в хороших деньгах.

— Не один свет что в нашем Демьяновске. И я не куда-нибудь бродяжничать еду. С бригадой строить совхозную ферму — вот куда!

— С шабаями? — спросил тихо и строго Иван Иванович.

— А что? Властя разрешают. Тут дело не в словце.

— Верно — в сути. А суть — она такая: шабайство развращает людей. Откажись от такого помысла, Яша! — дрожащим голосом воскликнул Иван Иванович. — Земля — ошейник для нищих духом, безродным сребреникам. Не тебе! Ты возрос и окреп около нее, землицы, не предавай же ее! Как бы не вытряс из себя что имеешь. Их нынче вон сколько шляется, шабаев. Люди кинулись в добычу денег а не знают того, что счастье-то не в них.

— Я не ради них уезжаю, Иван, — ответил Яков, отводя в сторону глаза. — Ты видишь: я одинокий. Не скрою… захотелось ощутить… праздник души. Есть такая потребность. Я-то еще не старый — сорок пять. Может… гнездо совью.

— Хорошие женщины, Яша, есть и у нас, — заметила Дарья Панкратовна.

— Что-то я их не вижу. Хорошие разобраны.

— Не ходи в шабаи! — все тем же дрожащим голосом произнес Иван Иванович. — Удержись, брат, от такого шага! Тут не заметишь, как одурманишься. Легко нажитый рубль прилипчив. Начнешь с целкового да с рубля, потом потянет на тысячи. Бойся, Яша, мысли подняться на крепкие ноги через деньги!

— Да говорю же тебе: не ради денег я с ними еду в тот совхоз! — вскричал Яков; в его голосе звучала искренность, и Иван Иванович не сомневался, что он говорил правду, ибо знал брата, никогда не помышлявшего о больших деньгах и накопительстве. — Мне нужен праздник души. Мне надо маленько встряхнуться. Может, кого сыщу… Незабвенный Гоголь ведь сказал: «Горе холостяку!» Понимаешь ты?

— А еще большее, брат, горе тому, кто обманется радужными мечтами во имя живота своего и предаст отчее, что завещано нам дедами от века. Горе тому куда большее, чем холостяку!

— Что-то нынче не шибко держутся за отчее.

— Не от ума — скорей, от легкомыслия. Возврат на круги своя всегда свершается с потерями, а жизнь людская — короткая. Возврат этот бывает слишком горьким, как похмелье после пира, — утерянного не воротишь. Не обманись, Яша, тем праздником! Он может оказаться ложным.

— Нынче время — ездить. Не я первый, — поднялся Яков, — и видно, что не последний.

— Дом не продавай! — посоветовал брат Иван Иванович.

— Пускай стоит.

— Мы за ним посмотрим, — сказала Дарья Панкратовна.

— Не езди! — еще раз попробовал отговорить Иван Иванович, выходя с ним со своего двора.

Яков, ничего не ответив брату, торопливо уходил по переулку.

Уезжал он через три дня, ранним утром, когда по Демьяновску пели петухи, — Иван Иванович провожал его. До автобусной остановки братья шли молча, слушая яростную петушиную перекличку и расшалившихся, нахлестывающих в лозняках соловьев. Когда подошли к автобусу, Иван Иванович, покачав головой, проговорил со вздохом:

— Нехорошо, брат. Сумятица это все. Была б душа счастлива. Не одобряю я тебя.

Яков, ничего не ответив, неопределенно махнул рукой и поскорее нырнул следом за новыми приятелями в дверцу автобуса, он боялся оборачиваться, чувствуя на своем затылке взгляд брата. Бобылев высунулся из окошка, насмешливо глядя сверху на неказистую, маленькую фигуру Ивана Ивановича:

— Сиди около разбитого корыта, философ!

Автобус дернулся и покатил, все набирая скорость, — Иван Иванович, пригнув голову, глядел ему вслед до тех пор, пока он не скрылся за поворотом. Сумятица-то людская!

III

В четверг получили телеграмму от Зинаиды, извещающую родителей, что она едет в отпуск. Одна ли, с мужем ли и сынишкой — не сообщила.

— Ну, мать, Дарья Панкратовна, пеки пироги, — сказал, подумавши, Иван Иванович жене.

Не теряя времени, та принялась настраивать большую дежу. Ее сработал Иван Иванович своими руками, втайне он гордился своим произведением. Что ни говори, ладная получилась дежа! Связав ее медными обручами и скрепив большими заклепками, Иван Иванович искусно вырезал крышку в форме ладьи. Всякий раз, когда Дарья Панкратовна налаживала эту дежу (у Тишковых их было три), Иван Иванович приходил в возбужденное состояние. Только эта посудина излучала такой хлебный дух! Наперед всего, понятно, виновником душистых запахов был мореный дуб, который Иван Иванович отделал с большой аккуратностью. Дарья Панкратовна навела тесто большой дежи, ловко работая круглыми, сильными, крестьянскими руками.

— Корицы, мать, Дарья Панкратовна, ты положила? — полюбопытствовал он.

— Все ложено, Иван Иванович, не беспокойся себе зря.

Иван Иванович знал, что жена учинит и другую, малую, дежу для выпечки пирожков с капустой, с луком, с грибками, а то и с тем, и с другим, и с третьим вместе, — все это Дарья Панкратовна делала с большим искусством. И верно, не ошибся. Покончив с одной, Дарья Панкратовна принялась за другую, маленькую дежу, делая работу с таким же старанием, так что тесто под ее руками готово было крикнуть: «Как я основательно замешено!»

На другое утро Дарья Панкратовна стала заниматься выпечкой пирогов и пирожков, и по всему их маленькому домику распространился такой аромат, что Иван Иванович подумал: «В какой земле еще сыщешь подобную жену?» После больших русских пирогов начали сами прыгать со сковороды маленькие, непохожие один на другого: то скворцы, то зайцы, то караси, то снегири, и Иван Иванович опять с большой радостью подумал про себя: «Жена так жена!» Вскорости на широком, застеленном по случаю приезда гостей новой льняной скатертью, расписанной руками Дарьи Панкратовны красными розами, столе возвышалась целая гора пирогов и пирожков, и гору эту она покрыла чистой холстинкой. Затем Дарья Панкратовна отправилась в погреб, где у нее хранилось целое богатство, добытое их совместными трудами: тут стояли кованые бочонки с грибами, с моченой брусникой, с огурцами и помидорами, шеренгой выстраивались банки с вареньем и разные приправы и соусы. Весь Демьяновск знал про тишковский погреб, и частенько многие жители пользовались его богатствами, так как у хозяев было слишком доброе сердце.

В четыре часа дня Иван Иванович и Дарья Панкратовна пошли на автобусную остановку встречать дочь. Лето недавно вошло в силу. Над Демьяновском собиралась ленивая гроза, в светлой днепровской воде отражались молнии. В овраге трещали и перекатывались соловьи. Было воскресенье. По такому важному случаю Иван Иванович надел свой береженый, в клеточку, костюм, галстук и новые ботинки. Дарья Панкратовна, покрытая большим шелковым, с кистями, цыганским платком, вышагивала величественно и степенно, но, однако, неказистый Иван Иванович не казался комическим рядом с ней — они дополняли один другого. Пропустили два автобуса и терпеливо, сидя в тени старого клена, дождались третьего, — из него вышли наконец-то дочь Зинаида с мужем и их сын восьми лет. Мальчишку Тишковы видели только раз, и Иван Иванович определил, что внук не выглядел капризным. Зинаида выглядела усталой и такой яркой со своими знойно-рыжими крашеными волосами, с загнутыми ресницами и пунцово-кровавыми губами, что родители не сразу узнали ее. Муж ее, Василий Родионович, был довольно плотный мужчина лет сорока семи, с тяжелыми рабочими руками и простым крупным лицом, на котором резец времени положил свой отпечаток. Василий Родионович знал свое рабочее место — слесарный станок, имел высокий разряд, и его часто сажали в президиум. Он считал таких людей, как тесть, чудаками, которые не видят дальше своего тына.

— Живы вы тут? — спросила Зинаида, невнимательно скользнув глазами по лицам родителей.

— Слава богу, доченька, — напевным голосом проговорила Дарья Панкратовна.

— Ну, мы дуже рады приезду, — сказал Иван Иванович, входя на свой двор.

Полкан залился в яростном брехе, в особенности невзлюбив Василия Родионовича и стараясь (не позволяла веревка) ухватить его за толстые ноги. Как ни бился Иван Иванович, тщетно пытаясь водворить Полкана в конуру, тот не имел ни малейшего к этому желания и продолжал с неистовой злобой лаять и скалить желтые, крепкие еще зубы. Кузовков оттопыривал и надувал толстые губы, размахивал руками и бормотал увещающие, ласковые слова — ничего не помогало.

— Лют больно! Шерсть дыбом. Волкодав! — Кузовков с бормотанием подвигался к крыльцу и затем живенько вскочил на него.

— Я тебя! Ты что зятя за пятки хватаешь? — стал усовещивать Полкана Иван Иванович. — Он у нас, брат, на Доске почета сидит. Ах ты шельма, пес неразумный!

Полкан с предобрейшей физиономией внимательно слушал хозяина и в знак покорности помахивал хвостом, который у него был до половины оторван в отчаянном деле, и казалось, вполне осознал свое плохое поведение, но как только натянуто улыбающийся Кузовков приблизился к конуре, в ярости обнажил желтые зубы и так рыкнул, что тот отскочил опять к крыльцу.

— Дурак! — произнес выразительно Василий Родионович, холодно взглянув на тестя. — Своих, понимаешь, не признает.

— Что ж, он дело свое исполняет, — заступился за Полкана Иван Иванович. — Ну, балуй, шельма! — прикрикнул он нестрого на собаку.

Сестра Наталья показалась Зинаиде по-прежнему молодой, и она позавидовала ей — в чем-то теперь чувствовала себя ущербной. Разговор между ними получился напряженный.

— Как ты живешь, Наташа? — спросила Зинаида, стараясь придать душевность своему голосу.

— Хорошо.

— Работаешь все в школе?

— Да. Ты хочешь меня пожалеть?

— Гроши-то сносно платят? — выспрашивала Зинаида.

— Мне много не надо.

— Не на деньгах строится жизнь, — заметил Иван Иванович.

Кузовков выразительно крякнул, поднял толстые надбровные складки и веско сказал:

— Однако без них скучновато. На данном этапе, — прибавил он.

— С пустым кошельком, известно, счастья мало, — вставила и Зинаида.

Они зашли за перегородку и начали шептаться, как определил Иван Иванович, по поводу денег: помочь или не помочь родителям, вернее, на свои жить здесь или же на ихние. Зинаида оборвала мужа, заявив: «Они не обязаны нас кормить». Василий Родионович снова крякнул, пробормотав: «Так и порешим…»

Наталья вышла на двор; Зинаида, вздохнув, сказала матери:

— Счастья-то у нее, у бедняги, нет.

Дарья Панкратовна возразила ей:

— Наташа живет по душе.

Зинаида понимала, что родители-старики отживали свой век, и потому было бессмысленно переубеждать их во взглядах на жизнь. В повадках же сестры Зинаида уловила спокойную, горделивую манеру держаться, что раздражало ее. «Одинокие бабы — чересчур гордые, — подумала Зинаида, — но я ее люблю». В это время в дверях показался младший сын с женою и мальчиком трех лет, которого держал на руках отец. Николай выглядел молодцом со своими длинными каштановыми кудрями, которых давно не касались ножницы, с гибкой, стройной и мускулистой фигурой.

— Здорово, сеструха! — сказал он Зинаиде гулким басом, отчего та невольно поморщилась.

Однако она не укорила брата за грубость манер и, внимательна посмотрев на его жену, красивую молоденькую женщину, подумала, что он будет несчастен с ней. Внук был живого нрава и характера, что позволяло Ивану Ивановичу с гордостью говорить: «Тишкова порода». Следом за семьей младшего сына явилось семейство Прохора: он сам, его жена Варвара и их дочка Саша — одиннадцатилетняя девочка. Прохору было сорок пять лет, но, рослый и грузный, он выглядел старше и производил впечатление физически сильного человека. Его огромные, толстые, покрытые окостенелыми мозолями руки, должно быть, могли разогнуть подкову, а вместе с тем они же делали настоящее древесное кружево, когда в них оказывался нужный инструмент. Большое, с пшеничного цвета усами лицо Прохора часто озарялось добродушной, почти детской улыбкой. Несмотря на крупный рост и толщину, Прохор не только не казался неповоротливым медведем, но был подвижен на ногу и ловок как не всякий молодой. Варвара, тоже широкой кости, с крупным лицом и редко мигающими тяжелыми глазами, сидела подчеркнуто прямо и как бы независимо. Было заметно, что она себе на уме. Стол накрыли в саду, под старой яблоней-антоновкой, в тени и холодке, и сюда же был принесен старый ведерный, пышущий жаром самовар.

IV

У приехавших в гости сразу поднялось настроение, когда они оглядели выставленные на стол закуски. Кузовков, любивший обо всем выносить твердое суждение, философски заметил:

— Уметь хозяйствовать — важный фактор.

Василий Родионович считал, что грамотный человек — тот, кто может говорить газетным языком, и он втайне заучивал обороты и фразы, почерпнутые из прессы. После второй, настоянной на рябине, стопы медовухи оживление за столом увеличилось еще более.

— Французы, к примеру, дураки: они не умеют ни пить, ни как следует поесть, — вынес суждение Кузовков, с удовольствием цепляя вилкой черненькие скользкие головки груздей.

— Французы — народ тонкий: в еде они, говорят, мастера, — не согласился с его мнением Николай, налегая на материнские пирожки.

— Тонки кишкой, — снова сказал Кузовков, посмотрев на Николая как на юнца, с которым было бы смешно спорить.

— Вы судите шапкозакидательно и по-газетному. — Николай невзлюбил Кузовкова еще по первому приезду и теперь решил ничего не спускать ему, он заметно ощетинивался.

— Ты еще мал со мной так балакать! — ощерился Кузовков.

В ответ Николай только улыбнулся одними веселыми глазами — и это-то сильно подействовало на Василия Родионовича. Он подбоченился и прищурился.

— Уважай, голубь, старших, — проговорил он ворчливо-назидательно — так, как это делают люди, считающие, что они предназначены для какой-то большой роли.

— Ну-ка, Родионыч, испробуй пирожков. Ты вовек таких, брат, не ел, — вовремя перевел разговор Иван Иванович.

Недаром же он всегда восхищался умелостью рук жены Дарьи Панкратовны! Иван Иванович ничуть не ошибался, когда говорил, что этакие пирожки сами прыгают в рот… По выражению лица зятя он определил восторг, с которым тот засовывал один за другим в свой заграбистый, широкий рот труды Дарьи Панкратовны. Да и Зинаида, и их чадо, а также пришедшая теща Николая не отставали в работе зубами, так что на какое-то время даже прекратились совсем разговоры и только слышался хруст уминаемых пирогов, больших и малых. Вскоре Кузовкова прошибла испарина, и ему пришлось снять галстук и пиджак, а затем он освободился и от жилета.

— Достойны всякой похвалы! — проговорил он, тяжело отдуваясь и отпихиваясь от стола.

В полях, за Днепром, садилось солнце, листва на яблонях была золотисто-пестрой, и легкое колыхание веток создавало впечатление таинственного движения…

Следом за Кузовковым отпрянули от закусок и остальные — взрослые и дети. Видно было, что Дарья Панкратовна в наилучшем расположении духа: какая хозяйка не испытывает счастья, когда все довольны ее трудами!

— Отменные пироги, хоть на выставку! — еще раз похвалил Кузовков, блаженно причмокивая губами и закуривая.

— Да уж мастерица! — похвалил жену Иван Иванович, насыпая в бумажку своей махорки.

— Умеет мать! — сказал с ласковостью Прохор, тоже потянувшись к отцовскому кисету.

— У нас таких пирогов в торговой сети с огнем не сыщешь, — сказала Зинаида.

— Ну куда нам тягаться с прогрессом, — улыбнулся Иван Иванович, скрутив папиросу толщиной в палец.

— А так, в быту, в Демьяновске грязно, жизнь здесь не на высоте, — сказал Кузовков. — Бескультурщина!

— Вы у нас, известно, — интеллигенция, — поддел его Николай.

— Знаешь, не остри, остряк-самородок! — окрысилась Зинаида, вступившись за мужа.

— Главное дело — продукты, — сказала молчавшая до сих пор мать Николаевой жены — Серафима.

— Счастье не в брюхе: оно грязное, а душа — светлая, — возразил ей Иван Иванович.

— Научность отрицает данное рассуждение, — заметил авторитетно Кузовков, считавший, что этой самой души нет вовсе. — А вопрос, он такой, что требуется каждый день пища. Не смажешь — не поедешь. Рабочему надо хорошенько поесть. Ибо мускулы пролетариата — тоже не последний фактор.

Прохор хмыкнул и возвел глаза к небу, которому не было никакого дела до людской пищи. Иван Иванович внимательно посмотрел на зятя, точно увидел его впервые, и спросил:

— Далеко ж ты уедешь на мускулах?

— Я, тесть, прогресс — как движущую силу — не отрицаю, — авторитетно произнес Кузовков.

— Василий рассуждает, батя, как развитой человек, — округлила глаза Зинаида, пришедшая на помощь мужу.

— Нынче весь гвоздь — в бабе, — сказал философично Прохор, выпустив через промежутки тонкие колечки дыма из ноздрей. — Бабу к мужику приравняли, а это не ахти какое веселое дело.

— А вы, видно, хотели б, чтобы женщина числилась домработницей? — Варвара будто придавила словами мужа.

Прохор с покорностью замолчал, точно он в чем-то провинился.

— Я б хотел, чтоб вы не хлестали водку и не засмаливали папиросы похлеще мужиков, — сказал Николай.

— Верно, бабы стали пить, — несмело заметил Прохор, а Зинаида проговорила:

— А что делать, если мужчины — тряпки? Выродились!

— Тут следует толковать о детках. Бабы рожать перестали.

— Вот какой прогресс! — сказал с горечью зятю Иван Иванович. — Женщина без детей что телега без колес.

— Лучше меньше, да достойных, — веско сказал Кузовков. — Идейных и без всяких там умственных шатаний, — прибавил он басовитым, внушающим доверие голосом.

— Я знал одного идейного — хомут называл шлеей, — с насмешкой бросил Николай.

— Болтунов порядочно развелось. Чистоплюйных книжников, — покивал головой Прохор; тон голоса его был мягкий — он не хотел раздражать свою строптивую жену. — Работать разучились. На тяп на ляп. Стихия.

— Я в этом пункте не возражаю, — кивнул Василий Родионович, — гайки отпускать вредно.

— Для кого — вредно? — спросил Николай.

— Прежде всего для самого народа.

— Хорошо работать — одно, а гайки — вовсе другое, — сказал Прохор.

— Прилежанья силой не добьешься, — проговорил Иван Иванович, на что зять сейчас же возразил:

— Демократия на производстве допустима до нужных рамок.

— А кто установит такие рамки? — опять спросил Николай, все больше подзуживая своим тоном Кузовкова.

— Тебе об том меньше всего заботиться. Там есть кому думать, — Василий Родионович показал рукой кверху — в небо.

— Поводыри и стадо, — засмеялся Николай, особенно раздражая Кузовкова тем, что он подмигивал ему.

Уже давно смерклось, в ближних дворах угомонились с хлопотами хозяйки, и теперь над Демьяновском установилась почти ничем не нарушаемая тишина. Слышался только где-то в проулке счастливый смех девушки. Звезды густо обсыпали небо, и прорезался полный месяц.

— Пора, чай, и отдыхать, — сказала Дарья Панкратовна, угадав нужное время; все стали вставать из-за стола.

V

Через день, едва засветлело на небе, мужики отправились на покос по заросшим ракитниками и лозняками обложьям. От Тишковых шли Иван Иванович и Прохор. Хоть и побаивавшийся косьбы, Кузовков тоже увязался с мужиками. Он едва помнил, как держал в руках косовище, но азарт этой тяжкой крестьянской работы остался в его памяти. Однако ж Кузовков умом понимал, что дело это почти забытое в народе и, главное, ненужное нынче. Вместе с Тишковым шли соседи Князевы — старик Егор Евдокимович, его сыновья Михаил и Кирилл, гостивший пятый день у родителей. Егор Евдокимович, высокий, сухопарый и прямой, как палка, в душе своей побаивался, что старший сын вполне мог оконфузиться.

— Нет, я попробую. Не думаю, что трудно.

Старик покачал головой:

— Как хошь, я упредил. Не опозорься.

Сам же Кирилл Егорович был уверен, что работа пустячная. Он давно уже находился на той высоте, откуда любое мирское, народное дело казалось ему столь простым, что стоило только приложить физические усилия, чтобы исполнить его. Так думал до этой косьбы Кирилл Егорович. Мужики окрестили его министром, — сильны на язык!

Егор Евдокимович видел тот барьер, который сразу же, как только сын появился на лугу, разделил его с косцами. Такое обстоятельство угнетало старика. Егор Евдокимович дал сыну самую легкую косу, угадывая, что он упарится и с ней.

Было туманно и сыро, когда мужики цепочкой, с косами на плечах, поднялись из Волчьего оврага; на открытом месте уже было заметно светлее, и сквозь туманную тонкую кисею смутными сполохами розовела заря. На широких лопухах и на оранжевых высоких и сочных будыльях конского щавеля блестели крупные прозрачные горошины росы, дождем обсыпавшие руки и ноги, когда дотрагивались до них. Птицы уже поднялись к жизни нового дня. Место называлось Гороховым займищем. То густо, то редко тянулись ракитники, осинники и березняки вперемежку с молодыми дубами, изредка лишь над порослью возвышалось какое-либо старое, давно живущее на свете дерево, говорящее о том, как неразумны люди, пустившие под топоры погонные сосны, ели и могучие дубы, окружавшие Демьяновск. Пройдя еще с версту по разрытой проселочной дороге, косцы остановились сбоку довольно просторной поляны, спускавшейся в овражек, на дне которого дышал источник. Косьба не косьба, если нет поблизости чистой, родниковой воды. Быстро покидали на траву сумки с квасом и закусками. Несмотря на то что косы еще с вечера были приготовлены, Иван Иванович и Егор Евдокимович принялись их точить. Звуки бруска и стали отдавались едва ли не за версту в тихом воздухе. Затем само собой разобрались по местам; передом оказался Иван Иванович, а замыкающим Егор Евдокимович. Кузовков был поставлен между Прохором и младшим сыном Егора Евдокимовича. Кирилл Егорович двигался впереди отца. Расстановка косцов, казалось бы, произошла стихийно, на самом же деле все было продумано и взвешено. Кузовков стоял между двумя опытными косцами: что Прохор, что Михаил Князев отменно косили. Прохор шел вслед Кузовкову и по первым же взмахам определил, что тот не может косить. Он бил то пяткой, то носком, втыкая его в землю. Однако Василий Родионович подбадривал себя, укрепляя веру осилить эту исключительно трудную работу.

Но еще хуже и вовсе из рук вон плохо выходило у Кирилла Егоровича. Старик, Отец его, краснел от стыда, двигаясь следом за сыном и видя, как он безобразно махал косою. Кирилл Егорович упарился и взмок после первого же ряда; он думал, что мужики, дойдя до оврага, устроят передышку, но Иван Иванович как ни в чем не бывало, потряхивая косой, весело стал заходить на новый прокос. Если прокос Кузовкова выглядел кривым, то Кирилла Егоровича таким, будто по нему вдоволь повалялась целая дюжина пьяных. Трава была то выдрана с корневищем, то срезана по самым верхушкам, то умята и втоптана в землю, то так и сяк повалена. Старик Князев знал, что мужики сознательно, из чувства такта, ничего не говорят о безобразной косьбе сына, но что в душе они посмеиваются над ним. Ему было неприятно и как-то неловко за старшего сына, что он, родившись и выросши здесь, теперь уже начисто забыл все народное. Старик Князев на заходах старался не встречаться взглядами с мужиками; после третьего ряда он шепнул сыну:

— Приглядись. Не сумяться. Не бей пяткой. Клади ровно, с потягом косу.

Следующие прокосы и Кузовкову, и Кириллу Егоровичу давались еще тяжелее. Но если Кузовков, не умея косить, чувствовал в себе силу, то Кирилл Егорович к восходу солнца мог просто упасть. Никогда он не испытывал подобного бессилия, размяклости, дрожжеватости тела, и никогда, никакая работа не казалась ему тяжелее этой проклятой косьбы, и он проклинал себя, что пришел сюда. Мужики тем временем не только не испытывали усталости, но входили в азарт работы и, видимо, получали, как ни было трудно, большое удовлетворение.

Иван Иванович, голый по пояс и с завязанными снизу тесемками штанами, в рыжих сандалиях, продолжал двигаться передом. Его старая, тонкая, острая, как бритва, литовка с заясненным, натертым ладонями косовищем, грозно и послушно, будто играючи, ходила в руках. Он был одно целое со своей косой. Иван Иванович давал полный отмах назад, захватывая очень широкий прокос, легко подрубал густую, тяжелую траву, и та лавой, с сочным хряском под его тихие выдохи «а-а-ы-ых!» ложилась на ряд. Ни одной живой травинки не оставалось по его следу. Через два ряда, когда косцы спускались в лощину, Иван Иванович вытирал пуком травы лезвие и прикладывался бруском к стали. То же самое делали и другие мужики. Косу Кирилла Егоровича точил отец. После точения Иван Иванович глядел из-под ладони на солнце и, проговорив: «Надо поспеть до большой жары», заходил на новый ряд и с неослабевающей энергией и силой начинал откладывать валок. С той же сноровкой двигался и Прохор, могучая оголенная грудь его широко дышала. Прохор щурил левый глаз, как будто прицеливаясь к стенке травы, и тихонько, на выдохе, крякал; изредка, не останавливаясь, он поплевывал на ладони и, немного замедлив дело, опять наддавал. Слаженно и весело ухали косы. Младший сын Князева, Михаил, казалось бы по самому возрасту не знающий такой крестьянской работы, однако орудовал как толковый косец. Правда, не совсем ладно ему удавалось только на спуске в лощину, где трава стояла особенно густая, лопушистая и в пояс ростом, — тут требовалась не одна сила рук, но и та особая, нигде не заученная, но передающаяся из поколения в поколение крестьян сноровка. Прокос в лощине был труден, но Михаил осиливал его.

Старик Князев, один не снявший свою выгоревшую, выпущенную из штанов рубашку, больше всех поражал Кузовкова тем, что в таком — уже преклонном — возрасте (ему шел семьдесят пятый год) он косил, как молодой мужик. Князев повязал голову тряпицей, чтобы солнце не жгло лысину, и споро, без устали работал литовкой. Иван Иванович давно уже просил Князева продать ему косу. Тот сулил, но, однако, не продавал. Литовка Князева была вырублена им самим, и он берег ее пуще глаза. Старик говорил сыну Михаилу, чтобы он сохранил косу после его смерти, и сын обещал ему это, так как знал, что слишком многое у него было связано с ней.

Между тем солнце уже полновесно господствовало на небе и начинало припекать, в воздухе поднялся сухой металлический звон кузнечиков, и косить сделалось заметно тяжелее. Кирилл Егорович был красен, с лица его прямо на траву капал пот, зыбкая муть застилала глаза; порой ему казалось, что он не выдержит, упадет позорно на ряд, и, осознавая это, однако, как загнанная в мыле лошадь, которую пустили по кругу, продолжал из последних сил передвигать ноги. Пот заливал его глаза, но нельзя было оторвать руки от горячего и скользкого косовища, — он и без того все время боялся его упустить. Собственные ноги ему казались деревянными. В душе его, помимо сознания, поднималась неприязнь к мужикам, в особенности к Ивану Ивановичу. «Прет как машина! Черт его возьми!» — вертелось в его уме. В конце одного ряда Кирилл Егорович почувствовал, что силы его кончились, и он машинально выпустил из рук косовище, изнеможденно опустившись на колени. Облизывая толстыми, нашлепистыми губами соленый пот, Кузовков с радостью подумал о том, что не он так позорно опростоволосился. «Ну и работка, едва жив!» Он плюхнулся под куст, разинутым ртом заглатывая воздух. Мужики остановили работу, сконфуженно перетаптываясь около обессиленного Кирилла Егоровича. Старик Князев дал сыну воды из фляги. Тот судорожно пил, запрокинув голову и щуря глаза. Мужики из такта не обронили ни слова. Иван Иванович поглядел из-под руки на солнце — оно стояло в зените, потом бросил взгляд на скошенный луг и сказал:

— Переждем жару. Да и обедать пора.

— Что ж, пора, — сказал и старик Князев.

— Вон дымок курится, — кивнул на конец оврага Иван Иванович, — бабы, гляди, весь его добили.

Косцы спустились к источнику — на дне овражка тихонько звенела речка. Старики разулись, засучили штаны и, сложив ковшиком ладони, с жадностью напились.

— Ах, водица! Первый сорт! — подмигивая Кириллу Егоровичу, сказал Иван Иванович.

Напившись и умывшись, они подошли к хозяйству Дарьи Панкратовны. Порядочно прокопченный котельчик с мясным кулешом висел над угасающим костром. Жена Прохора Варвара, расстелив на траве в тени дуба скатерть, расставляла глиняные тарелки. Шагах в пяти лежала, щуря зеленые глаза, коза Марта и рядом с ней сидел, пофыркивая, кот Тарас Тимофеевич. Размяклая от жары и скуки Зинаида сидела с сыном поодаль, в тени куста жимолости.

— Садитесь. Не побрезгуйте, — сказала Дарья Панкратовна, обратившись к Кириллу Егоровичу.

— Я, Панкратовна, народ люблю, — ответил тот.

Все с жадностью, как бывает после напряженной и тяжелой крестьянской работы, принялись за еду.

VI

После обеда, когда спала жара, опять стали прежним порядком, кроме Кирилла Егоровича, которому Иван Иванович сказал: «Осталось мало — отдыхайте». Однако деляна, которую они решили скосить, была не такая уж маленькая, и произнес он это с одной целью: чтобы не умотать до конца Кирилла Егоровича. Тот был благодарен Тишкову, хотя и заявил, что он может выдержать до конца; на самом же деле он бы не прошел и одного ряда.

— Ты тоже останься, поможешь бабам в стряпне, — сказал Иван Иванович зятю.

Кузовков не стал хорохориться и живенько примостился чистить картошку.

— Не ахти какая наука, — пробормотал он, подмигивая Кириллу Егоровичу одним глазом, но тот, однако, не снизошел до разговора с ним, презрительно сжал губы и отвернулся; Кузовков же знал себе цену и не считал, что он значит меньше этого выскочки (он всех более или менее молодых больших начальников считал выскочками), и потому не придал значения выражению презрительности на лице Кирилла Егоровича.

— Все наша российская отсталость, — прибавил он не для того, чтобы получить ответ, но чтобы философски высказаться.

Кирилл Егорович поднялся и подсел к женщинам, заведя с ними разговор о знакомых людях, дабы избавиться от Кузовкова, который был неприятен ему. «Дай такому власть, — думал он о нем, — скрутит в бараний рог».

Часа через два беспрерывной (даже не остановились для курева) работы выкошено было так много, что от деляны осталась неширокая полоса тяжелого, перемеженного татарником и толстыми хвостами конского щавеля луга. Косьба шла с прежней силой и все так же с веселым говором, будто только что начали дело, становились на новый ряд, спускались в тень лощины и поднимались опять на освещенное низким солнцем пространство. Ходок и упорен в работе по-прежнему был и старик Князев, он только немного похрипывал в конце ряда и поводил костлявой, заросшей рыжеватым волосом грудью, видневшейся в расстегнутой рубахе. Иван Иванович реже говорил и, как было заметно, наддавал ходу, размашистее бросал косу, все с той же тщательностью, будто по нитке, подрезая траву. Прохор ходил замыкающим, давая на полную руку отмах и постоянно, без причины, улыбаясь своим курносым лицом. Михаил покрикивал на шедшего впереди отца, на что старик показывал, в скупой улыбке, все сохраненные желтые зубы, изредка произносил: «Балуй, шельмец».

Солнце склонилось к горизонту и косыми, уже не горячими, теплыми и мягкими вечерними лучами било по поляне, лаская натруженные руки и спины косцов; в тени, в лощине, уже чувствовалась живительная сырость тумана и ощутительнее разливался в воздухе запах теплой земли. Мужики докосили деляну, вытерли травой косы и обмыли их в чистой воде. Было решено, как водилось по старой привычке, ночевать здесь же, под дубом на вольном воздухе. Дарья Панкратовна приготовила уху из ершей, которых привез перед вечером Николай, и когда косцы завершили дело и подошли к хозяйству женщин, от котельчика потягивал такой ароматный дух, что мужики закрутили от удовольствия носами. Коза Марта, настроенная вполне добродушно, в покое лежала около орехового куста, пережевывая жвачку. Кот Тарас Тимофеевич, настурчив короткий хвост, ластился к ногам хозяйки, так как очень любил рыбу. Зинаида что-то дошивала. Кирилл Егорович деятельно помогал женщинам в стряпне и выглядел несколько комично в повязанном фартуке. Кузовков потихоньку потягивал из баклажки пивцо и с завистью думал о том, что, если бы судьба повернулась по-другому, он бы достиг не меньшего положения, чем Князев. К этому мнению он пришел окончательно, послушав разговор Кирилла Егоровича с женщинами. Расстелили опять скатерть и со всех сторон обступили котельчик с ухой. Николай привез еще бутыль квасу: хорошо поработавшим мужикам следовало, конечно, и отдохнуть.

Месяц наконец-то выпутался из бесконечных ветвей дуба и вышел на чистый звездный простор неба. В лощине, под речкой, начал пилить коростель, и, как бы опомнившись, что упустили свое время, дружным хором заговорили лягушки. С покоса тянул теплый ветерок. Мужики и женщины ели из двух общих больших глиняных посудин, а Кириллу Егоровичу налили одному в чистую, в цветочках, тарелку. Тем самым ему отдавалась почтительность как большому начальнику. Старик Князев и гордился таким положением сына, и осознавал, что мужики отдаляли его от себя как человека, который не понимал их жизни.

— Славная уха! — похвалил Кирилл Егорович. — Давно такой не пробовал.

Иван Иванович с большой гордостью подумал: «А кто же делал? Жена!»

— Уха верно что надо! — поддакнул Кузовков, работая усиленно ложкой.

— Может, недосолена? — спросила Дарья Панкратовна, как всякая хозяйка ревниво следившая за тем, чтобы все ели основательно.

— В точку, мать! — кивнул Прохор, придвинувшись поближе к полно налитой миске.

Кирилл Егорович еще раз похвалил уху и очень скоро уписал миску, не заметив, как объемистый половник в руках Дарьи Панкратовны наполнил ее опять до краев. Налили еще квасу.

— Просто как, а приятность! — сказал Прохор, радуясь жизни, точно ребенок, и не скрывая этого.

— Где просто, там и не тягостно, — заметил Иван Иванович.

— Ну как жизнь? Настроение? — спросил Кирилл Егорович, взглянув на Ивана Ивановича.

— Живы, — скупо ответил тот.

— Что же деревня? — В интонации его голоса звучало искреннее любопытство.

— Тут как понимать, — положив ложку, сказал Иван Иванович, — маловато нынче прилежанья к землице. Отучили людей от земли!

— Да, верно. Но все-таки у нынешней деревни есть какие-то особенные черты?

— Всякое есть, — скупо сказал Прохор за отца. — Кругом голо.

Кириллу Егоровичу стало очевидно: они не хотели при нем свободно все говорить и напряженно помалкивали, как бы ожидая каких-то особенных его высказываний. Долго молчали и закурили сигареты Кирилла Егоровича.

— Я хорошо понимаю, что старой деревни нам всем жалко, — продолжал Кирилл Егорович, — но что же делать? Время не остановишь. Да и что плакать по старине? По халупам под черной соломой? Это смешно! — И Кирилл Егорович действительно рассмеялся.

Ему тоже ответил смешком Кузовков, но все глухо молчали, и по их напряженным лицам, в особенности по лицу Ивана Ивановича, Кирилл Егорович определил, что они никак не могли поддерживать такое его мнение.

— Какая она ни будет, а деревня обязана нас кормить, — сказал строго Кузовков.

— Почему ж обязана? — спросил старик Князев.

— Не мы же, горожане, поедем землю пахать?

— Так вопрос ставить не следует, — поправил его Кирилл Егорович. — Я думаю, что чем скорее мы перейдем к системе агрогородков, тем быстрее решим проблему.

— А что за городки? — спросил Иван Иванович, слышавший второй раз об этом.

— Современные благоустроенные поселки, застроенные двухэтажными домами.

— Так-так, — проговорил Прохор, — например, в Ступине понастроили желтых коробок в два этажа. А толку? Понавешали ковриков с лебедями, а за луковицей бегут с утра пораньше в магазин.

— А там, понятно, луковицы нету, — сказал Иван Иванович.

— Само собой. Воды в ванных не оказалось — туда начали сажать поросят.

— Такое безобразие говорит о бесхозяйственности, — бросила с желчью Зинаида.

— Мы должны на все смотреть сквозь призму идеи, — заметил веско Кузовков. — Взять хотя бы рабочего. Если он не общественник, то в нем изъян.

— Второго сорту, — поддел его Прохор.

— А ты как думал? Людей надо выковывать. Сами по себе они могут пастись ради хлеба насущного. — Тон Кузовкова звучал непререкаемо, и во всей позе его была каменная тяжесть.

— Мысль, конечно, верная, но слишком лобовая, — с начальственной уверенностью заметил Кирилл Егорович.

— А я так считаю! — сказал твердо Кузовков, не желая уступать ни в чем Князеву.

Кирилл Егорович развел руками: не намерен такого одубенелого человека ни в чем убеждать.

— И много, интересуюсь, ты наковал? — спросил с насмешкой Кузовкова старик Князев.

— Много. Я у себя в цеху весь молодняк насчет общественности в кулаке держу. У меня в своем угле не засидятся. Такой курс, — и при этом Кузовков действительно сжал кулак и пристукнул им по коленке.

— Мужа ценят на заводе, — вовремя вставила Зинаида.

— У всякого своя душа, у старого и молодого, — вставил Иван Иванович, сворачивая собачью ножку и поглядывая на ярко разгоревшееся зарево месяца.

— Если я буду у себя в цеху всех подводить к душе, то у меня прогорит не только план, но и всякая коллективность в духе идеи, — ответил тестю Кузовков.

— Современная жизнь требует энергии и деловитости, — сказал внушительным тоном Кирилл Егорович.

— Душа требуется повсюду, — сказала Дарья Панкратовна и тут же прибавила, чтобы заглушить спор: — Был бы мир да лад.

— В миру да в ладу может возникнуть собственническая стихия, — стараясь не поддаться напевному, все сглаживающему голосу Дарьи Панкратовны, опять с твердостью произнес Кузовков.

— Надо больше думать о прилежанье к делу, — заявил после молчания Прохор, — много людей скверно работают.

— Что верно, то верно, — кивнул головой старик Князев.

— Надо думать не о прилежанье, а подвинчивать гайки. У меня, к примеру, в цехе есть тип — слесарь Мухин. «Я, говорит, свою норму сделаю, а больше — не намерен, потому что не ишак. А хочешь держать передовым цех — вкалывай сам». Налицо — антиобщественный элемент. И если бы один такой! Сеет зловредные семена, — проговорил с возмущением Кузовков.

— У человека не две, а одна жила, и он не машина, — возразил зятю Иван Иванович.

— У человека в работе должно быть силы столько, сколько требует общество, — стоял на своем Кузовков.

Прохор коротко засмеялся и хлопнул его по плечу, задержав на нем свою руку.

— От одной работенки, брат, и лошади дохнут.

Василий Родионович, не допускавший панибратства с простыми людьми, сбросил его руку.

— Ты побасенки держи при себе, — проворчал Кузовков, отодвигаясь от него.

— О рабочем человеке, конечно, следует заботиться, — сказал Кирилл Егорович, встретившись с одобрительным взглядом Ивана Ивановича, — но строгость необходима.

— Без строгости нельзя, — кивнул Иван Иванович.

— Что касается, к примеру, инженеров, то я бы их после института отправлял на выучку к передовым рабочим, — заметил Кузовков, — годиков этак на пять.

— И стал бы их учить со своей семиклассной грамотенкой, — поддел его Николай.

— Главное, парень, не классы, а идейная подкованность. Вот фактор! — проговорил с невозмутимостью Кузовков.

Костер давно уже угас, и женщины, поодаль от мужиков, уснули на скошенной траве. Кот Тарас Тимофеевич, свернувшись клубочком, тоже спал около ног Ивана Ивановича. Марта бросила жевать и тихо дремала, положив на плечо Дарьи Панкратовны усатую голову. Иван Иванович поглядел на сместившиеся к западному полушарию звезды, ощутил в воздухе росу, крякнул и сказал:

— Пора, видно, спать.

— Да, пора, — подтвердил старик Князев.

Все стали укладываться и стелить пиджаки на охапки травы. Прохор разулся, протянув под ветерок ноги, и Кирилл Егорович, поморщившись от запаха пота, отодвинулся от него.

VII

На другой день была суббота, и старики Тишковы, как и всегда, не нарушая установленного порядка, собрались в баню. Кузовков, любивший попить пива в парилке, захотел пойти с тестем. Старик Князев не отстал от них; Кирилл Егорович, решив до конца понюхать нынешней народной жизни, в самом веселом расположении духа тоже надумал отправиться с ними. Дарья Панкратовна еще с утра заготовила белье и два березовых веника. До обеда кропил дождик, лениво постукивал гром, над заднепровской долиной вилась молния, и приехавшим в гости было как-то неприютно и скучно. Зинаида ходила по родительскому дому, ругала толкучки в магазинах и разную нехватку.

— До каких пор? Толкают речуги про соцкультбыт.

— Парильня, наверно, живодеровка? — не без опасения спросил Кузовков.

— На то она и парильня, — подмигнул Иван Иванович, обминая свежие, хорошо пахнущие привяленным листом березовые веники.

Городская баня находилась в верхней части городка, рядом с кладбищем, на спуске в овраг. Она была старая, уже посутуленная и глядевшая в землю, но именно ее, а не новую на другом конце городка, любили мужики. В примылке пахло раскаленным котлом и тем особым духом, который можно почуять только в сельской бане. На скамьях разделись и, стыдясь друг перед другом наготы, по одному нырнули через порог, где тотчас же их облепил текучий жар. Кирилл Егорович машинально присел, чтобы передохнуть и оглядеться. Мужики же спокойно, перекидываясь репликами, налили кипятку в шайки и запарили веники. Старик Князев полез первым на полок. Запахло гибнущим березовым листом.

— Прошка, подкинь духу, — приказал сыну Иван Иванович.

Тот исполнил волю отца, подцепил целый ковш кипятка и, широко размахнувшись, «наддал газу» — шваркнул на раскаленную докрасна каменку. Тотчас столб немыслимой жары полоснул по их лицам. Мужики между тем степенно, как будто к важной работе, готовились к парилке. Иван Иванович слил одну и запарил в другой воде веник, добавив туда мыла; он отряхнул его и пропустил сквозь ладонь, ощутив мягкую бахрому словно шелковых листьев. Веник был что надо! Старик Тишков крякал, распутывая тесемку, которой всегда была перевязана его правая нога на счастье. Николай, окатив из шайки полок, замывал ступени, чтоб не поскользнуться. Все это не без ужаса наблюдали Кирилл Егорович и Кузовков.

— Прошка, Николай, похлестайте спервоначалу гостей, — распорядился Иван Иванович. — Что ж, Егорович, лезьте, — с вежливостью обратился он к сыну Князева. — Давай, Василий! — уже другим тоном, как своему, сказал он зятю.

— Была не была, — засмеялся Кирилл Егорович, будто решившись на слишком отчаянное дело, быстро, с прыткостью молодого поднялся по ступенькам на полок; тотчас садный жар захватил его дыхание. За ним не дыша, с остановившимися глазами и как-то торчком влез Кузовков и сразу же, как тяжелая плаха, чтоб легче было дышать, лег животом на полок. Вытерпеть в таком аду и пекле, казалось, не было никакой возможности, но, однако, им предстояло еще новое испытание.

— Поддай еще маленько, — услышали они голос Ивана Ивановича.

«Господи, да это ж конец!» — обратился вдруг к богу Кузовков, машинально поджимая ноги. Их окатила новая волна удушающего жара. Кирилл Егорович задохнулся, ловя разинутым ртом воздух — ему показалось, что он весь загорелся, — и сделал движение, чтобы уползти вниз из этого ада, но тут он почувствовал вжикающие, хлещущие горячие удары веника по груди и по ногам. Прохор считался одним из самых заядлых парильщиков Демьяновска и понимал толк в таком деле. Он забыл о том, кого он парил, и с полным самозабвением работал веником, через определенные промежутки умакивая его в шайку, с новой силой то рассыпал мелкую чехарду, когда засекал по толстым белым ногам Кирилла Егоровича, то наносил ровные, размеренные удары по груди и плечам.

Николай хоть и не такой мастерский, как брат, парильщик, однако работал хорошо и лупил во всю силу совершенно одуревшего красного Кузовкова. Тот мычал и пихался ногами, стараясь нащупать край полка, чтобы сползти вниз, но это ему не удавалось.

— Асса!.. Держись за воздух — жив будешь! — приговаривал всякий раз Прохор, должно быть забыв о своей жертве.

Кирилл Егорович давно уже не знал, где низ и где верх, изо всей мочи терпел только потому, чтобы не уронить своего достоинства. Но дальше терпеть уже не имелось никакого духу, он крепко ухватил хвост веника, решив не выпускать из руки, что-то бессвязное проговорил и, едва жив, сполз по ступеням с полка.

— Хватит! Пошел… Иди к черту!.. — бормотал Кузовков, уворачиваясь от веника и тоже, следом за Кириллом Егоровичем, сползая на четвереньках вниз, щупая свои волосы, так как ему показалось, что они сгорели. Прохор, не раздумывая, и того и другого окатил из шайки холодной водой.

— Баста! — крикнул он так, точно похоронил их.

Между тем мужики степенно, спокойно и деловито влезли на полок, и вскоре послышался гибкий, сочный, хлещущий звук веников — работали в две пары, — да покряхтыванье, покрякиванье и короткое веселое приговариванье вроде: «Швыдче! Крепче! Не плошай!» На полке блестели зубы, белки глаз и мелькали веники, но кто кого сек, ни Кирилл Егорович, ни Кузовков не могли определить. Кузовков незаметно приотворил дверь, чтоб выпустить в примылок жар, и вяло, будто обваренный, брызгал на свое толстое тело воду из шайки. То же самое делал и Кирилл Егорович; белое, как репа, сытое тело его сейчас было красно, распаренно и размякло; ему было неловко, в особенности перед отцом, который, как он знал, всегда ставил его в пример и говорил, что «мой Кирюха сам и есть народ».

«Скверно… сволочная баня. Зря поперся», — думал Кузовков, лениво плескаясь из таза и с трудом приходя в себя.

— Шпарь шибче! — крикнул Иван Иванович. — Колька, кинь жару!

Блестя смугло-глянцевитой спиной, Николай слез вниз и, зачерпнув по края ковш, ударил посередке каменки; синий жар винтом захватил полок, все заволокло плотным паром, и только слышался ухлест веников и реплики мужиков.

— Пошла драть!

— Что ж, мужики, еще духу надо!

Николай опять деловито слез с полка и с маху, один за другим полоснул два ковша на еще краснеющие камни. Вскинувшийся жар был такой ужасающий, что Кирилл Егорович не выдержал и выполз в предбанник, а за ним без промедления, согнувшись в три погибели, проследовал и Кузовков. Сюда долетал смех, говор и выхлест веников. Прошло еще не менее получаса, и мужики, веселые и горячие, тоже вывалились в предбанник. Все с тем же говором, смеясь и перебивая друг друга, они стали вытираться холщовыми полотенцами и одеваться. Тут же в предбаннике их ожидала трехлитровая бутыль с квасом, поставленная в шайку с ледяной колодезной водою.

— Матвеевна хорошо натопила! — похвалил Иван Иванович, опорожнив стакан холодного кваса.

— Мировая баня! — сказал Прохор, раскладывая на газете сушеную рыбу.

— А вот летось мы парили главного режиссера областного театра. Фамилия у него какая-то короткая: не то Шпак, не то Шпик, — сообщил Прохор, покатываясь со смеху. — Так он, бедняга, едва не отдал концы. В примылок выполз на карачках. Час сидел, никак не мог очухаться.

— Откровенно сказать, я тогда перепугался, — сознался Иван Иванович.

Квас кончился, мужики замолчали и, так же как и на косьбе, ничего не сказав Кириллу Егоровичу и Кузовкову, прихватили веники и белье и вышли наружу.

VIII

Родители были недовольны дочерью Зинаидой. Она десятый год жила на Севере, в поселке добытчиков газа. Но ее образ жизни не был для них неожиданностью, плохих привычек улицы она поднахваталась, когда жила еще здесь, в Демьяновске: курила, излишне красилась и не отказывалась от рюмки; такая она туда уехала. Прибавилась лишь нервозность и раздражительность. Какая-то в ней уже была накипь, желчная и едкая. Но, может быть, они просто забыли? Иван Иванович понимал, что так делали многие женщины, и старался не осуждать дочь. Ему было только немного грустно, когда он смотрел на нее. У детей прокладывались свои пути, непохожие на те, по которым прошли они, родители, и потому следовало быть терпимыми. Но, думая так, Иван Иванович не мог избавиться от озабоченности и даже от смутной тревоги, которая проистекала еще и оттого, что у дочери был «дебелый муж», как сказала о нем Дарья Панкратовна. Его дебелость, без сомнения, сказывалась на Зинаиде. Дочка желала пожить в свое удовольствие, и родители понимали ее: так поступала не одна она. Нынешнее поколение не хотело жить так, как прожили они, и Иван Иванович осознавал, что тут — непреложный закон самой жизни. Он не осуждал дочь и вообще молодых, он лишь удивлялся, как все быстро, на глазах, менялось. Жене он сказал:

— Нам, мать, Дарья Панкратовна, за ними не угнаться. Мы с тобой старые.

— Нервозная Зина, — вздохнула Дарья Панкратовна. — Ты бы, как батька, попытал, может, у нее на душе неладно?

— Пробовал. Уклоняется от разговора. Досаждать ей особо не надо, мать.

— Не развалилась бы ихняя семейка. Вот чего, Иван Иванович, я боюсь!

— У меня у самого такая мысль в голове. А что нервная, то об том, Дарья Панкратовна, мы должны понимать: мы не знаем той ихней жизни. У нас — одна, а у них — другая. Печать кладет. Следует быть терпимыми.

— Твоя правда, а все ж тревожусь я чего-то… — снова вздохнула Дарья Панкратовна.

После обеда они заговорили с дочерью. Кузовков, насвистывая, ушел удить рыбу в Днепре. Зинаида сидела размягченная — от сытного обеда, лени и скуки.

— Какая ж у вас там жизнь? — осторожно полюбопытствовал отец, отчего-то боясь встречаться с глазами дочери.

— Нормальная, — бросила Зинаида, не желая посвящать родителей в подробности. — Нам трехкомнатную дали.

— А вы счастливы-то сами?

— Как ты видишь — мы приехали не нищие, — удивленно пожала плечами Зинаида. — Мы живем как современные развитые люди, — прибавила еще, на что родители ничего не ответили.

Она чувствовала, что старики были недовольны ею, и начинала все больше злиться.

— Ты бы, доченька, бросила курево, — осторожно сказала Дарья Панкратовна, — что ж тут хорошего?

— Успокаивает, мать. Да теперь почти все курят. Другое время.

Иван Иванович веско заметил:

— Переимать дурное — известно, ума не надо. За дурным не надо в лес ходить — само лезет в руки.

— Ты, батя, отстал от жизни. Теперь другие понятия.

В калитке показалась крупная, солидная фигура Кузовкова. Улов его оказался из рук вон скудный: поймал всего три плотвицы и одного крошечного пескаря. Кузовков покрякивал от смущения.

— Клева нет, — пояснил он, поймав немой вопросительный взгляд тестя, — или, может, вся рыба передохла?

— Как ловить, — сказала Наталья.

— На ушицу маловато, — заметила Дарья Панкратовна, заглянув в ведро.

— Ты не умеешь ловить, — сказал отцу Вася, посмеиваясь над ним.

Василий Родионович поморщился и подумал: «Надо мальчишку в руки взять. Родителя он обязан чтить».

— Ты только умеешь командовать людьми… — прибавил еще сын, по детской наивности не понимая всех тех чувств, которые при таких его словах испытывали отец и мать.

Кузовков глядел в окошко — на резную колышущуюся тень от яблони — и говорил, четко расставляя слова:

— Жди, понимаешь, хорошего от такого поколенья. Дети должны расти в рамках. Без жесткой руки нельзя. Вредно.

— Жестокостью любить не заставишь, — возразила ему Наталья.

— Вот-вот, все сумасбродство от таких разговоров.

Гости Тишковых еще пробыли две недели. Они много и старательно ели и пили — аккуратно подбирали все, что ни выставляла на стол Дарья Панкратовна. Дни стояли светлые, сенокосные — с поля тянуло клеверным медом, заречной благодатью; в лугах пестрело стадо коров, и вечером, поднимая бурую пыль, оно расходилось по улочкам Демьяновска; пахло парным молоком, дыханьем скотины, речной свежестью. Городок утопал в садах, за заборами уже бурели яблоки, темнели сливы, сочно зеленел крыжовник, ярко и празднично желтели подсолнухи. Приглядываясь к Старой Смоленской дороге, Иван Иванович часто с гордостью говорил:

— Поди-ка завоюй ее!

Кузовков хмурил низкий лоб, относясь настороженно к подобным мыслям, считая их ограниченными, вытекающими из доморощенного патриотического закваса, и солидно возражал тестю:

— Надо смотреть шире. Нельзя запираться в своих стенах — так учит интернационализм.

Слово это он произносил как-то пронзительно-желчно, так что Иван Иванович даже вздрагивал — резало слух.

После обеда, как правило, ходили гулять, прихватив с собой Марту. С самого же первого дня коза вступила во враждебные отношения с Кузовковым и Зинаидой. Но если последнюю она немножко щадила, то Кузовкову старалась досаждать, как только могла. О козе Тишковых знала половина Демьяновска. Отличаясь среди своих собратьев живым характером, Марта каким-то особым чутьем умела различать людей. Иван Иванович говорил о козе: «Продувная шельма! Образованная». Едва только спустились в овраг, Марта довольно ощутимо стукнула рогами Кузовкова под зад.

— Сноровистая, — улыбнулся Василий Родионович, однако не без опаски поглядывая на невзрачную животину. Порядочное расстояние шествовали мирным порядком, но, как поднялись из оврага, коза довольно-таки вертко, подпрыгнув, ударила Кузовкова опять под зад. — Иди… иди… рога обломаю! — негромко, со злостью проговорил Кузовков.

Марта вильнула хвостом, отскочила и, не долго думая, ударила его еще по коленкам.

— Я тебе! — начиная выходить из себя, погрозил ей кулаком Кузовков. — Рога обломаю. Черт его душу знает, что за скот!

— Характер, — коротко и веско объяснил поведение козы Иван Иванович.

— Ей надо принюхаться к чужим, — пояснила Дарья Панкратовна.

— Это я-то чужая? — вскинулась Зинаида, косясь на животину, которая, однако, с самым добродушным видом уминала листья ракитника.

В тот же вечер состоялся разговор Зинаиды с Натальей. Тогда, в день приезда, Зинаида желала сблизиться с сестрой, но у них не получилось разговора.

Они присели на скамейку в огороде. От Натальиных рук пахло огуречником, полынком, на обветренном, ровно загорелом лице ее светилось выражение душевной ясности и покоя.

— Я все хочу у тебя спросить, Наташа, — начала Зинаида как можно ласковее, — ты больше уже ничего не ищешь в жизни?

Наталья хорошо понимала, о чем она спрашивала; «ничего не ищешь в жизни» в ее представлении значило — не ищешь мужа. Она улыбнулась, ясными глазами глядя на сестру.

— Что не цепляюсь ни за чьи штаны? — спросила Наталья.

— Не хочешь же ты сказать, что тебе так хорошо жить? — раздражаясь под ее улыбчивым взглядом, спросила и Зинаида.

— Будет еще хуже, если только найти мужика.

— Конечно, любовь. Я понимаю. Но ведь годы, Наташа, проходят. Все лучшие годы, как поется в песне.

Наталья долго молчала отвернувшись; теперь глаза ее не смеялись — в глубине их стояла большая и невысказанная печаль, и в углах поджавшихся губ угадывалась полынная горечь.

— Я свою любовь, сестра, похоронила, — тихо выговорила она, и голос выдал большое ее волнение.

— Что за история? Когда?

— Пять лет назад.

— Он что, бросил тебя?

— Сгорел на пожаре, — глаза Натальи увлажнились, но она поборола свою слабость.

— И ты пять лет одна?

— Тебе кажется странным?

Зинаида же такую жизнь считала не только странностью характера сестры, но и не совсем нормальным явлением. Она с удивлением смотрела на Наталью.

— Жизнь-то дается раз, — сказала она ей.

— Так что же? — Наталья опять подняла на нее свои ясные глаза.

— Извини, но я говорю не как чужая, — она хотела сказать: «Тебе — тридцать, и в нашем роду не было вековух», но сдержалась.

Наталья не ответила ей, и они сидели минут пять молча. Зинаида быстро поднялась, направилась к крыльцу.

Гости Тишковых уезжали следующим утром. Они порядочно положили в свои чемоданы солений и копчений из неистощимых запасов Тишковых, основательно опустошив их погреб. Провожая их на автобус, Иван Иванович хотел сказать им важные слова о любви к жизни и о детях, которых мы должны научить доброте, но он отчего-то удержался и только долго махал им своей выгоревшей кепкой.

IX

На другой день после того уезжал из отпуска от родителей и Кирилл Егорович. Отец его, старик Князев, был недоволен своим сыном. Он понял, что вся его гордость им как большим человеком неумолимо порушилась. Кирилл Егорович находился в должности директора крупной электростанции на востоке. Раньше старик Князев гордился сыном, говорил о нем:

— Кирюха-то наш посля окончания института в Москве не стал топтать пороги, чтоб пристроиться к столице, а вона куды махнул — на стройку лектрической станции, где медведи да комарье.

Но затем, когда сын сделался директором, старик заметил, что он сильно изменился к худшему. Сын одурманился властью. Во всей осанке его появились дородность и сановитость. На простого человека теперь он смотрел с небрежностью, свысока.

«Упивается, несчастный, должностью! Не понимает одного, что жить-то без души нельзя. А какой ласковый был хлопцем. Пропал, ей-богу, пропал сын!»

Старик понял, что сын зажирел и окончательно оторвался от той народной среды, которая взрастила его. Таким увидел теперь своего сына старик Князев. Если еще на косьбе он с гордостью говорил мужикам, что «Кирилл выделился по уму», то теперь он старался избегать разговоров о сыне. Оставшись с глазу на глаз с женой, Егор Евдокимович тяжело вздохнул и произнес:

— Ох, плохо, мать!

Анисья не понимала, о ком он говорил, и переспросила его.

— Я веду речь об Кирилле, — пояснил старик.

— Что ты, что ты! — замахала та руками. — Белены объелся не ровен час? Что мелешь-то?.. Фу! Да он же, дурень старый, вон в каком почете!

Старик, насупясь, сидел тяжело за столом, — буровил взглядом половицу и, тяжело вздохнув, бросил слова, заставившие затрепетать Анисью:

— Высоко, вишь, летает, да низко сядет.

— Не говори так! Подурнел, что ль, на старости?

— Это ты выстарившаяся дура. Слепая! Наш сын глядит свысока на людей.

— А раз его подняли — так есть за что.

— «Есть за что»! — передразнил он ее. — Сам лез. Да мне, рассуди головой, разве резон родного сына хаять? Мне страшно за него! Понимаешь ты, нет, — его могут самым натуральным образом выставить с должности по нонешнему времю?! Сегодня — царь, а завтра — нуль. Вот чего боюсь, — признался Егор Евдокимович.

Старуха вновь замахала руками:

— За что же его от должности-то отставят?

— За что? Поверх голов глядит. Вчера инвалид войны, Лучкин, золотой человек, подошел насчет квартеры подсобить. А он ему спину показал. Хорош избранник народа!

— Ну ты, я вижу, седни не к добру разошелся! — воинственно проговорила Анисья, чтобы урезонить его.

— Пять ден назад другой человек, из Осиповки, тоже инвалид, слезно умолял помочь охлопотать пенсию, какая ему причитается. Наш же сынок так рыкнул — у того ноги затряслись со страху. А эта разодетая кукла, женка, чего стоит? Научилась шпаклевать физиономию. Велика наука! Сдается мне, что она, стерва, и зад красит. Вчерась одни ногти на ногах полдня ухоживала. А послухай, как она гундосит скрозь нос — словом, все в том и дело.

— Она, чай, не старая, — продолжала защищать Анисья.

— Так что ж, что не старая? Одна она, что ль, молодая? Отродясь, видно, кобылища не работала. А обувка! Подметка-то у ней тоже не подметкой зовется — как это? Платформа. Как вседно в эшелоне. Придумали ж, черти. Будто русский наш, прародительский-то, язык, оскудел. Другого словца не сумели найти. А какая, рассудивши, она платформа, ежели обыкновенная подметка? Несуразица. А каблуки у туфлей. Ты видала? Все равно что ножки рюмок или шилья. Как они, интересно, только могут выдерживать вес кобылы. Видно, что не наши фабрики мастерили. А вчера номер выкинула: смех и грех. «Добудьте, говорит, мне побольше пива. Как можно, говорит, больше». Понятное дело, думаю, пивца бабенка захотела. Иду, стало быть, в магазин, выстаиваю часовую очередь, несу трехлитровую бутыль — больше не дали. — Егор Евдокимович на минутку замолчал, сосредоточенно глядя на конец незакуренной папиросы, точно собираясь с духом. — И для чего ж, ты думаешь, она просила много пива? Мыть физиономию! Разбей меня гром, ежели брешу. Вышел я свиней поить, а сноха-то наша налила в рукомойник пива и без зазрения совести полоскает им ряшку.

— Ты, должно, плохо разглядел, — сказала, не веря, Анисья.

— Пойди понюхай рукомойник.

— Помалкивай. Проводим по-хорошему.

— Ты женку Евдокима Матюхина видала? Похожа она на нашу сноху? Ну говори — похожа? — встопорщил брови старик Князев.

— Хорошая баба — тут ниче не скажешь.

— То-то! А она-то тоже — женка начальника. Больной старухе Казанкиной бельишко перестирала, картошку окучила. Вот это — баба! А наш какой сам, таку и женку сыскал. Два сапога с одной, брат, ноги. Попалась краля!

В прихожую вошла рослая, полная, с яркими рыже-пегими крашеными волосами молодая женщина. Это была жена Кирилла Егоровича Ирина. Она выглядела одновременно и молодой, и все уже испытавшей, ничему не удивляющейся. За ней покорно, тяжело отдуваясь, вошел Кирилл Егорович. Они ходили купаться на реку и были в хорошем настроении.

— Дик городишко, — сказала, позевывая, Ирина, — построили ресторан, а там сидит полтора человека.

— У людей трудовые денежки. Лишних нет! — бросил старик Князев.

— Не думаю. У них в кубышках, я уверена, громадные деньги.

— Откуда же в нашем Демьяновске они могут взяться? — возразил ей Егор Евдокимович. — Когда ты жила в таком же городишке, они у тебя были?

— А базар на что? — задетая за живое, спросила со злостью Ирина.

— На базаре у них нынче не богато, — заметил Кирилл Егорович.

— А вообще-то базары — стихия мутная.

— Этакая стехея шумела на Руси века, — возразил сыну Егор Евдокимович.

Кирилл Егорович со снисходительной насмешкой взглянул на старика отца, не желая оспаривать его суждения.

— Сидайте завтракать, — засуетилась Анисья.

За столом сидели напряженно, несмотря на то что Кирилл Егорович шутил и старался всячески задобрить и ублажить стариков. Егор Евдокимович глядел в стол, не поднимая своих тяжелых глаз и изредка покрякивая, что, как догадывался сын, не предвещало ничего хорошего. В конце завтрака сын коснулся (второй раз за приезд) разговора о переезде родителей на жительство к ним. Старики молчали. По их глухому молчанию Кирилл Егорович с женой определили, что они не стронутся с места.

— Угол-то насиженный, — только и сказал, все не поднимая глаз, старик, — доживем век тут. Да и далеко туды, на восток-то.

— Мы всегда рады вам, — сказала Ирина таким тоном, по которому можно было угадать, что она сильно обеспокоена, если старики не ровен час стронутся к ним.

Когда были уложены чемоданы и старик остался наедине с сыном, между ними произошел напряженный и тяжелый разговор. Сидели в горнице.

— Тебя любят люди? — спросил прямо, строго и требовательно Егор Евдокимович.

— На такой вопрос нельзя ответить сразу, отец. Люди ведь разные.

— Люди разные, а народ не обманывается. Он знает, где пряник, а где кнут.

— В народе всего много, — улыбнулся Кирилл Егорович, относясь к философствованию отца с иронией, но не желая это прямо показать ему.

— В народе — правда, — сказал старик.

Кирилл Егорович терпеливо и с тактом смотрел на родителя.

— Всякая там, отец, правда.

— Ты ведь с народом покуда языка не нашел, — напомнил старик с горечью, переживая за сына.

— Я кое-что, видимо, все-таки стою.

— Не ведаю, Кирюха. Я тебе батька, не чужой. Стыдно мне. Не ведаю, чего ты стоишь, — повторил Егор Евдокимович.

Брови Кирилла Егоровича в изумлении поднялись. Он знал отцовский характер, но не мог предположить, что старику может быть стыдно за него.

— И чего же ты, интересно, стыдишься? — спросил он, и на губах его опять появилась неприятная старику улыбка человека, считающего себя непогрешимым и стоящим выше житейской прозы.

— Того! — огрызнулся Егор Евдокимович, раздражаясь от его тона и этой улыбки. — Ты к людям задницей поворотился. А они не хуже.

— Ты сегодня не в духе, батя, — поднялся Кирилл Егорович.

— Ты там, однако ж, не забывай! — коротко сказал отец, не пояснив, чего он не должен был забывать, но что понял Кирилл Егорович — как грозное и тяжелое предостережение ему — полного отрыва от народных интересов.

Больше они не сказали ни слова. Старик сдержанно-напряженно простился с сыном и снохой.

X

Нельзя не коснуться еще одних соседей Тишковых, доживающих век стариков в своем довольно большом и уже явно разваливающемся деревянном доме, который когда-то выглядел весьма внушительно. Это были брат с сестрою — Лючевские. Они активно занимались меною, и с этой целью Лючевский иногда пускался в поездки для сбывания товаришка, каких-нибудь антикварных вещей: икон, крестов, подсвечников и прочего, что он здесь, в Демьяновске, естественно, добывал даром. Демьяновцы об Лючевских говорили: «Единоличники». Слово это, как банный лист, так и пристало к ним.

Отец Лючевских был скупщиком, потом, перед революцией, подвизался в роли управляющего здешнего имения, хозяин которого, усердный картежник, прожигавший свою грешную жизнь в Питере, почти не показывался в деревню, что дало возможность Лючевскому понахапать и понатаскать в свое гнездо; жилка передалась и детям. Однако Анна Сергеевна готовила себя к поприщу благородному и училась в гимназии, но все мечты окончились в этом тихом углу.

Анне Сергеевне, по слухам, стукнуло девяносто, но по дамскому счету она говорила, что ей семьдесят. Старуха, понятно, была древняя, но вид, однако, имела моложавый. В ней проглядывало даже что-то детское, но не то, когда старики впадают в полную прострацию и делаются посмешищем злых молодых языков: она загоралась, когда говорили о ее любимых вещах, — скажем, о старинных танцах, в которых она, видимо, понимала толк, или же о людях. В таком деликатном возрасте Анна Сергеевна умела дешево, простенько, но чрезвычайно опрятно одеваться на весьма скудную пенсию, — правда, следует заметить, что, несмотря на опрятность и даже модность, вещи ее менялись очень редко, ибо их было трудно износить, ничего не делая. Однако, несмотря на это, все вовремя подшивалось, суживалось или же, наоборот, распускалось, так что Анну Сергеевну нельзя было упрекнуть в неопрятности. Как правило, на ней было темное, в белую крапинку, платье, плотная, ручной работы шерстяная кофта (зимою и осенью) и белые, часто меняющиеся кружевные воротнички; подходила к тоже старому, в трещинах, зеркалу и долго с ужасом, остановившимися глазами всматривалась в то, что от нее осталось. На нее глядел лик покрытой морщинами, давно уже отжившей свое старухи, а ей же довольно явственно мерещились картины, когда она была молоденькой и хорошенькой девушкой и в нее беспрерывно влюблялись молодые люди, а она, своенравная, мучила их. В такие минуты Анна Сергеевна теряла остаток сил, в изнеможении опускалась в кресло и долго, не шевелясь, сидела в мрачной, глухой тишине, как бы утратив всякое восприятие и связь с жизнью. Анна Сергеевна от утра до вечера просиживала в старинном кресле с высокой резной спинкой и мордами львов на подлокотниках. Кресло стояло подле письменного (на нем и обедали) стола и напротив увешанного иконами красного угла. Анна Сергеевна изредка читала — всё книги классиков, но обычно молча созерцала кусок горбатой улочки и шматок неба, открывавшегося в окне; она часто задремывала, а проснувшись, тотчас же подзывала брата и спрашивала дрожащим голосом, не залезли ли в дом воры.

— Надо менять двери в сенцах, — заявила она как-то брату, — поставим дубовые. Эти прогнили!

— Дорого станет, — отвечал брат, — лучше в кузне закажу третий засов.

— Не откладывай, Иннокеша. Тут вор на воре. Какой это народ?

Иннокентий Сергеевич внешне представлял собой черную статую, способную каким-то образом двигаться. Прежде всего на это свойство указывало его повседневное одеяние. Одежду Иннокентия Сергеевича составляла пара черного цвета — куртка и штаны. Сколько лет эта пара носилась, ведает один бог, — старожилы говорят, что в нее Иннокентий Сергеевич был облачен еще в День Победы. Другие указывают, что он пару носил еще до войны. Не будем выяснять подробности, скажем только об одном, что в другом облачении Иннокентия Сергеевича никто и никогда не видел. На паре, в особенности на штанах, при внимательном рассмотрении виднелись тщательно положенные (им же самим) заплаты. Для сокращения и без того скудных затрат на существование Иннокентий Сергеевич обучился шить, и у них в комнате стояла немецкая машинка «Зингер». Кроме того, для подработки к пенсии Иннокентий Сергеевич каждым летом ходил в ближний совхоз «Поддубный» доить коров. Занятие его изо дня в день составляло хождение по дому, топки печи (зимой), приготовления пищи и чтения Кафки. Таков был жизненный круг, по которому, как конь в приводе, ходил Иннокентий Сергеевич. Лицо его было серого цвета, и на нем заметно выделялся большой острый нос; запалые губы и щеки придавали лицу аскетическое выражение. Вытянувши вдоль туловища руки и уставясь куда-то в пространство, он походил на бесчувственное каменное изваяние. О чем он думал? О бренности своей жизни? Или, наоборот, о величии ее, и его охватила мысль о высоком назначении человека на земле?

Иннокентий Сергеевич, впрочем как и сестра его, до страсти любил старинные книги и вообще все антикварное и, пользуясь доверчивостью демьяновских жителей, таскал в свою нору все, что ни попадало, по его мнению, достойное в его руки.

Для полной характеристики, по народной молве, а ей нельзя не верить, Лючевский ходил в баню только под новый год. Такое правило объяснялось, по мнению тех, кто его знал, чрезмерной жадностью Иннокентия Сергеевича, да и сестры тоже. Как-никак, а баня требовала лишний расход мыла и уплаты за билет. Поэтому от Иннокентия Сергеевича исходил какой-то крепкий дух, так что, когда он проходил мимо кота, тот начинал фыркать. Картофельные очистки Лючевские никогда не выбрасывали, а пускали в дело. Иннокентий Сергеевич толок в ступе высушенные очистки, добавлял туда немножко муки и пек какие-то пресные лепешки. Сахару, крупы и хлеба бралось столько, сколько требовалось на день, с тем расчетом, чтобы не выйти из бюджета. На стене у них висела на шнурке тетрадка, куда тщательно вписывались каждодневные расходы — вплоть до копейки, где часто прибавлялось: «Сегодня на столько-то копеек разошлось больше. Впредь — не допускать!»

Отец их, когда был управляющим имения, нещадно драл мужиков, ненавидя их всеми фибрами своей узкой, застегнутой на все пуговицы души. Детям, по сведениям старых людей, от отца-управляющего досталось порядочное богатство — и золотишко, и драгоценные камешки, которое они берегли пуще глаза, несмотря на все выпавшие общественные потрясения, — так что шкатулка и сундуки остались нетронутыми. Об этих-то сундуках и ходила по Демьяновску молва. Питаясь хлебом с квасом, Лючевские для чего-то берегли сокровища. Демьяновцы не могли сего постигнуть своим умом и воображением. Широкая душа наша скорее потонет в нищенстве, чем возгорится желанием приобретательства.

Все привыкли видеть шмыгающую по городку и по базару черную, воронью фигуру Иннокентия Сергеевича, промышляющего самого дешевого пропитания. Дом их напоминал хаос старинной, давно заброшенной антикварной лавчонки, где все пришло в негодность, подгнило, обветшало и покрылось пылью забвения. Собственно, весь дом представлял собой большие длинные сени и тоже большую, перегороженную надвое шкафами комнату. В сенях висели какие-то тряпки и веники. В комнате громоздилось всего так много, что трудно было заключить, зачем и когда все это натаскали. Шкафы образовали стенку и упирались в самый потолок; были они разных эпох, так что нижний, может быть, восходил к Возрождению, а верхний к екатерининским временам, — все они, конечно, были весьма основательно продырявлены червем-короедом, и при дуновении из шкафов сыпалась желтая мука. В них тлело разное тряпье, давно непригодное к употреблению, но, однако ж, не выбрасываемое. Из этого-то тряпья — гузен штанов, остатков юбок и сарафанов — предприимчивый Иннокентий Сергеевич находил кое-что кроить и шить дельное. На столе, тоже отмеченном присутствием короеда, громоздилась всякая всячина: сковородки, обитый мраморный чернильный прибор, раковины, бронзовый лев без хвоста, попорченное временем Евангелие, малахитовая, с разбитой крышкой, шкатулка, разных величин наперстки, трубка величиной с полено, серебряная, бог знает каких времен, табакерка. На мелких, расшатанных, красного дерева шкафчиках и столиках десятилетиями лежали не переставляемые с места пилочки, ножички, футляры от очков, ножницы, спицы, испачканные мухами номера «Нивы», бронзовые статуэтки, какие-то колесики, фарфоровые собачки, кадило. На всем этом покоилась пыль времени, потому что редко когда прикасалась тряпка. Двигаться по комнате можно было с большой осторожностью, зигзагообразно, чтобы за что-то не задеть и не свалить на пол. Двойные рамы, оклеенные толстой желтой бумагой, никогда не выставлялись из окон Лючевских. Была только одна маленькая форточка, открываемая лишь днем и то по теплой погоде, — кроме воров брат с сестрою боялись сквозняков.

Сегодня было пятнадцатое число, а в этот день каждого месяца Анна Сергеевна собирала долги от тех, кому они доверяли.

— Тишков и Мышкина еще не приходили? — спросила она после скудного обеда.

— Пока нет.

— Что же, подождем до вечера.

XI

Из-за гостей Тишковы порядочно поиздержались. Иван Иванович прихватил кроме долга в тридцать рублей Лючевским еще в другом месте пятьдесят и теперь размышлял, как бы выкрутиться. У сынов, как и всегда, деньжонок не водилось. Николай выплачивал за мебель, Прохор — за холодильник. Лючевские же отсрочки не дадут, дело может дойти до милиции, — расписку-то в получении он им оставил. Пообедав, Иван Иванович стал размышлять, у кого бы можно было перезанять, чтобы сегодня же, пятнадцатого, расплатиться. Сперва он остановился на Егоровых, но вспомнил, что они на той неделе купили мотоцикл. Пятьков Афанасий? Ну какие же могут быть у него деньги после дочериной свадьбы? Как ни думал Иван Иванович, а остановился он на старухе Потылихе, которая не раз его выручала. Старуха давно уже жила одна в своей хате за овражком. Пенсия в восемьдесят рублей и ее доброе сердце давали ей возможность пускать понемногу деньжонки взаймы. Сама она кормилась огородним. Потылихе шел семидесятый год. Это была жилистая, хоть и пригибающаяся к земле, но все еще выносливая и быстрая на ногу старуха. Двое детей ее, сын и дочка, жили в городах и редко приезжали к ней в гости. Хатка ее была темная и низенькая, но опрятная, крытая почерневшей дранкой. Старуха жила в уединении и тишине, каждый день замаливала свои грехи, хотя и не знала в точности, какие они у нее были. В красном углу хаты чернели лики трех икон, и когда она молилась и кланялась им, то ей казалось, что бог понимал ее чувства и слышал ее голос. О Потылихе нужно сказать, что она никогда не унывала, подмигивала своим острым сорочьим глазом, подшмыгивала носом и, плотно ставя округлые слова, говорила:

— Не впадай духом.

Она с ласковостью встретила Ивана Ивановича.

— Што, отец, хмурый?

— Неуправка, бабка Потылиха.

— Не впадай духом знай. Заходь. Чаю-то не хошь?

— Да нет, я, старая, насчет… того самого… — Иван Иванович замялся, покряхтывая.

Старуха угадала, насчет чего.

— Гостечков-то управил?

— Отбыли.

— Скоко ж табе?

— Четыре красных.

— Это можно, — старуха полезла в сундук и достала с исподу черный, в белую крапину, платочек, где у нее были закручены в узелке семьдесят рублей.

— Можа, мало?

— Хватит, — Иван Иванович аккуратно, с обстоятельностью уложил деньги в свой потертый кошелек, взглянул на Потылиху. Та стояла согнувшись, уронив вдоль изношенного тела жилистые, жесткие руки.

— Дочка-то в теле? — попытала его.

— Сытая. Живут.

— Зять-то каков?

— Не знаю. Не вошел в смысл его жизни.

— На всем вашем тута харчились?

— Гости, сама понимаешь.

— Ну да! А у самих небось кошелек толстый.

Иван Иванович промолчал; оглядев Потылихину хату, спросил:

— Подсобить-то чего? Полати вон угнулись.

— На мой век хватит.

— Как ни-то зайду — дров поколю.

— Спасибочки, родный. Я и сама покуда топор держу.

Иван Иванович от Потылихи прямо направился к Лючевским. Анна Сергеевна, как и всегда, сидела в кресле, созерцая в окно переулок, а Иннокентий Сергеевич гремел за шкафами кастрюлями. Иван Иванович прокашлялся и поздоровался, затем вытащил красненькие.

— За то мы тебя и уважаем, Иван Иванович, — сказала Анна Сергеевна, внимательно осмотрев на свет бумажки.

Они были новенькие и хрустели, что ей доставило удовольствие, так как она очень любила непользованные деньги.

— Что делается на свете?

— У Ишковых свинья околела.

Анна Сергеевна тонко улыбнулась. Иннокентий Сергеевич заметил:

— Да, великая новость.

— Кому невелика, а кому велика, — сказал Иван Иванович.

— Скот содержать в Демьяновске никогда не умели. — Анна Сергеевна взяла из шкатулки бумажку — расписку Ивана Ивановича, гласившую: «Я, Иван Тишков, седьмого июля задолжил у гражданки Лючевской А. С. сорок рублей. Обязуюсь воротить до пятнадцатого числа сего месяца» Анна Сергеевна разорвала ее на мелкие клочки.

— Вот видишь, и тебе, и мне хорошо.

Иннокентий Сергеевич с чрезвычайным бережением унес и упрятал деньги в железную зеленую шкатулку. Ивану Ивановичу хотелось спросить Лючевских, зачем они живут на земле и к чему им, бездетным, капиталы, но так и не решился.

— Народ не умеет жить, — сказала Анна Сергеевна назидательным тоном, который возвышал ее, по ее представлению, над демьяновскими обывателями, — такой народ требует поводырей.

Иван Иванович кашлянул, постоял с минуту и, встретившись с хитрыми, насмешливыми черными глазами старухи, вышел, почувствовав облегчение на свежем воздухе.

Через час порог Лючевских переступила Евдокия Кошелева — пожилая женщина с усталым рябоватым лицом, покрытая желтым цыганским платком, тоже их должница. Евдокия, смущаясь, не так уверенно, стараясь за что-нибудь не задеть, подобралась к креслу Анны Сергеевны.

— Принесла? — ласково спросила Лючевская.

— Казни, Сергеевна, сегодня нема денег. Подожди неделю.

Иннокентий Сергеевич высунулся из-за шкафа, издал какой-то звук и покачал головой.

— Странно ты говоришь, Евдокия, очень странно: деньги нужны всем и нам — тоже. Мы люди — старые, бедные. Как же ты этого не понимаешь? Нехорошо, голубушка, грех! Это все равно что ограбить; тебе поверили, дали, а ты слова своего не держишь. Муку спрячь, бог видит, что нехорошо, — к старости Анна Сергеевна начинала путать речь и мешать слова. — Не ценишь доверие. Скверно, погано, голубушка! Что же, прикажешь к участковому? Так мы можем обратиться и сейчас же прямо. Чего ждать? Ты уж на месяц просрочила, мы поверили и, видно, дураки. Зря. Совсем зря. Бог свидетель.

Иннокентий Сергеевич покивал лысоватой головой: мол, действительно зря.

— Ай вы с голодухи помираете? — встопорщилась Евдокия, хлопнув обеими руками себя по тощим стёгнам.

— И говоришь, голубушка, тоже нехорошо, — вздохнула Анна Сергеевна. — Стыдно тебе!

— Уж как умею. Науков не проходила.

— Мы ведь не желаем с тобой быть в ссоре, — Анна Сергеевна улыбнулась еще раз как можно мягче. — Да, не желаем. Ты нам тоже кое в чем помогала. Мы помним, — она дотронулась своей немощной рукой до жесткой руки Евдокии. — Мы, милая, люди культурные, как ты хорошо сама знаешь. Надо бы идти сейчас к участковому, да не позволяет моя доброта.

— Надо бы, — вновь кивнул головой Иннокентий Сергеевич.

— Но мы воздержимся и поверим. Через неделю ты, конечно, не принесешь. И я тебе назначаю срок через десять дней.

— Срок приличный, — подал голос из-за шкафов брат.

— Ей-боженьки, через неделю! Никак не поздней! — обрадовалась Евдокия, чувствуя в себе какое-то мелкое чувство униженности и одновременно стыдясь его и желая показать свою гордость. — Обязательно, Сергеевна, через неделю. Слово даю. У меня слово — закон. Ты только не серчай, говорю. Все до копеечки поднесу, новенькими, вот увидишь. Ты ведь любишь такие, я знаю.

— Новые, верно, люблю, — подтвердила Анна Сергеевна.

Через неделю, как ни крутилась, Евдокия пятьдесят рублей не смогла добыть. Пришла она вовсе притихшая, как-то боком, спотыкаясь, под прямым взглядом старухи Лючевской приблизилась к ее креслу.

— Пока… нету. Неувязка, Сергеевна, — пробормотала она.

Глаза Лючевской остекленели.

— Ох, милая, пользуешься ты добротой моей! Ну что будем делать? Нам до пенсии не хватит.

— Мы на отдачу долга рассчитывали, а так не протянуть, — подтвердил Иннокентий Сергеевич. — Нипочем зря можем помереть, некоторым образом, с голоду.

— Красть же не могу я.

— Ты вот что. Ты, милая, должна извиниться перед нами, — сказала Анна Сергеевна подумав.

— Понятно. Извиняйте. А то как же? Я и прошу извиненья, — быстро проговорила Евдокия.

Глаза Анны Сергеевны встретились с братниными, и в их темной, тайной глубине родилось какое-то общее желание, и оба тонко улыбнулись; в эту минуту они о чем-то сговорились.

— Так, голубушка, извинения не просят. Ты, милая, пригнись, пригнись, сломи, сломи гордыню, это нехорошо, — почти в умилении говорила Анна Сергеевна.

— Ну пожалуйста. Извиняйте, — Евдокия поклонилась, пригнула голову.

— Ниже. Колени, колени, милая, согни, — подстегнула старуха.

Евдокия все еще не понимала их тайного желания — чего они хотели от нее?

— Ты что, может, на колени хошь поставить меня? — вдруг, вздрогнув, спросила Евдокия.

— Ничего зазорного в том нет, — высунулся с блаженной улыбкой Иннокентий Сергеевич.

Евдокия уперла руки в бока.

— Ну на том вы не попляшете, разлюбезные!

— Нехорошо, милая. Как ты выражаешься! Что же здесь плохого? В смирении — счастье. Ты перед собой очистишься, — тихим и по-прежнему ласковым голоском выговорила Анна Сергеевна.

— Я те очищусь… как бы сама не взвыла! — Евдокия шарахнулась вон, протарахтела тяжело по сеням и так хватила дверью, что где-то и что-то зазвенело, а Анна Сергеевна, не стерев умильную улыбку с лица, привскочила на кресле.

Евдокия прямо от них направилась к Тишковым.

— Ну и курва. На колени хотела поставить! — выпалила она с порога, не видя еще, кто в домишке у них. — Ну погоди, зараза! Нет, ты подумай — стань, говорит, на колени за долг!

Иван Иванович не удивился тому, что она говорила.

— Золотушники, что же ты хочешь?

— Я те дам колени, не опомнишься. Ведьма! У тебя я, Иван, деньжонок не перехвачу? Надо ж расквитаться.

— Сам перезанял. Я им четыре красных был должен.

— Пожгу их, гадов! Я ей, подлой, ужо отомщу!

— Этого не следует делать. Человек в мести счастья не сыщет. Они и так несчастны из-за своей алчности.

Евдокия все никак не могла прийти в себя и, выкрикивая ругательства, ушла домой.

XII

В первых числах августа Иван Иванович получил письмо — под диктовку — сестры Марьи: «Приезжай, брат Иван, хоронить свое Колучово, ежели хошь». Сердце Ивана Ивановича тяжело ворохнулось в груди, и листок бумажки задрожал в его руке… Он долго, неподвижно и молча стоял, вглядываясь в тяжелую строку этой вести, точно стараясь постигнуть какой-то сокрытый в ней смысл, и одновременно укоряя себя за то, что давно уже не навещал родную деревню. Родительское гнездо, где жила сестра, еще было цело, и он чувствовал в себе крепость и душевную опору, — теперь же оно рушилось, и Ивану Ивановичу вдруг сделалось сиротливо и горько.

Дарья Панкратовна ходила в магазин и сильно испугалась, увидев печальное и расстроенное лицо мужа.

— Что стряслось? Ты что, Иван? — И, не ожидая его ответа, она вытащила из его руки листок. — Сегодня же поезжай, — сказала она, осознав сразу всю силу того чувства, которым был охвачен Иван Иванович.

Колучово находилось в двадцати километрах от Демьяновска. Старая, уже глохнущая, обросшая кустами ракитников и лозняков, краснеющая суглинками дорога то ниспадала в низины, то взбегала на бугры, то тянулась по равнине между уже желтеющих хлебов. Иван Иванович только половину пути проехал на автобусе; в деревне Мясники он нарочно вышел из него, решив до Колучова идти пешком, чтобы поближе рассмотреть, что открывалось тут его глазам нынче. Боже, как много было кругом земли! Хоть и не богатой, суглинистой и постной, но все-таки плодоносящей, и он поразился ее просторности и широте не потому, что плохо знал ее раньше, а потому, что сейчас она вдруг предстала перед его взором необычно оголенной из-за больших порубок лесов и из-за исчезнувших деревень и сел. Все эти перемены произошли за такой короткий срок, за ничтожное время! Многие места он узнавал с трудом. От Мясников осталось штук семь почерневших хат, и к ним вплотную подступала уже гнувшаяся к земле рожь. Но деревня еще жила на свете, и в ней кричали петухи. В версте от нее вдоль дороги должно было находиться Анохино — большое и некогда торговое село, где еще в довоенную пору устраивались ярмарки. Пять лет назад, как помнил Иван Иванович, в Анохине стояло не менее двадцати хат, теперь же лежало ровное, засеянное льном поле. Одна лишь примета, по которой Иван Иванович узнал место, что здесь в действительности находилось Анохино, — были пять старых, поивших в речке зеленые свои косы ив. Иван Иванович постоял у крайней, с раздвоившимся стволом ивы; глядел в поле и думал, мысли шли светлые, но в них сквозила легкая печаль…

Было так тихо в поле! Издавала только тонкий звук вода в речке, да время от времени пробовали голоса полевые овсянки и сытые, крепенькие дрозды. Легкое теплое дуновение проносилось над кустами и метлами густо теснившихся вдоль дороги трав. Иван Иванович вздохнул и тронулся ровным шагом дальше. Впереди, за изволоком, призывно манила его к себе темнеющая стенка елового леса — то был Чистов Заказ, сильно памятный ему, когда он, грешный и выпивший, едва не замерз в санях в крещенские холода. Приближаясь к Заказу, Иван Иванович вспоминал, как боялся он этого леса. Да и не он один. Каких только ужасов не рассказывали про Заказ! Будто люди слышали, как говорила в этом лесу человечьим языком нечистая сила. В озерце, посередине Заказа, если верить молве, водяной утопил колучовскую грешницу — Марфу Сморгачеву; будто слышали потом, глубокими ночами, ее хохот на весь лес. В Заказе нашли удавленного Федьку Архипова, — говорили, что его, злого и беспутного, завел в петлю бес. Светлая улыбка сквозила по лицу Ивана Ивановича. Рассказы о Заказе, к его огорчению, уже не трогали его старое сердце, как раньше. Всемогущее время делает нас спокойными, трезвыми и рассудочными. Он вошел в Заказ, совершенно не узнавая его. Ему показалось, что над лесом пронеслась громадная буря. Несмотря на кругом видневшиеся тяжелые порубки, лес казался заросшим и задичалым. Еловый и березовый подрост, перепутавшийся с орешинами и бузиной, создавал сплошные, хаотические заросли. Глаз Ивана Ивановича отметил, что Заказ медленно, но неотвратимо погибал. То тут, то там дыбились кучи хвороста и бурелома. Сухостоя, погибших деревьев, было так много, что Иван Иванович перестал сокрушенно качать головою; травы переплетались с малинником и ежевикой и создавали живописный хаос. «Недолго ж тебе жить!» — с печалью подумал Иван Иванович о Заказе, оглядывая бесчисленные пни. Колеи тянувшейся через Заказ дороги едва проглядывали из травы. Явно глохнул этот старинный путь…

Впереди засветлело, и опять почуялся запах спелой ржи. Сразу от опушки шло яровое поле, и по другую сторону дороги под лучами солнца золотился лен. Уже лежала родная колучовская земля. Место, к которому он вышел, звалось Мокрым лугом. Стояли целыми гнездами милые ржаные полевые васильки, уже с шелково-темноватыми кисточками, какими они становятся к полному созреванию, бирюзой голубела свинячья цибулька, пунцовела веселая и нарядная мать-и-мачеха, лютовала в позднем, бабьем цвету иван-да-марья. «Силы-то сколько! Нет, брат, вовек жива земля!» — будто с кем-то споря, подумал Иван Иванович.

Дорога пошла уклоном, и за ветлами старых лип он увидел почерневшую, но все еще не порушившуюся водяную мельницу. Драночная крыша ее посутулилась и никла к земле, зиявшие дырами крылья тихо скрипели, будто выговаривая: «Хочу жить, хочу жить!» Внизу, где некогда с гулом скатывалась озерная вода, приводя в движение и в работу мельничные жернова, густо хряснула жирная осока. «Всему, брат, время!» — подумал Иван Иванович. Он поднялся на взгорье и тут с пронзительностью увидел не далее как в полуверсте свое Колучово. Теперь от него осталось девять хат. Чем ближе он подвигался к родительскому подворью, тем тяжелее становился его шаг. Весь бугор за речкой, где не так еще давно теснились дворы, был уже распахан и засеян льном. Хата сестры чернела крайней в бывшем проулке, выходя прямо в поле. Большая низинная луговина, где стояли пятистенные и крепкие дворы Ступиных и Лычковых, забурьянилась травою — метлы полыни и лебеды доставали Ивану Ивановичу до лица. Соломенная крыша сестриной хаты хоть и старая, но все еще прочно оберегала жилье. На другой стороне проулка стояла хата Мышкиных, тоже старая, но, как и сестрина, еще не пошатнувшаяся в своем основании; только и в том, и в другом дворах были выломаны плетни, что больше подчеркивало силу разрушения. Ниже по проулку стоял, светлея голубыми наличниками окон, небольшой, но опрятный домик Степана Северинова, — Иван Иванович знал, что всеми отверженный, ненавидимый старик там сидел теперь один. Когда-то, и не один раз, Северинов ходил в председателях колхоза, принес людям очень много зла и теперь, покинутый детьми и миром, доживал свою длинную беспутную и вредную жизнь. Редко показывался он во дворе, лишь по ясной, летней погоде вылезал из берлоги на свет божий и, сев на скамейку под окном, глядел недоверчиво и угрюмо вокруг. Иван Иванович долгим взглядом посмотрел на дом Северинова, показавшийся ему, несмотря на опрятность, нежилым. Мысли его прервал визгливый крик старух. Из-за угла выбежали три старухи, к ним поспешала четвертая — худая, в желтой кофте и босая. У этой был в руках ухват, служивший ей сейчас оружием. Она размахивала им, норовя достать до плотного мужчины — это был директор совхоза Карманов, — двигавшегося на некотором расстоянии и повторявшего одну и ту же фразу:

— Вы отсталые элементы! Прекратить галдеж!

— Я те смажу по сопатке, черт! — кричала старуха в серой кофте, приходя в еще большее ожесточение.

— Ишь чего вздумали! Порешить деревню! А вот такого не нюхал? — шедшая первой, высокая и рябоватая, старуха угрожающе надвинулась на мужчину.

— Гражданки старухи! — проговорил тот, должно быть теряя остаток терпения. — Есть вышестоящее решение. Деревня как точка ликвидируется, потому как нету перспективы… — Он не договорил, увернувшись от вжикнувшей хворостины, и Иван Иванович увидел свою сестру, выбежавшую с ожесточенным видом из-за ракиты; вдали, в переулке, хромала, поспешая на помощь, еще одна старуха в черной кофте и в калошах на босу ногу — Иван Иванович узнал Феклу Матвеиху. Мужчина в куртке и промасленных штанах, видно механизатор, подошел к директору совхоза Карманову:

— Может, маленько обождем?

— Давай доку́мент, что дозволяется ломать! Подай сюды! — закричала Фекла Матвеиха, размахивая руками.

Старухи угрожающе подступили к Карманову.

— Даю сроку два дня. Через два дня всем переехать, — сказал Карманов, глядя на особо воинственную Матвеиху. — Квартиры мы вам выделили. Чего еще надо? В пятницу утром трактор приедет рыть хаты. Тут будем строить птицефабрику.

— Чтобы без базару, надо понимать прогресс! — заметил завхоз Юзик, невысокий, худощавый, желчного вида человек в выгоревшем плаще, лет около шестидесяти; он важно, зажав под мышкой свой облезлый портфель, проследовал к газику за Кармановым.

Старухи, разгоряченные и взволнованные, продолжали стоять на месте, и, как видел Иван Иванович, в их сознании не укладывалось то, чего от них требовали: покинуть насиженные гнезда и переселиться в поселок Титково. Но ожесточение прошло, и все отправились по своим обреченным дворам. В Ямской стороне, где оставалась одна хата, лаяла с подвывом собака.

— Давненько не казал носа, Иван, — сказала Марья брату, входя с ним на свой затравевший, являвший признаки запустения двор. Плетень во многих местах скособочился, крыльцо подгнило и вросло в землю, кое-где под застрехами была повыдернута солома, однако хата все еще прочно и нерушимо стояла на своем основании. Все те же радовали глаз деревянные петушки на фронтоне и искусная оконная резьба — дело отцовских рук. В сенях стояли разные кадушки, сита, ступки и были свалены в кучу многочисленные сушеные травы и коренья с лечебными свойствами, в которых сестра Марья понимала толк. Сейчас все это громоздилось в хаотическом беспорядке, свидетельствующем о близком разорении и переезде. Еще более прочный и обжитый вид являла хата внутри, несмотря на вытащенный на середину скарб; на кровати перевязанная шпагатом вздымалась горой огромная красная перина, но пожелтевшие фотографические карточки по-прежнему находились на своем месте на стене между окошек и так же, как помнил Иван, теснились горшки с цветами и краснели анютины глазки на подоконниках. Особенно прочной, неизносной, хоть и с обившейся побелкой, выглядела русская печь.

— Все неуправка, сестра, — оправдывался Иван Иванович.

— Нонче всем отчегой-то неуправка. Куды-то, глупые, бегуть, — проворчала Марья, смахнув соринки со стола, видно намереваясь угостить чем-то брата.

Иван сел на лавку; в красном углу, над его головой, светился рубиновый огонек лампадки и чернелся лик иконы.

— Стронь-ка нас! — Марья вытащила ухватом из печи чугунок.

— Я сытый, Маша, ты не хлопочи. Долго ж вам тут не усидеть, — вздохнул брат.

— Бабка надвое сказала! — отрезала с уверенностью Марья.

— Раз есть указание, то снесут.

— На кой ляд нам желтый ихний домина? Я сроду в теплый нужник не ходила. Садись, садись, не кочерыжься, Иван. Ай тожить настропалился хаты наши хоронить? — Марья воинственно ухватила жилистыми руками большой начищенный медный самовар и, налив его водою и поставив на загнетку, начала вздувать огонь; спустя немного в хате приятно запахло подгорающими шишками.

— Ты здорова, Маша? — спросил брат, радуясь ее неизменному жизнелюбию.

— Подтроху. А у вас-то тама как?

— Гости наезжали. Зинаида с семейством.

— Объели, стало быть?

Иван Иванович не ответил и спросил затем:

— Ну а ты-то что ж? Может, к нам переберешься?

— На своей-то земельке и помирать легше. Куды мне строгаться-то? — отмахнулась Марья.

— Верно толкуешь, — подтвердил Иван Иванович. — А деревня… наша когда-то изобильная была!

— Я с свово угла не стронусь.

Брат и сестра вышли в просторные сени. Ивану Ивановичу доставляло огромное удовольствие дотрагиваться до кадок и разного, теперь уже не нужного, хлама, и он разволновался до слез, когда увидел дубовую, рубленную еще дедом, зыбку с медными кольцами. Смахнув влагу с ресниц, растроганно произнес:

— Да ведь и ты, и я в ней пеленки мочили!

— Теперчи на дрова в печку, — махнула рукой Марья.

— Как там на кладбище? — спросил Иван Иванович.

— Перерыли наскрозь. Мертвым покою нету!

— Пойдем-ка глянем.

Кладбище лежало на Боговой горке, — там не так еще давно зеленели погонные деревья, теперь же ютилось оно почти нагое, и издали Иван Иванович заметил какую-то начатую постройку у самых крайних могил.

— Коровник, вишь, налаживають. Будток места нету, — пояснила Марья, поймав вопросительный взгляд брата.

— Удивляться нечему, если директор живет на голом рассудке.

Стройка находилась в самом разгаре; вокруг нее на большом пространстве была вытоптана, перекопана и выбита машинами земля.

Над чьей-то могилкой на потускнелой дощечке были выжжены и горюнились слова: «Ищи не усладу, а оный покой». Чья-то душа роптала — Марья это чувствовала.

Могилы стариков Тишковых находились на склоне оврага, прорытая траншея подступала вплотную к оградке. Брат и сестра прошли в заскрипевшую дверцу и сели на врытую в землю скамейку. За кустом жимолости блеяла коза, и откуда-то послышалось хрюканье.

— Пшел отседа, нечистая сила! — вдруг страшным голосом закричала Марья и замахала руками.

Большой клыкастый со своей острой, вытянутой пастью и вздыбленной шерстью дикий кабан, урча, вылез из-за осевшей ржавой ограды; он грозно и глухо рыкнул и исчез в высокой, по пояс, траве. Иван Иванович знал о рыскающих по окрестным лесам кабанах, появившихся тут, по всей видимости, из-за малолюдья.

— Изыди, проклятый, пошел! Изыди, нечистый! — продолжала невпопад бормотать Марья, хотя кабана уже давно не было видно; старухе в первый миг, как она его увидела, показалось, что это и правда вылезла из преисподней нечистая сила, дьявол, явившийся не только искушать людей, но и за душами покойников. Брат и сестра долго стояли молча над родительскими могилами, пока не послышались голоса. Подошли одетые во все черное Фекла Матвеиха и Дарья Зотова.

— Карманов баил, быдток погост запашуть, — сообщила Фекла.

— Надо к начальству идтить, — сказала веско Варвара. — Ай места ему, дурному, мало?

— Кладбище трогать не должны. В случай чего, я в райком пойду, — пообещал Иван Иванович.

— Ох, господи, волосатый-то как вылез — у мени, девки, в грудях обмерло все, — призналась Марья.

— Надо Игнаху просить: пущай с ружьем караулить кабанов, — заметила Фекла.

— Их тутка тьма-тьмущая, — сказала Варвара.

— Спаси и помилуй! — перекрестилась Марья. — Как есь, девки, дьявол явился. — Она, вздохнув, оглядела своих товарок. — Приходьте чай пить. Видно что напоследок… — Марья сокрушенно махнула рукой и пошла, как бы боясь куда-то опоздать, прочь с кладбища.

XIII

С сумерками пала на землю великая тишина. В такую пору, бывало, как помнил Иван Иванович, кипела работа по личным дворам, всегда тянувшаяся до ночи. Теперь же не разносилось мычания скотины, не покрикивали хозяйки: «Балуй, дура, я те!», не слышался говор на колодце и в проулках, не показывали своего присутствия и собаки. Их-то оставалось две на деревню: у Мысиковых и у Дарьи Зотовой. Однако мысиковский пес, глухой и старый, ничем не заявлял о себе и беспробудно спал под навесом, занимаясь лишь ловлей блох в своей шерсти. Дарьин в потемках полаивал, но как-то нехотя, точно говорил людям: «Мне тут больше делать нечего». Около десяти старых хат, кинутых недавно хозяевами на произвол судьбы, немо чернели на фоне звездного, яркого неба. Жилые светились редкими огоньками. Марья опять развела самовар, принесла из погреба варенья и соленых грибов. Иван Иванович, как в давнюю пору при родителях, ходил босиком по скрипевшим половицам. Брат и сестра молчали, потому что им сейчас не о чем было говорить. Все чувства и мысли старуха выплеснула за длинный и тяжелый день. Узлы и разный хлам громоздились посередине хаты, так что жилье казалось разворошенным и неприютным. Фотографические пожелтелые карточки со стен Марья сняла — видно, окончательно осознала бесполезность сопротивления. Эти желтые, засиженные мухами картонки какой-то крепкой, нерасторжимой пуповиной соединяли еще старуху с тем близким и родным ей миром, который она любой ценою желала удержать и сберечь в своей душе. Сейчас на их месте белело непривычное ее глазу пятно, на которое Марья боялась глядеть. Сняв карточки, она вдруг сникла, сделалась слабой, суетливой и будто пригнулась к полу; светлые слезинки то и дело выкатывались из ее глаз, и она украдкой, кончиком фартука, вытирала их, кряхтела и вздыхала. Долго и суетливо закручивала в цветастую тряпицу карточки, перетянула их резинкой и бережно, как самое дорогое богатство, уложила на низ сундука. Она уронила вдоль тела свои жилистые руки и, опустившись на колени, бессознательно перебегала взглядом по пожиткам. Брат сел рядом на табуретку, хорошо понимая все те чувства и волнения, которые охватывали сестру. Сверху, в правом углу, лежал зеленый старинный материн сарафан. И брат, и сестра припоминали, как матушка любила и берегла его. В левом углу покоилась с вылинялыми цветастыми мехами мужнина гармонь. Иван помнил, что слишком многое было связано у сестры Марьи с этой гармонью. Помнил он ее слова о том, что гармонью и покорил ее Егор. Посередине сундука лежало Марьино венчальное белое платье, и глаза старухи затуманились слезами. Как было то давно, давно и далеко!.. Будто целая вечность пролегла между ею нынешней и тою, шестнадцатилетней. Мужик ее, Егор, убитый на войне, сильно любил вынимать из сундука и разглядывать это платье. И, как бы подчиняясь его воле, движимая горячим чувством, Марья вынула его и, взмахнув, опустила на сундук. Платье белыми волнами покрыло его. Узловатыми, сморщенными руками она разгладила складки; лицо ее задрожало и распустилось, и опять увлажнились глаза. Егор все боялся, что на платье окажется какое-то пятно, и Марья обходила его взглядом, радуясь, что оно осталось таким чистым. Ах, воротить бы тот день! Слезица капнула на складку. Марья вздохнула еще раз, бережно собрала платье и уложила на прежнее место. Затем она вытащила, проверяя, не попортила ли моль, материн сарафан. Тот тоже был целый и нетронутый.

— Матушке он хорошо шел, — сказал Иван Иванович грустным голосом. — Красивая в нем она бывала!

— Куды ж деть-то все? — чужим, глохлым голосом спросила Марья; лицо ее сморщилось, и старуха поникла головой, все общупывая руками содержимое сундука.

Брат не отвечал ей, он только ласково дотронулся рукой до руки сестры. В сенцах заскрипела дверь, послышались голоса, и на пороге показались старухи: сестры Мышкины, Аграфена и Анна, хромая Фекла Матвеиха, Дарья Зотова и Мысикова Варвара. Шествие старух завершал, громко скрипя деревянной облупленной ногой, Серафим Куропаткин: с ним Иван Иванович в августе сорок первого выходил из окружения под Смоленском. Серафим Никитич, и без того маленького роста, сейчас выглядел щуплым подростком. На жестком, давно не видавшем бритвы его лице, однако, не было печали. Все вошедшие молча и тихо сели вокруг большого дубового стола, точно они пришли на поминки. И правда, в этот августовский теплый вечер они хоронили свою родную деревню! Серафим Никитич потянулся было огрубелой рукой к портсигару Ивана Ивановича, но остановился, крякнул и сказал в пространство:

— Вчерась кабаны весь мой огород разрыли.

— Надо богоматерь выносить, — сказала сильно верующая Фекла.

— Что ж, подружки, в чистых квартерах другую жись зачнем, — в голосе Дарьи уже не чувствовалось той надорванности, как днем, когда воевали с Кармановым.

— Табе хучь первый етаж достался. Мне-то на лестницу карабкаться, — сказала Варвара. — Как бы кубарем не кувыркнуться. Охо-хо-хо!

Аграфена указала глазами на самовар:

— Попить чайку-то напоследок, что ль?

Марья стала устанавливать на столе посуду. Любивший рассуждать о политике Куропаткин обратился к Тишкову:

— Что слыхать, Иван, об мировом имперьялизьме?

— Живет, подлый, да хлеб жует, — ответил Иван Иванович.

— Ну, разбалабонился! — напустилась на Куропаткина Фекла. — Как есь — бобыль.

Серафим Никитич, похоронив год назад жену, жил один в хате и, сделавшись бобылем, ударился в политику.

— Ты в мою мыслю не можешь вникнуть, потому как баба. — Серафим Никитич хотел было спросить еще Тишкова об оголтелости Израиля, но умолчал, чувствуя, что старухи накинутся на него; он с жадностью принялся за чай, держа блюдце на растопыренных пальцах.

— В чулане материны кросны, — сказала Варвара, — куды ж их потянешь? А жалко кидать!

— Что кросны? Хучь бы самопрялки увезть, — вздохнула Аграфена.

— А у меня сит целый ворох. Мужик Петр делал. Нешто ж кинешь? — сокрушалась Дарья.

— При чем тут ситы, когда стоит сурьезный имперьялистический вопрос! — Серафим Никитич для весомости ткнул кулаком в пространство. — Имперьялизьм, гад, поджигает атмосферу.

— Ерема об соломе, известно, — Варвара, расчувствовавшись, так тиснула Куропаткина, что тот приложился затылком к стене.

— Ты, мать, полегче, — покосился на нее, отодвигаясь, Куропаткин. — Бугая б на тя напустить. Да чо с бабами?

Все помолчали, с жадностью набросившись на чай. Марья вдруг вся обратилась в слух и будто окаменела; она, как молоденькая, подбежала к окошку, толкнула раму и высунулась наружу, в огород.

— Чуете? — прошептала она. — В покинутых хатах двери скрипять.

До всех явственно донесся ржавый, тягучий скрип, словно кто-то, иззябший, выговаривал: «Я — сирота, я — сирота».

— Дудкиных, поди, двери-то, — сказала Матвеиха.

— А где ж сам Прохор? — спросил Иван Иванович.

— Поехал к дочке. Чистой жисти искать, — сердито пояснила Марья. — В Москву подался.

— Небось счастлив, — подала голос молчавшая до сих пор Мышкина.

— Как бы, дурак, пешком не прибег назад. Знашь, как в народе говорять: захотел петух красу показать — да угодил в чугунок, — выговорила Марья, все покачивая головой.

Опять стали слушать тишину; теперь еще более явственно разносился ужасавший их скрип дверей, оконных рам и оторванных, болтающихся досок во фронтонах, точно хаты жаловались, что им холодно.

— Надысь иду мимо двора Селезневых, а из окошка — шасть черная кошка, — стала рассказывать Фекла. — И такая, девки, шерсть на ей дыбом! Так я напужалась, ажно ноги подкосились. Не побегла, а все ко мне ластится. Я пройду, остановлюся — и кошка выжидаеть. Я в переулок — и та тож. Что есь духу вбегла к себе в сенцы, окрестилась. А кошка-то, поганая, так всю ночь наскрозь и простояла на дороге.

— То черная душа Степаниды Микулиной приходила, — сказала Аграфена, — жалобится, должно, перед порухой деревни.

— Э, вы, бабы! — усмехнулся Куропаткин над их суевериями.

— Да, страшны пустые хаты, — вздохнул Иван Иванович, невольно прислушиваясь к скрипу. — А какие тут шумели сады!

— Баста, брат, Колучово наше отпелося! — Серафим Никитич для весомости притопнул ногой и повторил с полным спокойствием: — Кончилось. А народу высокого сорту порядочно дала наша деревенька! Только певцов троих. А сколько померло во мраке забвенья! Взять хотя бы Анастасью Мигунову. А померла-то от простуды, считай. Поганец Северинов машину не дал в больницу свезть, чтоб ему ни дна ни покрышки! Ни на этом, ни на том свете.

— И правда, певунья была девка-то! — подтвердила Аграфена.

— Уж так заливалась, ро́дная, да бог жисти не послал, — опечалилась Марья.

— Поганая собака! Пущай его одного ломають! Пес безродный! — заругалась Варвара, кивнув головой на дом Северинова.

— Как же обходитца без крестьянства-то? — обратился к Ивану Ивановичу Куропаткин.

— Да ведь оно, видишь, нынче в рабочих выродилось, — ответил тот. — Машинное стало. Разный, Серафим, горизонт.

— Гляньте-ка, волк выполз, — в наступившей тишине проговорила Фекла.

Все, сгрудившись, припали к окошкам. И правда, на крыльцо всходил, цепляясь руками за похилевшее перило, Степан Северинов. Он медлительно, на ощупь, по памяти (было темно), на непослушных ногах, тяжело прошагал через сенцы, потянул скобу двери и сивый, громоздко-костлявый, как привидение, шагнул через порог.

XIV

И верно, будто явился с того света — всеми отвергнутый. Он молча, угрюмо и нелюдимо стоял, опершись на костыль, напряженно оглядывая из-подо лба старух и мужиков, как бы решая, остаться ли ему в хате или поворотить назад.

Молчание длилось долго. Марья безо всякой причины переложила с места на место перевязанные веревкой ухваты (их тоже было жалко бросать!). Они в упор разглядывали этого страшного старика, точно видели его впервые. Как же он был стар! Все лицо его покрывали мелкие и крупные поперечные и продольные морщины; из них, под бурыми клокастыми бровями, серели неподвижные угрюмые, просившие милосердия глаза. Сваленная сивая борода открывала ямы — западины ключиц; в прорехе расстегнутой черной, целый год не снимаемой рубахи виднелась широкая, густо обросшая костлявая грудь. На шее его, на шнурке колыхался медный крестик. Мятые штаны были вправлены в кирзовые сапоги. От старика исходил тяжелый, кисло-горький дух, какой вытягивает сквозняк при ясной погоде из отворенной дверцы погреба. Небольшие, тоже сморщенные, нерабочие руки Северинова двигались, точно он искал какую-нибудь опору, чтобы увереннее стоять.

— Тебе чего надо?! — спросила не очень приветливо Марья.

— Говори, какого ляда приперся? — тоже строгим голосом спросила и Варвара.

— Сельчане… промеж нас один бог судья… — выговорил Северинов, тряся головою.

— Ты б, злодей, про бога упоминал ране. Када давил нас! — выкрикнула Фекла, она угрожающе замахала руками перед самым его лицом, будто желая ухватить его за бороду.

— Чего, говорю, надо? — опять спросила Марья.

— Мы ж тут возросли. А сегодня, видать, последняя ночь, — проговорил он примиряющим дрожавшим голосом.

— Ну так что с того? — бросила ему Аграфена.

— Подсобить-то мне некому. Один я нынче. Мне б и на погост пора… — Он передохнул удушье. — Да смерть, видно, не закажешь. Нейдет. Так вы… вы, родные, подмогните мне, — Северинов остановил неподвижные глаза на лице Куропаткина.

Чувство озлобления, только что охватывавшее этих людей, вдруг — как бы помимо их воли — начало гаснуть, исчезать, и в выражении их лиц появились искры света и человечности. От злобы они перешли к доброте, потому что в душе злодея увидели просвет.

— Подсобим, чего ж… А ты помни — нам не брат, — ответил Серафим Никитич за всех.

Старухи молчали, выражая согласие. Они больше ничего не сказали ему. Но и этих слов было достаточно Северинову; он вдруг низко, едва не до пола, поклонился, чуть слышно выговорил:

— Спасибо, люди, — и тихо, стараясь не стучать костылем, удалился.

После его ухода они долго сидели в молчании.

— Косец, — так звали в деревне Северинова, — скоро помреть, — заметила в тишине Фекла.

— И то пора: зажился, леший, — выговорила Аграфена, приходя опять в озлобление.

— Волк берложный! По ем петля плачеть! — взорвался Куропаткин, живо вспомнивший свою помершую племянницу, которой не дал Северинов машину, чтобы отвезти в больницу; озлобление, прорывавшееся в его словах, вновь охватило всех. Они точно укорили себя за излишнюю, проявленную к этому страшному человеку доброту и начали распаляться.

— Черта лысого! Чтоб я ему подсобляла. На-ка тебе! — Варвара сложила кукиш, ткнув им в сторону дома Северинова.

— Пущай один гребется в Титково, — сказала Дарья.

— Люди к смерти об душе думают, — сказал Иван Иванович. — Он пожалобиться приходил.

— Тоже ж, подумавши, — человек, — вздохнула сердобольная Марья.

— У-у, злодей! — проговорила угрожающе Анна. — Родные дети бросили как собаку. Пускай тут подыхает.

— А ежели рассудить, так Косец уже наказанный, — сказала Марья, — волк и тот воеть один.

По сеням забухали громкие, уверенные шаги, и на пороге появился Карманов. Человек этот в Титкове жил четвертый год. Большой, тяжелый, с продубленным, кирпичным лицом, цвет которого свидетельствовал о мужском пороке, Карманов вошел в хату Марьи. Половицы надтреснуто скрипнули под его ногами. Старухи и мужики молча глядели на него. Карманов раздвинул в улыбке толстые губы.

— Что, старухи, повесили носы? По случаю окончательной гибели деревни? Приспела пора. Завтра порушат хаты. И сразу же начнут рыть котлованы под птицефабрику. Вот на какой вышли мы рубеж! Понимать надо! — Он ткнул в потолок обкуренным пальцем.

— Места другого не нашел! — крикнула Варвара. — Вышел он на рубеж! Вот иде сидит рубеж-то твой. Орден заработать захотел? Корни предков рвешь, Карманов! Али ты иностранец? Али не жалко?

— Погоди. Остер, понимаешь, язык баб! Жалко, но прогресс, старухи, и есть прогресс, он выше данных хат. Вот ка кой мысли вы не понимаете!

— Как бы, гляди, без штанов не остался-то, мыслитель, — урезонила его Марья.

— Ну, языки!

— Чо языки? Чо языки? Руки прочь от нашей деревни! — облютела Марья, подступая к нему и размахивая руками.

— Ты убавь пыл. Мы все бессильны перед временем Оно — пресс, — и при этом Карманов показал вверх глазами. — Ничего, ничего, пора вам, старухи, и ощутить благо. Мы на пороге возрожденья, — он замолчал, перекосив торчком брови и глядя на вытянутые серые губы Феклы.

— Како тако возрожденье? — спросила та.

— Понимать надо, старуха, — тут масштаб, говорю, выше твоего тына.

— А ты мне помереть дай в свовом углу!

— Сперва, старуха, надо тебе в ванне как следует помыться. А уж потом как хочешь: живи или помирай. Рубеж культуры надо взять.

— Вот он иде у меня, твой писаный рубеж! — Фекла повернулась, похлопав обеими руками по своему тощему заду; в придачу к такому действию она еще засмеялась.

— Выжила из ума. Ну, на том — точка, старухи. В девять часов подъедут машины и вы все без промедленья грузитесь. Государственный план стройки выше петухов и тына. Не советую в новые квартиры всякое барахло тащить. А то я комиссию по быту создал. Будем на собраниях пропесочивать, у вас теперь должен быть совсем другой быт. — Карманов тона не повысил, так как знал, что придется кланяться старухам — просить подсобления в работе. — Все, стало быть, уладится. В норму придет, — проговорил еще Карманов. В глубокой тишине он вышел в проулок и не сразу сел в газик, долго стоял, всматриваясь в темные дворы, оглядывая с высокого этого места даль. Он слушал невесть к чему раскричавшегося Марьиного петуха, может, предчувствующего свой конец. «Куда ж она его денет, старая дура? — подумал он машинально. — Куда ж тебя деть-то, шельмеца, окромя кастрюли? Да, а голос-то, однако, у тебя славный!» — и, к своему удивлению, помимо трезвого рассудка он вдруг ощутил, как сильными толчками забилось его сердце. «Все родное тут, наше… Мне и самому деревни жалко. Место какое высокое! Даль-то на сотню, считай, верст открыта. Не дураки были деды наши! Знали, где строить. Да что ж поделать — время! Время, старухи, время… Жалко, понятно, но к старой деревне возврата нет. — И, вспомнив ночное, Карманов вдруг почувствовал горячее волнение и прихлынувшие к глазам слезы. — А хорошо было! Далёко… а все-то помнится — будто вчера. А в ночном соловьи как заливались!»

— Есть в нас… в душе нашей какая-то нерьвенность… мягкость, — пробормотал он вслух, стараясь высмеять самого себя за слабость; однако душа его и сердце продолжали говорить высоким языком, и, чтоб не поддаться окончательно расслабляющей расчувствованности, он махнул рукой, нахмурился, быстро сел и приказал поскорее гнать газик в Титково, домой.

После ухода директора все почувствовали ощутимо и определенно, что деревне пришел конец и теперь уже никакая сила не остановит ее погибель. И старухи поскорее заспешили по дворам, чтобы остаток ночи побыть наедине с собой у родных очагов. Иван Иванович провожал Куропаткина. Когда они шагали к его двору, было черно и оттого очень глухо; о присутствии деревни говорил лишь нежилой дух кинутых дворов. На обратном же пути вышний ветер прогнал тучу, под полями встала желтая, как огромная золотая монета, луна, засияла алмазами Большая Медведица, и в четком небесном свете Иван Иванович увидел заколоченные хаты. Черная кошка, выскочившая из хаты Дудкиных, бежала впереди его. Скрипели и скрипели, жалуясь, оконные рамы и ставни…

«Ты не сатана, — подумал Иван Иванович о черной кошке, вспомнив о ней рассказ Феклы, — тебе, видать, тоже надо начинать новую жизнь».

XV

На рассвете прокрапал дождик, но скоро кончился, остатки туч очистили небо, открылась лазурь, и брызнул яркий, чистый, какой только и бывает в конце лета, солнечный свет. Но Колучово в нынешнее утро не поднялось к жизни нового дня. Ни над одной трубой не виднелось дыма. Несмотря на то что с вечера старухи собрали в узлы все свои пожитки и скарб, теперь же, как надо было покидать навечно хаты, оказалось, что многое еще следовало брать с собой. Все они, будто старые куры-наседки, с неистовой прыткостью, точно чумные, кидались искать то ту, то иную вещь, шарили и елозили на коленках по углам хат и сенец, отыскивая то, что давным-давно ими самими было забыто, и если бы не трогаться с места, то и не вспомнили бы. Оказалось, что все было жалко бросать! Такова крестьянская натура, таков человек, всю жизнь проживший в работе с землей и в близости к ней, и столь могущественна сила памяти этих маленьких людей! Взять хотя бы старое, рубленное еще дедом из липовой колоды корыто, о существовании которого Марья уже не помнила самое малое лет десять. Чего его было помнить? Корыто годилось в дело при жизни большого тишковского семейства, в родительском дворе, когда требовалось обстирывать не менее как двенадцать душ. А много ль надо воды на пару Марьиных исподниц и юбок? Вот и пылилось корыто в чулане. Иван Иванович увязывал в хате посуду, когда услышал в сенцах кряхтенье сестры. Он вышел туда. Марья билась с несчастным корытом, пытаясь выволочь его через чуланный порог, что ей все не удавалось.

— Брось, куда ты его повезешь?

— Как же его кидать?

— Оно тебе не в надобность. Чулана-то там нету.

Марья остановилась, поглядела на корыто, отрешенно махнула рукой:

— А, ляд с им. Во, дура старая, чуток не забыла! Лезь, Ваня, на потолок, сымай прялку.

Иван Иванович хотел было отговорить сестру, что прялка уже больше никогда не понадобится, но с ней связывалась память о матушке, и он достал ее с чердака.

— Не могу ж кинуть, — перехваченным от волнения голосом выговорила Марья; она беспомощно опустилась на свой подвенечный, обитый зеленой жестью сундук, уронила руки, и слезы сами собой брызнули из ее глаз. Жалела ли она что в прошлой своей жизни, скорбела ли о чем-то несбывшемся, что перед каждым человеком в конце дороги маячит голубым и туманным сном, возвращалась ли она памятью к убитым на войне своему мужику и детям, с которыми прожила в этой хате счастливые годы, или же просто, как всякий старый человек, тяжело и болезненно прощалась с родимым кровом, укрывавшим ее в непогоду и от житейских бурь?.. Иван Иванович догадывался, что сестра плакала сейчас обо всем этом вместе. Он молча стоял около нее. Из состояния подавленности Марью вывел закричавший громко петух. И только теперь и Марья, и Иван подумали об этой несчастной живности, судьбу которой тоже требовалось решить. «Эка я, дура старая, рассупонилась! — укорила себя Марья. — Жизь-то вроде не кончается покуда», — и она с прежней энергией поднялась с сундука.

— Что ж с им, с горланом, поделать? И три курицы у меня!

Иван Иванович видел по глазам сестры, что она ни в коей мере не расстанется с петухом и курами.

— Что ж… Он ить вушлый у меня, пострел! — И скупая улыбка осветила ее лицо. — Пошли ловить.

Иван Иванович знал, что когда трогаются с места жители двора, то всякая живность и животина неохотно покидает его, и не ошибся в своем предчувствии: петух, бестия, никак им не давался в руки! Надо сказать: отменной красоты был у Марьи петух! Длинный, всех цветов радуги хвост, царственный, красноналитой гребень-венец, упругие ноги с кисточками, оранжево-золотистое оперение — все это вместе, да еще прямо-таки генеральская осанка придавали петуху исключительно красочный вид. Не менее получаса он хитро водил их по двору, то забираясь под подклеть сараюшки, то вспрыгивая на жердь, то хоронясь за дровяной кладкой; по лицам брата и сестры уже катился градом пот. Наконец Марья не выдержала, вырвала из колоды топор и, решительно бросившись к петуху, крикнула брату:

— Зарублю, треклятого!

Но когда наконец-то петуха поймали, топор выпал у нее из рук, и старуха с великой нежностью стала гладить его по упругой лебединой шее, приговаривая ласково:

— Ишь, дурень! Совсем от рук, пострел, отбился. Чистый живодер… Гляди у мя!.. То-то.

На двор к ним вбежала совсем потерянная Фекла; налегая на левую ногу, старуха живо прогреблась к крыльцу.

— Козу мою не видали?

— Гляди, в поле убёгла, — сказала Марья, связывая бечевкой ноги петуха.

— Ну, погоди! — Фекла, считай, на одной ноге сорвалась со двора — ее платок желтым подсолнухом поплыл вдоль забора.

Сейчас же послышался гул моторов, и на дворе, из-за поворота, показались бульдозеры. Марья ахнула, ухватившись бессознательно за занавески, но тут же бросила это тряпье и зачем-то начала отыскивать угольный чугунный утюг, хотя еще вчера решила его не брать.

— Иван, волоки зыбку. Да колун не позабудь! — обернула она к брату свое потемневшее, запалое лицо. — Тяни прялку. Господи, а сковородки-то остались!

В калитке показался Юзик.

— Поторапливайся, Пряхина. Грузи барахло.

Пятитонный грузовик, легко раскидав плетень, уже до половины нагруженный пожитками Зотовой и Мысиковой, остановился у самого крыльца. Грузились суетливо и молча; последней водрузили ступу с гремящим в ней толкачом.

— Не твово ума дело! — огрызнулась Марья на насмешки Юзика, она деловито приперла колом двери и навесила тяжелый грохот-замок, затем перекрестила окошки и суетливо, согнувшись, точно боясь, что ее кто-то догонит, не оглядываясь пошла вдоль искореженного плетня в проулок. Другая машина, завывая на колдобине, подъезжала к Северинову двору. Сбоку проулка с узлами вышагивали Дарья, Варвара и Аграфена.

— Пошли Косцу подмогнем! — крикнула Варвара.

— У, морда! — проговорила Марья, однако двинулась за ними следом.

Куропаткин в расстегнутом пиджаке и в новой фуражке, поскрипывая деревяшкой, шагал деловито сзади старух. Степан Северинов угрюмо и неподвижно, опершись на костыль, сидел в саду на скамейке и потухшими глазами глядел в землю. Однако старик не думал о смерти, хотя и знал, что она была уже близко. Со вчерашнего вечера его глодало глухое раскаяние под воздействием той щедрости и доброты, какую проявили по отношению к нему люди. Внутренний голос говорил ему, что никто из живущих не может быть счастлив в злобе и тиранстве. Этот же голос приговаривал его как отверженного, и Северинов страшился теперь прихода нового дня; чувство страха перед жизнью усиливалось еще сильнее оттого, что в последнее время ему стала сниться почти каждую ночь Анна Куропаткина, умершая по его вине. Услышав шаги, Северинов поднял голову и увидел тех самых старух, которых (все они тогда были еще крепкими молодухами) он с безжалостностью давил. Теперь те шли помогать ему. И слезы безудержно хлынули по его обросшим серым щекам, голова и руки Северинова тряслись. Нажитого добра оказалось так много, что все они, не разгибая спины, проработали не менее полутора часов. Уже начало припекать солнце, когда была поставлена в кузов последняя корзинка. За все время погрузки никто из них не вымолвил ни слова. И никто не спросил, отчего он не вызвал помочь детей. «Все одно б не приехали», — подумала Марья. Иван Иванович грузил наравне со всеми и думал о том, зачем надо все это добро глубокому старику, на тот свет ведь не унесешь? И, думая о Северинове, он задавал этот же тяжелый вопрос себе: зачем и он сам, уже далеко не молодой, печется обо всякой сущей безделице? Взять хотя бы цинковое ведро: сколько нахлопотался, пока не нашел человека, чтоб передонить его! «А оно вовсе и не нужно. Пылится без дела в кладовке. Зачем я хлопотал? Зачем же так хлопочут о своих углах люди?» И Иван Иванович не в силах был ответить себе, но знал, что, случись переезд, он не кинет ломаного гвоздя. «Видно, то и есть жизнь. Мы хочем ее умом понять, а она-то открыта только нашей душе», — заключил Иван Иванович.

Все с минутку молча постояли около нагруженных скарбом машин.

— Ну, с богом, что ль, — сказала Марья; все сразу, будто очнувшись, зашевелились.

— Выежжай! Какого ляда торчишь? — прикрикнула на шофера Варвара.

Шофер, молодой парень, неторопливо закуривал, и он не понимал всех тех чувств и тяжелых переживаний, какими были охвачены эти, в его представлении отжившие свое, люди.

— Поспеешь, старуха, — проговорил он, улыбаясь от полноты здоровья и спокойно поглядывая на них из кабинки.

Машины медленно тронулись по проулку в сторону центральной усадьбы Титково.

Теперь Марья почуяла свободу — освобождение от крестьянского бремени, безропотно возложенного ею с детской поры на свои плечи; к удивлению брата, сейчас, сидя на узлах, она выглядела веселой. Тоже чувство он заметил на лицах и других старух, и Куропаткина.

— Стало быть, приспел срок, — проговорила Марья вслух ту мысль, которая с самого раннего утра сидела, мучая ее, у нее в голове.

Машины огибали кладбище.

— Скоро и нам туды, — со спокойствием и тоже будто весело сказала Матвеиха, кивнув на погост.

Еще издали, за редкими липами, на окраине Титкова они увидели два желтых, одинаковых, похожих на бараки двухэтажных дома. На протянутой на неуютном пустыре веревке полоскалось чье-то бельишко: распяленные кальсоны, ситцевые кофты и привязанные за один шнурок солдатские штаны. Юзик начальственно указал, кому какая предназначалась квартира. Вскоре все их пожитки были вытряхнуты на лужок и машины уехали. Первым делом Марья, спотыкаясь на крутой лестнице, внесла в свое жилье посаженных в лукошки куриц и петуха; тот хотел было прокричать и уже выставил зоб и откинул голову, но, видно, спутанному не хватило духу, и он присмирел в углу. Жилье — однокомнатная квартира — было чистое, и все непривычно гладко блестело. На стенах желтели накатанные цветочки — одинаковые во всех квартирах: она их вмиг все обежала. «Как бы не спутать, — подумала, — мать честная, никакой отлички нету. Все одно что станки в коровнике». Долго, покачивая головою, Марья разглядывала ванну. Иван Иванович, тихонько посмеиваясь, стоял за спиной сестры.

— Про баню забудь, — сказал ей брат.

— Я ж поскользнуся тутка.

— Обвыкнешь.

Когда они затащили пожитки, опять явился Юзик.

— Воды и газу пока нет, — сообщил он. — Явление временное. Счастливой, значит, жизни.

Марья за ним следом вышла в коридор. Там толпились старухи. Фекла в изумлении озиралась и крестилась.

— Ох, отцы мои! А то покачуся. Костей не подберешь. Вишь, крутизна-то! — Марья со страхом покосилась на лестницу.

— Ты-то хучь легкая, а ежели я грохнусь! — с опаской проговорила Варвара.

— Пока воды нету, временно пользуйтесь общей уборной. Вон за липами, — Юзик кивнул на пустырь. — Подчеркиваю: явление временное.

— А топка-то как? Печек-то вроде нема? — спросила Марья.

— В настоящее время мы устанавливаем котлы — будет водяное отопление. Думаем к первым холодам кончить, — пообещал Юзик, он угадывал, что старухи желали узнать у него еще что-то исключительно важное, и не ошибся в предчувствии. После короткого молчания Марья с заметным волнением спросила его:

— А сотки-то нам нарежуть? Хучь бы трошки картох посадить. Да по пятку грядок иметь.

Юзик знал, сколь был важен этот вопрос для старых крестьян, он ожидал, что они обязательно поведут речь о приусадебных участках.

— Огороднюю землю вы получите, только не под окнами. Участки вам нарежут около Шарипинской рощи.

— Да до ей же две версты! — сказала Варвара.

— Ничего такого страшного нет. На подвозку огороднего дадим транспорт. Пора, родные, от старого отрываться. Его нет больше! — с особенным удовольствием повторил Юзик; он также знал, что котлы никак не могут быть кончены к холодам, а с продажей овощей тоже будут большие трудности, но, хитрый и основательно потертый в житейской мельнице, подтвердил: — Директор на ветер слов не бросает. Ему видней.

Варвара поглядела на него так, что Юзик попятился: он хорошо изучил характер этой бабы и в душе своей побаивался ее.

— «Нет больше»! — передразнила его Варвара. — На кой ляд ты нам нужон без нашего родного!

— Фрол Федорыч всегда говорит правду, — прибавил еще Юзик и при полном молчании старух стал спускаться вниз.

Старухи немного постояли в коридоре и тихо разошлись по квартирам.

— Ох, Иван, не приживуся я тутка! — вздохнула тяжело Марья. — Какая жись без огорода под окошком?

Иван Иванович хорошо понимал ее. Что он мог ей сказать? Земля-кормилица всегда была перед ее глазами и олицетворяла саму жизнь, и он ничего не ответил ей.

XVI

Писатель и режиссер, уроженец Демьяновска, Роман Романович Туманов находился в расцвете творческих и физических сил, имел почет и славу, получив от жизни все те блага, о которых он когда-то мечтал как о голубом сне. В свои пятьдесят лет он достиг слишком многого, имел десяток книг и столько же фильмов. Имя его не сходило со страниц литературных журналов и газет. Он занимал крупные посты в обоих творческих союзах и на студии. Как умный и чуткий на продвижение по службе человек, Туманов понимал, что его почет и многие хвалебные статьи беспринципных критиков имели прямую связь с постами, какие он занимал, но в глубине своей души все же считал, что порядочно потрудился на своем поприще и многое сделал. В середине июня произошло два важных для Туманова события. Первое было — выход его двухсерийного фильма, и второе — опубликование в толстом столичном журнале окончания романа, работе над которым он посвятил последние пять лет жизни. Не только друзья, но и очень многие в литературном и кинематографическом мире знали, что сам Туманов придавал этим своим последним произведениям, и особенно роману, исключительное значение. Роман был посвящен изображению жизни современного крестьянства. Надо было окончательно добить всех тех критиков, которые, как он знал, только и ждали случая, чтобы повергнуть его когда-нибудь ниц. Внешне равнодушный к судьбе романа и фильма, однако Туманов зорко и внимательно следил, ожидая, за появлением рецензий в газетах и за общественным мнением. Его поразило гробовое молчание. Раньше, как бывало всегда, спустя недели две после выхода его очередной работы появлялись в газетах рецензии на нее, как правило высоко ее оценивающие. Теперь же прошло два с половиной месяца, и, кроме крошечных сообщений о фильме и романе, ничего не появилось. Туманов чувствовал заговор молчания и, как он понимал; не вследствие интриг врагов, а потому, что и фильм, и роман оказались поверхностными и неудачными.

Его побаивались ругать и потому с тактом помалкивали — так расценил дело сам Туманов. Друзья старались не заговаривать с ним об этих его новых работах, будто их и не было. Враги, как он хорошо видел, злорадствовали, выжидая удобного случая, чтобы разнести и роман, и фильм. Появившаяся обзорная статья в «Литературной газете» с полной определенностью показала Туманову, что его щадили из-за постов. В статье этой он по-прежнему стоял в числе других крупных писателей, в так называемой «обойме», но ни слова не было сказано о его новом романе. «Интриги врагов, мне мстят за быстрое продвижение все эти бездарности, — думал он, почувствовав вдруг свое бессилие и одновременно… одиночество. — Да, я одинок, и мне нужно… изменить свою жизнь! — И, несмотря на торжественный тон такой мысли, она показалась ему важной и существенной. — Мне следует ехать… в Демьяновск. Я там уже не был десять лет. Оторвался, заелся, сукин сын. Людская-то беда меня неймет. Кичусь своим превосходством, а чем я лучше других? Останусь там жить… хотя бы на год. Я должен жить среди народа, из которого вышел». Он сам чувствовал, что в этих словах сквозила фальшь, желание сделать благородный поступок, вызов тем врагам, кто сомневался в нем. «Я так решил и так поступлю! — твердо сказал он себе, ложась поздно ночью спать. — И потом, все эти кутежи, рестораны, обмывания, хождения в Дома кино и литераторов, развязные женщины… Нет, с такой жизнью будет покончено!» Утром он надел самый простой, ношеный костюм, и сознание переменить свою жизнь на другую, спокойную и тихую, без всяких излишеств, окрепло в нем. Он решил сегодня же заявить генеральному директору студии о том, что порывает с кино. Но, въехав на территорию студии и проходя затем мимо съемочного павильона, ощутив знакомый ему дух и увидев освещенное красное табло: «Тихо! Идет съемка!» — он с ужасом почувствовал, что не сможет исполнить своего намерения. И, уже подойдя к самой двери кабинета генерального директора, он нашел выход своей раздвоенности: «Возьму творческий отпуск на год. К тому же сценарий Михайлюка дрянь. Сработаю там свой». По лицу генерального он угадал, что тот был недоволен им и соблюдал только форму уважительности при разговоре.

— Как же быть со сценарием? — спросил тот с учтивостью. — И вообще — как быть? Твоя картина ведь уже запущена!

— Я его не намерен ставить. Бездарность. Напишу свой.

— Ломаются планы, — поморщился генеральный директор, — но что поделать со знаменитостями? Но я все же надеюсь, Роман Романович, что это шутка. Сценарий Михайлюка верно не шедевр, да, батенька, тут же… все завязано. Меня изведут звонками. У него связи.

— Такое обстоятельство, извини, меня не очень волнует.

Туманов, ничего не сказав больше, поехал домой. «Теперь мне нужно быть стойким, — подбодрил он себя, садясь в машину. — Надо рвать с семейной идиллией. Ожирели! Закормил ты их, голубчик, Роман Романович», — обратился он к самому себе, чтобы освободиться от раздвоенности и неуверенности. Но, однако, другой Туманов стал сдерживать его решимость. «Не следует горячиться. Осмотрись там, в родных весях, хорошенько, и тогда будет яснее, как быть. Ты не молоденький».

«Правильно, — думал он, входя в подъезд дома, где жил, — подам заявление на развод, пройдет месяц, я приеду из Демьяновска совсем другим человеком, и оформим разрыв юридически. Да, следует делать только так!» — подбодрил он себя.

В передней его встретила величественная, дородная жена Анна Евдокимовна. Из внутренних, богато обставленных комнат слышались тупые грохочущие звуки рояля и виднелась красивая головка дочери Инны.

Роман Романович чувствовал себя несчастным в эту минуту.

— Ты чем-то расстроен? — спросила Анна Евдокимовна, внимательно глядя мужу в лицо.

— Мне стыдно, — бросил он сникло.

Туманов, к своему стыду, почувствовал, что мысли о разводе начали уступать какой-то половинчатости.

— Чего же тебе стыдиться?

— Я не желаю на эту тему говорить.

— Да что случилось, в конце концов?

Ничего не ответив, он отправился в свой кабинет, поразившись (словно впервые обнаружил) его роскошью.

«Одни бронзовые часы стоят десяти родительских дворов! — подумал он с ужасом. — Хотя я и нажил, конечно, честно», — поправил он себя, испытывая знакомую ему раздвоенность.

Вошла жена.

— Какие-то неприятности? В чем дело?

— Заелись… — он не договорил и не ответил на вопрос жены, что с ним происходит.

— У папашки просто дурное настроение, — пояснила, остановившись на пороге, Инна. — Это хандра, она скоро пройдет.

Ему было неловко, точно он в чем-то провинился, смотреть в глаза дочери.

На пороге с вопросительно задранной бородкой появился сын.

— Какие разрешаем проблемы?

Роман Романович только выговорил:

— Боже, как скверно мы живем!

XVII

Шел пятый месяц с тех пор, как Яков Тишков сорвался за счастьем из Демьяновска; бригада шабаёв, в которой он находился, все это время строила совхозную ферму. Тут, в подмосковном поселке, к ним пристал еще один страждущий за человечество, пятый — Голубь Филипп Фролович, откуда-то из-под Харькова. Он был золотозуб, весьма немногословен. На бригаду он глядел вприщурку: мелочишко-де народец, копейщики. Он уже давненько ходил в шабаях и в своей личине как бы нес заматерелый дух этакого товарищества. О домочадцах Голубь говорил неохотно и коротко: «Целы будут». В сношения с женским полом не входил, объясняя такую свою линию следующей мыслью:

— Меня сучки не обдерут — стою на страже.

На нем уже негде было, как говорится, ставить печать, — всего человечишко испробовал, пил из разных чаш житейских, моченый-перемоченый, тертый-перетертый, испробовавший, как догадывались в бригаде, должно быть, и принудиловки. Но он же, Филипп Голубь, изумил бригаду новым поворотом своей души… Как-то вечером, когда они вернулись на фатеру (с легкой руки Шуйкина так называли снятое жилье) и сидели чаевничая, дверь широко распахнулась, и из сенец вскочил — будто пущенный винт — весь взъерошенный, страдающий Голубь. Он молча сел на свою кровать, потрясение, с ужасом глядя в одну точку. Затем в каком-то исступленье сунулся в угол на колени, надрывно прохрипел:

— Матерь родимая, прости, прости непутного сына свово! Собака я, зверю уподобился, а и он, зверь-то, мать помнит свою! — взвыл он дурным, гадким голосом. Слезы градом покатились по его щекам.

Когда он опять сел на кровать и перестал выть, Яков подошел к нему, имея желание принять участие в его горе и пораженный силой переживания этого, казалось, уже до конца озверевшего человека.

— Что случилось-то?

Голубь жалко дергал головой. Хрипло выдавил:

— Мамку зарыли…

Он сгорбился и опустил голову.

И этот утробный, исторгнутый из глубин души вопль, и страдательно-нежно произнесенное слово «мамка», и вдруг сделавшиеся чистыми глаза — все было каким-то чудом, в которое не сразу поверили обитатели угла.

— Сколько ж ты ее не видел, мать свою? — все с тем же участием попытал Яков.

— Четвертак… — сиплым фальцетом вытянул Голубь, — двадцать пять годочков. Собака! Сукин я сын!

— А ты откуда узнал-то? — спросил Дударев.

— В Москве знакомого встрел. Пред кончиной… все меня, собаку, кликала.

После этого известия он сделался тише, незаметнее, стал еще меньше говорить, устремляя в какую-то даль взгляд осиротелой собаки, а Шуйкин заключил:

— Об совести, понятно, не следовает забывать, — и при этом он ежил плечи и оглядывался, точно ему было чего-то боязно.

«Совесть всякого проймет, но такого вытья я от сего человека, признаться, не ожидал», — размышлял Яков, лишь сейчас осознав мысль брата Ивана, говорившего: «Совесть сыщет всякого, даже последнего подлеца, и наша земная обязанность — веровать в доброе в таком падшем человеке».

Дударев все вечера просиживал в своем углу: резал из липовых чурок ложки и кубышки, — всю эту мастеровщину он сбывал за бесценок, подсчитывая вечерами мятые трешки и рубли, ругал почем зря русского человека, неприспособленного к жизни.

— Живем дураками. Нету ума наживать. Ежели спросить меня: сколько держал деньжонок в руках? А где, собственно, они? Не худо бы, понимаете, эдаким фанфароном, в новехоньком мундире пред фронтом…

Когда же сползала пьяная одурь, он опять делался ухватистым; уединясь, вынув засаленную записную книжку, пошлепывал губами, подсчитывал доходы, — в толстых, поросших рыжеватым волосом пальцах Бобылева довольно проворно бегал карандаш.

Но у Шуйкина, Трофима Дударева и Якова деньжонки текли меж пальцев; от половины суммы, которую они получили месяц назад, каждому вышло по две тысячи, — у Якова осталось всего пять сотен.

— Куда уплыли — невестимо!.. — Шуйкин охал и фукал, косясь на строй бутылок под кроватью, объяснял: — Русский человек — это, брат, не какой-нибудь тебе футер-мутер. Ему горизонт подавай. Слышь, ребяты, седня сообразим?

— Нна-адо! — ответил Дударев. — Вчерась Голубь подтяжки купил. Омоем.

— Иди к черту, на мои не гребись, — огрызнулся Голубь.

— Сложимся. Ты как, Бобыль?

Тот почмокал губами, вместо ответа накинулся на них с собачьей руганью:

— Дурная шпана! Скоро рубахи с портками спустите. На заработки приползли, называется. Голодранцы, тьфу! Где, спрашивается, девиз? Шабайство — оно не загул. Оно, ежели с умом, тебе вознесть может так, что простому смёртному и во сне-то не снилось. Уйду я от вас, от дураков. Глядеть противно. Одна песня на уме.

— Ты хунхуз, понял? — заругался Шуйкин.

Голубь, похитрее, сумму свою, как и Бобылев, придерживал: смешками да поддакиванием без мыла влезал в душу — частенько гулял на дармовину. Яков поразглядел-таки мужичка из-под Харькова. Не ошибался он, что Голубь вынашивал какую-то капитальную идею, похлеще бобылевской. Про то ему как-то сказал и Дударев:

— Мы-то голые короли, а Голубь — при хороших деньгах. У него мошна толстая!

— Не считай чужие — считай свои.

— Считать-то — кот наплакал.

— С другой стороны — жись… Это, брат, широкость, — заключил философски Дударев.

— Какая широкость? В бутылках? В шабайстве?

— А разве твоя нынешняя житуха не вольная? — вмешался Голубь.

— По-твоему, воля — класть в мошну, а мне родные деревеньки да работа около земли снится!

Голубь цвикнул плевок:

— Далась она тебе, земля! Тьфу!

— Будут денежки — покорим, браточки, и саму гордую Москву, — долбил свою мысль Бобылев. — Пора бабец искать.

— Об женитьбе думать поздновато, — заметил Шуйкин.

— Надевай хомут, дурак! Я не об том речь веду — о полюбовницах. Да таких, чтоб не ты ее, а она тебя кормила.

— А это не погано — обирать женщину? — уставился на него Яков.

— Мансипированных баб не жалей, — сказал назидательно Голубь. — Замечу: на нынешних бабах в рай не въедешь — показывают, стервы, акульи зубы. Они накормют!

— Ежели бы найти толковую бабу, я бы лично женился, — признался Трофим.

— Жениться, видать, надо, — подтвердил Яков, — вы как хочете, а мне такая шабайская воля не по нутру.

— Что ж, возвращайся назад, сажай свою картошку, — бросил насмешливо Бобылев, на тяп-ляп обтесывая брус. — Меня-то к родному тыну дубовым колом не загонишь.

Яков не мог без возмущенья смотреть на их отношение к работе.

— Ты как, сукин сын, тешешь? — накинулся он на Бобылева. — Разве ж это работенка?

— Надрывайся, понял? Мы к ноябрю должны сдать объект. А хочешь, чтоб тебе оный совхоз поставил памятник — оставайся на доделки.

— Не указуй нам, — блеснул своими слюдянистыми глазами Голубь, — не порть дружный коллектив. Мы тебя бригадиром не избирали.

Лето шло в грозах, в духоте. Ливневые перепадали дожди. Жили они тут же, в пахнущем свежей смолистой стружкой скотном дворе. Еду готовили на костре. В конце сентября, когда озолотились на околице села березы, потянули осенние сквозняки и в пустых полях засквозила грустная осенняя даль, они раньше срока закончили постройку. Директор совхоза, дотошно осмотревший скотный, пришел в возмущение:

— Больше вы мне не нужны. Уматывайте к чертовой матери. Чтоб ноги вашей тут не было!

Но тертые Голубь и Бобылев понимали, что ретивому директору со своей четырехчеловечной стройбригадой ничего не оставалось, как идти с ними на мировую.

— Завтра ж речистый запоет другой мотив, — сказал с уверенностью Голубь.

Так оно и оказалось: директор таки предложил дальнейшее сотрудничество — строить гараж. Однако сумма, которую заломили Бобылев с Голубем, заставила его вознегодовать:

— Ну и гады же вы!

— Дело хозяйское. Наш брат всюду в цене, — невозмутимо заявил Голубь. — Нас всюду с руками.

Пришлось идти на уступку — после окончательного расчета стороны учинили новый договор.

Частые поездки Трофима в Москву не прошли впустую. В тот же вечер, вернувшись из столицы, он заявил:

— Ухожу попытать семейную житуху. Я, любезные мои, того… обрел семейное лоно… воспрянул. А деньга… пропади она пропадом!

Был он весел, от него пахло вином, хорошей сигарой, новый, необмятый костюм сидел дыбом, и он то покрякивал, то значительно подмигивал, когда собирал в свой обшарпанный чемодан пожитки; о супруге же сообщил коротко:

— Трудится на фабрике. Баба с понятием.

— Свадьбу-то играть будете? — спросил Яков, позавидовав его трезвой и спокойной рассудительности и тому, что он ни о чем не терзался, а жил тем, что посылал день…

— Не, мы по-тихому. Чета-то мы… гм… уцененная. В расход входить, стало быть, нету смысла.

Утром, собрав в чемодан пожитки, он отвел в сторонку Якова.

— Тебе тут нет смысла торчать, — он нацарапал на клочке бумажки свой новый адрес. — Прибивайся, Яков, к Москве, Первое время можешь пожить у меня. Ищи себе бабу.

— Легко сказать — ищи, — усмехнулся Яков.

— Полстолицы одиночек. Как хочешь. А со шкуродерами Голубем и Бобылевым тебе оставаться не советую.

— Я и сам знаю. Уж надумал — подаваться обратно домой.

— А вот того, брат, не следует делать. Вернуться всегда успеешь. Не одни мы в бегах. Там-то за что тебе держаться? За гнилой тын?

— Как сказать… Родной все же угол.

— Ты не маленький и еще не старый. Впереди, считай, половина пути. Словом, надумаешь — приходи, приткнешься пока у нас. То ж я посоветовал и Шуйкину.

«Что же выходит? — думал ночью Яков, переворачиваясь с боку на бок, не в силах уснуть. — До сорока пяти жил честно, а теперь — погнался за деньгой? Да пропади она! А выход?.. Вертаться в Демьяновск? В старую пустую хату? Нет, видно, Трофим прав… Подамся в Москву. Спробую судьбу. Я-то и правда еще не старый…»

Утром он, порвав с шабаями, сел на электропоезд и поехал в Москву. Бобылев кричал ему в спину:

— С кем связался! Бараны, бараны!

Жена Дударева встретила его душевно. Это была миловидная, маленького росточка женщина — ткачиха с Трехгорки.

— Поживи, поживи у нас, — сказала она ему с гостеприимностью.

— Три, брат, к носу — все образуется! — обнадежил его Дударев.

«Завтра пойду глядеть столицу, — думал Яков, засыпая, — утро, говорят, мудренее…»

XVIII

Наперед всего Яков отправился в лучшую, как ему сказали, столичную парикмахерскую на улице Горького, решив хорошо подстричься.

— Сделай-ка, брат, помодней, — буркнул он, неловко присев в кресло и оглядываясь на насмешливо смотревшего на него, очевидно, постоянного здесь клиента, молодого длиннолицего человека с песочного цвета баками и усиками. «Должно, крашеный, — подумал о нем Яков, весь подбираясь и ощетиниваясь под его взглядом, — видно, на отцовские ходишь. Фрайер!» Он услышал сзади тонкий, ядовитый смешок. С сознанием человека, сделавшего первый шаг к поставленной цели, Яков вышел из зала и посмотрел в зеркало: прическа, чего он не ожидал, сильно изменила его. На Якова смотрел какой-то двойник — похожий и непохожий.

«Так! — сказал он себе. — Начало новой жизни положено. Теперь купим костюм».

— Помодней чего-нибудь, — пояснил он продавщице, опять употребив это слово, желая как можно скорее стать другим человеком.

Он выбрал зеленый, с искрой, костюм, но когда стал примерять брюки с короткой талией, то ему показалось, что в них просто невозможно будет ходить.

— Подпирает… гузно. Черт их, срамота одна, — бормотал он, но одновременно испытывал новое чувство — приятного удовлетворения и даже… обновления, будто с него содрали все прежнее, старое. Яков с холодным любопытством довольно долго глядел на свое отражение.

— Несите на контроль, — сказала продавщица.

— Я, барышня, не хочу сымать… лучше мои обноски заверните. Пройдусь сразу в новом.

Яков вышел из ГУМа и медленно, походкой гуляющего человека направился в Александровский сад. Желтые листья хрустели у него под ногами. Все время жизни в Москве он куда-то, как и все, спешил, толкался по очередям, суетился и дергался, будто кем-то подхлестнутый, праздная же новая походка возбудила в нем чувство легкости, освобожденности из-под гнета установленных жизненных обязанностей. «Попью пивка где-нибудь», — решил он и, выйдя из сада, заглянул в закусочную, выпил с большой охотой два бокала белопенного, хмельного зелья. Праздное гуляние по улице делало его все веселее; вместе с тем Яков внимательно приглядывался к толпе, останавливал взгляд на отдельных женщинах и примеривал их к себе. Его бесцельное, прогулочное хождение по улицам, однако, было поиском женщины. «Не просто бабы, а жинки», — сказал он про себя. Но Яков чувствовал, что нарядно одетые, чистые, торопящиеся куда-то женщины были не для него. «Не обольщайся, ты нуль для них», — удерживал он себя, все продолжая, как гончая по следу, торопиться туда, где кипела гуще толпа и, значит, представлялась большая возможность кого-то выудить из нее. С одной крашеной, в голубой шляпке дамой он заговорил, раскатился на предмет погоды; та, фыркнув, сквозь белые мелкие зубы процедила:

— Отцепись, старик!

— Бегай себе, стерва, — пробормотал уязвленный Яков; толкая людей, он продолжал внимательно оглядывать женщин и как-то машинально пристроился к одной из них, покоренный ее медно-красными, выступающими из-под черной кокетливой шапочки густыми и длинными волосами. Он проплелся за ней уже два квартала, заворачивая в магазины и вблизи, как цыган лошадь, разглядывая ее лицо. Женщине можно было дать лет тридцать пять. Каким-то чутьем он угадал, что она не имела мужа, но не походила на женщину легкого поведения; скорее всего так и было, потому что за то время, пока Яков следил за ней, она не обратила внимания ни на одного из трех заигрывавших с ней мужчин. Зайдя в маленькое кафе, она грустно осмотрела себя в зеркало, прошла и села за столик, однако не за пустующий в углу, чтобы быть незаметной, но у самого прохода. Яков определил, что она все-таки искала знакомства. Он мысленно примерил себя к ней и всех тем же чувством гончей, которая двигается по нужному следу, скованно присел за ее столик. Теперь, вблизи, он хорошо рассмотрел лицо женщины. Оно было довольно привлекательным. Крупные, казавшиеся еще больше из-за черных крашеных и изогнутых ресниц, яркие зеленоватые глаза, чувственный длинный рот в сочетании с ее высокой грудью и плотными округлыми ляжками говорили о том, что эта женщина не могла вести монашеский образ жизни. Масса рыжих (тоже крашеных, но в чем обманулся Яков, приняв их за естественный цвет) волос придавала голове ее особенную живописность. Мысленно он перенесся к своей помершей жене Марье. «Эта дама, конечно, не вытирает фартуком нос. Чистота и культура. Разобьюсь в доску, а завоюю!» Глаза его встретились с ее внимательным и тоже изучающе-примеривающимся к нему взглядом. Их немые взгляды сказали куда больше слов; должно быть почувствовав над этим мужиком свою власть, женщина победоносно и удовлетворенно усмехнулась. «Мужлан неотесанный, но посмотрим», — подумала она, вынимая из пачки сигарету. Яков знал, что в культурном кругу принято услужить женщине, и он чиркнул спичку, разыгрывая кавалера.

— Благодарю, — кивнула она, продолжая с холодным спокойствием рассматривать его, так же, как и он, примеривая к себе. — Можете закуривать, — проговорила женщина в нос, протянула ему пачку. Яков неуверенно, грубыми и корявыми пальцами вытащил сигарету. — Я пью коньяк, — предупредила она, продолжая спокойными глазами смотреть на него. — Марочный, — прибавила еще.

«Губа не дура», — подумал Яков, приходя, точно мальчишка, во все большее волнение.

— Спиртного нет. Постановление не знаете? — отчитала официантка.

— В долгу не останемся.

Посула подействовала.

Грубая, толстая, невнимательная и, видимо, ценившая только те чаевые, которые она привыкла получать, официантка принесла наконец закуски и коньяк. Яков понимал, что следовало держать себя в напряжении и следить за ножом и вилкой, чтобы не уронить себя в глазах этой прекрасной (по-другому он не мог о ней думать) женщины. Но как он ни старался, все время выходило, что держал вилку торчмя, в особенности после двух выпитых рюмок, так что у женщины не осталось ни малейшего сомнения в его мужланстве, но экзотическая дикость возбуждала у нее желание приручить. Она мысленно раздела его и по признакам, которые угадывает всякая опытная женщина, определила, что он, видимо, мог быть сильным как мужчина; во всяком случае, ей нравилась его поджарость и необузданность. «Опостылели дохлые интеллигенты, — от него хоть пахнет мужиком», — сделала она вывод, наслаждаясь дымом сигареты и с особенной, утонченной изощренностью стряхивая пепел.

— Не многовато ли курите? — спросил Яков, косясь на графин, содержимое которого неумолимо уменьшалось; он удивлялся, как она проворно, спокойно и в тоже время изящно, маленькими дозами тянула коньяк, так что рюмка ее все время оказывалась пустой.

— Нет, ничего, — она усмехнулась краями губ, — надо, кажется, познакомиться? Меня зовут Вероникой.

— А я — Яков. — И подумал: «Стало быть, Верка. Известно, образованность».

— Вы бежали из деревни? — спросила она прямо и просто.

— Приехал из районного городишка.

— Таскаете кирпичи? — в интонации ее голоса проскользнула тонкая ирония.

Ее подковырка слегка задела самолюбие Якова.

— Так что ж из того? Москва, слыхал, не сразу построилась.

— Какие же, интересно, у вас планы на будущее? — Она подняла брови и округлила от любопытства глаза, на дне которых плавали искры насмешливости.

— Заимею специальность — сумею неплохо прожить.

Она кивнула головой, опять закуривая.

— Идея вообще-то верная при одном условии, если вы не дурак, чего я еще не знаю. Бросили потомство? Алименты?

— Детей нет. Жинка померла.

— Врете?

— Какой смысл? — пожал плечами Яков.

— Что вам от меня нужно? Предупреждаю: я не из дешевок.

— Имею к вам расположенье… — пробормотал Яков, наклоняясь к ней ближе и конфузясь.

Она все с тем же выражением на лице — трезвого приглядывания к нему — смотрела на него.

— Меня завоевать не так-то просто. Учтите! — предупредила Вероника. — И потом — вы уже старик.

— Ну я еще кой-чего могу, — встряхнулся Яков, дотронувшись неуверенно до ее круглого колена.

— Уберите лапу. Какую же мечтаете приобрести специальность?

— А хоть бы крановщика. Можно неплохо зашибать.

— Высокоразрядным пролетариям прилично платят, — согласилась она. — В дружбе с бутылкой?

— К такой заразе не тянусь.

— Проглядывает некоторый прогресс, если, конечно, не врете.

Они помолчали.

— А вы кем же работаете? — спросил осторожно ее и Яков.

— Монтажницей на киностудии.

— И чего вы делаете, если не секрет?

— Пленку режу.

— Понятно… — проговорил Яков в пространство, не зная, как отнестись к такой работе, о которой он не имел понятия, но стараясь скрыть свою неосведомленность. — Наш один демьяновский тоже, слыхал, там кино сымает, — и он назвал имя Туманова.

Вероника сразу насторожилась и, прищурив глаза, спросила:

— Вы его хорошо знаете?

— Парнем знал.

— Я с ним работала… Мне пора. Я привыкла добираться до дома в такси, — предупредила она, когда вышли на улицу.

— Чего ж мелочиться? Эй, давай! Куда вообще хочете? — обернулся он к ней.

— Я хочете домой, — сказала она опять с тою же тонкой иронической улыбкой, которая должна была бы оскорбить Якова, но, распаленный, тот не заметил ее.

Она жила на Красной Пресне, в большом старом доме на пятом этаже. Вероника остановилась в сквере, напротив своего подъезда, и все с тем же вопросительным выражением смотрела близко ему в глаза. Яков неловко притянул ее к себе; как опытная женщина, которая знает, как приручивать мужчин и как с ними держаться, оставаясь в их представлении высоконравственной, она оттолкнула его и, сказав свой телефон, быстро исчезла в подъезде.

XIX

Через два дня Вероника Степановна, когда он ей позвонил, пригласила его к себе в гости.

— Очень мило, что вы пришли, — сказала она, припудренная и в коротеньком халате, встретив его в дверях. В то же мгновение, как он вошел, одновременно показались головы трех женщин и одного лысого мужчины из дверей по обе стороны коридора.

Женщина, выглянувшая из крайней двери, была внушительного вида. Очевидно, ее все побаивались. На ней был красный яркий, даже слишком для ее возраста халат. Женщина эта — Серафима Иосифовна — молодилась. Другая, высунувшаяся из противоположной двери, с дегенеративным лицом и черными волосами, Матильда Викентьевна Ампилова, сжала губы и улыбнулась.

Третья женщина средних лет имела привлекательный вид — с любопытством смотрела в узкую щель. Ее звали Татьяной Игоревной. Человек же с лысиной был ассистент режиссера Недомогайлин Евгений Климентьевич. Между этими людьми шла, как и всегда в коммунальных квартирах с общей кухней, то тайная, то вырывающаяся наружу война с попеременным перевесом сил. В квартире группировались: Серафима Иосифовна, Матильда Викентьевна — с одной стороны, Недомогайлин и Татьяна Игоревна — с другой, и к ним примыкали, глядя по тому, чей брал перевес, еще двое жильцов, которых не оказалось на месте в эту минуту. Но тесное сплочение постоянно держалось только в первой группе, возглавляемой Серафимой Иосифовной, вторая же во главе с Татьяной Игоревной была слишком далека от братства, как это и водится среди интеллигентных русских людей. В квартире шла тихая, скрытая война тщеславий и самолюбий. Татьяна Игоревна как истинная интеллигентка считала Веронику Степановну Копылову вертихвосткой и недоучкой. О себе же она говорила, что «выходец из прослойки древнего большого рода». Так ли это было на самом деле, никто не мог установить.

Якову было очень неловко проходить под их взглядами, и он поскорее юркнул следом за Копыловой в дверь ее квартиры. Там оказалось две комнатки, плотно уставленных лакированной мебелью и всякими безделушками. Над широкой, застланной мохнатым ярким гуцульским одеялом из козьей шерсти тахтой висел писанный маслом портрет Вероники Степановны кисти бойкого современного художника, изобразившего ее в той кокетливой позе, какой она сама гордилась, как актерской. Здесь уместно сказать, что Вероника Степановна считала себя обойденной жизнью вследствие того, что, имея все данные, не стала актрисой. Она закрыла плотно дверь и велела ему снять ботинки; мужские тапочки оказались малы, и, косолапо ступая, он прошел по ковру в комнату в носках, не зная, куда сесть — в кресло-качалку или же на диван.

— Без обувки-то сподручнее, — сказал оправдывающимся тоном Яков, присаживаясь к столу и вынимая из кармана бутылку.

— В деревне, но не в Москве. Копыты сорок пятого размера?

— Сорок третьего.

— Одевай, подойдут, — и она вытащила из шкафа войлочные тапочки, глядя на которые Яков подумал: «Тут перебывали, видать, разных размеров…»

На столе стояли неплохие закуски. Она села напротив, как бы не замечая расстегнутой верхней пуговицы халата и того, что в прорези больше чем наполовину были видны ее колышущиеся груди.

Вероника Степановна выглядела в этот вечер еще более деловитой и не обольщала его, очевидно полностью удостоверюсь, что теперь он уже никуда не уйдет. После первой же рюмки с грубой прямотой она спросила его:

— Чего ты от меня хочешь? — И предупредила: — Только не темни. Я, миленький, не дура.

— Что ж темнить? Как бы сказать… не сойдемся ль? — Он натянуто кашлянул и замолчал, глядя на ее высоко поднятые брови.

— А ты, вообще-то, в своем уме? — Она высокомерно улыбнулась, поправляя прическу.

— Дело хозяйское. Была б, говорят, шея — хомут найдется.

— Нынче кто шея, а кто хомут — большой вопрос. — Она выжидающе помолчала. — И что же, любопытно, ты можешь мне предложить? Койку в пролетарском общежитии?

— Зачем? Жилье у тебя толковое.

— Ну ты брось мылиться! — проговорила Вероника Степановна. — На готовое я в любой момент найду не мужлана. Чего захотел, — она коротко усмехнулась.

Якова подмывало бросить ей какие-либо веские слова, чтоб показать, что и он не лыком шит и знает ей цену, но, подумав о своем положении, промолчал, с покорностью и с тактом покашливая.

— Сколько ты получаешь?

— Ушел из бригады шабаев.

— Собрал капитал?

В тоне голоса и в выражении лица ее была ядовитая насмешливость, и Яков уже решился подняться, чтобы навсегда уйти от этой женщины, которая, как он чувствовал, ничего, кроме несчастья, не могла ему принести. Она понимала состояние Якова и с прежней иронической насмешливостью продолжала смотреть на него, должно быть испытывая его. И опять мутная страсть и одновременно трезвый расчет удержали его. И, против воли и рассудка, он с волнением пробормотал:

— Я ж не калека. Потребуется… так зашибу. Ты видишь, бутылка меня не прельщает.

— Слова, родной мой. Слова! Я их слышала неоднократно. — И, сделавшись серьезнее, спросила деловым тоном: — Каким же образом ты сможешь без трепотни поднять свой бюджет? Любопытно знать?

— Я столяр и плотник.

— Но в Москве нет этих шабаев. Тебе известно?

— А я больше с ними таскаться не намерен.

— Тем более. Плотники, конечно, на стройобъектах требуются. Что ты там заработаешь? Ничтожно мало. Если расторопный, не исключено, что можно иметь калым. Но я вижу, что ты не из тех, кто может зарабатывать деньги, — заметила она проницательно.

— Ты не ошиблась — не из тех, — подтвердил Яков.

— Нравится прозябать?

— Лучше воду пить в радости, чем мед — в кручине, по народной присказке.

— Высокая цель! — Она улыбнулась, но не зло и не ехидно, и Яков заметил, что душа этой женщины, видимо, была неплохая. — Только мед все-таки вкуснее воды. Не правда ли?

— Кому как.

— Зачем же ты, в таком случае, приехал в Москву? Бежал из артели?

Она задала ему каверзный, больной вопрос. Яков и сам себе не мог ответить зачем.

— Многие едут. — И, помолчав, спросил и ее: — А ты твердо знаешь… как следует жить?

— Представь себе — знаю.

— Ну, значит, счастливая.

— Как нравственная и строгая женщина, я не терплю пошлостей и распутства. Заруби, предупреждаю, милый, себе на носу. Кроме того, я люблю все красивое.

— Кто же говорит, что ты гулящая?

— Что за слово, мой милый? Что это, понимаешь, за слово! Ты с кем вообще имеешь дело? — пришла в искусственное негодование Вероника Степановна.

— Не возьму в ум, чего ты гневаешься? — испугавшись, что она прогонит его, пробормотал Яков.

— Ты должен знать, что живешь в столице и имеешь дело с воспитанной, интеллигентной женщиной. На мое жилье не мылься. С квартирой, повторяю, я могу найти не такого мужлана. Я не находила потому, что блюду нравственность. Я не какая-нибудь шкура. Знакома со знаменитостями. Мои друзья — артисты, писатели, художники. Я не терплю, когда мне перечат.

— Зачем же нам ругаться?

— Прописывать и расписываться с тобой я пока не намерена. А там увидим…

— Но без прописки меня не возьмут на работу.

— Это и дураку понятно. Ты с тем и мылишься — получить пропись. Меня не надуешь! Напишешь мне заявление, что в случае развода не будешь претендовать на мою жилплощадь. Понял?

— Ладно. Слов нет.

Вероника Степановна не хотела себе признаться, что неотесанный деревенщина нравился ей. Чем? Ну кто же объяснит, чем привлекает мужчина женщину? Можно постичь высшую математику и все сложные научные законы, но такую арифметику, скажем смело, никто не постигнет, ибо душа женщины покрыта мраком… Зверь был диковато-первобытный, не чета усушенным поклонникам, — должно быть, тем и тронул он уголок ее сердца.

— Садись сюда и дай мне огня, — сказала повелительно.

Он пересел к ней на тахту и осторожно обнял ее, но та оттолкнула его руки.

— Иди в ванную. Ты сер и грязен. Сними эту мразь. Фи!

…Он засыпал под новым для него кровом, грезя какой-то пустенький и голубенький сон, но в середине ночи, очнувшись, встал осторожно с постели, чтобы не разбудить женщину, и долго, до рассвета, ходил по лунным пятнам, не в силах освободиться от смутной тяжести на душе. Что-то жгло, не давало ему покоя…

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

I

Районный центр Демьяновск с глубокой старины стоял крепостью на дороге в Москву. Купец первой гильдии Никоноров, обладавший истинно русской душой, вложил много трудов и капиталов в постройку зданий и мостовых. Мало чего осталось от городка после жестоких бурь тяжелого нынешнего века! Днепр величаво и спокойно разрезает Демьяновск пополам и скрывается вдали за курганами, в мягко расплывающихся среднерусских равнинах. Из седой старины, с востока на запад, чуть выше реки, проходит другой, ныне уже глохнущий великий путь — Старая Смоленская дорога. Чего только она не перевидела! Что могли бы рассказать серые камни сбоку нее и немые руины Демьяновска!..

Припади к груди этой горькой земли, послушай эхо былых сражений и бурь. С крутого, насыпанного мужицкими руками вала во все концы света открывается великая даль…

Так и чудятся взору далекие громадные города, зеленые равнины и разливы рек — целые необозримые миры. На валу этом только и поймешь, скорее и не поймешь, а почуешь сердцем, как необъятна наша славная земля… Дыхание веков осязаемо угадываешь на гордой высоте. Истлевающие в своих гробах завоеватели глядели с кургана в русскую даль, поражаясь простору и широте. Как же здесь все бесконечно и обильно!

В нынешний год ранний вывалил снег, сделалось еще глуше и тише в городке. Дня три держались холода, но затем легла волглая ростепель, раскисли дороги, из сквера, что около вала, потянуло пресной прелью опалых листьев и трав. До самого, считай, нового года лепил мокрый снег, обдували крутизну ледяные ветры, в сквере переломило пополам старую липу, в зияющих черных колокольнях разоренной временем церкви ютилось воронье. Недели за две до нового года оделся ледовым панцирем Днепр. По льду ходила дыбом лютая поземка, глухо роптали камыши, прятались в них зимующие утки и гусь с подбитым крылом. Гусь кособочил шею, оглашал берег надорванным гоготом, пытался взлететь, опираясь о землю ушибленным крылом, но не мог оторваться от земли. В первых числах нового года легла, слава богу, матушка-зима. Большой ударил мороз.

У Тишковых шла своя, тихая и скромная, жизнь. Иван Иванович поймал диких уток и гуся, принес в хату, два дня отогревал их, кормил и поил, как детей; живность определили в хлеву, решив их выпустить с первой оттепелью. Гусь скоро сдружился со своим собратом, одобрительно гоготал, привязался к хозяину, выманивая у него сахар или же какие-нибудь сладости; Иван Иванович похлопывал гуся по атласно гладкой спине, говорил:

— Особых кровей, шельма!

По-прежнему, как и раньше, блюл он твердо установленную, покоившуюся на прочном основании жизнь. Как и всегда, несмотря на сырое лето и осень, Дарья Панкратовна вдоволь заготовила всякой сушеной ягоды, разных трав, насолила огурцов и грибов — опять всего было изобильно в их просторном погребе. Потянулись к ним демьяновские жители — кто чего просить, и, никому не отказывая, Иван Иванович только сетовал наедине с женой:

— В народе ленца завелась. Прохлада к работе.

— Что ж, нам людей, Иван, осуждать? — как всегда, с ясным светом в глазах, ответила Дарья Панкратовна.

— Не в осужденье вопрос. Коли нет прилежанья к работе, то и ничего нет. Вся беда — от праздности.

Утром, после хорошей топки печи, сытно и пряно пахло в домике пирогами, чисто вымытыми половицами, угадывался резкий, острый запах капустного рассола. Дарья Панкратовна приносила из погреба толстые свиные домашние кольца колбас, резала обжаренный кондюк[1] или же вынимала обернутый розовой бумагой козлиный творог, так что люди только разводили руками:

— Никакого достатка со стороны. Откуда у них все?

Вылезал потихоньку из прорвы Демьяновск. Подрубила его под самый корень война, обрастали бурьяном былые подворья… Вечерами, когда над почерневшей колокольней вились тучи ворон и глухо роптали побуревшие травы, Ивану Ивановичу казалось, что кончился их городок, о котором пелось еще в былинных песнях, но он прогонял прочь эту мысль и горячо и твердо веровал в неистребимость своей родной и древней земли. Чтил он старые заповеди, бережно хранил глубоко в душе все, что завещалось дедами, и часто с гордостью повторял:

— Они-то были не дурней нас!

В последний год пал какой-то мор на лисиц: длинными осенними вечерами они стонали и плакали в Гольцовском заказе. Лисицы облезали и, нагие, обезображенные, кидались к жилью и гибли. Выбили волков, — Иван Иванович доказывал, что без них лес сирота, и приводил в пример зайцев, которые сделались ленивыми и утратили понятие страха.

II

Сразу как-то после холодов выехали на охоту Иван Иванович с сыном Прохором и Князев. День занимался мглистый, низко нависающее небо было мутно, мягко переходило в поля, порхал млявый снежок, и свежо, крепко дуло из-за чернеющих соломенных ометов, из-за нагих, редких, стоявших на опушке дубов. Погода стояла самая охотничья. За дубами дыбился сизый осинник, пошли несметные сугробы, перечеркнутые крестиками мышиных и вороньих следов. Новое и отрадное чувство испытывал Иван Иванович, услыхав гон своей рыжей гончей Подранки. Он знал, что в Заказе находился одинокий матерый волк, который должен был, когда начали гнать от займища, двигаться в сторону лаза. Между неглубоким оврагом и стенкой осинника стал сам Иван Иванович: он числился лучшим охотником и не мог промахнуться. Звенящий голос Подранки, начавшей гон от южной опушки Заказа, заглушил звук рога, в который трубил старик Князев. Двигавшийся левее Князева Прохор пустил остальных двух собак и налег на лыжи, боясь проглядеть выход волка в старый лес. Он был разгорячен, глаза его горели; ничто на свете так не возбуждало его, как охота. «Только бы не упустил батя!» — думал он с замиранием сердца.

Князев спокойно и оглядчиво, со знанием дела, двигался по лесу, через ровные промежутки покрикивая и постукивая короткой палкой по стволам деревьев. Иван Иванович не ошибся: в Заказе бродил единственный уцелевший старый волк. Как только послышался гон Подранки, а затем за звуком рога других собак, волк снялся с места и тронулся в восточную часть Заказа, по направлению к лазу, все время обманчиво меняя направления, чтоб перехитрить собак. Лай то удалялся, то приближался, то временами вовсе угасал, но опытный, матерый зверь не мог обмануться, что его обложили, и, ровными, сильными прыжками миновав густо заросший овраг, поднялся на поросший молодым дубняком изволок и прислушался. Гон шел уже не так далеко, и по голосам собак волк безошибочно определил, что они хорошо знали дело травли и представляли опасность для него. По тянувшему ветру со стороны лаза, несмотря на большое расстояние, волк определил, что там находился человек, но он знал, что нужно было, сколько хватало сил, двигаться все-таки туда, чтобы скрыться в глухом и старом лесу — на Гарях. Это было единственное, что вело к спасению, и потому он вновь налег на свои мускулистые, сильные ноги, инстинктом угадывая полузанесенные свежей порошей тропы.

Иван Иванович охотничьим нюхом, главным образом по голосу умной Подранки, угадал о присутствии травленого волка, но он не радовался этому. Раньше, когда обкладывали зверя, его охватывало веселое настроение и он испытывал то особенное счастье, которое доступно только истинным охотникам; но не такое чувство владело им теперь. Чем ближе к нему приближался гон, тем печальнее делалось лицо Ивана Ивановича. Не потому, что он жалел убивать зверя, но потому, что тот был одинок и с его исчезновением оставался сиротою лес. Как ни странно, но ему хотелось, чтобы волк оторвался от собак и не вышел бы на него. Но, думая так, втайне он все же пристально и цепко, с охотничьей хваткой следил за пространством — за пологим, поросшим редким березняком спуском в лощину, за которой темнел спасительный для волка лес — Гари. В напряженном ожидании прошло какое-то время. По лаю Подранки и Бугая Иван Иванович определил, что волк находился совсем рядом. И действительно, он увидел за можжевельником белесую спину, красиво вытянутую острую пасть и передние ноги матерого, двигавшегося во всю силу прямо на него. Выглянувшее из-за края тучи солнце осветило поляну; вытянутый в струну волк, освещенный золотящимся светом, был очень красив. Иван Иванович сумел разглядеть его красноватый, будто подпаленный подгрудок, ровную, гладкую шерсть на спине и четко рисующуюся, остроточеную пасть — все это указывало на особую породу волка. Иван Иванович лихорадочно раздумывал, стрелять ли ему или же выпустить зверя на Гари? Его подстегивал охотничий зуд, но, как никогда раньше, удерживало сострадание к одинокому волку, с исчезновением которого вовсе осиротеет лес. В это время волк, миновав промоину, очутился шагах в пяти от него. Глаза человека и зверя встретились. Холодные печальные светлые глаза волка просили о пощаде, и что-то дрогнуло в это мгновенье в душе Ивана Ивановича. Инстинкт охотника уступил место чувству жалости к одинокому зверю. «Не ходи, дурак, босой… Беги скорей! Черт тебя возьми совсем…» — бормотал про себя Иван Иванович, опуская ружье и одновременно с удовольствием отмечая отличный гон собак. Волк, как бы почувствовав, что он спасен, с удвоенной энергией поддал ходу, перескочил овраг и исчез в лесу Гарей. Подранка остановилась, кончила преследующий брех и, недовольная тем, что все произошло не так, как должно было, остановилась на спуске в овраг. Бугай и Дудак, огненно-рыжий, со звездой на лбу кобель, тоже кончили гон и, будто оправдываясь, что они ни в чем не виноваты, побрехивали и виляли хвостами.

Прохор и Князев, оба разгоряченные азартом травли, подошли на лыжах к Ивану Ивановичу.

— Ты чего не стрелял? — спросил Князев, утирая исподом шапки мокрый лоб.

— Пускай шатается. Пожалел, — сознался Иван Иванович, конфузясь за свой поступок перед ними.

— Тю, батя! Упустил из-под носа, — с сожалением сказал Прохор.

— Пожалел я его.

— Э, бес с ним! — махнул рукой Князев, вынимая папиросы.

От полноты охотничьего азарта Прохор сорвал с плеча ружье и выстрелил, никуда не целясь, поверху кустов орешника; эхо выстрела, набирая высоту, удалялось в пространство. В тех кустах вдруг кто-то тихо вскрикнул…

Они не двигаясь стояли с минуту.

Прохор почувствовал страх оттого, что, возможно, он ненароком убил какого-то человека.

— Я ж стрельнул поверху, не может быть… — проговорил он невпопад.

Иван Иванович первым зашагал в ту сторону, Прохор и Князев тихо последовали за ним. Глухоманную тишину нарушало только сухое, жестяное карканье ворона да шорох нетронутого снега, по которому скользили лыжи. Когда приблизились к кустам, за поваленным деревом послышался испуганный голос:

— Что вам тут надо?

Они остановились, не зная, что делать.

— Выйди к нам, человек, — сказал Иван Иванович.

— Чего вам от меня надо? — повторил опять тот же одичалый голос. — Я жил один. С богом, — прибавил человек.

Можжевеловые ветки пошевелились, и они увидели за ними поднимающуюся с земли смутную фигуру.

Теперь можно было хорошо рассмотреть человека. Тот стоял во весь рост перед ними. Он был худ и настолько оброс волосами, что не угадывалось выражения лица. И на голове, и в бороде белелись пронзительные клочья седины. Под косматыми, сросшимися на переносице бровями поблескивали грустно и угрюмо глубокие глаза. Точно не живой, живущий в нашем понятии земной жизнью, человек стоял между можжевеловыми и ореховыми кустами, а какое-то привидение. Одежда его состояла из волчьей дохи, болтавшейся на нем как на палке. На ногах его были серые, должно быть им самим сшитые из волчьей шкуры, унты. Заячья шапка с надорванным ухом была насунута до самых глаз, что придавало его лицу еще более свирепый вид. Под дохой не угадывалось рубахи, и в отвороте виднелась худая, костистая, поросшая седыми волосами грудь. И Иван Иванович, и Князев в его лице уловили какие-то смутно знакомые черты. Человек расщепил губы, отрывистым и печальным голосом спросил:

— Зачем вы меня нашли?

Во всей его позе угадывалось отчуждение от людей. Однако Иван Иванович уловил, что глубоко запрятанная тоска глодала душу этого странного существа. Он сдвинул назад шапку, обнажив просторный, изрезанный морщинами лоб. Иван Иванович сделал еще два шага к нему, внимательно приглядываясь к лицу одичавшего скитальца, копаясь в своей памяти и припоминая, где он мог видеть его… Может быть, даже не только видел, но и знал, но когда и где? Все большое, громоздкое, костлявое тело его сотрясала глухая, внутренняя дрожь. Он почувствовал бессилие и прислонился к стволу осины. «Сгиньте, сгиньте!» Однако глаза его, когда с ними встретился Иван Иванович, говорили совсем другое, — они тянулись к душе человека, натосковавшись по ней.

— Ты, стало быть, в лесу живешь, брат? — спросил в гнетущем молчании Иван Иванович.

— А вам какое дело?

— Чего ж злобиться? Мы тебе не враги, — сказал Князев.

— Господи, зачем вы меня нашли?! — повторил он с трепетом, будто малое дитя.

— Человек к человеку должен идти. Иначе как жить-то? — спросил Иван Иванович.

— Ты лучше рассказал бы про себя, — попросил Прохор как можно мягче.

Человек отошел шага на три, внимательно оглядел их, что-то обдумывая, долго смотрел в землю и, тяжело вздохнув, ничего не говоря, двинулся на своих широких самодельных лыжах в сторону Гарей. Они в молчании последовали за ним. Миновав поросшую мелким осинником поляну, человек дико оглянулся на них и, сложив ковшиком губы, издал улюлюкающий звук, и тотчас из густого ельника, покряхтывая, вышел старый медведь. Увидев людей, он рыкнул и повел по сторонам своей лохматой головой, но как только человек издал какой-то протяжный звук, тот с самым добродушным видом стал помахивать лапой, изображавшей гостеприимство.

— Вырастил сиротку, — с неожиданной для мужиков лаской в голосе проговорил человек, и на его заросшем лице засветилась добродушная улыбка. — Ну, ну! Пошел, Миша, спать.

Медведь, потягиваясь, покорно исчез в ельнике; сбоку его, шагах в пяти, человек разгорнул хвою, и мужики увидели холмик, образующий крышу, и над самой землей два маленьких оконца. У входа был раскидан снег; некрутые ступени вели вниз, в это странное жилище, напоминавшее полуземлянку или врытый в землю крохотный домик. Человек легко свистнул, и на узенькой тропке показалась голенастая пегая охотничья собака с красноватыми ободками вокруг глаз, помахиванием хвоста приветствовавшая своего хозяина и не обратившая ни малейшего внимания на посторонних; собака прыгнула на грудь хозяина и, лизнув его в щеку, стала спускаться по ступенькам следом за ним. Демьяновцы вошли в крошечную комнатку, где стояли самодельная кровать и еловый, хорошо сработанный, как заметил Иван Иванович, без единого гвоздя стол. В другом углу находились небольшая печка и лавка около нее. С шестка возле печки свисали какие-то сухие травы. У двери на гвозде висел серый выношенный пиджак — и это все, что было в таком отшельническом жилище человека.

— Мята, на место! — прикрикнул хозяин, снимая доху.

Собака обнюхала руки и ноги вошедших и, зевнув, улеглась на камышовую циновку около дверей, положив голову на передние лапы. По стеклам оконцев с ожесточением забил снег, в жилище потемнело и насунулось, — на воле разыгрывалась вьюга. Тут было тепло, но дико. Демьяновцы стояли, оглядывая это странное, скорее похожее на логово, жилище.

Хозяин присел на корточки, насыпая из берестяного лубка в кисет табаку; лицо его сделалось еще более мрачным. Он высек кремнем огонь и раскурил трубку.

— Зачем вы явились? — тихо и печально выговорил человек.

— Разве ж ты, брат, счастлив? — спросил его Иван Иванович.

— Со зверями-то и слова не скажешь человечьего, — заметил Князев.

— Люди бывают похуже зверей. Меня этот медведь от смерти отвел, как деревом придавило. Зачем вы явились?

— Иди к людям, брат! Теперь же, сейчас иди! — в волнении воскликнул Иван Иванович, дотронувшись рукой до его жесткой, грубой руки.

— Не-ет, — не сразу и, как показалось им, не совсем уверенно ответил человек, он опустил голову и задумался.

Все трое угадали, что он колебался.

— Ты рожден жить по-людски, не по-звериному, — сказал еще Иван Иванович, разволновавшись так, как будто он был ему родным братом; пристальнее присмотревшись к человеку, он вдруг узнал его. — Здорово, Матвей Силыч! — В глазах Тишкова блеснули слезы. — Он же наш, демьяновский, — Назаркин, — пояснил Князеву.

Назаркин окаменело сидел с опущенной головой.

— Ты меня убил, Иван, — медленно и подавленно выговорил он.

III

— Все думали, что ты где-то погиб, — сказал в тишине Князев. — Розыск, слыхал, делали.

— А я и верно перед погибелью стоял, — неохотно вымолвил Назаркин. — Об петле думал. Да бог спас. Что ж на воле холодень. Схлопочу чаю. Боюсь, закуски вы мои есть не станете. Могу угостить вяленой рыбой да лепешками из ореховой муки. А травка куда лучше-то покупного чаю. — Он, засуетившись, полез в шкафчик, тоже сработанный без единого гвоздя, и вытащил оттуда берестяную тарелку с маленькими зелено-коричневыми лепешками. — Потолок орехи пополам с крапивой и голубикой. Жив, слава богу, и на таком хлебе. Солью снабжает один человек. — Назаркин достал из-под скамейки небольшой самовар и поставил его на стол, вместо сахара он принес противень сушеных ягод. Кружки у него были им самим вырезанные из липы, большие и тяжелые. Разлили чай, прислушиваясь к вьюге на воле.

— Вы помните, к чему я воротился с войны: к куче золы, трубы и той не осталось, — заговорил пониклым голосом Назаркин. — Жену мою Любу и троих детей побили немцы, — горло его перехватила судорога, — про то старики тоже должны помнить. Воротился я майским вечером, на закате. Сел на чурку на своем пепелище, в овраге соловей заходился, и тут я первый раз за жизнь заплакал. Ну ладно, думаю: не один ты такой осиротел нынче, а мильены Матвеев, которые не хуже тебя. Засучил, как говорится, рукава, начал думать об хате. Ваши уцелели — вам повезло. На сруб наглядел себе окоп. В три наката свежих ошкуренных бревен как раз бы хватило. Неделю кантовался — отрыл. Бревна — гонкая сосна, ну, думаю, теперь-то я построю хоромину! Да не говори «гоп», пока не перепрыгнешь. Пошел охлопатывать транспорт, машину или коня. В райкомхозе тогда заправлял Ефим Кожемяков, — может, помните?

— Поганый человек! — кивнул головой Иван Иванович, в свое время тоже обращавшийся к нему, и тот ничем не помог.

— Ни дна ему и ни покрышки! — подтвердил и Князев. — У-у, собака!

— Так, говорю, и так: как фронтовику и погорельцу, подсобите. «Воевал ты, отвечает, не один и никакого права не имеешь. Ты обязан за государство жизнь положить, а права требовать себе ради наживательства у тебя нету. Зайди через неделю-две. Может, сыщу чего». Иду через неделю. «А я думал, ты отстрял. Заглядывай дней через десять». Ну, думаю, на коленях я перед тобой, перед мордой, стоять не стану. Решил по бревну на тачке возить. Выпросил ее у соседа, отправился к Каменному оврагу. А моих бревен и след простыл. Только камнем придавлена бумажка. На ней начеркано карандашом: «Поделись, родной, с ближним». Тут полил ледяной дождь. На воле стоял октябрь. Вымок до костей, дрожу как бездомный пес — укрыться негде. Но, однако ж, тлел огонек в душе. Жизнь-то не убитая, ненастье солнце не затмило. Без того нельзя! Не знаю, откуда только бралась у меня такая вера. Помутилось в глазах от голодухи, сел на валежину. А обманная мысля опять высветляет: «Не впадай духом, ободрись, Матвей!» Кое-как дотащился я до Селиверстова, приютил он тогда меня. К тому времю открылась моя рана сорок третьего — остался осколок в плече. Уже месяц как не мог работать. Вижу: ставит его баба миску со щами, а у самой руки дрожат. А особливо задрожали, как кусок хлеба протянула. Сел я вечерять. И вывалился у меня ихний хлеб из руки. Селиверстовы, стало быть, упрашивают, называют меня братом, и я умом осознаю, что люди они хорошие, приютили и кормили сколько, — я-то им чужой. А ничего поделать не могу: нету у меня силы протянуть руки до ихнего хлебного куска!

Той, стало быть, ночью… и решился я уйти со света. Было, должно, так уж к утру, когда я в одном исподнем вышел в сени. По окошкам дождь хлестал, на воле гудел ветер. Снял я с крюка вожжи, закинул через балку, повязал петлю. Одел ее на шею и уже стал на кадушку с твердой мыслей лишить себя жизни. Да недаром же говорят: нету худа без добра. У Селиверстовых в сенцах находилась тогда коза. Такая животинка — не приведи бог! Характер имела крутой — не одного человека угощала она под зад рогами. Гитлер, а не коза. Только собрался я накинуть петлю, а коза тут как тут: ухватила зубами за мою штанину. Я тянусь кверьху, она — тянет книзу, я — вверьх, она — вниз. Уперлась копытами. Бился-бился: не выходит дело, мгновенье прошло, и выпустил я петлю из рук.

— Шельма коза! — похвалил животину Прохор, когда на короткое время замолчал Назаркин.

— А дальше-то как было? Ты ж, помню, в зятья приставал? — спросил старик Князев.

— Верно. Зятьевство-то меня и доконало, — отозвался Назаркин. — Присватался я к Дударевой Евдокии. С левой стороны.

— Их весь род злой, — сказал Иван Иванович.

— Хотел я угол заиметь и дите. Изморозилась душа. Ну и пристал к ней. Должно, надо было мне свой характер показать. А я-то начал прислуживать, угождать всей ихней родне. Боялся, что выгонят они меня. А там сидела целая свора. Сошлися мы с ней без расписки. Определился я работать сторожем. Потом перешел совхозный скот пасти. Конфузил и ее, и родню. Был в стаде дикий бык. Попался я ему на рог — шмякнул он меня об землю. Очнулся в больнице. Пока лежал, Евдокия приходила только раз. Была ласковая, а я-то подумал, что ничего хорошего меня не ждет по выходе из больницы. Выписали. Не обмануло предчувствие! Еще в сенцах услыхал я веселый смех мужика. Шагнул через порог. Так и есть: за столом сидел полюбовник Евдокии — директор Зубцовского совхоза. Видал я его раза два, и мне еще до больницы намек делали про него. Так закипело сердце, что-то я такое закричал. А директор-то — у него был пудовый кулак — огрел раза два меня по голове. Связали. Брат Евдокии побег вызывать милицию — дали десять суток за бандитизм. А прямо из милиции, как отбыл срок, июльским вечером ушел я навечно в Гальцовский Заказ, сюда. — Назаркин замолчал и под конец рассказа сник, согнулся едва не до пола. Он встряхнулся, желая прибавить что-то важное. — И вот что я скажу, мужики: тут я сам показал слабину. Не пересилил своего малодушия. На фронте все превозмогал, а тут не сумел. Моя малая беда заслонила весь свет, не подумал, какие раны нанесла нашей земле проклятая война. Смалодушничал я.

Долго сидели молча, хорошо осознавая, как любое неосторожное слово могло уязвить и ранить так много пережившего человека. Назаркин пошевелился, будто сбрасывая с себя груз всех тех горестей и напастей, набил вновь табаком трубку, высек из кремня огонь и закурил.

— Мне больше ничего не надо, — добавил он, но мужики снова заметили невысказанную тоску в его глазах и неуверенность в интонации его речи.

— Ты обманываешь себя, Матвей, — сказал Иван Иванович, снова ласково дотронувшись до его руки, — твоя душа стосковалась за душою других людей.

В это время на воле послышался чей-то мягкий голос, заскрипели по снегу шаги и в жилище вошел какой-то маленький однорукий с одним глазом человек в старом полушубке и в заячьей шапке, с торбой за плечами. Дробное лицо его хранило такое сердечное выражение, что демьяновские невольно залюбовались им. Человек не без страха остановился около двери, перебегая глазом по лицам незнакомых людей. Как только Назаркин увидел, его, он воспрянул духом, улыбка осветила его угрюмое лицо, и он шагнул к нему:

— Здравствуй, Федосий. А я тебя нынче не ждал.

— Не хотел бечь, да, думаю, надо проведать, — сказал тот, снимая торбу и косясь на людей. — Откуда они?

— Демьяновские. Сыскали.

Они встретились взглядами, что-то сказали друг другу и вышли наружу.

— Ты к нему, батя, не приставай. Он не уйдет из леса, — тихо проговорил отцу Прохор.

— Уйдет, — ответил Иван Иванович с уверенностью.

Назаркин и Федосий вошли в жилище.

— Покиньте меня, — сказал, не глядя на них, Назаркин.

— Моя хата, Матвей, всегда тебе даст кров. Ищи третью от вала по Горбачевской улице, — сказал Иван Иванович, по смятенному и печальному взгляду Назаркина угадав тяжелую борьбу в его душе.

Буря почти стихла, но снег еще сыпался с веток, и находили сумерки. Около старого, раздвоившегося дуба Иван Иванович оглянулся на кустарник, в котором хоронилось жилье человека, и не мог различить его.

— Он не воротится, нет, — снова сказал Прохор, когда они уже в сгустившейся темноте вышли из леса в поле и на них накинулся ветер.

— Того не может быть! — с большой верой ответил Тишков сыну, и при этом Князев угадал по выражению его лица, что он заботился о чужом человеке, как о своем родном брате. «Какая ему тут выгода!» — думал Князев.

IV

Тяжек и горько-светел был его путь из леса до Демьяновска! Неделю спустя после того, морозным светлым утром, окончательно решившись бросить свою тихую, уединенную обитель, еще совсем недавно считая счастливой жизнь в ней, Назаркин стронулся опять к тому берегу, от которого он неоглядно бежал ровно тридцать лет назад. До Ольхового затона по густому старому лесу он шел на лыжах, но, ступив на хорошо накатанную дорогу, бросил их, двинувшись пешком. Выглянувшее из разрозненных туч солнце осеребрило бесконечные торосы сугробов, березняки и осинники вдоль дороги. В туманностях старого, заповедного леса, за подлесками и оврагами, осталась его одинокая тридцатилетняя жизнь и тот зыбкий призрак счастья, который он принял за действительность…

Как же и правда длинен и тяжел теперь казался ему путь! Он уже три раза присаживался на валежины отдыхать. Светлая слеза застилала его глаза… К самому дорогому в своей жизни мысленно прикоснулся он за этот тяжелый путь возвращения к людям. Будто с живыми поговорил — с матерью, с женой Лушей и с детками, девочками-двойняшками. Мать уже ослабленно всплывала в его памяти — она померла, когда Матвею не исполнилось еще и девяти годков. Но неистребимо помнил он ее нежный, певучий голос, ее кроткую улыбку и то, как, счастливый, под ее песенку засыпал в кроватке. Переносясь мыслями от матери к жене Луше, Матвей Силыч находил много схожего между ними. Тою же мерою доброты, что и мать, платила Луша жизни. Как она своей кротостью и ласковостью утихомиривала его буйство, умела счищать с него всякую житейскую грязь! Другая б, может, возненавидела, а Луша умела и прощать. Только, бывало, глянет укоризненно, покачает головой да скажет: «Ох, Матвей, какой же ты глупый», — как все самые сложные узлы сами собой распутывались и между ними не оставалось никаких пятен. Давался диву сейчас Матвей Силыч той могущественности Лушиного духа, которым она обуздывала всю его дурноту. Девчонки-двойняшки, Катя и Малаша, оставались вовсе крохотными, когда он уходил на войну. Малаша забавно шепелявила, но Катя говорила чисто с неполного годочка и была — он это ясно помнил — бойчее ее нравом. Знать, уродилась в него. Малаша, видно, выросла бы толстушкой и большой добрячкой — вся вышла в мать, чему тогда радовался Матвей Силыч: природе мудрости не занимать — она все поровну поделила. «Какой же был ваш конец, доченьки мои ненаглядные?» — проносилось в голове Назаркина, и слезы вовсе затуманили его глаза. Одни люди говорили, что детей побили в хате, а жену застрелили в огороде, другие — что погнали Лушу с детьми по Старой Смоленской дороге и положили их возле Озерищ. А какая она, Луша, бывала пригожая, когда покрывалась черным, с кистями, платком! Умела она сплясать, да и самому Матвею Силычу не приходилось краснеть: тоже мог отбить что барыню, что самого замысловатого трепака. Как светлы и горьки были его воспоминания!.. Длинной показалась ему эта дорога из леса. Он огляделся по сторонам… Пышными голубыми, с просинью, пуховиками был укрыт лес. Морозная, чуткая тишина, нарушаемая лишь скрипом старого дерева, разливалась вокруг. Рыжая как огонь белка со своей гордой высоты взглянула на страдающего человека и унесла в чащобу свою милую жизнь. Тот свет, который зародился в его душе, погасил его смятение. Он вспомнил заповедь — жить не для себя, а для людей, чтобы познать счастье. «А я ушел. Укрылся ради одного себя. Тут тоже ведь корысть. Что ж так трудно мне?» «А, вот что, — подумал он, пройдя немного. — Мы, русские, в муках и познали счастье. В сытости — зло, страданье-то очистило меня. По крайней мере, моя душа не заросла репейником».

Все ближе и ближе вела его дорога к Демьяновску… И все сильнее и тревожнее билось его сердце. На взгорье, на развилке дорог, он остановился, со страхом отпрянув в бок, — мимо него с грохотом пронеслись огромные, груженные какими-то товарами грузовики. Он увидел озабоченные лица людей, и его опять охватили неуверенность и страх. Но ноги, уже помимо сознания, вели его к городку. Впереди, на возвышенностях, завиднелись дома и на кладбищенской горе — черный остов часовни. Отсюда хорошо просматривался в ледовой неволе Днепр. Большой новый мост хорошо украшал реку. На полугоре светлело просторное, невиданной формы (он все воспринимал глазами тридцатилетней давности), серо-стеклянное, недавно возведенное здание. В ямской слободе только изредка попадались старые постройки — тянулись опрятные, большей частью под железом, домики, и, к его удовлетворению, многие из них были построены в старинном духе, с резными крылечками и наличниками. То тут, то там кричали петухи, их голоса звучали для Назаркина как благовест жизни. Услышав петушиный крик и увидев знакомые очертания вала, Назаркин расчувствовался до того, что слезы плотной пеленою застили его глаза… Должно быть, он выглядел настолько одичало, что люди с изумлением смотрели на странного, в одеянии из звериных шкур, старика, который медленно, с расслабленной улыбкой, брел по улице. Его никто не узнавал. Он тоже. Все встречавшиеся ему на дороге люди были чужими, и только в лице одной старухи он угадал какие-то знакомые черты. «Неужели Варвара Стешкина? Она ж тогда была совсем молодой!» Морщинистая, юркая на ногу старуха, гремя бидонами, скользнула по нему глазами, прошла мимо к магазину. Только сейчас Назаркин осознал вечное движение времени и равную вспышке спички человеческую жизнь. Все зыбко и подвержено погибели, но, осознавая это, он испытывал вместе с тем возрождение, хотя и смутное, к чему-то там… куда он неумолимо двигался. После столь большого времени, которое минуло с того дня, когда он покинул Демьяновск, и после лесного житья это родное место было почти неузнаваемо… Он на все смотрел так, как будто явился с другого света и искал возможность прижиться здесь. На улице, около домов, ему встречались злые собаки, обычно заливающиеся лаем на чужих людей, но ни одна из них даже не брехнула на него. При его появлении эти собаки начинали весело помахивать хвостами. Так он миновал слободу и очутился в центре Демьяновска, возле вала, все еще ни с кем не заговаривая и сторонясь людей. В городке уже вовсе не виднелось следов войны, на месте обугленных коробок стояли небольшие дома или же виднелись пустыри. Тут же находился базар. Торговали только картофелем, клюквой и солеными огурцами. Еще одна старуха, худая, поджарая и востроносая, пристально вгляделась в него, когда он выходил из базара. Назаркин же не опознал ее и, оглянувшись, увидел, что старуха разговаривала с какой-то женщиной и указывала на него. «Что мне тут делать? Зачем? — опять завертелись в его голове мучительно-тяжелые слова. — Ушел от бога, от тишины. Назад надо!» А ноги его все несли и несли вперед, и он с жадностью оглядывал ларьки, стеклянное здание почты, новый красивый ресторан из темного камня — во всем этом была жизнь, которую он не знал и должен был вжиться в нее… Так он в одно мгновение пробежал всю главную улицу, порядочно постоял в раздумье над почерневшей часовней около запущенного, потонувшего в сугробах кладбища — торчали только кое-где оградки, и затем спустился вниз и свернул направо, в Горбачевскую улицу. Девочка, катавшаяся в переулке на лыжах, показала ему домик Тишковых — через дорогу.

Полкан встретил его с самыми добрыми намерениями и в знак дружественного расположения лизнул его руку. Панкратовна, находившаяся во дворе, с изумлением смотрела на проявление такой дружбы Полкана, обычно со злобой рвавшего цепь при появлении всякого чужого человека. Назаркин сконфуженно остановился возле калитки.

— Кого вам? — спросила Дарья Панкратовна, глядя с состраданием на него.

Он не смог ничего выговорить из-за сдавившей горло сухой спазмы.

— Мы вас поджидаем, — разволновавшись и вытирая фартуком свои добрые глаза, сказала Дарья Панкратовна, догадавшаяся, что это был тот самый человек из леса, Назаркин, о котором говорил ей муж.

Из сеней вышел Иван Иванович.

— Как я рад! — просветлел он лицом. — Входи, входи без стеснения, Матвей Силыч.

Тот неуверенно, диковато оглядываясь, вошел следом за ним в чистую маленькую горенку; от только что истопленной печи исходило благодатное тепло и слышался запах пирогов. После холода и снежной стылой белизны тепло и уютно краснели «огоньки» в горшках на подоконниках.

— Я пришел… ежели не потесню вас… — начал было Назаркин и замолчал, концы губ его жалко подергивались.

— Считай, Матвей, мою крышу своим домом, — просто и как родному сказал Иван Иванович.

— Как же я начну жизь? — спросил растерянно Назаркин, когда кончили обедать.

— Мир, говорят, не без добрых людей.

— Что я сыщу тут, когда одною ногой уже стою в могиле?

— Ты зародился человеком, а не зверем. Перво-наперво — отправимся в баню. Нынче суббота. Дарья Панкратовна, душа моя, собери-ка нам бельишко да дай парочку веников понакладистей.

— Я… не пойду. Боюсь людей, — уперся было Назаркин.

— Назад нету ходу, Матвей, — там твоя погибель. Собирайся.

— Выгонишь лесной дух, — улыбнулась Дарья Панкратовна.

— А каким же жить буду?

Они не ответили ему, потому что не умели красно говорить и не считали себя умнее других.

V

Однако он ел чужой кусок хлеба, Назаркин хорошо это понимал; его охватывал всякий раз стыд, когда он садился к столу. Бессмысленной и ненужной казалась ему собственная жизнь. На пятый день, много и старательно помолившись богу, он стал прилаживать помочи на своей сумке.

— Что ты надумал? — спросил его Иван Иванович, почуявший, что тот на что-то решился.

— Пойду по коледе[2].

— Да не объешь же ты нас! — чувствуя, что без ее вмешательства не обойдется дело, горячо проговорила Дарья Панкратовна.

— Хорошего в том мало, Матвей Силыч. Не те нынче времена. Нынче тебя за хождение не ровен час где палкой угостят, не то в милицию сволокут. И скверно все ж: ходить с протянутой рукой.

— Милостыня — не воровство, — возразил Назаркин.

— Другое время, Матвей, — другие и песни.

Назаркин выронил из рук сумку и заплакал.

— К чему ж жить? Зачем? — спросил он неожиданно зазвеневшим голосом.

— Ты жизни понадобился, ежели родился. Для чего-то да все мы являемся сюда. Пошли в баню. Не сумяться, брат!

Он не без страха согласился:

— Бельишка-то у меня никакого нет.

— Все, родной, собрала, — сказала Дарья Панкратовна. — Иван, идите одни, без меня. Я вам тут чай сготовлю.

— Нехорошо, мать. Зачем же нам раздельно идтить? — возразил Иван Иванович. — Тридцать годков вместе ходим. Нехорошо.

— И верно, что нескладно, — согласилась Дарья Панкратовна. — Уж я сейчас, одною минуточкой, — прибавила она.

Назаркин в это время, любуясь ими, смотрел на них.

— Тебя я, Панкратовна, чтой-то не припомню? Видать, не демьяновская сама?

— Из Мясников, отец.

— Люди-то ноне… непонятные мне. Переменились.

— Тридцать годков — срок, Матвей Силыч.

Дарья Панкратовна быстро собралась, и они отправились в баню.

Слух о его возвращении быстро распространился по Демьяновску: разнесли вездесущие бабьи языки.

Через участкового Зубилова о проживании Назаркина у Тишковых стало известно начальнику районного отделения милиции подполковнику Нифедову. Два слова нужно сказать об этом человеке. Нифедов любил порядок, но такой, чтобы всякий житель его подведомственной местности «был по струне», как он выражался. А кто был не по струне, на того Нифедов глядел в оба глаза.

— Когда он возник? — уточнил Нифедов, угадывая сочувственные нотки в голосе участкового, когда тот доложил о появлении в городе странного старика.

— Неделю назад.

— Справки наводил? Не предатель?

— Нет. Войну прошел честно.

— Ты, часом, не одобряешь его?

Маленький, тщедушного вида, с неизменным фронтовым еще планшетом в руке участковый старший сержант Зубилов в покорной позе стоял перед начальником.

— Всякий человек имеет свою душу, товарищ подполковник.

— А это кто тебе сказал? Ты должен блюсти порядок на своем участке. Одурманился по невежеству опиумом, Зубилов! Ты у меня давно на глазу. Паспорт он имеет?

— Нет.

— Так. Доставь-ка его ко мне.

— К такой мере, товарищ подполковник, не следует прибегать, — с тактом подчиненного посоветовал Зубилов.

Большой, громоздкий, с тяжелым подбородком и со своими редко мигающими глазами, силу которых он любил испытывать на людях, Нифедов встал за столом.

— Мне видней, как поступать. Исполняй обязанности и поменьше рассуждай.

— Старик напуган — может на всякое решиться. Я… я, товарищ подполковник, не поведу его. Что хочете со мной делайте, — окончательно уперся Зубилов.

— Ты, может, забыл, что находишься на службе?

— Не забыл. Привесть его в отделение — значит доконать вовсе старика.

Нифедов с минуту молча обдумывал, как быть.

— К человеку, понятно, мы должны подходить разносторонне. И я, Зубилов, не такой чинуша и не злодей. В Столбове Мызина, помнишь, именно я спас от тюряхи — и видишь, не ошибся. Теперь Мызин на Доске почета в совхозе. И к старику надо подойти разносторонне и с умом. С умом, но не с одной жалостью. Жалость без ума — вредная. Тридцать лет просидеть в лесу — тут что-то темно. Надо приглядеться к нему. Может, так, а может, и этак. Все бывает. Ладно, иди, — Нифедов махнул рукой и, подумав, перед вечером отправился к Тишковым сам.

«Черт их знает! — подумал он, входя в их калитку и глядя на ярившегося Полкана. — Развели собачник. Собственническая стихия захлестывает. Ставил же я вопрос перед Быковым об их полном искоренении. Так нет — отверг. Странный у нас нынче секретарь».

Иван Иванович с большим трудом угомонил ярившуюся собаку.

— Дурная псина! — строгим голосом сказал Нифедов, глядя на маленького Тишкова. — Где твой жилец?

— В хате.

Назаркин сидел с краю стола и точил пилу. Он в смиренной позе встал перед ним.

— Кто такой? — зычным басом спросил Нифедов, остановив свои тяжелые глаза на его лице. — Не советую врать.

— Человек, — ответил испуганно Назаркин.

— Вижу, что не рыба, — похвалив самого себя за остроумие, еще строже сказал Нифедов. — Где твой паспорт?

— В лесу он мне не требовался.

— А чего явился?

— На то было мое желание. Человек волен поступать, как он хочет.

Относясь к такому выводу, как к вредной утопии, Нифедов назидательным тоном заметил:

— Оставь, старик, сказки. Кто ты есть? Говори все начистоту! Так для тебя же будет лучше.

— Мне нечего говорить.

— Какой черт тебя потащил в лес?

— А ты поймешь мои слова? — спросил тихо Назаркин.

— Постараюсь.

Назаркин вдруг весь сник и опустил голову; тайное предчувствие, что он никому не нужен и его не примут обратно к себе люди, сбывалось — так он подумал в эту минуту. И он замкнулся, глядя себе под ноги.

— Он не подсудимый, чтоб его допрашивать, — вмешался Иван Иванович.

— Мне известно о твоих причудах, Тишков, но не советую тебе приманивать темных типов, — суровым тоном бросил ему Нифедов.

— А чего вы нас стращаете? — вступила в разговор Дарья Панкратовна.

— Во всем, гражданка, должен быть порядок, — заметил строго и нахмурясь Нифедов. — Пойдешь со мной в отделение. Там разберемся, — кивнул он Назаркину.

— Я тоже пойду, — сказал решительно Иван Иванович.

— Прыток ты на старости!

Назаркин, ничего не говоря, взял свою котомку и последовал за ним. Так, покорный судьбе, он прошагал в другой конец городка — до отделения милиции.

Иван Иванович остался ждать его на улице. Весь окоченев, он около часа проторчал на продутом ветром дворе, затем вошел в отделение.

— Разберемся, а ты ступай домой, — сказал ему дежурный.

— А чего разбираться? Я до райкома дойду.

Дежурный — молодой лейтенант — расщепил в скупой улыбке губы:

— А ты что думаешь, мы тут чурбаны? Не волнуйся. Проверим и выпустим.

Посидев короткое время в комнате дежурного, Иван Иванович отправился в райком партии, решив рассказать все самому Быкову. Тот только что провел совещание и находился в кабинете.

— По какому вопросу? — строго спросила секретарь, оберегавшая своего начальника от посетителей и считавшая, что народ разбаловался и занят только тем, что ходит вышибать себе поблажки. — Если насчет квартиры, то товарищ Быков ничем не может помочь. Он этим не занимается.

— Человек гибнет, милая.

— В каком смысле?

— В самом что ни на есть прямом. Мне туда, гражданка, надо, к самому Федоровичу!

Технический секретарь Дунькина, тридцатилетняя незамужняя девица, в душе своей была твердо убеждена, что она — великий человек, способная вершить судьбы людей, и что если не добилась высокого поста и положения, то лишь из-за своей дурацкой фамилии, которая сильно конфузила ее. Народ же, считала она, необходимо держать в ежовых рукавицах, и что получи она большую власть, то показала бы, как ему, народу, следует себя вести.

— Входите смелее, — кивнул головой Быков Тишкову. — Здравствуй, отец. Как же, помню парилку. Ты меня тогда крепко ухлестал. — Он улыбнулся. — Чем жив?

Иван Иванович в двух словах обрисовал суть дела, что заставило его прийти к нему.

Владимир Федорович Быков был сильного сложения, с густой темной шевелюрой, в которой не просматривалось еще ни единого седого волоса, с крупным открытым лицом сорокалетний мужчина, приветливый и внимательный в обращении с людьми. Он много полезного сделал для района, и его ценили демьяновцы.

Выслушав горькую историю жизни человека, Быков тяжело вздохнул. История эта была исключительная, горькая и трагическая. Он мысленно представил все то, что лежало в озябнувшей душе человека, и его охватила глубокая скорбь. Он перенес страдания Назаркина на самого себя и на свою семью, и опять его взбудоражила мысль о том, что ни один живущий счастливый человек не может быть спокоен, если он знает, что где-то великое горе у другого. Его сердце не могло не вмещать чужую боль, и он чувствовал себя всегда несчастным, когда узнавал, что кто-то был незаслуженно втоптан в грязь. Он позвонил Нифедову, велев сейчас же приехать к нему вместе со стариком. Он также вызвал к себе председателя райисполкома Митрохина, и, пока те ехали, он разговорился с Тишковым, входя в мелкие подробности его домашнего хозяйства и жизни.

— Какое, по твоим приметам, будет нынче лето? — спросил Быков.

— Видать, сырое.

— Что ты скажешь, если мы литвиновские поля пустим под семеноводческое хозяйство?

— Земля там подзадичала, но ежели удобрить — зародит.

Вошли Нифедов и Назаркин, казавшийся сейчас особенно жалким, забитым, испуганным и несчастным. Он озирался и бессознательно перебирал руками. Быков цепко и пристально рассматривал старика, сознавая все то, что творилось в его душе. Человек этот, как он видел, находился на грани отчаяния, и, должно быть, для него не существовало иного мнения о мире, как о сплошном несправедливом зле.

— Как ваше имя и отчество? — спросил Быков с состраданием к его горю.

— А вам не все равно? — затравленно огрызнулся тот.

— Темный тип, — заметил Нифедов, озадаченный и обеспокоенный вызовом к секретарю райкома и соображающий, как обвинить старика, если всплывет разговор о рукоприкладстве в отделении.

— Силы моей нету ответить. Бей по другому глазу, — сказал Назаркин.

— А кто тебя бил? Сам об камень на дороге шлепнулся. Ты это брось, понимаешь, поклеп возводить! — Нифедов сдерживал себя, произнеся это и начальственным тоном, и одновременно, в присутствии секретаря, тоном подчиненного; он не желал уронить своего достоинства в присутствии мужиков и в то же время, тертый и изворотливый, побаивался Быкова.

— Хорош камень! Как же, тебе вера, — Назаркин с жалким достоинством распрямил спину.

Быков с минуту обдумывал, стоял посередине кабинета, затем подошел к столу и позвонил прокурору.

— Сегодня был позорный факт мордобития в отделении милиции. Выясни и накажи виновных по закону, невзирая на должность. Били старика Назаркина, которому нужна поддержка и помощь.

Нифедов с изумленно поднятыми бровями хотел что-то сказать, но промолчал.

Плотно ступая на носок, недоверчиво оглядывая находившихся в кабинете, вошел Митрохин. Это был человек лет около сорока пяти, чуть выше среднего роста, поджарый и быстрый на ногу и с тем выражением на незначительном лице, какое бывает у людей, хорошо знающих хитрости продвижения по службе.

— Человек вернулся из леса к жизни. Надо помочь, Дмитрий Севастьянович, — сразу же сказал Быков Митрохину.

— Я слышал про него. Речь, понятно, идет о жилье?

Быков кивнул головой.

— Ты же знаешь, какая стоит очередь, — возразил Митрохин.

— Все знаю. Все равно надо помочь человеку. Он воротился к теплу. Дом по Селезновскому, кажется, отремонтировали?

— Да, кончили.

— Значит, там и выделить ему комнату, — как окончательно решенное, сказал Быков. — Так будет справедливо.

— Комната обещана заведующей пивного бара Лисовской, — напомнил Митрохин.

— Ничего, потерпит. Геройства она в баре пока не совершила, а даровые сумки вечерами оттуда таскает. Вопрос решен. Поезжай, Дмитрий Севастьянович, сейчас туда вместе с ним и осмотри, как там и что. Вечером мне доложишь. Еще вот что, — обратился Быков к Назаркину, — мне тут Тишков твои золотые руки расхваливал, что ты когда-то был мастером по столярному делу. Мы возрождаем это утраченное богатство. Большая просьба к тебе, отец: послужи, если, понятно, есть желание. Знаю, что ты не молоденький, но знаю, что тебе будет еще хуже без дела в одиночестве. Так мне кажется. Что ты скажешь?

Назаркин хотел что-то ответить, но не смог этого сделать, сморщился и, не в силах побороть слабости, заплакал, размазывая темными, корявыми пальцами слезы на обросших щеках.

— Я верю в возрождение твое! Верую, верую! — повторил Быков, крепко пожимая на прощание руку Назаркину и ободряя его взглядом. — Ты ведь, как мне кажется, вернулся из леса не со злом? — спросил проницательно Быков.

— Верно. Не со злом. Воротился к людям.

— Знаю, что тебе было это нелегко сделать, но, преодолев себя, ты оказался среди людей. Вернуться из отчуждения никому и никогда не поздно, ибо — горе отъединенному, пусть даже и гордому!

— То сущая правда, — подтвердил Назаркин.

— Будь счастлив, человек! — сказал на прощание Быков, крепко пожав его заскорузлую холодную руку, как бы согревая ее своей.

— Что это вы ко мне с таким доверием?

— А разве тут есть что-то особенное?

— Ну как же не особое? Даром, известно, и чирий не сядет. Что я вам?

— Но ты ведь из леса шел с надеждой увидеть доброе, а не злое?

— Признаться… такую надежду имел.

Через три дня, после совещания, Быков спросил Митрохина про жилье воротившемуся из леса старику. Несмотря на то что Митрохин знал о въедливости и памятливости Быкова к мелочам жизни, он был все же удивлен, что в горячке забот он не забыл столь мизерного, с его точки зрения, факта.

— Кажется, дали, — ответил Митрохин, стараясь увильнуть от разговора, ибо, отдавая три дня назад такое распоряжение, он прибавил, чтобы особенно не торопились с исполнением.

— Кажется? — переспросил Быков.

— Уточню.

— Телефон под рукой. Уточни сейчас.

— Колосова может не быть на месте.

— А вдруг?

Самолюбиво надув губы, Митрохин позвонил, на другом конце провода взял трубку Колосов.

— Ты чего тянешь с комнатой старику Назаркину? — накинулся он на Колосова, не давая тому возможности напомнить о его же, Митрохина, распоряжении не торопиться. — Привыкли к бюрократии? Заелись там!

Быков исподлобья, пристально наблюдал за игрой Митрохина.

— А ты ведь и артистом мог бы стать! — сказал, непонятно усмехнувшись. — Есть данные.

— В каком смысле понимать твою реплику, Владимир Федорович?

Быков, не отвечая ему, позвонил заведующему коммунальным хозяйством.

— Здравствуй, товарищ Пинчук. Тебе не стыдно? А если все же подумать отчего? Не стыдно и не страшно покойно засыпать после трудов, при этом зная, что мать-родительница, на которую вы с женой получили жилплощадь, бедствует и таскается по чужим углам? Не страшно тебе, Пинчук? Подумай о совести и к концу недели доложишь мне, что же надумал.

Митрохин думал: «И зачем ему нужно во все лезть? Быковы хотят перестроить мир на началах добродеяния. Как они не понимают, что этого-то и не требуется. Обольщаются утопией. Мир как стоял на своем фундаменте, так вечно и будет стоять. Добро — это то, что хочу я. Его можно по-всякому толковать. Туманное оно, это добро, неосязаемое».

VI

Демьяновские жители, близко или отдаленно знавшие Тишкову Наталью, были убеждены, что она доживет свою жизнь бобылкой. Даже мать склонялась к этому мнению. Только один Иван Иванович не утверждал так. Он лучше других знал свою дочь и считал, что соединиться с кем-то она могла только по любви; если же такого не случится, то худо ли, хорошо ли, будут или нет судить ее, но она останется одна. И он не ошибался, так думала и сама Наталья. Пересуды, как горох от стены, отскакивали от нее: она не обращала на них никакого внимания. Наталья знала, что ее считали гордячкой. Но дурные языки есть повсюду, и Наталья не находила нужным кого-то убеждать, что если она не отвергала мужчин, то не из чувства гордости, а потому, что не мыслила строить семейную жизнь по расчету. Наталья по-прежнему гордо носила голову, но внутренне, в душе, как и всякая женщина, тяготилась без-детством.

— Найдет, когда хочешь, пастуха Дичкова, — как-то сказала Ивану Ивановичу сноха Варвара. — Про то уж поговаривают.

— Так что ж, и с ним счастье сыщет, — ответил ей строго свекор.

— Вроде умная, а живет фантазиями — как дура.

— Ну, ты ее не дури. Вы все, может, Натальиного мизинца не стоите, — с гордостью сказал о своей дочери Тишков.

Ивана Ивановича не встревожила такая молва, он только хотел знать, есть ли здесь правда, и потому вечером спросил у Дарьи Панкратовны:

— Пущен слух, будто Наташа с Дичковым вяжется? Верно, нет, не знаешь?

— Языки, Иван Иванович, известно, без костей. А ежели так? — В голосе жены Тишков угадал испуг.

— Лучше честный пастух, чем зажравшийся или жулик.

Дарья Панкратовна, разделявшая все взгляды мужа, ничего не сказала больше, а только вздохнула. Она, как мать, желала своему детищу одного — счастья, и если к тому указывало дело, то пускай как будет, но ей только отчего-то становилось тревожно за эту дочь; может, потому, что она одна из всех детей оставалась одинокой.

— Мы ее, Иван Иванович, ни к чему приневоливать не должны, — сказала она мужу.

— Правда, Дарья Панкратовна, правда, — кивнул головой Иван Иванович, незаметно убирая со стола посуду, чтобы облегчить хозяйские хлопоты жене; однако Дарья Панкратовна заметила это и ворчливо-ласково произнесла:

— Прилег бы ты лучше отдохнуть, Иван Иванович.

«Нет такой жены ни у кого в свете!» — в который уже раз подумал Иван Иванович, чувствуя полноту своей жизни.

В то же самое время, когда разговаривали о ней родители, Наталья будто машинально свернула с переулка на пробитую через овраг тропинку и стала спускаться по ней, все ближе подходя к маленькому домишку Николая Дичкова. Тот чернел, притулившись к кромке оврага. Прохудившаяся, сохнущая на веревке цветастая рубашка бросилась ей в глаза. Именно в этой рубашке больше всего нравился Наталье Николай! Как-то в начале зимы, когда только что лег первопуток, она встретилась с ним на опушке Заказа. Бело-голубой, чистейший снег, укрывший наготу земли и расписавший мохнатой вязью деревья, сделал непорочно-чистым и нарядным мир. Как всегда в начале зимы, чувствовалось какое-то таинственное, с каждым годом повторяющееся в такую пору торжество. И белый притихший лес, и заснеженные извивы вдали Днепра, и даже карканье ворон показались необыкновенными Наталье. Увидев простенькое добродушное лицо Дичкова, его кроткие серые глаза, в которых она безошибочно угадала непорочную, бесхитростную, незамутненную никакой накипью душу, она вдруг почувствовала себя счастливой. В этом маленьком тихом одиноком человеке именно тогда на опушке Заказа Наталья увидела того, кто был очень нужен ее душе.

«Здравствуй, Коля», — сказала она, любуясь его лицом с рассыпанной по нему коноплей веснушек.

Он сдержанно поздоровался и засмущался своего серого вида.

«Пряников купил. Может, хочешь, Наташа?» — протянул он ей авоську.

«Спасибо. Пуговицы у тебя болтаются. На днях зайду — пришить надо».

Он уже давно свыкся с той невнимательностью, с какой относились к нему люди, и с удивлением смотрел на нее, выясняя, не смеется ли она над ним. Но она не смеялась.

Они замолчали, разговаривая душа с душою, и по свету и в ее, и в его глазах посторонний человек понял бы, что с этой минуты они стали близки друг другу.

«В долгу не останусь: каблуки у тебя стоптаны, приноси — поменяю», — сказал Дичков, стеснительно улыбнувшись.

«Видно, легла зима», — проговорила Наталья, взгляд же ее говорил: «Никаких королей не надо мне, полюблю тебя и такого…»

Дичков боялся смотреть ей в глаза и не понял всего, что происходило в ее сердце.

«Рано, снег сгонит», — ответил он, глядя в поле.

…Сейчас со смятенными чувствами она приближалась к его хате. Около тына Наталья остановилась, лаская взглядом его рубашку. Никогда она не чувствовала такого горячего биения своего сердца! Напряженная, взволнованная, но упорная она вошла в калитку и поднялась на крыльцо. Николай был дома. Он увидел в окошко приближающуюся Наталью и заметался по своей бедной хате, засовывая в угол, за цветастую шторку, болтавшуюся на гвозде обношенную куртку, резиновые сапоги и разные пожитки. На миг он оглядел свое убогое жилище, и горькая накипь прихлынула к его глазам. Ничего не нажил за жизнь, кроме выношенного пиджака и резиновых сапог. Хоть бы выпивками занимался, а то ведь только и прикладывался к чарке по большим праздникам. Шла как-то нескладно, наперекосяк, его жизнь. Она тихо постучала в полутемных настылых сенцах.

— Входи, пожалуйста, — дрожащим голосом проговорил Николай; жесткое, небритое лицо его жалко улыбалось. Он так и остался стоять с отбитым кувшином в руках, не успев его задвинуть за печку.

Все, что было в его простенькой, открытой душе, все то горячее смятение, которое его охватило, угадала, едва взглянув на него, Наталья. И таким растерянным и по-детски взъерошенным он показался ей еще ближе и роднее.

— Не ждал, видно, гостей? — спросила с волнением Наталья.

— Кому ж я нужон?

— Сесть-то можно?

— А то нет, че ли? Садись, садись, пожалуйста! — Он протер тряпкой табуретку около стола, накрытого засиженной мухами скатертью.

Наталья села. Дичков отчего-то боялся смотреть на нее, переступал с ноги на ногу и покашливал. Неестественно громко, как казалось им, чулюкали воробьи на яблоне под окошком. Обескровленное зимнее солнце через склеенные стекла сорило по полу и по темным голым стенам светлые, негреющие лучи. Громко стучали и ходики над Натальиной головой.

— Закусить-то чего приготовлю, — засуетился Дичков, открывая шкафчик.

— Не хлопочи, Коля. Если только чайку выпьем. Я вот баранок купила.

— Еще какой чай! Только перед тобой заварил! — Он как молоденький суетливо вытащил из шкафчика чашки.

Чинно-строгие, стыдившиеся своего чувства, они сидели за столом. Николай конфузился бедности хаты, своих огрубелых рук и желтой, не совсем чистой рубахи. Он с напряжением ожидал, что Наталья высмеет его вид, и ему делалось все более стыдно перед ней.

— Хоромы-то мои невзрачные, — проговорил он, оправдываясь перед ней.

— А я, Коля, из каких хоромов сама? — Наталья любовалась его смущением, не утраченной с годами, почти детской стыдливостью: такого она сильно и любила!

Николай боялся поднять глаза от стола.

— Как же ты живешь, Наташа? — попытал он тихим голосом.

— Живем, — ответила она не то, что говорили ее глаза.

«Одинокая баба что сухостойное дерево, что же тут спрашивать?» — вот что прочитал в ее взгляде Николай, когда смущенно взглянул на нее.

— Славные люди твои родители, — похвалил он, — таких поискать!

Опять замолчали, боясь ранить друг друга каким-то неосторожным словом. На гвозде около двери висел его длинный, с кожаной ручкой кнут и рядом жесткая, как жесть, продубленная дождями и ветрами брезентовая куртка. Немудрые пастушеские эти вещи, однако, о многом говорили ей! Низенькая хатка, самодельный стол, дубовый ларец с табаком, куртка и кнут — все казалось ей очень родным и близким, имеющим особое значение. Все, что было в его жилье, говорило ей особенным, только ей одной понятным языком, и все это она любила.

— Осенью, слышала, хворал? — спросила Наталья, налившая ему в чашку чай.

— Простуда окаянная прицепилась.

— У тебя ведь работа какая. На дождях да на ветре, — проговорила она душевно. — Рубашку ты эту желтую давно носишь, Коля. Нравится она мне!

— Обстираться-то некогда как следует.

— Давай мне бельишко, я постираю.

— Я ж не калека, управлюсь. Спасибо.

Она как бы в забывчивости дотронулась до его горячей руки; его тепло передалось Наталье. Они стыдливо посмотрели друг другу в глаза, и по тому свету, который загорелся в них, было видно, что в эту минуту души их соединились в одно целое. Сам не помня себя, Николай сжимал все крепче ее руки, а она не отнимала их.

— Коля… я давно хотела тебе сказать… — начала она и, взволнованная, все не могла договорить до конца, — бабе-то самой вроде неловко… да что ж таиться? Возьми… меня к себе.

В глазах Дичкова показались слезы.

— Господи! — выдохнул он почти шепотом. — Я же самый последний… пастух, а ты-то учителка! — Голос Николая дрожал.

— Какой же ты дурной! — выговорила Наталья ласково это слово. — Разве в том дело?

— У меня и одежонки путной нету.

— Наживем, Коля. Деньги-то мы с тобой зарабатываем. Все наживем. Скажи: ты согласен? А то я напросилась.

— Ну какой разговор! — горячо вскрикнул он. — Пойдем к родителям. Я сейчас же буду просить у них твоей руки.

Старики Тишковы встретили их во дворе. Дарья Панкратовна принарядилась, надев свою береженую плисовую жакетку и сапожки. Иван Иванович облачился в новый в клетку, еще не обмятый костюм. Полкан в знак миролюбия повертел хвостом и лизнул руку Дичкова — он любил пастуха.

— Дарья Панкратовна, Иван… — начал он, но смутился и замолчал, робко поглядев на Наталью.

— Коля просит у вас моей руки, — досказала Наталья.

— Господи, чего ж мы тут-то? Заходьте в дом, — засуетилась Дарья Панкратовна, отворив дверь и пропуская наперед Дичкова с дочерью.

Послышались реплики соседей:

— Скот, что ли, Наталья теперь пасти станет? За компанию с муженьком?

— Не говори: отказалась, дура, от счастья. В Москве б вон пристроилась! Летось сватался к ней один командированный.

Злые слова эти выбили у Дичкова решимость. Он суетливо шагнул следом за Натальей в сени и, как только затворилась дверь, сразу же заявил ее родителям:

— Не пара я Наталье. Какой спрос с пастуха? Ты ведь пожалеешь. Люди-то вон как говорят!

Иван Иванович с добродушием подтолкнул его к столу.

— Ты чего запел Лазаря? На всякий дурной язык петлю не накинешь. Ай мы не простые? Ну-ка вынимай поллитру. Вижу, в кармане оттопыривает. Так-то, брат, верней!

— Дай бог вам счастья, — уронила слезу Дарья Панкратовна, — совестливая она у нас по нынешним временам. Ты уж оберегай ее, Николай!

В тот же день они подали заявление о регистрации брака, и Наталья, не откладывая, со стареньким чемоданом с бельишком перешла жить к Дичкову в его хату. Свадьбу они не играли — на том порешили всем семейством.

VII

Жизнь у Лючевских тащилась без перемен, как старая телега по наезженной дороге. Анна Сергеевна по-прежнему полулежала в своем старинном, красного дерева кресле, глядела или в окно, выше князевской крыши — вдаль на Днепр, или же в красный угол, где цедился тускло-рубиновый огонек лампадки да чернел лик Смоленской божьей матери. Теперь она уже вовсе бросила молиться богу и восстанавливала в памяти давно угасшие в невиди картины былой жизни; однако та родная ей по духу старина грезилась бесплотно и туманно, как бестелесный сон…

Брат же, Иннокентий Сергеевич, с холодным равнодушием оглядывал Демьяновск, отрывистым голосом говорил:

— Не люблю я этот край. Кого здесь увидишь? Голь, пьянь да рвань. Уехать бы куда, а, Аня?

— Что ты?! Куда же мы денем наше добро?

Анна Сергеевна в последнее время сделалась умиленной и все чаще просила брата:

— Вынь… его… повесь на шкаф.

Иннокентий Сергеевич, тяжело вздыхая, уходил в угол, извлекал из темного, обитого зеленой жестью сундука уже заметно пожелтевшее пышное подвенечное платье сестры и, развесив его перед взором ее, с жалостливой гримасой смотрел на ее жиденький пробор, думая в такую минуту: «Чего же она не вышла-таки замуж?» «Отчего же я не вышла замуж?» — спрашивала себя и Анна Сергеевна, пытаясь воскресить свою молодость, которая, однако, все ускользала от нее, как будто ее и вовсе не существовало. И правда, переживала ль она все то, что каждому сулит девичья пора? Каким толстым слоем все поросло и как бесконечно ушло от нее!.. «Неправда, что я только себя любила. Едва не вышла замуж за поручика… Боже… дай мне память… Я забыла его имя». Но как ни силилась, а вспомнить не могла, все застлалось сизым туманом времени. И, закрыв глаза, она дрожащим голосом просила брата:

— Убери… спрячь… О, ты такой неделикатный, брат! Никогда больше мне не показывай…

Но проходил день-два, и вновь просила — будто требовала у брата милосердия:

— Вынь… покажи… Ради Иисуса Христа!

«За кого она в этом краю могла выйти замуж?» — оправдывая сестру, думал Иннокентий Сергеевич.

Иннокентий Сергеевич поставил за правило не тратить на пропитание в день более полутора рублей. Анна Сергеевна еще три года назад одобрила такой расход, но теперь, когда она сделалась еще немощнее, эта сумма ей показалась слишком транжиристой; как-то, скудно пообедав, сказала брату:

— Урежь, Иннокентий, на полтинник. Урежь. Какие мы с тобой, однако, моты! Ах, брат, брат! — покачала она, вздыхая, головой.

Тот, должно быть, никак не мог предположить, что жадность ее дойдет до таких пределов, и не без удивления посмотрел на нее.

— Рубля маловато, — сказал он, упершись взглядом в лицо сестры.

— Ах, брат! Ты думай о завтрашнем дне. Кто нам из этих чушек поможет?

«О каком она говорит дне? — думал Иннокентий Сергеевич, глядя на бледные тонкие руки сестры. — Ведь может вот-вот помереть!» Однако в душе он согласился с сестрою, именно с тем, что можно, и даже не в ущерб здоровью, перейти на рубль в день.

— На хлебе с квасом дольше проживешь. Посты не даром придумали. Ты вглядись в историю: русский народ на картошке века стоял. Нет, брат Иннокеша, при экономии нам вполне хватит рубля. На той неделе ты, однако, помотовал. Далась тебе эта селедка! Или ты не знаешь, какая она нынче? Вяленая вобла и то сочнее такой селедки. И батоны ты слишком дорогие покупал. Ну какая польза от халы? Фу, и слово-то, видно, татарское. Азия! Наложили пряностей, чтоб укоротить нам жизнь, и дерут двадцать две копейки! Ну рассуди сам: мыслима ли такая трата? Чтоб за какую-то халу, которую ты умял за один присест, да потратить двадцать две копейки?! Ах, брат, брат! Заметно мне, что ты поддаешься низменным потребностям живота.

— Ты тоже ела, — сказал Иннокентий Сергеевич, задетый таким высказыванием сестры.

— Ах, брат! Не станем считаться. Я лишь призываю к экономии. Или вот, например, позавчера ты поступил очень легкомысленно, купивши три пары носков!

— Так они вовсе развалились, — напомнил он ей.

— А ты их почини, почини. Ты же мастеровой человек. Почини и опять носи. Пиджак свой перелицевал?

— Он весь в дырьях, наскрозь расползся в руках.

— Странно. Как могло это произойти? А впрочем, ты его долго, кажется, носил.

— Двадцать лет, — уточнил Иннокентий Сергеевич, — двадцать один даже.

В выражении лица Анны Сергеевны появилось чувство страха, точно кто-то невидимый ее напугал.

— Мы крепко спим. А запоры у нас пустячные. Ты сундучок когда смотрел?

— Вчера вечером.

— Вечером! — оговорила его Анна Сергеевна. — То-то, ты, братец, беспечный человек! Как бы мы с тобой с сумой по миру не пошли. Вечером!

— Наш мир, сестрица, — там, — Иннокентий Сергеевич выразительно показал глазами в землю.

Старуха ужасно испугалась, как будто только теперь она осознала, что, должно быть, скоро придется умереть.

— Ох, не говори, не говори! — взмахнула она руками; с минуту ее не отпускал страх, и старуха машинально крестила свою грудь. — Принеси сундучок, — попросила затем, как бы вернувшись к действительности, которая все-таки была могущественнее смерти — так она считала.

Каким-то образом не задевая за рухлядь, брат прошел за покрытые пылью шкафы в угол, отомкнул большой, обитый железными полосами сундук, пошарил среди множества вещей, на самом исподе, небольшой, тоже окованный зеленый сундучок с ножками в виде львиных лап и, прижав его к своей черной куртке, словно живое дитя, вынес его к сестре. Анна Сергеевна откуда-то из-под бесчисленных юбок вытащила крошечный, с малюсенькую булавку, ключик и дрожащими руками отомкнула сундучок-ларец. Прикрытые серебряной бумагой, там покоились излучавшие волшебный, небесный блеск слишком дорогие камешки и тускло и густо желтело старинное червонное золотишко…

— Ах, Иннокеша! Ты знаешь, я не меркантильна, — вздохнула Анна Сергеевна, — но как мне по душе такой блеск! Фу! Пускай бог меня за это не осудит. Убери, убери ее… — проговорила она, быстро оглянувшись на двери.

Тот бережно, опять прижав к груди, унес сундучок, водворив его на прежнее место. Когда он воротился, Анна Сергеевна нашаривала руками по столу и никак не могла дотянуться до прикрытой бумажкой тарелки с постными, начиненными луком картофельными пирожками. В последнее время ее прямо-таки одолевало чувство голода, но она таилась от брата, что всегда хочет есть, о чем, однако, тот доподлинно знал и подставлял на край стола как бы невзначай тарелку с пирожками. Сам излишне бережливый, Иннокентий Сергеевич все же удивлялся жадности сестры, и порой в его практической голове возникала мысль: кому же все останется? Однако он прогонял ее как праздную и с иронией думал о жителях Демьяновска, что они не умеют прибыльно для себя жить. Ну взять хотя бы соседей Тишковых. Приютят всякого забеглого, напоят, накормят, сами, понятно, не голодные — да про завтрашний-то день надо же думать! А случись чего — у них сберегательной книжки сроду не водилось. Или же их сын Прохор — тоже голоштанный. А брат Ивана Ивановича: в сорок пять-то лет кинуться головой в омут — искать счастья. А попойки в городке!

Два раза в месяц, когда на химическом заводе выдавалась получка, Анна Сергеевна спрашивала у брата:

— На большой крюк запер калитку?

Тот утвердительно кивал головой.

— Дырки в нашем заборе нигде нет? Ты его давно осматривал? — допытывалась она.

— Комар не пролезет, — отвечал Иннокентий Сергеевич.

— Народ дурной. — И строго наказывала: — Держи всегда все двери на запоре, Викеша. Помни!

Анна Сергеевна в середине каждой ночи будила брата, говорила ему:

— Вроде скребутся? Воры лезут. Проверь запоры во дворе. Посмотри погреб.

Иннокентий Сергеевич напяливал свой засаленный, давно потерявший цвет, некогда бывший ярко-зеленым, пиджак, который больше напоминал старинный архалук, надевал войлочные опорки, брал дубовую палку и, проверив с фонарем замки, возвращался обратно.

— Никого нету, тебе почудилось, — говорил он, ложась на тощий, сбитый комьями матрац, на котором он спал уже сороковой год и который имел заплат больше, чем было волос на его собственной голове.

Сестра же продолжала допытываться:

— Всюду поглядел?

— Да спи ты!

— Ах, брат! Пропадешь ты без меня. Пропадешь.

Как-то в середине такой ночи, когда свистела за окном вьюга и под ее порывами содрогалась вся их обитель, Иннокентий Сергеевич с неподдельной печалью спросил сестру:

— Зачем же мы живем? А? Ты можешь, например, ответить?

— Не думай, — услышал он откуда-то из-за шкафов голос сестры.

VIII

Давно стихнувшая война продолжала собирать свой горький урожай. Инвалид Егор Тимофеевич Степин медленно угасал и чахнул, и, может быть, не столько из-за болезней, сколько от одиночества. Жену свою он схоронил четыре года назад. До того рокового дня Егор Тимофеевич крепился духом, но, воротившись с погоста в свой низенький домик, он почувствовал глухую вечную тоску. Два их сына не воротились с войны. Пока была жива жена, Егор Тимофеевич содержал в опрятности двор: чинил забор и крышу, заготавливал на зиму клетки дров, припасал козе сена, насыпал осенью полную яму картошки; но все враз как-то оборвалось со смертью хозяйки. Разорение началось с козы. Отменная, под стать тишковской, коза Степина вдруг ни с того ни с сего околела. А в народе ведь говорят, что беда испокон не ходит в одиночку. Затем куда-то сгинул петух, а осиротевших двух несушек весной утянул хорь. «Хошь я и не верующий, но тут знак к разору, — сказал себе Степин. — Знамение!» В душе же своей Егор Тимофеевич приготовился к худшему. Он плохо и мало спал ночами, лежал и глядел открытыми глазами в потолок; в такие глухие часы казался себе жалким, слабым, никому не нужным, и все хотелось, как маленькому, приласкаться к кому-то, излить душу; смутно, из невиди, возникал кроткий образ своей родительницы-матери, как бы чувствовал прикосновение ее ласковых рук, и ему хотелось, чтобы его душа соединилась с материнской. «Вот что! Безалаберный я человек! — подумал он как-то ледяной зимней ночью. — Надо тесу на гроб уготовить. Из готового-то матерьяла сподручнее будет его сделать». На другой день он таки добыл его — разжился на стройке. Тес он заволок на чердак и, увидев зияющие дыры в крыше, почуял, как дрожит под порывами ветра вся его ветхая кровля; он понял, что не иначе как нынешней зимой хатчонка его завалится вовсе. «Да ведь ей не мене как сто годов!» — думал он, оглядывая хату утром. Печка давно уже перекосилась, сгнили и выкрошились углы, вскоре треснули стропила, и с одного бока угрожающе провисла со своими черными, полусгнившими ошмотьями соломы крыша. Он враз как-то осел, сник, стал суетлив, временами ко всему равнодушен, даже к еде, раз в неделю варил в черепке похлебку, приправленную салом, зачем-то, должно быть, из боязни перед голодом, начал сушить сухари. Изредка ходил в читальню, набрасываясь на газеты. Иной раз со стариком Князевым или Иваном Ивановичем заводил разговор про «алчный имперьялизьм».

— Не осмелются! — рубил четко и твердо Степин. — Не осмелются! Сами останутся без зубов. — И в знак весомости довода Егор Тимофеевич притоптывал своей облупленной дубовой деревяшкой.

Но, воротившись в домишко, он забывал про «алчный имперьялизьм», оглядывал свое убогое жилище, часто вздыхал, прислушиваясь к свисту ветра за осевшими к земле окошками. Много и ненасытно жег печурку, но к середине ночи делалось так холодно, что смерзалась вода в ведре, толстой голубой изморозью покрывались стекла и рамы, по полу ходили лютые сквозняки, так что Егор Тимофеевич ложился в старом бараньем полушубке, в валенке и шапке, и в такие особенно светлые ночи опять страшным призраком в его сознании всплывала война, припоминал, как коченел, истекая кровью, раненый, в сугробе.

Лютой нынешней зиме, казалось, не будет конца, и Степин само собою смирился с мыслью, что ему никак не дожить до тепла, до весны, а в душе он страстно желал послушать соловья и вдохнуть запах живительной майской зелени. В такие длинные зимние ночи думал он о счастье — что же оно значит? И где оно?.. А на воле, над городком, неслась как оглашенная вьюга, тряслись рамы, на все голоса гудело в печной трубе, дергалась закрытая на крюк перекосившаяся дверь, и Егор Тимофеевич думал: «Как бы хата не завалилась. От хаты он переходил мыслями к своей жене — покойнице Прасковье, и тихая светлая слеза круглилась в его глазах. Как умела она выпекать тоненькие, в кленовый листик, белоснежные блинцы! «Таких блинцов, конечно, некому больше испечь во всем Демьяновске. Ах, дурак я, дурак! Раз прихворнувшая женка попросила достать сушеной малины, а я на нее прицыкнул. Бесчувственное бревно! — укорил себя Егор Тимофеевич. — Ты уж, Проса, ежели чуешь с того света мой голос, — прости меня дурного. За тот случай — прости!» — И вдруг он, будто молоденький, вскочил с кровати на ноги, почуяв тяжелый глухой гул и треск; подпрыгнул крюк, дернулась и отворилась дверь, и в хату понесло тучей снег. Он выскочил в сенцы и увидел безобразно обвисшую с правого боку крышу, обнаженные и поломанные ребра стропил. «Сила-то какая!» — подумал с полным спокойствием Степин про вьюгу; войдя в хату, он сел спиной к печи, закрутил цигарку и, отогреваясь теплым дымом, упорно думал о том, как же жить теперь ему дальше. «Оплошал я, вот что! Сел, брат, на обеи копыта. Крышу не поднять. Завалится хибара моя. А когда-то имел мечты: блаженствовать на старости в светлом доме у детей своих…» Горячая слеза путалась в его небритой щетине. Егор Тимофеевич долго глядел в окошко на черневшиеся дворы. В мутной мгле, казалось ему, не было никакого отзвука его горю. Демьяновск спал, и только он один в эту ненасытную, лютую ночь терзался душою. Ночь тянулась такой длинной, что он уже потерял надежду увидеть свет дня, но начало смутно белеться на востоке, выступила из мглы приречная белая равнина, завиднелась хорошо знакомая ему дорога на Болдино, — отчего-то он всегда считал, что коли идти и идти по ней, то достигнешь счастья. «Или кинуть свою развалину? Куда-то податься? Дорога-то манит!..» Но мысль угасла, как на ветру спичка, когда вылез он на белый свет и почуял сладковатый запах примороженного вишенника. Держала его крепко родная землица!.. Он долго неподвижно, покачивая головою, глядел на уродливо севшую крышу, на криво торчавший скворечник. Вьюга наконец-то к утру угасла, улеглась, и теперь городок казался особенно чистым, белым и холодным. Озябнув, промерзши до костей, припадая на деревяшку, Степин вошел в настылую хату, затопил печку, — слава те, господи, хоть трубу не повалило! Пахнуло живым духом, острым смоляным, еловым дымом, начала туманиться, ноздревато припухать толстая изморозь на окошках, выступили прогалины на стеклах, и он бормотал:

— Ничего, брат, нас хрен угнешь-то. Мы Берлин брали! Осилю!

Не ошибался он: чужая беда неймет — ни одна душа не заглянула к нему на двор до середины дня. Но тут Егор Тимофеевич увидел маленькую фигуру подходившего к крыльцу Тишкова. «Идет сочувствовать. Никому не верю!» Иван Иванович аккуратно обмел веником снег с валенок, потом, ничего не говоря, вытащил из кармана четвертинку, снял шапку и присел к пустому столу.

— Давай трошки согреемся, — предложил он, нашарив под скатертью глиняную кружку. — В хоромах-то дальше жить нету возможности, Егор, — сказал, когда выпили, сочувствующим голосом Иван Иванович. — Придавит.

— Да, худо дело, — Егор Тимофеевич совсем сник, опустив голову, затем странно, с детской, жалкой решимостью проговорил: — Вот как я, стало быть, надумал, Иван… приспело время… Подамся в Дом престарелых. Невмоготу, брат, — Степин отвернулся, чтобы скрыть волнение и слабость. — Нету силенок карабкаться. Кабы хоть малая подмога откуда, — он махнул рукой и замолчал.

— Не думай даже: ты не один. Ну-ка сбирай манатки! Пойдем жить к нам. Нынче баба моя свинину тушила, — Иван Иванович сам выдвинул из-за печки его фанерный чемодан.

— Ты что? Н-не могу! С какой стати? Да я ж, брат… я-то, врешь, не совсем сел на копыты. Руки-то есть! — За-противился Егор Тимофеевич.

Иван Иванович повторил:

— Кидай добришко. Чего ж тут, Егор? Мы-то все свои. Русские. На том свете, должно, сосчитаемся. Будешь жить у нас. И баста: не трать слова, а лучше сбирай пожитки. С хатой твоей дело швах: не ровен час еще придавит.

Егор Тимофеевич начал было горячо и путано говорить, но сбился, затоптался, тыкаясь по углам, вытаскивая свою старую одежу, и, повесив зачем-то на дверях замок, ковыляя, вышел следом за Тишковым в переулок.

IX

Минуло уже более полугода со дня переселения колучовских на центральную усадьбу в Титково, а они все еще никак не могли прижиться на новом месте — в городских квартирах. Вроде бы теперь они не походили на крестьян — болтались где-то посередке, ни то ни се.

Такое житье было чужое: казалось, выставили напоказ, вот полюбуйтесь-ка, как иные спятившие старухи навострились бегать по кино. Марья глядела на такое житье как на диковинное, будто заставили ее играть в спектакле. «Я, должно, вовсе выстарилась — ничего нонешнего не понимаю», — думала она, выглядывая в окно. Там, в деревне, все родное и привычное было у нее под руками: что огород, что сарай с дровами, что погреб, что речка для полоскания белья. Всего вволю, просторно, душе отрадно. Но теперь, зимою, еще было так-сяк, сиди себе в конуре, а какова-то выйдет жизнь весной, а в особенности летом, без земляного духу, без грядок? Не сидеть же торчмя во дворе да бить попусту язык со старухами о том и о сем, пересуживая людей? А какой тут двор? Стараниями завхоза Юзика изничтожили по всему Титкову, по его выражению, «старый мужичий дух»: повырывали столбы с бечевками для сушки белья, к середине зимы снесли остатки хлевов и сараюшек для всякой житейской всячины, куда можно было определить то худые, но еще годившиеся для починки сапоги, то самовары и чугунки, то ухваты с чепелами, которые зачем-то они притащили с собой из деревни, да мало ли что туда определишь? По указу деятельного завхоза ликвидировали врытые в землю скамейки и столбы — ради «истребления опиума, в коий окунается русский человек», то есть карточной игры. Зима была уже на исходе, и переселившиеся колучовцы все чаще заводили разговор про земельные участки: нарежут их или нет поблизости от жилья? Старые титковские жители посмеивались: чего захотели! Тут вам не деревня, а, считай, рабочий поселок, не те мерки. Марья глядела на этих людей и думала про них, что они похожи на иностранцев, а ведь все, почитай, выходцы из крестьянства. Больше других ее возмущала семейка соседей Змитраковых. Фруза, толстая, ленивая баба, работала на почте; она нахваталась где-то нового ветру, не отставала от моды, много и старательно красилась, так что ее рыжие волосы становились то черными, то сизо-палевыми, то седыми. Одевалась она тоже по-городскому, сильно утягивалась — оттопыривались все ее выпуклости; аккуратно обходила выбоины в переулке, боясь испачкать обувь, часто наведывалась в столовую обедать — и говорила:

— Пора бы, кажись, привыкать к конфорту. Хватит: поишачили — можно культурно пожить. Чай, и цари — люди, и мы не лыком шиты.

Муж Фрузы, одноглазый кузнец, ходил у нее под башмаком, тоже чисто одевался после работы, пристрастился носить галстуки, а как-то в воскресенье обул узконосые лакированные ботинки; встретившись на лестнице с Марьей, он смущенно крякнул и, чтобы развеять ее недоумение, пояснил:

— Нынче, бабка, — эпоха прогрессу.

— Дурь-то, отец, перемать — ума не требуется! — отрубила Марья. Две их дочки, рослые, плечистые, грудастые, и вовсе воротили нос от земли, а Марья, глядя на них, думала, что хорошо бы заставить этих кобыл пахать от утра до ночи, оно бы прочувствовали, как добывается хлебец-то насущный!

«Должно, стара я, оттого и слова мои чудные, — думала она, укоряя себя. — Нонешнюю жизнь за хвост не ухватишь. Вона куды нацелились: к небу да к лакированным-то ботинкам…» Все об том же кружились ее мысли, и все скребла ее старое сердце печаль, непонятная ей самой, — поди-ка ответь, что за длинную жизнь улеглось на душе?.. Видела Марья: товарки ее, колучовские старухи, тоже отчего-то маялись и жили как бы ожидаючи.

Мысикова Варвара раз сказала:

— Мы-то живем теперя, как в кине. Все чисто.

Дарья, переселясь в Титково, ходила напуганная, не могла и сама ответить: что же угнетало ее? Мышкины-сестры обзавелись телевизором — на том настояла Анна. Аграфена же отмахивалась — путного в нем нету, и старалась не подходить к нему. Фекла Матвеиха маялась с козой: общий хлев построили почти на километр — походи-ка к ней в такую даль. Чай, не молоденькая.

«Ах ты, мати-благодати, царица небесная!» — кручинились старухи.

— Ну коза еще так-сяк, а как, к примеру, жить-то без петушиного крику? Мыслимо ли дело для крестьян?

Еще три года назад Титково нерушимо держалось в прежних хозяйственных формах и, несмотря на два подряд засушливых года, не ослабло экономически. В Титкове не так давно еще был большой пчельник, два огромных сада, конюшня со ста лошадьми, две тройки для житейских торжеств да показа на спортивных соревнованиях, и в хозяйстве царил тот родной крестьянский и понятный каждому жителю дух, который им был знаком сызмальства. Но когда пришел на директорство Карманов, то все стало меняться.

Фрол Федорович был выходцем из крестьянства Брянской области. Он с детства всосал в себя все то, чем жили мужики в работе с землей, так что его нельзя было считать человеком пришлым. Он возрос близ маломощных полей и познал много тяжестей — всего того, что пережили крестьяне. Карманов раньше любил и лошадей, и ручной покос, и поковыряться с мотыгой в грядках, и парную деревенскую баню, и самоварное чаепитье — всем этим, как он говорил, переболел. С годами у Фрола Федоровича стало меняться отношение к крестьянам. Его и теперь нельзя было упрекнуть в том, что он не любил их. Но новые условия жизни деревни диктовали иной подход к мужику как к сеятелю. Если раньше Карманов знал, что судьба урожая зависела от усердия полеводов, то теперь дело решала машина, — жизнь на каждом шагу подтверждала такой взгляд, считал он. То полеводческое звено, на котором раньше, совсем еще недавно, все держалось, теперь заменял зачастую один механизатор, и потому это была главная фигура на поле. Не он был виноват в оголении деревень и возмущался, когда кто-то напоминал ему, что такие, как он, отрывают крестьян от земли и разгоняют их. Фрол Федорович не понимал этого. «Все опираются на машины, и я то же самое, — часто говорил он. — Она-то вывезет». Всемогущество машины в крестьянских работах постепенно захватило целиком сознание Карманова. Как-то он сам не заметил, что стал считать людей придатком к машинам. В текучке работ, которых всегда оказывалась великая прорва, ему некогда было оглядеться и попристальнее взглянуть на деревню. Так же, как и большинство директоров и председателей колхозов, он повел войну против коней, и к нынешнему дню в совхозе осталась одна животина. О конях он говорил теперь не иначе как с оттенком усмешки, не осознавая и на сотую долю того, что лошадь была просто необходима в крестьянской жизни. То же самое, что и лошадь, уходящей стариной он считал памятники искусства, то есть церкви.

— Я, что ли, первый хочу наладить в ней кузницу? — огрызался он. — А у других что? Кроме всего прочего, тут — опиум, — добавлял еще.

Все вместе взятое было лицо новой деревни, а вернее, полугородского поселка. Извечный крестьянский мир со своими петушками, резными наличниками, тулупами в извозах, с ручной косьбой, с балалайками, с лепниной в храмах, с ржаньем коней ушел, как он считал, безвозвратно исчез в тумане былого… Все это уже было одно ненужное воспоминание. На арену выходил сельскохозяйственный рабочий — не мужик, глядящий на все вприщурку, который десять раз прикинет, а потом уже отрежет, — ему дал задание на разнарядке, и он исполнит.

Что же касается отношения к земле, то в душе Карманова лежало другое чувство. Он был рожден в крестьянской избе, и все те корни, которые держали кармановскую родословную, были и его силой. Но Фрол Федорович оказался человеком, неспособным к самостоятельности, и он всегда катился туда, куда дул ветер, теряя свое лицо. Ветер дул так в недавнюю бытность, что коровенка и огороднее считались тормозом жизни, и Фрол Федорович, не задумываясь, с беспощадностью кинулся проводить эти идею. Кроме того, как он понимал, надо было скорее искоренять перегородки между городом и деревней, а на этом пути лежит вековечный мужицкий быт. Он легко поддавался различным веяниям и суждениям людей типа Юзика. С годами одубенела и оглохла его душа. Теперь Фрол Федорович уже не восхищался резной золотой маковкой собора. Всякая просьба рабочего вызывала раздражение у Карманова. «Научились все просить, — частенько говорил он, с неудовольствием, продирая пером бумагу, подписывая заявления. — Ежели всех ублажать, то рабочие сделаются нахлебниками».

Фрола Федоровича нельзя было упрекнуть в незнании и неумении работать с землей. Он знал поле и всякую крестьянскую нужду, и знал очень хорошо, изучив ее не по книгам, а по опыту, но все его эти знания рассыпались, к чему он ни прикасался. В совхозе шла будоражащая, изнуряющая текучка работников; он давно уже поставил себе цель — давить всякого, кто «лезет на арапу», говоря вернее, кто искал правду. Правдоискатели в сознании Карманова были такими же вредными, как лодыри и жулики, и даже хуже, ибо он их побаивался. И ненужными, как кони и старинные памятники искусства. «Мы новый мир построим, — говорил он, — а стало быть, и все новое, а потому нечего жалеть о гибели зачухленной деревни. Время — оно вынесло приговор».

— Огороднее, Фрол Федорович, с нынешней весны, — сказал как-то Карманову Юзик, — у Ржавой балки нарежем, по кустарникам.

— Далековато. И земля там не ахти, — заметил неуверенно Карманов.

— Картошку беспримерно зародит. Картошка по всей наглядности на камне вырастет.

— Ну ты картошку не хули: она — великая сила в России, — нахмурился Карманов. — Ладно: там и нарежем. Нечего вид портить! Вид у центральной усадьбы должен быть образцовый. Хм… показательный.

— В землю носом зарываются, — продолжал Юзик, слушая свой голос и находя в его переливах что-то… генеральское, — притягивает она мужичков! Несравненно вредно на фоне мировой цивилизации и социализма! Революция революцией, но если бы Европа не осветила, так сказать, дремучие углы Руси-матушки… то что бы мы имели в ее недрах? Лапти, а на закуску тараканы… Конечно, дух народа. Но ведь пятен-то не скроешь, — триста лет трепали лапти, и это-то на фоне добротного европейского сапога! Но, как патриот, я, конечно, не злорадствую, а говорю лишь к слову…

— Ты слишком не расходись, — одернул его Карманов, однако несердитым тоном, все более подпадая под Юзиковы мысли, — в нас, брат, много чего и было и есть.

— А кто же, конечно, спорит? Мы широкие. Стало быть, так и порешили — отводим им у Ржавой балки?

— Ладно. Нечего, понимаешь, центральную усадьбу захламлять, — убеждая самого себя в правильности такого дела, — ответил Карманов. — А веревки для просушки бельишка ты, видно, зря ликвидировал.

— Беспримерно не зря, Фрол Федорович. Пора прикончить! Я также подумал: пустить под частный курятник сарай у озера — он нам в хозяйстве непригоден, а усадьбу мы очистим от этакой живности.

— Не шибко хорошо. Как же они будут их там содержать?

— Сообразуясь с опытом Озирщинских, — курей надо пометить.

— А яйца?

— Поставим загородки. Пришло время и все хлевы туда вынести. А то свиньями попахивает.

— Ну против хлевов я не возражаю, — согласился Карманов, — а вот куры, брат, того… неловко как-то? В такой коллективности как бы петухи не бросили кричать.

— Не знаю, Фрол Федорович, как по вас, а как по мне, то есть примерно на мой взгляд, то ихний крик раздражает. Что хорошего? Что это за мелодия в ихнем оранье? Скажите в Европе — засмеют.

— Ну-ну… — проговорил невразумительно Карманов, но Юзик, умевший с полуслова понимать директора, удовлетворительно тряхнул головой — тот одобрил такой план. — Конечно, центральная усадьба такого большого совхоза должна иметь вид.

— Об том-то и речь. К нам, к примеру, могут иностранцы приехать, а у нас оравы кур копаются под окнами конторы. Анахронизм. Беспримерно портят вид! Сообразуясь, собственно говоря, с логикой действительности и, так сказать, с задачами прогресса, мы должны исходить из предпосылок.

— Верно, — кивнул Карманов, — обязаны идти в ногу со временем.

— Если взять, собственно говоря, быт рабочих, то какой в некотором, так сказать, смысле напрашивается вывод? Мы погрязли в лоне серости. Мы все еще нюхаем запах навоза и восхищаемся, потому что он-де наш навоз.

— Без навоза, известно, хлеб не взрастишь, — возразил Карманов. — Ты тут зарапортовался.

— Нынче нигде в мире не удобряют поля навозом, — заметил авторитетно Юзик.

— А тебе откуда известно?

— Если, Фрол Федорович, говорю, то знаю. А чего, собственно говоря, не знаю, то того не говорю.

— Ну ты сегодня, брат, чистый философ.

— Я, Фрол Федорович, не философ, я завхоз. И я говорю с точки зрения, так сказать, должности. Без короля можно обойтись, а без завхоза — никак нельзя. Подтверждает сама действительность.

— Эк, куда хватил!

— Я, Фрол Федорович, по внешности в некотором, так сказать, роде не видный. Не отпустила природа. Да кто знает, на что способен? — Юзик осторожненько усмехнулся, глядя своими мышиными глазками в лицо Карманову. — Мы сами себя не знаем. Может, во мне сидит Петр Великий, а может, и даже два Петра?.. Про то никому неведомо.

«Таракан, а хватил-таки куда! Ах ты каналья. Это в твоей-то дубленой шкуре — два Петра?» — изумился Карманов.

X

Степан Северинов, всеми забытый, как одинокий старый волк, сидел в своей казенной комнате в том доме, куда вселили колучовских. В трех соседних квартирах на площадке жили люди незнакомые или же, вернее, делавшие вид, что не знали его. Кто же во всей округе, спросить, мог не знать колучовского председателя Степана Северинова? Неужели ж никому из них он не сделал добра? Степан морщил дряблое лицо, припоминая… Взять хотя бы эту дохлую выдру Зотову Дарью. «Ей-то я не раз оказывал поблажку». Однако, когда Северинов начал припоминать, когда и чем он помог этой бабе, память его ни на что не наткнулась. «Коня для подвозки дров не дал». Еще вспомнил, как выставил ее из кабинета, а вечером видел — тянула баба на себе груженную хворостом тачку. «Зря, коня-то ей надо было дать». А Мысикова? «Подсобил же я, к примеру, ей тесом». Однако Степан поморщился, хорошенько припомнив ту помощь злополучным тесом. «Гм… кончилось-то худо: Варвара, сука брехливая, вернула его обратно. Ишь ты, амбикция!» Так, перебирая один за другим колучовских жителей, Степан ни на ком не мог остановиться, кто бы не держал на него зло. И оттого еще мрачнее и чернее делалось у старика на сердце. А дети? «Ну, погодите, мать вашу, доберусь до вас! Где ж видано, чтоб отца родного бросать как собаку!» К глазам Степана прикипали слезы. «Вот чего… надо прописать ихнему начальству, послать отцовские жалобы по месту работы». И, испытывая прилив благородного негодования, он вытащил свою (еще председательскую) ручку с заржавленным пером, но в чернильнице были только дохлые мухи, тогда он отыскал оглодок карандаша и, разложив помятый тетрадочный лист, дрожащей рукой вывел: «Довожу, товарищ директор, до сведения, что инженер вашего завода, то есть мой сын Северинов, бросил меня…» Но дальше отчего-то письмо не пошло, мысли начали скакать и прыгать, точно сенные блохи, старик расчувствовался, с кончика его красного носа скатилась на писаное крупная слеза, и ему сделалось неловко, стыдно, точно он просил у какого-то неведомого ему директора завода подаяние. «И тебе стыдно, шалава, — обратился он мыслями к дочери. — Но я великодушен. Не нуждаюсь я в вашей помощи», — думал Степан, вперив глаза в окошко.

На исходе зимы получил он письмо от дочери Веры, где она писала круглым («сытым», как отметил про себя Степан) почерком, что живет хорошо, про его же одиночество не намекнула ни слова, и старик долго, не шевелясь, согнувшись, сидел за столом и думал. «Зачем же я вас на свет зародил?» — думал он, стараясь разжалобить себя.

В одно безглазое, туманное, ростепельное утро, в середине марта, когда потянули живительные осенние сквозняки, вдруг явилась в голову мысль — уехать от этой богом проклятой, нищенской стороны куда-нибудь — к сыну или дочери. «Имею право как отец! Стар я, одною ногою в могилу гляжу. Обязаны принять, хотя и сознаю, что я им мало делал добра. А все равно — родитель. Да и не на их харчи — у меня немалая пенсия». Он выволок из угла чемодан, положил в него две пары грязного нательного белья, мочалку, новые сапоги, но когда оделся и, покрякивая, подумал про себя: «Ну, в путь-дорожку!» — вдруг понял, что ехать-то некуда. «Не то что некуда, а не в моем характере кланяться. Они, сволочи, должны передо мною спину гнуть, а не я перед ими!» — и, ругая себя за легкомыслие, он стал вынимать барахло из чемодана. «Вот что: видно, бог на меня такую кару напустил…» — и он неловко, держа торчмя руку, начал крестить свой грешный лоб знамением, стараясь вызвать в душе доброе, умилительное чувство, но чего, однако, не произошло. Душа его при этом осталась холодной и бесчувственной. «Ежели бы он был, то… — подумал он мутно и недоверчиво о боге, — не допустил бы такого паскудства с их стороны. Для кого ж я из кожи лез? Я-то сам в хомуте ходил, безвылазно гнил на дождях!» Другой, безжалостный голос сейчас же опроверг эти его слова: «Для себя лез — ублажал звериную свою душу. Ты знаешь». «Замолчи, зараза!» — крикнул он своему двойнику.

Стал он играть сам с собой в карты — для убивания времени, ошибался, мусолил их, бормотал под нос, чтобы умилиться. «Грех на мне. И с бабами тоже грязи бывало порядочно. Порядком повалял я их. А где ж они, шалавы, теперь? Например, Варвара Змитракова. Она ж тут, в Титкове, живет. Есть у ней мужик иль нет? Не то нагрянуть? Нет, плох. Стар я…» Мысли кружились, душили его; взгляд невольно упал на кучу грязного белья в углу, на постель с желтыми затасканными простынями. Вчера пробовал устроить стирку — всего скособочило, с горем пополам осилил одну рубаху.

Под стать его мыслям и настрою стояла и погода; четвертые сутки несло мокрый снег, зашлепывало им черные прогалины земли, крыши и дорогу; во дворе на темных липовых сучьях звенела наледь, под карнизами пиками торчали сосульки. Дул знобкий, северный, из-за бугра ветер, но слава тебе боже — не надо было ходить на волю в нужник, только и приходилось, что выползать в магазин. Низкое и темное висло небо, тучи едва не доставали до крыш, сизая, мглистая марь заволакивала поля, но как бы то ни было, а уж подкатывала вплотную весна — сквозняки дышали свежестью, и, хлюпая по грязи в магазин, он с щемящей тоской подумал о своей смерти — много ль ему осталось встречать весен?! А вечером — он даже не поверил глазам — увидел на пороге Марью Тишкову. Он угрюмо, из-под бровей, смотрел на нее.

— Жив, Степан? — спросила душевным голосом Марья, отчего он враз обмяк, прослезился, сделался еще более жалким, суетливым, несчастным. Но проговорил нарочито равнодушно, сдержанно:

— Не нуждаюсь я в вашей помощи.

На это Марья ответила:

— Худо тебе, Степан. — Она взглянула в угол, потащила на кухню груду его грязного белья.

Степан, ничего не понимая, не в силах осознать ее такого поступка, налегая на костыль, пошел следом за нею.

— Я ж волк для вас! Тебе-то хорошего ничего не сделал. Брось, Марья… Как же это? Эх! — В желтых глазах его засквозили слезы.

— Добра не делал, верно, — подтвердила Марья, налив полное ведро воды и поставив его на газовую плиту. — Корыто у тебя есть?

Степан ничего не мог говорить, опустил голову, и слезы потекли по его оброслым седой щетиной щекам. Так он сидел, а Марья стирала его белье, и ему было страшно вспомнить ту свою жестокость по отношению к ней, в особенности то, что посылал ее на самые тяжелые работы. Он все порывался сказать что-то веское, принести ей покаяние, но вырывались только хриплые, бессвязные звуки, и все текли и текли слезы, которые Северинов изредка размазывал по щекам кулаком. Когда Марья выполоскала его последнюю рубаху, в двери постучали и вошла, тяжело отдуваясь, с двумя хозяйственными сумками Дарья Зотова. Она, ничего не говоря, не глядя на него, стала вынимать продукты — то, что, знала, покупал он каждый день: брус белого хлеба, бутылку молока, банку рыбных консервов — и, разогнув свою плоскую спину, отчеканила:

— Рупь и сорок семь копеек.

— Сейчас, сейчас… — Руки Северинова тряслись, он невпопад шарил по карманам, вытащил пухленький нагретый кошелек, протянул два рубля, подрагивающим голосом проговорил: — Сдачи не требуется. Дай бог тебе здоровья.

Дарья покопалась в своем «пыртмэне», как говорила она, отсчитала полностью, до копеечки, сдачу и молча, следом за кончившей стирку Марьей, вышла за дверь.

XI

Весна шла затяжная и холодная, уже в апреле дули лютые ветры, принимался валить снег, взбухли и раскисли дороги; над Титковом висло низкое небо, и только временами сквозь рваные лохмотья туч показывалась ясная лазурь, как бы напоминавшая людям о вечном движении времени, что сколько бы ни лютовало ненастье, а придет-то на смену тепло. Но временами начинало припекать солнышко, лопались почки, и, когда ветер дул из полей, доносил он живой, дремучий, будоражащий дух земли.

Вот чего боялась нынче Марья — тоски по ней, по землице, будь она неладная! Зимой было вроде уютно, начала помаленьку свыкаться с такой полугородской, что ли, житухой, из квартиры почти не выглядывала. Но подступила весна, и проснулись еще не совсем потраченные силы: да к чему ж их приложить-то? Батюшки-свет, неужто так, камнем, сидеть в четырех стенах, в бетонной коробке? А живность! Никогда ни Марья, ни другие старухи не предугадывали, что таким каменным обручем охватит их тоска без петушиного крику и хрюканья свиней!

Стараниями деятельного Юзика единоличных кур выдворили-таки в сарай, стоявший на отшибе поселка, в кустарнике. Марья отнесла туда и своих куриц, для опознания повязав оранжевые тесемки на их ноги, но петуха… она оставила при себе, в квартире. Всю зиму куры жили в закуте, в отгороженном шторкой углу, теперь же, оставшись в одиночестве и почуяв, что на воле стояла весна, петух явно не желал мириться дальше с такой собачьей жизнью. Закон природы и обновляющие силы весны требовали проявления его петушиной энергии. Первое дело, понятно, был великий позыв крика. Зимой он не кричал, а как-то кококал для острастки куриц, теперь же надо было излить свою душу во все горло, иначе ж ему и цены нет. Возвращаясь из магазина, еще на середине поселка, Марья услышала так знакомый ей, прямо-таки генеральский бас своего петуха. «Ну, погоди, проходимец! — мысленно обругала его Марья. — Отправлю я тя, горластого, во щи». Она хорошо знала, что пронюхай про несчастного петуха Юзик — быть беде, и потому не без страха слушала его крик. Так, во всю луженую глотку, он еще никогда не орал. Точно предчувствуя и правда надвигающуюся напасть, с проворностью молоденькой Марья протарахтела грязными сапогами по ступеням лестницы и почти вбежала в свою квартиру. На минуту старуха залюбовалась красавцем петухом! Нет, что ни толкуй, а такого петуха не водилось в Титкове! Налитый, огненно-красный гребень его напоминал корону; малиново-дымчатый хвост имел еще множество других, всех цветов радуги, оттенков; подбрюшье у него было нежнейше-желтое; крепкие, упругие, мускулистые ноги, которыми он подпирал выскобленный нынче Марьей стол, так и просились, чтобы их увековечила кисть живописца. «Что ни говори, а такого красавца петуха у меня еще отродясь не водилось», — подумала с большой теплотой старуха, любуясь на мгновение его видом. Как бы угадывая то, о чем думала хозяйка, петух напружинил ноги и зоб, тряхнул пламенеющим венцом-гребнем и, запрокинув голову, рванул еще более оглашенным басом, — ответное же действие было то, что старуха ухватила чепелу (бог ведает, зачем она ее притащила сюда из хаты) и кинулась с ней с воинственным видом на ослушника. Петух угадал намерение хозяйки поколотить его, но, имея смелый характер, он и не подумал угомониться; увернувшись от чепелы, которая, правда, только легонько стукнулась об крышку стола и никак не могла его пришибить, в чем сказалась доброта и любовь к живности старухи, он перелетел на кровать, огласив, должно быть, все Титково таким криком, что Марья заложила уши.

— Ах, проказник! Провал табе на голову! — всплеснула руками старуха, оглянувшись на двери, в которые постучали.

Ну так и есть — Юзик! Тот же, услышав петушиный крик, без ошибки определил, что проклятая живность (Юзик не терпел кур и петухов) не иначе как у кого-то из колучовских старух. Он с начальственным видом в своем сером, затасканном плаще появился на пороге, не спуская округлившихся глаз с петуха.

— Хорошая музыка, нечего сказать! — покачал он головой. — Стыд соответственно на весь район. Ну на что похож такой, спрашивается, быт? Никакой, понимаешь, эстетики на фоне нынешних культурных достижений! Матка боска, а к нам как раз немцы приехали!

— Мы их тою войною побили, чихала я на немцев! — отрубила Марья, косясь на своего разбойника-петуха и невольно любуясь им.

Как бы почувствовав момент, чтоб доказать свою силу, тот вытянул еще внушительнее зоб, заорал прямо-таки уже маршальским басом. Юзик заткнул руками уши и странно запшикал, что он всегда делал, приходя в негодование.

— Убери сейчас же каналью! — крикнул он. — Развели свинюшник, понимаешь, по квартирам! Или режь его, или немедля тащи в сарай! Я, Мохова, предупредил, и всячески намерения не имею повторять, а ты обязана исполнить. Гляди у меня, старуха! — пригрозил он уходя.

— Не шибко-то, милок, командуй! — крикнула ему вдогонку Марья. — Ишь расшаркался. Много вас тутка!

Однако ж и оставлять его, разбойника, в квартире больше не было никакой возможности. Загорюнилась Марья, даже всплакнула, глядя на своего вдруг присмиревшего петуха. Видно, что и в несчастном петухе тоже душа есть. Вдоволь накричавшись, он почуял, должно, что явно перестарался, и теперь решил потихоньку войти в доверие хозяйки. Он подошел к ней и два раза, явно с лаской, клюнул голую ногу старухи и, будто оправдываясь, тоненько закококал.

— Набедокурил, пострел! Лихоманка тя возьми! — бормотала Марья, с увлажнившимися глазами запихивая петуха в лукошко, чтобы нести его в сарай. — Ишь дьяволюка! Обрадовался. Ну чо, достукался! То-то без ума. А сидел бы тихо, так оно… и тебе хорошо, и мне любо. А то разорался, дуралей. Лихоманка тя возьми, ни дна тя и ни покрышки… — бормотала Марья, однако ж расправляя ноги петуха, чтоб ему было удобнее. Петух же в знак того, что он вполне уразумел ее речь, с добродушием клюнул жесткую ладонь хозяйки. Это его действие вызвало у старухи чувство печали, — в самом-то деле, дался ж он ей, несчастный, прямо как дите прилип к сердцу! Сказать по правде, не хотела она уносить его из квартиры — напоминал он ей былую, родную деревенскую жизнь… Ну, ладно, далёко ни далёко, а она будет почаще к сараю ходить. Куры тоже огорчили Марью: они как будто забыли ее, с криком кидались от нее прочь, и старуха потерянно махнула рукой: прах их совсем возьми — снявши голову, известно, по волосам не плачут.

XII

Дни продолжали стоять тусклые, туманная мгла не развеивалась даже к обеду, Марью угнетала тоска одиночества, и в конце недели она поехала в Демьяновск к брату, наказав Мысиковой Варваре кормить ее кур. Автобус бежал полями, перелесками, хорошо знакомыми ей, но Марья будто впервые увидела далекую даль, открывшиеся за Днепром долины, курганы-могильники, пропадающую в туманной мгле Старую Смоленскую, глохнущую дорогу… Ах ты господи, прожила-то, дура темная, век, а вот не знала такой-то необъятности! Но возле Березовки опять потемнело, заморосил дождь, горизонт сузился, лица мужиков и женщин в автобусе тоже казались расплывчатыми, серыми. Говорилось же о родном, близком и понятном — о хлебе, о титковских былых лошадях, о разорении старой деревни. Еще о том, что нету детей, молодых рук — кругом тут, в глубине, одни старухи; старики, солдаты войны, считай, все уже перемерли.

Отрадой и спокойствием повеяло на Марью в гнезде брата. Встрели они ее душевно, и Марья еще более оценила женку Ивана, — славная она попалась ему! Во всем укладе их жизни старуха нашла дорогое ее сердцу спокойствие, твердую нерушимость и незыблемость. Стол, полы и подоконники, вымытые и выскобленные, сияли чистотой. Как солнца горели висящие на стенах медные тазы, ковши и два самовара, большой и малый. На кровати до самого потолка вздымалась гора в расшитых красными гроздьями наволочках подушек и подушечек. В самодельном шкафу, выстроенные по росту, теснились берестяные, сработанные руками Ивана Ивановича туески, наполненные сушеными ягодами — брусникой, черникой, малиной, рябиной-черноплодкой.

— Рады, милушка, что ты приехала, — встретила ее Дарья Панкратовна, испытывая, как всегда, радость при виде гостей. — Давненько тебя поджидали!

— Вот ужо и нагрянула! — Марья хорохорилась, прямила грудь, делала вид, что она крепкая духом, но от глаз Тишковых не укрылась затаенная в глубине души ее горечь.

— Ты здорова-то? — спросил ее брат, когда они вышли во двор смотреть их живность.

Марья глубоко вздохнула, ответила не сразу.

— Душа, братец, червлена. Душа мятуется!

Иван Иванович хорошо знал все то, что тревожило и угнетало сестру, — не по ней была нынешняя титковская жизнь, и промолчал, ни о чем больше не спрашивая у нее а только проговорил:

— Стареем…

Однако в его голосе не угадывалось той надорванности, какая часто прорывается у людей, боящихся смерти. Отрадней же всего было ей глядеть на их скотинку, на полновесный хозяйственный двор! Старуха с жадностью, точно деток по головке, гладила мослатые бока козочек, вволю налюбовалась лежавшей плашмя свиноматкой, однако про их петуха заметила:

— Мой-то, стервец, покрасивше. — И она рассказала брату про куриные мытарства, про сарай, куда определили несушек, про голые дворы на центральной усадьбе. Голос старухи дрогнул, пролился тоской, когда она выговорила: — Позабываю, Иван, как землица пахнет!

— На черта, спрашивается, им понадобилось стаскивать всех курей туда? — спросил в недоумении Иван Иванович.

— А пойми — ума нету, — коротко ответила Марья, все вздыхая и похаживая около скотины.

Порадовалась она и погордилась братом — тем, что взял он к себе в дом на проживание чужого человека, инвалида войны, и с теплотой думала о нем: «Весь в матушку уродился Ванюша. Дай бог ему счастья!» Вечером мирно и уютно сидели за широким столом. Мило пофыркивал и пел малый самовар, мурлыкал, лежа на одеяле из лоскутков, кот Тимофей, бил мелкой дробью дождь по стеклам. Степин держал на растопыренных пальцах блюдце, тянул бордовый чай, прикусывая желтыми полусгнившими зубами сахар, и говорил про то, что от коз надо избавляться, а заводить, на манер Англии, побольше овец, чтоб «дать под дых проклятой химии». В это время в дверь стукнули и вошла почтальонка с письмом от Якова — из Москвы. Иван Иванович с минуту держал в руке конверт, как бы взвешивая весомость того, что в нем значилось, и, тяжело вздохнув, водрузив старенькие, связанные нитками очки на нос, вынул плотный лощеный лист бумаги. Он сперва прочитал мысленно, про себя, при этом выразительно шевелил губами, покряхтывал и темнел лицом. Сестра же и домочадцы ожидали, когда он начнет читать вслух. Марья угадывала, что в письме было что-то важное и тяжелое, что угнетало брата.

— Ну чего он там сообчает? — спросила она.

— Хреновая весть. Видишь: оженился Яков, — опять крякнул Иван Иванович и медленно, с расстановками прочитал письмо, повторив два раза место: «Жизнь тут вовсе другая, все куда-то бегут с утра до ночи. Сперва я ходил как по лесу, а теперь обвыкаю. Вроде и семейку состроил…»

— Семейка! — не язвительно, а с чувством жалости по отношению к брату выговорил Иван Иванович. — В евонные-то годы заделываться москвичом!

— Каку ж ен жонку взял?

— Про нее-то он и умолчивает.

— Жалко Якова, коли сорвется, — проговорила Дарья Панкратовна.

— Не сорвется, а когда хочешь — себя утеряет в сутолоке. В соблазнах-то. А как землю любил! — воскликнул Иван Иванович, только сейчас осознав все то, что происходит с братом.

— Миражи, брат, миражи, — заметил Егор Тимофеевич, прочищая проволочкой мундштук. — Все кинулись в чистую жизнь. Вон и Петька Бугров приткнулся в Ленинграде. — Он поднялся и вышел на волю, чтобы принести дров.

Марья, всегда любившая брата Ивана за его отзывчивую, ласковую душу, понимала, что он был великим чудаком: отдавал последнее чужим — ив том видел свое счастье.

— Ты вот чужого приветил. Молодец, Ваня! — похвалила она. — А сам-то нешто богач?

— Чего нам жаловаться? Сыты, не раздеты, — ответила Дарья Панкратовна.

— Расскажите ж вы про Наташу, — попросила Марья, она еще у себя в Титкове слышала о ее замужестве, что вышла за пастуха, и знала о насмешках людей.

— Наталья счастливая, а больше ничего и не хочу знать, — заявил Иван Иванович, засовывая в печурку принесенные Степиным поленья. — А на каждый дурной язык петлю, известно, не накинешь.

— Сила-то какая в ей оказалась! — произнесла с восхищением Марья.

— Да вот они и сами в гости идут, — сказала Дарья Панкратовна, поглядев в окошко.

Дичков не совсем уверенно следом за женой шагнул через порог, сконфузившись еще больше оттого, что на нем был надет новый костюм, в котором он себя неловко чувствовал. По лицу Натальи Марья угадала, что она была счастлива, в душе своей радуясь за нее.

— Давненько ты к нам, тетя Маша, не показывалась. Здравствуй! — улыбнулась тетке Наталья.

— Здоровенько, здоровенько, светик! Не топчись, как бездомный петух, — кивнула она Дичкову, — садись за стол.

— Да мы, собственно говоря, сыты, — сказал тот, неловко присаживаясь: он все еще робел от сознания своей серости перед такой видной женой.

— Ты чего, Николай, комедь ломаешь — сидай! — предложила гостеприимно Дарья Панкратовна.

И еще уютнее стало оттого, что за их простым мужицким столом прибавилось народу.

— Что ж, светик, на свадьбу-то не позвала? — спросила Марья, ласково глядя на Наталью.

— А мы ее, тетя Марья, и не устраивали.

Марья подумала и сказала:

— Оно и верно, — понимала, что не в тех оба были годах, чтобы пускаться в свадебный загул. — Мало ль их нынче на манер вечеринок правють! А толку-то не шибко много: одне разводы. У нас в Титкове пять ден гульба шла коромыслом, десять ящиков водки выкатили. А што толку? На другой месяц свистулька в юбчонке до пупа побегла в загсу с заявлением. Две тыщи деньжищ пуганули на свадьбу-то, а вышел хрен с луковицей. Што девки, што молодые бабы помешались на банкрутстве[3], на гульбе. Заставь таку кобылицу детей рожать! Глазелки-то у всех как все одно из форфору — бес их знаеть, куды глядять! Блудють поверху. А мужики квелы. Квел он, нонешний мужик-то, под бабский каблук угодил. Труха. И ежели так дале пойдеть, то вовсе некому станеть детей на свет пускать. И все мене родють. А сколь изводють энтой… пархюмерии! Иная-те зашпаклюется, что родная мать не узнает. Все охи да вздохи, жалобятся свиристелки на нехватки, а сами в блуд ударяются.

— Да женщин-то особо винить не следует. Не все этакие, им крутиться приходится. Тут надо говорить об нынешней жизни, — сказал Иван Иванович. — В совокупности.

— Как ни крути, а супонь, видишь, рвется, — сказал Дичков.

— Уж да-авно-о отцвели хризантемы, — послышался бесшабашно-пьяный голос во дворе.

Дарья Панкратовна узнала голос сына Николая и пришла в большое волнение.

— Уж да-авно, уж дав-авно-о!.. — протянул истошно-надрывно Николай в сенцах, с большим усилием блюдя равновесие, шагнув в хату. Он был растрепан, вывален в грязи, в пиджаке нараспашку с полуотпоротым рукавом. — Меня, бра-ат, под каблук не возьмешь! Са-ам, между прочим, хо-озяин-ин, — произнес Николай, заплетаясь языком и танцуя около порога. — Н-не позволю надо мной командовать! — Он хватил кулаком по столу, но, увидев родителей и тетку, сконфуженно улыбнулся и как-то торчком сел на кровать. — Н-не позво-олю!

Дарья Панкратовна подошла к сыну и стала снимать с него пиджак; почуяв нежность матери, Николай прижался губами к ее руке и, дрыгая от каких-то усилий ногами, заплакал.

— Да ты в каком виде, шельмец, заявился к родителям? — спросил грозно Иван Иванович.

— Батя, я обрисую картину. Я ей говорю: «Надо подсобить моим старикам», то есть вам, а она мне: «В магазине красивый нейлоновый тюль дают». — «Так тебе, го-ово-орю, этот дерьмовый тюль дороже моих родителей?» — «А ты на глотку-то не бери, сам голый!» Узнаешь, батя, голос: тещин, а то же чей. Ну меня под каблук хрен возьмешь! Не дамся! — И протянул, мигая мутными глазами: — Уж да-авно, су-уки, отцвели-и-и!..

Николай как бы почувствовал свою уязвленность, вскочил на ноги и, раскачиваясь, пнул дулю в сторону окошка:

— Не во-озмешь под каблук! Слабые в коленках.

Иван Иванович ухватил сына за ухо и, как маленького, усадил на место.

— Не хорохорься, гусак. Тошно глядеть. Тьфу! Лик потерял.

— Ну-ка, Коля, ну-ка, иди ляжь. Отец-то правду говорит, — проговорила Дарья Панкратовна.

— Маманя, я не дамся. На пистолетах… — забормотал он, опять со слезами на глазах прижавшись к материнской руке.

Иван Иванович тем временем снял с него ботинки, а мать начала расстегивать новую, залитую вином желтую нейлоновую рубаху.

— Хороша семейка! — сказала осуждающе Наталья, имея в виду тещу и жену брата.

— Наташа, милая сестренка, одна ты понимаешь! — дернулся было Николай, но отец, мать и тетка, обступив со всех сторон, повели за шторку, в уголок, который они называли горницей, и положили его на кровать. Дарья Панкратовна расчесывала спутанные, сально-жирные, немытые волосы сына.

— Охолонь трошки и садись бриться, — сказал Иван Иванович.

Обласканный родителями, с умягченной душой Николай угомонился, заснул, и в это время появились распаленные сноха с матерью. Видно было, что эти женщины явились сюда не для мира, а для сражения, особенная воинственность угадывалась в Серафиме.

— Мы не нуждаемся в вас! — сразу отчеканила она, едва переступив порог.

Дарья же Панкратовна внимательно посмотрела на нее и, вместо того чтобы ответить ей бранью, с доверительностью дотронулась до ее руки и легонько подтолкнула к столу:

— Нынче пироги пекла. Садитесь!

— Нас ими, между протчим, не купишь! — отчеканила Серафима.

— Чтой-то ты, мать, раскудахталась? — спросила со смешком в глазах Марья.

— А тебя я не знаю! — обрезала та.

— Ты особенно-то не задирайся, — одернула ее Наталья.

— Чего нам делить? Мы не чужие, — сказал Иван Иванович. Должно быть, ласковое их обхождение подействовало на Серафиму и на Анну.

— Да ладно тебе, мамка, лаяться. Мы верно не чужие, — сказала Анна, присаживаясь к столу. — Что, вы его уложили? — спросила она про мужа.

— Пускай поспит, — кивнула на шторку Дарья Панкратовна.

— Ты чего уселась-то? Пошли. Нас тут не ждали, — пробубнила Серафима, стараясь не поддаться ласковому тону и обращению Тишковых.

— Сидай, сидай, — пододвинул ее к столу Иван Иванович.

Та, набычась, присела на край табуретки. Сидела отчужденная, подняв красиво выточенные брови.

— Вот и выходит, девонька, не даром же говорится: родись не красивой, а счастливой. Красота что тот гриб-подберезовик: сегодня — картинка, а завтра изъедят черви, почернеет, — проговорил с сердечностью Иван Иванович.

Анна же думала:

«Со своей красотой я могла выйти не за шоферюгу. Выскочила, дурища! Теперь прозябай в дыре. Вышла б за какого-нибудь командированного интеллигента с положением. То бы было! На что я позарилась! На женскую красоту мою любой бы клюнул. Может, народного артиста бы захомутала. Верно мне мамка говорила. Нашла счастье. — Анна зло, едко усмехнулась. — Побоялась, что в девках останусь. Нет, соколик ты мой Коленька, моя-то краса около твоих мазутных штанов не увянет!» Она кисло сморщилась, отпихнув лежавшую на скамье, пропитанную мазутом куртку мужа. Оглядела себя в зеркало, осторожно поправила высокую прическу, — сидела, поджав высокомерно губы, далекая, недоступная…

Иван Иванович, поглядывая на сноху, отметил с горечью:

«Ягода-то хоть и с нашего поля, да скулы воротит. В бабенке много чистоплюйства и дури. Чует мое сердце — быть худому. От такой всего можно ждать». И как ни настраивал себя Иван Иванович на доброе чувство по отношению к снохе, он не мог избавиться от такого суждения о ней.

— Дай, мать, медку, — потребовал Тишков.

— Вся разруха — от водки, — сказала Серафима, сожалеюще вздохнув.

— Да ведь отчего-то да пьют же? — проговорил Иван Иванович.

— Ни с того ни с чего, верно, ничего не случается, — подтвердил Дичков.

— А какой золотой, первосортный, талантливый русский народ! — В голосе Ивана Ивановича зазвучала гордость. — Возьми вон Глебкова из Ямщины: во всей округе не было лучше печника. А вчера встретил его — черный, лохматый, ободранный. «Ваня, грит, погибаю — дай рупь. Возроди человека!»

— Землю, землю позабыли! — осуждающе произнесла Марья. — Отсель и все неутряски.

— Тетя Маша верно говорит, — сказала Наталья. — Всех потянуло на чистые работы.

— Что тут зазорного? — спросила ее высокомерно Анна. — Не всем же ковыряться в родном навозе. Почему мы должны осуждать молодых, если они тянутся к культуре? Я этого не понимаю! — она холодно пожала плечами.

— Если бы к культуре, а то к браваде, к лодырничеству, — строго ответила ей Наталья.

— Что ж, все не без греха. Зажилися мы, видать, на свете. В излишек стали, — с грустью вымолвила Марья.

Она осталась ночевать у брата, а утром уехала домой, заметно окрепшая духом и успокоенная.

XIII

Отрывать крестьянина (рабочего или колхозника) от земли было чревато огромными разрушительными последствиями, могущими сказаться на всем организме сельской жизни, — так ясно понимал дело Быков. Земля не только поле, рождающее ежегодно хлеб, без которого немыслима жизнь людей, — она источник вечной благодати, дающей крепость, опору и счастье истинному крестьянину и каждому человеку. Такие (главные) заповеди Быков почерпнул не из книг или же статей, но впитал их в себя с молоком матери, ибо вся родословная его фамильного корня выходила из крестьянских низов. Быков не любил и не считал полезными всякие дискуссии на такую тему, ибо считал их красной говорильней; как бессмысленно спорить — будет ли жив человек без пищи, так же было пустозвонством рассуждать, должен или не должен крестьянин быть привязан к земле. Человек практического дела, Быков не любил речей об очевидных вещах. Но он же ценил твердый расчет, производимый учет того, сколько должен зародить гектар пашни, потому что не терпел расхлябанности и безалаберности. Он довольно жестко выговаривал тем руководителям хозяйств, кто насаждал сезонничество, порождающее безответственное равнодушие к земле. Земля, как живой организм, в сознании Быкова олицетворяла саму жизнь. Веками существующий бытовой крестьянский уклад был не только тормозом, но, наоборот, животворящей силой, роднящей человека с землей. В этом укладе, считал Быков, было много непреходящей, подлинной красоты и житейской крепости.

Титковский опыт — очищение села от крестьянского уклада — вызвал у Быкова отрицательное чувство. Он не мог такую идею принять и смириться с ней. Быков увидел в подобном неразумном деле большую опасность. Крестьянин лишался очень дорогой и близкой ему стихии и искусственно подталкивался к тому, чтобы начисто отрешиться от всего мужицкого. Облик чисто рабочего, без крестьянского уклада, поселка (центральной совхозной усадьбы и усадеб отделений) витал в голове не одного Карманова. Многие говорили о запашке маломощных деревень. «Эка важность: или сейчас раскопаем три-четыре хибары, или они сами завалятся через десять лет. Главное, мы создаем, уже, считай, создали новое лицо современной деревни. А сокрушаться по старой — бессмысленно», — сказал ему как-то на совещании в области знакомый директор совхоза. Быков видел, что такие рассуждения шли не от ума. Он едко тогда ответил недалекому директору:

— Стать так называемыми хлеборобами Иванами, не помнящими своего родства. Скудная мысль!

Он решил сейчас же, не откладывая, съездить в Титково, прихватив с собой райархитектора Дубинина. Тот в Демьяновске жил около года. Дубинин был молодой человек, лет пять назад закончивший институт. Он был прогрессист, вполне осознающий время, отбрасывающее, как ненужное, все старое. Он признавал абсолютным господство нововведений — бытовой уклад старой деревни годился лишь для музея. То же самое он видел и в старых постройках, в хатах. Все старое было плохо, а все новое — хорошо; Дубинин считал себя совершенно правым, отстаивая такой вывод.

— Никакого самоуправства я не допущу, все делайте по проекту, — договаривал начальственно Дубинин стоявшему в его кабинету прорабу — пожилому, опытному человеку.

— Вы, значит, считаете, что раз проект начертан и подписан — стало быть, и безошибочен? — спросил Быков, когда прораб, почесываясь, вышел.

— Научили же нас чему-нибудь в институте, — ответил Дубинин не задумываясь. — Что-то же мы можем?

— Съездим в Титково.

Дубинин заметно насторожился: он тихо сидел в машине, всем своим видом показывая корректную предупредительность.

— Дома в Титкове выстроены по вашему проекту? Если не ошибаюсь, вы ими занимались, когда жили еще в областном центре?

— Да, по-моему.

— Считаете, что они подходят для села?

— Если бы не считал, то не строил бы, — с легкой насмешкой ответил Дубинин, но с такой, чтобы часом не обидеть самого большого районного начальника.

— У рабочих совхоза спрашивали их мнение?

— Но согласитесь, что если каждого спрашивать, то что же получится?

— И что же?

— Можно пойти на поводу старух, которые привыкли держаться за тын.

Быков коротко рассмеялся; Дубинин, еще более настораживаясь, косился на него. Больше они ни о чем не говорили до самого Титкова. Из-за молодых, росших около дороги лип показались, возвышаясь, два огромных серых дома. Быков велел свернуть к крайнему. Выйдя из машины, он огляделся, — нигде вблизи не виднелось никакой хозяйственной, необходимой каждому сельскому жителю постройки. Большой пустырь, означавший двор, украшал лишь сколоченный из грубых досок стол со скамьями — для игры в карты и прочее, да полоскалось еще на натянутой на двух кольях веревке чье-то бельишко. Не успел Быков как следует осмотреться, как будто из-под земли возник Юзик. У титковского завхоза, заметим, было особенное чутье на начальников; каким образом он узнавал об их приезде — про то никто не ведал. Но, находясь в одном конце Титкова, он непременно знал, кто в это время въезжал в другой. Так уж был устроен человек.

— Здравствуйте, многоуважаемый Владимир Федорыч! Директор сейчас будет. Если требуется справка — могу пояснить, — закивал Юзик.

— Нам нужно посмотреть жилье рабочих, — сказал Быков.

— Все понял. Пройдем до подъезда с другой стороны, — сказал он с умыслом, желая повести секретаря райкома к надежным людям, которые умели держать язык за зубами. — Извините, бабья бескультурность, — кивнул он на болтающееся бельишко. — Примем меры.

— А где же, любопытно, им вешать? — поинтересовался Быков.

— Для сушки белья мы отвели вон там, так сказать без похвальбы, удобное место, — Юзик указал в сторону речки.

— С километр отсюда?

— Зато, исходя из нынешних прогрессивных потребностей, не портят вида.

— А где хлевы и сараи?

— Вон, на спуске чернеется ансамбль. У нас, товарищ Быков, продумано все культурно. Обсуживали вот с товарищем архитектором. Они одобрили.

— Я насчет хлевов, чтобы их так далеко строить, не советовал, — возразил Дубинин, — я лишь высказался, что не следует возводить слишком… близко.

Пояснение Дубинина заставило саркастически улыбнуться Быкова.

«Не слишком далеко и не слишком близко! Милая логика!»

Из уазика, остановившегося около дома, поспешно вылез Карманов.

— Вот Владимир Федорыч желает осмотреть квартиры рабочих, — пояснил завхоз. — Я предложил с того крыла.

— Не лезь! — сказал коротко и начальственно Карманов, понимая, почему он предлагал осматривать с другой стороны дома. — Секретарю райкома виднее. Ты слишком маленький человек, чтобы указывать. Взял, понимаешь, волю! — напустился он на Юзика с целью отвести от себя нарекания.

Быков вошел в подъезд, который не хотел показывать Юзик.

— Можно войти сюда, — показал Юзик на дверь слева на первом этаже, где жила надежная семья.

Быков опять не принял его предложения и полез по лестнице — на пятый, последний этаж; тучный Карманов, покряхтывая, взобрался последним.

— Все выше и выше! Хорошенькая идея: карабкаться по лестнице старухам! — уколол Быков директора и архитектора. — Таких-то страхов старые крестьяне, видно, отродясь не видывали!

Квартира, куда они постучали, была Марьина. У нее в то время сидела Варвара. Старухи пили чай с вареньем, потягивая его из блюдцев. На столе лежали баранки. Петух, уставив бусинки глаз, слишком миролюбиво глядел на вошедших из-под застеленной лоскутным одеялом кровати. Быков, ласково поздоровавшись, кивнул на живность:

— Красив — хоть картину пиши!

Марья смекнула, что следовало оправдываться — из-за проклятого петуха. «Када хошь из фатеры выпрут. Дался ж он мне, прям одно расстройство!»

— Куры наверняка против прежнего стали нестись вдвое меньше. Так? — спросил старух Быков, поразив их точностью вопроса.

— А откуль вам знать-то? — удивилась Марья.

— Как же не знать? Несушкам в деревне жилось вольнее. Да и этому красавцу, похоже, не до прыти топтать своих подружек?

— Кой там! Скоро орать перестанет.

— Зато наши начальники не прочь потоптать чужих баб! — хихикнула Варвара, на что Юзик заметил:

— Велик бабий язык!

— А по нужде, сердечные, куда ходите? — поинтересовался Быков.

— Вона! — указала Марья за пустырь. — С ветерком, отец, с ветерком. Преодолеваем препятствия. Тувалет-то одно слово: не действует.

— Успей добечь! — подбросила опять Варвара.

— Тяжеловато, поди, по лестнице с вязанками дров?

— А то нет? Надыся так покатилася… Думала, старых-то костей не соберу. Ужо не чаяла остаться живой.

— Ты-то, Марья, хучь щупла, а вот ежели я грохнуся! — сказала Варвара. — Отдам концы.

— Поможем вам! Постараемся, — пообещал Быков, с любовью оглядывая самовар. — Гляди, еще дедова штука?

— И дед пил. Верно. И дедов батька пользовался, — ответила Марья. — Налить, что ля?

— В другой раз, милая. В другой раз воспользуюсь. А руки-то у вас какие! — сказал Быков с восхищением.

«А я-то, выходит, одубел! — мелькнула у Карманова тяжелая мысль. — Рук ихних до сих пор и не видел». На улице Быков жестко сказал:

— Они были главными сеятелями во время войны. Кормили армию и государство в лютые годы. Сукин сын тот, кто забудет об их нужде, за бездушное отношение к людям будем наказывать. Старух по возможности в скором времени переселить в одноэтажные дома. Хозяйственные постройки разбить вот тут: крестьяне должны иметь под руками свой скарб. Иначе, как сделали вы, — они не крестьяне, а временщики, переселенцы, сезонники. Нам же надо свою землю укреплять надолго, а сказать вернее — навечно. Пошли на ферму.

Та стояла на спуске к речке. Желтая жижа, пробив глубокое русло, мутным потоком неслась с косогора в воду.

— В такой-то водице рыбешку, понятно, не наловишь, — покачал головой Быков. — Выжить ей в аммиаке нету никакой возможности. — Он остановился против навозных торосов, возвышающихся над крышами скотного двора, на глазок прикинул: — Тонн двести, никак не меньше. Лет пятнадцать не вывозили. Верно?

— Я тебе что говорил?! — снова накинулся Карманов на завхоза. — Ты как относишься к своим обязанностям? Заелся! Захотел в сторожа? Так я могу тебя туда отправить!

Юзик, привыкший к такого рода нападкам директора в присутствии начальства, молча мигал серыми коровьими ресницами; никакого чувства не мелькнуло в его холодных глазах, и чем больше его пришибал директор, тем больше выкореживался он над простыми рабочими, вымещая на них злость за свою безропотную, рабскую покорность перед вышестоящими.

— Ценнейшее удобрение пропадает впустую, а поля сожгли нитрофоской. Вот откуда тощий, шестицентнерный урожай. Да за такие делишки мой покойник дед ободрал бы до костей кнутом своих сынов. Даю неделю сроку: чтобы весь, до навильника, навоз вывезти на поля. Проверю!

Они вошли в скотный. Посередине, перед бидонами, сидел дядя, в кармане у него поблескивала рубиновая головка. Обругав себя за неосмотрительность, дядя (учетчик Лупейкин) быстренько сунул ее в свою брезентовую сумку.

— Обеденный надой? — строго спросил его Быков.

— Вкруговую по восемь кило. Прогресс. На той неделе по шесть доили, — ответил Лупейкин, — надеемся.

— Не твое дело пояснять, — оборвал его Карманов.

Доярки провезли с натугой тележку с кормами. Одна из них, худая, как растрепанная метла, с выбившимися из-под платка прядями волос, проворчала:

— Небось сами-то не таскают.

Быков подошел к ним, женщины остановили тележку. Подошли еще три доярки. С одной из них, малого росточка, в серой куртке и в резиновых сапогах, Быков поздоровался с особой ласковостью, с поклоном:

— Здравствуй, Николаевна. Как дела?

Это была лучшая титковская доярка Гнедкова.

— Как сажа бела. Вон «механизировали» — таскаем на собственном пару.

— Все идет по плану. Дойдет очередь и до вашей фермы, — сказал Карманов.

— Пока дойдет — бабы килу наживут, — не полезла за словом в карман Гнедкова.

— Доморощенные острячки-самородки, — хихикнул Лупейкин.

— Что, пролупил пьяные зенки? — повернулась она к нему.

— Поилка тоже третий день спорчена, — сказала пожилая доярка.

— Исправим. Сегодня же исправим, — заверил Юзик, поставив колом глаза, чтобы устрашить доярок.

— Слыхали мы твои речи про летошний-то снег! — накинулась на него Гнедкова.

— Утром проверю исправность поилки, — сказал Быков Карманову. — Не пустите — пеняйте на себя! Подвозку кормов наладить в ближайшие дни. В противном случае — понесешь наказание! — посулил директору.

«Мог бы наедине… Бабий телефон ведь раззвонит, — поморщился Карманов. — Подрывает авторитет руководящих кадров».

— До свидания. Все не так страшно. Поможем, — сказал Быков дояркам на прощание, а на улице посоветовал Карманову: — Дядя, видно, засиделся в учетчиках. У вас есть инвалиды войны — хорошие, честные люди. Продумай вопрос.

Карманов закивал с услужливостью:

— Все исполним. Выпру в три шеи.

«Услужливость хуже глупости», — поморщился Быков.

Послышалось тарахтенье мотора, и из «Нивы» вышел тучный, весь отутюженный, румянолицый начальник областного сельхозуправления Трофимчук, и районного — мелкорослый, но крепенький Сизый.

Пока Трофимчук очищал от грязи о траву ботинки, Быков выговорил Сизому, что считал нужным:

— В твоей конторе четвертый день свадебный загул. Контору превратил в ресторан. Впредь запомни: узнаю о подобном празднестве в служебных помещениях, поставлю вопрос круто! Митрохин тебя отпустил на два дня, но ты же по личным делам отсутствовал четыре. В дальнейшем такими шутками, Семен Спиридонович, заниматься не советую!

— Виноват, непредвиденные обстоятельства, — сочным баском извинился Сизый.

— Было бы желание отыскивать непредвиденные! — жестко сказал Быков. — Рыба, известно, гниет с головы. Неудивительно, что в вашем управлении частенько лодырничают, прикрываясь непредвиденными. Завести журналы учета трудового дня сотрудников контор. Это касается и твоего совхоза, Карманов. За текущий год работники конторы пролодырничали по непредвиденным сто с лишком часов!

Подошел Трофимчук, очистив наконец-то свои новые нарядные синие ботинки. Поздоровавшись, бодро спросил:

— Я по поводу асфальтного завода. Съездим в Дроздово — посмотрим карьер.

— Сперва зайду вон в ту хату, — Быков кивнул направо, на видневшуюся за березами крышу. — Вы подождите меня здесь. — Дубинин может ехать по своим делам.

— У меня мало времени, а в Дроздове, как ты знаешь, товарищ Быков, дело неотложное, — заметил нетерпеливо Трофимчук.

— Здесь оно не менее важное, — ответил Быков, направившись к старому домишку.

XIV

Афанасий Корягин, отслужив действительную, четвертый год работал в Титкове механизатором. В конце службы его сманивали пристроиться в большом городе Таллине, но Афанасий, истинный крестьянин, устоял перед соблазнами и вернулся «в родную стихию», то есть в деревню. Карманов, недолюбливая Афанасия за корреспондентство, все же во всех докладах ставил его на первое место как лучшего механизатора совхоза. Корягин любил землю горячо и душевно. Там, где он пахал, никогда нельзя было найти ни одного огреха. Какая бы ни стояла на дворе погода, даже в самое ненастное прошлое лето, он сумел убрать на своем поле до единого пшеничного колоса, хотя хлеб буквально лежал и, кроме того, был весь перекручен. Такую напасть Афанасий называл «гопаком». Пришлось кое-что подвинтить и усовершенствовать в комбайне; свой опыт он передал товарищам, всегда отзывался и помогал, не ставя себе это в труд, и не брал за содействие «натурою», ибо не дружил с белым змием.

Жена Тамара довольно люто поругивала Афанасия, что он не думал о благоустройстве семейного очага, то есть не тянул домой, как многие. Афанасий писал в газеты и в инстанции и бил, как говорится, до точки, до тех пор, пока не достигал истины. Быков знал доподлинно, что этот неугомонный парень докапывался до правды, невзирая притом на лица. Все его депеши и корреспонденции, скрупулезно проверенные с выездом на места, подтверждали правоту их писавшего. Не одному местному деятелю (в рамках совхоза, сельсовета и даже района) он, по его выражению, «обрезал крылья». Но хотя Корягин и не мог бы с твердостью сказать, что он обрезал эти крылья, но все же у него были основания заявлять: «Теперь-то мурло высоко не возлетит». Длительная война против предсельсовета Огурцова, которую Корягин вел «не щадя своего живота», завершилась его победою. Пожалуй, то была его единственная «полная победа», ибо во всех остальных случаях Афанасий больше получал тумаков сам. Не осилив, то есть не доведя какой-то поднятый вопрос до победного конца, Корягин удовлетворялся все же тем, что «мурло треснуло». Когда Афанасию указывали: «Эх, брат, пуп надорвешь!», он взъерошивал ячменные брови — начинал высмеивать «учителя».

— Набил брюхо — и думаешь, что в рай въехал, дурень ты стоеросовый!

Жена Тамара, хоть и привыкшая к характеру Афанасия и знавшая, что скорей рухнет небо, чем он отступит от своей линии, пыталась высмеивать его:

— Дурень набитый! Тебе что, больше всех надо? Какое твое дело — лезть?

— Сельсоветчика-то, чинушу, скинули! Дошло до тебя? — отвечал Афанасий.

Как хорошо было известно Быкову, уже давно районные инстанции и областные газеты не получали депеш Корягина. Митрохин как-то не без скрытой радости заметил:

— Вроде замолчал титковский корреспондент!

Быков ценил и уважал Афанасия Корягина и за честность в работе, и за гражданское мужество. То обстоятельство, что Корягин бросил писать в газету и в инстанции, насторожило его. «Наверное, стал получать тумаки, а молодость ведь незащищенная. Надо выяснить, что и как», — думал Быков, входя в калитку. Уже само это ветхое четырехквартирное, наподобие барака, жилье сказало о многом. Афанасий находился дома, на бюллетене вследствие травмы руки, но как человек, не любивший сидеть без дела, он, с левой рукой на перевязи, ухитрялся правой стругать рубанком доску, придерживая ее локтем пораненной, — подправлял похилившееся крыльцо. Жена Тамара, учетчица фермы, увидев в окошко начальника, тут же высунулась и закричала, растягивая свои длинные брехливые губы:

— Вот полюбуйтесь, в каком дворце существует тот, кто лучше всех в совхозе хлеборобствует! Вот что ты, паразит, заслужил! — взвизгнула она уж вовсе по-базарному.

Афанасий хоть и не робкого десятка, но не смог ничего ответить жене на гневную речь, ибо она выпалила правду. Распри из-за жилья у них доходили до потасовки. Это сразу уяснил Быков.

— Чем жив, Афоня? — спросил Быков, присев на ступеню.

— Хреново: руку попортил.

Афанасий был худощав, жилист и как-то нескладно-мосласт; вихры его волос напоминали воз хвороста. «Таких героев наши всесторонне развитые, боевитые женщины не шибко обожают. Такие для них — не клад».

— Заживает?

— На той неделе бинт сниму.

— Чего хмур?

Корягин вынул из кармана кисет, с поразительной ловкостью в мгновение ока соорудив толщиной в палец загогулину. Быков, оторвав бумажку, поживился его мелко крошеной махрой, а когда прикурил и затянулся, с выступившими на глазах слезами похвалил:

— Живодеристый табачок-то!

— На то он и табак.

— Сам сеешь?

— А то кто ж.

— Не ответил, Афанасий.

— Чужая душа — потемки. Не знаете присказку?

— Знаю.

— Понабил шишек… Повыдохся в неравной борьбе. Хватит! Дураков нету.

— Спасовал, выходит, Афанасий? Ты, бесстрашный, несгибаемый? Переоценил я тебя, выходит?

Афанасий с удивлением взглянул на Быкова.

— Вы-то по какому поводу хлопочете? — спросил напряженно. — Я ведь… не изюм для вас. Многие районные начальники готовы меня закопать.

— Вот потому-то и хлопочу, что не давал ты житья бюрократам, очковтирателям и всем прочим, кому дороже всего свое брюхо.

На крыльце явилась не предвещающая ничего хорошего жена Афанасия Тамара — рослая, большегрудая, распаленная, в том состоянии, о котором сам Афанасий говорил: «Попала дурной бабе шлея под хвост». Тамара уперла руки в бока, приготовясь к упорной брехне:

— Гляньте-ка, нашли холуя! А чего он добился писаньем? Лучший механизатор сидит в развалюхе, а подхалимы вон в каких квартирах! У-у-у!.. — завыла она. — Чтоб мои глаза не видели тебя! Дурак, простофиля, голодрань. А ты об нас с дочкой подумал? Сладко нам тут жить?! У-у-у!.. Паразит несчастный. Уйду. Уйдем с Ниночкой, а ты подыхай в паскудном хлеву. А вы чо его подбиваете? — накинулась она на Быкова. — Сами искореняйте, вам за это деньги платют. Вас вона сколько, с портфелями. Черта вас искоренишь!

— Тамара, не вмешивайся! — попробовал урезонить Афанасий, но это еще лютее подстегнуло ее.

— Как это не вмешиваться? Кому нужно твое правдолюбство? Доченька, гляди, какой дурак набитый твой папанька! Все тянут себе, а он об совхозе изнылся, а взамен шиша не хоша. Да я-то не дура! — Тамара, вильнув круглым задом, грохнула дверью — исчезла в квартире.

— Такую атаку трудно отбить, — заметил Быков.

— Бабий язык, а она-то по-своему права, — сказал Афанасий, глядя в бок.

«Славный парень!» — отметил Быков, заверив его:

— Квартиру вам дадут. В самом скором времени. Это я обещаю, Афанасий. Не сворачивай, парень, с верного пути, который избрал, не сумяться, не оглядывайся. Не в гнилом болоте рождается большое течение, не там истоки великой реки жизни. Ты испугался, смалодушничал. Поднимись, распрямь плечи — и увидишь верный берег, к которому надо грести. Чтобы не стыдно было перед самим собою — это в первую очередь. Не примиряй свою совесть с обывательством. Уживется совесть с ним — тогда тебе конец. Тогда только и останется, что служить животу своему. Таких служителей много. Но не ими красна жизнь, и не они, чревоугодники, царствуют в вечном времени, не им уготовано бессмертие. Вот что, Афанасий, я хотел тебе сказать. — Быков поднялся, светло, как-то по-отечески взглянув на парня. — За ненастьем брезжит свет. Какие бы ни наволокло тучи, но свет — источник жизни. Иди и не оглядывайся, дорога твоя верная!

Трофимчук, Сизый и Карманов с нетерпением ожидали его в переулке.

— Будет справедливо, если в том доме, — Быков указал на только что возведенную крышу около сада, — получит квартиру Афанасий Корягин, — сказал он Карманову.

— Но квартиру давно ждет главбух Толубеева, — возразил тот.

— Пусть подождет. Сколько мне известно, в трудах на благо совхоза Толубеева… свое здоровье не подорвала.

— Никак невозможно! — пролепетал Юзик. — Внутренние, так сказать, интересы… Невозможно!

— Не по душе вам Афанасий! Не можете ему простить корреспондентства? Вместо благодарности, что указал на ваши же промахи, вы стали на путь мщения. Не стыдно? Но мокнет на полевых дождях не главбух, а Корягин. Решили таким путем заткнуть рот честному парню? Обрадовались, что замолчал? Думали, пришибли до конца? Да не так-то, выходит, просто гнуть Корягиных! Вот это обстоятельство заставляет меня спокойно думать о дне завтрашнем. Я верю в Корягиных, а если будут они, то не страшны никакие бури. Ту квартиру, повторяю, Корягину, и имейте в виду, мы крепко взыщем, если в ней окажется не он, а Толубеева! Я проверю.

— Толубеева имеет заслуги, — возразил Карманов.

— А как же иначе-то? Как может не иметь заслуг начальница? Славная, Карманов, логика, однако со скверным душком. Повторяю: я проверю!

XV

Яков уверял себя, что ему никакой другой жизни не нужно, так как прочно прибился к московскому берегу. Он был, как говорится, сыт, одет, обут и нос в табаке.

Усилиями Вероники Степановны Яков оказался учетчиком на большой базе. Он всегда ненавидел воров и нечистых на руку людей, не крал и здесь, но часто получался солидный калым, когда продавались ценные товары не через магазин, а прямо с базы. Несмотря на то что не воровал, Яков чувствовал какую-то прилипшую к нему грязь, однако трезвый рассудок говорил ему, что его вины ни в чем нет, а мечтаньями живут одни слабовольные пустые людишки; то же внушала ему и жена. Вероника Степановна к этому времени поменяла работу: она стала заведующей парфюмерным отделом большого универмага и, как знал Яков, на таком теплом месте имела порядочную выгоду.

Теперь вся его жизнь была совершенно новой, непохожей на прежнюю в Демьяновске. Яков сильно изменился и внешне: делал модную прическу, носил яркие галстуки, тщательно брился, отрастил, по совету жены, усики — и в лице его было что-то масленое, довольное и сытое. «Увидят, так позавидуют», — думал часто Яков о демьяновских жителях, стараясь заглушить в себе, в тайнике души, сомнение. Склад его нынешней жизни был таким далеким от того, родного и кинутого. И он сперва робко, но затем все настойчивее стал противиться порядкам жены.

— Пора вышибить из головы глупую деревенщину, — часто говорила ему Вероника Степановна.

— Я не школяр, чтоб петь под чужую дудку, — огрызался он, желая отстоять свою самостоятельность.

Ванна напоминала ему нелепое корыто, и, приняв ее раза два, он стал ездить каждую субботу в Сандуны, где можно было по-русски выпариться, посидеть, обернувшись простыней, с кружкой пива, поговорить по душам, но разговоры, однако, все чаще сбивались на футбольную игру. В баню он ездил с соседом — жил ниже этажом, с Иваном Бобковым, тоже недавно пристроившимся в Москве.

Бобков был рослый, с могучей грудью, в прошлом колхозный кузнец, лет двадцать пять не выпускавший из рук молота. И здесь, в Москве, он не стал приспосабливаться к новым условиям и ничего не поменял в своей жизни.

Яков знал, что когда Иван Бобков женился и поселился в доме, то первым, добрым и заразившим других делом его была высадка деревцев во дворе. До поселения Бобкова торчали лишь две чахлые, ободранные, усыхающие липки. Уже в первую осень Бобков высадил около двадцати березок и три дубка. Он видел, как косились из окон жильцы, — чего доброго еще пойдет, ненормальный, с шапкой по кругу собирать за такую работенку себе на водку деньги? Здесь нужно заметить, что почему-то многие жильцы дома считали его пьяницей, хотя пьяным никогда не видели, — однако таковы бывают обстоятельства и так устроен русский человек, что хоть не лысый, но злые языки его непременно назовут лысым. Ибо им хочется, чтобы он был лысым, — говоря яснее, с изъяном.

Бобков, однако, никому ничего про посадку не сказал. И еще более их удивило то, что ничуть не нарушились взаимоотношения Бобкова с жильцами: он был по-прежнему добродушен и сердечен и непременно осведомлялся: «Как здоровьице?» Или же: «Как почивали?» Если же кто на этот счет хихикал, Бобков не обращал внимания и не изменял к тому человеку своего отношения.

На следующую весну Бобкова командировали для работы на целину, оттуда вернулся он поздней осенью, после уборки урожая, и первым делом, не заходя домой, осмотрел свои саженцы: прижилось только несколько деревцев и из них один дубок. Жена его Клава была тоже расстроена и сказала ему, что она с другими женщинами их пробовала поливать, но уберечь их не сумела.

— Не последний год на свете живем, — сказал неунывающе Бобков, присаживаясь к привезенному из деревни самовару.

На другую же весну Бобков опять уехал на помощь целинникам, у него не дошли руки до основательных посадок, и он отложил это дело. Нынче, как узнал Бобков, посылка на целину не предвиделась, и, приглядевшись к Тишкову, он решил привлечь его.

— Какой разговор! — сразу же согласился Яков. В субботу утром он стал собираться на это дело.

— Это что еще такое? — спросила недовольно Вероника Степановна, усмотрев в том его святую наивность и безалаберность. — Тебе что, больше всех надо? Даром ишачить. Выбрось из головы!

— Голо ж, неприютно, — пожал плечами Яков.

За саженцами пришлось ехать в лесничество под Внуково, они истратили десять рублей, и Яков попросил Бобкова не говорить ничего жене про денежную потрату. Выгрузив деревца, они принялись за посадку. В охотку работа пошла очень споро. В окнах, как два года назад, опять появились лица любопытных. Яков чуял запах земляной сыри и все больше добрел и успокаивался, лопата играла в его руках. Он поражался самому себе, что с такой жадностью копал эти несчастные ямки. Когда половина березок уже была посажена, появились Недомогайлин и муж Серафимы Иосифовны Шпаков, короткий и толстенький, в как бы обтягивающих подтесанный зад джинсах и куртке.

— Я очень люблю физическую работу, но, к сожалению, у меня мало времени, — сказал Недомогайлин, берясь за лопату.

— Работа с землей облагораживает, — заметил Шпаков, потихоньку копошась около посаженных березок и разравнивая комки. — Лично я люблю крестьян и отношусь с пониманием, когда они уходят в города.

Ровно через полчаса Недомогайлин воткнул в землю лопату и с подчеркнутым сожалением сообщил, что он должен идти. Через десять минут его примеру последовал и Шпаков. Вскоре явились другие желающие подсоблять. Пришел высокий и тучный, в красных подтяжках, главбух Пахомов из пятого подъезда; он громко, басовито крякал, ловко орудуя лопатой. Худой и подвижный слесарь Огурцов, профессор Синицын, человек уже в годах, в чесучовом пиджачке и в стоптанных сандалиях, довольно прытко накинувшийся на работенку. Профессор в сознании Якова был недосягаемой величиной, и он поразился его столь простому виду; Синицын так же запросто, будто с равными себе, обращался к мужикам, угостив их из своего портсигара сигаретами. Ни тени превосходства и заносчивости не заметил в нем Яков, — наоборот, он вел себя совершенно незаметно. «Может, великий ученый, про него не раз газеты писали, а какая простота! Вот это — человек!» Профессор энергично покрякивал и говорил:

— Оздоровляющее дело!

Якову было приятно видеть этих людей, пришедших по зову сердца, и он думал, поглядывая на них: «Славный народ! А я-то и не знал об их существовании».

После работы, вечером, Яков и Вероника Степановна пошли к Бобковым в гости. На столе стоял ведерный, блещущий медью самовар, жена Клава, не утратившая своих крестьянских привычек, общительная и веселая, ставила на стол простую домашнюю еду, по которой так соскучился Яков: тушеную гусятину, квашеную капусту, соленые грибы, пироги с капустой, с луком, с яблоками; и еда, и разговоры — все было простым, понятным, так что, посидев короткое время, Яков почувствовал себя как дома. У него сделалось ясно на душе.

— Деревня-то твоя цела, Иван? — спросил Яков, ублажаясь душою под воздействием гостеприимства Бобковых.

Тот сказал, что уцелело только три двора, и тяжело вздохнул.

— Сила-то какая! — произнес Яков, думая о несокрушимом могуществе времени и слабости людей перед ним, но не догадываясь, что они же сами и двигали его. — А сколько ж было дворов десять годов назад?

— Семь десятков, — опять вздохнул Бобков; однако печаль, отразившаяся на его лице, подержалась на нем одно лишь мгновение, так как своим трезвым умом он понимал, что ему, Ивану Бобкову, сколько бы ни тужился, нельзя было остановить время.

— Скоренько пошло дело!

— А хлеб-то сеять надо, — сказала Клава, ни на минуту не присевшая к столу из-за хлопот.

— Слыхал, сварганили из нефти рыбью икру и мясо. Доберутся мастера и до хлеба, — сказал Бобков, очевидно не осознавая смысла такого капитального изобретательства века.

— Что ж… ежели так пойдет прогресс, то другим макаром начнут детей делать, — заметил Яков.

Вероника Степановна считала ниже своего достоинства оспаривать их толкования, так как находила их отсталыми, и молчала. Она видела, что вся эта деревенщина поразительно жизнелюбива и незлопамятна, и в ее сознании не укладывалось, на чем у них все это держалось.

— Нет, нашу Дуньку все-таки нельзя пускать в Европу, — заметила после некоторого молчания Вероника Степановна, желая уколоть Клавдию, но направляя удар вскользь.

Клавдия угадала хитрую насмешку на свой счет, и вместо злости на нее она с широкой, добродушной улыбкой повернулась к ней.

— Отпробуйте еще пирогов. Может, и понравятся, — сказала Клавдия.

Вероника Степановна, приготовившая тираду — отповедь на тот случай, если эта баба ответит колкостью, вдруг смутилась под ее добрым, бесхитростным взглядом и неожиданно для самой себя просто и тоже душевно улыбнулась.

— Да спасибо. Я сыта, — сказала она.

«У Якова счастья нету», — подумал с печалью Бобков.

XVI

На другое утро (было воскресенье) Якову, чего он никак не ожидал, позвонил Туманов и попросил его, если свободен, приехать к нему и, как маленькому, по слогам продиктовал свой адрес. Но еще более, чем он, была приятно удивлена Вероника Степановна. Она даже не поверила, что действительно звонил такой знаменитый, известный в стране человек, писатель и режиссер Туманов, и с иронией спросила у него:

— А тебя, часом, не разыграли?

— Чего ему, спрашивается, меня разыгрывать?

— Не ему, а какому-нибудь твоему сослуживцу-алкашу.

Веронике Степановне было лестно познакомиться с таким известным человеком, и она решила тоже идти, но Яков решительно воспротивился и заявил, что отправится один и, какие доводы она ни приводила, настоял на своем. Он уже смутно помнил молодого Туманова, но у него все-таки осталось в памяти, что тот был когда-то хорошим парнем и товарищем. «Погляжу, каким стал», — сказал себе Яков, выходя на нужной остановке из троллейбуса, — Туманов жил на Кутузовском проспекте в огромном кирпичном, еще строенном с некоторыми излишествами доме. Пожилая, в очках, читавшая какую-то захватанную книгу лифтерша недружелюбно оглядела его с ног до головы и спросила, какая квартира ему нужна. Узнав же, что он идет к Туманову, она еще придирчивее и суровее начала допытываться, какое у него может быть дело к такому большому человеку.

В прихожей его встретила явно состарившаяся, уже поблеклая, но молодящаяся, чопорно-надменная женщина — жена Туманова Анна Евдокимовна.

До сих пор он еще никогда и нигде не видел подобной роскоши. Огромная пятикомнатная квартира была уставлена богатой, очень дорогой мебелью, стены увешаны иконами и картинами. В кабинете Туманова, широкой светлой комнате, над его рабочим столом висела с темным ликом икона божьей матери с младенцем и рядом с ней, как бы кощунственно выставленной насмехаться над кротостью и умильностью материнства, писанный яркими красками этюд обнаженной, в похотливой позе девицы, в лице которой проглядывало только одно низменное чувство. Большой, старинный, красного дерева, инкрустированный, на львиных лапах, стол был завален бумагами и рукописями. Вдоль стен стояли кресла, два дивана, статуэтки и книжные шкафы — все дорогие и тоже старинные, красного дерева. Бронзовые огромные, изображавшие русалку часы величественно покоились на небольшом, но тонкой работы, из бледно-зеленого мрамора камине в английском стиле. Еще масса различных красивых вещиц — из бронзы и серебра — была расставлена в нишах шкафов и на подставках. В виде фонтана хрустальная люстра сияла под потолком. Красивый, расчерченный шашками паркет покрывал посередине кабинета яркий красный восточный ковер. Туманов, заметно обрюзгший, с большими залысинами, в бархатной синей куртке, подпоясанной поясом с пышными кистями, в напущенных на мягкие красные козловые полусапожки черных, тоже бархатных шароварах, встал ему навстречу из-за письменного стола.

— А, рад тебя, брат, видеть, — проговорил Роман Романович, подделываясь под тот простонародный тон, который, в его представлении, всегда сближал с простыми людьми. Яков же угадал в нем фальшивую ноту. — Ну-ка садись сюда, — он указал на кресло похуже, — и рассказывай, как ты теперь живешь? От сестры Кати я узнал, что ты пристроился в Москве.

— Живу, — односложно ответил Яков.

— Где работаешь?

— На стройке, — солгал он, так как знал, что на работников торговых баз всегда смотрят, как на нечистых на руку.

— Похвально. Не стал, значит, искать выгоду. Аня, принеси-ка нам чего-нибудь! — крикнул Роман Романович, поднимаясь тучно из-за стола и присаживаясь к небольшому, в углу, столику. — Давай сюда, сейчас мы немножко закусим.

Несмотря на то что Яков снял ботинки и надел тапочки, ему было неловко ступать не только по яркому ковру, но и по блестящему шашечному, из дорогих пород дерева, паркету, на котором он боялся поскользнуться.

— Давненько мы лазили по нашим демьяновским садам. Я, брат, туда ездил позапрошлым летом, — сообщил Роман Романович, принимая из рук жены поднос с графином с водкой и с небогатой закуской: на двух тарелочках было нарезано немного ветчины и сыра. Анна Евдокимовна также принесла вазу с фруктами, молча и неприязненно косясь на гостя. Яков понимал ее взгляд и чувствовал все большую неловкость, точно он сидел перед ними нагишом.

— Выпьем, мой друг, за встречу, хотя я приветствую борьбу с алкоголизмом, — Туманов налил в рюмки коньяку.

«На трибуне приветствует», — подумал Яков.

— Я слышал, ты женился? — опять свойским тоном спросил Роман Романович, нюхая толстую сигару.

— Я же говорила, что ты ей дала несвежую котлету. Ты невнимательно относишься к Жучке, — послышался из прихожей раздраженный голос Анны Евдокимовны.

— Да она и так свежая, — оправдывалась, должно быть, домработница. — Что ж, птичьим молоком, что ль, кормить собаку?

— В твоих остротах не нуждаются. Делай, как велят.

Роман Романович нахмурился, встал и закрыл двери.

— Скажу тебе, эти бабы нахватались наглости. Невозможно найти приличную домработницу. У тебя нет на примете? Какой-либо деревенской? Без гонору?

«Вот зачем он меня позвал», — усмехнулся Яков, до этого по наивности думавший, что Туманов вспомнил его как товарища детской поры.

— Откуда ж? Я никого не знаю.

Вошла Анна Евдокимовна, видимо подслушивавшая их разговор.

— Мы, естественно, вам заплатим за услугу, — сказала она, — вы в этом не сомневайтесь.

— Рад бы вам подсобить, да не могу, — сказал Яков.

— Очень жаль. Может быть, поспрашиваете в своей деревне?

— Вы ее, стало быть, пропишете?

На это Анна Евдокимовна лишь саркастически улыбнулась.

В передней послышался звонок, Анна Евдокимовна пошла открывать, и спустя минуту в кабинет вошли двое мужчин. Один был очень громоздкий, с черными густыми, сросшимися на переносье бровями, с крупным, изрезанным глубокими и мелкими морщинами лицом. Второй, худощавый, с опрятными усиками и бородкой, тоже в куртке, в меховых унтах, с продолговатой головой, вежливо покашливал. Видно было, что этот человек, когда-то битый, теперь вел себя исключительно осторожно в отношениях с людьми. Это были сотрудники Туманова по «Мосфильму», ниже его по положению.

— Вот мой земляк, — указал Роман Романович на Якова. — Человек из народа. Сейчас он проживает в Москве.

— Очень приятно, — сказал худощавый.

Высокий же молча кивнул ему головой; он опустился в кресло и с видом деятельного человека стал вынимать какие-то бумаги из портфеля.

— Как там у вас с едой? — спросил он не без желчи, не глядя на Якова.

— Пока не померли, — ответил Яков.

— И то хорошо, — тонко улыбнулся тот, не разжимая губ, — и то уже прогресс.

— А в каком виде российские дороги? — поинтересовался худощавый.

— А вы приезжайте их строить, — укоротил его сарказм Яков.

— Ну как прошло обсуждение Белопольского? — обратился Туманов к высокому человеку.

Яков видел, что он уже забыл о его присутствии, неловко поднялся и, попрощавшись, вышел в прихожую. Там находились только что вошедшие сын Туманова и высокая девица. Видимо, это была его девушка, как теперь принято выражаться.

Яков спустился вниз и, выйдя на улицу, вдохнул полную грудь влажного воздуха.

«Сильно живет землячок! — думал он. — Вышел в люди, но я ему не завидую. Какая-то в глазах Романа тоска… Чего-то у него не так. А может, я ошибаюсь?»

XVII

Уже четвертый день Яков комкал в кармане открытку, где рукой Дударева, без знаков препинания, было нацарапано: «Приезжай в воскресенье отведаешь жинкиного пирога и потолкуем об жизни позову Бобылева и Шуйкина». Признаться, Яков и сам давно уже имел желание их увидеть, покалякать про то и про се, и, выйдя от Туманова, он поехал куда-то на окраину Теплого Стана — искать нужный ему адрес.

Дом, где жил Дударев, напоминал развернутую бетонно-стеклянную книгу, холодно блестела его гладкая стена под солнечными лучами. Тихо и бесстрастно гудели ползущие вверх и вниз огромные лифты, вбирающие и выплескивающие из своих пастей людей. Яков все еще боялся этих машин, называя их адскими, несмело шагнул в утробу кабины, и та с тихими щелчками понесла его на восемнадцатый этаж. Еще на лестничной площадке, выйдя из лифта, он услышал за дверью дударевской квартиры визгливо-звенящий женский голос, каким, как правило, ругаются торговки на базаре. Судя по всему, в квартире шла война. «Голодранец! Убирайся вон! — кричала женщина. — Завтра же выпишу. Таких идиотов в Москве хватает. Я могла выйти за интеллектуала. Хамло, никакой эстетики!»

«Хорошо счастье», — вздохнул Яков. Минуты три он стоял перед дверью, раздумывая, нажимать ли черную кнопку или же спускаться вниз. Но любопытство взяло верх, и он позвонил. Ему открыла чернявая, находящаяся явно в запале, женщина лет сорока.

Увидев ее, Яков подумал: «Бабе попала под хвост шлея». Было ясно, что атмосфера до предела накалена и что нужна лишь одна спичка, чтобы до конца взорвать их семейную пристань, в которой еще полчаса назад Дударев считал себя счастливым. Но таков русский человек: он не строит планов на будущее и, будто ребенок, ловит и отдается всем своим бесхитростным сердцем минуте счастья; о, мы не можем сказать, что другие народы счастливее нас оттого, что они умеют хорошенько обдумать завтрашний день, предварительно сварив кастрюлю супа.

— Еще один голодранец! — крикнула, уже не желая соблюдать никаких рамок приличия, жена Дударева.

— Евдокия, охолонь… это мой друг, — пробубнил Трофим, явно сконфуженный и сбитый с панталыку. — Иди в комнату, — шепнул он Якову, как-то жалко и в то же время хорохорясь и выпячивая грудь.

Их ругань перенеслась на кухню, Яков шагнул в гостиную, девятиметровую клетушку, так тесно уставленную мебелью, что оставался только узкий проход к окну. На диване, за наполовину накрытым столом, со смиренным видом, ожидая конца ругани, сидели Бобылев и Шуйкин. Шуйкин показался Якову пригнутым к земле и будто уменьшившимся в размерах; Бобылев же, видавший виды, покрякивал, не придавая никакого значения перепалке и ожидая того момента, когда пригласят к закуске. Все трое молча пожали друг другу руки.

— Имей в виду, молодчик: я тебя как миленького выпру из своей квартиры! — закричала было умолкнувшая на минуту Евдокия. — Нашел дуру! Ты мне обеспечь триста рублей в месяц. Ты что, дурак, купил? — переменила она тему ругани, так как распалившиеся женщины всегда лишаются простейшей логики. — Я тебе про что говорила? На черта, спрашивается, нужна мне вермишель? А это что за мясо? Несчастный бутылочник! Куда ты дел три рубля? Давай сию же минуту деньги, негодяй!

Послышался невразумительный хрипловатый басок, отрывистое оправданье Дударева, но Евдокия не желала слушать его.

— На голове не осталось волос — и быть таким дураком. Молчи, говорю, не нервируй меня, паразит! — взвизгнула она. Там что-то загремело.

Прошло минуты три глухого молчания, по которому дожидавшиеся гости определили, что приступ ругани достиг апогея и иссяк; затем в тишине послышались шаги, и, видимо, счастливый оттого, что жена наконец-то угомонилась, вошел Дударев с горячим судком в руках. Он установил его на столе, проговорив полушепотом:

— Все в норме… — Он не без страха покосился на двери. — Она вообще-то ничего. Тут я сам ваньку сморозил.

Следом за ним как ни в чем не бывало, ни тени не смущаясь перед мужчинами за свою ругань, появилась с салатницей и Евдокия.

— Обойдетесь без выпивона, ставь закуску, — кивнула она мужу, после чего он кинулся исполнять ее поручение.

Все стали молча есть. Они не знали, какую, общую для всех, можно было найти нить разговора. Начавший было говорить Дударев: «Слыхал, в зоопарке слон удавился», умолк и крякнул под ехидным взглядом Евдокии. «Ах, Дунька, Дунька, — подумал Яков, — отстегать бы тебя вместе с моей кралей пеньковой веревкой по одному месту, из которого растут ноги, — но, подумав так, он поправил себя: — Хотя, понятно, не только сами по себе они такими стали. Жизнь тешет». И все-таки, несмотря на уточнение своей мысли, он не мог отделаться от злого чувства по отношению к женщинам. «Вычистились, намалевались, мать вашу!» Все подобрели, поразмякли, и Бобылев оседлал своего излюбленного конька — заговорил про «мировой имперьялизьм».

— На какую державу напали? — обратился он к Якову, так как тот во время проживания в общежитии всегда поддерживал такую тему.

— К Никарауге принюхиваются, — ответил Яков.

— Тэк! — сказал Бобылев, косясь на хозяйку. — Доконают. Как пить дать. А вы не слыхали, будто один имперьялист, понятно мужского полу, ежели не брешут, родил двойню?

Евдокия захохотала, и в этот миг в ней проглянула милая и добрая женщина, которой она могла бы быть, не доводя себя до брани из-за пустяков.

— Ох, уморил! И что, разродился?

— Даже, слыхал, и в больницу не возили.

— Как вчера сыграли? — спросил Бобылев у Якова.

— Черт их знает.

— Три — ноль в пользу армейцев, — сказал Дударев.

— Что, или разлюбил футбол-то? — лез в душу Якова Бобылев.

— Толкучка там. Раздавить до смерти могут. Опостылело, — отмахнулся Яков.

— Прямо ошалевает народ, — ни к кому не обращаясь, проговорил Шуйкин, — на стадионах чистый опиум. Была б моя власть — я б закрыл к черту все такие потехи! Один разврат ума.

— Здесь, дядя, Москва, а не рязанская дерёвня, — одернула его Евдокия. Яков, взглянув на нее, подтвердился в своем выводе, что эта женщина по своему духу — как капля воды его Верка (про себя не мог он ее называть Вероникой, что в его понятии ассоциировалось со словом «конфетка». Однажды он ее так и назвал: «Конфетка Степановна»).

— Не станем обострять в личностях, — примирительно проговорил Шуйкин, подделываясь под тон Евдокии.

«Попал под каблук жены, отрабатывает за прописку. Был мужик и нет мужика», — не без горечи заключил Яков. «А я разве не такой? Разве я сам не под каблуком у своей Конфетки Степановны? Вся соль в том, что и я под ним».

— Ну и как шабашите? — поинтересовался Дударев у Бобылева. — Все там же?

— Нашли поприбыльней местечко, — Бобылев хлопнул по спине Якова. — Что, отцы, головы повесили? Не я вам толкал истину: не отрываться от спаянного коллектива? И ежели вникнуть, то сегодня именно шабаи, так сказать, на стремнине прогресса.

— Нашел стремнину! — фыркнула Евдокия. — Рвачи!

— У баб ум короче куриного. Еще подчеркивали Достоевский с Белинским. — Бобылев за философствованьем, однако, не забывал основательно обирать своими желтыми зубами куриную ножку. — Пускай попробуют обойтись без шабаев. Хрен там! Так что, отцы, если раскинете мозгами, то прямое шоссе, которое нацелено к счастью, — ведет к нам. Вострите лыжи обратно, ребятки.

— Я те навострю! — окрысилась хозяйка.

— Ты собирался уходить из шабаев, — напомнил ему Яков. — Что, сберкнижка еще не толстая?

— Не толста, пока полста, — засмеялся Бобылев. — Слободу-то, ребятки, менять на ваш семейный хомут — благодарение, так сказать, покорное!

— Кому ты их копишь? — спросил его наивно Яков.

— Себе, отец. Себе! Обеспечиваю старость. И прикованный к постели может парить, если в кошельке хрустко. А хруст у умных. С кошельком, отцы, и таракан — генерал. Идите к нам, впереди порядочные планы.

— Мне деньги — не счастье. Не меряй всех на себя, — ответил ему Яков. — Иди к дьяволу.

— Кина, видно, нагляделся, ну-ну, Яша, — протянул насмешливо Бобылев. — Только, Яша, жизь-то наша без сберкнижки маловдохновляюща. Все кинулись добывать гроши, так и мы не лысы. Не так, что ли?

— А с грошами ты найдешь счастье? — набросился на него Яков.

— Не волнуйся, найдем, — ответила Евдокия, — где деньги — там и сила.

— Распаляться нам смысла нету, — заметил, покашливая, Трофим Дударев.

Евдокия еще более округлила глаза, но ругаться, видимо, раздумала. Они замолчали; закуски тоже уже подходили к концу. Дударев вертко и услужливо подсовывал что-то жене.

«Отрабатывает за прописку и за устройство в Москве, — снова с грустью подумал Яков, — как и я то же самое».

— А посля работенки? — спросил он.

— Обыкновенно… Вечерами в домино режемся.

— Известное дело, — коротко усмехнулась Евдокия.

Дударев кивнул ей подстриженной, с подбритым в скобку затылком, головой.

— Общее житье, — протянул Дударев, и в тоне его голоса Бобылев и Шуйкин почуяли плохо скрытую насмешку над их холостой жизнью. — Оно, брат, хорошо на плакате…

— Зато раздолье для пьянки, — заметила Евдокия.

— Воля — она выше бабьего хвоста, — покивал головой Бобылев.

— В собственной квартире таким делом тоже можно заниматься, — огрызнулся Шуйкин, — скрыто от глаз.

Яков посмотрел на часы и поднялся:

— Что ж сидеть-то.

Бобылев и Шуйкин поднялись следом за ним.

Дударев весь светился, провожая их на лестничной площадке, бодрячески похлопывал по плечам и всем видом своим говорил, что он счастлив и ему ничего другого в жизни больше не требуется.

— Захаживайте. Выше, братва, голову! — крикнул он им сверху, когда те спускались по лестнице. — Жизнь — она прекрасна.

На улице Шуйкин в задумчивости произнес:

— А я, мужики, Ивану завидую. Гладкий, веселый. А что ж у нас-то за жизь?

— Было б чему завидовать! Иван — пустая трава. Лицо потерял. Нешто он человек? — возразил ему Бобылев. — Вошь он, инфузория.

Лица их опахнул влажный весенний ветер, и в нем явно почуялся, неизвестно как занесенный сюда, животворящий, терпкий запах оттаявшей земли. Шуйкин вдруг побледнел, точно он задохнулся, остановился и почти вскрикнул:

— Землицей-то как шибануло! Надо, ребята, вертаться… назад, в деревню.

Яков не возразил ему, как и тогда в шабаях, испытывая то же смятенное чувство, что и Шуйкин, и, круто повернувшись, крупными шагами направился к остановке своего автобуса.

Дома на их общей кухне, как и всегда, находились Недомогайлин, Серафима Иосифовна и Матильда Викентьевна.

— Извольте, любезный, подчиняться нашим давно установленным правилам, — проговорил Недомогайлин, — обгорелые спички бескультурно запихивать в коробок, их следует складывать в специально поставленную около плиты коробочку. Кроме того, любезный, вас предупреждали…

Дверь угловой каморки скрипнула, и на пороге показалась приземистая, вся какая-то круглая, одним своим видом успокаивающая, чистенькая и светленькая, с пучком серебряных волос старушка — еще один жилец из коммунальной квартиры; тетя Настя (ее все так звали) долго гостила у своей сестры в Орле и приехала нынче утром. Яков ее еще не видел и сразу подумал, что она похожа на его мать.

Недомогайлин, будто споткнувшись, взглянул на тетю Настю и остановился. Старушка ничего не сказала ему, только посмотрела своими кроткими глазами, словно осветив распаленный мрак его души и их общую кухню.

— Денек добренький, — поздоровалась своим напевным голосом со всеми тетя Настя.

Серафима Иосифовна, приготовившаяся было к нападению на Якова в помощь Недомогайлину с фразой на языке: «Тут вам не дерёвня!» — тоже вдруг утратила решимость. Матильда Викентьевна, задавившаяся было смешком, умолкла, и по лицу ее пробежала тень досады, что ей не удалось излить свое ироническое чувство.

Яков видел, что утихомиривание произошло от появления этой маленькой тихой чудесной старушки, и к сердцу его прихлынула теплота. В этой серого вида, невзрачной старушке таилась какая-то могущественная душевная сила. Должно быть, тетя Настя и сама не догадывалась, как оздоровляюще действовала на людей.

Яков шагнул в свою дверь.

XVIII

Анна Евдокимовна сидела в гостиной и, приятно улыбаясь, слушала то, что говорила высокая, дородная, еще не состарившаяся, с достоинством поместившаяся напротив ее в кресле женщина. Это была жена очень влиятельного человека, имевшего высокий пост в Госкино, который, как все знали, был дружественно расположен к Туманову, без сомнения способствовавший его быстрому продвижению. В душе своей Анна Евдокимовна считала эту женщину — Алину Игоревну Выкупову — недалекой и вздорной, которой от рождения сам бог уготовил прозябание, но, однако, сумевшей сыто устроиться в жизни. Но она ничем, естественно, не показывала своего истинного отношения к ней и, как только могла, с тактом, чтоб не перегнуть палку, льстила ей. Со своей стороны, Алина Игоревна презирала буржуйские замашки Анны Евдокимовны. Ну муж что-то там такое значит, а она-то кто? Велика важность: работала, и то бог знает когда, редактором! Выскочка. Сама недоученная, Алина Игоревна завидовала всем женщинам, имеющим дипломы, и считала их просто ухватистыми голодранками — надо же заработать кусок хлеба. Женщины съехались не столько потому, что соскучились друг по другу, но больше ради устройства дела: Алина Игоревна поставила своей целью определить нынешним летом своего сына и племянницу в институт кинематографии — одного на режиссерский, другую на актерский факультеты; курсы же должен был набирать, как руководитель мастерской, Туманов. Анна Евдокимовна хлопотала об устройстве на работу своего двоюродного брата-оператора, что представляло известную сложность, так как тот зарекомендовал себя не очень хорошо и имел склонность к выпивкам. И Анна Евдокимовна, и Алина Игоревна знали, что они как жены влиятельных людей смогут при желании сделать слишком многое. Что же до Алины Игоревны, то та давно уже считала, что жены в силах управлять даже… целыми государствами, чему много примеров в истории.

— Ну как твоя домработница? — спросила Анна Евдокимовна, прислушиваясь к стуку посуды в кухне и боясь, что доживающая у них последнюю неделю Фруза перебьет дорогой хрусталь и «Мадонну».

— Более или менее. Они нынче порядочно о себе мнят, — ответила Алина Игоревна. — А ваша? Еще не рассчитали?

— Замены нет.

— Да, теперь это проблема. Тем более — теперь, — кивнула Алина Игоревна.

— Демократизация… Мы все из народа, но… если мы заслужили, то имеем же мы право жить не как все?

— Конечно, имеем. — Алина Игоревна клонилась ближе к подруге. — Наш Владик окончательно решил бросить технический. Любит до безумия кино. И, скажу тебе, он не без искры. Может быть, я ошибаюсь, как мать? Но ты ведь знаешь меня, как я честно отношусь к жизни. А племянница просто бредит актерством.

Из этой речи Анна Евдокимовна поняла то, чего хотела Выкупова. Она закрыла глаза и вздохнула, говоря этим, что все понимает. Алина Игоревна быстро добавила:

— Мог бы кое-что сделать муж, но ты же знаешь его характер. И потом, ему не слишком удобно вмешиваться.

— Думаю, что все сложится хорошо, — сказала Анна Евдокимовна, — я попрошу Романа.

— Ах, дорогая Аня, я бы не желала прибегать к услуге. Да что же делать? Нынче все грамотные и всякая Дунька считает себя талантом. Деревенщины теперь половина Москвы.

— Я согласна с тобой, — кивнула Анна Евдокимовна.

— Как новая картина Романа Романовича?

— Ох, не знаю. В Доме кино вроде прошло ничего. Сегодня он ее показывает в каком-то Дворце культуры.

Алина Игоревна заметила волнение Анны Евдокимовны и, завидуя известности ее мужа, не без злорадства подумала про себя: «С облаков ударяться о землю, конечно, веселого мало», — однако с дружественной улыбкой подбодрила ее:

— Волноваться, я уверена, не следует. Роман Романович — такой талант!

— Во что превращается Москва! Ты меня просила похлопотать насчет двух японских магнитофонов. В среду, я надеюсь, дело уладится, и ты приготовь деньги.

— Это так мило с твоей стороны!

— Кроме того, есть возможность приобрести канадские дубленки. И цвет чудо — бордовый. А с институтом Роман, без сомнения, поможет.

Разговор их перешел на знакомых женщин, которые жили и поступали не так, как они, и потому, естественно, подлежавшие их осуждению.

…В то же самое время Туманов после показа и обсуждения своего фильма выходил из зала Дворца культуры одного из подмосковных городков. Все, что произошло только что в этом зале, было противоестественно всему тому, чем он давно уже жил. Сейчас он испытывал такое чувство, как будто над его головой пронесся страшной силы шквал, который сорвал весь тот лак и глянец с него и со всей его жизни, которым он был покрыт. Еще никогда и никто так ожесточенно и непримиримо-враждебно не критиковал ни его фильмы, ни книги. В начале обсуждения, когда с трибуны сошел первый выступающий — какой-то занозистый, на деревяшке, мужик, заявивший, что он, дурак, даром потратил время на «высосанную из пальца чепуху», и потом сменившая его молодая женщина, закончившая словами:«Надо высчитать деньги с автора, потраченные попусту», Туманов подумал, что здесь был составлен против него заговор его врагами. Но затем, по мере прохождения дискуссии, он определил что никакого заговора не было; однако же Туманов не мог примириться и согласиться со всем тем, что говорилось. Вспыхнувшее чувство гордости и собственного достоинства погасило то сомнение в себе, которое в нем возникло, и в голосе его завертелись слова: «Какое они имеют право так беспардонно судить?! Серая посредственность». Другой же, трезвый, голос рассудка напомнил ему, что его фильм судил народ, во имя которого он работает, и что все это жестокая и страшная правда. Распорядитель вечера был возмущен стихийностью выступлений, в чем был повинен сам Туманов, так как попросил высказать свое мнение всех, кто имел желание.

— На самотек пускать нельзя. Могут всякое наплести, — сказал около машины председатель. — Да вы не расстраивайтесь. А картина на уровне… мастерская, — прибавил он явно ради лести.

Угрюмый и молчаливый, не сказав никому ни слова, Туманов сел в машину. Одно и главное, что он понял, — было осознание своей слабости, бессильности и оторванности от каких-то коренных основ жизни. Он давно уже находился в том положении и в такой оторванности от народных интересов, что воспринимал иллюзии за подлинную жизнь, или, вернее, как она сложилась в его воображении; люди же сказали ему правду — и довольно жестокую! — что он ничего не видит из-за своей сытости. «Бежать! Он всего… Куда-нибудь. Как Лев Толстой. Например, в горы, к казакам. Нет, домой, в Демьяновск. Ну там-то я уже был, — вспомнил он свои те хлопоты и желание поселиться в городке. — Сволочь… наверняка алкаш, — подумал, не в силах побороть свою гордость, про человека на деревяшке. — Такая беспардонность! Да какое он имел право? Что он смыслит в кино?!» И, понимая, что это было проявление его высокомерия, Туманов не мог не поддаться ему. В таком подавленном состоянии он вернулся домой. Анна Евдокимовна сразу поняла все то, что произошло там, в каком-то дрянном городишке, и поразилась такому состоянию мужа.

Все то же было здесь, в своем хорошо обжитом, уставленном богатой мебелью и произведениями искусства гнезде, тот же был просторный, со старинными креслами и книжными шкафами кабинет, тот же письменный стол с бронзовыми и костяными фигурками, но Туманов в этот поздний вечер не чувствовал себя счастливым. «Жить ради своей сытости? Разве для такой ничтожной цели я родился на свет? Тот самый я, который плакал при виде нищего человека? Боже, что же со мной стало? Надо что-то менять… Так нельзя дальше жить».

«Отпробовавший зелья невмочь остановиться», — вспомнил он высказывание одного мужика. «Но ты не сидел в моей шкуре. Ты не знаешь, что такое слава! Несчастный… Я или он? Кто из нас более несчастен? Зачем мне слава? К чертовой матери! Тишков сказал мне:«Живи не ради славы».

Шумно вошла в своем розовом халате Анна Евдокимовна.

— Да что, собственно, произошло?

Он, не отвечая на вопрос, лег на роскошный диван, накрыв голову маленькой расшитой подушечкой.

— В чем дело? В чем дело, Роман? Ты можешь, в конце концов, мне объяснить?

«Я ей ничего не скажу. Она не поймет, что сделал со мной этот несчастный человек на деревяшке! Она не поймет той бездны, в которой я очутился. Но надо все хорошо обдумать. Главное — спокойно обдумать. Следует выяснить самому себе: этот фильм — неудача или же гораздо худшее? Что же худшее? Хуже ничего не может быть! Я из низов народа. Как же я мог оторваться от них? Я там все народное впитал еще с молоком матери. Как можно говорить, что человек способен забыть, как пахнет роса и как кричат на заре петухи? Ну, допустим, многое действительно выветрилось, но зато я стал мыслить шире и видеть гораздо дальше. Как они могли сказать, что я оторвался от народа? А сам я — не народ? И что такое — народ? Один старик сказал мне: «Ты заелся». А разве я действительно не заелся? Разве меня трогает чужая беда? Сколько уже лет я хожу как конь по приводу: квартира — дача — «Мосфильм» — творческие дома — и отдых на курортах. Я даже забыл, когда ездил поездом. А что же мне было видно из окошек самолетов? Какой черпал я материал на курортах? Да, я не ленился, случалось, работал как вол. Но во имя чего? Меня сжигало желание — сказать сокровенное, большое, необходимое людям? Ужасно как раз то, что об этом, высшем, я давно уже не думаю. Об этом я думал и тем страдал вначале. Только за первые свои две книги я могу быть спокойным: там, я знаю, есть трепет людской души. Потом пошли экскаваторы, ходули вместо ног, плакаты… Но, работая над ними, я о многом переживал. — Он вскочил и стал опять быстро ходить около стены. — Что-то следует предпринять. Жизнь скоротечна… И я не имею гражданского права не переменить свою жизнь! Главное… выяснилось при всей моей дутой славе, что мне не о чем писать. Раньше все клокотало в душе… Теперь я высасываю из пальца сюжеты и все оглядываюсь — не слишком ли смело? Я давно уже забыл, как пахнет сено. А запрягу ли я коня? Я должен все переменить!»

XIX

Еще тяжелее, чем возврат из леса, было для Назаркина свыкание с новой жизнью. Он, видно, сильно задичал, если так пялили на него глаза люди. За тридцать лет он от многого отрешился, годы лесной, дикой жизни, понятно, не прошли даром и наложили отпечаток на его душу. Но одно, что осталось в нем неизменным, — любовь к земле, а стало быть, и к жизни. Он уходил в лес от людей, чтобы остаться наедине со своей душой, и, может, до смертного часу оказался бы в своем одиноком пристанище, если бы не встретился тогда такой хороший и щедрый человек, как Иван Тишков. Душевные слова Ивана Ивановича пересилили его отчуждение от людей, но, воротившись, он продолжал еще чувствовать свое одиночество. Однако как бы то ни было, но он уже втягивался в эту жизнь, и главное, что укрепляло и поддерживало его душевные силы, — работа, от которой он давно отрешился, и думал, что уже забыл ее. Ему удалось добыть у одного старика столяра легкий, с тонким и широким лезвием топор, к которому он приделал короткую и изогнутую ручку, и теперь пуще глаза берег его. К топору Матвей Силыч испытывал такую же нежность, как к ребенку, в особенности оберегая от гвоздей при работе. Еще зимой Иван Иванович сколотил маленькую плотницкую бригаду, куда вошел и Назаркин. Детище плотников — украшение резьбой нового, близкого к завершению здания библиотеки. Работа уже близилась к концу. Им пришлось отделывать резьбой фронтон, крыльцо, наличники оконных рам, антресоли, колонны, столы, и теперь он с тремя плотниками налег на дубовые, в форме птицы, стулья. Их требовалось сработать триста штук. Решение о стульях Назаркину пришло в голову в самую последнюю минуту, когда мужики уже складывали в ящики инструменты; оглядев зал, Матвей Силыч вдруг понял, что казенно-фабричные унылые стулья, которыми заполняли в Демьяновске все общественные помещения, испортят вид. В бригаду входили: Иван Иванович Назаркин, Степин и ученик ремесленного училища Петр Лушкин, парень очень смышленый, с умными руками, прилежный и тихий. На Петра Иван Иванович возлагал большую надежду, так как видел в нем продолжателя такого, уже исчезающего нынче, ремесла. Несмотря на то что Назаркин совершенно не знал нынешнюю молодежь, он чутьем угадывал в Петре редкого, природой одаренного человека, который не заражался всем тем пустым и суетливым, чем жили многие его сверстники. Он смотрел на Петра как на сына, а тот платил ему ответной заботливостью и любовью. Если Назаркин считал, что Тишков вернул его из леса к людям, то сам Иван Иванович был благодарен Матвею Силычу за то, что он научил его плотницко-каменному ремеслу. Присматриваясь к Назаркину, Иван Иванович еще не мог с уверенностью сказать, что тот прирос к теперешней жизни. Он видел, что Назаркина многое отталкивало, но от его глаз не укрылось то спокойствие, с которым этот старик начинал каждый свой день. Такого спокойствия у него не было еще совсем недавно, месяц назад. Иван Иванович не сомневался, что самым сильным лекарем являлась работа, она-то и давала опору и силу его надломленному духу и сделала то, что он стал спокойно смотреть на мир. Но работа подняла к жизни не одного Назаркина. Стал светлее и без прежнего, еще недавнего страха смотреть на окружающее Степин. Он теперь уже не чувствовал одиночества и не думал о смерти и с ужасом вспоминал, как в одну лютую январскую ночь минувшей зимой пришла к нему мысль о петле. Весной он покрасил в красный цвет свою довольно-таки облупленную деревяшку и стал три раза в неделю бриться. Он также бросил, по наблюдению Ивана Ивановича, плакать глухими ночами, что часто делал, придя к ним на житье. Сами же они даже и не догадывались о той могущественной силе, какая была заключена в их теперешней работе. Если Иван Иванович и осознавал ее, не думал, что она могла перевернуть всю жизнь Назаркина.

В сознании Петра Лушкина эти три старика, и в особенности Назаркин как главный мастер, были необычными людьми. Они создавали такое тонкое и замысловатое кружево, что если бы он не участвовал в работе сам и не видел своими глазами, то никогда бы не поверил, что все это сотворили они. Петр еще сызмальства любил столярную и плотницкую работу и всегда радовался запаху свежей стружки и распиленного дерева. Он рос в бедности, потому что рано умер отец, а мать-уборщица в совхозном поселке на свою маленькую получку должна была еще растить его меньшую сестрицу. Он жил в общежитии училища, все его добро составлял самодельный сундучок, в котором вместе с парой нательного белья находился еще отцовский столярный инструмент.

Дубовые плахи, распиленные две недели назад, высохли и были уже готовы для дела. И Назаркин, и Иван Иванович знали, что им предстояла очень трудная работа. Назаркин отверг липу как слабое дерево, которое могло быстро износиться при каждодневном пользовании, и остановился на дубе. Было решено стулья делать с резными, в форме трефы, спинками, что требовало тонкой и филигранной отделки.

— Тяжеловато придется, — сказал Иван Иванович, оглядывая плахи.

— Заплатют-то нам, понятно, как за простые табуретки, — заметил Степин, садясь точить свой топор.

Лицо Назаркина при этих его словах потемнело. Разговор коснулся денег, а в них видел он людскую болезнь. Тридцать лет его руки не прикасались к ним и теперь, опять воротившись к жизни, в которой деньги имели большой вес, он подумал о том, как счастливы были бы люди, избавившись от них и живя по простому закону братской любви друг к другу.

— Не моги мне про них говорить! — с придыханьем, будто не хватало воздуха, проговорил Назаркин.

— Что ж, Силыч… Оно-то понятно — бич… Да и без копейки, брат, петухом закричишь, — пробормотал Степин, садясь на плаху.

— Все одно — не говори об них! Чего дадут — тем и сыты будем. Не за-ради денег делаем.

— А без них-то, видно, никогда люди и жить не будут, — проговорил Петр.

— Наперед, Петруха, трудно загадывать, — сказал Иван Иванович, — завтрашний день туманом покрыт.

— Все ж получки ждешь как праздника, — опять заметил Петр.

— А ты их не бери в руки. Ты превзойди, — проговорил Назаркин, не переставая с мелким стукотом работать топором.

— Оно понятно… — протянул Степин, подняв вопросительно брови, — да обойдись-ка без них!

Они замолчали, поглощенные работой. Назаркин вытащил воткнутый в дерево свой самодельный, с кривизной, нож и, зажав спинку в станке, пошел быстро и складно нарезать тонкий, по форме листа папоротника, орнамент.

Они не заметили, как подошел прораб Бабарыкин, хмуро поглядывавший на их работу. Это был крупный, сильный рыжеватый мужчина с багровым, вернее луженым, лицом, в котором сквозило выражение начальственности. Бабарыкин знал одну и очень простую истину: строителям нужно думать, как бы поскорее завершить работу с выгодой для себя; бригада, наоборот, делала то, чтобы лишиться хотя бы маленькой выгоды, и такое положение дела не укладывалось в голове прораба Бабарыкина. «Хрен с луковицей мы тут заробим на такой дохлой работенке!» — подумал он, обежав глазами пять уже изготовленных стульев.

— И сколько же вы тут собираетесь торчать? — спросил он, взглянув насмешливо-едко на Назаркина.

— Дело укажет, — ответил Иван Иванович, не разгибаясь и продолжая быстро резать ножом.

— Да вы их к осени, видно, не кончите! А у нас, понимаешь, план. Мы обязаны к Первому маю объект сдать! Какой черт нам выгорит от вашей красоты?

Иван Иванович посмотрел бегло в его толстое лицо и посчитал бессмысленным доказывать этому человеку важность того, что они делают.

— Говорить тут нечего: как кончим, так и кончим, — произнес Иван Иванович, укладывая на верстак новую плашку.

— Ну и бригада, мать вас в душу! — хрипло выговорил Бабарыкин, сплюнув сквозь желтые зубы; топая ногами, он вышел из зала.

Иван Иванович и Степин стояли поодаль от Назаркина и не заметили, как побелело его лицо, и, точно ища опоры, неловко и нервно перебирая руками, он опустился на пахучий ворох стружки и опилок. Но Павел находился рядом с ним и понял, что та страшная сила, которая заставила съежиться Назаркина, — была грубая и злобная ругань прораба.

— Что ты? Что ты, дядя Матвей? — участливо наклонился над ним Павел, испугавшись, что тот может умереть.

Иван Иванович и Степин, заметив неладное, быстро подошли к Назаркину.

— Ай с сердцем плохо? — спросил Тишков.

Назаркин, разбитый и подавленный, с минуту молча сидел, затем, как бы опомнившись, что его ждало дело, стал подниматься со стружки.

— Словами ударил. Аж в глазах потемнело, — признался он, конфузясь перед ними за свою слабость.

XX

Назаркин вернулся с работы домой. «Жив, душой жив», — сказал он себе, поднимаясь по лестнице. На городок тихо опускались вечерние сумерки. Неприглядные в эту пору освободившиеся от снегов бугры и поля мягко и туманно истаивали вдали. Стыдливо синел в извивах пополневший Днепр; слышно было, как клокотала и неслась с нагорий талая вода. Во дворе на почерневших от сырости березах с уже набухшими почками хлопотали и оглашенно кричали вороны и грачи. Живительный, бодрящий, влажный весенний воздух тянуло в форточку. «Жив!» — повторил он опять.

Нынче Назаркин чувствовал особенное удовлетворение. Он не ошибался, что вследствие работы сделался духовно крепче и как-то основательнее ступал по земле. Он поднялся, оглядывая свое жилище. Его не угнетала бедность. Одна только мысль, тяжелая и постоянная, — каким стал народ? — не уходила из его головы. Свое же личное счастье ничего не значило для него. «Кусок хлеба имею и, слава богу, крышу над головой. Что мне еще надо?» — думал он, выглядывая в окно. Внизу (он жил на втором этаже) галдели и суетились люди, выстраиваясь в очередь около продовольственного магазина. Не столько для того, чтобы что-то купить, сколько с желанием понять, чем жив нынешний народ, он взял свою кошелку и вышел в коридор. Старуха Пахомова, соседка, замыкала дверь, собираясь туда же. Она только слегка кивнула ему головой и хотела было спускаться по лестнице, но, покосившись на нового жильца, воротилась к дверям, вытащила ключи из своих необъятных юбок и незаметно провернула два раза еще другой замок.

«А бывали времена, помню, квартиры оставляли открытыми», — думал, подходя к очереди, Назаркин. Люди топтались возле магазина, видно было, что у них давно уже устоялась жизнь и они не терзались оттого, что выходила нехватка. Суровые испытания закалили этих людей, и, несмотря ни на что, они не выглядели забитыми и несчастными. Наоборот, чем больше выпадало на их долю трудностей, тем упорнее, спокойнее и крепче становились они. Глядя на цветастые платки, плисовые курты женщин и старые пиджаки мужиков, Назаркин невольно перенесся мыслями к Европе, которую он увидел во время освобождения, и сравнил тех людей, не испытавших и сотой доли невзгод, какие выпали на долю русских, наших, и только сейчас осознал громадную разницу в их физической и духовной силе. Приглядываясь к людям, он видел в них перемену. Но что она значила, Назаркин не мог понять. Он узнал старых, коренных жителей. Это были старуха Князева, Варвара Парамонова и стоявший с выражением недоступности мирской суете на лице, несколько поодаль, Лючевский. Иннокентий Сергеевич встретился с глазами Назаркина и сделал вид, что не узнал его. «Ну ты-то всегда косо глядел на людей. Чужой ты промеж нас, — отметил Матвей Силыч. — А старухи, что ж, неужто не помнят меня? Но если он выпал из их памяти, то должны бы хоть интерес проявить. Раньше-то всякому незнакомому кланялись. Чудак! Видно, я так отстал, что вовсе не вразумею нынешнюю жизнь», — однако в глубине своей души он воспротивился мысли о том, что народ переродился, не мог он этого допустить, ибо твердо и незыблемо веровал в неистребимость широты народного характера и духа.

— Здоровенько, Силыч! — приветливо кивнула ему головой Потылиха.

Ласковый тон подействовал на Назаркина. Глаза его увлажнились, и он сделался суетливее.

— Здравствуй, старая.

— Да уж чо хорохориться? Состарились мы с тобой. Не хвораешь, отец?

— Здоров.

— И то ладно. Не нам плясать вприсядку. Уж ты прости меня, темную дуру, каюся: я-то тебя, отец мой, в покойники записала. Об душе твоей молилась.

— Что мне прощать? Искал я тогда смерти.

— Да вишь, господь уберег.

К магазину подъехала, грохоча колесами по булыжнику, подвода с товарами. Николай Дичков вел в поводу лошадь: зимой он всегда поставлял с базы продовольственные грузы.

— Колбасу-то, черт, привез? — крикнула ему запальчиво Парамонова Варвара.

— Ливер, бабы.

Очередь угрожающе зашевелилась, и из разных концов к ней кинулись новые люди с сумками и авоськами.

— Кака колбаса-то?

— Говорит — ливерна.

— Колька, почем ливер-то?

— По тридцать пять копеек, — ответил Николай, разгружая ящики.

— Поганая колбаса, — сказала, как бы вынося общее суждение, Князева Анисья.

— На такой-то, ясно, свататься не пойдешь! — бросил, подмигивая, какой-то мужчина средних лет.

— Чай, с бутылкой вам как раз и сгодится, — сказала сердито Серафима.

— Больно язык длинен у тебя, старуха! — огрызнулся тот.

В это время Назаркин заметил человека, который давно уже выпал из его памяти, — Тихона Лебедкина. Тот стоял впереди, совсем уже сгорбившийся и сникший. Вислые плечи его явно гнулись к земле, изборожденное глубокими морщинами, продолговатое, с тяжелой челюстью лицо было угрюмо и мутно. Да, Назаркин не мог ошибиться: это был Тихон Лебедкин, занимавший в ту горькую пору должность председателя райисполкома. Тогда человек этот наряду с другими переживаниями явился причиной бегства Назаркина от людей и заставил его, холодного и голодного, неоглядно бежать от них в лесную глухомань.

Очередь медленно подвигалась вперед, к крыльцу магазина, но когда Назаркин ступил вовнутрь, продавец объявила, что и масло, и ливер уже кончились. Купив хлеба и молока, Назаркин вернулся домой. Едва он вытащил продукты из сумки, как в дверь его тихо, неуверенно постучали. Вошел Тихон Лебедкин. Что-то заставило его подумать о своей душе и какая-то сила привела на этот порог — как-то задобрить человека, которого он раздавил тогда своей тупой жестокостью. И не только задобрить, но попросить у него прощения и принести свое покаяние, чтобы облегчить себя. Порядочное время они молча стояли друг перед другом. И тот, и другой находились во власти воспоминаний — какими они были тогда, тридцать с лишним лет назад: один упивался счастьем от сознания власти над людьми, другой, ослабевший и одинокий, просил участия и помощи. Крепко врезался в память Назаркина тот вечер, когда он прямо со своего холодного пепелища пришел в новый, только что построенный дом Лебедкина (тот сидел за хорошими закусками), и попросил хоть как-то подсобить ему. «Никакой помощи не получишь!» — бегло взглянув в лицо просителя, ответил тогда Лебедкин. Эти жестокие, лишенные всякого человеческого чувства слова крепко врезались в память Назаркина и живо, как будто они были произнесены только вчера, всплыли сейчас, когда на пороге возник человек, которого он меньше всего хотел видеть. «Что ему надо?» — подумал Назаркин, увидев в дверях его лицо с тяжелой нижней челюстью. Но, пристальнее взглянув на него, Матвей Силыч разгадал то, что привело Лебедкина к нему: он шел затем, чтобы покаяться. «Хочу веровать, что ты мне брат! Хочу веровать!» — подумал Назаркин. Матвей Силыч думал, что именно совесть привела его к нему теперь. Но как он ошибся! Не совесть, а тот неосознанный страх, который часто охватывает старых людей, злобно и недуховно проживших жизнь.

— Брат мой… Матвей!.. — дрожащим голосом выговорил Лебедкин и, будто споткнувшись на слове, остановился. Он чувствовал свое волнение и удивлялся самому себе, что поступал так. — Дело давнее, мы с тобой уже в землю глядим… Что нам нынче делить? — выговорил он еще.

— Что ты хочешь? — тихо спросил Назаркин, в душе своей жалея его как несчастного, растоптавшего добродетель.

— Что мне хотеть? Одно, брат… ты уж прости. Дело-то давнее — поросло быльем. Вины особой моей перед тобой нет, а ты все-таки прости меня, Матвей!

— Зачем же тебе понадобилось мое прощенье?

— Я к тебе пришел, как видишь, по доброй воле, — уже с властными нотками проговорил Лебедкин.

Их угадал Назаркин.

— С кем ты живешь? — спросил он в тишине.

— Один. Жену похоронил два года назад.

— А дети? Сын с дочкой?

При этом вопросе Матвея Силыча концы серых губ Лебедкина дернулись, а глаза блеснули влагой.

— В год по одному письму получаю. Нынче какие дети!

— Они разные, — сказал Назаркин, — я так думаю.

— Давай, брат, выпьем, — Лебедкин вытащил из кармана бутылку. — Рад я, что ты жив и вернулся! Я, брат, только для виду строг был. Сам из таких, как ты. Из простых-то людей.

— Простые да свои тоже деспотами бывают.

— Был бы деспот — я б к тебе так вот… не пришел.

Назаркин покачал головой.

— Ты болезней и смерти боишься, Тихон, — выговорил он, и по интонации голоса Лебедкин почувствовал, что он жалел его, и это всколыхнуло его самолюбие. — Ты не по совести пришел. Тебе худо одному! И ты явился не ради братства со мной — тебя пихнул страх перед одиночеством. А я-то, откровенно сказать, обрадовался. Подумал сперва: ты к человеку явился. Об его душе соскучился. А ты, Тихон, тот же деспот, какой и был. И я такого тебя жалею!

— Ты — жалеешь? — заметно побагровел Лебедкин. — Ты — меня? Сам несчастный!

— Очнись от скверны. Освободись.

Лебедкин ухватил дрожащими руками бутылку. Он хотел крикнуть что-то в лицо Назаркину, но, будто окостеневший, его язык не вытолкнул ни одного слова, и, шаркая подошвами, он торопливо исчез за дверью.

XXI

Жена Прохора Варвара работала в кафе раздавальщицей, но в конце марта ее за прилежание выдвинули на должность администратора. Сама Варвара считала, что она получила это место вполне заслуженно. Так, конечно, и было: к своим обязанностям она относилась со старанием, работала тихо, исполнительно, но, несмотря на все это, как только Иван Иванович узнал, что сноху повысили, он сказал Прохору:

— Радоваться тут нечему. Мы плохо знаем нынешних баб.

Прохор довольствовался жизнью так, как она ему давалась, не умел говорить и размышлять о ней, и ему казалось, что он знал всю подноготную не только своей жены, но всех знакомых, потому что он имел добрую душу, не умел копаться в людях, к тому же с утра до ночи был занят делом.

— А что ты имеешь в виду? — не понял Прохор отца.

— Ох, зря выдвинули, — не объясняя, только и сказал Иван Иванович.

— Ну ты брось, батя: Варвара ничем таким не обольстится.

— Гляди, как бы сам не оказался под каблуком.

Недели две Варвара никак особо себя не проявляла, корректно-вежливо обращалась с подавальщицами, судомойками, гардеробщиками и кассирами, и все решили, что с ней и теперь можно было жить душа в душу. Не обрадовалась повышению Варвары одна старая и наблюдательная судомойка и уборщица Прокофьевна.

— Худо, бабы, — только и сказала она, ничего больше не поясняя.

— Варвара — своя, — сказала раздатчица Нюша, всех людей мерившая аршином своей урожденной доброты.

Проработав в этой должности две недели, Варвара, по выражению той же Прокофьевны, «малость одубенела». Она стала властной, редко улыбалась, ходила с поджатыми губами, любила сидя выслушивать объяснения — нравилось, когда кто-то, оправдываясь, топтался около нее. Одна Прокофьевна, подойдя к ней, усаживалась рядом на стул, словно не замечая амбиции Варвары. «Укорочу и тебя, старуха! Будешь гнуться. В том я не сомневаюсь». Особенное удовольствие Варваре доставляло испытывать свою власть над мужиками. Она им как бы за что-то мстила. Варвара часто говорила: «Попановали — теперь пришел наш черед». Что она этим хотела выразить, в точности не могла объяснить сама. Раньше Варвара не притрагивалась к газетам, теперь же каждым вечером внимательно их просматривала, особенно те статьи и материалы, в которых рассказывалось не столько о героизме женщин, сколько об их самостоятельности, твердости. Раньше, когда Варвара была молодая, она мечтала иметь хорошую, дружную, большую семью, умилялась от сознания своего материнства, от одной мысли, что это она дала жизнь детям. Материнство было святостью, высшим законом для всякой женщины, считала она. Но, родив одного ребенка, дочку, Варвара старалась не вспоминать запаха пеленок. Постепенно, год за годом, чувство это — собственной свободы, ни от чего и ни от кого независимости — окрепло в ней. Да и не одна она думала так. Такое отношение к жизни Варвара видела у многих женщин. «Дуры нынче вывелись, зарубите-ка себе на носу», — думала она. Вчера, перебирая в сундуке старые свои обноски, Варвара посмеялась над собою: как она мечтала когда-то, дура, иметь хоть одно платьишко, лишь бы было дите да хороший мужик под боком.

Варвара сидела в своем кабинете, маленькой комнатке, и скрупулезно проверяла разную отчетность. Заместитель директора Рогов, неприметный человек лет пятидесяти, слабый вследствие распространенного порока, тихонько приглаживал остатки бесцветных волос сбоку головы, начесывая их на лысину. Рогов сам не заметил, как быстро впал в зависимость от Варвары, несмотря на то что был старше ее по должности. Он смиренно ожидал, когда она кончит просматривать бумаги, как и всегда в такую пору, в конце рабочего дня. Варвара наконец закрыла папку и, покосившись на посапывающего малиновым носом Рогова, через плечо приказала повару Шустиковой:

— Сообрази.

Та знала, что ей следовало делать, и мигом принесла шипящую сковородку с жарким и вынула из шкафа бутылку водки. Рогов, с тактом покашляв и воздев глаза к потолку, с излишней почтительностью, как провинившийся подчиненный, произнес:

— За этот квартал тебе будут начислены в двойном размере премиальные.

Варвара сочла нужным умолчать, взяла свою тяжелую, с засаленными ручками сумку, и отправилась домой. По дороге она пошныряла по магазинам, потолклась в баре нового ресторана, не забыв несколько раз оглядеть свою модную прическу и новое темно-зеленое платье; ей понравилось, как оттопыривались все ее женские прелести, и мельком заметила взгляды мужчин, значение которых нетрудно было угадать. Выпив чашечку черного кофе, Варвара не заспешила домой — зашла еще в парикмахерскую и сделала маникюр.

— У вас, Варвара, и в лице, и в осанке есть что-то начальственное, — польстила ей мастер, желая подмаслиться, дабы поживиться хорошими продуктами, хотя находила, что в лице Варвары было больше базарного.

Выйдя оттуда, она повернула (будто машинально) к дому завуча Раисы Вильямовны Щуровой. «В конце концов, какой-то великий писатель сказал, что учиться никогда не поздно. Без диплома нынче — швах. Дорога открыта грамотным. Совсем не поздно мне поступить на заочное обучение. Хорошо бы в институт управления. В Москве есть такой. Кажется, там преподает сестра Щуровой?» С такой мыслью она и вошла. Та, облачившись в халат, убирала квартиру. Щурова не любила нахрапистых баб, но, сообразив, что через Варвару можно добывать копченую колбасу и мясо, смягчилась.

— Я ведь, Раиса Вильямовна, сама кончила десятилетку, — скромно проговорила Варвара, — и есть у меня желанье… попробовать поступить на заочное в институт. По годам я вроде подхожу. А у вас, я знаю, большого ума сестра. Не ошибаюсь, она в институте управления? Как раз мне подходит. А за мной, Раиса Вильямовна, сами понимаете, не пропадет…

— А экзамены вы выдержите?

— Так учтут, что с практикой иду туда. Кроме того, охлопочу в области характеристику. Пусть сестра только замолвит там, где и когда надо.

Раиса Вильямовна после порядочного молчания ответила:

— Постараюсь переговорить. Но только заранее я не обещаю…

— Вполне понимаю, Раиса Вильямовна, — поднялась Варвара.

«Да, я делаю нужный шаг», — сказала себе она, подходя к своему дому.

Прохор столярничал на кухне — работал стол. Дочь Наташа, тринадцати лет, худая и плоская девочка, тихонько сидела за уроками. «Вида у дочки нету. Придется прозябать. Больно тихая растет — вся в недотепу муженька. Ох, умаялась, уморилась». Варвара, тяжело отдуваясь, присела к столу. Хозяйски-придирчиво оглядела мужа. Ну да, затрапезный мужик, никаких запросов, однако она умолчала: на самом-то деле Прохор был не менее грамотный, чем она, — тоже закончил среднюю школу.

Прохор поглядел в светлые, скользящие глаза жены и продолжал молча и старательно фуганить доску. Давно уже он подпал под ее власть, исполняя все, чего хотела она. Часто у него возникало желание сказать ей тяжелое, крепкое слово, но у него на это не хватало не то что духа, а скорее мужской твердости, самостоятельности; удерживало его также и желание избежать скандалов, всегда угнетавших Прохора. Так постепенно, день за днем, особенно в этот последний год, он утратил остатки своей воли в домашней, семейной жизни. Присмотревшись к другим семьям, он обнаружил то же самое. Окончательно утих под властью жены его лучший товарищ Степан Машкин. К своему изумлению, Прохор обнаружил, что от того боевитого, несгибаемого, если он чего-то хотел добиться, Степана не осталось и следа. Теперь был добряк Степка, из которого можно было лепить все, что надо, как из рыхлого кома теста.

Увидев лицо жены, Прохор отложил фуганок, решив как следует, безо всякого спуску, поговорить наконец-то с ней; пусть она знает, что в семействе должен главенствовать мужчина, как это водилось всегда. Главное же, что он намеревался ей сказать и чему, как знал, противилась Варвара, — о своем желании иметь сына, пока еще не было поздно.

— Варя, мы с тобой не молоденькие, — начал было он решительным тоном, — и может случиться, что родишь не девчонку, а парня. Я, как ты знаешь, сильно хочу иметь сына! Я его, Варвара, давно хочу!

Глаза Варвары не изменили своего выражения, все такие же светлые, остановились на его лице.

— Умен! — иронически усмехнулась. — Пускай, мол, глупая баба копается в грязных пеленках.

— Вместе растить будем его, Варвара!

— Поздновато. И нужды у меня такой нету. Я что тебе говорила? Ты чего белье не постирал?

— Не мужское то дело.

— Нынче нет ни бабских, ни мужских работ — они общие. А мы, будет тебе известно, наравне.

— Хорошо, хорошо. Сейчас начну.

— В магазин ходил?

— Все как ты сказала.

— Купил жиру?

— Не было.

— На горке почти каждый день дают, — сказала строго Варвара. — Мог бы сходить.

Подросток-дочка, все так же прилежно сидевшая за столом уставясь в книгу, однако думала о том, что у взрослых нечему учиться и они любят командовать друг другом. «Они думают, что умные, а сами глупые. Буду всегда девчонкой. Так лучше».

Варвара вытащила то, что принесла в сумке; Прохор, покосившись на кули и пакеты, тяжело вздохнул и произнес в пространство:

— Нехорошо это, Варвара…

— Не ворую, а выписываю. Законно. Ах, Прошка, Прошка! Нищенствовал бы ты, если б не я. Малость развлечься охота. Устаю. Ты уж постирай, а я в кино схожу.

— Ладно, иди. Чего там, — махнул рукой Прохор.

Только Варвара ушла, как на пороге появился отец. Иван Иванович проходил мимо и завернул к сыну; сноха, встретившаяся ему на лестнице, посмотрела на свекра и ничего не сказала ему, только слегка кивнула головой. «Худо, нехорошо», — сказал про себя Иван Иванович, разумея под этим легковесное отношение к жизни снохи. Прохор налаживал стирку на машине.

— Баба-то куда вырядилась? — попытал отец, присаживаясь на край стула.

— На кино.

— Сколько ж она разов на неделе ходит?

— Они, батя, нынче у нас шибко грамотные, — сказал вместо ответа Прохор.

Отец покачал головой:

— Не в грамоте, Прошка, вопрос. Мужики показывают слабину. Рассупонились. Мягкотелые, пористые. Маловато хребтовины. Мокрые мужики. А жизнь — такая штука: она не допущает пустоты, чем-то да заполнит.

— А я, батя, сознательно не сопротивляюсь, — сознался Прохор, открыв крышку и оглядывая белье. — Я даже, если хочешь знать, умиляюсь сердцем. Сознаюсь.

— Характер терять не годится. Скажу откровенно, Прошка: шибко мы со старухой об Николае пекемся. Началось-то с простого — он перед бабой лицо потерял, а та, заместо того чтоб приподнять, еще ниже толкнула. Не знаю, гуляет она, нет, брехунам верить — последнее дело. А вот что у Николая тяга к бутылке появилась, жадность до жизни пропала — тут как раз вина жены. Хотя я не обеляю и его. Нахваталась, как и твоя, ветру. Что, говорят, посеешь, то и пожнешь.

— Мне ничего, батя, больше не надо, — простецки улыбаясь, ответил отцу Прохор.

Иван Иванович посмотрел в его бесхитростные, добродушные глаза, незаметно вздохнул и, как всегда без назидательности, произнес:

— Ты, сын повыше бери.

Прохор не совсем понял отца, но отчего-то не переспросил его.

XXII

Другая сноха Тишковых, Анна, была своя, демьяновская. Отец ее, Кирилл Рытов, помер лет десять назад — кончился прямо на улице от сердечного приступа. Михаил, его брат, по-дурному погиб в одной пьяной драке. Иван Иванович не осуждал братьев Рытовых, как и вообще всех людей, но не мог любить их. И тот, и другой всегда отличались лодырничеством, а в этом Тишков усматривал большое жизненное зло и порок. Неприлежание к работе, как хорошо понимал Иван Иванович, во все времена вносило смуту в народную жизнь. Кирилл Рытов поменял множество мест, и всюду он держался не более года. Срывался он и покорять целину, ударялся в рыбацкую стихию — года два поболтался в портовом городе, пристроившись матросом на корабле, подавался на стройку электрической станции, а к старости оказалось, что ничего определенного не мог делать, так, трын-травою, никому не нужной и пустой, закончилась его жизнь. То же произошло и с его братом Михаилом, ни к чему не пригодным человеком.

Когда пять лет назад, сразу после армии, Николай объявил родителям, что решил жениться на Анне, Иван Иванович не стал отговаривать сына, он только напомнил ему, что ее родители — плохие люди. Старики Тишковы поняли, что сын настоит на своем.

— Может, наладят свою жизнь, — сказала тогда Дарья Панкратовна.

Анна уродилась видной и красивой. Она считалась самой броской в Демьяновске. За ней, понятно, с пятнадцатилетнего возраста много увивалось, и своих, и заезжих, но Анна выбрала тихого Николая Тишкова. Жизнь у них сложилась тоже тихая. Николай переселился в рубленый, поддерживаемый в неплохом состоянии изворотливой Серафимой их дом, выходящий огородом к пойменной днепровской луговине. Анна сразу же по окончании десятилетки устроилась работать продавцом в универмаге; она не обольстилась большими мечтаниями и не стала поступать в институт. Работа продавца вполне устраивала ее. Но хотелось окунуться в иную жизнь — губить лучшие годы и красоту в таком захолустье не очень-то улыбалось ей. Но это была лишь отдаленная и туманная мечта. Семейная жизнь Николая и Анны, по мнению почти всех демьяновцев (в таких городках все всё знают), протекала если и не так гладко, что без сучка и задорины, но более или менее хорошо. Они всегда ходили вместе, рука об руку, и по смеху Анны можно было определить, что она счастлива, как всякая молодая женщина, которая не мечтает о звездах в небе, но довольствуется простой, здоровой и понятной жизнью с толковым, незагульным мужем. Но говорят же: если нет трещины, то бес ее непременно пробуравит, и люди никогда не могут твердо загадывать все наперед. Поползли слухи, что Анна сделалась совсем другая, ходит какая-то одурманенная; и правда, она стала ярко краситься, слишком холила себя, в подведенных глазах появилась презрительная насмешка над демьяновскими обывателями — такое понятие укрепилось в ее сознании с недавних пор. Многие не верили: что это с ней стало? И правда, ничего похожего раньше за Анной ведь не замечалось! До Тишковых-стариков такого рода слухи доходили, но они не хотели верить им, ибо знали, чего только не могут наплести людские языки — охочих на сплетни всюду в избытке!

— Не верю: молодуха-то вроде не такая, — усомнилась Дарья Панкратовна.

— Она, мать, красивая, в глаза кидается. А что сладко, то и падко на грех.

Она редко смеялась, в углах ее чувственного рта таился сарказм, и что-то высокомерное, холодное и порочное сквозило в ее насурьмленном лице. Ранними утрами, перед уходом на работу, она много и деловито занималась своим лицом, тщательно укладывала выкрашенные в ядовитый рыжий цвет волосы, утягивалась откуда-то появившимися у нее американскими джинсами. Она сделалась скрытной, унаследовала манеру недоговаривать слова, при этом играя бровями, все чаще тыкала Николая его «неотесанной деревенщиной», зло говорила ему, что закопала себя с ним в демьяновской дыре.

— А ты подавайся в артистки, — как-то посоветовал ей Николай.

— Воспользуюсь твоим предложением, — Анна бросила на него взгляд, значения которого он не понял: то ли она жалела его, в ее представлении маленького человека, то ли презирала…

А началось с поездки в поселок Верхнеднепровский, в двадцати километрах от Демьяновска, где она вволю наглазелась на вокально-танцевальный молодежный ансамбль химиков. Галина Сухомлинова, подруга Анны, около пяти лет назад вышедшая замуж и переселившаяся в поселок, танцевала в этом ансамбле. Они были одноклассницы. Дурнушка Галя в сознании Анны была рождена для прозябания. Однако судьба Галины, чего никак не ожидала Анна, сложилась иначе. Прозябала со своей красотой именно она, Анна; подруга же считалась лучшей танцовщицей ансамбля, и о ней уже писали и в районной, и в областной газетах. Даже напечатали портрет, — это ее-то, дурнушкин, со вздернутым носишком!

Зависть что дурман — бьет хмелем в голову… Тут бы, за прилавком, стоять ей, а Анне со своими длинными, точеными ногами по всем статьям отплясывать на подмостках под рев толпы… Но подлая судьба распорядилась совсем иначе! Довольствуйся родительской хибарой, хорони красоту в четырех темных стенах, в перине с мужем-шоферней… О том ли ей грезилось… Завораживай демьяновских алкашей. И так — до того времени, когда нежное, с ямочками на щеках, лицо покроется морщинами, оплывет и обабится фигура. Так — до гробовой доски. «Краса что сорванные полевые цветы — вянет скоро», — врезались ей в память слова свекра. Ночами, в полусне, в полуяви, ей грезились аршинные афиши с ее портретами… Видела уже явственно завороженные взгляды людей. У кого портрет на афишах — у того и выбор, тут и дуре ясно. Выбор всего, что жизнью отпущено. «Усохнешь, обабишься, и будет пахнуть твой подол навозом да огуречным рассолом», — нашептывал ей какой-то подлый голос. Месяц назад до слез обрадовалась новому дивану, прыгала, дурища, едва ли не до потолка. А там, в поселке, — людские водовороты… Как манили ее блещущие чудным обманным светом телезвезды! «А чем хуже я? Кто судья, раздающий всем нам судьбу? Нет такого судьи, не признаю!»

Она знала силу своей красоты, действовавшей на мужчин так же, как мед на мух, делая из них кроликов, и старалась держаться с достоинством, чтобы не дать пищи пересудам. В душе своей Анна хотела чего-то другого, непохожего, какого-то сладкого дурмана, способного закружить ей голову… Не весь свет в окне родительского дома, и не век же ей, действительно, держаться за штаны мужа! Может быть, в таких ее смутных тайных мечтаниях таился бабий грех, но Анна не желала задумываться, ибо хорошо понимала, что жизнь скоротечна и все мирское проходит — ей никогда уже не вернуть молодости и красоты. Однако все эти чувства и мысли ее находились пока далеко упрятанными.

Николай был предан своей маленькой семье — Анна это хорошо знала, в последнее время стал избегать мужских компаний с выпивками, так что никто в Демьяновске не мог ничего плохого сказать о нем. Но несмотря на это, Анна, чем дальше, тем все определеннее, чувствовала себя несчастной. Такая глухая жизнь ей явно не светила. В последнее время она много красилась, клеила ресницы, отчего глаза ее казались фарфоровыми. Ходила, откинув назад голову, глядя куда-то в пространство поверх людской суеты. Приятно было осознавать свою власть над мужиками. Слаб сильный пол перед женской красотою; даже какой-нибудь зарытый в бумажное море сухомятка, дебет-кредит, главбух, увидев рыжий ворох волос, голубизну глаз и отшлифованные ножки Анны, бормотал с несвойственным порывом:

— Дева-то… клубника в сметане, кхе!

Как-то в середине зимы, одевшись во все лучшее, выходное, завернув в розовую бумагу шпильки[4], Анна понеслась в Верхнеднепровский — поглазеть на ансамбль химиков. На другой день у нее был отгул, и она сказала Николаю, что заночует там, у подруги. Галину Сухомлинову, товарку, она отыскала во Дворце культуры: та сидела, готовясь к репетиции, в своей уборной — уже заслужила, как лучшая, отдельную комнату. Галина не шибко обрадовалась ее решению «пробиться в артистки», ибо знала, что ни петь, ни плясать, ни читать Анна не могла. Девы как-то настороженно обнюхивали друг друга. Анна, завидуя подружке, которая не имела «ни рожи ни кожи», с трудом сдерживала сарказм. Галина, худая, угловатая, похожая на палку, хмурилась в предчувствии важного разговора. Анна заметно нервничала, капризно щурилась и то и дело поправляла высокую прическу. Чувственные, налитые губы таили высокомерие, темные страсти. В длинных клееных ресницах и в глубинах прозрачно-фарфоровых глаз таился мрак… Галина, попристальнее приглядевшись к ней, чувствовала что-то враждебное тому ясному складу, с каким жила, но доброе сердце говорило, чтобы она пришла на помощь, — раз та просит, то, стало быть, надо помочь.

— Учти: ансамбль у нас самодеятельный. Денег за участие нам не платят. За двадцать километров к тому же ты сюда не наездишься.

Анна знала, что им ничего не платили, да она, в сущности, и не заработка искала.

— Я знаю, что не платят. Провались Демьяновск! Несчастная дыра. Может, приткнусь в поселке.

— А где ты хочешь работать?

— Продавцом, наверно.

— Если продавцом, то общежития тебе не дадут. Ты можешь, конечно, пожить у меня.

— Сниму комнату.

— Поступай как знаешь, но я бы тебе не советовала начинать… — Галина недоговорила: ее позвали на сцену.

Анна неподвижно, истуканом сидела около окна; отраженный в зеркале двойник подглядывал за ней, и она тихо спросила его:

— Чего ты хочешь?

«Чего же я хочу? — Жалко наморщив лоб, вглядываясь в зеркало, она с ужасом вдруг заметила… прижившуюся под глазами морщинку; еще утром, собираясь на работу, ее не было, а теперь она просматривалась явственно. Ошеломленная, она в тупом изнеможении продолжала рассматривать свое лицо. — Усохну, идиотка, около мазутных штанов! Раз завелась морщина, то въелась сухотка, ну а от этакой прелести не одна бабенка учахла. Ну нет, Галечка, ты мне прописными истинами мира не откроешь. Она бы мне не советовала, а сама-то вон где — на сцене!»

Движимая каким-то собачьим любопытством, Анна прошла за кулису. Голос Галины раскаленной дробью сек по ее слуху. Мутная волна зависти захлестнула Анну; плохо чувствуя ногами пол, отодвинув занавес, окинула глазами сцену. Галина стояла посередине — в скорбной позе отрешенной от земных радостей монахини — и на трагичной ноте тянула мелодию песни; должно быть, она изображала солдатку или же скорбящую мать, и помимо воли, чего не ожидала от себя… из глаз Анны сами собой покатились слезы. Умом она понимала, что глупо тут, за пыльной кулисой, в полутьме, проливать ни за что ни про что слезы, но они продолжали скатываться на ее напудренные щеки, оставляя на них след. Но цепкий бабий ум ухватил сердце, — Анна встряхнулась и уже спокойно, с холодным любопытством стала разглядывать руководителя ансамбля. Он сидел к ней боком, какой-то весь осатанелый, исступленный, с галстучишком набоку, в мятом сереньком костюмишке. На его ногах Анна рассмотрела все латки на ношеных ботинках. «Да, не Рио и не Париж, а все-таки и не дыра — Демьяновск. Ухажер-то вшивенький, видно, столовочный. С таким в ресторане не посидишь, но, может, в люди выведет?»

На смену Галине выскочила вовсе пигалица — веснушчатая толстенькая конопушка, и Анна не удержалась — тихонько захихикала. Но смех ее пропал, а глаза окрысились — от изумления, когда пигалица зашлась в частушке. После нее выходили плясуньи, — особенно Анна возненавидела одну, рыжую, тоже как и Галина, ни рожи ни кожи, зебрастую. Такая-то в толпе — ноль без палочки, а тут, на подмостках, она отделывала штуки, что у Анны от лютой зависти сперло дыхание. «Ах ты селедка! Кто б подумал?»

— Ловко, молодец! — крикнул руководитель.

«Дима-Димочка, — Анна вспомнила его имя, — а вот с фамилией у тебя вовсе скверно — Сапогов!»

Анна дождалась в своей засаде удобного момента: на сцене остались Галина и Сапогов, остальные затопали через зал к выходу. Она вышла из укрытия.

— Моя школьная подруга Анна Тишкова. Она хочет попробовать свои силы, — сказала, нахмурясь, Галина.

Сапогов в одно мгновение оглядел деву — от шпилек до волны волос, — и в его быстрых, цепких глазах, только что искрившихся радостью, появилась колючесть. Он весь встопорщился, будто ему наступили на мозоль.

— Что можете? — спросил отрывисто.

— Не знаю. Вообще-то… танцую.

— Как понять — вообще-то?

— Меня же не учили.

— Где работаете?

— В универмаге. Я из Демьяновска.

— Ну-с?! — Он уставился в ее лицо.

— Не понимаю?

— Будете ездить сюда?

— Я… намерена переселиться в поселок. Насовсем.

— Уехать, понятно, в ансамбль? Торопитесь, милая! — проговорил он жестко, охладив ее пыл.

Очаровывающая мужиков улыбка, появившаяся на губах Анны, не действовала на этого мужлана. «Артист из погорелого театра», — но тут все-таки была зацепка, а потому следовало помалкивать.

— Репетиция — завтра. В шесть вечера. Можете быть?

— Могу.

— У вас семья?

Анна блудила крупными овечьими глазами, пробуя его волю.

— Я незамужняя, — солгала. Зачем?

Он метнул взгляд — колючий, пронзительный, далекий от той паскудненькой похоти, какую она привыкла видеть у подавляющего большинства мужчин, смотрящих на нее. «Не клюнул?» — изумилась Анна, выходя следом за Галиной из Дома культуры на улицу.

— Тебя я, Галка, не стесню. Если переберусь сюда — подыщу комнату, — сказала Анна, приглядываясь к публике: среди рабочего люда глаза ее выуживали и культурную (в ее понимании) прослойку, — все же было бойчее, чем в постылом Демьяновске. Галина, шагая рядом с ней, не могла не заметить, как пялили глаза на высокие груди и круглый зад Анны проходившие мимо мужчины.

— Как же ты живешь? — спросила Анна тоном, в котором умная Галина почувствовала нотки жалости к ней.

— Я, подружка, живу хорошо. Не жалуюсь.

«Что она, играет? Не осознает, что несчастная? Пускает пыль в глаза? Она и в школе была ненормальная», — думала Анна то ли с состраданием к ней, то ли с радостью — не могла разобрать и сама. — Разве может быть счастливой некрасивая?»

— А жалеть меня не надо, — прибавила Галина, поднимаясь по лестнице к себе в квартиру.

XXIII

Весь следующий день Анна репетировала — кидалась плясать. Но кроме беспардонно-озверелого твиста ничего путного не выходило, как ни смунила своими плотными ляжками. Твист, понятно, режиссер отвергнет, ихний ансамбль с уклоном в старину, надо плыть павою, помахивать платочком.

«Пускай учит! За то ему, дармоеду, и гроши платят», — решила она, бросив мороку. Оставалось два часа до репетиции. Анна вышла на улицу. Майская теплынь разливалась по поселку. Над лужайкой звенел колокольцем жаворонок. В блеске лучей сверкали лужи. Стороною, под Демьяновск, уходила туча, над нею завораживающе светлела небесная лазурь. Вот она — сладость воли… Поступай как хочешь! «Все, Коленька, шоферюга-миленочек, с кастрюлями покончено. Ну от сына я, понятно, не отказываюсь, хотя и сковывает. Семейные узы — хорошо, а свобода-то милее, любезные философы и литераторы. За труды вам платят, но вы ведь не осознали, какое неземное счастье — родиться красивой». Мыслишки прыгали сенными блохами, распаляли, будоражили… Анна не шла, а плыла по поселковой улице, обнюхивая ее, показывая себя, чувствовала — мужики пялят глаза. Она очень любила такие выходы в яркий, веселый день, любила вызвать зависть дурнушек баб и ошеломить несчастных юбочников. «Испытала бы ты хоть на минутку это счастье!» — обратилась она мыслями к Галине. Два часа Анна ходила по поселку, а когда, без десяти шесть, подошла к Дворцу культуры, торжество ее как обрезало ножом. Следовало выдерживать экзамены, отвоевывать свое место под солнцем, но к такому-то тяжелому испытанию она себя и не подготовила. Не готова она была к нему! Не ради испытания ехала сюда, — в артистки. «Я красивая, вот он мой талант. Чего вы еще хотите? Вы можете быть семи пядей во лбу, заливаться соловьями, но царствовать-то буду я, разлюбезные бабенки».

Дмитрий Степанович Сапогов нынче был с нею строже вчерашнего. Сидел на стуле в какой-то сермяжной блузе, в кирзовых сапогах; алтынными монетами поблескивали под ячменными бровями глаза.

— Не высовывайтесь! — Такое предупреждение, брошенное Анне, заставило ее поджаться.

Опять заливалась соловьем конопуха, опять всплыла зависть, когда вытянула высокую ноту Галина, отходила лебедицей худая девка — Портянкина, все плотнее поджимала Анна губы, глядючи на них; на мгновенье смыло ее любование собой, она вдруг сникла и подурнела и ждала со страхом, как когда-то в школе на уроках математики, что ее вызовут.

— Как вас там… Тишкова! — сказал Сапогов, кивнув ей. — Сделайте то же, что Портянкина.

Анна понимала, что требовалось плыть, но не дергаться, тут твистом не отделаешься. После каменной стойки она словно на деревянных ногах прошла круг, второй, третий… Ее прошибла испарина. На четвертом круге остановил окрик Сапогова:

— Стоп! Отдых пятнадцать минут. Тишкова, подойдите ко мне. Садитесь, — он кивнул на скамью. — Галина, на минуточку.

Анна натянуто села, не ожидая ничего хорошего. Она не ошиблась.

— Вы не можете танцевать, — сказал жестко, отрывисто Сапогов. — Репетиции — мертвому припарки. Ничего не дадут.

— Может, ей попробовать художественное слово? — заметила Галина.

— Читать? — Он царапнул деву глазами. — Можете?

— Не знаю.

— Нда-а… — Сапогов барабанил пальцами. — Ответ исчерпывающий. Ей-богу, ну зачем вам?! — вдруг взмолился руководитель, став похожим на мальчишку.

— А вам зачем? — выпустила когти Анна.

— Займите мое место. Прошу.

— Я ищу свое.

— Нам нужна костюмерша, — сказала Галина, хватаясь за соломинку, желая подсобить подруге.

— Точно. Нужна.

— Слушай, Дмитрий Степаныч, возьми Анну на эту вакансию!

— Разве я против? Пожалуйста. Если она желает.

— Да, я согласна, — быстро ответила Анна, не вникнув в смысл того, что ей предлагали: еще перед поездкой сюда она порешила бесповоротно порвать с Демьяновском.

— Когда вы сможете оформляться? — буравил ее глазами Сапогов.

— Подыщу комнату. В ближайшие дни.

— Хорошо. Зарплата — сто десять рублей. Устраивает?

Анна кивнула.

Галина чувствовала себя неловко, что брякнула насчет костюмерши; откровенно говоря, она не ожидала, что Анна согласится, и теперь, выйдя на улицу, не знала, оправдываться ли ей. «Все ближе к ансамблю», — думала Анна.

— У тебя хороший муж, — сказала Галина.

— Я не собираюсь брать развод. Пока.

— И какая же у тебя будет жизнь?

— Не знаю. И знать не хочу. Слушай, переверни пластинку, — проговорила с беспечностью Анна.

— Смотри… тебе видней.

— Ты лучше помоги с комнатой.

— Пустяк. Живи у меня.

— Нет, я не хочу тебя стеснять.

— Что за стеснение? Купим раскладушку.

Однако Анна стояла упорно на своем, и Галина поняла, что той было не с руки — мечтала о независимости. «Скатишься ты, милая, в омут, из которого не выпутаешься. Но это — твое дело».

— Зайдем вот в этот дом. Тут у меня знакомая держит постояльцев.

Галина позвонила в квартиру на втором этаже; дверь открыла пожилая низенькая женщина с тем кротким, добрым, душевным лицом, какие уже редко встретишь.

— Здравствуй, тетя Фруза, — приветствовала женщину Галина. — Жива-здорова?

— Что нам деется! — протянула Фруза. — Давненько, девонька, не являлась.

— Все заботы. Ты вот что, тетя Фруза, не возьмешь ли мою подругу на постояльство?

— Коли ей понравится, — ответила Фруза, — телефона у меня нету.

— Не беда, — сказала Анна.

Большая комната Фрузы была перегорожена цветной шторкой — там стояли старый черный диван и столик.

— Дворец — не ахти, да жить можно, — ответствовала Фруза.

Взяла она недорого — пятнадцать рублей в месяц, и в тот же день во взвинченно-приподнятом настроении Анна вернулась в Демьяновск.

Николай ужинал, сидел на краешке стула, будто на вокзале.

— Где носит? — напустился он на жену. — Чай, замужем! Чего тебе таскаться в поселок? Артистка!

Анна, присев к столу, с насмешливостью оглядела мужа — от головы до пят, и тонкая, жалящая ирония застыла на ее губах.

— Где была? — уставился на нее Николай.

— Почему я должна, собственно, отчитываться?

— Я — муж.

Анна взвинченно захохотала:

— Заруби: я тебе, миленок, ни черта не должна. В кино была. Удовлетворен?

— В поселок ездила ради кина?

— Невежа: «кина»! Кино не склоняется. Хотя бы и ради «кина». Ты, значит, мне запрещаешь?

— Да. Имею право. Некоторым образом, — пробормотал неуверенно.

— Видала, мамка, он качает права!

— Поймаю с фрайером — удавлю обоих. Я предупредил. Конфиденциально, — вставил он словцо, вычитанное в газете.

— Пень малограмотный! «Конфиденциально», — передразнила она. — «Философ» выискался! Тоже мне.

— Я грамотней тебя. Сама на одном листе делаешь сто ошибок.

— Ты охолонь! — напустилась на зятя Серафима. — Об Нюрке, чай, никто дурного слова не скажет. Эка невидаль: упозднилася! Наслухался дурных языков. Завидки людей берут. Я-то к тебе как мать. Охолонь, Николай!

— Ты замолкни: вы сговорились!

— Не о такой я жизни мечтала, — Анна кривила губы, сдерживалась, — а мать, Коленька, верно говорит: наговоры подлых баб! У самих ни черта нету, все их счастье — бить дурные языки да бегать с ломаными грошами по магазинишкам. Проклятая дыра! — Анна высокомерно тряхнула головой. — Дернул черт тут родиться. Никакой культуры. Не для такой жизни я рожденная, Коля! Мне во снах она другая мерещится. А что мы тут видим? Мне молодость другую в профкоме не выпишут по наряду, и надо, верно, быть круглой идиоткой, чтоб зарывать такую красоту, как моя! — Она зло всхлипнула и, не в силах сдержать женской слабости, заплакала, сразу сделавшись жалкой и подурневшей, с ресниц ее густо поплыла чернота.

— Люди живут, Нюра, и мы не лучше их, — волевая решимость Николая вследствие ее слез пропала, он вновь стал податливым, уступчивым, не заметив, что именно такого его состояния и добивалась Анна.

Искреннее чувство, появившееся было в ее глазах, исчезло, они опять сделались фарфоровыми и насмешливо-холодными.

— Обрадовал! Как же, не на ту, миленький, напал дуру! — она желчно, зло усмехнулась. — И учти: меня сын не привяжет. Я не намерена прозябать. Не для такой житухи я родилась. Мерси покорно! Не перебивай меня!

— Я и так молчу.

— Вот и молчи, несчастный, что тебе еще остается. Сопи в две дырки и молчи. Шофер, ничего из себя не представляющий, должен молчать.

— Должон, должон, — покивала Серафима, — при такой-то женке беспримерно должон.

— Нынче женщина шагнула на новую ступень. Вышла на арену. Теперь не вы над нами, а мы над вами. В прежних рамках нас жить не заставишь. На-ка, выкусите! Была дурой, что родила. Рожайте сами. Можешь сидеть в мазуте, а мне обязан предоставить гармоническое развитие. На другое я не согласна. Ты, шоферюга, даже понятия не имеешь, что такое гармоническое развитие. Про сценичность и мизансцену вообще не слышал.

— Слыхал про попы-ансамбли, про длинноволосых и безголосых дармоедов, — озлился Николай.

Анна смерила его с ног до головы уничтожающим взглядом:

— Темнота! Тебе ли судить?! А если взять эстетику, то ты вообще лопух — ни бельмеса не смыслишь.

Николай пошел опять на попятную, пробормотав:

— Разве я, Аня, спорю?

— Если бы не напел мне, наивной, тогда в уши, то где бы я теперь была!

— Высо́ко, — кивнула мать, — очень высо́ко!

— Не спорю. Лучше, красивше тебя никого в районе нет.

— То-то ж! Все при ней: писаная. Женка, вишь, тебе попалась видная, — снова вмешалась Серафима, — не чета другим. Такую-то, малой, поискать с огнем! Она где хошь не пропадет. Что лицом, что телом, да и по уму не вдарит в грязь. Ты должон, зятек, за подол ейный держаться.

Николай чувствовал, что обмякает, теряет твердость.

— Верно. Верно, мать, — поддакнул он, и только у него шевельнулась мысль, что сам же топчет собственную гордость.

— За ней-то, нябось не позабыл, вой-какие сватались! — продолжала Серафима. — С самого областного центру приезжал артист. Чуток не вышла за него. Тебя пожалела. А вышла б — в чистой жисти жила, не чета этакой, эва! Цени, зятек, какую отхватил женку-то!

— Я ее не хулю. Я про молву говорю, — бормотал, оправдываясь, Николай, будто он был виноват в пущенной молве.

Анна поставила на стол горячий самовар. Он как бы внес на минуту умиротворение, и собравшиеся под одну крышу люди эти почувствовали себя счастливыми. Тут на пороге появилась маленькая фигура Ивана Ивановича. В такое тяжелое время для сына надо было удержать его от засасывающего порока, от водки: он видел, что Николай не находил сил устоять.

Иван Иванович шел, понятно, не ради того, чтобы обвинить сноху с ее матерью, но с одной мыслью и желанием — если возможно, повлиять на них, открыв им истины добра и любви, на которых от века держится жизнь.

Анна все с той же подчеркнутой предупредительностью и внимательностью, с какой разговаривала в этот вечер с мужем, встретила и свекра.

— А, проходи, проходи, батя. У нас, видишь, самовар.

Тишков присел с краю стола.

— Все хорошо, батя, все в норме… да! — Николай, хмельной, суетливый, подмигивал отцу, подсовывал ему тарелку с закуской, налил шкалик.

— Я по дороге заглянул, — сказал Иван Иванович.

— Ты заявился меня воспитывать! — вдруг взвизгнула, не выдерживая напускной роли умиротворительницы, Анна. — А я-то, батя, не пугаюсь. Никого не пугаюсь. Плевала на всех. Пускай говорят завистники. Им ничего не остается. Сермяжина проклятая! Я уезжаю в поселок. Представьте себе, буду работать в ансамбле! Не нашим клопам чета.

— Тут у нас не одни клопы водились, молодуха, — возразил ей Иван Иванович, — складывались и большие песни.

— Слыхали мы про то, между прочим, — бросила с насмешкой Анна.

Разговор не вязался; посидев короткое время, Иван Иванович поднялся. Сын вышел его проводить. Он виновато покрякивал, стыдясь в присутствии отца за свою слабость перед женою.

— Пугает? Или верно порешила уехать? — спросил отец обеспокоенно.

— Все наладится. Ничего… ничего… — бормотал Николай, притаптывая окурок.

— Сохрани гордость, сын! — только и сказал отец, потяжелевшими шагами уходя от их дома.

Николай вернулся с улицы. Анна не смотрела на него.

— Ты что… взаправду собралась в поселок?

— А ты думал, со своей красотой стану тут гнить? Да, я решила. Поселок недалеко… буду заглядывать.

Дня через три, уволившись из магазина, недоступно-высокомерная, в лучшем ярко-красном платье шла она к автобусной остановке. Было раннее теплое утро, над Днепром дымился туман, то тут, то там по всему Демьяновску кричали петухи, где-то хрюкали свиньи. Анна округлившимися глазами озиралась вокруг, враз чужое и ненужное стало ей тут все, будто винный дурман кружил ей голову. Запах майской зелени на миг пробудил в душе ее что-то чистое, голубое, давно утраченное… Она кусала припухлые губы, до самой автобусной остановки не проронила ни слова. Молчал и Николай; ненавидел и одновременно любил же он ее! Тарантулом ворочалось в груди сердце, сушила его испепеляющая тоска. Умом хорошо понимал, что надо бы радоваться расставанию, но туманила глаза пленка горьких, обжигающих слез… Они остановились под ракитой, за ветками бирюзой сверкала днепровская гладь, и на нее жадно, широко раскрыв глаза, смотрела Анна.

— Коля, — выговорила она сдержанно и глухо. — Прости… Знать, я виноватая. Ты уж прости меня!

— Нюра, вернись! Вернись, пока не поздно! — вскрикнул он надорванно.

— Что с воза упало, то… В поселок ко мне не езди. Я сама… — Она не договорила, по губам ее скользнула жалко-высокомерная улыбка, и, должно быть боясь, что сможет переменить решение, торопливо, не оглядываясь, заспешила к автобусу, юркнула в дверь, тот дернулся и мягко, плавно покатил по туманному проулку.

Николай, ничего не видя, будто ослепший, зашел в приречные ракитовые кусты, опустился на молоденькую траву, сотрясаясь от тяжких, безмолвных рыданий; уезжала она недалеко, но он чувствовал, что их жизнь разрывалась.

Шагах в десяти от него, в лозинах около нацелованной водой светлеющей отмели, зашелся, рассыпал виртуозные, немыслимо тонкие колена курский зазнобушка соловей.

XXIV

Еще зимой Зинаида писала родителям: «С Василием мы живем плохо, и нельзя загадывать, как получится дальше…» Последующие редкие ее письма подтвердили предположение Ивана Ивановича, зародившееся у него еще раньше, в прошлогодний приезд их: вряд ли они уживутся. После третьего такого послания Иван Иванович спросил Дарью Панкратовну:

— Что ж ты об этом скажешь, мать?

— Ихняя семья разладилась, — только и ответила та.

— Там-то худое я, признаться, ждал, а вот в Колиной жизни такого не предвидел, — сознавался он.

— Срам-то какой, Иван: от живого мужа ушла, — загорюнилась Дарья Панкратовна.

В конце мая Зинаида вместе с сынишкой вдруг явилась к родителям. Она похудела и изменилась внешне за минувший год. И в прошлый приезд родители нашли в ней разительные перемены, но нынче они еще более бросались в глаза. Взгляд Зинаиды сделался суше и жестче, около губ пролегли глубокие морщинки.

«Как все проходит — будто молния на небе, — не остается и следа», — думал отец, вглядываясь, сострадательно и ласково, в родные черты своего детища.

Но если вид дочери угнетал стариков, то совсем другие чувства испытывали они, глядя на внука Сережу. Прошлым летом мальчик выглядел бледненьким и скучным, за исключением дня приезда, так что старики Тишковы даже обеспокоились за его здоровье, — нынче же это был розовощекий, весело-шаловливый крепыш, сразу же огласивший дедушкину-бабушкину обитель заливистым, заражающим всех бодростью смехом. Едва только войдя на двор, Сережа самым первым делом потребовал показать ему всех обитателей, то есть всю живность.

— Как коза, деда? — сгорал он от нетерпения увидеть животину, которая прошлым летом угостила его своими рогами.

— У нее, брат, целая семейка, — ответил Иван Иванович, вдруг испытав при виде веселого внука прилив бодрости и счастья.

— О, какие чертенята! — воскликнул Сережа, хватая за рога подпрыгивающих козлят. — Здорово! Отлично! Я, деда, очень рад. А, Машка, здравствуй. Фу какая ты грязная! — Но он все же не без удовольствия почесал у блаженно похрюкивающей свиноматки Магнолии за ушами. — А детки у нее были?

— А как же, само собой, — со сдержанной улыбкой сказал Иван Иванович.

— А, Фирька! Ну-ну, не шибко! — раскланялся Сережа с гусаком, который шипел и вытягивал шею, как бы норовя ударить мальчишку. — Живой?

— Пустили на развод, — вполне серьезно, как взрослому, пояснил дед.

Глаза мальчика пали на важно дравшего мусор своими мускулистыми, со шпорами, ногами и ярко налитым гребнем петуха Акима, который выглядел еще величественнее и надменнее гусака Фирьки. Вид Акима говорил: «Хоть ты и хозяйский внук, но сущий несмышленыш, и я не желаю на тебя обращать внимания!»

— Тот самый, что ли? Аким?

Ивану Ивановичу опять понравилась памятливость внука к их хозяйской жизни, и, ласково дотронувшись шершавой ладонью до его волос, похвалил:

— Молодчина, помнишь!

— Прекрасно! Чудесно, очень люблю! — приговаривал Сережа, приходя в неописуемый восторг от того, что он здесь видел: все это было так непохоже на чопорную чистоту их ленинградской квартиры, и он испытывал истинное удовольствие.

— А в лес пойдем? А в поле? А купаться уже можно? А рыба есть? — не заботясь о том, получит или же нет он ответ от деда, спрашивал Сережа, бросившись к Полкану, показывавшего, в противоположность гусаку и петуху, доброе отношение к нему: вилял усиленно хвостом и прыгал на грудь, норовя лизнуть его нос. — Ну-ну, брат, я тебя хорошо помню. И, можешь представить, люблю. Да, — говорил с достоинством Сережа, но это ему трудно давалось: он тут же кубарем покатился с Полканом по двору.

— Это что такое? А ну прекрати! — крикнула в окошко Зинаида.

— Ну а что же Вася? Живой? — спросил Сережа про ежика, когда голова матери исчезла в окошке.

— А куды ему деться? Вон погляди, — указал Иван Иванович на колючий седой шар, двигавшийся в огород, где была посажена картошка.

Сережа хотел было подойти к ежику и поговорить с ним про его жизнь, но ему стало чего-то не хватать во дворе, и он отпросился у деда выйти в переулок, где бегали и визжали соседские ребятишки.

Иван Иванович же заспешил в хату, предугадывая тяжелый разговор с дочерью: сердце его билось часто и тяжело. Раньше, когда дети росли, и он, и Дарья Панкратовна считали, что их заботы и переживания кончатся, как только станут они на ноги. На деток накидывались болезни, и родители много отдавали сил и забот, выхаживая их; потом они стали выпархивать из гнезда, но вместо ожидаемого душевного облегченья явилась еще большая забота о них, так что опять пришлось себе во всем отказывать и надо было жить ради них. Даже Прохор, самый старший и ставший давно уж на ноги, постоянно шел то за тем, то за этим к родителям. И все же, заботясь о детях и теперь, уже о взрослых, Иван Иванович понимал, что отними у него эти заботы, то и сама его, и старухина жизнь тоже окажется укороченной и скудной.

На крыльцо вышел, гремя деревяшкой, Степин. Выглядел он жалко и подавленно; таким забитым и несчастным Иван Иванович видел его в той одинокой жизни в хате-развалюхе, но потом это выражение, слава богу, пропало. «Чуток встревожен. Приехала дочка, и он переживает, что стесняет нас. Золотая душа!»

— Ты куда, Егор?

— Схожу к ребятам, — буркнул, пряча лицо, Степин и спешно вышел со двора.

Три дня назад комиссия приняла здание библиотеки, сказано было много похвальных слов о бригаде плотников, и теперь мужики отдыхали перед новой работой. Зинаида сидела за столом. Дарья Панкратовна выставила все свои закуски, угощая дочку, и в душе Иван Иванович укорил жену за то, что она так уж хлопочет около нее, будто та маленькая. Тишков сел и, взяв ложку, осведомился, обедал ли Егор.

— Чего-то не стал, — сказала Дарья Панкратовна.

— Всех, батя, не пережалеешь, — заметила Зинаида и, нашарив в кармане джинсов сигареты, начала было закуривать, но, заметив устремленные на нее глаза родителей, сунула пачку обратно.

Иван Иванович промолчал.

Тарас Тимофеевич, проследовавший со двора через растворенное окошко, приласкался к ногам Зинаиды, поставив, как всегда в таких случаях, хвост трубой, и она с прорвавшейся нежностью погладила его белую звезду на лбу. Иван Иванович одобрительно и радостно крякнул, заметив этот ее жест.

— А Василий что, не мог приехать? — осторожно попытал отец, не притрагиваясь к еде, и вытащил свою черненькую трубку, но не для того, чтобы закурить, а чтобы лишь занять чем-то не привыкшие без дела руки.

Зинаида вместо ответа показала ровные, белые, крепкие зубы, и родители поняли все то, что она могла бы сказать словами.

— Объясни ж ты нам, Зина! — проговорила, горестно вздохнув, Дарья Панкратовна. — Что произошло промеж вас?

— Я ему не ишак торчать около плиты! — огрызнулась после порядочного молчания Зинаида.

Родители переглянулись тем горестным взглядом, который понятнее всяких, даже самых горячих слов; Иван Иванович посутулился и пригнулся, по-прежнему не притрагиваясь к еде, испытывая при этом свою собственную вину за то, что плохо складывалась личная жизнь и у нее, и у других детей.

— В конце концов, я не старая, — продолжала Зинаида, — почему я должна торчать около кастрюль? Разве я не могу куда-то пойти? Или же иметь самостоятельность? Он, видишь ли, стал заправским деятелем. Ничтожный слесаришка с семи классами! Вообразил, что пуп земли. Лезет в президиумы. Сидит там дубина дубиной. Понятно, что ума большого не надо, чтобы по-бараньи кричать «ура». Слесаришка, вообразивший себя Наполеончиком. Смех. А важность! А мне нужен муж как всякой нормальной женщине. Муж, а не баран на плакате! — уже почти кричала Зинаида, все более подчиняясь силе своего возмущения. — И мне тысячу раз наплевать на его амбицию. «Ты, говорит, должна понимать, что твой муж может высоко взлететь». Бездарный болтун! Делает полсотни ошибок в письме на одном тетрадочном листе. А какова осанка! Дай ему власть, гаду, всех переморит и передушит. Всем отомстит за свои семь классов и за то, что делает сто ошибок на одном тетрадочном листке. Слесари, вообразившие себя Наполеончиками, — это очень даже страшно. Он, подлец, уже и товарищей своих не видит. Хам! Пять лет мусолит шпионскую книгу — не разберешь название, всю ободрал. В президиумы гребется — тут он не прозевает. Пусть почешется около плиты. — Зинаида злобно рассмеялась и замолчала.

— Худо это, дочка, худо, — только и сказал Иван Иванович; он понимал, угадывал правду в ее рассказе о муже, подумал: «Пожалуй, верно насчет Наполеончиков с семилетней грамотенкой». Была огромная, порою очень запутанная, неясная, порою несправедливая к отдельному человеку, со своими безбрежностями, туманностями, со светом и мраком жизнь — всего в ней имелось порядочно, и, имея чуткое сердце, он промолчал. Не сказала ничего больше и Дарья Панкратовна, смахнувшая украдкой непрошеную слезу.

XXV

На другой день, в воскресенье, старики Тишковы и Зинаида с сынишкой наладились вместе с Мартой и ее выводком прогуляться в Митину балку; поросший кустарниками неглубокий овраг давал хороший корм их скотинке, и можно было посидеть на майской, молоденькой траве и подышать свежим воздухом родных полей. Иван Иванович, как и всегда, прихватил и заткнул за пояс топор, чтобы не тратить попусту время и порубить тонких олешин на дрова. Зинаида с живостью согласилась на эту прогулку: после шумного людского моря и хождения по асфальту вдруг захотелось пройтись по тем полям и по лесу, где прошли ее детство и юность, неожиданно всплывшие перед ней из канувшего прошлого. Была у нее еще тайная мысль: повидать сторожку в Митиной балке, в которой жил работавший нынче лесником Петр Бабков. С Петром Зинаида училась вместе в средней школе и даже два года сидела на одной парте. Несмотря на то что она никогда не относилась к нему иначе как с насмешками, всегда считала его серой деревенщиной, теперь же, когда в ее жизни произошла трещина, она боялась признаться себе, что, может быть, только и любила одного его. Еще в прошлый приезд Зинаида узнала про него, что он отказался в свое время поступать в институт, хотя учился лучше всех в школе, подался в лесничество и женился. Но в минувшее лето у нее только возникла шаловливая мысль — неплохо бы его увидеть и легонько посмеяться над ним; нынче вовсе другое чувство и другая мысль гнала Зинаиду на кордон.

Как широко и огромно распахнулся мир, едва Тишковы, предводительствуемые козами, вышли на околицу Демьяновска! Зеленые покатые холмы обильно и полновесно полнились птичьими голосами. Еще месяц назад серые, покрытые шрамами, трещинами и выломами, начисто продутые ледяными зимними ветрами поля сейчас, при общем цветении и росте, сказочно преобразились. Каждая кочка и выступ, всякая лозинка, черемуховый ли, рябиновый или же ольховый куст был от комля доверху обнизан молоденькими, пахучими, нежными листочками, так что благовонный эфир густо насыщал теплый, уже основательно прогретый воздух. А какое великое море цветов разливалось кругом!.. Сперва, как вышли, Сережа забавлялся с козами, прыгал и катался с ними по траве, но чем дальше распахивалось поле, тем обильнее и гуще росли всевозможные цветы, о существовании которых до сих пор он и не ведал. Теперь уже Сережа вовсе забыл про коз, хотя те и пытались заигрывать с ним, и во все глаза, в изумлении оглядывался кругом. Дарья Панкратовна, должно быть, вполне понимала состояние внука, принявшись объяснять ему, что каждое растеньице и цветок живет на свете не сам по себе, чтобы просто существовать, но для общего счастья и благоденствия. Бабушка будто читала ему какую-то удивительную книгу про землю, и он с жадностью слушал ее слова, впитывая их в себя, как губка воду. И, слушая ее мягкий, добрый голос, Сережа вдруг проникся большой и страстной любовью ко всему, что тут росло и жило, особенно он боялся наступить на какой-либо цветок и смять его; мальчик видел, что так же поступали и дед с бабушкой: они вроде и не смотрели под ноги, но во вмятинах их следов не оказывалось ни одного цветка. Одна лишь мать не обращала на них никакого внимания, смотрела прямо перед собой и, казалось, совсем не видела, что было у нее под ногами.

— Как ты ходишь? Не видишь, одуванчик зашибла! А вон совсем раздавила белые цветочки! — покрикивал Сережа на мать. — Бабуля, а это что?

— Мачехин цвет. Хоть он и зовется мать-и-мачеха, да боле подходит к мачехе. Видишь: желтые звездочки — цвет разлучницы. Цвет-то ярок, да невеселый, червленый, боле подходит к раздору, чем к счастью. А вот ландыш — цветок на счастье. Им тело не излечишь, а душу ублажишь, смеяться заставишь. В здешних местах, давно это было, бандит и вор Фирька Конопатый сидел. Такого душегуба на всей земле было поискать. Не приведи бог! Родную мать едва не до смерти забил, отца глаза лишил. Сущий палач. А вот слыхала я, мне его женка рассказывала: незадолго, как Фирьку поймали, как-то раз пришел он к ней из лесу, пинжак и руки его в крови. Сел он на табуретку, вынул из кармана ландышевый цветок, понюхал, поглядел страшными глазами на него, вдруг сделался белым-бел, как коленкор. Сунулся Фирька в красный угол на колени и стал бога просить об помилованье. Вот он каков, цветок-то!

Сережа с самым серьезным вниманием слушал бабушку, не понимая всего того, что произошло с бандитом Фирькой. Но в душе его что-то затрепетало, и к глазам прихлынули слезы, что бывало с ним всегда, когда он испытывал счастье; сейчас он был счастлив оттого, что на свете жило так много цветов, которые приносили людям добро, и что это добро ему вдруг открыла бабушка. Он спросил ее еще про один цветок.

— Росянка. Росою, стало быть, умывается. Оттого и чистая, голубенькая. Ежели с нижних-то листочков отряхнуть поутру росицу да утереть ею болячку или какой порез, то живо затянет. А вот люди ее боятся. А ежели лицо помыть, то станет тоже розовым, нежным.

— А зачем она живет на свете?

— Она сама по себе живет, — как равному пояснила Дарья Панкратовна внуку. — Она и не знает, что живет. Все зародилось за-ради того, чтоб хорошо было. Когда всем хорошо, то и цвету хорошо. Мы его не понимаем, чего он говорит. А он все знает, про что мы говорим. Кажный лист знает. Ежели мы его рвем да топчем без путя, он молча сносит. Не мстит. А мы своей злобой сами себя наказываем. Даже не ведаем, как наказываем.

Иван Иванович слушал мягконапевный, родной голос жены и, не вмешиваясь в ее суждения, потихоньку улыбался, гордясь и радуясь тому, что дано ему было заиметь такую жену.

Зинаида же слушала только краем уха, до сознания ее доходили лишь обрывки слов матери, — она не могла избавиться от тяжелой думы про свою жизнь. Об одном упорно думала сейчас она: о Петьке Бабкове. Как-то года через два после окончания школы, летом, она отправилась по грибы, отстала от девчонок, заблудилась и, выйдя на полянку, вдруг заметила около сторожки Петьку. Тогда она сильно обрадовалась ему. Хлынул светлый, обильный, сквозь солнце, ливень, она враз вымокла до нитки, села в мокрую, пахучую густую траву и громко заплакала, сама не зная отчего… Оттого ли, что прощалась со всем тем, что окружало ее, оттого ли, что в ней уже жила, хотя еще и смутная, мысль уехать, навсегда порвать с родным захолустьем. Тогда Зинаида не могла бы объяснить значения своих слез, которые все лились и лились, сами собою, из ее глаз. По испуганному виду Петьки поняла, что он сильно любил ее. Господи, что бы она сейчас дала за то, чтобы воротилась та минута, тот ливень и тот Петька!..

— Ах, какие миленькие цветики! Бабуля, смотри! Не смей, не смей топтать! — напустился Сережа на мать, крепко вдавившей в траву нежные малиновые созвездия.

Дарья Панкратовна залюбовалась трепетным выражением лица внука.

— Иван-чай три болезни лечит. Листочки выгоняют одну хворь, цветки — другую, а корешки — третью. Трех докторов заменит и пользу большую даст. С ним, говорят, живи припеваючи.

— А чего его зовут Ивановым чаем?

— Один человек болел. Иваном звали. Такой злющий был человек — хуже бешеной собаки. Его боялись люди, как чумы. И вот раз его женка заварила ему кипреем чай. Налила. Сидит — змей змеем, глазом буровит, не притрагивается. Махнул рукой — кружка с чаем хлопнулась об пол. Женка его мудрая была, терпеливая. Налила ему новую кружку. Иван и тую разбил. Подобрала опять черепки, молча налила третью. Иван дохнул пару и, знать, почуял аромат. «Ты чем это заварила?» — спрашивает. «Кипреем», — отвечает. «А вот я счас тебе им в рожу», — схватил он было кружку, да в нос ему опять плеснуло благодатью. Отпил малость, приложился — махом опорожнил всю кружку. Выпил это он чай, сидит. Перед тем лицо его было мутное, темное. А тут — засветлелось. Даже не верит: смеются у мужа глаза. «Ты, говорит, из моего нутра беса выгнала. Сидел он, проклятый, там, а теперь, видать, издох». «Вот, правда, Ваня, — говорит она ему, — потому что всякий цвет и корень имеет силу, коли в тебе злобы нету. Это, говорит, из тебя не бес вышел, а злоба, душа ж твоя за другою душой соскучилась, тоска ее взяла, и стало ей пусто одной. А раз цвет такой тебе помог, то давай и имя ему дадим: прозовем его «Ивановым чаем». Долго потом Иван дивился на свою жену. Сделался он добрый, с тех пор ни единого худого слова не говорил ей. И все просил у ней прощения и всякий раз плакал, коли видал чье-то страданье.

— Какой маленький цветок, да сильный! — проговорил в восхищении Сережа, сев на корточки и любовно дотрагиваясь кончиками пальцев до розовых лепестков.

Иван Иванович опять ничего не сказал, снова погордившись своею женой.

Марта между тем остановилась на том месте в неглубоком овраге, где стояли, собранные веером, ольховые жердины, заготовленные Иваном Ивановичем на дрова, и где кругом лежало и стояло много сухостоя, а также росла сочная, густая, лопушистая трава и кудрявился листочками подрост-кустарник — вольготная еда для коз.

— Малость порублю, а вы посидите, — сказал Иван Иванович, беря в руки топор и обретая особенно приподнятое состояние духа, как всегда перед началом работы, которую он любил.

— Немного прогуляюсь. Не беспокойтесь, если приду не скоро, — предупредила родителей Зинаида и быстро пошла, будто подгоняемая в спину, по поднимающейся из оврага тропинке с одним желанием — поскорее увидеть сторожку…

XXVI

Как много простиралось тут земли! Прямо перед ней лежало сравнительно ровное, засеянное хлебом тучковское поле (она с трудом вспомнила его название); сбоку его шла ровная проселочная, уже глохнущая дорога — пропадала вдали… Сердце Зинаиды всколыхнулось и сладко заныло, как это случается, когда пробуждаешься от радостного сновидения. По этой дороге ехала она, десятилетняя девочка, куда-то с отцом на широкой, набитой свежим сеном фуре. Господи, как тогда радовалась жизни! Сами собою из ее глаз покатились слезы — светлые, тихие, счастливые, душа ее размягчилась под воздействием силы воспоминаний… За полем, которое она очень скоро миновала, открылось озеро с полуразвалившейся, давно покинутой и забытой людьми мельницей. Не только мельница-труженица (Зинаида носила вместе с братом сюда что-то молоть), но и озеро было покинуто теперь людьми. Она это определила по первому взгляду на него — непролазным морем осокорей и тростника были опутаны его берега, так что нигде не виднелось даже узенькой тропки, чтобы спуститься к воде. Мягкий и ровный солнечный свет обливал озеро и мельницу. Но такое безлюдье и запустение только в первую минуту повергли в уныние Зинаиду. Присмотревшись к озеру, Зинаида нашла в нем ту заповедность, какая сохраняется лишь в тех углах, куда редко ступает нога человека. У самого берега покоились глянцевитые, ярко-зеленые широкие листья, над ними стояли и слегка, едва заметно трепетали сахарно-белые, непорочной чистоты, с глазурью в глубине лилии. Черные и рыжие проворные жучки сновали по стеклянно-недвижимой воде, делая тоненькие прочерки зыби. Однако неподвижное, тихое озеро говорило больше о грусти, чем о торжестве жизни, — это состояние Зинаида определила, постояв минут пять на полусгнивших мельничных мостках. Она поняла, что не только мельница, но и само озеро ждало своей погибели: по нему были раскиданы зеленеющие островки, и нигде не виднелось ровной чистой и глубокой воды. Внизу, под мостками, скатываясь с осклизлых и обомшелых досок, глухо-утробно гудел водопад. Мельница тяжело похилилась на один бок. Испытывая неосознанный страх, Зинаида поднялась на бугор, сняла туфли и пошла босая по теплой и мягкой траве сбоку дороги. С возвышенности она оглянулась на озеро и мельницу, подивившись опять тому, что почти не узнавала их — все уже было забытым, чужим, и только глубокое чувство, запрятанное в ее душе, говорило, что тут прошло ее детство. Смутно вспомнила, как один раз тонула в озере.

Между тем она миновала жидкий осинник и вышла на другое поле — Лучкино. Дорога, которую она ясно помнила, уже не угадывалась здесь, и ей пришлось идти по травяным дерновинам, лугом. Не раз она бороновала на этом поле совсем еще девчонкой. Мечтала, дурочка, выучиться на артистку. И вот ничего нет, кроме воспоминаний… Но радость, хотя и смутная, явившаяся будто исподволь, коснулась ее души. До нее донеслись милые серебряные трели, и она запрокинула голову, глядя в синее высокое чистое, лишь слегка оправленное по горизонтам белыми тонкими облаками небо, — прелестное создание, жаворонок, распустив веером крылышки, висел над нею… Она остановилась и с минуту слушала его песенки. Так прошло блаженное мгновение, когда она чувствовала себя счастливою от одного сознания, что живет на свете. Зинаида поняла: состояние легкости и счастья — это было не что иное, как ее чувство к Петру Бабкову. «Я его скоро увижу, и если он… — самой себе было стыдно выговорить, — если позовет — все брошу и навек останусь с ним в сторожке». Голос же другой Зинаиды подсмеивался над ней: «Ничего не будет. И ты знаешь сама. Все обман. Обманываешь себя». Зинаида не стала слушать своего же двойника и пошла дальше, удивляясь тому, что казавшийся таким близким лес все не подступал к ней. Поле незаметно кончилось, и она вошла в мелкий березовый и еловый подрост на месте гарей и опустошивших порубок: кругом виднелись пни и черные, обгорелые круговины, на которые наступала молоденькая травка и кустарник, старавшиеся возместить погубленное огнем и безжалостной рукой человека. Лет десять назад, и Зинаида хорошо помнила, на этом месте стоял довольно еще густой старый лес, в который демьяновцы любили ходить за ягодами и грибами; теперь же березняк и ельник, жидко растущий по большому участку, открыл солнцу и свету теневые, заповедные, мшистые кочки, вокруг которых, бывало, густо росли лесные ягоды — костяника, черника, голубика, ныне полностью вывевшиеся. Но, несмотря на то, что старый лес был погублен, здесь все же приятно пройтись между пней и синих можжевеловых кустов, посидеть в скудной тени, подышать чистым травяным настоем, чтобы набраться силенок для жизни в городской толкучке. Зинаида знала: в левом углу бывшего леса должна находиться речка, названия которой она уже не помнила, — в памяти осталась голубая, журчащая по цветным камешкам, в узких травяных бережках вода. Она любила ею ополаскивать лицо и руки. Не ошиблась: речка еще жила на свете и все так же, несмотря на всякие перемены, какие происходили с жизнью и с людьми, спокойно и неторопливо, с тихим перезвоном текла в своем извечно пробитом русле. Также открылась ее взору цветная галька на дне, той же чистотой и свежестью пахнуло от голубовато-прозрачной воды. Зинаида стала на колени, ополаскивая потное, разгоряченное лицо, и, опустив в воду ладони, испытывая давно утраченное блаженство, посидела, ни о чем не думая, минут пять. Ей очень хотелось сделаться маленькой, ни о чем серьезном не думающей, — хоть бы воротиться на часок в детство!.. Однако другая Зинаида, не верящая никаким ее чувствам, подзуживающе стала насмехаться над ней. Слезы снова заволокли ее глаза. Именно на этом месте, когда они кончали десятый класс, Петька сказал ей беспощадные, пронзительные слова. Он внимательно посмотрел в ее белое красивое, с прямым носиком и с крупными глазами лицо, потом перевел взгляд за речку и с легкой печалью произнес:

— Видно, ты будешь несчастная.

Никто до Петьки не говорил ей таких обнаженных и приговаривающих слов. Она засмеялась, выгнула высокомерно полудужья бровей, распрямилась — стояла над ним (он сидел на камне) горделивая, спросила его с насмешкой:

— Случайно, не на картах нагадал?

— Жаль, но так получится, Зина, — ответил он, обезоруживая ее своим добрым и грустным выражением лица.

«Да, а я-то правда несчастная!» — подумала Зинаида сейчас, вдруг утеряв интерес к речке и уходя от нее; она это впервые сказала себе. «Не от красоты — ее у меня нет, а отчего-то, отчего-то ж да я несчастная? Если Петр… позовет… останусь с ним. Все брошу», — и, сама ужаснувшись такому своему решению, Зинаида не заметила, как вошла в густой, чудом пока уцелевший лес. Заповедная глушь и великая тишина испугали ее. Она всегда пугалась одна в лесу, но постепенно страх отпустил ее. В глубинах чащи стояла полумгла, но здесь, вдоль разбитой колесами, разъезженной дороги, были прореди и достаточно светло. От старых, охваченных дремой елей исходил, будоража и радуя ее, крепкий, будто винный, смоляной дух, и эти места торопилась поскорее миновать Зинаида: запах хвои она не любила, называя его кладбищенским. Но как посветлело у нее в душе, когда она вошла в дубовую засеку и узнала старый, стоявший с краю поляны, трехсотлетний дуб. Громадный серый, на вид невзрачный, со своими торчащими толстыми мертвыми суками остов дерева-великана поразил ее своей могущественной силой. И, глядя на дуб, Зинаида прошептала: «Ничего мне больше не надо. Только б он позвал. Милый дуб, я тебя каждый день буду видеть…» Все ускоряя шаг, Зинаида двинулась дальше, дубовая засека кончилась, и она увидела на небольшой поляне маленькую, крытую потемневшей дранкой, с петухом на фронтоне, лесничую сторожку.

XXVII

Около крыльца стоял карапуз лет четырех со смышленым, испачканным землей лицом, чем-то, — может быть, ей так показалось, — похожим на Петькино, босой и в продранных на коленках штанишках. Мальчик внимательно смотрел на нее, пока она подходила к крыльцу. Лишь сейчас Зинаида поняла свою ошибку: до сих пор ни разу не подумала о том, что у Петра могла быть жена, семья. В сознании ее продолжал стоять тот без памяти влюбленный в нее Петька, за которого, как тогда считала Зинаида, могла пойти только какая-нибудь уж очень глупенькая простушка. Вот же: сама не ожидала, что могла так опечалиться, увидев Петрова мальчишку! Под глазницами окон, почуяв тяжесть в ногах, она медленно поднялась на крыльцо, прошла через сени, постучала в дубовую дверь и, услышав показавшийся ей незнакомым голос: «Входи!», не совсем уверенно открыла и шагнула через порог. Ей не хотелось видеть его жену. Зинаида облегченно вздохнула: в сторожке находился один Петр. Он сидел на маленькой скамеечке и ловко, как мастер-сапожник, прибивал подошвы к женским босоножкам. Она заметила, что Петр немножко сконфузился, должно быть совестясь перед нею за свой вид; щеки его покрылись румянцем, а в глазах промелькнуло детское выражение. Он положил молоток, отряхнул с фартука обрезки и спокойно, без тени суетливости (раньше-то, помнила, трепетал) поднялся навстречу ей. Они поздоровались и замолчали, как бы боясь сказать что-то лишнее, хотя им не было смысла таиться и что-либо скрывать.

— Приехала в гости и решила, Петя, заглянуть к тебе, — проговорила Зинаида, и ее напряженная улыбка сказала ему: «Теперь все зависит от тебя: если ты захочешь, то я останусь здесь».

Все это быстро понял Бабков, перенесясь мыслями к тому времени, перед ее отъездом на Север, когда так сильно страдал и плакал по неразделенной и горькой своей любви… На дне его сердца остался один смутный, туманный след, не более как воспоминание, — по первому впечатлению определила Зинаида. Но не хотела тому верить.

— С какой радостью, знаешь, я прошлась по полям! А озеро задичало совсем. Жаль!

— Да, затинилось, — кивнул головой Петр.

— Расскажи же мне, Петька, как ты тут живешь? — доверительно улыбнулась ему Зинаида: она вовсю старалась, чтобы в таком своем виде, как и тогда, понравиться ему.

— Ты ж видишь: лес, — скупо ответил Петр, и по интонации его голоса Зинаида поняла, что он не тяготился такой своей жизнью.

— Прелесть, как хорошо! Тихо, покойно. Раньше я бежала от такой тишины. Теперь — совсем другое дело… — не договорив, призналась она.

Петр молча и спокойно смотрел на нее, видимо ожидая, что она еще скажет.

Все определеннее Зинаида чувствовала, что не тот восторженный и обожавший ее Петька сидел нынче перед ней.

— Давно ты в лесничестве? — продолжала она расспрашивать его.

— Восьмой год. Садись. Угостить-то тебя чем? У нас тут еда простая.

— Не голодная. А там, на Севере, я, Петька, не очень… прижилась.

Чуткий Бабков угадал, что, по всей видимости, намек ее относился к неудачно сложившейся семейной жизни.

Он снова с тактом промолчал, не расспрашивая ни о чем ее, так как предугадывал то, что она могла рассказать ему.

— Ах, если бы вернулась та весна! Помнишь, как мы все собрались? Я тогда, Петя, подумала: мы простились навек со счастьем!

— Счастливыми бывают не только одни дети и молоденькие. Старики тоже. Тут, Зина, главное, на каком корню держится твоя жизнь, — сказал Бабков без тени поучительности; он видел, что эти его слова не воспринимались ею.

— Скажи, а тебе больше ничего не хочется? — спросила Зинаида, и в ее глазах промелькнули искорки надежды. Тайный смысл ее слов значил: «Тебе не хочется переменить свою личную жизнь? Ты видишь — я пришла к тебе».

Петр догадался, куда она клонила.

— Как же, — ответил с добродушной улыбкой, — еще вот надо Тутову луговину сосняком засадить.

— Да, конечно, — проговорила она рассеянно, поглядывая в окно, в которое был виден играющий во дворе мальчишка. — У тебя славный пацан!

— Еще надо, чтоб из него человек вырос.

— Почему ты не стал поступать в институт?

— А почему туда должны поступать все? — спросил и Петр.

— Но ты ведь лучше всех успевал. И потом, как я помню, ты хотел учиться.

Петр вколотил последние гвозди, оглядел подошву, снял босоножку с лапы — ко всему этому он был так оскорбительно внимателен (больше, чем к ней, — так ей показалось), что Зинаиде хотелось бросить ему какие-либо резкие, колкие слова, но, вспомнив все задуманное, сдержалась.

— Я лес люблю, Зина. Всегда любил, — ответил он.

— А вдруг из тебя вышел бы ученый?

— Гадала, знаешь, бабушка.

— Скажи… ты вспоминал обо мне? — Вопрос этот стоял в ее голове всю дорогу на кордон. От волнения на щеках Зинаиды проступил тонкий румянец.

— Разве ты в том нуждаешься?

— Может быть…

— То, что было, уже все ушло, Зина, — ответил он ей тихо.

— И ничего не осталось?

— Ты лечиться сюда приехала после житейской толкучки. Да и того не воротишь, — он сдержался, чего-то не договорив.

— Но ведь ты про меня ничего-ничего не знаешь! — вырвалось у нее; углы губ ее дрогнули и опустились.

— Знаю.

Под окнами послышались ласковые голоса — матери и ребенка, и Зинаида заметила, каким нежным, мягким светом озарилось лицо Петра. «Разве ж способен на такое мой барабан?!» — смятенно и горько подумала Зинаида, машинально поднимаясь со стула.

В сторожку вошла с мальчишкой на руках рослая, сильного сложения, с крупным приятным, открытым лицом, на котором светились умом и душевной добротою большие серые глаза, одетая в простенькое, в горошек, ситцевое платье и в стоптанных сандалиях на крепких, тронутых загаром ногах женщина. Она горячо поцеловала ребенка, пригладила светлые, такие же, как и у нее, волосики и опустила его на пол. Зинаида ожидала, что у жены Петра вспыхнет при виде незнакомой женщины в ее доме ревнивое чувство, но она ошиблась в этом.

— Что же ты, Петя, не угощаешь гостей? — укорила она мужа.

— Верно! Вот недотепа! — встрепенулся Петр. — Садись к столу, Зина.

— Нет, я пойду, уже поздно, — сказала Зинаида, заметив, каким любящим взглядом переглянулся Петр с женой, и чувствуя еще большую пустоту в душе оттого, что она никогда не испытала ничего подобного в своей несчастной семейной жизни. Подавляя подступающее рыдание, плохо видя дорогу, уже не слыша птичьего благовеста и ничего не видя по сторонам, она торопилась поскорее выбраться из леса.

Домой, на Север, Зинаида уезжала на другое утро. Сережу она оставила погостить у родителей. Провожал ее отец. Иван Иванович хотел сказать ей при прощании какие-то главные, значительные слова о жизни, о том, что ее надо прожить по сердцу, по закону доброты, а не по одному лишь голому рассудку, но слова эти так и не сорвались с его губ.

XXVIII

Как-то в середине лета мужики-плотники выехали за отделочным материалом в Рыкалово — дорога лежала не так близкая. Снарядились на трех коммунхозовских подводах — демьяновские руководители, не в пример другим, широко использовали конно-гужевую силу, и район имел порядочное число лошадей. Ехали Иван Иванович, Назаркин, Степин, Иннокентий Сергеевич — ради подработки к пенсии — и Петр Лушкин. Тишков взял с собой напросившегося в поездку внука Сережу, который, как он видел, любил природу и новые места. Выехали они с третьими петухами. Над Демьяновском дремали еще сумерки, туманно-мглисто было и в полях. На небе голубым разливом играли звезды, и над Сережиной головой стоял и бежал вместе с двигавшимися подводами тоненький синий месяц. Сереже казалось, что надо было только протянуть руку, чтобы ухватить его за нижний рог, и, покосившись на темные фигуры деда и Лючевского, удостоверясь, что они не смотрят на него, порывисто ткнул рукой в небо, однако растопыренные его пальцы ничего не поймали. Обругав себя за нерасторопность, мальчик стал смотреть в туманные, едва проступающие из мглы поля, казавшиеся ему таинственными, но такое занятие скоро наскучило, он закрыл глаза и под стук колес и пофыркивание лошадей погрузился в дремоту. Запахи трубки деда, летошнего сена и дегтя исчезли; Сережа дремал, ему грезились сновидения: собаки, с красными гривами лошади, белая дорога, но одновременно он чувствовал, что спит не дома, а куда-то едет, что темная фигура справа — деда, слева — неприятного ему Лючевского, а сзади, должно быть, сидит Назаркин; что вверху все бежит и бежит синий месяц, а может быть, и не месяц, а едет на метле ведьма; ах, какая она страшная: вся в шерсти, глаза горят, как угли, руки длинные, костлявые; потом ведьма пропала и на небе стоял дедов-бабушкин петух Аким, он кивал головой и говорил ласково, человечьим голосом; потом возникла на дороге белая лошадь и тоже заговорила о том, как ей трудно быть лошадью.

Должно быть, он долго видел эти сны, потому что когда очнулся и открыл глаза, то едва не вскрикнул от теплого и яркого света. Теперь от его уныния не осталось и следа. Небо было чистым, бесцветным и бесконечным, и в его глубинах уже не чувствовалось загадочности. Высоко над лесом, на том месте, где краснелся Марс, стояло горячее, раскаленное, брызгавшее и обливавшее поля, подлески и кусты — все, что видел Сережа, — солнце. Ровное шоссе, недавно проложенное, вело в теплую, тоже залитую светом даль. Там же, где оно кончалось, синели и манили к себе таинственные леса, манил и призывал ветряк, стоявший в пространстве на возвышении, и было странно, что чем ближе к нему подъезжали, тем все дальше он отступал в глубину полей. Над молодыми, бурно росшими хлебами по обеим сторонам дороги сквозил тонкой голубоватой кисеей пар испарений, или же «дых земли», как заметил дед Иван Иванович.

По березнякам и осинникам, через которые проезжали, стояло целое море сочной, густой, по брюхо лошадям, травы. Уже начал жалить лошадей водень. Медленно, величаво, похожие на белые причудливые города, проплывали на высотах облака. Воздух прокалился, туго, однообразно гудел от боя кузнечиков и казался тяжелым, металлическим, неподвижным. Притомленные жарой травы источали так много медоносных соков, что у Сережи легко кружилась голова; сон давно отлетел прочь, и он с любопытством оглядывал речку и стадо коров, мирно пасущихся по долине. Иногда проезжали, поднимая пыль и вспугивая кур, какую-либо деревеньку, иногда жалкие ее остатки — вдоль заросшего травами проселка уже ненужно чернелись две или три хаты. При виде их Иван Иванович только тяжело крякал и объяснял, сколько — еще лет семь назад — насчитывалось дворов в деревне. Вот и еще миновали одну такую деревеньку; темные крыши придавливали постройки, плетни, задичавшие фруктовые деревья, бани и сараи, — все уже глядело в землю, уходящим, отжившим, должно быть, свой век… Только одна старуха показалась во втором от краю дворе, долгим и внимательным взором провожала она подводы с мужиками и проносящиеся куда-то мимо машины. На крышах, лопухах и плетнях лежал слой пыли.

Назаркин не узнавал знакомых мест, хотя и глядел во все глаза. Пусто как-то было кругом… Не виднелось многолюдных деревень, какие он помнил; то тут, то там лежали глохнущие проселки.

— Ишь, сила-то какая! — проговорил он, вздохнувши. — Тридцать-то годков назад полюднее было в наших краях. Прос-таки не узнаю своей земли.

— Время, — вздохнул и Иван Иванович.

— А чего жалеть? — спросил Лючевский, поглядывая с равнодушием на окрестности: видно было, что он не печалился от вида угасания старых деревень.

— Как чего жалеть? — напустился на него Петр. — Басурман ты, что ли? Пуповина ж наша!

— Кому пуповина, а кому развлекательная, брат, картина, — поддел Лючевского Степин.

— Слушай, брат, — ты меня, будь любезен, не касайся! — вздыбился Иннокентий Сергеевич; на его голове даже встопорщились волоски.

— Не затевайте ссору, — остановил их Иван Иванович.

— Злости и грызни тогда тоже такой не замечалось, — сказал Назаркин.

— Это правда, — кивнул Иван Иванович.

— Вчера иду мимо Сивцовых, думаю, дай-ка я попрошу кваску. Стучу, вхожу. За столом — хозяйка, толстая, красная, уписывает щи. «Кваску, говорю, испить не дашь ли?» Она ж мне показала кулак: «А энтого не хошь? Шляются тут всякие. Пошел прочь, дядька. Какого рожна лезешь?»

— А чего, спрашивается, побирушничать? На всех не напасешься, — сказал Лючевский, покрыв голову своей облезлой, с обвисшими краями шляпой, по виду еще довоенной.

— Он же не милостыню у нее просил, — возразил Иван Иванович.

— Один бес — нечего ходить.

— Ты-то тоже дашь по ребрам, я тебя, Лючевский, знаю, — сказал ему нелицеприятное Степин.

— Добудь своей башкой. Каждый живет для себя, — огрызнулся Иннокентий Сергеевич.

— Одно свое — счастье малое, общее — большое, — заметил Иван Иванович.

— А без своего тоже нету счастья, — тянул линию Лючевский.

— Раньше-то, помнишь, Иван, в гости друг к другу ходили, — продолжал Назаркин. — Ныне, кажись, не ходют?

— Не ходят, — подтвердил Тишков.

— Я такой сдвиг приветствую, — заявил Лючевский, — нечего разевать рот на чужое угощение. Каждый готовит пропитание для себя.

— Да душа-то у русского народа широкая: ей тесно в своих стенах, — возразил Иван Иванович.

— Душа… душа, — проговорил ворчаще Иннокентий Сергеевич. — Мираж. Где она? Фук — и нету. Был бы ум.

— Без души, брат, взвоешь, — высмеял его Назаркин.

— Ум без души что телега без колес, — поддержал его мысль Иван Иванович.

— Очерствел народ, — прибавил Назаркин, вздохнув.

Впереди, из-за березняка, показались серые крыши хат.

— Да ведь это, ребяты, Ушаково! — проговорил дрогнувшим голосом Иван Иванович. — То самое, где наши дрались не на живот, а насмерть.

— Верно: оно и есть, — подтвердил Степин. — Тут фрицам дали под дых, мать их! Долго помнить будут!

— Жуков впервой «катюшами» сыграл, — голос Ивана Ивановича сделался горделивым.

— Мы левей держали оборону. Большое зарево видали под Ушаковым! — с большим чувством выговорил Степин.

— Место-то какое святое! — все тем же дрожащим от большого волнения голосом сказал Иван Иванович. — Что все одно Бородино.

— Слава в некотором роде, может, и преувеличена? — осторожно, чтобы не раздражать мужиков, заметил Лючевский.

— Посидел бы тут в окопах! — поддел его Степин, притушив сигарету о свою облупленную деревяшку.

Назаркин только в этой поездке увидел и осознал, как круто переменилась жизнь и ту степень разрушения деревни, о чем он только догадывался по разговорам людей.

— Земля наша, понятно, великая, да и на солнце есть пятна, — не договаривая, снова сказал Иннокентий Сергеевич. — Значит, не так были крепки деревеньки, если позахирели.

— Вода сталь точит, — возразил Иван Иванович.

«Он нехороший, этот дядька, — думал Сережа, глядя на длинные серые уши и на все неподвижное, тоже серое, большое, с крупным носом лицо Лючевского. — Мужикам все дорого, а ему — нет».

Ушаково уже осталось позади. Вновь тянулись поля, холмы, напоминавшие Сереже головы каких-то немых, неподвижных великанов, которые вросли в землю и живут так, видно, тысячи лет. Миновали разоренное, запустевшее, с кривыми крестами кладбище, но Сереже не было страшно глядеть на обросшие густой травою бугры, и он не мог представить себе, что покоящиеся в сырых могилах мертвецы значились когда-то живыми людьми, присутствие же где-то тут их душ, о которых часто говорила ему бабушка, он тоже не в состоянии был вообразить. Наконец-то за березняком он увидел ту таинственную колокольню, которая давно уже виднелась за полем, и теперь Сережа с большим любопытством рассмотрел ее, не найдя в ней, однако, ничего привлекательного. Наоборот, вблизи она выглядела даже уродливой, почерневшей — блестел лишь крест на самой макушке, — с оббитыми, в дырах, стенами и болтавшимися и скрипевшими на проржавевших петлях дверями.

— Эка захудала-то часовенка! — произнес Назаркин, осеняя себя крестом.

— Опять же вопрос: отчего захудала? — хитро прищурясь на Назаркина, спросил Лючевский.

— Отчего, к примеру, ты лысый? — подмигнул ему Степин, всегда взъерошивавшийся при любом слове его; он угадывал ехидство Лючевского и, имея прямую натуру, не желал давать ему спуску.

— Моя лысина, между прочим, тут ни при чем, — бросил Иннокентий Сергеевич, с достоинством глядя выше его головы; неподвижное лицо его сделалось еще более непроницаемым.

Они замолчали и думали каждый о своем; сидели на передней подводе, которой правил Иван Иванович; Петр Лушкин, правивший третьей упряжкой, тоже подсел к ним, попросив у Степина курева. Петру нравилась эта поездка, он чуял дорожную волю и тихонько, беспричинно посмеивался. Все закурили от кисета Ивана Ивановича и стали прикрывать, кто чем, головы от припекающего солнца. Лошади шли легкой трусцой.

— Вон впереди деревня Пискарево вроде? — спросил Степин Ивана Ивановича. — Много ль в ней хат осталось?

— Мало. У леска видите хатчонку? Лукерьи Лушкиной. Шестеро ее сынов с войны не воротились. Она ж трех чужих взрастила. Старая стала. Да и жива ли, не знаю.

— Я слыхал про нее, — проговорил, вспоминая, Степин, — золотая душа. Да только счастье у нее — хоть с сумой побираться.

— Так-то так, а вот кто в довольстве жил, давно уж в землице. И сыр-масло не помогло. В сытости, брат, — зазьян, — проговорил Иван Иванович. — И правда, много горя натерпелась баба на веку! Дай ей бог счастья хоть на том свете!

— Русская наша музыка: на этом свете — постные щи, а на том — калачи, — усмехнулся Иннокентий Сергеевич.

— Злой ты человек, — проговорил без сердца Степин.

— Мужик-то ей попал не шибко путевый. Все его, ветреного, носило куда-то. То на целину мотался, то кинулся в рыбаки, стало быть в море ходить. Все деньга проклятая, все она! Из рыбаков воротился вовсе развращенный. Понятно, что деревенский-то харч после ресторанного угару дурака не мог прельстить.

— Известное дело, — подтвердил, сплюнув, Назаркин.

— Кинулся он в областной центр, потаскался там годов пять, воротился. У Лукерьи в ту пору на руках были сиротки. Ясно, что нищета. Прохор ей говорит: «В такой ничтожности жить не желаю». Лукерья ж не стала его укорять, обстирала дурного, только и сказала ему: «Думай, Проша, об совести». Он ей: «Вот она йде у меня, ваша совесть», — и похлопал себя по заднице.

— Ах ты шкура! — проговорил возбужденно Петр, ткнув от возмущения кулаком в пространство.

— В пяти верстах, в курортном местечке, в Васюгах, стало быть, наглядел он вдову-генеральшу. Ну и пристроился в ее теплой и сытой домине.

— У генералов — хорошие дачные дома, — подтвердил Степин.

— Пожил он там, пожил… Да говорят же: красив гусь, ан в небе — дотянись-ка! Сколь ни ублажал Прохор свое тело — да начало оно гнить. Стал отчего-то хворать, сохнуть, и в один лучезарный день воротился он в темную свою хату, к Лукерье. Та ничего не сказала ему. Только поглядела, как на изношенного, хворого. «Прости, говорит меня!» «Что, — говорит она, — зло мне на тебя держать? Ты, Прошка, наказанный. Пресытился и себя погубил». После того Прохор года три сох, просил Лукерью свезть его в Дом инвалидов, чтоб она, значит, не мучилась с ним. Ну рази ж поступила б так Лукерья! Ходила, как за малым, а как помер, нашла у него куль денег. «Раз он их пожалел нам дать, — сказала она, — то и впрок не пойдут». И что ж вы думаете, взяла да сожгла их на заслонке. Пойми-ка ты эту душу! — воскликнул с гордостью Иван Иванович.

— Изойди сквозь Европу, до самой Америки, а такой дуры не найдешь, — не удержался Лючевский, хотя и решил вести себя с мужиками скрытнее.

— Твоя Европа пущай еще у нас поучится! — вновь одернул его Степин, уже заметно выходивший из себя при репликах Лючевского.

Иван Иванович подвернул к маленькой, пригнутой к земле, черной, с прохудившейся соломенной крышей хате.

— Покормим коней да и сами трошки перекусим, — сказал он, спрыгивая с фуры.

XXIX

На низеньком, вросшем в землю крыльце показалась тоже низенькая, в калошах на босу ногу, в темном платье и аккуратно повязанная сереньким платочком, чистенькая, с дробным ясным лицом старушка. Это была Лукерья. В дверях, за ее спиною, стояла другая старуха, худая, жилистая, покрытая черным, в горошек, платком, — должно быть, Лукерья предоставила ей свой кров.

— Жива, старая? — ласково обратился к ней Иван Иванович.

— А, Иваныч! — узнала она его. — Далече собрались?

— В Рыкалово, за матерьялом.

— И тебя я помню, отец, — сказала Лукерья Назаркину. — Хворал чи че?

— Была и хворь.

— Ты йдешь пропадал-то?

Назаркин ничего не ответил ей.

— Коней-то будете выпрягать? — обратилась старуха к Тишкову.

— Надо подкормить.

Пустив около двора лошадей, мужики вошли в маленькую хатку и сели за стол, над которым краснелся огонек лампадки. Лукерья налила им в глиняные миски щей, пояснив:

— Што варила, тым и угощу.

— Ну как дети? — попытал у нее Иван Иванович о приемышах.

— Разок в год по письму присылають, — ответила Лукерья.

При этом сообщении на лице старухи не было и тени озлобленности, чему удивились мужики, кроме Ивана Ивановича: тот знал ее характер.

— А в гости-то наезжают? — вновь спросил он ее.

— Неколи, видать, ездить-то, отец. Катька, младшая, не стану бога гневить, по-за летось на пять ден заежжала. Платок вона привезла, — похвалилась старуха.

— Маловатая плата за то, что ты их подняла на ноги, — заметил Лючевский.

Лукерья умными, еще хорошо зрячими глазами взглянула в его непроницаемое лицо и, доверительно дотронувшись сухой, покрытой мелкими морщинами рукой до его толстой белой руки, проговорила — как ребенку, не понимающему такого простого дела:

— Я-то их, отец, подымала не за плату.

Лючевский тонко улыбнулся такому складу народной мысли, находя его убогим, но удержался от возражения.

— А к себе, что ж, зовут, нет? На жительство? — продолжал распытывать старуху Иван Иванович.

— Тою зимою Иван, старшой сынок, обмолвился. Звал. Грех бога гневить. Письмо-то его храню. Вона, на матице[5].

— В старости тяжело кидать насиженный угол, — сказал Степин.

Лукерья кивком головы подтвердила его слова.

Все время молча сидевшая в уголке худая старуха — что-то вязала, быстро бегая проворными руками, — пошевелилась, положила работу, перекрестилась и, поглядев в окошко, вышла наружу. Там послышались тихие голоса.

— Приютила старую? — спросил Иван Иванович, кивнув на дверь.

— Добра душа, — похвалила вышедшую старуху Лукерья. — Да, видать, только до холодов поживеть-то.

— А там куда? Куда идти-то ей?

— К сестре в Воронеж. Да злыдня, сестра-то. Прости, господи! — перекрестилась Лукерья, так как считала, что осуждать никого нельзя, даже злых людей. — Нас тутка, отцы, цела кумпания! — весело засмеялась старуха, одновременно внимательно прислушиваясь к говору на крыльце.

— Еще кто прибился к тебе? — все спрашивал ее Тишков, чувствуя себя в этой маленькой, тесной хатке, как дома.

— Лизавета. Сама она из Дремова. От деревеньки ихней ныне кола не осталось. Двоих сынов война взяла. Мужик возвернулся и помер. А боле никого, как перст.

— Ей в совхозном поселке наверняка дали бы квартиру, да еще с удобствами, — сказал Лючевский.

— Умен ты, отец, да, видать, не все-то понимаешь, — покачала головой Лукерья. — В той квартире ей одной собакой выть. На восемнадцатирублевой пензии. А тут мы кагалом. Голому с миру по нитке, известно, — одежина. Щец-то ишчо подлить?

— Спасибо, родная, сыты, — сказал Назаркин, перекрестившись.

Старуха вновь пристально взглянула на него и незаметно, потихоньку вздохнула. Сережа только притронулся к еде, и теперь все его занятие составляло рассматривание доброй старушки, которую ему отчего-то хотелось назвать своей второй бабушкой. У нее была, как он почувствовал, такая же ласковая душа, как у бабули Домны, и ему казалась необыкновенной и прекрасной тихая жизнь этих старушек.

— Хлопец-то не голоден? — спросила Лукерья, легонько щелкнув сухими костяшками пальцев по затылку Сережи.

— Сыт. По дороге баранки прибрал, — ответил Тишков.

Вошли старухи. Лизавета была тоже худая и прямая, как палка, востроносая и, видно, проворная на ногу и спорая на всякое дело, она живо скрылась за шторкой, между стеной и русской печью, выкладывая там что-то из большой сумки.

— Круп принесла? — спросила ее Лукерья.

— Гречи нету. Одна ячменная, — ответила та, не без любопытства поглядывая на мужиков и мальчика.

Худая старуха села опять за вязанье, не принимая участия в разговоре. Лизавета принялась стучать на машинке.

— Мала деревенька ваша, — сказал Степин.

— Мала, да жива, — ответила Лукерья. — И вы, отцы, состарились, а я ведь вас обоих мальцами помню, — сказала она Ивану Ивановичу и Назаркину.

— Молодое, известно, растет, старое старится, — сказал Тишков. — Расскажи ж ты про свою жизнь?

— Что про нее говорить-то? День минул — и ладно. Далеко не ускачешь.

— Здоровье-то у тебя хорошее? Не хвораешь?

— По-за летось дуже, Иваныч, хворала. Матерьялу на гроб припасла. Думала, не выкарабкаюсь. Никакого дыху. Ни на понюх табаку. Ить мне нонече восемьдесят сёмый пошел. Давно жи-иву. Много чего видала. Так ничого. Ходи покуда ходится — помри калачиком.

— Да ты сердишься на приемных детей? Что они, черствые, бросили тебя, как собаку? — не понимая, чему было радоваться такой жизни — одиночеству в дремучей старости, — спросил ее Лючевский.

— Во злобе счастья нету, отец. Да и чо мне сердиться-то на них? Мне ничого не надо. Было б им ладно. А мне чо? Я длинный век сжила. Сынки мои родные снятся. — Она на минуту загорюнилась, всплакнула; по щекам Сережи, как-то само собой, тоже покатились слезы, и старуха отметила в уме: «Какой сердечный хлопец!» И под воздействием этих детских, чистых, участливых слез в душе Лукерьи вновь прояснело, точно она озарилась лучом света; горе по сыновьям было тяжелым и постоянным, но оно уже жило в ее глубоко упрятанных чувствах, в тайнике; она подчинялась простому закону жизни — раз глаза видят, то и надо жить. Подавив минутную слабость, Лукерья сделалась сама собой — приветливой, спокойной, и на ее светлом старческом, изрытом морщинами лице не угадывалось ни тени раздражительности или же озлобленности. — Живи, как душа велить, — только и сказала она еще на вопросы Лючевского; тот непременно хотел докопаться: какая же сила держала несчастную, по его понятию, старуху?

Мужики встали и вышли запрягать лошадей. Лукерья стояла на крылечке и со светлым выражением лица крестила их на дорогу.

— Не войду я в смысл такой жизни, — проговорил Лючевский, когда выехали за околицу, оглядываясь, — фигура Лукерьи все еще виднелась на крыльце.

«Дядька никого не любит, оттого и не понимает, — подумал Сережа о Лючевском. — А я понимаю старуху».

— Эх, брат, надо пуд соли съесть, чтоб понять, — ответил ему Иван Иванович, набивая табаком трубку.

Лючевский хотел высказать свое суждение об убогости и забитости этой старухи, которая завтра умрет и никто не вспомнит о ее существовании, даже приемные дети, но он отчего-то воздержался.

XXX

Из Рыкалова, погрузив материал, выбрались перед вечером. Было душно, даль подергивалась желтоватой, сухой мглой, далеко постукивал гром, и изредка над головами мужиков играла молния. Когда молния блестела в небе, Сережа весь поджимался от страха, натягивал на уши картузик и загораживал голову руками, ожидая всякую минуту, что она непременно убьет его. Однако он не забывал при этом с любопытством подсматривать из-под картуза за фосфорическим, неземным и таинственным светом молнии, ожидая еще какого-то нового и особенного чуда. Очевидно, гроза наводила страх только на него, совершенно не действуя на мужиков, которые медлительно, вразвалку шагали около подвод и переговаривались короткими словами. Новым же было то, как заметил Сережа, что мужики теперь не курили. Справа шагал дед в своей потерявшей цвет, с обвислыми краями, бог знает сколько уже им ношенной шляпе и высоких бурых охотничьих сапогах; выражение лица его было все так же спокойно и деловито, как и всегда. Следом за ним шагал Лючевский в черном комбинезоне, который он никогда не снимал, даже ложась спать, — и мужики говорили, что делал он так потому, чтобы прятать под нательной рубахой кисет с золотом и дорогими камнями; должно, это была правда, потому что он изредка дотрагивался, рукой до груди, видимо проверяя, цело ли его богатство. Сережа еще не понимал той страшной силы, которую представляли собой бриллианты и золото, но детское любопытство говорило ему, что, несмотря на такой, по слухам, огромный капитал, сам Лючевский куда несчастнее других мужиков, в особенности деда; все радовались жизни, Лючевский же был насторожен, угрюм и никого не любил, а все потому, что, по словам Назаркина, «внутрях его засела дьявольская сила».

По другую сторону, внизу, качалась простоволосая голова Назаркина. Он почти не правил конями, и они покорно двигались за ним. Старик был бос, в грубой подпоясанной рубахе и в выгоревших солдатских штанах, перетянутых у щиколоток завязками. Всякий раз при ударе грома и блеске молнии он крестил грудь, подводы и что-то бормотал про себя. Назаркин был загадочным для Сережи человеком: чем-то походил на деда, но отличался от него молчаливостью.

Петр Лушкин, сумевший хлебнуть в Рыкалове зелья, сидел на задней подводе и до большой грозы горланил песни, по которым можно было угадать, что жизнь вполне нравилась ему по простой причине его двадцатичетырехлетней молодости, когда все кажется легким и возможным. Степин сидел впереди Сережи, прикрыв широким вянущим лопухом голову, и спокойно, как какой-то маленький божок, поглядывал в небо, точно он знал особенную, только одному ему известную тайну.

Громовой удар страшной силы, как почудилось Сереже, расколол пополам землю; мальчик обхватил обеими руками голову, подогнул к самому подбородку коленки, ожидая своей неминуемой погибели, и прислушался. Но вроде он был жив и даже невредим. Внизу слышался все тот же однообразный шорох колес по неровной грунтовой дороге — они ехали обратно другим, более коротким путем, фырканье коней и шаги мужиков. Все еще боясь пошевелиться, Сережа осторожно отсунул со лба картуз, приоткрыл один глаз и поглядел вниз. Мужики верно не были убиты громом и все так же спокойно шагали сбоку подводы; только Лючевский ощупывал руками голову и озирался, не отошедши от страха.

— Эка силища-то! — проговорил Иван Иванович, указав кнутовищем на одинокий развесистый, старый дуб, шагах в ста от дороги, из оббитой макушки которого вился синий дым.

— Спаси нас и помилуй! Спаси нас и помилуй! — несколько раз повторил Назаркин, горячо крестясь и глядя на разбитый громом ствол дуба.

— Лет, гляди, триста стоял, — сказал Степин с прежним невозмутимым спокойствием.

Иван Иванович поглядел внимательно на весь почерневший западный склон — оттуда заваливались низкие тучи — и кивнул на завидневшуюся за бугром крохотную деревеньку, в ней насчитывалось дворов десять, не больше; он поворотил лошадей на узкую и петляющую по хлебному полю дорогу.

— Счас ливень стеганет. Придется заночевать, — проговорил он.

— Какая деревня, Иван? — спросил Степин. — Волосково, что ль?

— Нет, Усвятье.

— Да ведь она большая, деревня-то? Еще лет десять тому назад в ней стояло не мене как полсотни дворов. Не может того быть!

Иван Иванович ничего не ответил — он только потемнел лицом. Назаркин, у которого была крепкая память, оглядел место и подтвердил:

— Усвятье и есть.

Они въехали на довольно беспризорный двор с осевшим к земле крыльцом и с наполовину поваленным хворостяным плетнем. Красный теленок, привязанный к бревну, обернул тупую голову на подводы и замычал. Уже легли сумерки, и теперь, в полутьме, треск молний и удары грома особенно устрашающе действовали на Сережу. Он приседал и все глубже натягивал картуз, точно он мог укрыть его. Вдруг сделалось так тихо, что слышался шорох растущей травы и звуки первых крупных капель, упавших на крышу крыльца. Назаркин перекрестился на тучу, бормоча:

— Большая гроза.

Девочка лет двенадцати, худая и гибкая как тростинка, выбежала стремглав из сенец и, сверкнув глазами на приезжих, кинулась к теленку, быстро отвязала, поглядела со страхом на тучу и потянула его в хлев. Следом за девочкой на крыльцо вышел грузный, со смутно расплывающимся в сумерках, но, как все же рассмотрел Сережа, большим, мордатым лицом человек.

— Чего надо? — спросил он хриплым, будто продымленным голосом; в нем угадывались нотки и угрюмости, и одновременно глубокой тоски.

Тишков, не забывавший никого, с кем когда-либо встречался, узнал человека — то был Трофим Воробьев. Человек этот давно уже выпал из его памяти, но тем не менее, как только увидел его, вспомнил все то тяжелое и угрюмое, что было связано с ним.

— Гроза. Переночевать не пустишь? Мы вон в сараюшке скоротаем, — сказал Иван Иванович, протянув ему руку. — Здравствуй, Трофим! Живой?

Воробьев угрюмо, из-подо лба, не узнавая, смотрел на него.

— А ты откуда меня знаешь?

— Иван Тишков из Демьяновска. Не помнишь?

— Давно, браток, было, — сказал Воробьев, и в его голосе прозвучали скорбно-жалостливые нотки.

Вновь с невиданной силой грохнуло в небе, Сережа машинально присел, высунув отчего-то язык и держась обеими руками за картузик; тотчас же послышался слитный, все нарастающий гул, и Воробьев махнул рукой, чтобы они завели подводы под навес. Потоки ливня ударили по двору, готовые, казалось, прошибить крышу, и мужики, гулко топая по сенцам, громко разговаривая, торопливо вошли следом за хозяином в хату. Неяркий свет голой лампочки под темным потолком осветил оклеенные потемневшими обоями стены, старый диван, шкаф и печь и растопыренно висящую на гвозде около порога брезентовую накидку, даже в таком положении обозначавшую фигуру Воробьева.

Сережа рассмотрел хозяина. Угрюмое, мордатое его лицо не предвещало ничего хорошего; но под сросшимися на переносье густыми, толстыми бровями глаза выдавали его душу — уязвленную и несчастную. Девочка испуганно и робко вошла из сеней, залезла на печь и, высунувшись из-за трубы, с любопытством разглядывала приехавших.

— Жрать мне вам давать нечего, — предупредил Воробьев, — много вас тут таких шляется.

— Эка ты, брат, — укоряюще проговорил Назаркин, окрестив стены его хаты.

— Сам несчастный, — огрызнулся хозяин хаты, садясь за работу: он что-то резал из липовой чурки. — Видал я таких-то святых! — кашлянул он, видимо раздумывая: смягчить тон своей речи или же нет?

Разговор не вязался; мужики сели кто на что, прислушиваясь к гулу ливня, свирепствующего на воле. Сереже казалось, что кровля не выдержит и повалится, и он с испугом поглядывал на потолок. Он помнил рассказы бабы Домны о страшных разбойниках, которыми руководил какой-то Ерема, зверствовавших на ухтинской дороге, и у него не было сомнения, что хозяин хаты вовсе не Воробьев, а один из них, а может, и самый главный. «Нет, главного, кажется, нашли удавленным в бане, — вспомнил Сережа, — не он. Видно, его помощник. Наверно, он и есть».

— Сыны-то твои, Трофим, где? — спросил Иван Иванович.

— А тебе что за дело? — ответил нелюдимо Воробьев, сверкнув на него глазами. — Вы знаете, к кому приперлись?

Голос его был так страшен — еще более оттого, что на воле свирепствовал ливень, что Сережа невольно попятился к двери; глаза его остановились на длинном самодельном ноже, воткнутом в дощечку на загнетке, и он уже не сомневался, что перед ними сидел помощник Еремы.

— А то возьму… всех отправлю в рай. У меня, брат, шабаш. Не рыпнешься! — он коротко усмехнулся, показав большие, крепкие желтые зубы.

Но Иван Иванович снова уловил надтреснутость и скорбь в его голосе, она же сквозила и в его тяжелых глазах; кроме того, девочка при его речи не только не испугалась, но даже весело смотрела на него с печи, что давало уверенность Тишкову думать о нем не иначе как о человеке с душой и сердцем.

«Рожа уголовника! — весь похолодел Лючевский, незаметно пощупав узелочек под нательной рубахой. — Такому зверюге ничего не стоит всех нас перекостить. Матка боска, сколько темного в сем народе!»

На слова Воробьева Иван Иванович улыбнулся, встал со стула и спросил его:

— У тебя в сарае сенцо-то имеется?

— Летошная солома, — глядя в половицу, отрывистым, мрачным голосом бросил Воробьев.

Подводчики тихо вышли; Сережа поскорее, впереди них, шмыгнул в сенцы, ожидая, что страшный человек ухватит его сзади за шиворот.

XXXI

Несмотря на ливень, крыша сарая не пропускала воду, и мужики весело и уютно устроились на овсяной соломе. Прежде чем лечь, Назаркин долго молился на восток, стоя на коленях и кланяясь, доставая до соломы лицом. В сарае было темно, как в погребе; сидевший рядом с Назаркиным Сережа не видел, но угадывал выражение его лица, которое, он знал, было умильным в эту минуту.

— Зол больно мужик-то, — бормотал Степин, разравнивая под боком солому.

— До страшной лютости дошел, — проговорил, тяжело вздохнув, Иван Иванович. — До смертоубийства.

При этом известии по спине Сережи пробежали мурашки, и он невольно подвинулся ближе к Назаркину, боясь, что из темноты выскочит с ножом Воробьев. Старик, почуявший страх ребенка, накрыл его своим старым армяком.

— Весь облик уголовника, я сразу определил, — сказал Лючевский, предусмотрительно улегшийся подальше от входа, около самой стены.

Тишков ничего не ответил ему, должно быть уверенный, что его было бессмысленно переубеждать.

— А как же оно вышло-то? Что он руку на человека наложил? — спросил Степин.

— На то, брат, сразу и не ответишь.

— На все господня воля, — сказал Назаркин.

— Я ведь его, Трофима Воробьева, с давних пор знаю. И батьку помню. У них все в роду были истинные крестьяне. Работящие. Батька всегда крепким двором жил. Сроду работников не наймал. Ну и сын Трофим по его ж стопам пошел. Как отделил его отец, так он и стал на хозяйство обеими ногами. Все, бывало, около двора. Дуже землицу и всякую работу с нею любил. Своим горбом кажный гвоздь нажил.

У них в деревне жил мужичонка — Емельян Голый. Фамилию его все забыли, так и звали — Емелька Голый. Сказать так — никудышный он, мужичонка-то, был. Всегда только и имел богатства, что штаны с латками на заднице. Пустомеля. Главное — лодырь. Сроду ни земли не пахал, ни сеял, ни жал. Таскался по разным шабаям. В тридцатом году нашил себе на пиджачишко красный лоскут — кинулся в активисты. Понятно, поднатаскал чужого добришка в свою нору. Прикопался к Воробьеву, стал доносить на него. Ну а время-то, сами ж знаете, стояло крутое… Стали таскать Трофима. Годов пять на Севере был… Емелька, понятно, как ни пыжился, ни в какую начальническую должность не влез. Воротился Трофим злой, безжалостный, от земли начисто отвратился. Будто окаменел сердцем. Пошла про него молва: людей темными ночами режет. Ну с длинными языками, сами знаете, от Питера до Москвы раком не переставишь. А ведь помнили Трофима: тихий, совестливый был, никому худого слова не сказал. Не вязалось это с таким его обликом, — Иван Иванович закашлялся. Лючевский же воспользовался паузой и безапелляционным тоном вставил:

— В нем, без сомнения, низменная жестокость сидела от рождения.

Звук голоса Лючевского отчего-то раздражал ухо Сережи, и у него возникло желание придавить его какими-то вескими, тяжелыми словами, так, чтобы тот не нашелся что ответить, но таких слов не находилось, и к тому же, маленький, он боялся вступать в разговор со взрослыми.

— Давай дальше, — сказал Петр Лушкин, любивший всякие необыкновенные истории про людей и зверей.

— Перестал Трофим ухаживать за огородом, за садом. Как все задичало за пять лет, так и осталось. Баба не управлялась. В колхозе работал — абы выходить трудодень. Немилой, знать, сделалась для него работа с землей! Начал бабе кулаки показывать. Брату ребро сломал. Налоговому инспектору зубы выбил. Попадется под руку кошка, ухватит за ноги — головой об дерево. Бригадиру, — надо сказать, сущий пес был, — живьем всю бороду выдрал.

— Садист! — отчего-то свистящим шепотом проговорил Лючевский.

— Ты бы заткнулся, между прочим! — не удержался Петр, за эту поездку возненавидевший его ядовитые уколы.

Мрак теперь уже не казался Сереже таким плотным, может быть, потому, что в отворенных воротах заметно посветлело и походило на то, что ливень кончался.

— Попался ему так-то на узкой тропе Емелька. Ну даванул за горло… Много ль надо? У того голова набок. Никто не видал. Однако ж любопытно: Воробьев сам на себя донес в милицию. Как увозили его, твердил одно и то ж невпопад: «Не хотел, не хотел, губить его подлую душу не хотел!»

— Хороша философия, — усмехнулся Лючевский, — не хотел, а удавил! Да и не верится, что этот садист сам заявил.

— Все в душе нашей: и хорошее, и дурное, — перекрестился Назаркин, почесываясь: в соломе, должно быть, водились и жгли блохи.

— Дали ему, понятно, длинную статью — дело уже было после войны. А ее-то он прошел молодцом, два больших ордена принес, с войны-то. Ну а простому солдату, известно, даром их не выдавали.

— Это точно, — подтвердил Степин.

— Говорили, ордена отобрали у него. Баба померла. А сыны гнушаются: отец-то — уголовник. Ну а девочка, должно приемная, не его. Вот же: такой-сякой, а пригрел чужую!

— Его тоска заела в берлоге, оттого и взял.

На это пояснение Лючевского Степин крякнул и вновь произнес:

— Умен ты, да задним-то местом.

Сережа теперь уже не боялся Воробьева, и даже, появись он сейчас в воротах, ничуть бы не струсил; более того, сперва показавшийся ему страшным разбойником, душегубцем, тот постепенно в его сознании превратился в человека одинокого и несчастного, нуждавшегося в людской жалости.

— Потому он мне и ничего не ответил, про сынов-то. А старшой, слыхал, большой-пребольшой начальник.

— Власть губит людей, — сказал Степин.

— Видать, у него душа мается? Хоть подлого, да человека-то сгубил.

— Душа! — фыркнул Лючевский. — Где она?

Назаркин стал укладываться спать. Остальные мужики, позевывая и покрякивая, тоже стали ложиться. Степин подогнул ближе к лицу колени, накрылся с головою пиджаком и казался совсем маленьким, подростком. Назаркин кончил молитву, тихо лег вверх лицом, но все еще глядя открытыми глазами во тьму и думая о быстротечности жизни.

Лючевский придвинулся к самой стене и тихонько копошился, закрыв один глаз и посматривая другим на смутные фигуры мужиков. Петр как лег, так и огласил сарай здоровым, молодым храпом. Иван Иванович тоненько посвистывал; он всегда засыпал сразу, без сновидений, и так же мгновенно, в одно и то же время, пробуждался. Лицо его хранило выражение спокойствия и ясности. Сережа никак не мог уснуть, но не потому, что он о чем-то думал, а, наоборот, потому, что мысли его прыгали и скакали, как блохи на морозе; он думал и об отце-матери, и о дедушке, с бабушкой, и о лошадях, о живности, о собаках, об этой поездке, в которой он узнал много новых мест, о старухе, но больше и мучительнее он думал о Воробьеве. «Ведь он всех когда-то любил. Отчего же так возненавидел?» Но на такую большую мысль Сережа никак не мог себе ответить и впервые подумал о том, что все рождаются маленькими и хорошими детками, и как было бы славно, если бы оставались такими на всю жизнь! Мысли его стали гаснуть, он закрыл глаза, погружаясь в мягкий сумрак; ему было счастливо оттого, что пахло мужицким потом, соломенной пылью, что совсем рядом, за стеною, стояли лошади, которых он очень любил, в особенности их добрые, круглые глаза… Но вдруг его слуха коснулись какие-то горькие звуки, Сережа вмиг очнулся, открыл глаза, прислушиваясь. В растворенных воротах виднелось чистое, ясное, густо обрызганное звездами небо: от недавней бури не осталось и следа. Оранжевый месяц дугою светился посередине. На воле было так светло, что глаза Сережи различили человеческую фигуру шагах в двадцати от поваленного плетня. Человек стоял на коленях, как какое-то каменное изваяние, изредка издавая надрывное вытье. Сердце Сережи заколотилось так сильно, что могло разорваться. Он подполз к деду и стал трясти его.

— Деда! Деда! Чего он? Ты посмотри! — Сережа не сомневался, что в ночной тишине, в одиночестве этот терзающийся и отчего-то мучающийся человек был Воробьев.

Иван Иванович быстро сел. Следом за ним поднялся и Назаркин.

— Кается, видишь, за содеянное, — сказал Иван Иванович.

— Совесть душу гложет, — отозвался Назаркин.

— Что такое? В чем дело? — спросил Степин, приподнимая голову и разминая отлёжанную руку.

— Воробьев лихует, — ответил Тишков.

— А чего он около тына?

— Нет ли там… могилки? — вынес предположение Назаркин.

В это время Воробьев поднялся с земли, отчетливо рисующийся при свете месяца, и быстро, точно боясь, что его мог кто-то увидеть, прошел к крыльцу и юркнул в сенцы. Проснувшиеся мужики не стали укладываться. Уже пели вторые петухи, и было видно в квадрате ворот, как заметно позеленело и слегка зарумянилось от зари на востоке небо, перемигивались и не так уже блестели звезды.

— Пора запрягать, — сказал Иван Иванович.

На воле стоял редкий сумрак, но воздух быстро светлел, и по смутным нагромождениям облаков пробегали трепетные розовые сполохи, проникавшие все дальше в небесное пространство. Остро и бодряще пахнул смоченный росой огуречник. С застрех падали с тихим звоном большие капли. Иван Иванович, Назаркин и Сережа прошли к тому месту, на котором видели Воробьева. Назаркин не ошибся: у их ног действительно лежал одинокий бугорок могилки, дальше, около двух елок, виднелось два или три кривых креста — остаток деревенского кладбища.

— Тут, значит, Емельянов прах и есть, — вымолвил Назаркин.

— Он же сгнил. Разве услышит, что Воробьев просит у него прощения? — спросил Сережа, не понимая еще той огромной важности картины, которую он видел.

— Душа, брат, она услышит, — ответил ему дед.

— Мается, несчастный, — проговорил со вздохом Назаркин.

— Стало быть, не до конца почернела его душа, — сказал Иван Иванович. — И не на одном нем вина лежит. Что дошел до жестокости. Злодеем-то он не родился.

На дворе стоял, все так же поглядывая на мужиков из-подо лба, Воробьев.

— Что по рани? Можа, самовар поставить? — спросил он голосом, в котором угадывались теплые ноты человеческого участия.

— Спасибо, — сказал, крепко пожав его руку, Иван Иванович, — спасибо за кров!

Обоз тронулся со двора и мягко загромыхал по уже отвердевшей, продутой первым утренним ветерком дороге. В выбоинах и в глубоких колеях стояли лужи, ловившие розово-малиновые сполохи зари. Уже вовсю пели и трещали птицы; сумерки почти истаяли, и стало светло, широко и далеко-далеко видно. Сережа сидел на возу и блестящими веселыми глазами оглядывался вокруг, поражаясь утренней чистоте, свету и простору земли. Он чувствовал, что после этой поездки стал добрее ко всему живому, многое видеть и понимать, главное же — он теперь любил всем сердцем, всей своей маленькой душой этих грубых, бедно одетых мужиков и даже страшного Воробьева. Но отчего становилось грустно и тревожно у него на сердце, когда он глядел вдаль, в туманные извилины дороги на горизонте?.. «Про то не знают не только дети, но, видно, и взрослые, — думал Сережа, — потому что никому-никому не известно, что впереди…»

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

I

Лето уже вошло в самую силу — хрясла безветренная сухмень. Ливневые майские дожди дали хорошую влагу земле, и нынче можно было ждать добрый хлеб. Навалилась горячая покосная страда. По низинам, по редколесью и оврагам по пояс вымахала густая, сочная, на редкость обильная трава.

Карманов решил прибегнуть к помощи старух, хотя сам же на их счет язвил. Заставила, понятно, нужда: позарез требовались рабочие руки! На девять часов утра семнадцати старухам было велено явиться в контору.

— Зачем мы понадобились? — спросила вечером Мысикова Варвара Марью.

— Юзик ходить как кот, сожравший горшок сливок. Оне от нас, девки, чегой-то хочуть, — ответила та.

— А то, может, поощрению каку дадут? — засмеялась Дарья.

— За устарение, — подтрунила над ней Марья.

Утром они явились к назначенному часу и молча толпились перед обитой плотным черным дерматином дверью директора. Секретарь Карманова, Марья Антоновна, догадывалась, по какому случаю вызвали старух, но на их вопросы ничего не ответила. В директорский кабинет то и дело входили и выходили люди — совхозные специалисты, бригадиры, руководители разных хозяйственных служб, конторские служащие, районные начальники и уполномоченные. Все они, деловитые и озабоченные, проходили мимо кучки старух, не замечая их; иные же бросали на них взгляды, и по ним Марья читала все то, что находящиеся в силе и при хорошем здоровье люди думали о них. Так равнодушно смотрят люди на сухой, не дающий никакой пользы бурьян — только и остается, что его вытоптать. И эти деловитые люди не в силах были представить себе ту простую и неизбежную истину, что минует не так много скоротечных лет — и они сами станут такими же. Они также не представляли себе, что в самые лихие годы войны и после нее эти старухи, тогда молодые, несли на своих плечах тяготы работ, во много раз превосходящие теперешние. Наконец старух стали вызывать по одной в кабинет. Совхозная контора располагалась в большом старинном, с колоннами, барском доме; великолепные, некогда чугунные решетки на балконах были в выломах, ступени широкой лестницы выбиты, а колонны ободраны и исписаны. Кабинет располагался в бывшей маленькой гостиной. Первой позвали Марью. Она неловко шагнула в дверь. Приветливый Карманов, как будто в нынешнее утро не существовало большей радости, чем увидеть ее, поднялся ей навстречу, вышел из-за стола и с большой внимательностью подвел ее к стулу, слегка нажав на плечи — чтобы она села. Возле стола, вежливо покашливая, сидел Юзик. Он покивал ей головой и пошевелил длинными серыми губами — в знак душевного расположения к старухе. Такое преображение начальников стало понятным Марье еще до того, как начал говорить Карманов, — она все поняла, едва только отворила дверь. И она не ошиблась.

— Ну, мать, как здоровьице? Вид у тебя, скажу без лести, боевой, — произнес Карманов, осторожно подбирая слова.

— Живы, — сказала коротко Марья, глядя прямо ему в лицо.

— Вижу: есть еще порох! Старые кони, говорят, борозды не портят.

— Старики у нас, известно, геройские, — вставил Юзик.

— Нужда какая-нибудь у тебя есть? Мы тут все свои, — Карманов сел за стол, потихоньку подписывая бумаги, чтобы не тратить зря на одну старуху время.

— Что-то вы ноне больно добренькие? — засмеялась с недоверчивостью Марья.

— Я тебя, кажется, особо не обходил.

— Да вы чо хочете, чо? Чо впустую языки мусолить?

— Видишь, сенокос приспел. Подсобить, старая, требуется.

— Физическая работа продляет жизнь стариков, — заметил философски Юзик. — В некотором роде одухотворяет, — прибавил он еще.

— Не обошлися, значица, без наших-то рук? — засмеялась Марья.

— Неуправка у нас… — Карманов отвел в сторону глаза.

Марья поднялась.

— А со всякой просьбой смело обращайся прямо ко мне. Я нужды народа понимаю. К концу года дадим двухквартирные дома.

— Вишь, вошь за потылицу укусила, — объяснила товаркам Марья. — Просит подсобить на сене.

— Вон оно как! — удивилась Варвара.

Каждой, входившей в кабинет, говорилось то же самое, так что вся беседа уладилась в какие-то полчаса, и вскоре они, с граблями и навильниками, чувствуя прилив в себе всяких сил, что бывает всегда у крестьян перед большим делом, уже вышли на свое колучовское поле.

«Господи! Дура-то я старая, знать, и впрямь выжила из ума. Сделалась бесчувственной чуркой» — так корила себя Марья за то, что за целый год не выбрала времени проведать родное поле. Не одну ее обуревали такие чувства. Пришмыгивала носом и уронила слезу Мышкина Аграфена. Бойко хромавшая и помахивающая граблями Фекла Матвеиха удивленно и скорбно поджимала губы. Варвара внимательно всматривалась в так знакомое, казалось, до последнего бугорка место, теперь не узнавая его. Они взошли на бугор, откуда еще прошлым летом каждая из них не один раз оглядывала деревенский проулок. Теперь же то, что открылось глазам, ужаснуло их… Никакого, даже малейшего признака на существование в прошлом деревни нигде не было заметно. Перед ними расстилалось ровное, хорошо засеянное льном поле. Основатели Колучова в глубокую старину строили его с широким размахом по ту, и по другую сторону речки Сельни, — деревню составляли не менее как два десятка хуторов. Годину войны Колучово встретило богато дворами и народом. Каждая старуха помнила все наяву. Они берегли в памяти ту деревню, тесно застроенную, и действительно любая из них могла бы рассказать, какая в каком дворе стояла постройка и многие разные приметы и подробности; помнили, что у Куропаткиных тын был плотно плетенный, а у Лукьяновых забранный редко; у Михайленковых всегда в саду стояло не менее десяти колодок пчел, а над фронтоном Феклиной хаты был прибит искусно вырезанный деревянный петух. В какие-нибудь считанные минуты все это пронеслось перед их глазами… Когда же стали припоминать, где в точности стоял чей двор, то оконфузились друг перед другом. Они путались и горячились. И не только путались в чужих дворах, но, к своему стыду и ужасу, не могли сразу определить, где стояли свои.

Зеленеющее разливом льна поле показалось незнакомым им. Всегда знали, что Каменный ров начинался сразу за Детченковским огородом, теперь же он нагой, начисто вырубленный, был далеко, под самой Шарипинской рощей.

— Вот тама сидели Куропаты, — показала рукой левее рва Фекла.

— Чо говоришь-то? Тю, старуха! Таматка ж Бугаев двор стоял, — возразила Марья.

— Будток и правда Бугаевых, — подтвердила Аграфена.

— А твоя, Марья, хата находилася вот туточка. Вон яблоня торчит, — Дарья повела рукой на полубугор, где делала изгиб Сельня.

Марья покачала головой.

— Не, то Степаново подворье. А мое-то повыше, — возразила она ей.

И, ругая самих себя за то, что, видно, вовсе сделались хуже малых детей, они, не теряя времени, двинулись к краю поля, где сразу за Сельней начинался редкий осинник и шел сенокос.

II

Покос был в самом разгаре. Они положили узелки с едой под куст жимолости и пристроились к сгребавшим и носившим в копешки сено молоденьким девчонкам и ребятам — ученикам школы и техникума. На части луга по мелкому осиннику и березняку, скошенного дней пять назад, сено было так знойно-сухо, что ломалось под ногами, и потому надо было убрать сегодня же, так как не ровен час мог пролиться и попортить его дождь. Ученики и человек десять молодых женщин, разбившись по кочковатому полю между редких деревьев, быстро гребли и носили большие, гудящие от тысяч крохотных зеленых кузнецов беремы, при этом не забывая трещать веселыми голосами, как это всегда бывает во время тяжелейших, страдных, крестьянских работ. За низкими осинками и ракитовыми кустами старики и мужики, косильщики, навалившись, что было силы, видно только что перейдя сюда, прорубали первые ряды в густой, по пояс, сочной траве. Луг был тяжелым от гнездовий куриной слепоты, татарника и мелких лозняков, и потому требовались большая сила и упорство. Серафим Куропаткин, налегая на деревянную ногу, не отставал от идущего передом старика с бельмом на глазу и в продранной на плече синей рубахе, так же как и все, захватывал широкий, на весь отмах руки, прокос, легко, будто играючи, поднимая и опуская тонко и воинственно позванивающую литовку. Следом за Серафимом двигался сухой и прямой, будто жердь, старик в калошах на босу ногу, с повязанной носовым платком головой; несмотря на тяжелую траву, он не прилагал, казалось, никаких усилий, только изредка покрякивая и чуть сгибая спину, если выпадала особенно трудная, густая трава. Замыкал косцов маленький мужик, тоже уже в возрасте, в солдатских штанах и в голубой майке; он, видно, был весельчак и общительный человек и то и дело что-то покрикивал, в особенности на конце ряда, утыкавшегося в заросший кустарником овраг.

Ритм работы косцов передался и на луг, где сгребали и копновали уже подоспевшее сено. Те самые старухи, которые, казалось, только и могли теперь сидеть на скамейках во дворах (над ними стали было подшучивать ученики), втянулись в еще сызмальства хорошо знакомую им работу, не отставая от молодых. Смешки девчонок сами собою прекратились, и слышался только шорох грабель и сена, чье-либо покашливанье да стук сталкивающихся вил. Сокрытая, потаенная сила и двужильность двигали старухами и заставляли их проворно и легко, так же как и молодых, двигаться, таскать огромные беремы сухого, пахучего сена в копны и соскребать его в валки.

Между тем солнце уже стояло высоко и сильно жгло; огромное бесцветное и бездонное небо, однако, дышало собирающейся по левому горизонту грозой. Там же, над темнеющими лесами, шла углисто-черная туча, и было смутно видно, как под нею туманился дождь. Двигающаяся потихоньку к колучовским полям туча заставляла работающих еще с большей силой налегать на вилы и грабли. Старухи вошли в азарт труда и теперь уже были даже благодарны Карманову за то, что он их послал сюда, а то ведь совсем было закисли. Марья на пару с Варварой орудовала навильником. Огромная Варвара ухитрялась подымать навильники в полкопны и, напрягая сильные руки и тяжело переставляя толстые ноги, в одно мгновенье опустошала валки. Жилистая и втрое легче ее Марья, однако, тоже без усилий отрывала от земли громадные вороха трескучего сена, проносила этакие махины до начатой копешки и единым махом водружала ношу на верхушку. Так же, как и носившие, проворно скребли граблями другие старухи — Мысиковы сестры, Фекла и Дарья Зотова. Ученикам теперь было не до насмешек, и им приходилось прилагать большие усилия, чтобы не осрамиться перед старухами.

Они не заметили, что косцы, кончив эту местовину, теперь спустились в овраг, в спасительную тень, и с громким треском крушили литовками матерую траву. Серафим теперь ходил последним, но все так же «чистил пятки» переднему, не отставая ни на шаг, хотя и чувствовал боль в натруженной култышке-ноге. Марья изредка находила глазами фигуру Серафима, радуясь тому, что не отставал, и вспоминала далекую пору, когда он с отцом своим приходил свататься к ней. «Дурной! Чуток не утопился. Да нешто ж я красива-то была?»

Разработавшись, они не заметили, как к ним подъехал, вихляясь и подпрыгивая на седле, завхоз. Глядя на таскающих беремы, сгребающих сено учеников и старух и на косцов, Юзик себе приписал то, что они хорошо работали.

— Вижу: кипит работка! — похвалил он старух, неловко, мешкообразно сползая на землю с седла.

— Становись рядком. Мы табе и навильник припасли, — со смехом крикнула ему самая бойкая на язык Дарья.

Завхоз покосился на вилы, которые действительно отыскались свободными, и понял, что отвертеться никак было нельзя, и он с напускным выражением благодушия на лице ухватил их.

— Я, будет вам известно, никакой работы не боюсь. — Юзик воткнул вилы в большую сенную кучу и, поважив, незаметно выпустил из зубьев половину, оторвал маленькую охапку от земли и с нарочито бодрым покрякиваньем донес до копешки; чтоб поберечь силы, он пристроил ее сбоку. Старухи, а особенно востроглазая Марья, сразу заметили Юзикову хитрость. Когда он снес четвертый такой навильник, подошел к валку и воткнул только наполовину зубьев, Марья очутилась рядом с ним.

— Пхай ногою вилы до конца. Не мухлюй! Ухватывай всю кучу, — приказывающим тоном потребовала она.

Юзик заметил ехидный взгляд Дарьи и любопытство на лицах старух и учеников; делать было нечего… подмигнул, поплевал на ладони и стал подымать ворох. Несмотря на то что ворох был гораздо меньше тех, какие без устали поддевали и таскали старухи, Юзик почувствовал, что ему не поднять. Пот градом катился по его лицу и капал с носа на сено и руки. Проклятая старуха! Но надо же было не сплоховать. Поднатужившись, он на полусогнутых, дрожащих ногах с большим трудом поднял над головой беремо и, плохо чувствуя под собою землю, еле донес и вместе с навильником сунулся в копну.

— Так-то оно, попотеть-то! — подмигнула ему Дарья.

Юзик с достоинством попрыгал около коня, сел, поглядев на них свысока, начальственно приказал:

— Сегодня поле кончить.

— Штаны-то у него небось мокры, — засмеялась Марья. — Что ж, пойдем подсобим косить? — обратилась она к Варваре. — Вон Серафим вконец упарился. Да и Никишка, глянь, на измоте.

— Придетца, видать, подсобить, — отозвалась Варвара, воткнув в землю вилы.

Они спустились в овраг, к косцам. Здесь было больше тени и немного прохладнее, чем наверху, где гребли. На дне оврага, где кончались ряды, серебром позванивал источник, едва видимый в затравевших бережках. Мужики, кончив ряд, точили брусьями косы. Худая, костистая грудь Серафима ходила ходуном; видно было, что он на своей деревяшке вконец выбился из сил, но не желал показывать виду.

— Давай-ка мне литовку-то, — сказала Марья, по-матерински ласково глядя на Серафима.

— А пошто?

— Перядохни троху. Помахаю я.

— Не бабья работенка, Марья!

— Что ж делать-то, коли от мужиков одне тени остались?

— В полку, что ль, прибыло? — спросил, заходя на ряд, Игнат Букин.

— Береги пятки, подрежу, — усмехнулась Варвара, становясь за ним.

Марья стала последней и пошла, откладывая ровный, широкий и чистый, будто выбритый, прокос. Варвара двигалась степенно и ровно, но видно было, что она делала усилия, чтобы не попортить ряда; Марья же так легко, будто игрушечную, бросала косу, что ей завидовал даже матерый косец Степан Хомутов. «Крепко старая косит!» — похвалил он ее. На заворотах Марья вытирала концом своего желтого платка сухие губы, отпуская какую-нибудь подковырку по адресу мужиков, и снова с веселым видом становилась на ряд. «А я-то нонече, дура, помирать хотела, — думала она про себя, — видать, маленько поживу. Надо пожить. Подсобить троху. Машин понаделали пропасть, а без нас-то, без крестьян, никак не обойтися. Земелька — она души требуеть!» Овраг докосили, сами удивляясь тому, как много они наработали.

— Ну не ждал я от вас такой прыти! — посмеивался Букин, вытирая пуком травы косу.

— В друг разок, милой, не становись: пятки отхвачу, — пообещала Марья.

Измотанные вконец ученики и старухи, однако ничем не выказывающие усталости, с веселым говором направились через поле в сторону Титкова.

III

Степан Северинов уже на исходе лета первый раз выполз из своей норы — вышел из квартиры во двор. В душе его был позыв, смутное желание куда-то без оглядки бежать от людей, от самого себя… Но в мыслях прояснилось, как только взгляд его упал на серую, болтавшуюся на веревке кофту Дарьи Зотовой. В одно короткое мгновенье вспомнил Степан былые свои грехи с бабами — любил он этакую отраву, уже и не помнил счета, сколько пропустил их через свои руки… Дарья Зотова была его последней мечтою, и стыдно было Степану вспоминать свое греховодство с ней. «Кривая стерва! Порядочно попользовалась моими подношениями, а какая, спрашивается, с ее стороны ответность? За прошлую зиму ни разу не вспомнила об моем существованье. Истрепанная метла, да и та перекошенная!» Однако, несмотря на такие мысли, Степан стал шарить в памяти, что бы поднести ей еще в знак своего расположения. Живя на старом месте, в своей деревне Колучове, таскал он ей то баранью ляжку, то тушку кролика, то хорошей муки. Никогда не миновал с пустыми руками ее двора. Зная о насмешках колучовских жителей, Степан старался делать свои подношения и посещения кривой Дарьи вечерами, в сумерки. Но в потемках было трудно преодолевать проклятую заболоченную низину посередине деревни, в особенности худо приходилось на клади, — раза два пришлось-таки ему плюхнуться в топину… Зимой — другое дело, красота! Как только ложился первый ледок, Степан приспособился преодолевать препятствие волоком: ложился на лед и катился к другому берегу. Правда, в такого рода переправе через обледенелую гать таились свои трудности: тяжело приходилось принимать вертикальное положение, то есть становиться на ноги. Вихляния и дрыгания на корточках иногда длились не менее получаса, и за это время, по обыкновению, Степан обкладывал про себя отбористой руганью кривую Дарью так, что той наверняка страшно икалось. Но, одолев ледовую переправу, Степан выгибал грудь, распрямлял спину так, что начинал видеть небо, и, слегка сдвинув на одно ухо облезлую шапку, всходил на Дарьино крыльцо. Срамота получалась лишь с подгибающимися и дрожавшими ногами, тут был явный конфуз.

«Ах ты, кривуля! Да я ж тебе и мед носил! — вспомнил Степан, решительно направляясь сейчас к соседнему дому, где жила Зотова, решив больше не делать ей подарков. — Ты и без них самому страшному черту не нужна». Дарьина квартира находилась на втором этаже. Поглядев на лестницу, Степан решил было поворотить назад и подумал: «Вроде… я — феномен: в такие-то года гребусь к бабе». Но порок греховодства, въевшийся Степану в самые печенки, заставил его довольно прытко одолеть лестницу.

Плоскогрудая кривая (на левом глазу у нее была черная повязка), в сером, в горошек, платье, Дарья возилась около плиты. Она и верно напоминала отработавшую свое метлу: из-под потерявшего цвет платка выбивались жиденькие, тоже уже бесцветные пряди, но на удлиненном запалом лице ее молодо и живо светился одинокий зеленый глаз. «Слаб я, вот что! — подумал с большим сожалением Степан, мельком увидев себя в висевшее на стене зеркало. — И нос, дьявол его возьми, красен…» Он без приглашения опустился на стул.

— Ну здоров, старуха! — бодряческим тоном проговорил Степан.

— Чего скажешь, вьюноша? — спросила насмешливо Дарья, уперев руки в свои тощие бока.

— Ты что это шакалишься, а? — попытал он, еще более распрямляя спину.

— Чо приперси-то?

— Я нынешней ночью едва не помер. Вот что! — значительным голосом проговорил Степан. Несмотря на то что в тоне его прозвучала жалоба, Дарья осталась непреклонной — он это почуял.

— Тебе-то, видит бог, я делал добро. Ай не разглядела скриву?

— Как же, нагляделась я на него, на добро-то твое, — засмеялась Дарья.

Жилистый нос Степана сделался вовсе пунцовым и стал дергаться.

— Да как же ты можешь так калякать? А бараньи лодыжки не помнишь?

— Жри их сам. На черта они мне сдались! — отрубила Дарья.

— А то, может, нашелся давальщик? — спросил Степан вкрадчивым голосом. — Так ты в самый раз ухажерка. Правда, только мохом поросла.

Он не мог совладать со злобой, и одновременно его горло душила спазма: вдруг стало жалко себя. Концы губ его подергивались. Что-то дрогнуло и в лице Дарьи, помягчело и выражение ее глаз.

— Помирать пора, Степан. Выбрось из головы блажь, — выговорила она по-матерински.

— Ну, шалите! — прохрипел он. — Я еще жив. Ты сама, дура кривая, в могилу глядишь. Сама не седни завтра окапдрычишься.

— Выметывайся, чтоб духом твоим не пахло! — взбесилась Дарья, переходя от состояния размягченности и доброты к озлоблению. — Постыдися людей. Кавалер! Пес берложный.

— Ты еще приволокешься ко мне. — Степан хотел сказать какое-либо крепкое слово, но оно не подвернулось на язык, и, ссутулив плечи, он проворно выкатился за дверь.

— Не ходи боле ко мне! — услыхал он на лестнице.

«Один как волк в лесу. Сволочи!.. Хороши и детки — в год по письму не присылают. Но… не подыхаю. Еще и с бабой могу. Надо женьшеню раздобыть. Наглядеть подходящую, да с обоими глазами. Сиди камнем, сука кривая». Он был и жалок, и страшен в эту минуту.

IV

«Хватит! Пожил… Все меня ненавидят как собаку». У него уже не оставалось теперь сомнения, что дети бросили его. И в голову пришла мысль — наложить на себя руки. «Накажу их, паразитов, за то, что они меня забыли!» Но эта мысль, показавшаяся очищающей душу, затем стала мутной, расплывчатой, неосязаемой, и Степан понял, что он просто боялся смерти и хотел жить.

Зимняя немочь давно уже прошла, и в это лето Степан порядочно окреп; на улицу же, на дневной свет он не показывался — боялся ненавидящих его людей. Колучовские старухи оказывали ему помощь по простому закону человечности — как односельчанину, хоть он и не сделал ни одной из них добра. Все остальные люди, и не только в Титкове, но и в окрестных деревнях, которые входили в тогдашний колхоз, не дали бы ему ломаной корки. «Наверняка, подлые, будут торжествовать при известии о моей смерти». Но все эти люди чужие, другое дело — свои дети! Он мусолил и раз по пяти на дню перечитывал последнее, писанное еще в конце зимы, письмо дочки, отыскивая в нем родственные нотки, но находил лишь холод и равнодушие. «В гости к тебе ехать все нет времени» — эта строчка особенно врезалась в память Степана. К себе на житье дети тоже его не звали. Сыны писали еще реже и суше, и в это лето Степан понял окончательно, что он одинок. Горькая, ядовитая, как горчица, жидкость копилась в его глазах, текущие по щекам слезы расслабляли старика. Шевелилось в нем жуткое, но справедливое в его представлении сожаление… «Надо было поганцев передушить малыми. Худая трава!» Однако от такой мысли не чувствовал облегчения; ему казалось, что он заперт в темном каменном склепе, а люди ждут, когда подохнет.

Тих и светел был угасающий летний день. Он вышел на волю, каменно-тяжелый, сутулый, прошагал в угол двора и, остановись около забора, огляделся. Старик не хотел знать нынешней жизни, ему даже хотелось… чтобы вместе с ним сделался несчастным и весь мир, и он не упрекал себя за такое эгоистическое свое желание. Увидев свет, ощутив запах цветов и травы, услышав щебет где-то детских голосов, Степан вдруг ужаснулся мысли, что после его смерти весь мир останется прежним. «Я подохну, а они будут радоваться. Не желаю!» И он чувствовал, что уже не в состоянии был бороться с таким дьявольским соблазном. Под воздействием тепла, света, чириканья воробьев и нежных цветочных запахов душа его совсем размягчилась. В эту минуту он, кажется, мог любить людей… Он сам не заметил, как очутился за дорогой, в старом, запущенном, еще барском парке. Великая сила жизни сказывалась кругом! Трехсотлетние величавые дубы заслоняли небо, зеленая прохлада покоилась под ними. Среди них, отдельно, на круглой поляне, стоял один как царь, такой могучей крепости дуб с далеко раскинутыми толстыми сучьями и разными отростками, что Степан показался себе маленьким, ничтожным, смертным существом. «Он будет жить, а я сгнию… Вы смерти моей ждете. Мало ли я вас давил, несчастных!.. Фу! Зачем я так?» Он стоял на поляне, под дубом, на пробитой тропинке, и тяжело, будто оторвался от погони, дышал. Руки его бессознательно нащупали в кармане пиджака тонкую веревку. Ужаснувшись тому, для чего она могла пригодиться, Степан стал суетливо ее вынимать дрожащими, неподатливыми руками. Тут он услышал шорох шагов сзади и тяжело повернулся. Какая-то босая, в желтом платке и с корзиной в руках старуха быстро шла по тропинке. Степан укололся об ее ненавидящий взгляд и машинально шагнул с тропинки вбок.

— Кипеть тебе, проклятущему, в смоле! — бросила ему в лицо старуха с такой ненавистью, что Степан невольно заслонился от нее рукой.

Он сильно согнулся и долго стоял так, с обостренной чуткостью улавливая угасающие шорохи от шагов старухи. Ему было еще тяжелее оттого, что он не узнал ее, — как будто явился приговоривший его рок. Холодный пот выступил у него на лбу, а по лопаткам пробежали колючие мурашки. Всегда презиравший и потешавшийся над верующими, Степан перекрестил сейчас лоб. И то, что еще только что было смутным и жутким делом — наложение на себя рук, стало единственным, что оставалось ему сделать… Степан отрешенно прошагал к краю поляны, еще издали облюбовав старую, раздвоенную, с низко наклоненным суком березу. «Славное древо — береза, лучше и не надо, — вертелись на его языке бессмысленные слова. — Я накажу вас! — подумал он опять о детях. — Вы — мои убивцы!» Легкое успокоение от осознания своей жертвенности перед жестокостью собственных детей охватило его. Но глубокий, внутренний голос стал издеваться над ним: «Хочешь красивенько помереть? Все оттого, что ты — сатана, боишься белого света». «Отойди, зараза!» — крикнул мысленно Степан, точно перед ним стоял живой человек, суетливо закидывая веревку на сук и прыгающими руками завязывая петлю… Он торопился, чтобы не поколебаться. Даже испытывал облегчение, удовольствие — и внутренний зоркий и ничем не обманывающийся голос снова с издевательством зашептал ему: «Как все подлые люди, ненавидящие людей, — ты трус и цепляешься изо всей мочи за жизнь. Ты боишься смерти. Но ты хочешь всех наказать за свою погибель. По твоей низменной душе разливается елей, что станут казнить себя за жестокость дети. Вот к чему ты пришел во зле!»

— Вы… меня в петлю толкнули, — пробормотал он вслух; жалостливые слезы хлынули из глаз Степана, и в мгновение, когда он надел петлю, кто-то крепко ухватил его руку.

Ему даже показалось, что это была не иначе как нечистая сила. Медленно, будто чужую, он поворотил голову. Перед ним стояли Марья и Варвара. Сурово, без жалости, они смотрели на него. Снова с ясной отчетливостью вспомнил Степан, как бессердечно, точно мух, давил он этих несчастных баб. Одно, что им оставалось теперь, — мстить ему. А они, как за малым ребенком, ухаживали за ним всю зиму. Он скинул петлю и, не глядя на них, ткнулся в землю.

— Зачем… зачем вы помешали! — выговорил он глухо и уныло, тряся головой.

Маленькая, жилистая Марья крепко прижимала к боку мертвого петуха (они возвращались от сарая, где находилась их живность); старуха нашла около загородки своего бедокура, как она его любовно называла. Строго смотрела она на Северинова.

— Дурное удумал, старый! Вовсе дурное. Стыдися! — проговорила Марья одновременно и сострадательно, и сурово. — Эко геройство! Ты ишо во тьме, табе глаза и душу залепило. Почуй мирское горе. Прощенья у людей проси. Ты, Степан, от зари до зари его проси. В ем твое спасенье, стало быть. Не вышло злодейство-то из тебя. В печенки въелось.

— Какая моя жизнь? Я помереть хочу! — слабо вскрикнул он.

— Про то богу известно. Проси прощенья. Удавиться — ума не надо, — покачала головой Марья.

— Вставай, Степан. Иди домой, — сказала и Варвара, сбрасывая с сука веревку.

— Они меня… про-окляли, — судорожно проговорил Степан про своих детей.

— Иди домой, — снова повторила Варвара, будто не слыша его слов.

Старухи помогли ему подняться. До дома шагали в полном молчании. Степан, не оглядываясь, шаркая подошвами, юркнул в свой подъезд.

К ним подошли Дарья и Фекла.

— Что он, девки, как хлопнутый мешком? — спросила Фекла.

Варвара показала ей веревку:

— В петлю, вишь, залезал.

Дарья покачала головой:

— Не верю я, чтоб удавился.

— Злодей… Да чего ж нам злобиться-то на него? — сказала Фекла. — Наказанный он. А кто ж твово-то петуха порешил?

— А ляд знаеть? Тхорь бы горло перегрыз. А это, должно, какой мор, — и Марья смахнула с глаз непрошеную горестную слезу: любила ж она его, дьяволюку!

V

Как ни уверял себя Яков, что он прочно осел на жизненном берегу и, главное, нашел свое истинное дело, он чувствовал себя не в своей тарелке. Он теперь проклинал себя, что уступил тогда жене и не сделал того, чего хотел: заиметь хороший слесарный разряд. База, на которой Яков продолжал работать, не привлекала его: о наживательстве темным путем он не помышлял. Такое дело было противным всей его натуре. Он был, как говорят, исконно русским человеком, не ищущим прибыльности, — была б воля, а она-то дороже злата. Никогда Яков не считал себя ангелом. Жил по велению души, как громадное большинство простых, незаметных людей, более или менее честно относящихся к своим житейским и рабочим обязанностям. Уезжая из демьяновского захолустья, Яков не думал о том, что он бежит от бедности с целью накопления денег, чтобы устроить себе богатую, комфортную жизнь, в которой было бы всякое изобилие. Вскормленный черным хлебом и познавший с детства тяжелый труд, он меньше всего думал о сытости; просто опостылело сидение на насиженном месте, возникло желание увидеть иные, непохожие житейские берега — и ринулся за поисками какого-то особенного счастья. Как исконно русский человек, который в определенную минуту душевного смятения может все бросить, что нажилось в нелегких трудах (все трын-трава, была бы волюшка!), точно так же оторвался он тогда от родного угла и кинулся в шабайство. Сходясь с Вероникой Степановной, он также не искал себе выгоды и легкого проживания, не думал он и цепляться за Москву. Женщина приглянулась ему, и он, не задумываясь, соединился с нею, имея одну цель, одно желание — устроить спокойный, тихий, новый очаг своей жизни. Теперь же он понял ясно, как по-детски оказался наивен! Главное, что он не понимал сложности жизни, простирающейся за демьяновскими стенами. Страшнее всего было не то, что жена и не помышляла о том тихом житье, о котором мечтал он, — хуже было осознавать себя нечестным человеком. И таким он себя стал считать в последнее время.

В начале августа к ним поступила большая партия высокого качества японских магнитофонов. Как и всегда в таких случаях, когда поступал редкий и дорогой товар, который нельзя просто купить, зашевелились родня и знакомые работников базы и торговой сети в поисках способов добывания этих магнитофонов. 4-го числа утром директор базы, крупный, толстый, внушительного вида мужчина лет пятидесяти, вызвал Якова к себе в кабинет. Яков терялся в догадках: зачем он ему понадобился? Что-то было в выражении лица директора, что заставило его насторожиться. Директор вежливо кивнул ему и показал глазами на коробку с дорогими сигарами.

— Попробуй. Отличные! Да ты присядь, Яков Иванович. Как самочувствие? — дружественно полюбопытствовал он, глядя холодными внимательными глазами ему в лицо.

— Жив-здоров, — ответил тот односложно, не желая пускаться в откровенность с директором, про которого говорили, что он очень хитрый и коварный человек.

— Что невесел? Конфликты с супругой?

— Ничего. Нормально.

— Ну и тем лучше, — директор погладил свою красную, ноздреватую лысину. — Мне кажется, ты смотришь на меня косовато? Это я к слову. Да ты кури. Кури.

— Спасибо. Отвыкать решил.

— Я пробовал, но не вышло. — Он сделал паузу. — Часть наших товаров, в том числе и дефицитных, мы реализуем в порядке обмена. Ты ведь знаешь. Промкооперация, к которой мы принадлежим, не может замыкаться в своем, так сказать, углу. У нас должны быть широкие торговые связи… — покашлял он, еще цепче приглядываясь к Тишкову. — Пятнадцать японских магнитофонов мы передаем другой организации. Сегодня приедет их представитель, и ты оформи… Стоимость он оплатит сразу наличными.

Яков теперь начал понимать, по какому делу вызвал его директор, он весь поджался, сузил глаза, стараясь не выпускать из своего взгляда его глаза.

— Из какой организации тот представитель?

— Из управления комиссионной торговли.

«Тут не иначе директор протягивает лапу к магазину, который торгует машинами», — подумал Яков и спросил еще:

— В чьи руки они попадут?

Видно было, что директор сдерживал раздражение и поднимающуюся желчь; ответил он еще более доверительным тоном:

— Все, дорогой, законно. И потом, ты, очевидно, понимаешь, что директору видней, как распределять товары? Ты в отпуске в этом году был, Яков Иванович?

— Нет.

— Найдем тебе с женой путевочки в хороший санаторий. Кроме того, я скажу, чтобы за этот квартал тебе выписали побольше премиальных. Вообще, если требуется какая помощь, ты не стесняйся — заходи запросто прямо ко мне. Всегда помогу. Яков встал со стула.

— Магнитофоны без открыток никакому представителю я не выдам, — будто вколачивая в стену гвозди, четко и спокойно проговорил он.

Очевидно, директор был совершенно уверен, что дело улажено, и потому он раскрыл от изумления свои черные, слегка навыкате, глаза. Его охватило бешенство, но опять усилием воли он сдержал себя, и даже подобие улыбки показалось на его губах.

— Не горячись, Тишков. Не на базаре. Не советую лезть на рожон. Исполняй то, что я тебе сказал.

— Магнитофоны без открыток не выдам! — сам поражаясь своему упорству, еще тверже заявил Яков. — Они должны поступить в магазин.

— Иди, иди, Тишков… — зловещим полушепотом бросил директор.

На другой день Якову было объявлено о его увольнении. Он испытывал легкость на душе, будто смыл с себя плотно налипшую грязь, и в веселом расположении духа вернулся домой. Вероника Степановна с наружным спокойствием, но внутренней злобой выслушала его сообщение; как только Яков кончил говорить, с искривившей ее лицо презрительностью она вскочила с дивана и начала бегать по комнате.

— Ничтожество, несчастная деревенщина! Нет, вы посмотрите на этого идиота! Пра-аведник! Это ж надо быть такой круглой дуре, нашла муженька! — Она закурила сигарету, жадно затянувшись несколько раз подряд. — А теперь куда? В сторожа? В дворники? Сортиры чистить? Для такого идиота — самая подходящая работенка. Сегодня же к черту выпишу, запомни! Уматывайся, чтоб духу не было!

Яков молча, с грустным выражением лица смотрел на нее. Она жила так, и другого представления о жизни у нее и не могло быть. Он жалел эту женщину, считая ее несчастной. Под наслоениями косметики и вульгарности он чувствовал ее душу. В потаенных ее безднах еще брезжил какой-то свет… «Никто из нас не может быть судьею других, — вспомнил он слова брата Ивана, — ибо души людей единятся». Прожив с нею год, Яков замечал в ней порывы простой, добродушной женщины, несчастной оттого, что не имела ребенка. Да, это было ее главное несчастье, как каждой одинокой женщины. Но те порывы быстро угасали, и она сознательно душила их в себе, чтобы не выглядеть наивной простушкой, над которой будут смеяться. Должно быть, Вероника Степановна не замечала сама, как она несчастна; с тех пор, совсем недавно, как Яков осознал это, он перестал зло думать о ней и жалел ее в душе. Соблазны, за которыми она погналась, сделали то, что она останется одинокой и несчастной, — в этом Яков не сомневался.

— Мне жаль тебя, Вера!

Она всего могла ожидать, но только не этого.

— Ты… меня жалеешь? — распахнула глаза.

— Что ж тут такого? Мы все люди. А говорю-то я от сердца.

Она долго взвинченно смеялась.

— И что же думаешь, жалельщик, делать дальше? — длинно растягивая губы, спросила она.

— Не знаю. Мне часто снятся родные наши поля да перелески. Грежу я ими! Тебе же советую… переменить свою жизнь, если, понятно, хочешь. Я тебе это сильно советую, Вера.

— Обойдусь как-нибудь без твоих дурацких советов. Учитель нашелся! Фи! — скривила она губы.

Вероника Степановна, к своему удивлению, испытывала чувство к нему, однако, как трезвая женщина, не желала поддаваться такой нежности, которая сулила ей только плохое, то есть материальное прозябание.

— Садись на поезд и катись обратно! — огрызнулась она как можно злее, чтобы заглушить в себе нерешительность.

Яков с грустной улыбкой смотрел на нее.

— Придется, видно, так и сделать. — Он задумался и снова тяжело вздохнул. — У всякого должен быть один свой, родной угол.

— Ты родился нищим. Босяком и кончишь свое жалкое существование. Туда и дорога.

— Что ж. Каждому свое.

VI

Живя в Демьяновске, Яков даже не представлял себе всей той силы и значения, какое имели для женщин вещи, говоря попросту — тряпки. Покойная жена Мария была работящая, тихая, и она всегда стеснялась наряжаться; ходила в том, что покупали все, и умела беречь, припрятывая немудрые обновы в материнский сундук. Якову нравилась неприхотливость жены, но изредка он все же ворчал и насмехался над ней, называя ее отсталой бабой.

В первые месяцы совместной жизни Яков старался понять ту силу, которая заставляла Веронику лезть из кожи вон в поисках новых вещей. Он называл себя темным мужиком, не понимающим запросов нынешнего времени, и удерживал свои суждения, чтобы не выглядеть простаком. Но шло время, и постепенно в его сознании все начало проясняться.

Недомогайлины, Матильды и такие, как они, были лишь крохотной худшей частью этого пестрого и многолюдного мира. Яков видел других людей, живущих по иным меркам. Таким был славный, сердечный, любящий все живое жилец соседнего дома инвалид Семенов. Таким был сторож магазина Федор Лучин, одинокий старик, потерявший на фронте трех своих сыновей и недавно похоронивший жену. Несмотря на все те невзгоды, которые выпали на его долю, он не озлобился и не утратил интереса к жизни, и в его глазах Яков никогда не видел этого злого чувства к людям. Яков осознавал, что он был счастлив оттого, что жил так — по совести, по закону брата Ивана. Чуткими, отзывчивыми, настоящими людьми были Синицыны, профессор с женою. Старушка тетя Настя олицетворяла собой все то доброе, сердечное и любовное, что всегда от века было в лучших русских женщинах. Она жила тихо и незаметно, часто сглаживая распри, которых не может миновать ни одна коммунальная квартира. Одного кроткого, ласкового взгляда ее было достаточно, чтобы утихомирить распаленного в брехве человека. Яков изредка заходил в ее крошечную светелку (он так называл ее комнатку), где пахло богородицыной травой и чем-то теплым и родным; хорошо было сидеть и слушать, как она тихонько двигается, что-то шепчет про себя и, будто осиянная чистым светом, рассказывает:

— Я жизнь-то, отец, славно прожила. Дай бог всякому. Мне грех, чай, жаловаться. Ох, грех, грех! Да, знать, прогневила бога. Деток-то нету. Доченька была, да на то его воля — прибралась. А на земле хорошо, отец. Ох, славно-то как!

На заводах, на стройках тоже было много хороших, простых людей, которые не искали звезд и не прожигали своих жизней: они честно работали, растили детей, радовались и страдали при несчастьях. В Москве были Кремль, Третьяковская галерея, музеи и прекрасные театры, — во всем этом Яков видел величие дел народных. Третьяковская галерея поразила его. Это был целый свет, которого он не знал раньше, и в прекрасных картинах народной жизни находил созвучное и родное, все то, что лежало в его собственной душе. Он особенно долго стоял перед «Боярыней Морозовой», и ему даже показалось, что услыхал говор людей, бог знает когда живших, и скрип саней. В Успенском соборе, стоя перед иконостасом, Яков горячо воскликнул: «Вот это, брат, мастера!» Ни перед кем он так не преклонялся, как перед мастерами. Умные, талантливые руки всегда вызывали у него восхищение. Дотронувшись до золоченой резьбы, он с изумлением спросил какого-то человека:

— Чем же он резал-то липу?

— Ножиком, дядя, ножиком, — ответил тот.

…Сперва казалось: вот добудет Вероника воротник и модные сапожки — и на том душа ее успокоится; однако затем он с ужасом понял, что после приобретения этих вещей аппетит ее еще более разгорался и она с новым упорством и бешеной энергией, не щадя собственного здоровья, кидалась на поиски. У Якова уже не было сомнения, что такая ее жажда никогда не иссякнет. Его удивляло то преображение, какое происходило с женой, — переход от состояния ленивой апатии, когда она дома надевала свой халат, и повышенной энергии, когда бросалась в универсальные магазины и вообще на поиски каких-то особенных вещей. Сам Яков невольно втянулся в бешеную скачку на перекладных, не успевая оглядываться вокруг и не думая о том, куда же и зачем он несется… Сколько раз он давал себе слово остановиться, тряхнуть как следует жену, но отчего-то терял свою решимость и самостоятельность и все глубже втягивался в такой ритм жизни.

Несмотря на то что жена имела две пары новых сапог, она заявила Якову, чтобы он завтра ехал в ГУМ не позднее, как к шести часам утра, для занятия очереди. Там должны продаваться французские сапоги, о чем она узнала из верных источников.

— Но у тебя есть две пары новых заграничных сапог — зачем же еще? — попробовал он отговорить ее.

— Ты ребенок? Или дурак? Надо быть идиоткой, чтобы упустить французские сапоги!

Утром, по дороге к ГУМу на такси, он объяснял сам себе свою безвольность тем, что, пока находился без работы, надо же было заняться хоть каким-то делом.

— Разве тебе прибавится счастья от третьей пары?

— Представь себе — прибавится.

— Жизнь наша ведь короткая.

— Она будет для меня еще короче, если я напялю отрепки. Но я не из дур. Ты еще этого не понял?

— Стараюсь, но извини — не возьму в ум.

Вчерашний разговор с женой оставил в его душе смутное чувство неясности и… своей вины перед ней. Но в чем заключалась вина — Яков не мог ответить себе. Крик ворон над крышами кремлевских зданий приятно и окончательно успокоил его. Это историческое место всегда возвышало его и казалось ему очень родным; на Красной площади ему приходило на память верное высказывание Льва Толстого о том, что всякий русский человек, попадая в Москву, чувствует, что она мать. От самой нынешней Москвы такого чувства у него не возникало, но это великое место, овеянное духом русской старины, заставляло горячо биться его сердце.

Очередь вспухала, обрастая все новыми людьми, растягиваясь вверх по лестничным переходам и через весь ГУМ до места покупки. Толстый, с налитым кровью от натуги лицом грузин, поводя усами, точно трактор проламывал очередь, выпихивая из нее слабых. Яков с близкого расстояния взглянул в его бешеные глаза и понял, что этот человек мог кого угодно раздавить до смерти; но, странное дело, он и сам был таким же и способным на все ради достижения цели. Он чувствовал, что лишился души и теперь в нем находилась одна грубая, безжалостная сила. Яков увидел жену, довольно ловко распихивающую осатаневших женщин.

— Прошляпил! — проговорила она ничего хорошего не обещающим тоном, глядя поверх его головы.

— А что я мог сделать? — оправдывался Яков.

— Надо было, мой милый, поворачиваться! Это тебе не дяревня. Стой здесь, я сейчас приду, — и она исчезла в море людей.

Вероника Степановна вернулась и сказала, что стоять нет смысла, потому что разобрали нужные размеры.

— Черта тут торчать, пошли, — бросила она, работая локтями и выбираясь из толпы.

VII

Яков сильно устал, как будто ему пришлось несколько часов без перерыва копать землю, проголодался и испытывал одно великое желание — примоститься где-нибудь в тихом уголке, лучше всего под каким-нибудь зеленым кустом, но Вероника Степановна с неиссякаемой энергией заторопила его в ломбард, где, оказывается, она заняла уже очередь.

— Слушай, Вера, может, поедем домой?

— Прекрати ныть. Хочешь красиво жить — умей вертеться. Нечего сказать: нашла себе «опору»!

К ее удивлению, Яков даже не знал о существовании такового заведения, и она еще раз подивилась, какая святая наивность попалась ей в мужья. День между тем разгорелся во всю силу и, как и вчера, как и весь последний месяц, дохнул им в лица спертой, каменной духотой. Яков шевелил пересохшими губами, едва поспевая на женой, и озирался по сторонам, выискивая какое-либо заведение, где бы можно было чем-нибудь перекусить. Через пыльное оконное стекло он заметил стоя поглощающих пищу людей и твердо сказал жене:

— Надо хоть малость поесть.

— Не умрешь. Потерпи. — Но Вероника Степановна заметила по потемневшим зрачкам мужа, что на этот раз он ей не уступит. — Ладно, только быстро! А я заскочу вот в эту парфюмерию, жди меня здесь.

Проглотив в одну минуту общепитовские, с попадающими на зубы сухожильями, пельмени и выпив стакан кофе-суррогата, заметно ободрившийся Яков вышел на уличный безветренный августовский жар. Вероника Степановна уже ожидала его около кафе. Они быстро прошли квартал, свернули в узкий переулок, миновали круглый, со скудными деревьями, дававшими бедную тень, двор и вошли в подъезд ломбарда. По широкой лестнице туда и обратно спешили с узлами и чемоданами люди, преимущественно женщины, и на их лицах было то же, что и у людей в ГУМе, выражение энергической деятельности, отчаянности и упорства. Уже на лестнице пахнуло затхлым, нафталинным духом, какой всегда исходит от залежалых вещей. Вероника Степановна быстро нашла свою очередь и пристроилась к ней. Просторный, с высокими резными окнами зал старинного каменного здания кишел народом, но в отличие от ГУМа не снующим и не кричащим, а разбитым строго по очередям, тянувшимся от порога к окнам приемщиц. Здесь не было суеты и оголтелости. Здесь каждый осознавал, что его счастье зависело от окна приемщицы, и потому следовало терпеливо и безропотно стоять и куриными шажками подвигаться к нему. Но, как определил Яков, стоявшие в разных очередях люди не были равнозначными по своему положению и достоинству. Они даже отличались внешним видом. Та очередь, в которой виднелись завернутые в чистые белые материи узлы, именовалась как барахольная (язык наш крепок запасом словечек!) и потому считалась низшего, недорогого достоинства. Когда обладатель узла достигал желанного окна и развязывал его, на свет божий извлекались насквозь пронафталиненные вещи: то какая-нибудь ядовито-желтого цвета синтетическая кофта, имевшая свойство растягиваться, так что в нее можно было облачить и десятилетнего ребенка, и взрослого, немалого ростом человека, то бархатные, давно вышедшие из моды шаровары, то какая-нибудь нейлоновая голубая куртка, то лимонно-коньячного оттенка пеньюар, то набор бюстгальтеров от нулевого до десятого размера включительно, — узлы вполне оправдывали свое название, и, следовательно, их обладатели не имели того житейского веса, как люди соседней очереди. С узлами преимущественно стояли небогато одетые женщины, мелкие служащие разных контор и управлений с зарплатой, не превышающей ста рублей, зачастую одинокие или же жены мужей, подверженных одному распространенному пороку, так что если не сбыть тряпку в ломбард, то она могла пойти с молотка за бутылку.

Очередь рядом имела сорт людей более самоуверенных: в их узлах находились вещи из натуральных мехов и дубленой овчины, погоня за которыми нынче достигла апогея. Тут стояли вперемежку женщины и мужчины разных возрастов.

Вероника Степановна заняла сразу две очереди.

Достигнув наконец окна, Вероника Степановна вдруг вся напряглась, в глазах ее появился сухой, антрацитовый блеск, и выражение лица сделалось холодным и хищным. Яков невольно почувствовал, несмотря на спертую духоту, озноб на спине.

Когда они молча спустились вниз и затем вышли на улицу, Яков с осторожностью — он боялся ее раздражения — спросил у нее:

— Для чего ты ищешь деньги?

Такой его вопрос только подтвердил ее представление о нем как о темном мужике, который не умеет жить.

— Слышал о такой вещи, как норковая шуба?

— И сколь же она, к примеру, стоит? Сотни две, три?

— А два куска не хотел?

Яков не знал этого выражения и переспросил, что значило — два куска?

— Дуб стоеросовый! Тысячи!

— Разве не жалко швырять такие деньги?

Она ничего не ответила ему, бросив на него непроницаемый взгляд, значения которого Яков не понял, но догадался, что он таил насмешку над ним.

— Ищи еще двести рублей, — сказала она, когда подошли к дому. — Их надо иметь послезавтра.

— Где же я возьму?

— А мое какое дело? Ты — муж. Обеспечь. Займи. Хотя приятели — такие же шарлатаны. Устроила себе счастье — врагу не позавидуешь. Не смей мне перечить!

— Но я и так молчу.

— Вот и молчи. Что тебе еще остается?

VIII

Вечером, вернувшись домой, Яков не сел, как обычно, к телевизору, послонялся бесприкаянно из угла в угол и, чувствуя какой-то нехороший зуд в душе, постучался в дверь тети Насти. Старушка только что откуда-то вернулась и тихонько копошилась, прибирая в своей светелке, где и без того царила чистота и все лежало на своем месте. Особенно Якова успокаивали милые красные «огоньки», густо росшие в разных черепках на подоконниках.

— Можно, бабушка, я у тебя маленько посижу? — спросил Яков.

— Телевизора у меня, отец мой, нет, — ответила она.

— А, ну его.

— Садись, садись, — тетя Настя подвинула к нему свое единственное старое креслице, как самое удобное и мягкое, которое она предназначала, как обычно, гостям.

Пестрая кошка, жмуря ясные глазки, с самым добрым расположением к гостю, доверчиво влезла и улеглась у него на коленях.

— Маруся, не шали, — погрозила тетя Настя, после чего кошка, потянувшись, с явной неохотой спрыгнула с колен. — А вот я сейчас тебе дам чайку, — сказала она, открывая старенький шкафчик, где хранилась посуда и откуда приятно пахнуло какими-то сушеными травами.

— Не хлопочи. Я так просто заглянул, — сказал Яков.

— А как не просто? В жизни все, отец мой, просто, — проговорила тетя Настя, распустив все свои морщины на лице. — Ну-ка садись к столу, — прибавила она, наливая такую ароматную, душистую заварку, что Яков крякнул от удовольствия. Когда же он стал пить, то ему показалось, что такого чая никогда не приходилось отпробовать, разве что похожим его угощала братова жена Домна Панкратовна.

— Ишь ты, ну и чай у тебя, бабушка! — выразил восхищение Яков. — Ты чем же завариваешь?

Тетя Настя задумалась, как бы забыв, что она такое положила в чайник. Затем начала объяснять, и речь ее потекла так складно, мягко и успокаивающе, будто тихо струящаяся по камешкам вода в малой речке:

— Завариваю-то? Много, отец, тут трав положено: и хмелю, и листа малинового, и кашки, и брусничника, и костяники, заячьей капусты еще добавила. И еще чего-то? Вот видишь, запамятовала старуха.

— Да ты где научилась?

— А бог знает, отец.

— Родилась-то тут, в Москве. Откуда тебе известны народные понятия?

— Земли много кругом.

— Ты что ж, в комнатушке так и прожила всю жизнь?

— Не всю. Тут я пятьдесят годов прожила. А давно, как была молодой, я, отец, на Сухаревке жила. Давненько… а помню.

— А Сухаревка цела нынче?

— Там, отец, уж ничего не узнать. Башни нету. Ох и красива была, башня-то. Рынок кипел. Хорошо помню старую Москву!

Яков мигом опорожнил вместительную чашку чая, и тетя Настя, не спрашивая, наполнила ее вновь и поставила розетку с крыжовниковым вареньем. По стеклам застучал дождь, отчего еще уютнее и милее стало в старушкиной светелке; на душе у Якова сделалось вдруг светло и легко, точно рукой сняло всю его озабоченность и усталость. Он не мог бы ответить, что на него подействовало так: тихая, ласковая речь доброй старушки, ее необыкновенно ароматный чай, эта светелка с «огоньками» или же все вместе взятое? И каким ничтожным и вздорным был перед этой не приносящей никому зла и вреда жизнью снующий под дверью Недомогайлин! Чем дальше Яков сидел в светелке, тем светлее и светлее становилось у него на душе, развеялись и его мрачные мысли.

— Ох, много чего перевидала в жизни. Да бога гневить нечего: люди-то не обижали. А сама-то я, отец, грешная, ох грешна старая!

— Какой же у тебя грех?

— Не скажи: грех-то он не виден. Человеку злое слово сказал — вот тебе и грех.

— Что ж, тебя так никто и не обижал? За такую длинную жизнь? — спросил опять Яков.

— Я обижала. А об людях сказать, что они мне худое делали, отец, не могу. Ищи в себе зло — не в других.

— Злых-то, что собак, — много.

— А ты, отец, гляди добрее, — оно и злых покажется мене.

— На доброту часто злобой отвечают.

— А ты пожалей да уважь человека. То неправда, что человека не надо жалеть. Тогда увидишь, как он к тебе обернется. Всего, отец, много в человеке. Да темь свет кроет. Коли узришь свет — и тьма не страшная.

Седенькая голова тети Насти все ниже гнулась к земле, книзу, и Яков с грустью подумал, что эта славная, золотая старушка, должно быть, уже не долгий жилец на свете. Он спросил у нее после молчания:

— Близких у тебя нет. Сестра далеко. Хвори и смерти ты не боишься?

— А чего ж бояться? — ответила она просто, будто речь шла о малом пустяке.

— Как чего? Этого все боятся. Особенно одинокие старики.

Глаза тети Насти по-прежнему излучали все тот же мягкий свет, и в них не было той тяжелой, затаенной грусти, какая наваливается на старых людей, когда они уже глядят не вверх, а вниз.

— Они боятся не смерти, а грехов. Что людей обижали — за то им и страшно. Только кажется, что люди боятся смерти.

«Коли сеешь добро, то смерти нету», — слушая ее голос, вспомнил Яков слова брата Ивана.

В это время не очень-то вежливо стукнули в дверь, тетя Настя ответила: «Входи, пожалуйста», и на пороге возник весь вздыбленный и злой, с багровыми пятнами на лице Недомогайлин. Он находился в состоянии, по выражению Ольги Игоревны, «гражданственной воинственности».

— Скажите этой… — он, как догадался Яков, имел в виду Ольгу Игоревну, — что я ее сотру в порошок! — Недомогайлин остановился с перехваченным спазмой горлом и замахал руками перед своим лицом.

Тетя Настя светло взглянула ему в лицо и проговорила своим утихомиривающим любую людскую сумятицу голосом:

— Господь с тобой, отец. Присядь-ка, угощу чайком.

Недомогайлин, будто наткнувшись на препятствие, остановился, в лице и в выпученных глазах его что-то дрогнуло, он весь обмяк, утратил распаленность и, пробормотав: «Извини», усмиренно повернулся и вышел, тихо прикрыв за собой дверь. Тетя Настя же, как заметил Яков, утихомирив его без всякого труда, продолжала хлопотать около посудного шкафа. «Она даже и не заметила, какое сделала добро», — и Яков вспомнил чье-то знаменитое высказывание о том, что добро только то, какое сотворено без умысла. Он встал и, неловко потоптавшись, попросил у нее:

— Тетя Настя, выручи снова… одолжи двести рублей. В конце месяца мы отдадим.

— Открой ящик, вон тот, возьми, отец, сколько надо.

— Нет, ты сама дай.

— Возьми, возьми, — и, когда он взял и подошел к ней, протянув: «Вот, посчитай», — она, будто не слышала слов, сказала: — Отдашь, коли осилишь, а не осилишь — господь с тобой.

Прихлынувшие к его горлу слезы помешали Якову сказать ей горячие слова благодарности, и с просветленным лицом, ободренный, он вышел из ее светелки.

IX

Старики Князевы по тону последнего письма определили, что в жизни их сына случилась какая-то неприятность, и ожидали худых известий от него.

— Кирюха заелся, — сказал Егор Евдокимович то, что давно уже просилось с его языка.

Дней через десять после того, ранним ясным утром, Анисья вдруг увидела в своем переулке тучную, толстую фигуру сына. Он важно, с выработанной привычкой плотно ставить носок и слегка откинув назад голову, вышагивал по смоченной скудной росой стежке вдоль забора. Старуха безошибочно почуяла плохое и всхлипнула.

— Кирюша, — выговорила она, хлюпая носом.

— Стало быть, ссадили с машины, — вынес твердое предположение Егор Евдокимович.

Кирилл Егорович не совсем смело, не так, как в былые приезды, ступил через порог родительского дома с небольшим новым, желтой кожи, чемоданом. На нем был светло-серый костюм и мягкая, с узкими полями, шляпа.

— Не ждали? Ну здравствуйте! — сказал Кирилл Егорович, и лицо его при этом дрогнуло. — Как вы тут живы?

— Помаленьку. Ты-то как, Кирюша? — встревоженно спросила Анисья.

— Погоди, мать. Дай размундироваться. Жарко, — сын снял пиджак и галстук. — Фу! У вас тоже сушь.

— Нонче жаркое лето, — сказала мать, — скидавай обувку-то, сынок.

Сын покорно сделал так, как велела родительница.

— Садися к столу, — продолжала суетиться старуха.

Кирилл Егорович был угрюм, молчалив и безучастен. Он тяжело, будто каменный, опустился на венский, жалобно заскрипевший стул. Старики молча, перетаптываясь, стояли над ним.

— Письмо мое получили? — спросил Кирилл Егорович с заметным волнением.

— Чего случилося?

Сын не мог выдержать взгляда отца и смотрел в сторону, на чисто побеленный бок печи.

— Беда со мной случилась, батя. Беда, — сказал поникло, жалуясь.

— Да чо такое? — Анисья перекрестила сына.

— Ты, ради бога, не томи душу — говори! — потребовал отец.

— Сняли меня с директорства. — Должно быть, Кирилл Егорович не верил сам, что такое могло случиться с ним, и только теперь осознал какую-то высшую силу, довлеющую над людьми, как бы они высоко ни взбирались по жизненной лестнице. Осознать это он был просто не в состоянии. Кирилл Егорович находился в самой силе, главным образом физической, и он никак не мог примириться с мыслью, что карьера его кончилась. Одновременно он дал себе слово с этих августовских дней кончить терзаться и пойти куда-нибудь простым рабочим. В глубине души, конечно, Кирилл Егорович вынашивал злую мысль — доказать им всем (тем, кто потопил его), что он не цепляется за высокую должность, которую у него отняли. «Жить как все, мне ничего другого больше не надо», — говорил он себе, заглушая злобное, эгоистическое чувство. Он сидел все в той же смиренной расслабленной позе за столом с опущенной головой. Ему было стыдно перед стариками родителями. Одного, чего он хотел сейчас, — отдыха и спокойствия, чтобы сбросить с себя все то страшное, чем он все это время терзался.

— За что?

Буравящие глаза отца заставили его подняться, но постояв в раздумчивости, он тут же опустился на стул.

— Не знаю толком. Выгнал негодяев из управления. Я на то имел право. Они начали раздувать. Припомнили мелочи.

— Ты их, должно, выгнал за то, что говорили правду, — тихо сказал отец.

— Как ее понимать, батя. Она растяжимая. Я заботился об общественных интересах.

— Мы тут прослышали. Несправедлив ты, стало быть, к людям, Кирюха.

— Так я же не из личных мотивов действовал. Разве ты этого не понимаешь?

— Ты царем и богом себя возомнил. В том и корень. Я чуял твое паденье, сын, — с большой горечью выговорил старик Князев.

— Мне доверили управлять людьми, и я честно исполнял свои обязанности.

Но старик отец не верил его заявлению, — он угадывал деспотизм сына по отношению к людям.

— Тебе такого доверья — управлять — никто не давал. Ты находился при большой должности. На нее тебя посадили, чтоб по правде судил все. А ты всех, видно, под себя подмял. Будток для тебя одного должность-то и создали.

— Я как лошадь тянул воз, батя! На мне лежала громадная ответственность. Вот о чем ты не имеешь представления.

— Потаскал бы возы — такой живот не наел.

— И что ты, старый, мелешь? — заступилась за сына Анисья.

— Молчи, молчи, если дура! — цыкнул старик Князев. — Мне перед людями стыдно.

— Ладно, батя, черт с ним со всем. Становлюсь на другую колею. Я ведь долго поднимался, со ступени на ступень. Сил потратил порядочно. Но свобода — дороже всего! А разве я на таких постах был когда-то свободен? Рабом себя чувствовал.

— Да сладковато оно, подобное-то рабство, — уколол его отец.

— Почему ты так думаешь?

Старик вместо ответа усмехнулся.

— Все. Становлюсь самым обыкновенным человеком. Даже не простым инженером. Рабочим! Я не в розовом дворце родился — меня не напугаешь.

— Толстоват ты для такой работенки. Эх, сын. Я ж гордился тобою. Неладно, нехорошо, Кирюха! — выговорил с большой печалью отец. — В последний-то приезд угадал я: что-то да выйдет с тобой. Как в масле ни катайся, а от черного хлебушка не отказывайся, говорят!

— Помнишь, я столярное и плотницкое дело любил. Слушай, сосед ваш… Тишков, кажется, толковый плотник?

— Ну так что? — вздыбил брови Егор Евдокимович.

— Вот я у него… немного подучусь.

— Ты ж топора в руках не удержишь.

— Увидим, батя, увидим!

Долго за столом стояло скованное молчание. Тяжело было старику Князеву начинать разговор с сыном.

— Ты, стало быть, хочешь остаться тут, а семья там — в Сибири?

— Потом перевезу и семью. Тем более что жене надоела сибирская глушь.

Старик, настурчив клокастые брови, глядел с недоверчивостью на сына.

— Не по душе мне твоя речь, Кирюха! Скажу прямо — не по душе. Ежели считаешь себя правым — иди и борись.

— Наивный ты, папаша. Не так просто… с выговором по партийной линии.

— Добейся, чтоб сняли!

— Добейся… хоть разбейся. Я, батя, кажется, капитально треснул. Мне следует осмотреться, собраться с силами, а там… — Кирилл Егорович, не договорив, направился к столу.

Ели молча, Кирилл Егорович старательно, почти с умилением хлебал родительские щи, делая вид, что они ему нравятся. Сразу же после стола он облачился в отцовскую дерюжную куртку, в старые солдатские штаны и кирзовые сапоги. Старик с горечью смотрел на его круглый, оттопыривающий куртку живот, на толстые белые, давным-давно отвыкшие от всякой работы руки и не мог понять, как могло произойти, что сын — его детище, родившийся в маленькой деревенской хате, бегавший босиком и росший на черном и жестком куске хлеба, что теперь он не любил простых людей, сделался черствым и холодным до нужд человеческих? Егор Евдокимович не в состоянии был этого осознать.

— Загляну к нему, — сказал Кирилл Егорович бодряческим тоном; он направился ко двору Тишковых. Иван Иванович и Степин сидели на только что ошкеренной, подготовленной для каких-то хозяйственных нужд слеге и спокойно курили. Полкан, оскалив желтые зубы, бился в тын, норовясь ухватить за ноги входящего не без опаски боком в калитку Кирилла Егоровича. Собаку наконец-то угомонили, и гость по-свойски потянулся к кисету, стал неловко и неумело сворачивать папиросу, которая получилась толстой и несуразной. Запах свежей березовой коры, перемешанный с крепким табачным дымом, был приятен мужикам и не раздражал Кирилла Егоровича. Желание же о том, чтобы попросить Тишкова поучить его плотницкому делу, начало, подобно легкому летнему облаку, испаряться по мере того, как они докуривали папиросы. Ничего, кроме его позора, из такой затеи не могло получиться.

Разговору об этом также мешал посторонний человек — Степин, по-свойски все время подмигивающий ему, точно ровне, и то и дело произносящий полюбившееся слово: «землячок». Что-то унижающее и оскорбляющее достоинство Кирилла Егоровича былой в интонации его голоса, и в уменьшительно-панибратском словечке «землячок», и в коротком, быстро смолкающем смешке, и даже во всей позе занозистого, заскорузлого мужика. Они молчали, казалось, потому, что все свое внимание сосредоточили на курении и не торопились дотягивать до конца закруток. Мужики видели, что с сыном Егора Князева что-то стряслось, он словно бы надломился и уже не выглядел таким уверенным и величавым, как в ту памятную им косьбу.

— Какой в этом году урожай? — поинтересовался Кирилл Егорович, хотя его совершенно не интересовало крестьянствование, но ради сближения с мужиками он считал нужным спросить.

— Хлеб и лен зародились что надо, — ответил Иван Иванович, понимая праздность вопроса.

— Очень хорошо! — проговорил Князев, сделав энергический и тоже показавшийся преувеличенным жест своей пухлой рукой; он стал расспрашивать их о нынешнем положении льноводческого дела. Иван Иванович спокойно, просто и ясно разбил его доводы о том, что лен, по-видимому, отживает свой век, так как в нынешних условиях приобретает все большее значение искусственное, химическое волокно, превышающее его по прочности. Споря с ним, Кирилл Егорович не в состоянии был противопоставить такой сильной аргументации свой взгляд и, несмотря на всю ученость и развитость, не мог опровергнуть его мнение.

— Скатерка-то льняная вишь стол красит, — сказал Иван Иванович.

— Я не говорю, что лен плох как материал, — речь идет о прогрессе хозяйственной жизни, что легче и быстрее вырабатывать, — сказал, тучно поднимаясь, Кирилл Егорович. — Вы теперь плотничаете? В бригаде? — спросил он, пересиливая свою гордыню и почтительно глядя на маленького Тишкова.

— Приступаем рубить баню.

— Кто у вас старший?

— Бабарыкин. Прораб.

Кирилл Егорович все с той же почтительностью простился с мужиками и, стараясь быть скромным и незаметным, проскользнул в калитку мимо взъярившегося Полкана.

— Чего это он выпытывал про бригаду? — Степин непонимающе провожал глазами медлительно двигавшегося по переулку Кирилла Егоровича.

— Знать, вошь укусила за потылицу, — посмеиваясь, ответил Иван Иванович.

Кирилл же Егорович, не заходя домой, направился прямо в отдел коммунального хозяйства и, к великому удивлению его заведующего, с решительностью настоял на том, чтобы его зачислили, хотя бы временно, поскольку он был прописан в Сибири, в плотницкую бригаду Бабарыкина.

— Можете плотничать? — спросил у него заведующий.

Кирилл Егорович в интонации его речи уловил иронию.

— Да, могу.

— Можете? Давно занимались таким делом?

— Давно, но умею.

— Что ж, рабочие нам нужны.

С сознанием важного, верного и необходимого шага, который он сделал, Кирилл Егорович в приподнятом настроении воротился в дом родителей. Старик отец мрачно выслушал то, что решил сын, и не произнес ни одного слова.

— Мякина, — сказал он коротко старухе, когда они остались одни, не поясняя ей, что под этим словом разумел сына; он сгорбился и долго, неподвижно сидел, глядя в половицу.

X

Баня, которую начали рубить плотники, была той спасительной соломиной, ухватившись за которую он рассчитывал выйти на верную и новую жизненную дорогу, — так думал Кирилл Егорович. В это утро он встал очень рано, со вторыми петухами, и с сознанием великой важности того, что предстояло ему, быстро собрался на работу. Старики родители, как и всегда в такую пору, уже находились на ногах. Егор Евдокимович во дворе, под навесом, разводил пилу. Старик верно знал, чем должна была кончиться такая бессмысленная затея, и не считал нужным вмешиваться. Он больше пригнулся к земле и как бы говорил своим видом: «Делай как хочешь, только дай мне честно дожить свой век». Анисья в душе своей молилась за сына и чего-то боялась.

Как и все дни последних двух недель, в это утро выдалась такая же ясная, солнечная погода. Вдали, на возвышенностях, еще туманились сумерки, но в городке уже было светло. На задах дворов, когда он стал спускаться к Днепру, еще держалась влажная, живительная ночная прохлада, пряно и остро пахло разной спелой благодатью из огородов и садов, всем тем родным и знакомым ему с детской поры, но что он давно уже все забыл. Петушиный крик, продолжавший перекатываться из конца в конец по Демьяновску, возбуждал его к работе. Он похвалил себя за то, что противостоял искушению, отказался от пышных материнских драчен, от сливок и пирогов, позавтракав всего лишь одним стаканом молока с ломтем ржаного хлеба. Спартанский завтрак укрепил его в сознании полной перемены жизни, символом которой стала беспощадная борьба со всякими излишествами. Он давно уже разучился ходить пешком дальше ста метров и теперь с особенным удовольствием ступал по твердой земле, задевая ногами широкие зонты пыльных лопухов и кусты крапивы. Несмотря на раннюю пору, до его слуха донесся стук топоров. Кирилл Егорович понимал, что нынешняя работа была его главным жизненным делом и не походила на сенокос позапрошлым летом — тогда он лишь ради интереса прогулялся с косой. И тогда он находился совсем в другом положении и силе, что осознавали мужики; сейчас же он был равен им. Баню ставили под берегом, у самой воды. Как только он миновал последний дом и сад, ему открылась ширь реки, спокойно катившей свои светлые воды на запад. Над водою курился легкий, остатний после ночи синеватый туман. На той стороне рыбаки тянули сеть, а за ними, в лугах, успокаивающе пестрело стадо скота. Большие зеленые, уже предосенние мухи носились в воздухе.

Фундамент для бани был подготовлен несколько дней назад. Светлеющая стенка камыша и лозовых кустов заслоняла плотников. Но, спустившись ближе к берегу, он увидел всю их бригаду, то есть четверых мужиков. Подсолнуховым цветом желтела рубаха Степина — он узнал его издали. Назаркин в выпущенной из солдатских штанов серой рубахе шкурил еловое бревно. Иван Иванович в одной майке и солдатских штанах вместе с Лушкиным Петром кантовал лесину, укладывая ее на высокие козлы для распилки на продольные половины. Все четверо были теми маленькими людьми, которых он не замечал раньше. Превратиться в них, пережить то, что каждый день переживают они, заработать хлеб своими собственными руками — такое желание показалось Кириллу Егоровичу высшим, до сих пор недоступным благом. Они заметили его приближение, но казалось, не обратили ни малейшего внимания, — должно быть, потому, чтобы не давать ему повода для гордости и возвышения над ними. Он чувствовал себя оскорбленным их невниманием, но подавил гадкое, унижающее его чувство высокомерия и с улыбкой поздоровался с ними.

— Становись побочь, — подмигнул ему Степин опять с той же убийственной насмешливостью, как и вчера во дворе у Тишковых, — вот орудие. Зверь! — прибавил он. — Брыться можно. — Он вырвал из бревна топор с тонким и острым лезвием — Кирилл Егорович побоялся дотронуться до него пальцем.

— Шкерьте бревно, — приказал ему Иван Иванович, указав на еловую лесину с обрубленными сучьями.

Топорище было короткое и горбатое, и, как только Кирилл Егорович взял его в руки, он понял, какая трудная предстояла работа. Шкерить бревно, как он знал, значило не только очищение его от коры, но следовало отполировать так, чтобы оно блестело и на нем не осталось ни одной заусеницы. Прежде всего следовало освоиться держать в руках топор. До сих пор ему казалось, что он не забыл такое нехитрое занятие с той поры, когда был парнем. Теперь же его белые толстые, неподатливые руки, так ловко подписывавшие всякие приходящие и исходящие бумаги, не желали повиноваться ему. Он разом вспотел так, что его тонкая красивая рубашка вымокла и облепила плечи и грудь, но ему было неудобно снять ее, обнажив перед мужиками свое еще более белое и рыхлое, чем руки, тело. О, как он презирал и ненавидел (ему казалось, что вполне искренне) свою сытость! «В народ, в народ! Тут все великое… Больше ничего не нужно. То, к чему я вполне сознательно пришел…» — твердил он себе. Мысли эти приятно, будто шампанское, кружили его голову. Он встряхнулся, чтобы не отвлекать себя от работы, и еще усерднее, добросовестнее застучал и замахал топором, но, к своему ужасу, никак не мог сладить с ним: тот два раза вырывался и отлетал прочь, в кучи щепы. Кирилл Егорович боялся оглянуться на сделанное, но у него не было сомнения, что работка его выходила из рук вон негодная, а мужики помалкивают лишь из одного чувства такта. И он не ошибся. Когда, пройдя до конца очень длинное (оно казалось ему бесконечным) бревно, он поглядел на свою работу, а главное — на лица мужиков, ему стало очень стыдно. Работа действительно никуда не годилась. Он ободрал, и то неровно, с мясом, кору, а на местах сучьев оставил щербатины, заусеницы и рваные ямки. Иван Иванович незаметно вздохнул, чтобы не обидеть такого важного человека, и кивнул Назаркину:

— Матвей, подчищай за ним. А вы тольки дерите кору, — приказал он Князеву. — Держите легше топор. Пускай он сам чистит. Не запускайте лезвие в мясо.

Иван Иванович сдержался, не сказав ему, что бревно, которое тот обработал, представляло собой брак.

— Вы бы скинули рубаху-то, — посоветовал Князеву Назаркин, ловко, по-колдовски поправляя наиболее рваные ямки.

— Нет, ничего, — ответил тот, стараясь не показать своей усталости и переходя к новому бревну.

Между тем солнце поднялось уже высоко, сильно жгло, и теперь Кирилл Егорович выглядел просто выкупанным. Пот ручьем падал с его лица. Топор все так же дергался, будто пьяный, в руках, и стоило больших усилий удерживать его. Разгибаясь, чтобы передохнуть, он слышал ладный разнобой топоров плотников, поражаясь их выносливости, спокойной деловитости и сметке в работе. Тут была особая наука, и Кирилл Егорович понимал, что ее невозможно было перенять умом. Лишь в эти напряженные часы физического труда он понял, как ошибался, считая такую, неумственную, работу примитивной. Мужики останавливались только на короткий перекур и с веселым говором, поплевав на ладони и взяв топоры, становились опять к бревнам. Разговоры сразу иссякали, и слышался один звук работающих топоров. Кириллу Егоровичу было стыдно перед самим собой за те свои высказывания о мужиках и рабочих, что они могут только одно — увиливать от дела и пить водку. Он понимал, как был не прав и оскорблял простых людей и, значит, в их лице свою могущественную нацию, которая не приобрела бы и на сотую долю такого значения, загноись она в сплошной низменности и пьянстве. Блестящим образом это мнение опровергали мужики крошечной бригады. Он так настраивал себя, но вместе с тем иной, иронический голос — другого Кирилла Князева — посмеивался над ним. Противный ему, сытый человек, его двойник, все время находился в нем, ни на минуту не покидая его и напоминая, что все, что он задумал, — есть пустой мираж, который неминуемо исчезнет, и останется тот самый прежний Кирилл Князев, от которого он пытался теперь уйти.

Сколько прошло времени с начала работы, он не знал, но ему казалось, что уже, должно быть, наступал вечер. Ему хотелось пить, курить и отдыхать, и только усилием воли он заставлял себя не думать о том. Спина, ноги и руки были точно деревянными, в глазах прыгали желтые мухи. Пот шкварился под мышками и на его выпуклом животе. Никогда он не испытывал такой физической тяжести — с тех пор, как уехал из Демьяновска. Лишь теперь Кирилл Егорович в полную меру осознал, в каких великих трудах добываются народом блага жизни. От того умиления, с которым он взял в начале работы в руки топор, не осталось и следа, — он чувствовал такую усталость, что мог всякую минуту пасть на землю. Скрытная злость стала овладевать им. «Как машины… Когда же они сядут отдыхать?» — начинал все сильнее злиться Кирилл Егорович. Однако плотники (ни один из них) не являли никаких признаков усталости. Как и в начале работы, они выглядели бодрыми и веселыми. Все так же нахрамывал и ухал, опуская топор и засекая углы, маленький Степин. Несуетливо, ритмично и точно лудил бревна Иван Иванович. Пройдя метра полтора, он становился на колени и, прижав плотно ладони к поверхности бревна, общупывал и обглаживал, нет ли где какой шероховатости. Молодой Петр Лушкин, как и старые плотники, переняв их сметку и мастеровщину, будто тонкие слеги, кантовал бревна. Назаркин то сыпал мелкую, тонкую дробь, то звучно и басовито ухал, мелькая блестящим лезвием своего топора, — он им особенно гордился. Иван Иванович воткнул в чурку свой конек (он так называл топор), поглядел из-под ладони на стоявшее в зените солнце и бодро произнес:

— Обедать, обедать!

XI

Мужики расположились тут же, прямо на теплой земле, в тени лозового куста. Здесь можно было лучше отдохнуть, без траты времени на ходьбу туда и обратно, к тому же они чувствовали себя куда вольнее без присутствия домочадцев. Еда в узелках находилась при них. Кирилл Егорович ничего не взял с собой, не рассчитывая обедать вне дома, не забыв ту трапезу на косьбе, когда его заставили отведать кулеша обгрызенной ложкой.

— Схожу перекусить к старикам, — сказал он, застегивая ворот рубашки.

— Садитесь, еды хватит, — гостеприимно предложил ему Иван Иванович.

Отказываться было неловко, и он присел к мужикам. Еда не делилась и пошла по кругу. Иван Иванович выложил мелко крошенное, с любовинкой, сало, пирожки с молодой картошкой и выставил литровую бутыль козьего молока. Петр, ко всеобщему одобрению, достал из сумки два толстых вяленых золотистых леща. Налив в посудину квасу собственного изделия и накрошив туда черного хлеба, Назаркин приготовил таким образом тюрю.

— Отпробуйте-ка, — предложил он гостеприимно Князеву.

Немочь прошла, с ней и смутное раздражение на мужиков, точно они оказывались виноватыми в его бессилии. Назаркин вытащил из сумки глиняную чашку с отбитой ручкой, намереваясь налить ему квасу без тюри, но Кирилл Егорович незаметно отодвинулся от него и, не желая обидеть старика, ответил:

— Не беспокойся, отец. Я сыт.

— Мировая штука! — сказал Степин, все как-то с подковыркой посмеиваясь и бросая иронические взгляды на Князева.

Мужик на деревяшке, наиболее занозистый, заставлял, как ни странно (еще неделю назад он бы посчитал ниже своего достоинства сказать такому человеку пару слов), напрягаться Кирилла Егоровича. Степин же видел его насквозь, не верил ему ни на грош, считая его вредным поедателем народного добра.

— Нашел чем ублажить, — коротко засмеялся Степин, — там, брат, в высотах-то, не такой квасок пивали!

— Там всего много, — подтвердил не без робости Петр: он робел перед таким важным человеком и также понимал, что тот был низвергнут, и выяснилось, что ничего великого в нем не обнаружено.

— Разговорились, — пожурил их Иван Иванович, как всегда и всюду примиряя людей и прощая им их заблуждения и ошибки.

— Бревны не сыроваты? — чтобы переменить разговор, обратился Назаркин к Ивану Ивановичу.

— Что ж делать? Какие есть, — сказал тот, покончив с едой и закуривая.

Все сделали то же самое, угостившись сигаретами Петра Лушкина.

— А ты, Петруха, в институт-то нынче опять не надумал? — спросил парня Степин, соображая про себя, как бы, да поязвительнее, уколоть будто свалившегося к ним с неба Князева.

— Там без меня хватает барахла, — отмахнулся Петр.

«Золото парень! — подумал о нем Иван Иванович. — Стоит дорогого, а ценит себя — на рубль».

— А ты что, хуже, что ль, других? — скользнув бегло по лицу Князева, заметил Степин. — Глядишь, выучась, твою б персону на казенной «Волге» возили. Как… некото́рых, к примеру… — Он выразительно кашлянул и замолчал, поглядывая в небо, на быстро бегущие, легкие белые облака.

Иван Иванович опять почуял, что разговор начинал клониться не туда, куда следовало, и бодро поднялся с земли.

— Хватит лясы точить! Хорошего понемножку, — энергично сказал он, берясь за топор.

Полуденный сильный жар должен был лишить плотников энергии и бодрости, но в них не обнаруживалось даже легких признаков усталости — вполне естественной к тому же после такой напряженной работы до обеда. Кирилл Егорович по-прежнему шкерил бревна. Во время трапезы он надеялся, что руки его попривыкнут к топору и ему будет легче, но едва обработал половину бревна, как понял, что жестоко ошибся. Не только легче, но куда тяжелее было теперь! Кое-как кончив бревно, он вдруг почувствовал одеревенение рук. Стоило больших усилий, чтобы удерживать топор. Кроме того, он набил на обеих ладонях кровавые мозоли, причинявшие ему боль. Поплевывание же на них, на манер плотников, сделало еще хуже. Наблюдательный Иван Иванович, внимательно посмотревший на его руки, вытащил из кармана штанов маленькую цветастую тряпицу, развернул и протянул ему кусочек гусиного жиру.

— Помажь руки-то, — сказал он ласково.

Гусиный жир и верно помог, однако нужно было еще крепче сжимать топорище, дабы не выпустить его из рук. Молча и деловито они насели на подгонку венцов, что было куда тяжелее шкеринья. Плотники легко, будто слеги, кантовали бревна и засекали углы. Кирилл Егорович догадывался, какая это была нелегкая и тонкая работа. Степин после обеда звучнее фукал и покряхтывал, все так же с насмешкой подмигивая Кириллу Егоровичу, как бы говоря: «Ну как, родной, игра в народ?» Князев окончательно возненавидел этого серого мужика и, к своему стыду, побаивался его. Но, вспомнив о своих намерениях — слиться с простым народом, делал усилия над собой и подавлял желание дать ему отпор. Как ни тяжело было ему, он продолжал думать, что стал на верную дорогу. Такая мысль поддерживала в нем силы, и он подавлял в себе раздражение против мужиков. Проработав час или два (он потерял понятие о времени), Кирилл Егорович взглянул на мужиков, по-прежнему не находя в них никаких признаков усталости. После обеда они только один раз делали короткую передышку и то лишь на перекур, но не для отдыха, и Кирилл Егорович осознал всю несправедливость того мнения ущемленных, злостных людей, утверждавших, что народ нынче ленив на работу. Мужики-плотники разбивали вдребезги подобное ложное суждение и являли собой пример самого хозяйского, добросовестнейшего подхода к своему делу. Опровергали они и укоренившееся мнение о поголовном, беспросыпном пьянстве даже во время рабочих часов. Плотники за немудрым своим обедом даже не разговелись спиртным, да его у них и не оказалось, они с большой охотой набросились на тишковский квас. К концу дня уже было собрано три венца. Работу они кончили не в шесть положенных, а в семь часов, что тоже говорило не в пользу мнения об их лени.

Спина Кирилла Егоровича была как кол, когда он выпустил наконец-то из рук топор и следом за мужиками сошел к воде. Был тихий теплый предзакатный час. Мягкие, нежные полосы струились на воде. Укромное место позади улицы, укрытое от людских глаз, позволило им раздеться и искупаться. Кирилл Егорович тоже последовал их примеру. Мужики держались кучей и весело переговаривались; не показывая виду, что сторонятся его, они мгновенно бросали по-детски резвиться, когда он подплывал к ним. Это задевало его самолюбие. И все-таки с сознанием исполненного долга Кирилл Егорович вернулся домой. Родители с нетерпением и волнением ожидали его. В глазах отца сквозило чувство укора. Кирилл Егорович понимал все то, что переживал отец, — он разуверился в нем, в сыне; было неприятно еще в чем-то убеждать старика и оправдываться перед ним. Анисья сразу же захлопотала около стола, вкладывая всю душу в свои обязанности.

— Как же работка? — спросил Егор Евдокимович сына, сознательно употребив слово в уменьшительном значении, подчеркивая этим свое неверие во все то, что он задумал. Измотанный вид сына подтверждал то, как он о нем думал.

— Отлично, батя! Устал как собака, но зато доволен, — стараясь казаться веселым, ответил Кирилл Егорович.

— Что ж обедать не пришел? — спросила мать.

— Да я с плотниками поел.

— Так ты, стало быть, еще не передумал? — не веря всей его напускной веселости, попытал Егор Евдокимович.

— Нет! — выдержав взгляд отца, ответил сын.

— Ну-ну… — проговорил со вздохом старик.

На другой день, шагая на работу, Кирилл Егорович опасался, что руки его не в состоянии будут владеть топором. Кровавые мозоли — до них было больно притрагиваться — он утаил от родителей. Прошедшей ночью короткий дождь не остудил, однако, воздуха, и с восходом солнца опять начало печь; желтеющие лозняки и осокори томительно млели в душном безветрии.

Первый трудовой день, как предполагал Кирилл Егорович, должен был сблизить его с плотниками. Он сильно на это надеялся; такую надежду он питал потому, что выдержал и наравне с ними проработал свыше девяти часов. У него не было сомнения, что одно это давало ему право на то, чтобы они признали в нем такого же рабочего человека, как и сами.

Егор Евдокимович пошел к Тишковым выяснить подробности. Старик Князев прямо спросил Ивана Ивановича:

— Что ты скажешь о его работе?

Иван Иванович, не желавший огорчать Егора Евдокимовича, ответил с тактом:

— Без привычки, понятно, тяжеловато.

Но Степин высказался без всякой утайки:

— Брюхо толстое. Я в его перековку не верю ни на грош!

Егор Евдокимович еще заметнее сгорбился и, ничего не спросив больше, направился со двора.

Подойдя на второе утро к плотникам (опять опоздал), Кирилл Егорович по выражению их лиц определил, что он не приблизился к ним ни на один шаг: между ними были те же вежливо-натянутые отношения. Единственное, что обнадежило, — Степин больше не подкалывал своими ядовитыми словечками, но его холодное молчание таило еще большую презрительность. Вообще на второй день они все были еще вежливее в обращении с ним, а значит, и отдаленнее. Они просто, ясно, понимая с полуслова друг друга, переговаривались между собой и сразу же как-то поджимались и замыкались, когда начинал говорить он. И такое их отношение тяжелее всего было для Кирилла Егоровича. Второй день работы показался таким длинным и тяжким, что он склонился к мысли уйти сразу же после обеда. И только усилием воли он удержал себя и снова, как было ни тяжело, взялся за топор. Вечером, как кончили работу, мужики направились в новую пивную. Кирилл Егорович пошел домой. Но, дойдя до угла переулка, он передумал, решив тоже выпить с ними кружку пива. Когда он вошел в маленькую, отделанную в русском национальном стиле, с деревянными скамьями, столами и старинными фонарями зальцу, мужики сидели кружком и, весело переговариваясь, пили пиво. Он с налитой кружкой подсел к ним. Их разговоры, как обрезанные, мгновенно прекратились. Мужики замкнулись и, покряхтывая, безо всякой охоты дотянули пиво и, все так же вежливо покивав ему, заторопились домой.

XII

Надо было хорошенько обдумать: что же делать дальше? Плотником он не годился. Мужики его терпели только вследствие такта: пусть человек побалуется, не жалко. Такое их отношение Кирилл Егорович особенно ясно почувствовал в пивной — они его терпели, но не приняли как равного, простого, рабочего человека. Третий и четвертый дни работы ничего не изменили: не мог осилить казавшееся ему таким простым плотницкое дело. Мужики, по-прежнему будто не замечая его мытарств, оказывали ему холодную уважительность. И после четвертого, очень тяжелого, изнурительного дня — перекатывали бревна, — когда его тело сделалось совершенно разбитым и приходилось с трудом волочить ноги, Кирилл Егорович понял всю бессмысленность своей затеи.

На другое утро он не вышел на работу, бесцельно направившись за околицу городка; впереди бежала мимо немых курганов Старая Смоленская дорога. Он вдруг с пронзительной ясностью осознал значение слов, сказанных ему Иваном Ивановичем: «Приди к добру». Они значили: побори в себе зло. А поборов его, уйди от забот о своем животе и ищи, ради собственного же спасения, не то, что нужно тебе, а то, чем живы люди. Казалось бы, ничего нового не было в такой мысли; но она вместе с тем заставила его глубже заглянуть в собственную душу. «Да, так я и жил: для себя, ради власти над людьми!» Но, произнеся про себя эту фразу, он будто споткнулся, отчего-то начал размываться великий и ясный смысл, который открылся ему после высказывания Ивана Ивановича. Он сказал: «Ты ищешь свое, а надо искать, чем живы люди», — но ведь это же обман! «А ты сам-то, пусть без сберегательной книжки, не ищешь своего? И кто его не ищет? Может быть, Клюев? — вспомнил Кирилл Егорович своего самого главного врага, который теперь занял его место. — Или Фарятинский? Да он же, сукин сын, за свое бриллиантовое кольцо передушит половину человечества. А вы-то, плотнички, каждый из вас, откажетесь от своего?» Ему захотелось лечь в сухую траву, на теплую землю, как он это делал в детстве. Просто стать маленьким, незаметным, дышать чистым воздухом полей — сделаться тем же, как все живое вокруг, превратиться в какую-нибудь букашку. Он опустился на землю. «Все, покончено!» — сказал он торжественно, подразумевая полный разрыв с прошлой своей жизнью и всеми планами, ради осуществления которых он напрягал все силы. Однако, произнеся такую фразу, он в то же время думал, что ему больно лежать на комкастой, неровной земле, а что лежать на мягком, нарядном диване куда приятнее. Он понимал, что это был голос беса — так сказала ему одна старуха. «Да, покончено!» — повторил он снова, ублажая себя, будто подсахаривая душу, стараясь заглушить сомнение. Тут он отчетливо вспомнил другое высказывание того же Тишкова: «Людям требуется одна наука, которая сделает их счастливыми, — любовь». — «Любовь к негодяю и шкурнику Клюеву? Я должен его полюбить — и тогда стану счастливым? Или к Фарятинскому? А моя гордость?» — «Твоя гордость — это бес. Клюев умнее, талантливее и лучше тебя, и ты знаешь сам!» — ответил ему внутренний голос. «Врешь! — набросился Кирилл Егорович на своего двойника. — Я не ради себя жил. Будет тебе известно, — я тянул воз, а наград не требовал. Мне их давали. Не я виноват». Он нашел успокоение в таком своем ответе, сел и закурил. Он был один в поле, около зарастающей, глохнущей, в прошлом великой дороги. Он также вспомнил жестокие слова одного слесаря электростанции, бросившего ему в лицо с насмешкой: «Царствуешь, начальник? Запомни: власть тебе досталась не по наследству! Вот выпрут в шею — и конец твоей спеси. Так, брат, гибнет тщеславие. Хочешь быть счастливым, помыкая людями? Вынесет тебе жизнь свой суд. Еще взвоешь!»

Кириллу Егоровичу сейчас было стыдно вспоминать про этого несчастного Хотькина. «Подлец я! — накинулся он на себя. — Большие люди — великодушные, а я Хотькина на другой же день прогнал с работы, заставил бедствовать без жилья. Ему предназначавшуюся квартиру отдал другому. И кому? Подхалиму Пучило… лишь за то, что тот беспардонно льстил мне, этот сукин сын дошел до предела… назвал меня великим…» — «Не казнись. Как установить?» — успокоил его трезво-рассудочный голос.

— Фу-у! К черту… Надо смотреть проще… — пробормотал Кирилл Егорович, остановившись. С неосознанным страхом — бог знает, чего можно было здесь ему бояться? — он огляделся по сторонам. Стояла полная, налитая до краев, глубокая тишина. Умирающие, поблеклые травы напомнили ему о закате, о том круге, который дан всему живому на свете, — достигнув определенной точки, все подвержено разрушению и гибели. Только сейчас, посреди этого поля, глядя на усыхающую траву, Кирилл Егорович осознал со всей ясностью, что ожидало его: полное забвение… «Да разве же для того я родился? И столько потратил сил, чтобы махать топором с мужиками! А подохнешь — на другой день забудут». Такая простая мысль ужаснула его. Как только он подумал так, перед ним всплыли торжествующие лица Клюева и Фарятинского. «Мы уничтожили тебя, потому что ты возвысился над нами, и ты погибнешь навсегда в безвестности». Будто обжегшись, Кирилл Егорович вскочил с земли. «Не торжествовать же вам! Вы рано похоронили меня. Рано!» И он твердыми шагами вышел на дорогу. «Вы говорите, тщеславие и эгоизм — мой бог? А у кого его нет? У литераторов, у этих сомнительных учителей человеческих? Я с ними знаком. Их сожрало с потрохами тщеславие. Истина простая: иначе и не должно — невозможно жить. Это и есть тот двигатель, который делает каждого из нас непохожим на обезьян. Вы все лжете, что не хотите показать свое «я»! И ты, Клюев, поганый из поганых потому, что полез на меня с одной целью, дабы сесть на мое место. Тебя же в свою очередь сожрет Фарятинский. И так будет вечно, пока стоит мир. Вы лжете!» Он желчно усмехнулся, оглядевшись по сторонам. Романтический туман развеялся, и теперь лежащая перед ним великая в прошлом дорога показалась ему убогой, глохнущей и ненужной. «Время прокладывает иные магистрали, и я должен быть там»… «Там» — означало пространственную широту. «Умрешь со своей правдой и никому не нужной мудростью», — подумал он о Тишкове — почему-то именно этот мужик возбуждал в нем наибольшее чувство противодействия и неприязнь; Кирилл Егорович боялся признаться себе, что он оказался не только физически, но и духовно слабее его. «А если копнуть, то и ты, родной, не ангел. Правдолюбец, сеятель мира и братства. Кому оно нужно, твое братство? Осколок милой и убогой России! И слава богу, что нынешняя жизнь не нуждается в Иванах Ивановичах».

В родительский дом Кирилл Егорович вернулся окрепший духом и энергичный. Отец хорошо видел это, он только не знал, что же подействовало на сына. Артельная плотницкая работа? Близость к родным дорогам и земле?

— Все, батя, завтра я еду! — сказал Кирилл Егорович.

— Куда? — спросил глухим голосом старик, предугадывая, что он рвался ехать к власти.

— В Москву. Я еще не сломлен. Еще посмотрим!

— Чего ж ты хочешь, сын? — попытал с тревогой и печалью отец.

— Я должен, обязан доказать им, что у меня есть сила и не для прозябания я рожден. Ты ведь сам, помню, гордился мной, батя!

Старик, насупясь и сгорбясь, не смотрел сыну в лицо. Тяжело было Егору Евдокимовичу. Если в тот последний его приезд он говорил: «Мне больно и стыдно», то тогда старик еще надеялся на возрождение сына к лучшему — к человечности. Лелеял он в душе своей такую надежду. Но сейчас он видел полную и окончательную духовную погибель сына. «Духом-то воспрянул не к тому, чтобы поворотиться к людям лицом, — Кирюха рвется к чинам», — тяжело заключил старик.

— Ты ищешь, поганец, власти! — Егор Евдокимович стукнул кулаком по столу, разгневанно смотрел на сына.

— Нет, батя, ты неверно рассудил. Негодяи рано похоронили меня!

Проводив сына, Егор Евдокимович направился к Тишковым, имея тайную надежду на то, что и Иван Иванович, и Степин разуверят его и скажут какие-то хорошие слова о сыне. Иван Иванович понимал, что не праздное любопытство заключал вопрос старого Князева: «Как же вы думаете об нашем Кирилле?» — тут была его душевная болячка.

— Время покажет, — не желая причинять ему еще больших переживаний, ответил Тишков.

Но Степин высказался напрямки, будто обухом топора ударив Князева по голове:

— Зажрался до конца. Кончен твой сынок!

Егор Евдокимович понимал, что это была правда, но родительское, отцовское чувство воспротивилось.

— Тебя зависть взяла, — бросил он, торопливо зашагав к калитке.

За спиной его стыло молчание. Степин сдержался, не ответил ему.

XIII

Самой глубокой людской тайной, неподвластной всеосмысливающему нашему разуму, является истинно любящее сердце. Его порывы и силу невозможно понять трезвым рассудком. Многим демьяновским жителям, таким, как Варвара Парамоновна и Лючевские, показался очень глупым прошлогодний отказ Натальи Тишковой командировочному из Москвы. Отказаться от благ, которые бы она имела, уехав с ним в Москву, от такого подвалившего счастья могла, в их представлении, лишь дура. И людей, думающих так, трудно осуждать, если к тому же учесть нынешнее великое тяготение в перенаселенные, насыщенные современными благами цивилизации города. Наталья сказала тогда: «Выйду только по сердцу». И она не кривила душой. Но еще более люди эти были поражены, когда она сошлась с пастухом Николаем Дичковым. Бабьи языки порядочно посудачили и перемыли все косточки Натальи и пастуха. У этих людей не было сомнения, что непутевый союз развалится при первых же жизненных толчках. Так говорили даже далеко глядевшие вперед Лючевские. Однако время шло, а Наталья не порвала с Дичковым: она еще крепче приросла к семейному гнезду. Более того: она не только свыклась со своей семейной жизнью, но сделалась вполне счастливою. Ее полное и глубокое счастье, а также жизнелюбие, особенно проявившееся после замужества, и приводило в недоумение тех, кто ожидал совершенно иного. Год спустя после замужества Наталья еще более похорошела и приобрела ту ясность во взгляде и в выражении лица, какая возможна у подлинно счастливых женщин. Раньше, когда она жила у родителей, была видна лишь ее внешняя привлекательность, теперь же счастье било из глубины ее чистой и ясной души. И это ее счастье совершенно не могли понять многие демьяновцы.

Чем дольше она жила с Дичковым, тем больше видела те его прекрасные свойства, которые она не могла найти у мужчин, стоявших значительно выше на жизненных ступенях и образованных. Прежде всего Николай был во всем честен и простодушен, как ребенок. А это и являлось, как понимала Наталья, главным свойством каждого человека, делая его духовно красивым и богатым. Муж никогда не обманывал людей — Наталья это хорошо знала. Он не лгал ей ни в чем — ни в большом, ни в малом, и всякий раз, видя подтверждение его честности и совестливости, Наталья испытывала прилив радости и гордости за него. И чем злее пересуживали ее тайно завидовавшие ее счастью люди, тем горделивее становилась она, сокрушая всякие наговоры. Крушились надежды тех (что она уйдет от пастуха), у кого и на сотую долю не было такого счастья, как у Натальи. Николай Дичков, что тоже очень нравилось ей, никого никогда не осуждал и прощал даже тех, кто говорил о нем плохо. Это его свойство души основывалось на чувстве врожденной доброты и на мудрости; он был глубок и восприимчив ко всему ценному, что доводилось узнавать. Наталья не забывала врезавшиеся в ее память слова отца: «Выходи, дочка, за такого человека смело, он-то подороже золота».

Наталья не любила, когда хвалили ее. Она часто говорила о себе: «Я обыкновенная баба, ничуть не лучше других». Иногда она бывала раздражительной, проявляла вспыльчивость, сердитость, но все эти вспышки быстро и бесследно исчезали. Сама Наталья меньше всех находила в себе ангельского, и к таким, без пятен, относилась она настороженно. Она преподавала географию в школе и так же, как и в семейной жизни, находила счастье в своей работе. Людей, с выгодой для себя устраивающихся в жизни, не любила Наталья. Одним из таких пустых, многоречивых и умеющих приспосабливаться к среде был заведующий учебной частью Крутояров. Он пытался ухаживать за Натальей. Плохой преподаватель истории, он был еще хуже как человек, но, умевший ловко плавать по житейским волнам, создал в городке о себе репутацию видного общественного деятеля. Он давал понять Наталье, что немедленно разведется с женой, бросит детей, если та согласится сойтись с ним. Наталья также с тактом дала ему почувствовать, что его надежде никогда не сбыться, но Крутояров все же хранил уверенность в достижении своей цели, так как пастух, по его предположению, должен был опостылеть ей. Несмотря на симпатию к Наталье, Крутояров, однако, продолжал исподволь вредить и компрометировать ее перед педагогами и учениками. Но он поступал чрезвычайно осторожно, и потому его было трудно уличить. В сознании Крутоярова не могла уложиться столь простая истина, что такая привлекательная женщина любила ничтожество и совершенно не замечала его, видного и образованного (о себе думать иначе он не мог), к тому же сослуживца. Он употреблял большие усилия, чтобы понравиться ей: чисто и довольно модно для районного городка одевался, носил яркие галстуки и сорочки, холил свое стареющее лицо, регулярно одеколонился, и в то же время во всей его полной, крупной фигуре была та строгая корректность и подчеркнутая деловитость, которую напускают на себя люди, осознающие вес своего служебного положения.

День был тяжелый, напряженный, и после последнего, шестого урока Наталья сильно устала. В учительской, куда она вошла, сидел один Крутояров, просматривая журнал успеваемости ее класса. Увидев Наталью, завуч незаметно закрыл его газетой, и на лице его появилось одновременно и строгое, и учтиво-внимательное по отношению к ней выражение.

— Как прошел день? — Он улыбнулся, выдвигая стул, чтобы Наталья села рядом с ним.

— Обычно, — строго ответила она, остановившись около другого конца стола и укладывая учебники в свой старенький кожаный портфель.

— Родителей Прялкина вызывали?

— Нет.

— Почему? — Крутояров поднял свои широкие брови, и в его округлившихся глазах Наталья сумела прочитать то его мелкое, ущемленное чувство самолюбия, прикрытое внешней учтивостью, которое он тщательно прятал.

Прялкин, ученик девятого класса, грубил учителям, но Наталья знала тяжелую обстановку дома — у него была мачеха, а отец сильно пил, и потому не считала нужным что-либо предпринимать, чтобы не сделать еще хуже, не травмировать подростка. Крутояров же находил ее метод слишком мягким, могущим нанести урон воспитательной работе; однако он боялся признаться себе, что мелко и подло мстил ей за ее равнодушие к нему.

— Коле Прялкину нелегко живется, и я как классный руководитель не могу допустить, чтобы он убежал из дома, — ответила она независимо и твердо, что всегда раздражало Крутоярова, так как он любил в своих подчиненных почтительность по отношению к старшим по должности.

— Вот как! — сказал Крутояров, заметнее поднимая брови — он считал, что при этом в лице его появлялось выражение значительности, что должно было бы понравиться этой гордячке. — Странная форма воспитания. А вам не кажется, что при такой поблажке Прялкин завтра подожжет школу?

— Он это может сделать, если травить его. Коля Прялкин — цельный и с большими духовными задатками подросток.

Крутояров покачал головой и, заметив, что она собирается уходить, не без иронии с легкой улыбкой спросил:

— Вы теперь, видимо, отправляетесь прогуляться в поле?

Он знал, что Наталья каждый день после уроков уходила встречать мужа со стадом, и старался незаметно уколоть ее.

— А вы, конечно, в руководящие инстанции? — тоже спросила и Наталья, знавшая, что Крутояров по поводу и без повода каждый день направлялся в Дом Советов, имея тайное желание, как она верно знала, получить место директора школы.

Крутояров не подал виду, проглотив эту неприятную ему реплику, и ответил даже с доверительным спокойствием:

— Что же поделать, Наталья Ивановна, — должность! — Он хотел еще раз намекнуть на свои чувства к ней, но Наталья крупными шагами вышла из учительской.

XIV

Крутояров не ошибся: узкой, залитой солнцем тропинкой Наталья направилась в поле — в сторону Сырой балки, где по мелкому березняку и осиннику пестрело видимое от околицы Демьяновска стадо рубцовских коров. Совхозный поселок Рубцово, вытянувшись вдоль Днепра, находился в двух километрах от районного центра. Наталья была благодарна мужу и за то, что при общении с ним она еще сильнее полюбила все живое на земле. Теперь самая невзрачная, вислопузая, старая и комолая Рыжуха казалась ей особенным и прекрасным существом. Все кругом для Натальи имело глубокий и ясный смысл. Она знала, что каждый древесный лист и травяная былка в такой же степени, как и человек, большой он или малый, — все имело свое жизненное назначение и существовало ради самой жизни. Такое открытие она сделала под воздействием того света любви, который согрел ее в совместной жизни с Николаем Дичковым.

Наталья спорым и ровным шагом, отдыхая, шла по тропинке. Личные, мелкие заботы не заслоняли главного смысла жизни. Жизнь, сколь ни запутанная и сложная, была прекрасна и необъятна так же, как бесконечны в пространстве и времени небесные миры. Раньше она не чувствовала с такой полнотой всю прелесть и красоту родных полей. Лишь сейчас она изумилась тому, как много было кругом земли! Природа сделала все, чтобы осчастливить человека. Рожь — ее уже начали местами убирать — радостно золотилась при закатных лучах, высокой стеной желтела кукуруза, светлым разливом стлались местами попорченные пыреем овсы. Особенно радостно и отрадно стало у нее на душе, когда она вышла на льняное поле. Лен всегда был особенно приятен ей. Она вглядывалась в волнующуюся под легким ветерком льняную рябь и все так же споро двигалась по тропинке, изредка нагибаясь и расправляя ту или иную былку. Потемневшие к старости васильки приятно ласкали ее глаза. Вдруг она остановилась, вспомнив сватанье к ней Туманова. Помнила Наталья ту страшную минуту раздумья и колебанья, когда чуть-чуть не решилась уехать с ним. Она никому, даже родителям, не сказала о том своем колебании, но себе-то самой, понятно, не могла лгать. «Убереглась… устояла!» — с облегчением вздохнула Наталья, осознав, что мог принести ей соблазн слишком сладкой и сытой той жизни, о которой так много тогда говорил ей командированный. «В излишестве — великое зло, бойся его!» Эти слова отца, врезавшись ей в память, тоже всплыли сейчас. Глаза ее отыскали сбоку стада маленькую фигуру мужа. Он стоял и издали смотрел на нее. Он был в грубой, полинялой от дождей брезентовой куртке и в кирзовых, со сбитыми каблуками сапогах; серая, с обвислыми краями шляпа защищала его от солнца. Холщовая сумка с грибами и лекарственными травами и берестяной туесок, наполненный малиной и прикрытый лопухом, лежали рядом на земле. Теплая волна нежности прихлынула к сердцу Натальи: каждый день он собирал по такому туеску малины и просил ее не пускать ягоды на варенье, а полакомиться ими, причем сам не притрагивался к ним.

— Опять хлопотал. Вот уж зародился человек! — проговорила Наталья, подходя к мужу и кивнув на туесок в тени под лозовым кустом.

— Сегодня отменно крупная, — он поднял туесок и, отгорнув лопух, показал ей как на подбор ягоды.

— Хоть на выставку! Ты где же их набрал?

— А вон по орешнику, — кивнул Николай на опушку, начинавшуюся сразу от балки.

— Ты хоть обедал-то, Коля? — Наталья покачала головой, заметив, что узелок с едой был почти таким же, как и утром, когда она собрала его.

— Трошки перекусил.

— Ну так и есть! — всплеснула руками Наталья. — И что ты, скажи, за человек?

— Э, Наташа, не серчай. Пустяк. Вон пишут, что объедаться вредно, — Дичков с большой нежностью погладил своей жесткой, огрубевшей ладонью Натальину руку.

— Писаки-то те, Коля, наверняка сытно едят.

Они присели на теплую, ласковую землю; Наталья в блаженстве вытянула ноги, закрыла глаза и тихо засмеялась.

— В школе-то у тебя хорошо? — попытал Николай.

Наталья угадывала в его вопросе тревогу — она ему рассказывала о заигрывании с ней Крутоярова — и, открыв глаза, ясно взглянула ему в лицо, говоря своим взглядом, что ей никто не нужен, кроме него.

— Маленько устала. Есть у меня, Коля, три тяжелых ученика. Особенно Прялкин.

Дичков знал, что они доставляют жене большую неприятность, но он ничем ей не в силах был помочь и переживал за нее больше, чем за собственные дела.

— Что ж ты надумала? — спросил он, закуривая сигарету и осторожно выпуская дым.

— Сумкин ничего. С тем вроде налаживается. А с Прялкиным вовсе худо. Парнишка может натворить бед. Она, Коля, может быть слишком даже большая, эта беда! — И по тяжести вздоха Дичков определил ту большую озабоченность, какая тяготила ее; ему тоже сделалось очень тяжело и пасмурно на минутку.

— Как Рыжуха? — улыбнулась Наталья, оглядывая рассыпавшихся между кустами по еще зеленеющей траве коров.

— Золотей золота! — похвалил Николай. — Отваливает по двадцать литров. Тут, Наташа, с ней стряслась целая история: треснуло копыто, леший его возьми! Ветеринар распорядился просто: сдавать на убой. А я отстоял, взялся лечить травами — по совету твоего отца, — и, бог даст, скоро оно вовсе срастется, копыто. Твой батька — большая голова!

Наталья с доброй улыбкой слушала голос мужа, в котором звучали такие родные ей нотки, и она стала его еще выспрашивать о мелких подробностях, касающихся коров. Она, учительница, образованная женщина, находила для себя много интересного и важного, и Дичков вновь и вновь подивился на свою жену. Раньше у него было твердое мнение, что образованные люди не могут интересоваться столь низкой материей. Наталья опровергала такое его представление о всех очень грамотных, и от этого еще ближе и дороже она была для него.

— Степка ничего? Не страшен?

Степкой звали огромного, как гора, совхозного быка, по общему мнению исключительно свирепого, но который между тем относился с полным расположением духа к пастуху. Дичков кивнул налево, где несколько поодаль от коров возвышалась фигура быка.

— Вот стоит, чертяка! У нас теперь взаимопонимание. Тоже Иван Иваныч научил. Мудрец! Была у меня с быком, с чертом, распря. А теперь мы друзьяки! — Дичков поглядел на низкое солнце. — Пора, Наташа, гнать.

Наталья ждала мужа на дороге — он погнал в совхозный поселок стадо, и уже смеркалось, когда они вошли в городок. Миновав церковь, Наталья свернула в узкий переулок.

— Зайду к Прялкиным. А ты, Коля, ступай домой, я скоро, — сказала она мужу, поправляя на его плече смотанный кнут; подчеркнуто гордой походкой под глазницами окон — знала, что ее пересуживали, — Наталья зашагала по пыльному переулку, свернув к крепкому, с голубыми наличниками дому Прялкиных.

XV

В прихожей ее встретила рослая, с большой грудью, с широким плоским конопатым лицом женщина — жена Прялкина Анастасия. Она была заезжая, нездешняя. Ходил слух, что Анастасия била не только приемного сына, но и мужа Федора. Наталья раза три мельком видела эту женщину, слышала плохое о ней и теперь, вблизи, разглядела ее. Ей был всегда неприятен тип таких грубых, деспотичных, бессердечных баб. Федор Прялкин, невзрачного, серого вида, в расстегнутой и выпущенной из штанов рубахе, открывавшей его костлявую, заросшую рыжим волосом грудь, с чинненько приглаженными волосами, с только что побритым красновато-бурого цвета в результате частых запоев лицом, трезвый и покорный, как побитая собачка, сидел за столом, должно быть, в ожидании ужина. Родная дочка Анастасии, толстая, закормленная, сонного и ленивого вида, лет двенадцати, похожая на мать девочка, с превосходством любимой и потому пользующейся большей властью, посматривала на неродного брата. Коля стоял около стены, напряженно и угрюмо, из-подо лба озираясь по сторонам. Грязные, отросшие, нечесаные лохмы, желтая, тоже нечистая, рубашка, обтрепанные понизу штаны и разбитые ботинки говорили о тяжелом положении мальчишки. Увидев вошедшую классную руководительницу, он весь поджался и ощетинился — не потому, что не любил ее, наоборот, Коля разделял общее мнение класса, что Наталья Ивановна справедливая и добрая, — но потому, что учительница могла что-то сказать родителям, а мачеха затем выместить свою злобу на нем. Он напряг все силенки, приготовившись дать отпор и пойти на все, чтобы отвоевать право на свое существование. Наталья сразу же, едва взглянув на него, определила, какая тяжелая буря пронеслась в это время в душе подростка. Сердце ее больно и раз, и другой ворохнулось в груди. И не столько разум, сколько сердце подсказало ей, что ни в коем случае нельзя было, хотя бы даже и слабо, обрушиваться на мальчишку, а следовало поступить совсем наоборот: светом любви и тепла согреть его уязвленную душу. Анастасия всегда заискивала перед всеми начальниками и могла создать ложное представление о своей мягкости и сердечности. Учителя ей тоже представлялись начальниками… Так поступила она и сейчас: с подчеркнутой приветливостью заговорила с учительницей, чтобы не дать ей возможности в присутствии приемыша напасть на нее.

— Проходите, пожалуйста! Не стесняйтесь. Мы со всем уважением к образованности. Садитесь к столу. Тут чисто. Лезь в погреб, сыночек, принеси грибов, да гляди — боровичков. Не абы чем же потчевать!

Наталья угадала, что слово «сыночек» она произнесла через силу, без тени теплоты, обычно вкладываемой матерями.

— Не беспокойтесь, мне ничего не нужно, — остановила Колю Наталья.

— Да как же так? Мы ж с пониманием к образованности! — всплеснула руками Анастасия.

— Истинно… верно… — промямлил Прялкин, поддакивая жене, как-то странно, лодочкой, открывая свои дряблые губы.

— Садитесь к столу. Все знают об нашей приветности. Ну а на дурные языки, известно, замок не накинешь. Замков не хватит.

Наталья присела, только сейчас почувствовав, как она устала за день. Коля делался все угрюмее и озлобленнее; видно было, что он приготовился, если потребуется, для отпора. В душе его росло злое чувство отмщения всем, всем за то, что он не видел ласки в своей детской жизни, — каждый день чувствовал враждебное, неродное, ранящее его отношение к себе.

С минуту молчали. Прялкин значительно поглядывал в потолок и покрякивал. Анастасия все-таки вытащила из шкафа и поставила на стол бутылку красного дешевого вина.

— Вы, понятное дело, пожаловали насчет нашего лоботряса? — спросила она с вежливостью.

— Да. Но только я таким словом вашего Колю не называю. И пришла сюда не с жалобой на него, — хочу похвалить. Есть за что!

Анастасия могла ожидать даже зимою грома; но не того, что она услышала, — это не укладывалось в ее голове! Прялкин, тоже не ожидавший такого суждения, поднял на лоб брови и осклабился. Диковинными и непонятными были слова учительницы и для самого Коли. Вся та решимость и злость, которые его охватили, вдруг исчезли из его мальчишеского сердца. Слезы прихлынули к его глазам, удушье скомкало горло. Он чувствовал бессилие от своей нежности, но одновременно другое чувство — недоверчивости — поднялось со дна его маленькой души. Он еще не до конца верил тому, что услышал.

— Способный и умный мальчишка, — тут Наталья говорила правду. — Главное — честный (она верила, что он такой и есть) по отношению к товарищам. Послушный, когда ему что-то приказываешь. Шалит меньше других. Нашел хулиганов, побивших стекла (их бил он сам) в библиотеке. Примерный, аккуратный мальчик. Уверена, что из него получится настоящий человек, если не изломают злые и черствые люди, — не без умысла вставила Наталья.

Едва она замолчала, как Прялкин вскочил со стула и, невпопад размахивая руками, подбежал суетливо к сынишке и начал его судорожно, крепко прижимать к себе.

— Вот не ожидал! А ты на нас с матерью не серчай. Свои мы, родители. Мать — она, брат, тебя любит.

— Уж знамо не чужой, — бросила Анастасия, стараясь скрыть холодные нотки в голосе.

— Слыхал, что мать-то говорит? — дергая головой, пробубнил в умилении Прялкин. — А мы-то думали: хулиган сынок наш. А оно вот как! Мать — она, известно, тебе не чужая.

— Извините за беспокойство, — Наталья поднялась, напряженно-вопросительно глядя на Анастасию.

— Мы ему родители, — проговорила та сдержанно улыбнувшись, и по ее улыбке Наталья окончательно поняла: эта женщина была не только злобная и деспотичная, но умная и хитрая, что еще тяжелее сказывалось на мальчишке.

Наталья вышла из калитки и на повороте переулка машинально оглянулась. За нею неловко, неуверенно шел Коля. Никогда еще о нем никто не говорил подобных хороших слов. Он медленно приближался к учительнице. Наталья строго и доверчиво смотрела на мальчишку, ожидая его. Подойдя ближе, он остановился, глядя себе под ноги. По щеке его скатывалась предательская слезинка, — он очень не хотел выглядеть жалким.

— Спасибо, Наталья Ивановна, — проговорил дрожащим голосом в тишине мальчик, — я… я… обещаю… — Он не смог договорить, шмыгнул носом и отвернулся.

Наталья ласково, по-матерински погладила его вихры и, ничего не сказав ему, повернулась и пошла, а он стоял, глядя ей вслед, до тех пор, пока учительница не скрылась в конце переулка.

XVI

По дороге Наталья завернула к родителям, чтобы узнать, здоровы ли они. Здесь был все тот же родной, всегда успокаивающий, тихий уголок, где она отдыхала душой. В сенях сидел понуро и угрюмо брат Николай. Он сильно изменился за последние две недели, был мутен лицом и заметно исхудал. Отросшие волосы его грязными прядями свисали на глаза. Вывалянные в земле, мятые брюки; нечистая рубашка и с оборванными пуговицами пиджак — все говорило о том, что Николай и внутренне, и наружно опустился. Он был, однако, трезвый. Наталья понимала состояние младшего брата: честный, порывистый и горячий, он надломился после ухода в поселок крашеной дурной куклы, как называла она его жену Анну. И она не ошибалась — так было на самом деле. Вот уже месяц как она не показывалась в Демьяновске.

После ухода Анны внутренняя нить, крепко державшая в жизни Николая, оборвалась, и он почувствовал пустоту вокруг себя. Единственное, что приносило утешение, — это был сын. Николай продолжал жить в доме Серафимы. Та не хотела, чтобы зять ушел на жительство к родителям, — это грозило, как она понимала своим неглупым умом, полным разрывом с дочерью. Серафима не любила Николая и всех Тишковых в душе, однако хорошо видела, что лучшего зятя ей не найти. Она задабривала Николая и вела разговоры, смысл которых сводился к тому, что Анна погорячилась и по тону ее письма к ней, к матери, видно раскаяние в своем необдуманном поступке. Серафима делала все, от нее зависящее, чтобы всеми средствами удержать зятя под своей крышей. Главным же средством удержания был, конечно, мальчишка, внук, и Серафима постоянно проводила мысль, что сыну никто не заменит родного отца.

И Иван Иванович, и Дарья Панкратовна со своей стороны пришли к твердому убеждению, что им нужно взять внука Васю к себе. Они этого хотели по двум причинам: во-первых, из нежелания, чтобы сын опять сошелся с ветреной и пустой женой, и, во-вторых, знали, какой рваческий, базарный дух привьет внуку Серафима. Кроме того, Дарья Панкратовна твердила, что и самому Николаю надо переходить к родителям, как ни мала их хата. Иван Иванович возразил жене и сказал, что Николай не поступит так, надеясь на возврат Анны. Он не ошибался в своем предположении. Хотя Николай ни разу не заговаривал о жене, но чуткое сердце отца угадывало, что он внутренне страдал и продолжал, несмотря ни на что, любить ее. Была, как видел отец, тяжелая и горькая боль сына, и потому требовался большой такт при разговорах о том с ним. Иван Иванович не ошибался: Николай страдал и с щемящей, не дающей ему покоя сердечной болью продолжал любить Анну. Гордость не позволяла ему ехать и искать ее, но такие позывы и мысли возникали. Сухотка, как черный, испепеляющий пал, жгла и мучила его сердце. Недаром же говорят, что порочная красота злая! Но не порок же ее он любил… Помнил Николай ее детский, звонкий смех, ее кроткое, застенчивое выражение в первые месяцы их жизни. Ах, если бы воротилось столь дорогое ему время, — и правда, как он был счастлив тогда!

Наталья молча сидела около стола, переживая за брата. Маленький Вася, так далекий от всех горестей взрослых, счастливо резвился, играя на полу с кошкой, и то и дело закатывался веселым смехом.

— Сынок… вот чего мы со стариком надумали: Васятка останется у нас, — заботливо одергивая рубашонку на внуке, проговорила Дарья Панкратовна.

Николай сразу понял, что это удаляло его от надежды как-то все же склеить жизнь с женой.

— Она… не пустит, — Николаю было неудобно назвать тещу матерью в присутствии родителей, а также по имени, и потому он избрал это среднее «она».

— Вася — твой сын, и как ты порешишь, так и будет, — сказала мать. — Серафима покалечит его душу.

— То правда, сын, — поддержал жену Иван Иванович.

— Не знаю… Она ж не пустит, — повторил Николай, и родители услышали в его голосе колебание.

— Тут главное — твое слово, — еще упорнее заявила Дарья Панкратовна.

— Родители верно говорят: Серафима держится за мальчишку не от любви к нему. Она через Васю хочет свести опять тебя с Анной, — сказала брату Наталья.

— А я ведь ее, заразу, не вырвал из сердца! — признался Николай, пунцовея верхушками щек.

— Мы тебе тут не можем указать. Сердце — оно вещает, — заметил отец, — но я думаю, сын, что тот ломоть для тебя отрезанный. Окрепни духом. Помни: ты родился жить, а не унавоживать землицу. Такое удобренье дорогое! Живи по уму, но в ладу с сердцем. Любовь ли там у тебя? Не знаю. Скорей, одурманился отравой. Не выхолости душу. Ты помрачился, а солнышко-то, глянь, какое светлое!

— Где оно? — надорванно и хрипло спросил Николай. — Я его не вижу! Ты тоже лгун, батя! Все, сволочи, лгут. Одно вранье — вот оно, твое солнце, понял?! Тысячу лет брехали и гадили и еще будут пять тысяч. Я и тебе не верю, не верю!

— Что больно, то и дорого. Но не обманывайся обманом. Туман пропадает, а свет остается. Не думай много об своей беде. Об жизни думай. А то твоя болячка застила тебе свет. Не мути душу, сынок. Наше-то счастье, когда мы за чужую болезню скорбим. Оглядись! А сына следует оставить у нас. Сам же живи пока там. Знаю: тебе оттуда нелегко оторваться. Нынче не легко, — добавил Иван Иванович.

Николай все так же сидел с опущенной головой. Слова отца действовали на него, но он не мог понять всей их глубины.

— Васька… пускай остается, — сказал он, хорошенько подумав.

Во дворе зашелся в лае Полкан. Дарья Панкратовна, прильнув к окну, увидела блекло-желтый платок Серафимы, проговорила:

— Легкая на помине.

Рот Серафимы был туго сжат, глаза поблескивали затаенной злостью, степенно, с достоинством шагнула через порог.

— Здоровенька вам, — проговорила она, быстро обегая всех глазами и останавливая их на зяте. — Загулялись мои молодцы. А у меня, Колюша, новость: Нюра письмо прислала. Вот оно. Сдается мне: дело указует к хорошему.

— Дай сюда, — отрывисто попросил Николай, едва не вырвав из рук Серафимы письмо; он в одну минуту, три раза кряду, пробежал его глазами. По тону письма Николай уловил, что жизнь Анны не клеилась, между строчек сквозила тоска, и его сильно обнадежила приписка в самом конце: «Скажи Коле, что я… не забыла его». Он вдруг повеселел и воспрянул духом. От мстительного чувства к ней не осталось и следа. К своему стыду, он чувствовал… мог ей все простить; это, видимо, унижало его достоинство, но по-другому не в состоянии был поступать. Вскочив и сделавшись деятельным, он стал помогать матери — она щепала лучину. Отец и Наталья с печалью смотрели на него. Наталья видела, что брат был готов на всякое унижение, чтобы опять сойтись с той, которая так подло, на глазах у всех, посмеялась над ним. Иван Иванович тоже думал так, но, умудренный жизнью и больше других понимающий те туманности в человеческих поступках, которые иногда невозможно осмыслить, он не знал, к счастью это или же к несчастью сына было то, что Анна могла вернуться назад. В душе же он считал, что сходиться сыну с ней не следовало, но такт удерживал его.

— Вася будет жить у нас, — сказала Дарья Панкратовна решительным тоном Серафиме.

— Почаму ж у вас? — Лицо Серафимы сразу сделалось каменным и злым.

— А про то ты спроси у своей доченьки. Нашему сыну у тебя тоже не за что держаться, — проговорила еще тверже Дарья Панкратовна.

— В письмах-то она прямо заявляет: может, и возвернется.

— Велико счастье! Да Коля не подстилка, об которую можно вытирать ноги. Сойдутся, нет ли, — ихнее дело. А малец останется. Ты уж тут нас не суди, Серафима, — как окончательно решенное, еще упорнее заявила Дарья Панкратовна.

Серафима, хоть и тяготившаяся заботами о мальчишке, умом понимала, что его никак нельзя было упускать из-под своей крыши, — все же она рассчитывала склеить жизнь дочери с Николаем.

— На то вы не надейтесь! — отрубила она, шагнув к внуку, но Вася, увернувшись от ее рук, кинулся к другой бабушке, ухватился за юбку и заплакал.

— Иди ко мне, иди, деточка, золотце мое. Бабуля-то Серафима пеленочки твои мыла. Не спамши, не емши доглядала за тобой. Малехонек еще, а подрастешь — так узнаешь, кто родней-то тебе. Иди ко мне, маленький, я вот ну-ка тебе конфетку дам. Во кака конфетка-то! — Серафима вытащила из кармана пиджака нарядную леденцовую палочку.

Для Васи это было, должно быть, сильное искушение — он округлившимися глазенками смотрел на конфетку, видно не зная, как ему поступить. Однако зря мы думаем, что малое дите — глупое; душа ребенка — это ясный день: она не принимает в себя ничего лживого и расчетливого. И, преодолев соблазн ухватить конфетку, а стало быть, и потянуться к бабушке Серафиме, он еще крепче вцепился в юбку бабушки Дарьи.

— Не хочу, не хочу, — проговорил он, всхлипывая.

— Ах, и ребеночка-то, ангела мово ненаглядного, одурманили! — всплеснула руками Серафима; она притворно заплакала. — Внука моего милого, золотце мое ненаглядное, родненького Васятку супрочь меня натравили. Ладно! Все стерплю. Серафима такая — все стерпит. Ох, много на веку перетерпела. Да бог зрит, где правда. И ты, как подрастешь, милый детонька, золотце ненаглядное, узнаешь, какая твоя бабка Серафима. Кака она праведная, многопретерпевшая от злых языков.

— Не скоморошествуй, — остановила ее Дарья Панкратовна, — грех тебе так говорить.

— Видишь, деточка, про пеленочки твои грязные она не поминает, каки я мыла за тобой, а про грех-то как раз упомнила! — проговорила Серафима с причитанием.

— Не трогай сынишку. Я решил его оставить у родителей, — сказал Николай твердо. — Так и будет.

Серафима вертко поворотилась к нему, деланно усмехнулась:

— Вот видишь, и папка против меня. Он, видать, забыл, как я его, вывалянного-то, грязного да пьяного обмывала? Да только не злая я, Коленька: все ж родной ты мне! А ежели позабыл мою доброту к тебе, так и ты оставайся. Нонче добро не помнят.

— А ты сама его помнишь? — спросила с горячностью Наталья.

— Ну ты помалкивала б об своей-то гордости! — с улыбкой кивнула ей Серафима. — Не ахти како счастье нашла — пастуха с пяти классами. Чем гордиться-то?

Никогда не опускавшаяся до базарной ругани, Наталья сдержалась, не ответила ей.

Отец и мать молча смотрели на сына.

— Вася останется, а я пойду к тебе, — сказал, решительно поднимаясь, Николай. — Прикроем прения. Все!

Серафима подумала, что складывалось не так уж плохо, и, притворно всхлипнув, торопливо вышла следом за ним.

Степин внес из сенец раскипевшийся самовар и надетую на руку связку баранок.

— Давайте-ка чай пить, — сказал он, как всегда подмигивая.

Наталья не могла не нарадоваться на родителей за их бескорыстие и любовь, с какой они обогрели и заставили воспрянуть к жизни совсем обессилевшего и отчаявшегося, одинокого человека.

— Злая и вредная баба! — сказал он, разумея Серафиму, держа на растопыренных пальцах блюдце и откусывая, по крестьянской привычке, крошечные кусочки сахара.

— Ляд с ней, — сказала Дарья Панкратовна, не осуждавшая людей.

— Что-то темновато… — проговорил Иван Иванович, — а народ золотой. Только мы его пообесценили. Низковата ему вышла цена!

Дичков ожидал, не прибавит ли он еще что — чтобы пояснить свою мысль, но Иван Иванович молчал, и он не переспросил его.

XVII

Варвара менялась прямо-таки на глазах: теперь в ней уже нельзя было узнать ту зачухленную судомойку с подоткнутым подолом и красными коленками, когда она шуровала то тряпкой, то шваброй на кухне кафе. В Варваре вдруг как-то само собой проглянули черты начальственной строгости и даже… величавости. Сделавшись замом директора, Варвара сразу же взяла под каблук своего незадачливого начальника — Гусакова. Тот, рохля, не стал лезть поперек и с покорностью слабого, плывущего по житейским волнам русского человека подпал под ее влияние. Ему-то было хорошо, что постепенно Варвара взяла в свои руки все дела. «Мне меньше хлопот», — сказал себе Гусаков. Не узнавали ее теперь сослуживцы. Словно подменили бабу! Ходила строгая, говорила коротко и чеканяще; на лице ее часто появлялась многозначительная усмешка, глаза стекленели, и горе было той работнице, какая пыталась ее взгляд переломить! Одну она уже взяла на примету — Екатерину Милкину, официантку. Та имела гордый, независимый характер. «Гордая… еще к такому качеству, милая бабенка, нужен ум… Гордая без ума, что сторож без ружья. Придет твой час — гордость-то сползет». К Гусакову, по обыкновению, перли кому когда вздумается, без стука. К Варваре же входили только со стуком. Первое, что она сделала, — оборудовала для себя кабинет, выкурив из широкой и светлой комнаты всю конторскую челядь. На их ропот Гусаков лишь развел руками:

— Утрясайте с Варварой Степановной.

— Что, жаловаться бегали? — спросила Варвара администратора Попыкину. — Но я, Попыкина, незлопамятна. А будешь слушать Милкину — пеняй на себя! На стройке нехватка рабочих рук. Усекла?

— Да разве я что говорю, Варвара Степановна? Мы вовсе и не жаловались. А к тебе я со всем уважением, честно.

— Правильно, Попыкина. Будешь с уважением — получишь кое-что. А не будешь — загремишь. Тем более что грехи за тобой есть.

Кабинет Варвара отделала на славу: деревом, орехом. Гусаков только разводил руками:

— Чистая картинка!

— Только картинка-то эта дороговато стоила, — бросила Милкина.

В тот же день реплика Милкиной стала известна Варваре: у нее были всюду свои глаза и уши. Эту службу — доносов Варвара ставила превыше всего.

«Хочешь сделать карьеру — найди доверенных, с ними ты свернешь горы, а без них — никуда не выскочишь» — такую мысль как-то она высказала Гусакову. Тот же подумал: «А ведь эта бестия, чует мое сердце, может далеко ускакать».

Милкиной Варвара сказала:

— Мне даже нравится, Екатерина, твоя самостоятельность. Но! Тщу себя надеждой — когда-нибудь преклонишь свою гордыню.

— Только не перед тобой, — ответила со спокойным достоинством Милкина.

— Ох, не зарекайся! Видишь, я и сейчас не держу на тебя зла.

— Ты, Тишкова, боишься сильных.

— А ты, Милкина, сильная?

— Во всяком случае, не рабыня.

— А разве так легче жить?

— Легче. По крайней мере, себя уважаю.

— Правильно, Милкина: себя уважать следует.

Иван Иванович видел сноху насквозь — так ему казалось. Но и он изумился ее проворности:

— Правду говорят — чужая душа потемки.

Он стал беспокоиться за Прохора: тот бессловесно подчинялся жене, что могло привести к потере своего лица. Это Иван Иванович определил, когда они с Варварой заглянули к ним — вскоре после повышения снохи. Старый Тишков уже не сомневался, что Прохор целиком попал под власть жены и потерялся. В Варваре же, очевидно, полностью взяло верх деспотическое чувство властвования над людьми. В Демьяновске многие знали высказывание Тишкова: «Низкий человек, добравшись до власти, безжалостно гнетет других — и, может, жалобится и плачет наедине с самим собой».

Плакала ли сама с собой Варвара, никто не ведал.

Стеснительно и виновато улыбаясь, Прохор прошел следом за женой к столу. Он встретился с круглыми насмешливыми глазами Степина и понял, что тот подтрунивал над ним. Чувство гордости зашевелилось было в его душе, но другое чувство — слабости человека, счастливого оттого, что исполняет чужую волю, — подавило первое. «Я так живу, и мне так хорошо», — говорили глаза Прохора.

Варвара села за стол, боком к Наталье, подчеркивая, что она не намерена расшаркиваться перед большой грамотейкой. Тайно Варвара презирала образованных, в особенности молодых баб, считая их дурными и выскочками. В институт она лезла ради диплома; Варвара считала, что хорош ум тот, который может понимать жизнь не по книжкам, и повторяла, что не будь грамотной, а будь счастливою.

— Ну как вы там живы? — спросил Иван Иванович, обратившись к снохе.

— Не хуже других, — уверенным басом ответила Варвара.

— Тебя, стало быть, опять повысили?

— Значит, есть за что, — за жену ответил Прохор, явно угождая ей и боясь встречаться с глазами отца и сестры Натальи.

— Все знают, что я никого об том не просила.

— Не приведи бог, ежели бабы захватют власть, — философичным тоном, как бы куда-то в пространство, проговорил Степин.

— Уж тогда пьяницам пощады не будет, — Варвара усмехнулась, бросив уничтожающий взгляд на этого человека.

— Пьяницы — не самые опасные, — заметила Наталья.

— Не вся наука, которая в книжках, — бросила Варвара, принимая от мужа тарелку: он в нее что-то услужливо положил.

И эту его новую черту — услужливость — подметил с горечью отец.

Наталья положила домашней ветчины на братову тарелку.

— Спасибочко, сестрица, — проговорил суетливо Прохор.

«Прохор вовсе потерялся», — тяжело подумал отец, все присматриваясь и к нему, и к снохе.

— Прохору не помешало б быть поухватистее, — пожаловалась Варвара свекру.

— Он при своем деле, — сказала Дарья Панкратовна, защищая сына.

— Мог бы бригадиром стать. Давно пора.

— У него мастеровые руки, — напомнил ей свекор.

— Варя верно говорит: есть моя промашка, — согласился с женой Прохор. — Даю промашку некоторым образом.

— Ты никогда не лез в начальники, — напомнил ему отец.

— Пора бы научиться жить, — возразила Варвара. — Не то время. Не те песни, свекор. Поширьше стал горизонт.

— Во все времена всему голова — мастеровые руки, — строго сказал Иван Иванович.

— Нынче-то наша мансипированная бабня устремилась подале от кастрюль. Повыше берут! — засмеялся Степин, притопывая в знак весомости довода деревяшкой. — Скоро вовсе перестанут рожать.

— А ты как думал? Сам свари себе щец, родной, покоптись около плиты, — засмеялась и Варвара, не посмотрев на него.

— Карету мне, карету, ну а нету — согласна и на черную «Волгу», — поддела Наталья золовку.

— Добрая я нынче, в другой раз тебе отвечу.

Прохор пришел на помощь жене:

— Варвара верно рассуждает. Женщина, понятно, выше кастрюли, куда выше, — он смутился и крякнул под насмешливым Натальиным взглядом.

Варвара величественно, выставив груди, поднялась, взгляд ее был устремлен куда-то вверх, а по обеим сторонам рта пролегли надменные складки.

— Мы заглянули только на короткую минуту, — сказала она, направляясь к порогу. Прохор виновато оглянулся на родителей.

— Собака на заборе, — проговорил в тишине Степин.

— Что ж, она умеет жить, — заметил Дичков.

— Дай ей власть! — сказала, тоже поднимаясь, Наталья.

— Осуждать-то нехорошо, — проговорила Дарья Панкратовна.

— Она еще себя не так покажет, — сказал Иван Иванович. — Мы еще ее не знаем.

XVIII

На другое утро, идя на работу, Варваре неожиданно пришла в голову довольно странная, никогда раньше не посещавшая ее мысль — о том, что Наполеон-то может быть не только в штанах, но и в юбке, то есть женского пола. Понятно, что французский император завоевал народы и хотел подмять мир, а ей-то, Варваре, всего-навсего следовало покорить несчастных баб — старую дуру Прокофьевну и официантку Екатерину Лушкину — сестру Петра, который работал в одной бригаде со свекром. Лушкина, как предугадывала Варвара, могла, стервозина, оказаться упрямее старухи! «С этими бабами и сам Наполеон ничего б не сделал, — пришла к заключению Варвара, — ему легче было на Бородине». Как раз в это время Варвара проходила мимо холма, где некогда стоял великий памятник зодчества, украшавший Демьяновск. Глядя на черный остов его, Варвара, понятно, подумала не о замечательной, навечно погубленной временем красоте, какую являл собор, — почему-то ей вспомнилось, что он был выстроен по велению императрицы Екатерины, проезжавшей через городок. Никакой решительно связи не было между Наполеоном, той правительницей России, памятником и ею, Варварой. Однако в голове у нее засел этот памятник, когда она увидела его руины… Но он был только отражением главной мысли. «Как ни рассуждай, а тоже баба была, — подумала Варвара о Екатерине, — ежели поразмыслить, так далеко не святая, а вот же на тебе — куда вознеслась! Одно только ее слово — и пожалуйста, сооружение готово!» Варвара даже приостановилась, как бы пораженная таким своим открытием. Именно: и Екатерина — баба, и она, Варвара, — тоже баба. А подзуживающий внутренний голос все нашептывал: «Ты тоже можешь подняться и парить. Оглядись… Люди-то доверчивые и глупые — сумей шагать через них. Поднимись! Одолей сперва двух дур, а потом, может… кто знает, куда ушагаешь?.. Высоты-то огромные!» У Варвары даже захватило дух. Она не слышала обращенных к ней слов: поравнявшаяся кассир кинотеатра спрашивала, не могла б она достать ей немного копченой колбасы. Варвара, как на пустое место, смотрела ей в лицо, не понимая того, о чем она говорила. О какой-то несчастной колбасе. Так высоко в ту минуту гуляли ее мысли!

— Я тебе что, обязана? Черт их знает — совсем охамел народ! — бросила Варвара, с достоинством заспешив дальше по улице.

Ей понравилось, как уважительно поклонился в дверях швейцар Тимофей, и, почувствовав еще большую уверенность в своих силах, она поднялась на второй этаж и вошла к себе в кабинет. Широкое крутящееся, обитое мягкой красной тканью кресло как магнитом притягивало Варвару. Она плотно, расправив поспокойнее ляжки, устроилась в нем. Хозяйственно оглядела остро отточенные карандаши в стаканчике — один был сломан, и подумала: «Сделать замечание секретарю. Службу все должны исполнять точно». Нажала кнопку, и вошла секретарь, молоденькая девушка, раздражавшая Варвару своей юностью и свежестью.

— Надо быть внимательной, моя милая. Заточи карандаши, — заметила строго Варвара. — Гусаков где?

— У себя.

— Пускай зайдет.

Через минуту на пороге показался директор Гусаков — тучный, рыхлый, как квашня, с кирпично-красным, будто луженым, шарообразным лицом, в синих галифе и в засаленном пиджаке.

— Наряд на картошку оформил? — спросила строго Варвара.

— Да. Как ты велела — прямо в Воробьевском совхозе.

— Как ты говоришь, Петр Никитич! Как я могу велеть? Директор-то ты, — слегка пожурила его Варвара.

— Тут эта волынка насчет квартир. Бабы лезут, а без тебя не могу решить. Ты бы, Варвара, не упорствовала. Старухе Жуковой верно негде жить. Нам райжилотдел три выделил.

— Ах, Петр Никитич! Петр Никитич! Не тот у тебя возраст, чтоб так обманываться. Заговорила тебя ядовитая хрычовка. Но — ладно. Я тут обдумаю вопрос. Как ты себя чувствуешь?

— Ничего вроде.

— Ну и хорошо, — сказала энергично Варвара, выпроваживая Гусакова из кабинета.

Постояла минуты три, в злом раздумье. «Должны вы узнать, родные, мою волю! — Она расправила плечи, чувствуя сладость в душе. — Ты ведь, Гусаков, тоже хотел быть большим начальником, а не осилил. Дальше тебе не вскарабкаться. Не сможешь. Не всяк к тому, брат, рожден. А многие ль из баб подымались ввысь? Вот что, надо старуху пристращать, — подумала она о Прокофьевне. — Пример-то заразителен. Тогда и с Милкиной будет полегче управиться». И, как бы найдя главную нить, Варвара велела секретарю позвать старуху Жукову.

Прокофьевна насторожилась и вся поджалась, узнав, что ее вызывает заместительница. Ничего хорошего вызов этот не обещал. «Не на ту, голуба, напала!» — думала Прокофьевна, открывая дверь. Пронзительная седина старухиной головы не смущала Варвару. Она строго, поджав губы и приподняв брови (стала делать совсем недавно), смотрела на ничтожную старуху. «Маловато тебе времени осталось коптить небосвод. А вот гляди ж ты, гонорливая! А все-таки согну я тебя в дугу. Ничтожна ты передо мной!» Однако Варвара не дала волю своему гневу. Проговорила даже ласково:

— Садись, Жукова. Кажется, я тебя могу порадовать. Вот как я отвечаю на твои поклепы — заботою об тебе. Да, как говорится, бог с тобой, я не в обиде. Старая ты. Должны мы быть снисходительными. А ты-то, понятно, шла, приготовившись меня поносить. Но я, Жукова, выше мщенья! Вижу по глазам твоим: не веришь! Я, старуха, насквозь людишек распознаю. Знаю, как ты обо мне думала: вылезла, мол, изворотливая баба, из грязи да в князи. Не запирайся уж, Прокофьевна. А я выше житейской распри. Ты наговаривала, поносила меня, жаловалась, всячески дискредитировала, а я-то не мщеньем, а добром отвечаю тебе. Добро — оно, старуха, выше злого умысла. Оно, то самое добро, — наша путеводная звезда. Во мгле свет нам дает и к правде, понимаешь ли, выводит. И для меня, например, дороже всего — сделать такой, как ты, добро, облагодетельствовать. Взяток я не беру — про то все знают, а добро делаю. Но есть, старуха, высшее, чем взятки… — Варвара все это выговорила, как бы отвлекшись и забывшись, что перед ней стоит неграмотная старуха; однако цели-то Варвара достигла! Замолчав, она заметила ласковое, душевное выражение на лице старухи. Теперь у Варвары не было сомнения, что та умягчилась. Но, однако, еще следовало ее ублажить и сбить с панталыку до конца. Нужны были со стороны Варвары еще дополнительные усилия.

— Ты, может, и не слыхала об Фалалеях, не заметила, что они, бесхребетники, промеж нас живут? Любому сильному человеку готовы сапоги чистить и радоваться от прислужничества. Как же их, дураков, не стегать? А в тебе я что ценила? Крепость. Не побоялась в лицо обо мне же критику навести. За то, Прокофьевна, я тебя и полюбила. И еще больше полюблю…. Можешь мне поверить: мое слово — закон. Ты знаешь, какое положение с квартирами. И тебе по очереди жилье дадут годика через три — в лучшем притом случае. Ты про то знаешь?

— Знаю, — подтвердила Прокофьевна. — А дружкам ты и без очереди охлопотала.

— Вот видишь как: я думала, что ты до конца прониклась в мою речь, Жукова. А в тебе сидит бес. Получишь ты квартиру со всеми удобствами. Нам три дали на наше заведение. На той неделе получишь. С газом, с горячей водой. Вот как я постаралась. Цени, Жукова!

«Перерожденье, что ль, произошло с ней?» — старая Жукова глядела во все глаза в широкое Варварино лицо. И как-то затеплилось ее сердце. Даже навернулись благодарные слезы на глаза.

Варвара ее расчувственность зорко определила. Следовало добивать старуху до конца, чтобы получить полное моральное удовлетворение.

— Ты ж понимаешь сама — следует отблагодарить?..

— У меня нету денег. Откуль? И энтой книжонки, на какую кладут, отродясь не водилось, — пролепетала старуха.

Варвара взмахнула обеими руками — будто ее кусали пчелы:

— Что ты?! Что ты городишь! Я такими делами сроду не занималась. Ты… так отблагодари… Ну поклонись, что ль?

Прокофьевна пригнула голову. Но этого было мало Варваре… Большего раболепства она жаждала! С великим нетерпением она глядела на седенький старухин пробор.

— Пониже… вот так. Я ведь за твою квартиру тоже там гнулась. Не торчи колом. Пригнись. Гордая, смотрю, очень? Чем тебе, старуха, гордиться?

— Пожалста, — Прокофьевна полушутливо отвесила поклон.

Варвара строго, поджав губы, глядела на нее.

— С гордостью, гнешься, старуха. Пониже, да ты смелее…

Прокофьевна, ничего не понимая, аж засопела от усилий понять, чего Варвара добивалась от нее.

— Ты чо измываешься? Хошь выместить зло за свое судомойство?

— Скверно говоришь, старуха. За добро так не платят. Ну это твое дело… Видно, твоей Лидке не очень нужна квартира? Придется исправить ошибку — отдать ее другим.

— Как другим? — испугалась Прокофьевна, согнувшись в три погибели — едва не достала лбом пола.

Варвара, округлив жестокие глаза, продолжала не мигая глядеть на ее седенький пробор. «Ах ты, старушенция тоже, оказывается, гордая!»

Старуха, согнутая в дугу, похрипывала от натуги.

— Велика важность — голову пригнула. Ничего с тобой не случится — могла бы и на колени-то опуститься. Другие взятки за такую благодарность взыскивают, а я-то наивная — плюю на деньги. Мне куда интереснее зрить людскую благодарность. Ну смелее, Жукова, — это ведь сущий пустяк! — подтолкнула она старуху.

— Что ж… — Жукова сунулась на колени, припав лбом к полу. «Страмота-то!»

Выражение полного и глубокого удовлетворения скользнуло по лицу Варвары. Это был высший и самый, может быть, заветный миг в ее жизни! Она незаметно, тихо и радостно перевела дух. Бросив взгляд на дверь — в ней, неплотно прикрытой, виднелся чей-то глаз, следивший за всей этой сценой, — торопливо и тихо проговорила:

— Ну будет, будет, встань… Теперь мы квиты. Иди, все улажено.

Старая Прокофьевна тяжело вздохнула, как бы удивляясь, что все это произошло с ней, и быстро, почти трусцой выбежала из кабинета.

А в дверную щель все это видела Екатерина Милкина. Она хлопотала то же, что и старая Прокофьевна, — квартиру: с двумя детьми жила в тесной комнатушке у мужниных родителей. Варвара при желании могла ей помочь, как остро нуждающейся, и она твердо знала, что начальник районного жилищного управления не отказал бы. «Согнется в три дуги — дам стерве. А нет — от ворот поворот», — решила Варвара, вся напрягаясь при виде этой зубастой бабенки. Она позвала Милкину в кабинет.

— Не держу я на тебя зла, Екатерина. Выше я распри. Мало ль какая случается брехва. Не злопамятна. И старухе и тебе поспособствовала. Вижу: всячески поносить меня собралась, по глазам вижу твоим, Екатерина! А я с добром: квартира-то, считай, уже твоя. Малая там формальность осталась. Но то — пустяк, соберешь кой-какие справки. Поблагодаришь — мне больше ничего и не надо.

— Как же тебя благодарить? — глядя на нее неверяще, из-подо лба, спросила напряженным голосом Милкина.

— Обыкновенно. Ты ведь гордая у нас, — Варвара засмеялась мелким бисером. — Страсть какая гордая. А я, грешным делом, люблю гордых. А еще люблю, как они низвергаются в житейские-то бездны. Носом-то в низменность с высот. Ты же понимаешь, коптить в чужом угле — не шибко велика радость! Есть за что сломать гордыню. Один нужник чего стоит: по непогодице-то бегать полсотни метров не ахти как завлекательно!

— И как ты рассчитываешь, чтобы я отблагодарила? — повторила свой вопрос Милкина все тем же стойким голосом. Глаза ее («поставленные колом», как определила Варвара) глядели в глубину хитрых глаз заместительницы. Варвара не выдержала, мигнула.

— Поклоном, голуба. Степенностью, — подсказала Варвара, стараясь выдержать добродушно-наивные нотки в голосе. — Пригни голову, — чай, не похудеешь. Это ведь так просто, Милкина!

— Заруби на носу: того не дождешься. Вот тебе! — Милкина сложила кукиш и, ткнув им в лицо Варвары, гордой, статной и неторопливой походкой вышла из кабинета.

Варвара вскочила с кресла и, раскрыв рот, хотела выкрикнуть пришибающие ее до смерти слова, но хитрый ум не позволил ей этого сделать, — молча проводила глазами Милкину до порога.

XIX

Неудача, постигшая последние роман и фильм Туманова, по мнению друзей, была вполне допустимым явлением. И у гениев случались срывы, — говорили они, при этом потревоживая звездную высоту великих имен. По существующей в жизни инерции, в рецензиях на эти произведения Туманова не было критики — в них говорилось больше о прошлых достижениях автора. Но сам Туманов, наделенный слухом всегда верно угадывать, какой и откуда дул ветер, без труда уловил, что его щадили из-за высоких постов и из боязни нажить такого могущественного врага, как он. Теперь ему эта истина открылась, как никогда, во всей своей неприглядной наготе. Последний фильм и роман говорили об одном — что автор их не знал жизни, в особенности народной, что он утратил с нею связь. То самое капитальное, что Туманов всегда выставлял и чем гордился — знание быта и народных основ, — в этих двух произведениях даже не проглядывало. Да и только ли в них? К своему ужасу он почувствовал, что ему нечего больше говорить. Он вдруг увидел всю ту лживость и скудность духовного их содержания, которую скрывали рецензии и статьи. Там все было ненатурально, подкрашено и подсироплено, к тому же, перечитав кое-что у классиков, он воочию увидел скудость и убогость своих художественных средств. «Зачем же я все это накатал? — пронеслось в его голове. — Почему они хвалили? К чему я пришел?» Он сам понимал, что ответ на этот вопрос был слишком страшным для него. Пришел ко лжи и к вредной, развратившей и погубившей все то дорогое, что когда-то тщательно оберегалось в сердце, славе. «Как же мне теперь выкарабкаться!» — подумал он, оглядывая свою толстую и дородную фигуру в зеркало. Так обнаженно этот вопрос он задал себе впервые. Пресыщенность своей жизнью приняла такие уродливые, отвратительные формы, что ему становилось стыдно встречаться не только со знакомыми, но и с незнакомыми, живущими на небогатую копейку людьми. Мосфильмовская гардеробщица тетя Клава всякий раз, когда он протягивал ей монету, презрительно отшвыривала ее. Но она же с благодарностью брала эту монету, например, у его ассистента, обремененного большой семьей и бедно живущего Пчелкина. Страшная пропасть между ним, Тумановым, и тетями Клавами, Пчелкиными и шире — между народом — открылась ему. Он видел темную бездну, в которую все глубже оседал. Дети, сын и дочь, те самые, которых он любил маленькими и радовался их милой непосредственности, — теперь были жестокими, живущими ради себя эгоистами. У Туманова не было сомнения, что не позвони он заведующему кафедрой университета во время приемных экзаменов восемь лет назад и не попроси за сына, тот не поступил бы туда. «Какую же я сделал услугу своему сыну? Медвежью. Нет, хуже, во много раз хуже — он понял, что нужно ходить с черного хода».

Дочь Инна, которую он особенно любил маленькой девочкой — она росла прелестным голубоглазым светлокудрым существом, — в это лето ужаснула его своей развязностью и всей той гнусностью, какая налипает на неустойчивых молодых людей, выросших в пресыщенности. На этом пути, конечно, ей помогала яркая, красивая внешность. Туманов осознавал свою личную вину. Он был источником пресыщенности и, стало быть, той заразы, какая губила детей. Все это сделали — быстро и незаметно — слишком богатые карманные деньги и объедание.

«Считал себя высоконравственным человеком и не видел, что зажрался. Что же это со мной стало?» — спросил он опять себя, остановившись посреди Александровского сада (он бесцельно двигался по улицам, стараясь наедине обдумать свое положение) и глядя на уже червленую, исступленно полыхавшую, облитую от нижних сучьев и до макушки багряностью березку. Дерево это, совершавшее круг своей жизни — от летнего расцвета к осеннему увяданию, — с пронзительной ясностью напомнило ему о его собственном закате. Сколько раз он с равнодушием проходил мимо таких облитых позолотою берез, и никогда сердце его не билось так горячо и сильно. Сейчас же раздвоенная у комля, еще не старая береза уничтожила весь тот покой и призрак того счастья, которое еще сегодня утром казалось ему высшим достижением. «Чего же я достиг? Приобрел толстый кошель денег, дачу и машину. Почета? Кто меня чтит? Подхалимы. Подпевал ненавистникам всего нашего и родного. Вырастил скверных детей. Наконец, создал в последние годы ненужные народу, лживые, потому вредные фильмы и шарнирно-блочные романы». Он вспомнил, как бился, ломая голову, над сценарными сюжетами, чтобы позанимательнее построить их. «Разве я думаю о духовности, когда сочиняю?» В памяти его всплыла мысль, высказанная давно заскорузлым мужиком Тишковым: «Возлюби добро, а слепо любить — тоже вредно». «Что он мне открыл? — попытался опровергнуть его суждение Туманов. — Как я могу верить?» Но странное дело, при всей его учености, развитости, бойкости он никак, несмотря на огромное умственное напряжение, не мог освободиться от воздействия его мысли.

«Разве я не сеял это самое добро на своей ниве? А меня самого любят?» Но тут был тупик мысли, из которого нельзя было выбраться иначе, как обвинять людей и обелять себя. Он искал оправдания такой своей жизни, чтобы найти твердую опору, но она ускользала. «Эгоизм! Эгоизм и тщеславие — и во имя их я губил все свои силы. Только гнусное «я»! Да, еще — отвратительная потребность брюха. И в своей семье главный злодей — это я! Освободиться… чем скорее, тем лучше. На что же я потратил молодость и лучшие свои порывы?» Собранный и молчаливый, он вернулся домой.

Туманов мельком взглянул в глаза этой женщине, жене, заметив так хорошо знакомое ему выражение мелочности и высокомерия, и снова спросил себя, как могло так случиться, что он сошелся с ней? И не только сошелся, но прожил вместе столько лет? «Как могло произойти все это с моей душой? Неужели она так страшно заросла бурьяном?..»

Он не смотрел на жену и дочь.

— Я хочу быть один. Не мешайте, — сказал он мрачно.

— Ах, Роман, ты стал такой раздражительный, — вздохнула Анна Евдокимовна. — Но только одна я всегда понимала тебя.

— А, это знаменитая папулина хандра, — холодно засмеялась Инна, показав все свои мелкие белые и красивые зубы.

— Зачем ты так крикливо одеваешься? — спросил он дочь с глубокой горечью.

Инна отполированными глазами смотрела на отца.

— Я же не деревенская Дунька.

— А чем ты лучше той Дуньки?

— Ну, папаша, извини меня, но ты сегодня не в духе.

С самого раннего детства Инна знала твердо одну истину: как птицам даны крылья, чтобы летать, так и ей должно быть дано все, чего она только пожелает. К этому ее приучила роскошь, доступность почти всего и, вследствие этого, сознание своей силы.

— Но ведь наши дети из интеллигентной семьи, — пришла на помощь Анна Евдокимовна. — И сами они не рабочие. Хотя нынче всякая шваль гонится за модой.

— Милая логика! — бросил Роман Романович с сарказмом.

Инна не прошла по конкурсу, и теперь вся надежда была на могущественный звонок отца, судя по логике вещей, как понимала жизнь Анна Евдокимовна, ректор не откажет из-за боязни нажить в Туманове себе врага.

— Не забудь: завтра примерка костюма. Да, через Ирину Тихоновну я достала тебе целый набор прекрасных парижских галстуков и сорочек. Там твои любимые цвета.

— Мне ничего не надо, — отрывисто и все так же мрачно бросил он, глядя в стол.

— Ты не в духе? Плохо себя чувствуешь?

— Что вы хотите от меня?

— Ты ведь знаешь, что Инночка провалилась в институт.

— И что же?

— Ах, Роман, зачем делать вид, что ты ничего не понимаешь? При таком конкурсе — сто пятьдесят человек на место — разве могла она поступить?

— Но другие же поступают!

— Я не знаю, кто и как туда проходит, но знаю, что Инна не хуже их. Ты ведь хорошо знаком с ректором института… Сам ведешь у них мастерскую.

— Я его просить не намерен, — перебил жену Роман Романович.

Лицо Анны Евдокимовны осталось невозмутимым.

— Но ты ведь не хочешь плохого родной дочери?

— У нее нет никакого призвания к актерству. Но они учли все же, чья она дочь, и дали ей возможность пройти сквозь туры, допустив до общеобразовательных предметов. Их она сдала на одни тройки.

— Я хорошо отвечала, — вставила Инна.

— И тебе, значит, сознательно занизили оценки?

— Не будем затевать спора, — мягко улыбнулась Анна Евдокимовна. — Отец, я думаю, не хочет, чтобы ты пошла на стройку таскать кирпичи, — она отряхнула соринку с пиджака мужа.

— Ей нечего делать на актерском факультете. На свете много нужного дела.

— Однако, папа, согласись, что у меня есть желание, — заметила Инна.

— Желание — одно, а возможности — другое.

— Согласна. Но ты же сам наставляешь, что следует дерзать.

— Собственными силами.

— Да туда вообще без блата не пройдешь!

— Я так не думаю, ибо сам в свое время поступил без блата.

— То было другое время.

— Инна верно говорит — именно другое, не нынешнее, — сказала Анна Евдокимовна.

— Тебе на актерский, повторяю, идти бесполезно. Ты неспособна. Кроме нервотрепки ничего не получится. А ты — моя дочь, и мне небезразлично.

— Если бы ты питал отцовские чувства — так бы не говорил, — бросила раздраженно Инна. Зло взглянув на показавшегося в дверях брата, она быстро вышла из кабинета.

Сыну Туманова Игорю нынче исполнилось тридцать лет, выглядел же он за сорок; он горбился, и заметно уже сквозила под жидкими начесами лысина. На лице его всегда держалась едва заметная презрительная усмешка, раздражавшая отца. Баки и усики, по мнению Романа Романовича, портили лицо сына. Игорь третий год делал безуспешную попытку защитить кандидатскую и теперь вошел к отцу с твердым намерением заставить его звонить председателю ученого совета. В конце концов, родитель должен был понять, что обязан устроить судьбу своего детища. Анна Евдокимовна обожала сына, и даже его недостатки казались ей достоинством.

— Вот и Игорек не устроен, — сказала она, ласково оглядывая длинно-нескладную фигуру его.

— Пусть устраивается, — сухо бросил Роман Романович.

— Тебе ведь известно, папаша, что существуют бюрократы?

— А кого ты имеешь в виду?

— Хотя бы председателя ученого совета нашего института.

— А я слышал другое мнение: что он — внимательный и справедливый человек, — возразил отец.

— Так могли сказать только подхалимы. Степанюк душит все мыслящее.

— И что же, никто не защищает диссертаций? Он всех задушил? — не без насмешки спросил Роман Романович.

— Извини меня, папаша, но ты становишься… сам похожим на этого Степанюка.

— К сожалению, кажется, не похож. Тот, судя по всему, настоящий человек, — он замолчал, опустив голову, — что ты от меня хочешь?

— Не более того, что должен требовать сын у своего родителя.

— Звонить Степанюку я не намерен.

Игорь взглянул в глаза отца — холодно и отдаленно, и Роман Романович с грустью угадал, что сын никогда не поймет его терзаний.

— В таком случае ты должен подумать о том, как сложатся наши отношения в будущем. Как отец ты будешь требовать сыновней любви, но я не забуду твоего равнодушия! Можешь не сомневаться.

— Я не могу звонить, и ты меня прости, — тихо выговорил отец.

— Я тебя не прощу! — желчно и жестоко бросил, выходя, Игорь.

Анна Евдокимовна заспешила было за ним, но около двери остановилась.

Они долго молчали; примирение после возврата из Демьяновска было временным и обманчивым, — это она поняла сейчас; все держалось на тонкой нитке…

— Что с тобой, Роман? — спросила она, глядя на его тяжело опущенную голову.

— Обожрались… Я не могу так жить дальше! Мне не о чем писать.

— Но ты ведь не воровал, никого не обманывал.

— Себя обокрал. Я — нищий и пустой. Высасываю из пальца сюжеты. Я давно забыл, как пахнут сено и роса на заре! Вот уж третий день я пытаюсь вспомнить, как называется ремень, который стягивает хомут.

— Коней, как я знаю, перевели — зачем же тебе об этом знать? — спросила с насмешливостью Анна Евдокимовна.

— А кто тебе сказал, что их перевели? — обрушился он на нее с желчью.

— Да в газетах пишут. В конце концов есть справочники, — пожала она полными плечами.

— А счастье, какое я испытывал при виде колосящегося хлеба, — тоже объяснит справочник? Хорошо вам жить!

— Но ты так живешь ведь не один.

— Хорошее утешение! Какое мне дело до них? Я больше не желаю так жить.

— Можно же ездить в творческие командировки за материалом.

— За материалом на костюм! — усмехнулся с сарказмом Туманов. — Положим, поехав «за материалом», я узнаю, как называется ремень, который стягивает хомут. Но понимаешь ли ты своей головой, что я на этаком материале сварганю липу? Ух, вспомнил проклятое слово! — крикнул он с облегчением. — Супонь, супонь! Ты слышишь — клещи хомута стягивают супонью.

— Ну и отлично, пусть их себе стягивают. Вот видишь, вспомнил. И другое вспомнишь. Какая, Роман, трагедия? Зачем ты усложняешь себе жизнь? Да если бы одному себе — нам всем! — в голосе ее уже звучало возмущение.

— Вы мне не указывайте, как жить! Я желаю свободы! — Туманов, побагровев, стал быстро ходить по кабинету.

— Ну так разведись. У тебя возникало такое желание, — Анна Евдокимовна, высокомерно округлив рот, смотрела на него со злой насмешкой.

— Я твое предложение внимательно изучу.

Они замолчали, разговор топтался впустую.

Он хотел было с жаром поведать ей обо всем том, что мучило и жгло его душу, но, взглянув в ее пресыщенные глаза, понял, что никакие слова не могли пробить той брони, которой прочно и давно уже была покрыта она. Роман Романович с возмущением заговорил о детях:

— У них в головах истина: родители обязаны все устроить. В противном случае — они наши враги. «Вам все можно», — не мы ли с тобой приучили их к таковым мыслишкам? Дочери мы купили золотые часы, когда она сидела в третьем классе. А семикласснику-троечнику — сыну, как ты помнишь, мы подарили японский магнитофон стоимостью в пять тысяч! Сам же я, замечу, заимел первые простенькие часы много лет спустя после окончания института. Я стал чиновником — вот что произошло со мной. Раз выдвигали, то, видно, было за что, но не хватило воли и совести, — зажрался.

— Инна и Игорь не хуже других, а много лучше, — сказала Анна Евдокимовна не без гордости.

— Вот тут и вся соль: «много лучше» — потому что они наши дети и им все дано. А раз дано, то как же они могут быть хуже? Несокрушимая логика!

— Лично мне не стыдно за своих детей.

— Чем же в них мы можем гордиться?

— Они верно не плакатные герои, но милые, культурные, воспитанные люди, а это вообще-то немало.

— Воспитанные эгоисты — будет вернее.

— Нынче все такие, — возразила Анна Евдокимовна.

— Нынче, как и во все времена, люди разные. К великому сожалению, у нас неважные дети! Мне горько признать, но от правды никуда не денешься.

— И что же ты надумал? — спросила жена затем, сдерживая себя.

— Я не собираюсь переделываться в крестьянина, но и не могу жить в удалении от родных дорог. Я не ломаюсь. Ты это пойми. И не могу больше… Не могу, да и не хочу тянуть два воза, и потому я окончательно решил порвать со студией. Возможно, и вообще с кино. Мне эта гонка на перекладных надоела! Завтра же я подам заявление об увольнении со студии.

— А дальше что?

— Уеду на год в Демьяновск. Хочу поближе рассмотреть нынешнюю жизнь родной глубинки.

— Но ведь туда можно наезжать за материалом, как делают многие.

— Можно, если бы этот материал был отрез на костюм.

Игорь и Инна, услышавшие из гостиной о таком решении отца, с возмущением вошли в кабинет; особенно кипела Инна: она хорошо понимала, что порви отец со студией и с мастерской, ей туда никогда не пролезть. Она, сверкая глазами, подступила к отцу:

— Да ты с ума, что ли, спятил? Да кто же добровольно бросает мастерскую во ВГИКе и «Мосфильм»?! Никого дубиной не выгонишь! Папашка, ты, часом, не спятил?

— Не ори на отца, несчастная! Ты чей хлеб жрешь? — одернул дочь Роман Романович. — Взяла волю распускать дурной язык!

— Прости, отец, но я думал, ты умный человек! — развел руками и Игорь. — Инка права: надо потерять рассудок, чтобы похерить свое киношное имя. Ну ты даешь!

— Дурак, дурак! — взвизгнула Инна.

— Выйдите за дверь! Оба!

— Мы уйдем! Мы можем вообще покинуть тебя, — Инна с грохотом шибанула дверью.

— Дети правы. Ты обязан подумать об их благополучии, если… — проговорила раздраженно Анна Евдокимовна.

— Ты тоже исчезни, — прервал он ее жестко, твердо решив стоять на своем.

«Боже, как меняются люди! — подумал он. — Разве такой она была тогда — молодой? А я сам?» Зло оглянувшись в дверях, Анна Евдокимовна с достоинством вышла из кабинета.

До половины ночи Туманов ходил от стола к двери и думал… Мысли его шли путаные, растрепанные, обрывистые. Он вспоминал себя маленького, когда рос, как все крестьянские дети, возле демьяновских огородов и тынов, шаря по садам, потом, в молодые годы, свое страстное желание — сделать что-то такое, чтобы все люди, и хорошие, и дурные, стали бы счастливыми… Вспомнил, с каким трепетом и счастьем, замирая, читал влажный и теплый еще оттиск газетной полосы — свое первое творение, рассказ. «Именно тот рассказ, который я потом считал жалким и ничтожным, оказался лучшей и самой дорогой моей вещью! Почему? Как мог я, малоопытный парень, выразить то главное, чем жив человек, и не в силах был ухватить потом, и не могу сегодня, сейчас, когда столько познал и перевидел весь свет? Кто меня подменил?»

Другой — жестокий голос правды — сказал ему: «Во всем виновато твое тщеславие. Но еще не поздно…»

Он лег, не раздеваясь, на диван, но сон не шел, и, будто обжегшийся, стал опять быстро ходить вдоль стены по толстому мягкому, богатому ковру.

И, вспомнив облитый светлой крупной росою луг в днепровской пойме, тихий шелест под утренним ветерком камышей, звучный и сочный хруст подрезываемой мужицкими косами травы, горчичный зной привяленного, срезанного полынка и чебреца, он вдруг почувствовал физическую необходимость перемены жизни.

«Все мои терзания оттого, что проснулась совесть; я брал все, что мне нужно, от жизни, от людей и ничем дельным не отплатил. Я не жил духовной жизнью, а только поедал народное добро. Много перевел я его! Я — крестьянский сын, забывший, как пахнет на зорьке земля! О чем же я буду писать и какие ставить фильмы, если забыл ту колыбель, в которой сам качался?! «Жить для людей, а не для живота своего», — сказал мне Иван Тишков год назад; вместо того чтобы задуматься, я, уезжая, посмеялся над ним. А ведь он высказал главную заповедь! Мой отец всю жизнь копил деньги и, помирая, был доволен, что оставил нам неполную тысячу. То были счастливые деньги. А я спустил в пять раз больше за один вечер на банкете в день своего пятидесятилетия. Прожрал дурные деньги — и что же? Счастлив? Но я свои болячки не переношу на других. Это моя личная трагедия. Сколько хороших честных писателей не хуже, а может быть… талантливее меня живут без излишеств, как простые люди. Кто из них позволит закатить такой банкет, какой закатил я?!» Однако тщеславный голос заставил его поколебаться, он нашептывал: «Положим, не талантливее тебя, ты это слишком, себя следует ценить». Подлый голос! «Вот оно, вот: мы все — рабы своего тщеславия!» — пытаясь отделаться от этого голоса, думал Туманов.

И пробормотал вслух:

— Ну не талантливее, ну такие, как я. Ну пусть даже ниже, но они, черт возьми, тоже писатели! У них тоже есть человеческие потребности.

И Туманов вспомнил, как один из таких, недолжностной, несекретарский, назвал его как-то «вашим превосходительством». «А как поступил я? Вместо того чтобы задуматься над его сарказмом, стал топить честного литератора. Сукин сын — и больше ничего!»

На другой день он подал заявление об увольнении с «Мосфильма» и сказал генеральному директору студии, что не будет снимать картину, название которой уже значилось на двери его рабочей комнаты и была назначена съемочная группа.

— Голубчик, ваша картина ведь в плане! — сильно удивляясь такому его решению, воскликнул директор. — Да что вы, Роман Романович? Живьем ведь режете!

— Так я решил. Это все, что могу вам сказать. Подпишите заявление. Не то уеду без расчета.

В тот же день, бросив все дела, Туманов выехал поездом в Демьяновск; свою новую черную «Волгу» он оставил семье.

— Ты сделал, папаша, непоправимую ошибку, — сказал сын, прощаясь с ним около вагона. — Что уволился со студии.

Роман Романович, ничего не ответив ему, поднялся в тамбур. «Все правильно, — думал он, слушая размеренный гул колес, — по-другому ты не можешь мыслить. А думать так тебя обучил не кто иной, как я. Прозрение, хоть и позднее, все-таки несравненно лучше, чем раскаиваться до гробовой доски».

Он нарочно взял билет не в «СВ» и не в мягкий, а в простой плацкартный вагон, где ехал народ попроще. Он привык к самолетам, давно уже не ездил в поездах, с радостью слушал стук колес, вдыхал все те запахи, от которых раньше воротил нос. Разговоры же шли про разные житейские мелочи: про нынешний урожай, про землю («Ее-то забыли, забыли, она, вишь, грязная!» — гудел распаленно какой-то лохматый мужик), про то, что под корень истребили мастеровщину, с огнем надо искать печника и кровельщика, что «коня, брат, так «подковали», — духом даже не пахнет», — все это было дорогое и родное Туманову, от чего он давненько оторвался и теперь, сидя в вагоне, жадно впитывал в себя.

Он вышел на станции Сафоново. До Демьяновска еще было тридцать километров, и Туманов с трудом впихнулся в пообшарпанный автобус, — на него все время жала обвешанная сумками худая женщина, ворчавшая: «Ездют тут дармоеды!» На остановках автобус штурмовали новые волны людей, также обвешанные сумками, авоськами, корзинками. Преобладали старые женщины в фуфайках, плисовых вытертых пиджаках и куртах, лезли и мужчины, те поспокойнее, потише, и дамочки, и девушки — эти понаглее, поухватистее. Они распихивали людей, требуя себе стоячего места. Вспыхивали, как всегда водится при людском скопище, перебранки с употреблением выражений: «Я те сама дам по ноздрям. Ишь вылупилась!» — «Ты чего хамишь?» — «А ты чего прешь?»

Старый автобус, словно жалуясь на свою судьбу, дребезжал дверью, завывал мотором на выбоинах, и люди то и дело качались из одной стороны на другую, — тут, понятно, сулились пожелания водителю: «Чтоб ему, прощелыге, самому тумак на лоб посадить. Будто бревны везет».

— Культура бытового обслуживания и дорожного транспорта у нас не на ахти какой высоте, — говорил голосом развитого человека какой-то гражданин, оберегавший свой новый пиджак.

Визжал, мешая говорить, у одной женщины в мешке за спиною поросенок; Туманов упирался грудью в этот мешок, все время отпихивая его. Одноглазый старик, сидевший около окна, наблюдал за ним и посмеивался.

— Да уйми ты его, заразу! — заругалась женщина, повязанная цветастой шалью.

— Как унять? Порося без ума, — ответила женщина.

— Почем взяла? — полюбопытствовал одноглазый.

— За сотенную.

— Ишь, паралик их возьми, дерут-то! — возмутилась старуха в темном, в крапинку, платке.

— А сама ты не дерешь? Все мы хороши! Никто себя не обидит. Мимо своего рта ложку-то не пронесет, — подколол ее гражданин в новом пиджаке.

День стоял светлый, теплый и тихий, какой может быть только в сентябре — в пору бабьего лета. Мягкое сияние разливалось над желтеющими хлебными полями. В прозрачном пахучем воздухе блестела и тонко серебрилась паутина. Небо, чистое и ясное, как глаз ребенка, только у горизонтов курчавившееся легкими перистыми облаками, тоже говорило ему о свободе и бесконечной широте. Уже озолотились и поредели березняки и осинники. Часто около дороги попадались сверху донизу облитые мягким золотом и тихонько лепечущие на ветру стоявшие особняком бобылки березки. Кругом в полях и лесах чувствовалась пора созревания и сытости. Спелые желтые овсы тихо колыхались под ветреной зыбью. В полях, вдали, чернелись маленькие деревни, и Туманов с расслабленной улыбкой, как посторонний, смотрел на них. Вид деревушек настраивал его на поэтический лад; только проезжая через Хатунь, от которой осталось четыре хаты, он вдруг пронзительно ощутил, что старая деревня окончательно погибает. Но Туманов не опечалился, он спокойно скользил глазами по крышам и трезво думал: «Мы не можем остановить время. А хлеб всегда будет. Таков закон жизни». Однако от этой мысли ему стало немного стыдно. Здесь было все так запущено, что он невольно испытывал страдание.

Леса тронул с беспощадностью топор, — стояли они поределыми.

— А Анютина роща цела, что возле Богодилова? — поинтересовался Туманов.

— Эва, милай! — протянул малорослый мужчина в старой фуфайке. — Поминай как звали.

— Жаль, чудная была роща! — сказал Туманов.

— Что ж ты ее, стало быть, не сберег, — старик подмигнул ему своим ржавым глазом, — причиндал?[6]

— А я-то при чем?

— А чо ни при чем? Похлопотал бы.

— Да ведь не знал я, дед.

— А чо не знал?

— Ты мне не сообщил.

— Ну а жели б сообщил?

— Поборолся бы с дурными топорами.

Его ответ одноглазый резюмировал так:

— Если бы да кабы, то росли бы грибы, а то ни кабов и ни грибов.

— В том-то и вопрос, что рощу пустили на чепуховину: из той отменной сосны поделали такие рамы, что сгодились лишь на дровишки, — пояснил человек с усами.

Тянулись могильники-курганы, ржавые гати, темнели оплетенные дикими зарослями кустарников овраги, светлели на перекатах речки, запруды и озера, все манила и никак не могла приблизиться какая-то колокольня. Наконец-то в лугах показался и засинел Днепр, а за осинником, на горах, открылся Демьяновск. Туманов жадно, не спуская глаз, оглядывал этот близкий ему городок. Суглинистая, вся в выбоинах, дорога вела улочкой, побежали мимо аккуратные палисадники, крытые железом и дранкой дома, и он увидел на склоне оврага опрятный, не выделяющийся среди других построек дом сестры.

XX

Екатерина издали увидела брата и вышла на крыльцо встречать его. Она ни внешне, ни тем более духовно не походила на младшего брата Романа. Худощавая и легкая на ногу, в застиранной, с блеклыми цветочками, кофте и в кирзовых сапогах, с тяжелыми руками крестьянки, которым пришлось порядочно поработать на веку, с простоватым, осиянным спокойным внутренним светом (всегда выступающим у русских крестьянок к старости) лицом, она сразу же застеснялась, как только увидела Романа, своего вида. Она пристально взглянула брату в глаза, и Роману Романовичу сделалось неловко оттого, что, как ему показалось, сестра угадала его душевную сумятицу. Екатерина действительно почувствовала неладное, что-то происходило с братом — так ей показалось в первую минуту встречи. Они обнялись на крыльце.

— Давненько не показывался, брат! — сказала Екатерина своим напевным, материнским голосом, который так любил Роман Романович.

— Что же делать, сестрица? Заботы, — стесняясь своей солидности, он прошел следом за ней в дом. — А ты не изменилась и все такая же бодрая духом. Я очень рад!

Она опять пристально посмотрела на него.

— Раздобрел. Должно, сытно столуешься. — Екатерина покачала головой.

— Нынче, видишь ли, никто голодный не сидит, — почувствовав в словах сестры укор, ответил Роман Романович. — Хоромина, кажется, ничего? — Он похвалил себя, что помог построить этот дом.

— Спасибо за помощь, — поблагодарила его Екатерина. — Давненько ты не был у нас. Что ж тебя потянуло? Об эту пору всегда ты к морю ездил. Приелось, поди, море?

— Верное слово, Катюша. Ох, приелось!

Он помолчал, точно собираясь с духом, чтобы сообщить самое главное. Но ему было очень неловко сказать ей о своем решении. Сестра молчала, вопросительно глядя на него.

— Ты умная женщина, Катя, — начал, к своему удивлению, заметно волнуясь, Роман Романович. — Ты знаешь, что я никогда не ставил цели — жить ради славы в роскоши. И потому я принял решение… — он остановился, взглянув в удивленно поднятые брови сестры, — пожить здесь год, а может, и больше. Кто знает… Здесь так славно! Что-то я утерял… — Он шумно вдохнул воздух и, сделав несколько шагов вдоль стены, остановился и посмотрел на сестру.

По выражению глаз и упорному молчанию сестры Роман Романович понял, что она не верила в такое его решение.

— Ты… сомневаешься? — спросил он, заметно задетый за живое.

Екатерина покачала головой.

— Ах, брат, брат…

Роман Романович бросил ходить и тяжело опустился на заскрипевший под ним стул.

— Как же семейство-то? — осторожно попытала Екатерина, боясь залезать глубоко брату в душу.

Он ответил не сразу; несколько раз прошелся около стены, уперся глазами в пожелтелые в простенке карточки, даже прослезился, всмотревшись в черты матери-покойницы. Что-то тягостно, тупо защемило в груди… Повернувшись вполоборота к сестре, не давая ей возможности видеть полностью свое лицо, ответил с трудом, с запинкой:

— С семейкой худо, сестра.

— Ты же, помню, нахваливал в письмах — и женку, и детей.

— Вот той похвальбы я сейчас и стыжусь. Сын — пустомеля, нахлебник, главное — циник. Не лучше и девица, дочка. Безобразно красится, курит. Наверно, и пьет. Жена… Что же сказать о своей телке, которая давным-давно забыла, что такое работа? Я закормил их, сестра, — обожрались! Говорю тебе с горечью, ибо виновник — я сам!

— В излишней сытости, известно, добра мало, — согласилась Екатерина, радуясь тому, что у брата открылись глаза на свою семью, и вместе с тем переживая за его неурядицы.

— Пусть живут, как знают. С семьей я порвать не имею права: на мне лежит обязанность, возложенная обетом. И я не нарушу ее. Да и не молоденький уже, чтобы начинать все сызнова. Теперь я здесь, в родном углу!

Сестра одобрительно кивнула головой:

— Молодец, брат, что обет помнишь. А то нынче многие чуть что — кидаются в загсу. Нет терпения. А без него, известно, жизнь не проживешь. За то ты, Роман, молодец, что не порвал с семейством.

Все тот же неизменный был уют у сестры — это Роман Романович сразу определил, едва шагнув через низенький порог. В хатке хорошо пахло постными щами и горячим угольным утюгом — Екатерина только что кончила гладить и теперь складывала бельишко в окованный полосками сизой жести, еще материнский сундук. Кот, настурчив хвост, стоял посередине хаты и соображал, что ему делать — лезть ли в предпечье искать мышей или же потереться об ноги нового человека, которого он узнал? Первое было заманчивее, и он юркнул в темную отдушину, откуда таращились ухваты.

Роман Романович, взволнованный и растроганный, оглядывал жилище сестры.

— Милая Катя, с той жизнью покончено! — И то, что проговорил он это без надрыва, а очень спокойно, совсем иначе, чем в тот приезд к ней, Екатерина поняла, что брат сильно переменился.

— А что ж ты станешь здесь делать, Роман? — выставляя на стол чугунок со щами, спросила она брата.

— Ты же знаешь, какая у меня работа. Разве я не могу здесь писать?

— Кино, стало быть, бросил?

— Бросил, сестра.

— А ты так гордился своею судьбой, — напомнила она.

— Гордился тем, что умел вышибать громадные деньги.

— Я верю и не верю, Роман. Ты так много чего повидал… — Екатерина не договорила, сдержалась.

Долго сидели молча; кошка, вылезши к свету, улеглась на половике посередине пола.

— Если ты не против… я останусь у тебя жить? — спросил он, стеснительно улыбнувшись.

— Чего ж мне противиться, брат? — сказала сестра.

Туманов был благодарен ей, что она поняла его душевный настрой, и в его глазах показались слезы.

Сестра не хотела, чтоб не обидеть его, говорить всего того, что она о нем думала. А думала Екатерина так: «Приелись почести да коньяки. Захотелось поиграть в простолюдина. А может, и правда ему сердце указало? — укорила она себя в излишней недоверчивости к брату. — Коли б так! Видит бог, не обманываюсь», — и она тяжело вздохнула.

— Только усидишь ли тут год? — спросила как можно мягче Екатерина.

— Ты-то должна бы меня понимать, — укорил ее Роман Романович. — Все-таки сестра.

— Оттого и говорю, что понимаю. Ты тую жизнь никогда не покинешь на такое длинное время.

— Значит, ты уверена, что я не могу жить без славы?

Она наклонила голову и с тактом молчала, не желая причинять ему большей неприятности.

Он подождал, не скажет ли еще что сестра, приготовив в уме веские слова в доказательство искреннего намерения изменить свою жизнь.

— Утро, говорят, мудренее, — сказала, вставая, Екатерина. — Тебе постелить наверху?

— Да, да, там!

Следом за ней он поднялся по лесенке в мезонин и с большим удовольствием сел за самодельный, сделанный здешним столяром стол; он скользнул глазами по ружью на стене и с радостью подумал, что как ляжет первопуток, так отправится на облаву в Гольцовский заказ. «Заведу собак. Буду копать огород, колоть дрова, косить с мужиками». И он вдруг вспомнил Наталью Тишкову и то свое восхищение ею десять лет назад, когда последний раз приезжал к сестре. Он даже немножко приударил тогда за ней, но, как смутно помнил, она отнеслась к его заигрыванию весьма сдержанно.

Екатерина кончила хлопотать с постелью для него. Он с радостью кивнул на пестрое, из лоскутков, одеяло.

— Еще мать сшила?

— Да.

— Тот домишко, кажется, Тишковых? — Роман Романович кивнул на огонек на бугре.

— Ихний.

— А Наталья?.. Она здесь?

— Живет с родителями, — ответила Екатерина, угадав смысл его расспрашиванья.

«Значит, одна», — определил он и, помолчав, спросил однако:

— Замужем?

— Сошлась с пастухом. — Екатерина остановилась в приотворенной двери, стараясь поймать взгляд брата, но тот ускользал от нее.

— Странно… Ведь она очень даже привлекательная.

— Стало быть, не кидается на всякие штаны. Тебе еще что надо?

— Нет, нет, спасибо, Катюша, — заметно оживившись, сказал Роман Романович.

XXI

На другой день он встал рано, с третьими петухами, перекачнул на пружинном матрасе свое рыхлое белое тело и, чувствуя приятную, живительную свежесть, вливающуюся в открытое окно из сада, непривычно ступил босыми ногами на половицы. Выглянув наружу, он увидел луговой простор, синюю днепровскую гладь, величаво и покойно выступающую из легкого розового тумана, и, ощутив бодрящий запах росы, беспричинно улыбнулся. «Совсем новая жизнь! И как оказалось просто ее достичь!» Он отказался от завтрака, выпив только кружку парного козьего молока, показавшегося ему необыкновенно вкусным.

— Хорошо дает животинка? — полюбопытствовал он у сестры.

— Не жалуюсь.

— Ну, Катя, я немножко пройдусь. — И, надев простенькую кепку, он вышел наружу.

По городку продолжал разноситься петушиный крик. Туман уже оторвался от земли и висел в воздухе неровными пластами. Взойдя на курган, Роман Романович испытал новое чувство самоотречения от жизненных благ, — и лента реки, и вьющаяся, отчетливо видимая при редеющем тумане Старая Смоленская дорога, и даль, где она исчезала, напомнили ему о величии Родины, России. Он стал следить за быстро скользившей по тропинке к Днепру женщиной. «Она, Наталья!» — взволнованно думал он, спускаясь следом за ней, и не ошибся. В этом месте, позади старинных лабазов, демьяновские женщины полоскали белье. Наталья сошла на мостки и только приладилась полоскать, как увидела приближающуюся тучную, солидную фигуру Туманова, которого она сразу узнала. Мгновенно выражение ее лица сделалось строгим и замкнутым; она с подчеркнутым вниманием, глядя в воду, полоскала белье. Роман Романович с мягкой улыбкой на губах подошел к ней.

— Здравствуй, Наташа, — сказал он как давний знакомый, с чувством собственного достоинства.

— Здравствуйте, — кивнула Наталья, продолжая полоскать.

— Я очень рад видеть тебя! Подумать: прошло десять лет после нашего разговора. И кажется, на этом же месте?

— В другом, — строго поправила его Наталья.

— Разве? Но я так хорошо помню!

Она не отрывалась от дела и не смотрела на него. Несколько задетый ее невниманием к нему, Туманов присел с краю мостков, с жадностью всматриваясь в ее опущенное лицо, показавшееся ему еще более прекрасным, чем тогда; он невольно сравнил Наталью с женой и со своими знакомыми московскими женщинами (с актрисами), со всем их искусственным лоском и блеклой красотой и понял, каким кладом была эта девушка! И, подчиняясь порыву сердца, с большой радостью подумал: «Вот мое счастье!»

Они молчали. Остекленная лазурью река привольно катила свои светлые воды на запад. На середине со звучным всплеском ворохнулась рыба. Вдоль берега от Натальиных всплесков ходила зыбь, колеблющая зеленую, выступающую из воду траву. На другой стороне ярко белелась песчаная отмель и видны были расставленные сети рыбаков.

— Ты довольна своей жизнью, Наташа? — спросил Роман Романович, боясь, что она сейчас уйдет, а он не выскажет ей какие-то исключительно важные слова.

Наталья бросила в таз последнюю вещь и спокойно поднялась на свои сильные, крепкие загорелые ноги. Она медлила уходить, как будто что-то выжидая и все не отвечая ему. Ясные глаза ее, остановившиеся на лице Туманова, заставили еще сильнее забиться его сердце. Ее глубокий взгляд, казалось, проникал в самую потаенную глубину его души, и ему было неловко стоять.

— Я другой жизни не знаю, — ответила она.

— Но хотела бы… узнать?

— Мне и здесь не скучно.

— Понимаю. Но все-таки ведь есть… иные миры, — и он поморщился, обругав себя за высокопарный склад речи. — Ты молодая. А даль всегда что-то сулит нам, грешным.

— Обман, — улыбнулась Наталья, — чаще всего.

— Но говорят же: не обманувшись, не вкусишь плода.

— Выхолостить душу — ума не надо, — возразила она.

Слова ее, точные и меткие, разрушали логическое построение мысли Туманова, и он досадовал на себя, что, несмотря на все свое красноречие, не в состоянии был пересилить ее простую логику.

— Ты все работаешь в школе?

— Да.

— Тетрадки, диктанты… Все это прекрасно и благородно. Однако годы, Наташа, не стоят. Увы! Разве тебе не хотелось бы куда-то съездить? Походить в театры?

— Я и так езжу — в отпуск. А вот про театры вы сказали верно. С этим у нас, как говорится, не разбежишься. При случае, наезжая в областной центр, хожу. И потом, вы напрасно думаете, что весь свет — в вас и от вас, — вспылила она.

— Почему же ты сердишься? Я так не считаю, что весь свет — от нас.

— Как раз именно так и думаете.

«Да она не такой уж ангел!»

— Я только говорю, что у тебя тяжелая работа и как-то можно погрузиться…

— А вы хотите мне что-то предложить… ничего не делать — и получать деньги? — усмехнулась Наталья.

— Работа, конечно, необходима. Я только говорю, что нужен культурный горизонт. Разве не так?

— Так-то оно так. Да видите, какая у меня ладонь — как у деревенской бабы. И он у всякого свой, этот горизонт. Извините, некогда, — и, легко оторвав от земли тяжелый таз с бельем, она крупным шагом пошла от реки.

Туманов шагал под молодыми липами и разгоряченно думал о ее словах.

«Да, она тысячу раз права: горизонт свой у всякого. И как я заблуждался, когда считал, что мой-то — он выше. Эгоизм и проклятое тщеславие! Эта женщина в тысячу раз счастливее меня. Она счастливее потому, что не испытывает таких терзаний, как я теперь. Она хорошо делает свое дело, с душою и добротно, а я стал поучать ее, что надо искать еще какие-то горизонты. Что есть выше естественной простоты? Ее нельзя подменить никакой мишурой. Да, сейчас я это хорошо понимаю!»

И в таком настроении, взволнованный и разгоряченный, он возвратился в дом сестры.

XXII

Как прекрасен был этот вечер в сестриной обители, когда в легких сумерках внесла она расходившийся, огнедышащий, с краснеющими решетками и угольками самовар!.. Какое родное и ласковое чувство охватило его, когда он, сняв обувку, прошелся по теплым чистым половичкам. Все было близким, успокоительным и основательно, как бы навечно устроенным в доме сестры. Екатерина хотела было зажечь свет, но он остановил ее:

— Не надо. Нет ничего милей, Катя, этих благодатных сумерек в такой хатке!

Она, ничего не ответив, села за стол, к самовару, и налила ему большой, в пестрых цветочках, бокал чаю. Он был столь ароматен и душист, что Роман Романович не без изумления спросил:

— Чем это ты заварила?

— Пустырник. Да еще кой-какая мешанина. Что, хорош?

— Так хорош, Катя, что не помню, пил ли я когда подобный!

— Пил, — напомнила Екатерина, — ребятенком. Наша мать, ежели ты не забыл, большая была мастерица на все руки.

— Мать я не забыл, а вот про чай — хоть убей — не помню, — сознался брат. — Нет, правда, что за прелесть! — Он мигом опорожнил бокал, и сестра, улыбаясь, наполнила его опять.

Хорошо было также слушать тихо журчащее мурлыканье кошки, разлегшейся посередине кровати на пестром, сшитом из лоскутков одеяле; умиротворяюще светились малиновыми глазками «огоньки» на подоконниках, ублажали душу звуки стенных ходиков и крик петуха, по поводу чего Роман Романович заметил:

— К дождю ярится?

— Должно, так, — про себя же Екатерина порадовалась тому, что брат не забыл эту народную примету.

— А красив он у тебя! Прямо хоть на выставку. Писаный красавец, радужный, с сизым отливом — картинка, не петух!

Сестра ласково улыбалась, поглядывая на него; брат уловил в ее взгляде что-то потаенное, невысказанное, а ему очень хотелось, чтобы она была до конца откровенной с ним.

— Мне кажется, Катя… Когда мы с тобой в день приезда беседовали — ты что-то не договорила?

Она ответила не сразу, зачем-то, явно без цели, переставила с места на место тарелки и после этого, не глядя на брата, проговорила:

— Ты, видать, заходил в наши магазины? Маслицем да колбасами с ветчиной у нас ты не побалуешься, Роман. А ты ведь привык к обеспеченности.

— Но ты же видишь, что я с большим удовольствием ем твою картофельную похлебку. Разве я тебе пожаловался на плохую еду? Я ведь понимаю условия жизни здесь.

Екатерина вновь порядочно помолчала.

— Покуда ешь похлебку. А ежели посидишь на ней годик? — спросила она, с любопытством посмотрев в его глаза.

— Мы с тобой, Катя, кормлены одним хлебцем, — напомнил ей Роман Романович.

— Ты уж, брат, давно позабыл тот хлебец.

— Нет, извини, я помню! Помню, и мне… стыдно…

— Чего?

Роман Романович опустил свои глаза под ее прямо направленным взглядом.

— Стыдно… так жить.

— Но ты ж живешь не ворованным.

— Не знаю… что хуже. Я, сестрица, зажрался.

Она молча вздохнула, налив ему новую чашку.

— А как же семья?

— Семейка… процветающая — чужое горе ее неймет. Да я их не обвиняю. Что они — и жена, и дети — такие, зажравшиеся, виноват прежде всего я!

— Это правда, Роман. Ты их, видно, закормил, — кивнула Екатерина. — Ну а чересчур сытый, известно, своего не упустит. Узел-то этот, брат, тебе развязать трудно.

— Я им оставил все: пусть живут. — Он перевел разговор на другое — стал ее расспрашивать о жизни нынешнего села. Екатерина поняла, что брат уклонялся и не желал ничего говорить о себе. Будучи чуткой, сестра больше не расспрашивала его про то, как он живет в Москве, и стала охотно рассказывать ему про деревенскую жизнь.

— Молодые подаются в города. Оголяются, Роман, деревеньки!

— Да, жаль. Но нынче создается деревня иная — новая: типа рабочего поселка.

— Какая б она ни была — да не обойтись без рабочих рук, — вздохнула сестра.

— Конечно, я согласен с тобой, что и с обилием машин могут быть низкими урожаи: все дело в прилежании. Но согласись, что сейчас уже другое отношение к земле, чем раньше. Тогда все полеводство держалось на звене баб — теперь же исход урожая зависит от механизаторов.

— Земля, Роман, как тогда, так и теперь, требует ухода: пахать да обихаживать ее не абы как, а с сердцем. На землицу стали глядеть с высокой колокольни, — возразила ему Екатерина. — Надо любить крестьянина — тогда тот отплатит ответной. А отплатит-то земле. Наука немудреная, да, видно, без ней не обойтись.

Сестра, должно быть, высказала верные и даже глубокие мысли, но они… как-то не доходили полностью до сознания Романа Романовича. Он любил крестьян за их сердечную простоту и безотказность в работе, как любил в целом весь народ, считая его создателем всех благ жизни, но в душе его закрадывалось, когда слышал такие суждения, какое-то недоверчивое, скептическое чувство, основанное, как он хорошо осознал здесь, в Демьяновске, вблизи народной жизни, на чувстве превосходства людей умственного труда над теми, кто работал руками. Тут было ущемленное самолюбие: «Какой-то там мужик — корень жизни, созидатель, кормящий людей, а что же тогда я? И все мы?» — шевелилось в его голове. Но сейчас он напрочь изгонял из себя этот протест как вредный.

— Пожалуй… ты права, — ответил он сестре, поднявшись из-за стола и желая лечь спать.

Но он, походив из угла в угол, подсел к сестре — та сучила пряжу. Что-то отгоняло мысль о сне. Какая-то печаль, одновременно тяжелая и светлая, терзала его душу.

— Не могу себе простить! — выговорил он горько. — Там я ничего не знал, что старой деревни уже почти нет больше! Когда же это случилось?

— Ответь-ка — когда? Прежде чем зубу ныть, надо подгнить евонным корням. Так и тут. Исподволь, Роман, не единым днем порушалась. Все захотели чистой жизни. И все это, братец, от охлажденья к земле. Мы все ее перестали любить. Она нам стала мачехой. А с мачехи, стало быть, и спрос не велик. Простая сказочка.

XXIII

На другое утро, чуть свет, с ружьем — скорее для виду, чем для охоты — он отправился в Гольцовский лес. Войдя в Заказ, он остановился на развилке двух глохнущих дорог, прислушался и огляделся. Было еще мглисто и тихо кругом, ему даже показалось, что остановилось время. Он воскресил в памяти свои прошлые страстные мечтания о самопожертвовании, о жизни не ради себя, а ради людей. «Да тогда я ненавидел зло, фальшь, сытость. Что же стало со мной?» И он вспомнил брошенные ему в лицо озлобленные слова домработницы: «Наел пузо, несчастный!» Она ушла, отказавшись от окончательного расчета, и только сейчас, в глухом осеннем лесу, в тишине и одиночестве, ему стало стыдно за себя. «Ведь я мог ее вернуть и упросить остаться. И я бы не раскаивался теперь. Слиться с землей, со зверьем, с муравьями — разве не это одно счастье?» И он присел на пень около огромного коричневого кишащего, пахнущего спиртом муравейника. Над ним стояла и тихо млела, едва слышно звеня очеканенной червонным золотом листвой, с гладким, будто обернутым белейшим ситцем, стволом молодая береза, и ему почудилось, что в ее лепете он разгадал сокрытый от человека язык природы. Слезы навернулись ему на глаза. Послышалось легкое, но свежее дуновение, небо раскрылось, брызнуло жарче солнце, и в душе Туманова отразился свет. Несмотря на осеннее увядание, на закат природы, он чувствовал могучее дыхание этого дикого, заброшенного людьми леса. Он стал наблюдать за муравьями, которые текли коричнево-черными нитками по земле в разных направлениях, но возвращающиеся обратно с ношей в один их общий дом. «Они без передыху трудятся для всех, а я жил для себя и думал, что счастливый. Как я заблуждался!»

До слуха его донесся петушиный крик, и Туманов отчетливо вспомнил, как десять лет назад ходил в соседнюю деревню Сеньково нанимать мастеров-плотников и одна старуха сказала ему, что он «пущает дым», не поверив в его слова, что он знает народ, потому что сам вышел из него. Тогда он не обратил никакого внимания на слова этой ничтожной старухи, но сейчас Роман Романович вдруг почувствовал потребность в разговоре с ней. За все десять лет, конечно, он никогда не думал о ее существовании. «В чем душа держалась…. а ведь не я возвышался над ней, а она надо мной. Парадокс! Любопытно будет с ней поговорить». Он поднялся и направился по узкой тропе по направлению петушиного крика. Он не ошибся: действительно, вскоре засветлело и сквозь красно-ржавый осинник Роман Романович увидел четыре хаты около леса. Сперва ему показалось, что это была другая деревня, но, присмотревшись, он узнал место, узнал задранный колодезный хобот, а затем и хату плотника. Хатка пригнулась, почернела, но все-таки стояла еще, жила. Десять лет назад, как помнил Туманов, Сеньково насчитывало не менее сорока дворов. Спустившись под изволок и войдя по опалой, пахучей листве в поределый березовый колок, он увидел сгорбленную жилистую, в плисовой вытертой курте старуху, таскавшую на тропинку хворост. Старуха, разогнувшись, как могла, поглядела на подходившего к ней Туманова и усмехнулась продавленными губами. Старуха эта была Авдотья. Роман Романович поздоровался с ней и по всевидящим насмешливым глазам старухи узнал ее.

— Ну как ты тут, бабушка? — спросил он доверительным тоном, присев на валежину.

— Живая. Хлеб жую.

— Старик все плотничает, наверно?

— На погосте, — ответила со вздохом Авдотья.

— Одной тебе, должно, тоскливо?

— Впадать духом — последнее-то дело.

Старушка эта благотворно подействовала на него. «Что самое удивительное — она ни капли не боится смерти», — думал он, возвращаясь домой, испытывая глубокое удовлетворение и спокойствие.

В тот же вечер Ипат Антонович Селезень, заведующий районным отделом культуры, прослышав о приезде знаменитости и прикинув, что можно будет через него пробиться к Олимпу, прихватил свои вирши, которые он скреб пером уже лет пять, надел новый пиджак и направился к Екатерине. Пока он с неизменным потертым рыжим портфелем под мышкой, заложив, по обыкновению, руки за спину, шествует по Днепровской улице, нужно два слова сказать об этом человеке, вынырнувшем на арену демьяновской общественной жизни совсем недавно. Ипат Антонович, по его же собственному выражению, «изъелозил коленками все житейские ступени». И он не преуменьшал терний своей кривобокой дороги. Он был и коновалом (говорят, даже не без искры), и парикмахером (покончил же с этим поприщем вследствие того, что однажды, войдя в приступ красноречия, едва не отхватил бритвой нос заместителю председателя райисполкома, за что и поплатился должностью), и садовником в Алексине, и пекарем, и директором Дворца культуры. Все означенные ступени Ипат Антонович пересчитал, подбираясь не спеша к нынешней должности, которую, однако, не считал своей вершиной. Ночами его посещали думы и повыше… Но не станем потрошить уязвленного человека, он и так хлебнул по ноздри из чаши жития. Нужно только сказать о двух тайных страстях Селезня: он с ранней юности мечтал стать каким-никаким, но все же начальником и пробиться в писатели, пусть даже в плохонькие, все равно. Первое осуществилось — должности он таки достиг. Писания же, аккуратно пронумерованные и сложенные в сундуке покойной родительницы (не менее как пуда в три), так и не удавались: куда он ни посылал, их отовсюду заворачивали. Действия редакций сам Ипат Антонович объяснял такими выражениями, как: «Наели ряшки. Зажиматели народных талантов». Приезд в городок Туманова, известного писателя и режиссера, заставил воспрянуть духом Ипата Антоновича. У него не было сомнения, что тот по-земляцки окажет ему содействие в продвижении какой-нибудь рукописи, и в его воображении уже рисовалась обложка своего тома. Чинно вытерев о половик ноги, Ипат Антонович вежливенько постучал в дверь и с осознанием значения своей должности, однако несколько суетно и как-то дергаясь, шагнул через порог. Екатерина, не любившая этого полуграмотного выскочку, довольно сурово взглянула на вошедшего Селезня.

— Здравствуй, хозяйка, — весело-начальственно проговорил Ипат Антонович, с тактом кивнув. — Рад приветствовать вас, глубокоуважаемый Роман Романович, как светилу! Опять до нашего, так сказать, захолустья? Завотделом райкультуры Селезень Ипат Антонович, — представился он. — Наслышаны о ваших больших успехах и гордимся как земляком. Только бескультурные и безо всяческих запросов люди не могут осмыслить вашей личности. Ну как там оно вверху? — Ипат Антонович показал глазами на потолок. — На культурном фронте? Что и говорить — не нашей масштабности чета: высоты!

— Вы что-нибудь от меня хотите? — внимательно посмотрев в мелкое лицо Селезня, спросил Роман Романович.

— Ну как же! Не я один, а весь город жаждет услышать вашего просвещенного слова. Как деятеля и личности. Для нас, так сказать, большая б выпала честь… в том, так сказать, смысле, чтоб вы выступили в нашем новом Дворце культуры на тему достижений литературы и кинематографического искусства. Заранее благодарим.

— Я нигде выступать не собираюсь, — отрезал Туманов, — я теперь уже в некотором роде житель Демьяновска.

Брови Ипата Антоновича стали медленно подниматься на узкий и низкий лоб.

— Не войду, Роман Романович, в курс. Не уловлю, так сказать, глубокого смысла. А, понимаю: подпустили юмору. Что значит — блеск таланта! — значительным тоном заметил он Екатерине, давая понять, что здесь, в глухом месте, только он один может понимать такого деятеля. — Игра, так сказать, ума!

— Убирайтесь вон, — сказал мрачно Туманов.

Брови Селезня прыгнули вниз, и вся его поза из покорной сделалась внушительной и начальственной, но не потому, что оскорбился, — понял, что Туманов пал, и теперь горделивое чувство возвышения над ним, только что еще недосягаемым, охватило душу Ипата Антоновича. Теперь он откровенно презрительно смотрел на него как на себе равного и еще ниже. И с этой презрительной миной на лице, ничего не вымолвив больше из предосторожности — а вдруг все-таки шутка, — Селезень удалился. «Не вскарабкался… рухнул с высот в ничтожность. Был князь — да в грязь… Хе-хе-хе! Я бы ухватился обеими руками. — Он взглянул на папку — теперь-то, павшему, было ее бессмысленно показывать. — Брошу занятие. Нынче не на стишках лезут кверху… На должностях. Много ль дает бумагомарательство? Одно расстройство нервов. А то и желудка. Слышал о таком случае. А морда толстая у тебя. Во мне же виду нет. Хотя, между прочим, не могу пожаловаться на аппетит. Тощий, как шпынь. Для такой должности пора бы округлиться. Кроме того, фамилия принижает. Хоть бы Селезнев, а то надо ж — Селезень! Прадеды, дураки, дали промашку. Хотя, впрочем, что за фамилия — Пушкин? Не сказал бы, что много эффекту. А звучит! А с другой стороны, что такое Пушкин в сравнении с космосом? Никакого, конечно, сравнения. Дармоеды! — накинулся он мысленно на писателей и киношников. — Только даром переводят бумагу и пленку при нынешнем дефиците. Не признаю я вас, учителей. Хе-хе-хе! — Он дробненько засмеялся. — Вы там гремите, а я вот не признаю вас!»

XXIV

Туманов давно уже задумывал книгу о таком вот маленьком городке, о его жителях, которые тихо и незаметно занимаются делами, не шумят и не гремят, и, узнав от сестры о том, что бригада плотников, в которой находился и Иван Иванович Тишков, сейчас занята ремонтными работами в церкви, загорелся желанием потрудиться самому с ними, чтобы ближе узнать этих людей в деле и все общупать своими руками, — без сомнения, могло пригодиться при писании романа.

— Знаешь, я хочу с ними поработать. Маленько разомнусь, — сказал он сестре за завтраком. — Ты ведь помнишь, что я когда-то плотничал?

Ему было очень важно узнать мнение сестры.

— Что ж, не помешает, — ответила Екатерина, вопросительно поглядывая на него; Роману Романовичу показалось, что она чего-то побаивалась.

— Ты думаешь, не осилю?

Она ответила чистосердечно:

— Я не знаю, Роман. То было, когда ты держал в руках топор, так давно. Не вышел бы конфуз, как с Князевым. А когда-то ты и правда отменно плотничал, Роман. Что ж, если есть зуд — иди.

— Конечно, скверно осрамиться. Я понимаю. И все-таки, Катюша, я попробую. Да, мне следует размяться. Наш брат гнушается, как черт ладана, физической работы. Вот отчего иные называют шлею чересседельником.

Екатерина опять повторила «не помешает», одобряя его намерение, и Туманов вышел на улицу, направившись к церкви. Та, почерневшая, с худой крышей и выломами в стенах, показалась за старыми, уже озолотившимися липами на склоне обрыва перед кладбищем. Бригаде плотников были поручены ремонтные работы, чтобы затем разместить здесь краеведческий музей. Работы предвиделось великое множество, денег же отпускалось так ничтожно мало, что по смете хватало на одну крышу, но Иван Иванович поставил перед товарищами условие: или отказаться совсем, или же взяться и довести работу до конца, несмотря на грошовый заработок. И он снова погордился мужиками: все согласились, лишь заколебался Лушкин Петр: он подумывал о женитьбе и ему, следовательно, требовались для такого важного дела деньги. Однако Петру было больно видеть погубленную красоту храма, и он вместе с ними налег на работу.

Приход в бригаду Туманова был воспринят мужиками совсем иначе, чем Кирилла Князева. Тот был в сознании мужиков заевшийся начальник, этот же — знаменитость, известный в стране человек, кроме того, он явился не играть «в народ», а поработать какое-то время с ними, чтобы лучше написать книгу — пускай не про них, а про такую вот работу. Тут крылась, как они все понимали, разница.

Иван Иванович поручил ему подносить раствор и кирпич. Подноску же кирпича и раствора Иван Иванович поручил не потому, что хотел испытать физическую выносливость Туманова, — он пока не мог доверить ему кладку, где требовалось умение. То, что ему велели делать самую тяжелую, мускульную работу, не угнетало Романа Романовича. Через час он почувствовал, что выбился из сил. Надо было собрать всю энергию, не показывая своей отвратительной слабости, и кончить рабочий день молодцом. Между тем старухам наскучило такое зрелище, и, продолжая дивиться, все разошлись, а за кустами теперь торчала лишь одна фигура Селезня, хихикающего над павшей знаменитостью. Селезень испытывал наивысшее удовольствие, как будто что-то особенное и важное происходило с ним самим. «Вознеслись… великие. А носом-то в грязь не хотели? Таким-то макаром. Псу под хвост все ваше величие. Подняться б только!» Однако, чтоб не потерять веса и достоинства, он удалился, все так же зажимая под мышкой свой портфель.

День занялся теплый и светлый. Пахучий осенний воздух приятно остужал мокрую от пота спину. «Я должен не показать своей слабости, во что бы-то ни стало осилить, иначе буду сукин сын!»

Были минуты полного изнеможения, особенно после первого перекура; ему казалось, что больше не в состоянии таскать кирпичи, что еще мгновение — и он упадет от бессилия на землю. Угнетала также гулкая пустота разоренного памятника, зиявшие дыры в поросшей мхом и лозинами крыше и в стенах. Он шатался, вытирал рукавом мокрое лицо и душил в себе эгоистическое желание немедленно бежать отсюда, чтобы избавиться от тяжкого труда. Но как только, разогнувшись, он взглядывал на работающих мужиков, на душе делалось увереннее и спокойнее.

Назаркин, стоя на коленях, молотком с кривой ручкой обивал неровности, затем захватывал полный мастерок раствора и так садил кирпич, что он совершенно сливался со старой кладкой. Наконец, когда Туманову стало вовсе невмоготу, Иван Иванович проговорил:

— Пора закусить.

Обедали тут же, разложив снедь на коленях. Мужики побаивались языка Степина — он мог накинуться на Туманова, как на Кирилла Князева, с насмешками. Но Степин молчал, должно быть приготавливаясь идти в наступление на него в конце дня. Во время обеда перекинулись лишь пустячными и короткими разговорами о демьяновских новостях. Опять налегли на работу прежним порядком — каждый стал на свое место. Туманов повязал голову носовым платком, выпростал рубаху из брюк, простоватый, не выделяющийся вид еще теснее сближал с мужиками, и все доверчивее и мягче делался по отношению к нему Степин. После обеда, как и ожидал Туманов, несмотря на короткий отдых, ему не стало легче, а, наоборот, еще тяжелее. Он уже с трудом волочил ноги, была как кол спина. По лицу его градом катился пот. Однако, взглянув на мужиков, он не заметил в них ни тени усталости: работали как бы играючи. Для них выполняемое ими дело не представляло никакой трудности. Наоборот даже, в работе они находили полное удовлетворение. «День, достойный целой жизни иного человека. Честный трудовой день!» — И, думая так, собрав в кулак волю, Туманов старался не отставать.

Степин, уложив в ящик инструмент, протянул ему пачку дешевеньких сигарет.

— Засмали, табачок отменный, — и при этом он с самым добродушным видом подмигнул Туманову.

На углу, около нового здания почты, возвращаясь с работы, Роман Романович вдруг столкнулся лицом к лицу с Натальей Тишковой.

Она крепко и горячо, как сестра брату, пожала его руку.

— Не подкачал, Романович, молодец!

— Скажи, ты… счастлива? — спросил ее Туманов: он знал, что Наталья сошлась с пастухом.

— Да! — порывисто и не задумываясь, ответила она ему.

Наталья попрощалась и пошла.

Он, сконфуженный и несколько уязвленный, посмотрел ей вслед.

«Странно… все-таки… жена пастуха».

Сестра встретила его в прихожей.

— Катя, все хорошо, хорошо! — сказал он ей просто и искренне с выступившими невесть отчего слезами на глазах. — Сестрица, я жутко хочу есть!

— Я рада, Роман, за тебя, — ответила искренне Екатерина.

XXV

Древняя старуха Анна Сергеевна Лючевская уже другой месяц хворала, как мумия, полулежала в своем таком же старом кресле, смотрела то в темный, покрытый трещинами потолок, то в окно — на видимую отсюда заднепровскую даль. Вчера вечером, на закате, она вдруг умилилась до того, что тихонько всплакнула. Было ли оно отблеском каких-то нежных воспоминаний былого и давно уже померкшего, или же душу ее заставил умягчиться самый простой страх, какой охватывает всякого грешного человека перед кончиной? Что это такое было с ней?.. Какое-то диво: только вчера вечером старуха почуяла себя вполне счастливою. Она заплакала и, наклонившись, брат расслышал ее шепот:

— Славно-то как!

«Чему она, несчастная, обрадовалась?» — думал Иннокентий Сергеевич, глядя на ее бескровные губы и распростертое тело.

Ах, как бы хотела старуха воротить только что охватившее ее бесследно канувшее умилительное чувство! Тайный глас говорит нам, что даже и подлец когда-то один раз бывает добродетельным, и сердце его проникается любовью. Поверим и мы в такое чудо, ибо в неверии — мрак.

Она полулежала с подложенной под спину подушкой в канаусовой наволочке, глядела в безбрежную даль и никак не могла побороть в себе неприязнь. Сюда она приехала молодой, здесь состарилась, но не приросла к почве и не прониклась тем духом, который окружал ее… Отчего же так произошло? Но чтобы ответить на такой вопрос, надо заглянуть в души Лючевских. Еще дед всегда говорил, что «истинно купеческий, деловой ум не приемлет народную безалаберщину». Отец, промотав дедов капиталец, очутился в должности управляющего имением в здешних глухих краях, сумел обеспечить себе сытенькую старость, и у него не было причин считать свою жизнь убогой, несчастною. Однако, испуская дух, едва шевелившимися губами, Лючевской выговорил: «Бездны света и тьмы. Рабы и титаны — все вместе…»

Анна Сергеевна не забыла слов родителя.

«Да, отец был, конечно, прав, — думала она, — но не слишком ли он… о титанах? Где они здесь? Гении — другое дело. Но народ…» Тут Анна Сергеевна повела глазами по тому скарбу, которым так плотно был набит их дом. Она скользила глазами по шкафам, пыльным сундукам и плетеным корзинам, загромоздившим все углы, с удивлявшей Иннокентия Сергеевича памятливостью, что в каком сундуке и коробе лежит. В берестяном покоилось ее белое платье, так и не понадобившееся ей. «И не ропщу, что не выскочила замуж да не имею детей». Вспоминая грехи молодости, Анна Сергеевна, однако, не находила ничего предосудительного, и боялась признаться себе, что детей не оказалось из-за того, что следовало бы входить в убыток. «Им нынче подавай моды. Наверняка бы разорили», — оправдывала она себя. Но, думая о своей смерти, старуха еще судорожнее цеплялась за жизнь и с ужасом вдруг представила себе, как людишки разволокут все, что за длинные годы было нажито и перешло от родителей. Как-то она велела брату:

— Сегодня же купи покрепче замки. Врежь один в сенцах, а другой — во внутреннюю дверь.

— У нас и так по два замка в каждой двери, — возразил Иннокентий Сергеевич, — а к тому же, как ты знаешь, имеются запоры в виде железных шкворней.

Анна Сергеевна утухающими глазами — как бы с того уже света — глядела на брата; он не мог разобрать их выражение — то ли и правда сестра одною ногой стояла в гробу, то ли еще собиралась коптить обитель, хотя бы ради оберегания имущества.

— Я говорю тебе: врежь! — рассердилась сестра. — Врежь сегодня же. Иначе я, да будет тебе известно, не сомкну глаз! Так-то ты, мой брат, заботишься о моем спокойствии. Но скоро, скоро я тебя освобожу! Я знаю, что скоро умру.

— Ах, душа моя, зачем ты пуляешься такими страшными словами? — проговорил фистулой Иннокентий Сергеевич, нюхая табак и сдерживая чихание, чтоб излишне не раздражать сестру.

После обеда старуха забылась в своем отверженном покое, лежала с закрытыми глазами, и на ее сизо-зеленом лице уже, казалось, не отражалось ни малейшего трепета жизни. Иннокентий Сергеевич, третий раз подошедший на цыпочках к сестре, вытянул к ней свой крупный хрящеватый нос, всматривался в поднятые на лоб ее желтые брови, а затем приблизил большое плоское серое ухо — дыхания не чуялось вовсе! «Не то отошла?» — думал он, однако, с холодным спокойствием.

Но тонкие, будто склеенные, губы старухи едва заметно затрепетали, и в глазных ямах показался свет.

— Врезал? — спросила старуха свистящим шепотом, воззрившись в серое лицо брата.

«Все указывает на то, что она собирается жить», — отметил Иннокентий Сергеевич.

— Купил. К вечеру замки поставлю.

Анна Сергеевна выпростала руки и стала ими, костлявыми и дрожащими, переворачивать пожелтелые листы большой конторской тетради, где было перечислено все имеющееся их имущество, от ящика с гвоздями и кончая содержимым черной сафьяновой шкатулки.

— Что-либо убыло? — спросила она, опять поглядев странным, не совсем уже земным, взглядом на брата. Ее взгляд пугал Иннокентия Сергеевича.

— Все тут, — ответил он.

— Парамониха долг вернула?

— Нет.

— Приведи ее сейчас же, подлую, ко мне! — потребовала Анна Сергеевна, вся напрягшись.

Варвара Парамонова, задолжавшая Лючевским сорок рублей, предвидя гнев старухи (с ней не с руки было портить отношения), минут через пятнадцать явилась в их дом.

Старуха неподвижным, мертвым, отдаленным взглядом уставилась на нее.

— Не осилила я, Сергеевна, — пробормотала Варвара, неловко присаживаясь на краешек стула.

— Чтоб к вечеру долг лежал вот тут! — Анна Сергеевна ткнула костлявым желтым пальцем в стоявшую на столе железную коробку, где складывались деньги на текущие расходы. — Тебе понятно?

— Все равно, проклятая, ты их туда не унесешь! — неожиданно осмелев, бросила ей в омертвелое лицо Варвара; гулко топая каблуками, она вышла вон.

— Брат! Иннокеша, родной мой, увези меня отсюда! — хрипло выговорила в тишине Анна Сергеевна, сделав позыв подняться. — Увези из дыры. — Она вцепилась скрюченными руками в кресло.

Иннокентий Сергеевич испуганно оглянулся на дверь, но они были, как всегда, одни.

— Поздно, Аня… Но… жить можно… — Он засмеялся, потерев от удовольствия руки, вспомнив все то, что было припрятано в их обители, и особенно содержимое шкатулки. «Пускай сестра греет — достанется-то мне!..» Завтракали, как всегда, скудно, но долго и немо сидели за столом, слушая шум дождя за окошками. В середине для распогодило, прояснело, на небосводе показалась лазурь. Старухе захотелось наружу — брат вместе с подушками и шкатулкой выкатил ее кресло на крыльцо. Всюду царствовала осень: рудела исступленно кленина, лимонным цветом сквозили яблони и сливы, то и дело отрывался и кружил в прохладном воздухе золотящийся кленовый лист. Отовсюду тянули уже осенние сквозняки. Неприютной, повергавшей в уныние показалась Анне Сергеевне расквашенная кривая улочка, дома под тяжелыми крышами будто давили на ее плечи. Вдали свинцовым осенним отблеском мерцали воды Днепра. Над приречной равниной ползли рыхлые темные тучи. Анна Сергеевна почувствовала, что вся одеревенела, и велела катить ее обратно в дом. Она размягчилась, сделалась слезливою… и все невнятно кому-то жаловалась на свою жизнь.

На закате она впала в забытье, и, пока Иннокентий Сергеевич ходил на колодец, кончилась, отошла, так что, воротившись, ему стоило большого труда освободить из ее окостенелых, холодных рук сафьяновую шкатулку. Спрятав добришко, Иннокентий Сергеевич торопливо перекрестил прах сестры, суетно выговорил молитву:

— Прими, боже, преставившуюся рабу твою…

Хоронили Анну Сергеевну на третий день. С самой ночи припускал то сильный, то шепотливый, мелкий, но въедливый дождь; даль тускло, не имея очертаний, туманилась, меркла Старая Смоленская дорога.

Плохо окрашенный, сколоченный из сырого тесу, дешевый тяжеленный гроб несли на руках с великим трудом четверо: сам Иннокентий Сергеевич, Тишков, Степин и Назаркин. Больше ни одна живая душа не вышла на волю. Увязалась было Варвара Парамонова, но, прикинув, отстала около магазина. Степин ковылял на деревяшке сзади, ругая про себя на чем свет стоит свою душевность, что согласился хоронить золотушницу, и поражаясь собственной доброте. Гроб второпях спустили в яму у подножия кладбищенского холма, быстро зарыли и, не молвя ни единого слова, разошлись. Иннокентий Сергеевич шагал с кладбища один — весь черный как ворон, с еще более заострившимся носом, с брезентовой сумкой под мышкой — там лежала сафьяновая шкатулка, ее он побоялся оставить дома… Содержимое шкатулки наполняло его душу счастьем: он осознавал свое превосходство над демьяновскими обывателями, по его представлению, не умевшими по-человечески жить.

XXVI

С тех пор как Анна уехала в поселок Верхнеднепровский, минуло больше года. За все это время в Демьяновск она заглянула только один раз; мужа тогда не повидала, — находился в отъезде. Демьяновск не тянул ее; все меньше и меньше она чувствовала себя и матерью. «Молодость проходит — вот она и вся философия, — размышляла Анна. — В конце концов, я от сына не отказалась. А на свободу, как гармоническая личность, имею полное право. Про то и в книгах пишут; если по телевизору показывают курящих девок, актерок, то отчего не курить мне? Женщину оторвали от кастрюль и мужних штанов. Покорно мерси, чтобы я была такая дура — взяла обратно семейную обузу». Свобода… Ею Анна наслаждалась с птичьей бездумностью. Приятно было вечером, после непыльной и незабойной работенки, поглазеть на поселковую публику, сидя в новом стеклянном кафе «Пингвин». Доставляло удовольствие потягивать кофе, выставив красиво-точеные, круглые коленки на обозренье мужчинам. Было приятно принимать и ухаживания, вернее угощения в ресторане — туда Анна отправлялась весьма часто. Но как ни таращила глаза, достойного кавалера не выуживала. Липла какая-то мужлань, но, правда, денежная, можно было хоть на дармовщину пожрать, что она и делала. «Пускай осуждает серая бабня — меня не убудет». Она была в полном расцвете, молодой женщиной, вырвавшейся на свободу (что такое роспись в паспорте?), и со всей жадностью пользовалась ее благами. «Живешь один раз — так пользуйся удовольствиями» — такая мысль вытеснила всякие сомнения и сломала ту нравственную перегородку, которая удерживает от низменности людей. О сыне Анна думала мало: мальчишка находился с отцом и бабушкой — чего же ей было переживать? О втором ребенке она не допускала даже мысли, у многих и одного нет. Ну а патриотки пускай заводят: каждый живет как знает. Конечно, «гармоническое развитие» тут было не ахти какое, и подмостки, которыми она бредила, — маячили лишь перед ее глазами. Хлопоча насчет костюмов и грима, Анна возненавидела всю эту самодеятельную ораву, в особенности — бабню. При всяком удобном случае она запускала то в ту, то в другую острые шпильки. С Галиной сложились сдержанно-сухие, напряженные отношения; Галина не подпускала ее к своей душе и, когда они встречались, отделывалась пустяковыми разговорами.

— Высокомерие оставляйте дома, — посоветовал Анне Сапогов, — мне в ансамбле конфликты не нужны.

Особенно люто Анну возненавидела Вера Портянкина. Как-то после концерта, придя в артистическую уборную, она тряхнула перед Анной отвислым подолом своего платья:

— Это называется модная бальная одева?!

— Я, что ли, его шила?

— Твоя работа — следить, чтобы шили не мешки.

— Не велика цаца, — бросила с насмешкой Анна.

— Ты получаешь, между прочим, неплохую зарплату! — взорвалась обычно тихая Валентина Громова, учительница географии.

— Пошли к черту! Кто вы такие, чтобы меня отчитывать? — заотбрехивалась Анна. — Подумаешь, артисты! Видела я таких свиристелок.

Находившаяся в уборной Галина не вымолвила ни слова, но, когда они остались наедине — вместе вышли на улицу, — ударила Анну по больному месту, по ее самолюбию:

— Не зарывайся. Не представляй себя богиней, а других быдлом. Тебе не из-за чего задирать нос. У девчонок — талант, а у тебя его нет. Своей красотой хвастаешь, подружка? Ой, гляди, не далек день, когда она свянет. А что останется? Надутая гордость? Так то — недорогой товар.

— И ты иди к черту! — Но голос Анны пресекся, и Галина заметила выступившие на ее глазах слезы, и в эту минуту она показалась ей несчастной и жалкой.

— Что с тобой происходит, Нюра? — спросила она участливо, дружелюбно.

Анна, отвернувшись, кусала от злости и бессилия губы, ей вдруг стало жалко себя. Все свои наивные мечты припомнились ей… Мечты о необыкновенно прекрасной, совсем не похожей ни на что здешнее жизни. Вспомнила, как после окончания десятилетки, после последнего экзамена с девчонками сидела на перевернутой вверх днищем лодке, свесив босые, смуглые от загара ноги в воду, — раскрывшимися наивными очами глядела в сине-голубую манящую заднепровскую даль… Как много прекрасного ей тогда померещилось!.. Даже дух захватило. А кончилось вот чем — мужниной мазутной рубахой да реквизиторством во вшивом ансамбле… Она встряхнулась, прогоняя накатившую слабость.

— Ты меня, подружка, не жалей. Не надо, — сказала ей то же самое, что год назад, когда поделилась своей мыслью — перебраться в поселок.

— Смотри, Нюра! — предостерегла Галина, повернув в свой переулок.

— Что мне, интересно, смотреть? — крикнула ей в спину Анна.

Галина не остановилась — не ответила.

— Сама, между прочим, смотри! Много вас таких-то учителей, — это уже она прокричала вовсе лишнее.

Однако Анна еще продолжала ждать чего-то особенного. Яркая, красивая, она жила от ансамбля особняком, отчужденно поглядывая на сей народец завораживающими глазами заарканенной овцы. Она много занималась собой, густые, вьющиеся, выкрашенные в огнисто-рыжий цвет волосы делали еще ярче и порочнее ее лицо. О будущем Анна не думала, как мало думает о нем нынешнее молодое поколение. Правда, о ближнем будущем все-таки мечтала — машина и богатая квартира временами мерещилась ей.

В ансамбле же атмосфера все больше накалялась. Она избегала встречаться с Портянкиной. Сапогов глядел косо — на этого целеустремленного сазана ее красота не действовала. И она перестала с ним интересничать. Ворчала и хозяйка — требовала уборки квартиры и помогать ей в добывании пропитания. Такая жизненка не светила…

В конце сентября, когда озолотились деревья в поселке, Анна с пронзительной ясностью вспомнила Николая, сына, ту свою тихую семейную жизнь и, почувствовав подступившие слезы, взяла расчет; через два дня она выехала в Демьяновск, имея тайное желание начать прежнюю жизнь.

Анна считала, что не обманывала себя: не минутное наваждение толкнуло ее возвратиться в Демьяновск. Она глушила внутреннее сомнение, что демьяновская жизнь уже не прельстит ее теперь, и в дороге упорно настраивала себя на возврат. Она нарочито строго, поджав губы, сидела в автобусе, чтобы не дать повода заигрывать с ней. «Хватит таскаться! На всей этой дури ставлю точку. У меня муж Коля, сын Вася, устроюсь опять в магазин или куда почище. Прохорова Варвара поможет. Буду примерной. Наверно, так прекрасно быть примерной! — думала Анна, и в лице ее промелькнуло что-то детское, наивное. — Надо в поте лица работать. Какая, к черту, с меня актриса! Все актеры — комедианты. Теперь я — твердая реалистка. И да здравствует новая, совсем новая, нет старая, прежняя жизнь! «Как хороши, как свежи были розы…» — вспомнила стих. Слезица, незаметно как, поползла по щеке. «Где же они, те розы?.. Какие розы, когда кругом рожи! А где рожи, там не бывают розы. Гады ползучие ползали у моих ног. Что они мне, собачье, дали? Для гармонического развития? — Потихоньку шмыгнула носом: так жалко стало себя. — Больше-то, собачье, вы от меня ничего не получите. Да здравствует Коля, и новая… нет, старая жизнь!»

В Демьяновск она приехала под вечер. Широким, пополневшим показался ей Днепр, но сам городок — маленьким и жалким. От домов, садов и огородов пахнуло уже полузабытым запахом картошки, яблок и помидор. Она почувствовала тянувший с чьего-то огорода запах дыма, и слезы вдруг сами собой покатились из ее глаз. Однако она тут же взяла себя в руки, гордо вышагивая под окнами домов по улице. Она слегка только кивала знакомым, мимоходом отмечая убогий и серый вид бывших ее товарок, и ей польстило то, что на лице Екатерины Фокиной, старой ее подружки, появилось выражение зависти. Худая, невзрачная, в своем выношенном пальтишке, Екатерина слишком проигрывала перед рослой, статной и нарядно одетой Анной. (Все-таки ресторанные кавалеры ее довольно прилично одели.)

— Ты, видно, хорошо устроилась, — вздохнула простушка Екатерина.

— Да, хорошо, — кивнула ей Анна и, строго-недоступная, не желая ничего рассказывать о себе, застучала тонкими каблучками сапог дальше.

Вот и сизоватая драночная крыша материнского дома. Анна скользнула глазами по окошкам, стараясь увидеть лицо Николая. Поднимаясь на крыльцо, почуяла взволнованный стук своего сердца. Поворотив голову, увидела в огороде серую фигуру матери: та копала картошку и, заметив дочку, воткнув вилы, заспешила к дому, к ней. Анна бегло поцеловала мать, молча шагнула за ней в сенцы. Переступив порог дома, обвела глазами прихожую: ни одной мужниной вещи не попалось ей на глаза — на подоконнике только заметила обломок его мундштука.

— Где Васятка? — спросила усталым голосом Анна, присев на табуретку.

Лицо Серафимы сморщилось и сделалось злым.

— Они его к себе забрали. Силком я пацаненка не могла удержать.

Анна глубоко в душе чувствовала, к своему ужасу, что сообщение это не только не подействовало на нее угнетающе, но, наоборот, она испытала облегчение, точно свалила с плеч ношу. Спросила же она совсем другое:

— Зачем ты им отдала?

— Не на грудки ж лезть.

Анна вытащила сигареты, закурила; жадно несколько раз подряд затянувшись, полюбопытствовала после молчанья:

— Как Коля тут?

Старуха внимательно, буровящими глазами глядела в не шибко веселое лицо — почуяла, что не клеилась у нее жизнь.

— Вчерась в общежитие умотал.

— Сказал чего-нибудь? — продолжала выпытывать у матери Анна.

— Ушел молчком.

— Как он здесь живет? Пьет?

— Не, чего говорить напраслину. Ныне бросил.

Анна устало, как много пожившая, глядела в угол, между стеной и печью.

Серафима прощупывала дочку взглядом:

— Приметила кого? Наглядела чи нет?

— Я, мамка, надумала… сойтись с Николаем, — ответила после молчания Анна, закуривая новую сигарету и не думая о том, что дымит в материнском доме.

— Это б неплохо. Только я хочу тебя, Нюра, упредить: зятек-то уж не тот. Ты-то уверена — он захочет?

Анна с удивлением посмотрела на мать. Знала и верила она в неотразимую силу своей красоты, помнила, как терзался тогда Николай, умоляя ее остаться. «Чего она, забыла про все это? Старая стала?»

— Захочу — так на коленках приползет, — выговорила с уверенностью.

— Гляди — не прошибись, — остудила ее пыл мать.

Напившись с земляничным вареньем чаю, Анна легла спать, решив утром — было воскресенье — идти к Николаю в общежитие. Разбудил ее громкий крик петуха. Серафима уже кончала стряпню около печи, когда Анна, в яркой, знойно-желтой кофте, плотно обтягивающей ее большие груди, вошла в прихожую. Старуха окинула ее взглядом, погордившись дочерью. Найди-ка во всем Демьяновске такую!

— Они, видишь, порешили на свой манер мальца воспитать, — проворчала Серафима. — Черта лысого! Знаем ихнюю-то доброту. Чай, мягко стелют.

Общежитие находилось в старинном, уцелевшем от войны, кирпичном доме около моста. Высокий, поджарый, в цветастой, выпущенной из брюк рубахе парень, живший в одной комнате с Николаем, так же потерялся, как и все мужчины при виде ее, — он засуетился, предлагая ей стул.

— Николай сейчас придет. Он у родителей. Да вы посидите с нами.

Другой жилец, коренастый белобрысый мужчина лет сорока, с полотенцем на шее, вошел из коридора.

— Кого вы ищете? Случайно, не меня? — поинтересовался белобрысый.

Анна, ничего не говоря им, презрительно и высокомерно сжав губы, вышла наружу и увидела на тропинке, около речки Николая. Он уже знал о ее приезде и, несмотря на то что ушел навсегда от Серафимы, в душе своей не порвал еще с Анной. Сердце Николая забилось, когда увидел ее. Вспомнил он ее робкую, ласковую, детскую улыбку в первый день свадьбы. Но он тут же вспомнил, с каким равнодушием она бросила его. «Все прощу, если… покается…» — однако, мелькнуло у него в голове.

Они сошлись у речки, остановившись под старой, облитой желтизною ивой. Светлая водица тихонько звенела у их ног. Слышался легкий и грустный шорох опадавших узких багряных листочков, в верхних сучьях безмятежно попискивала синица. Сдержанно поздоровавшись, они долго молчали. То его желание, когда подходил к ней, — простить ее, исчезло, как только увидел ее крикливо выкрашенные губы, ослепляюще-рыжие, с седым волосы. Глаза ее, томно-игривые, подведенные, говорили о том, что они уже много повидали и теперь, если он захочет, она, может быть, останется с ним. Понял он, глядя в ее лицо, что она несчастна, но поднявшаяся гордость заставила его подавить доброе чувство к ней. Да она и не нуждалась в его жалости.

— Я рада тебя видеть, Коля, — проговорила после молчания Анна. — Как дела?

— Живу обычно, — ответил он мягко, но спокойно. — А ты как поживаешь?

— Да, знаешь, не жалуюсь, — подняла высокомерно брови, но чувствовала, что выглядела нервной и, видимо, жалкой. — Я… я заберу Васю, — прибавила, отводя в сторону глаза.

— Ты его не возьмешь, — сказал мрачно Николай.

Брови ее опять сомкнулись на середине лба, в круглых глазах появилась злость.

— Почему это? Я ему не мать?

— Ты его родила. А насчет материнства… — Николай сдержался. — Мальчишка — обуза тебе. Сын вовсе тебе не нужен.

Глаза ее сделались еще круглее и совсем злыми.

— Не смей так говорить! Ты сам несчастный!

— А я и не кричу про свое счастье.

Она одернула себя, как бы опомнившись, что не ради распри искала встречи с ним. И, улыбнувшись, проговорила примиряюще:

— Приехала-то я, Коленька, совсем не ругаться.

— Ты приехала на день? Или в отпуск?

Анна не сочла нужным пока говорить ему, что она уволилась из ансамбля и в поселке ей больше нечего делать.

— Посмотрю…

— В каком смысле?

— Не лезь в душу. А как ты поживаешь? — перевела она разговор.

— Живу, — пожал он плечами.

— В общежитии лучше, чем в мамкином доме?

— Да, лучше: там я сам себе хозяин. А подпевать твоей матери не намерен.

— Она, кажется, ничего плохого тебе не сделала?

— И хорошего — тоже.

— У стариков своя жизнь.

— Я ничего не говорю.

Анна морщила свой гладкий лобик: «А дальше что? Опять в магазин? Опять все то же? Коля из общежития вернется. Тут сомнения нет. Вылазка в поселок не удалась, но жизнь-то не остановилась. Кроме поселка и вшивого ансамбля есть… областной драмтеатр. Миленок-то… кажется, его фамилия Ершов… приезжал из него. Тогда я, дурочка, ему речугу толкала про нравственность да верность семейному долгу. Вот к нему и поеду. У него, кажется, жена и киндер? Черт с ними! Какая разница. Дядя не в моем вкусе: толстоват, коротковат, лысоват… Зато поможет пройти на сцену. Все: баста, я еду в Смоленск!»

— Пошли к твоим. Вынеси мне Васятку. Я около забора подожду, — она не хотела встречаться со свекром и свекровью.

Молча поднялись от речки вверх переулка. Анна осталась, а Николай ушел в дом родителей и тут же вернулся с Васей на руках. Анна, всхлипнув, прижала к груди сына, бормотала:

— Сыночек, Васенька! Ты что, мамку не узнал? Я ж мама твоя. Отучили от меня, постарались. Вижу. Родного сына против матери настроили. Какой ты большой уже!

Вася не знал, что ему делать — плакать ли, смеяться ли: он только тяжело сопел и спокойно, осмысленно смотрел ей в лицо, плохо узнавая черты своей матери.

— Иди играй. Потом я тебя, мой маленький, заберу. Иди на ручки к папе…

По этим ее словам Николай угадал, что она не хотела его брать с собой; не желая думать о ней плохо, он догадывался, что ей, видимо, и некуда было его везти. Отнеся сына домой, Николай проводил ее до конца переулка, и там они молча расстались. Она хотела сказать ему: «Переноси вещички к матери», но сдержалась. На другой день, рано утром, высокомерная и одновременно жалкая, Анна уехала в Смоленск.

XXVII

Вероника Степановна чуть свет понеслась куда-то за город, на дачу. Уже неделю Яков слонялся без дела, твердо решив порвать с московской жизнью. С женой больше не было скандалов, но оба чувствовали, что они — чужие, ничем не связанные между собой. В глубине души Вероника Степановна считала, что Яков всеми правдами и неправдами станет цепляться за Москву, как это делало большинство людей, и была удивлена тому, с какой легкостью он решил возвращаться назад. Уезжая рано утром на дачу к подруге, она не сомневалась, что он одумается и станет слезно упрашивать ее не выгонять его. Она надеялась, что он поймет свое заблуждение и перестанет мучиться дурью, оглядится по сторонам и увидит, что не в его годах так легкомысленно поступать. Жизнь ломала не таких, и Вероника Степановна предчувствовала, что именно подобным образом поступит Яков. «Ты научишься, дурак, зарабатывать деньги», — думала она, одновременно соображая, куда и через кого устроить Якова на хорошее, то есть прибыльное, место. Сидя в электричке, она окончательно утвердилась в мысли, что Тишков разыграл перед нею сцену с целью припугнуть ее, но она не дура, чтобы позволить себя провести. «А укатит — мне-то что, одним мужланом станет меньше в Москве. Такая роскошная женщина, как я, одна не останется. Бабня обзавидовалась. Да, завтра к Зинке: мех у нее, у шкуры, есть — надо выманить за пару сотенных. А Фирина, подлая, сквалыжит чеки. Где она их берет? Промышлять чеки самой? Фирину за них валяют по кроватям. Фр-р! Чтобы я до такого-то опустилась!.. Фр-р!.. Хотя… Фирина, шкура дубленая, призналась под мухой: «За пятнадцать минуток я добыла столько, сколько тебе, оскалив зубы, придется промышлять месяц». Пятнадцать минуток… Как нравственная женщина — я выше подобного скотства. Хотя… есть мужички чувствительные, чистые. Спид тоже есть. Нет, фр-р… Нет? А что тут такого? Интимность покрыта мраком… Ну, Фирина! Два норковых манто да соболевая шубка! На этакую-то кобылу! На телеграфном столбу — два норковых манто и соболь! Где, спрашивается, справедливость? Добыто грязным путем? А что такое вообще нравственность? Яша… Яша… Куда тебе бежать, — это от моих-то роскошных ляжек?!»

…Позвонил Дударев — предложил Якову проехаться к шабаям, к старым приятелям, — те находились около Мытищ, в совхозном поселке. Яков не шибко стремился увидеть физиономию Бобылева, но когда Дударев сказал, что мужики устраивают пир по случаю… ухода из бригады Шуйкина, он согласился.

— Не ожидал я от него такой перековки, — сказал Дударев уже в вагоне электрички, имея в виду Шуйкина. Но Якова новость не удивила. Шуйкин, истинный крестьянин, тянулся к земле — это он заметил еще тогда, в начале своего шабайства. Откровенно сказать, Яков обрадовался известию.

— Молодец! — похвалил его. — Прозревают людишки, что не в одних грошах жизнь.

Дударев поддакивал и покрякивал, поглядывая на озабоченного Якова.

— Что, укатали сивку? Какая печаль, Яша? Погляди, жизнь-то как чаша: умей лишь черпать. Чего хмур?

— Своя земля снится, тянет, дьяволюка, — он растроганно улыбнулся.

— С Веркой нелады? — догадался Дударев.

— С базы ушел. С того и началось.

— Не оправдал, значит, ее надежд. Бабенка она, признаться, хищная. Я это тебе давно хотел сказать. И что надумал?

— Видно, надо подаваться обратно домой, — ответил после некоторого молчания Яков.

Дударев возвел к потолку глаза — такая мысль его не грела. Яков же признался:

— Я, брат, без косьбы да без нашей бани учахну.

— Да… да… Мелко гребем… Нынче вон в финские устремились. Тебе в ней мыться-то приходилось?

— Нет. А что за баня?

— Сухим паром всю грязь из внутреннего мира вышибает. Видал, куда прогресс шагнул?

— Ну, черта, брат, не отмоешь. Выгонь-ка грязицу из Бобылева! — засмеялся Яков.

— Бобыля, верно, и финская не возьмет, — согласился Дударев.

Яков поцепче оглядел товарища: лицо его так и светилось от счастья, и тот вопрос, который он хотел задать ему: «А как живешь ты?», отпал сам собою, и он порадовался за него.

Совхозный поселок раскинулся около соснового бора. Совхозная гостиница, где стояли шабаи, находилась на околице, — это был двухэтажный кирпичный дом, как обыкновенно, без малейших излишеств и походил на коробку. Шуйкин сервировал стол. Он был в приподнятом настроении, что обрадовало Якова. По случаю отъезда он принарядился, одев свой береженый костюм цвета лазурной волны. Сразу же следом за ними вошел человечек по виду вовсе потерянный: рыжеватые патлы его, причем весьма редкие, торчали в разные стороны, чем напоминали ежа, высунувшего на приятный запах свое рыльце. Малый росток да притом дикая чаща, покрывавшая его лицо, говорили красноречиво о том, что человечек вел весьма первобытный образ жизни, получая полное удовольствие. Он сделал реверанс, помахивая мятой кепкой:

— Приветствуем корешей! Рад лицезреть.

Фамилия у него оказалась Ступа: с сегодняшнего дня он числился новым кадром бригады взамен бегущего Шуйкина; Голубь тоже подался искать дела поприбыльней.

— Курнуть, извиняюсь, имеем?

— Мы-то имеем, а ты смали свои, — остудил его пыл Яков. — Откуда, умелец?

— Не твое собачье дело, — отбрехнулся Ступа, возмущенный неделикатностью.

Дударев вытащил зубами из пачки сигарету, не замечая при этом протянутой руки Ступы, который, однако, едва не поживился чужим куревом.

— Жмотье! Рази народ? Мельчает на-арод. Широты, понимаете, нету, — бубнил он, косясь на закуски.

— А где Дударь? — спросил Яков, снимая пиджак.

— Был Дударев, товарищ наш, так сказать, по профессиональному классу, и нету Дударева. Нашел семейное пристанище вьюноша, когда натурально облысел и зубов лишился. Истинные шабаи выводятся — вот вопрос!

— Семья — очаг жизни, — возразил Яков.

— Хомут, друг Яша, несравненный хомут, — сказал Шуйкин. — Химера.

— Мысля, достойная занесения в летопись, — покивал Ступа, — бабы ныне хищные. Ну и пускай бегают хлюстанки при собственном интересе.

Бобылев заметил:

— Согласен с альтернативой. Главное, браточки, чтобы хрустело в пэртмонэ.

— Нахапаешь денег, а дальше что? — спросил Яков.

— Дальше-то? — за Дударева ответил Ступа. — Шутник ты, приятель Ваня.

Шуйкин хихикал:

— Найдем широкую, ясную.

— Идите вы к черту! — озлился Яков. — Лично я на деньги плюю. Я ищу праздника души. Хоть раз бы его увидеть, этот праздник души!

— Эт можно. Эт, Яша, пожалуйста, — Бобылев скоренько наполнил стакан.

— Отстань! Дурные вы!

— Верно говорит философ Ступа: мелеет шабайство. Размах фиговый. Мелочь какая-то пузатая, — продолжал Бобылев.

— Забыли завета незабвенного Голубя. Деньги, идиоты, спущаем почем зря, — заметил Шуйкин, — а он-то верно учил.

— У русского человека — другая дорога, — отсек его довод Ступа.

— Вон Бобыль помалкивает: положил-таки на книжку — зашил на мошну.

— В зависть вдарился? — Глаза Бобылева блеснули свинцом.

— Вы тут, гляжу, богато раскатились!

— Пошто ж мелочиться-то? — махнул рукой Шуйкин. — Неизвестно, доведется ль повстречаться?

— Может и такое быть, — подтвердил Дударев.

— Гляжу: ан не выпивши ляжу, — Ступа потянулся было за рюмкой, но Шуйкин оттолкнул его руку:

— Успеешь.

Тот, иронически поблескивая глазами, хихикал:

— Утонченности нету, похерили во зле.

Разговор скакал, как блохи на морозе, как это часто бывает меж разношерстными людьми, да к тому же — при расставании.

— Порядочно тебя, дядя, помяли! — сказал Дударев Ступе.

Тот подмигнул сорочьим глазом:

— Порядочно… кха-кха… попотели на ниве. Зато повидал всевозможные картинки.

— Давно шатаешься? — взглянул на него Яков.

— Стаж велик. Ветеран движенья. Должна отобразить литература.

— А ты что, плотник?

Сощуренный глаз Ступы вспыхнул огоньком — не то людским, не то звериным:

— Все могем…

Красный, распаренный и по виду счастливый, вошел Бобылев, сразу же вытащивший из сумки бутылку коньяка.

— Ты без женки? — спросил он Дударева.

— Занятая… ей некогда, — соврал Дударев, отводя в сторону глаза, чтобы скрыть сконфуженность; Евдокия же заявила ему, что она не поедет «лакать водку в свинюшнике общего житья».

— Тем и лучше, — сказал Бобылев, отчего-то приходя в состояние возбуждения, — бабы опутывают. Хоть покалякаем по душам.

— Это верно, — подтвердил Дударев.

— Волос-то, Трофим, на голове уже маловато, — поддел его Бобылев.

— Ты, гляди, сам вовсе без зубов останешься! — со злостью вдруг крикнул Дударев, опрокинув в рот рюмку. Он снова, поприщурясь, взглянул на Ступу — чем-то он ему не нравился. — Мало, соколик, объяснил про себя. Мы люди степенные, основательные, проверенные, как бы сказать, родня. Потому должны знать новые кадры в деталях.

— Пошел на… — огрызнулся Ступа.

— Имей в виду, — заметил с величавым спокойствием Бобылев, — нецензурованный язык мы скореняем. Говори: где трудился?

— Ходили по Ельнинскому району.

— А где кореша? — спросил Шуйкин.

— Рассеялись. Обабились. Какой тут кругом на-арод? — взвыл Ступа. — Мелкота сивопузая.

— Чем же, интересуются, тебе не нравится здешний народ? — прикопался к нему Бобылев.

— Ты, можа, человек?

— Не шали, Ступа! Мы шалости не терпим, — предупредил Бобылев.

— Да брось! Баба ты, а не мужик. И все вы — бабы.

— А ты сам откуда? — поинтересовался Яков.

— Из Закарпатья.

— Из какой вообче-то прослойки? — не унимался Бобылев.

Ступа не ответил, и разговор пошел про другое.

Явился бойкой, развязной походкой человек лет пятидесяти, толстый, с круглым, слегка попорченным оспой лицом, в белой нейлоновой рубашке и красных подтяжках. Он всем свойски подмигивал круглыми, быстро вращающимися глазами. Это был тоже член их бригады Мухин, давно уже болтающийся по шабайству, три раза разведенный и как бы несущий в своем облике отпечаток такой жизни.

— Слышу: у корешков веселье! — бодряческим тоном проговорил Мухин, довольно запросто примащиваясь с краю стола и плеснув себе водки в порожний стакан. — А армейцы, гады, заелись — продулись как тысячу чертей.

Бобылев покивал лысеющей головой:

— В точку сказано. Финтят.

— Им деньги платят, и они должны марку блюсти. А вы чего, уже окосели, что ли? Три бутылки по нынешнему прогрессу — мало! Это даже для интеллигенции мало, а пролетариат — он выдержанный в огне. Кипели мы, так сказать, в смолах! — подмигнул неизвестно кому Мухин. — И живы, вообще-то, закаленные, бронебойные. Тягу даете, брательнички? — кивнул он Якову и Шуйкину. — Хотите помесить патриотическую грязь? Молодцы, ничего не скажешь!

— Молодцы, да как бы не стали овцы, — поддержал его ироническую мысль Бобылев; однако он крякнул и умолк, наткнувшись на взгляд Якова.

— Был я знаком с одним приятелем. Страшный патриот. Мы с ним на одной великой стройке кантовались. Мог, дубина, в какие шабаи выйти, в классические, а он, патриот-то, маханул в родное Неелово, говоря словами прогрессивного поэта Некрасова, — в райцентр с кинотеатром и коммунальной банькой, понятно, без пива. По морям, по волнам — оно веселее. Плевал я на ваши корни. На сегодняшний день корни — это прогресс. Говорят: семья, семья! А что такое, спрашивается, семья? Держаться за кастрюли и бабий хвост? Мерси!

— Но дети… того… требуются, — не совсем уверенно вставил Бобылев, причмокивая губами, — для будущности нации.

— Чтобы платить алименты? Я, понятно, не против деторожденья. Да жить-то нам с вами для своего интересу надо? В старости опять же дети — тоже не большие помощники. Пока их, оглоедов, в люди выведешь — сам сгорбишься, останешься без волос. Простая арифметика, браточки!

— Без детей еще раньше загнешься. Философ! — не скрывая своей неприязни, огрызнулся Яков.

Мухин с насмешкой смотрел на него:

— У тебя они, видать, есть. Ты-то счастлив?

— В том и дело, что нету, — согнулся Яков.

— Я, к примеру, вывел птенца. Алименты платил без напоминания. Скинул, слава богу, хомут. Я не крохобор. Чувства отцовские имею. А что заслужил? Родное чадо мне ж, отцу, кулаком в рыло! Это, я спрашиваю, как? А?

— Не те дети, не те, — покивал головой Бобылев. — Не того сорту. Низменность. Все лезут кверьху: повыше-то посытней.

— Дети разные, у кого — славные, у кого — дурные, — заметил Яков. — Так что ж у тебя на сегодняшний день есть? — обратился он к Бобылеву. — Кроме сберкнижки?

— Свобода, идиот! Повидай с мое. Баб утонченных имел. Шампанское рекой текло. Купался, можно сказать.

— Фейерверк, а не жизнь, — вставил Ступа.

— Все хотел тебя спросить: детьми обзавелся? Ты женатый?

Бобылев показал кривые желтые зубы — то ли оскалился, то ли улыбнулся — как-то по-лошадиному: не любил, когда наступали на больную мозоль.

— Был женат, приятель. И неоднократно. А дети пускай мужают. Я им дал жизнь.

— Попробуй-ка взять с нас алименты, — хихикнул Мухин. — Выкуси! Седни здесь, а завтра там. Мы — люди бесхозные, незаприходованные в бухгалтерских ведомостях.

— А коли нужда припрет? Гляди, соловьем засвистишь?

— Родительских прав потребуем, — заявил Бобылев.

— А дети возьми — и откажут. Тогда что?

— Закон на нашей стороне, — сказал Ступа. — Он всех оберегает.

— Про закон вспомнил! — уколол его Яков, снова обратившись к Бобылеву: — Сколько же все-таки у тебя детишек?

— Пристал! Не знаю, — буркнул, — может, пять, а может, шесть… Материя скушная.

— Дети должны об нас, об отцах, заботиться, — сказал Мухин, — это ихняя первейшая обязанность.

— Долг платежом красен, дядя, — сказал Яков, — что, говорят, посеешь, то и пожнешь. Одно за другое цепляется.

— Тут и в отцах — тоже вопрос, — уколол Мухина Шуйкин, — все об своих животах думаем.

— Красивые словечки. Только живот-то у каждого — он, брат, свой. Каждый под себя гребет, прикрывшись ею, философией-то.

В дверях показалась прилично причесанная на пробор голова молодого слесаря — сожителя Мухина по гостиничному номеру.

— Резанемся в «очко», дядь Петя? — спросил он, подмигивая.

— Найдутся охотники? — обратился к ним Мухин.

— Мы не хочем, — сказал Яков, желая поскорее избавиться от этого раздерганного, развращенного, пустого человека.

— Ну, не хочем, так как хочем, — сказал с иронией Мухин, посмотрев на Якова как на человека, который, по его разумению, не заслуживал внимания.

Он вышел развинченной походкой.

— Пропал, — проговорил ему вслед Яков, — осталась тень от человека.

— Мухин не дурак, он умеет жить, — возразил ему Бобылев.

— Ну прощайте, ребятки, — поднялся Яков. — Не хватай, говорят, жар-птицу — был бы немудрой гусь.

— Зря, братцы. Надо любой ценой за Москву цепляться… — начал было Дударев, но замолчал, наткнувшись на ощетиненный взгляд Шуйкина.

— Цепляйся. Я, к примеру, не горю! — заметил веско Шуйкин.

— Не осознаешь высшей культуры столичной житухи. Темнота! — пожурил его Дударев.

— Много, что ль, ты культуры-то этой видишь?

— Много, мало, а месить демьяновскую грязюху я больше не желаю.

— Асфальт несравнимо выше, — авторитетно покивал Ступа.

— Из грязи в князи, брат, не вылезешь. И не та грязь, по какой мы ходим, а та — какая в нас, — сказал веско Яков.

…Вечером Яков уезжал из Москвы. Соседи еще не знали об этом, они встретили его на кухне.

Дверь тихонько, робко скрипнула, и в коридор вышли тетя Настя и еще две чистенькие старушки — ее товарки, которые, как и она, помогали одиноким старым и больным людям в их переулке; у них была организованная тетей Настей своеобразная коммуна взаимной выручки.

— Так и скажи Матвею, — договорила тетя Настя, обратившись к худой и востроглазой старухе. Та кивнула головой.

Старушки быстро вышли. Жильцы квартиры, как и всегда в присутствии тети Насти, утратили пыл и по-одному исчезли из кухни. Яков и старушка остались одни.

— Не поминай, отец, лихом, — сказала тетя Настя, согревающим взглядом подбадривая его.

— За что ж мне тебя плохо поминать? Тебе спасибо за все! — ответил с благодарностью Яков. — Уж не серчай: не смог всех денег отдать. Сто рублей вышлю, ты только не думай: я слово сдержу.

Лицо старушки опечалилось — последние его слова ей были не по душе. Она вздохнула.

— Боже тебя упаси: не шли мне денег! Куда они мне? Боже тебя упаси! — повторила она. — А на них, отец, не серчай, — показала глазами на двери жильцов. — Всяк по-своему живет. Москва велика. Народу всякого много.

«Да, всякого. Не одни Недомогайлины и Матильды. И не от Москвы я бегу, — не могу жить без родного угла! — думал Яков. — Тут все мои страдания и есть».

— Ну, хорошенького ветерку, — ласково проговорила тетя Настя, Яков нагнулся, она по-матерински поцеловала его в лоб и перекрестила на дорогу. — А ее не осуждай, — прибавила старушка, имея в виду Веронику Степановну.

Около подъезда попрощались инвалид Семенов и Федор Лучкин. Федор очень напоминал брата Ивана, и он подумал с гордостью: «Такие Иваны и Федоры одинаковы — что в Демьяновске, что в Москве, на них-то и держится жизнь!»

— Успеха, Яков Иванович, — Федор крепко пожал его руку. — Не забывай.

— Само собой, не обходи, — сказал и Семенов на прощание.

На Белорусском вокзале ждали его шабаи — Бобылев и Шуйкин, он им сообщил, что уезжает домой, а те продолжали держать на него ставку. Зашли в буфет.

Бобылев вытащил из кармана бутылку, но Яков отказался от выпивки, глядел на них строго, неподпускающе.

— Клюнул на перековку? Пустых щец похлебать захотел? Ну-ну, с ветерком, если дурак набитый!

— Не глупее тебя.

— У нас такой контракт — за лето отломим по шесть кусков, — загорячился Шуйкин, — вернись, Яша, будь умняша.

— Сгиньте с глаз! Рожи ваши не могу зрить.

Бобылев вытянул с презрением:

— Какие это люди? Ослы!

— Погляди как следует на самого себя! — сказал Яков, жалея его.

Шуйкин все вздыхал, — был он какой-то маленький, сморщенный, но выглядеть жалким не желал — хорохорился, вытягивал трубкой губы, поднимал плечи. На прощание сказал:

— Вернешься — примем как брата… Мы, Яков, сильно надеемся!

Бобылев, царапнув Якова насмешливым глазом, затопал к метро. Шуйкин огорченно заспешил за ним.

К Якову подошла Вероника Степановна. До самой последней минуты в глубине своей души она не верила тому, что Тишков так легко порвет с Москвой. В голове ее не мог уложиться такой поступок. Она предчувствовала, что, набив себе цену, в самый последний момент тот пойдет на унижение, упрашивая ее, чтобы не выгоняла его. Но Вероника Степановна жестоко просчиталась. Он спокойно, без сожаления, уезжал и расставался с ней. Было уязвлено ее самолюбие, да и почувствовала она вдруг совершенно неожиданно пустоту и одиночество. Однако она искусственно улыбалась и старалась казаться веселой и непринужденной. Остановившись на перроне, оба не знали, что нужно было еще сказать.

— Не поминай лихом, Вера, — произнес Яков, затягивая покрепче ремень на своем старом чемодане.

— Была нужда про что-то вспоминать, — она высокомерно поджала губы. — Я не пропаду. Можешь быть спокойным. Найду не голодранца.

— Тем и лучше.

— Тебе, что ли, лучше?

— И тебе, и мне.

— Ну ты за меня не печалься. Сам-то с чем остался?

— Пора мне. Прощай! — Он взял чемодан и, махнув ей рукой, направился к вагону.

— Подожди… — хриплым, задрожавшим голосом, в котором угадывалась нотка сожаления, проговорила она, — если ты захочешь… я, может быть, еще подумаю…

Под сердцем у нее что-то оборвалось. В душе стала шириться, разрастаться пустота… Все ж не из-за одной корысти она сошлась с ним! Трепетала, горько, безысходно, какая-то светлинка. Напряженно подняв брови, ждала его ответа, — в эту минуту жалкая, готовая идти безропотно за ним.

Отозвалось и сердце Якова, но внутренний голос сказал ему, чтобы он не обманулся, устоял. «Я не могу ее осуждать. Каждый живет, как считает нужным. Все одинаково не могут жить, — думал Яков, с добрым сердцем глядя на нее. — Да и она не такая уж плохая. Она женщина видная, хочет получше одеться, — живет-то в столице».

— Прощай, — скупо и тихо бросил он ей и, не оглядываясь, шагнул в вагон.

Поезд, набирая скорость, рвался стальной грудью вперед. Яков, притихший и усталый, сидел около окна; гигантский город рассасывался в ложившихся на землю сумерках. «Домой, домой»! — возбужденно и радостно твердил он себе.

XXVIII

Будто молоденький, он горячо взволновался, увидев засквозивший на горах Демьяновск. Слезы выступили у него на глазах. В туманной дали, в великом многолюдье размылся след той манившей его дороги, которую он так стремился пробить для своей новой жизни. Он ни о чем не сожалел, одно, что тревожило и наполняло его сердце теперь, — было осознание одиночества. Но, осознавая себя маленьким, до которого никому не было дела, человеком, Яков испытывал еще другое чувство — душевной ясности, несмотря на то что он возвращался на заброшенное место, которое следовало заново обживать. Он не поехал автобусом через рабочий поселок — сошел, не доезжая до него. Хотелось Якову вдохнуть воздух родных полей, пройти проселком, ощутить ласковое тепло и свет… Благословен человек, могущий подобно ребенку затрепетать при виде родимых картин! Березовый лес, как два золотых крыла, распахнулся перед ним. Так просторно и вольно было ему идти! Никогда благодать тишины и простор полей не действовал на него с такой силой! Полное и глубокое успокоение охватило его. Он отдыхал душой. Яркими кострами краснели клены. Исступленно полыхали кустарники. Родная лесная даль призывно манила его к себе… Никогда так не радовала его пахота, как эта, лежавшая по обеим сторонам дороги. «Добрая должна выйти зябь!» — отметил Яков, с крестьянской сметкой окидывая взглядом поле. Но как горько ему было смотреть на это обезлюдевшее пространство!

Не заметил, как лес кончился, и сразу его опахнуло простором заднепровского раздолья. Река показалась ему еще полноводнее и шире — туманилась на западе в лесах. На середине желтеющими островами дыбились камыши. Солнце садилось за курган. Богатый урожай созрел нынче в садах! Во дворе Ручьевых румяные бока показывал ранет. У Сычкиных тяжеловесные и копыластые висели груши — каждая в полфунта. Но у Зябликова выглядывали мелкие и худосочные дички. «Тоже, как и я, Гришка кинулся искать рай, а баба запустила сад», — отметил Яков, жадно приглядываясь к проулку. В мусоре домовито копались куры, то тут, то там хрюкали свиньи, блеяли козы. На поленнице дров стоял, выставив на медленно шагавшего Якова бороду, дутовский козел. «Живой, брат! Уцелел на безмясье. Стало быть, народ не собирается вымирать», — ответил он мысленно Веронике Степановне и ее подружкам, считавшим, что из малых местечек скоро все разбегутся. За забором живописно растянутые на веревке висели синие галифе Дутова. «Тоже целы!» — обрадовался Яков. С этими несчастными галифе были связаны воспоминания прямо-таки драматические. В свое время Яков упорно торговался с ним, поставив перед собой задачу приобрести у него галифе, — тогда ему казалось, что он выглядел бы в них генералом. Однако они никак не столковывались в цене. Галифе висело по форме трефы, являя для обозрения две большие, другого цвета, заплаты на заду. «Ну тогда-то у них был вид шикарный», — Яков оправдывался перед самим собой, что он мог так подпасть под власть тряпки. У соседа Дутова, Мишки Незванова, висела на колу с разорванным мехом гармонь. Опять воспоминания тронули сердце Якова! Именно от этой гармони, тогда новенькой, с красными мехами, зависела его судьба, — с ней-то Михаил Незванов ходил сватать за него покойницу Марию. Слеза набежала на его глаза: вдруг так живо он вспомнил свою умершую жену!.. Будь она жива, он не кинулся бы из родного угла в шабайство. Никто не умел так обуздывать его порывы и всякие завихрения, как она. «Золото баба была! — с великой печалью подумал Яков. — Да, видать, одну Маню я только и любил по сердцу. Не было для меня ближе никакой другой бабы». Он думал о жене и всяких посторонних предметах с одной целью: чтобы заглушить свою тревогу и страх — уцелел ли его домишко? «Все брат Иван: ему я обязан, что не продал жилье. Тогда я совсем собрался сбыть двор, но мудрый Иван отговорил».

Все тяжелее становился шаг Якова. За заборами и в окошках виднелись знакомые приветливые лица. Люди видели: не походило на то, что он довольный и справный. Яков сдержанно здоровался со встречными. Отвернулся, увидев Парамонову Варвару. Не пройдет и половины часа, как обзвонит весь Демьяновск. Поганая баба! Двор Князевых находился все в той же опрятности, белелось новое, свежеструганое крыльцо. Из-за ветвей яблонь их сада наконец-то проглянула крыша его дома. Слава богу, цел! Яков радостно вздохнул и улыбнулся, вдруг почувствовав бессилие. Забор был починен в нескольких местах свежими досками, — постарался, конечно, брат. Двор густо и сочно полнился травою. Крест-накрест забитые им самим досками окна глянули на него подслеповатыми, пыльными стеклами. Из-под обросшего травой крыльца сверкнула на него глазами одичавшая кошка. «Уцелела!» — подумал с удивлением о ней Яков. Это была его кошка, не в пример хозяину не ушедшая с родного подворья. Все-таки было живое существо на заброшенном, опустелом дворе. Сад, еще более, чем при нем, заглохший, поверг в уныние Якова. Старая, богато плодоносная антоновка почти усохла, огромный надломанный сук свисал до земли. Калитка была закрыта на щеколду. Яков хотел было войти, но усталость с дороги заставила его остановиться. Он решил сперва зайти к брату, а потом уже, с восстановленными силами, прийти сюда, к старому берегу жизни.

XXIX

Необыкновенно уютной показалась ему братова обитель. Полный двор живности говорил о твердости и прочности той жизни, какой жил брат. Знак полноты жизни, хозяйственности и порядка лежал на саде, огороде и на всем, куда ни бросал Яков взгляд. Должно быть, он настолько изменился, что не узнавший его Полкан стал рвать цепь и злобно залаял, норовя ухватить зубами новые брюки вошедшего. Из глубины двора кинулись к нему охотничьи собаки — Подранка, Бугай и Дударь. Дарья Панкратовна радушно встретила деверя на крыльце, с трудом успокоив собак.

— А, Яша! Входи, родной, входи! — проговорила она, как всегда, с добродушием. — Рады, что не забыл про нас.

Иван Иванович и Степин вышли из-за клетки дров. «Его, видно, брат принял на жительство?» — подумал Яков, не в состоянии понять такой щедрости брата Ивана. По выражению лица и по всей позе Якова можно было понять, что приехал он не счастливый, но не падший духом.

— Мы уж думали, к нам и глаз не покажешь, — сказала Дарья Панкратовна, собирая на стол, — видать, забогател.

— Сильный урожай в садах! — не отвечая ей и глядя на тяжело угнутые под тяжестью яблок сучья белого налива, — сказал Яков.

Те поняли, что он не желал отвечать на расспросы. Ему было стыдно перед ними и жалко себя, но и утаивать от них свое положение тоже не имело смысла.

— Я ведь… насовсем… воротился.

Степин с тактом смотрел в стену. Иван Иванович и Дарья Панкратовна молчали. Все как бы прислушивались к тонкому, звенящему жужжанию осы в раскрытом окошке. Яков с большим удовольствием прошелся по теплым половицам, а затем взялся за пиджак.

— Хибара моя, кажется, цела. Пойду гляну, — сказал он, новым, нездешним жестом, как это делают соблюдающие чистоплотность люди, отряхивая брюки от налипших пушинок. Иван Иванович заметил это. «Яшка-то… не тот», — подумал он, вытаскивая из-под скамьи ящик с инструментом и свой плотницкий топор.

— Мы тебе подсобим.

Дарья Панкратовна вылила из чугуна в ведро горячую воду и, обвязав ее тряпкой, вышла во двор следом за мужиками. Сопровождаемые козой, они двинулись по переулку. Степин деловито нахрамывал сзади. Пока они вышагивали, все жители Глуховского переулка догадались, с какой целью и куда они направлялись. Якову было стыдно оглядываться по сторонам, ибо знал, на что способны языки иных старух. Коза принялась за еще зеленую траву во дворе, а они отворили темные сени и шагнули в дом, показавшийся Якову темным и низким. Дух запустения и давно угасшего счастья витал под сводами брошенного жилья. Со стен свисали куски пожелтевших обоев. На загнетке печи стоял прикрытый пожелтелой газетой чугунок — вспомнил, как варил он в нем кашу больной жене. На покрытом слоем пыли столе лежал, тоже пожелтелый, полуободранный иллюстрированный журнал с картинкой, изображавшей чью-то хорошо меблированную квартиру, — как он тогда возмечтал устроить себе такое чистенькое, отлакированное гнездо! Яков швырнул этот журнал в сенцы. На гвозде около порога висел серый Мариин пиджак. Опять припомнил Яков ту свою радость, когда его купил. «Может, тогда-то я и был счастливей всех!» — подумал он с грустью.

— Как же там столичный харч? — спросил Степин, с треском отдирая куски обоев. — Сладок?

— У кого как.

Иван Иванович, ни о чем не расспрашивая брата, не ошибался, что он вернулся к родному гнезду насовсем. Он радовался за него — за то, что брат не потерялся, не обольстился соблазнами, выстоял перед их могущественной силой, хотя, как он догадывался, ему было сделать это очень тяжело. Он только еще не знал, тот ли, прежний, какого Иван Иванович любил и ценил, был теперь брат? Он внимательно присматривался к нему. Ивану Ивановичу понравилось, что брат был светел лицом.

— Петра Хомкина из Торжка ты знаешь? — обернулся к Ивану Иванович Степин, придавив окурок деревяшкой.

— Хорошо знаю.

— Тоже кинулся искать ублажения души. Бросил бабу, поступил на корабль — ходить, значит, по загранкам. Понятно — туманила воображенье деньга. В заграничных-то плаваньях их дурные берут.

— Деньга ласкова, тобою заработанная, — вставил Иван Иванович, швыряя какое-то тряпье с печи.

— Именно так. Хомкин от рожденья жмотом и золотушником не был — про то все знали. Мягок был, значит, он на деньгу. Мог последнюю рубаху с себя снять, а чужому ее ж отдать. Но то особая песня: дома он деньгу имел, понятно, малую. И откуда, с малой-то деньги, бралась широта? Разойдясь, в один вечер спускал полумесячную получку, вовсе не думая, что станет утром есть. Другим человеком Петр воротился из бегов. Вроде божком прошел он по улице — весь в блеске. Кучу деньжищ привез. В уме, понятно, держал: у кого они есть — тот и славен. Перво-наперво купил громадный дом. Лучший в городке, об восьми комнат. Добыл, понятно, и машину, да не какой-то там дохлый «Москвич», — белую «Волгу». Живи, как говорится, и в ус не дуй. Люди дивились: чего ему понадобилось вертаться в Торжок? Мог он там, в бегах, пристроиться хорошо, женку чистую найти. Ан нет! Опостылели ему все бабы. «У меня деньги в кармане. Оттого я и воротился, чтоб торжковским власть свою показать». Наперед всего стал он выкаблучиваться, сука, над своими ж ближними: над бабой — сошелся с кроткой и тихой женщиной, над одинокой хромой сестрой и вовсе опустившимся пьянчужкой братом. Довел, к примеру, до того, что всякий раз, как дать брату на бутылку, он заставлял его становиться перед им, Хомкиным, на колени. А женку пристрастился потчевать кулаком. Должно, Петр думал: выше его прихоти ничего нету — и так будет всегда. Но, говорят, легко с горки на санках съезжать — трудно их туда тянуть. Женка от него ушла, пропали где-то и брат с хромой сестрой.

— А что ж Хомкин? — спросил Яков, не пропустивший из рассказа ни одного слова и догадавшийся, что это был хоть и отдаленный, но намек на его не так еще давнее и страстное мечтание вернуться из Москвы в Демьяновск с капитально толстым кошельком, чтобы придавить им всех этих обывателей; рассказ Степина вдруг так подействовал на него, что у Якова начали дрожать руки.

— Да уж проще пареной репы вышло: глубокой ночью в своем же саду удавился на яблоневом суку. При описании имущества у него нашли пятьдесят тыщ.

— А чего он их на книжке не держал? — спросила Дарья Панкратовна.

— Видно, боялся, как бы не вышел какой денежный закон. Вот оно как оборачивается иной раз! — подмигнул Степин Якову.

В сумерках, когда Дарья Панкратовна домыла пол, они кончили уборку и позвали Якова переночевать у них.

XXX

— Ты йде ж там, отец, жил-то? — не без тайного любопытства задала вопрос Якову Варвара Парамониха, нюхом почуявшая выпивку.

— На квартере, — отбрехнувшись, бросил Яков, и все поняли, что у него не было желания объяснять, на какой именно «квартере».

Степин глубокомысленно покашлял, возведя к потолку глаза, и пояснил:

— Понятно, что не в хлеву…

— Зашабаил-то, Яша, поди, порядком? — не унималась Парамониха.

— Из бригады я вскорости ушел. С пустым кошельком уехал отсюда — с ним же и вернулся.

— Что ж так? Мог бы, светик, вернуться королем. Ужо погуляли бы мы с тобой!

— Гуляй, старуха, на свои.

— Ты чо это сидишь, Яша? — спросила Дарья Панкратовна. — Ты ешь-ка, ешь лучше!

— Не мешай, мать, — заметил ей Иван Иванович.

Яков рассказал им о житье в коммунальной квартире.

— Вот ты и в столице пожил, — заметил Степин, многозначительно подмигивая ему. — Теперь ты не нам чета. Как говорится, гусь свинье не товарищ. Хм!..

Яков продолжал рассказывать дальше:

— Взять, к примеру, жилицу квартиры тетю Настю. Великой души старушка! За всю жизнь ни единого человека не обидела. Одно слово скажет — и злоба в прах разлетается. А себя грешной считает. «Я, говорит, самая грешная». Какая б брехва ни наладилась — мигом угомонит. А сама-то — в чем дух держится. Какой у ней вид, чтоб такую власть оказывать на людей! А вот же — одним словом утихомирит самого черта. Чтоб ей как можно дольше на свете пожить! А деток малых любит как! Она их то «цветочками лазоревыми» называет, то «божьими букашками», то «птенчиками милыми». И все-то у нее выходит складно. Где тетя Настя — там и радость, и человек весел. Откуда сила-то такая? Вот вопрос!

— Из славной души, — ответил Иван Иванович.

— Или взять инвалида Семенова, сторожа магазина Лучкина. Золотые люди! Семенов самолично подорвал за войну двенадцать немецких танков, потерял на фронте четырех сынов, и ничего-то он не требует себе. Только машет рукой: не один, мол, я воевал. Федор троих сынов потерял, а тоже я от него не слыхал ни разу жалобы. Сердечные люди — Синицыны, профессор с женою. Таких поискать! Что ж, Москва… На нее надо вглубь глядеть. Не с кондачка. Однако лишнего, попусту толкущегося народу там многовато. Не худо бы его поубавить. Город многолик и многоязычен. Всего, словом, там порядочно. Всякого фрукту — и сладкого и горького.

— Вот это-то, брат, правда! — с удовлетворением кивнул Иван Иванович, угадав по реплике, что Яков видел не одно только плохое. — В жизни всего много. Да свет-то тьму кроет. — Про себя же с радостью подумал: «Длинный шабайский рупь не затмил! Погнался за деньгами, да образумился. Да и не за ними он гнался».

На огонек к ним пришли Наталья с мужем и Прохор. Пришедшие уселись за стол. Яков видел, что Наталья была очень счастлива. Еще совсем недавно, в Москве, узнав из писем о ее замужестве, он пожалел и даже оскорбился за племянницу. Нашла клад — серого пастуха! Но сейчас, увидев ее сияющие глаза и счастливое, взволнованное лицо, пережив сам многое и изменив свой взгляд на жизнь, он понял, что нашла сестра истинное счастье. «Но она ж такая собой видная! — однако запротестовал в нем недоверчивый голос. — Ну и что с того? Наташа не стала искать радужности. Я-то, к примеру, выдернул только одно несчастное перо из павлиньего хвоста. Как ни гнался за ним!»

— Как же ты живешь, Наташа? — спросил он ее, нарочно выйдя следом за нею в сени, чтобы поговорить наедине.

— Мне ничего другого не надо, — ответила уверенно Наталья. — А ты как, дядя Яков?

Он тушевался под ее ясными глазами, ответил не сразу:

— Споткнулся, видишь…

Наталья хотела еще спросить что-то; но сдержалась: у дяди было тяжело на душе.

Прохор сидел, покрякивая и кивая всем головой, кто бы и что ни говорил. Яков заметил, что он сделался тише и как-то потерялся, но не стал его ни о чем расспрашивать.

— Сидела на кубышке с золотом, а понадобилось-то всего старухе три аршина землицы, — сказал Степин о Лючевской.

— Теперь Инокешка перестанет спать. Надо добро стеречь, — сказала Варвара с воодушевлением, увидев новую бутылку, вынутую из кармана Прохором.

— Чудно! Сжила век, а все кругом ненавидела старуха, да и братец не лучше, — сказал еще Степин. — Как их понять-то?

— Человеку без братства, что босому на снегу, — студено, — сказал Иван Иванович. — В злобе они счастья не нажили.

Все думали над его словами и долго молчали, прислушиваясь к усиливающемуся ветру за окошками.

— Вот ты говоришь, Иван, что во что-то веровать надо. Да ведь живут же миллиены безо всякой веры. А разве у них нету счастья? — спросил Яков у брата.

— Где нету никакой веры — там ничего нету. Равно как где бездушие — там и неправда.

— Это так, — подтвердил Назаркин.

— Постой! А если человек думает только об себе и я вижу, что ему и правда хорошо жить. Счастливый он? — разгорячился Яков.

— Человек тот, Яша, обманывается. Через каждого — будто сок через древесный ствол — проходит мировая скорбь. Одно свое — малое, а всех — большое. Тем мы и живы. В своей одной радости всегда скушно. То же самое — всегда быть счастливым. Да это и не надо. Не для нас. Россия вышла из великих мук. Добро сеет тот, кто перестрадал.

— В одной сытости — такая ж гниль, как и в безверии. И ты не озлобись оттого, что есть скверные людишки. Их накажет жизнь за их же злобу. Давай-ка, мать, Дарья Панкратовна, нам новый самовар! — потребовал Иван Иванович.

— За тем, Иванович, не станет.

«Да, брат, правду говорит, — подумал Яков, посветлевшими глазами оглядывая сидевших за столом. — Никогда человек не найдет счастье в кошельке. Чем он толще — тем хуже. Как не сыщет ее и в злобе. Грела подлая мысль и меня: поднакопить. Тогда, кинувшись за шабаями, я не понимал, что поднакопить лишек — стало быть, уйти дальше от доброты. Опомнился! А мог бы, как многие, зайти в болото… Гнусью, без сомненья, закончилась бы моя деятельность на базе. Спасся! И как славно, что могу спокойно проснуться утром. «В одной своей радости всегда скучно». Ваня тут высказал главную, капитальную мысль. И не только скучно, а мизерно. Я это теперь ясно понимаю. И кажется, знаю, как мне нужно дальше жить».

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

I

Марья, как и большинство старых людей, плохо и мало спала по ночам. Большую часть времени ночи она лежала в покое и тишине, глядела в темный потолок и, глупая старуха, ничего другого не находила, как ворошить в памяти свою прошлую жизнь. Молодость, известно, зрячая, а старость — памятливая. Часто вспоминала старуха свою свадьбу и мужа Егора. Помнила даже, что на его косоворотой васильковой рубахе было нашито двенадцать штук пуговиц. Штопаную, вылинялую ту рубаху его как дорогое сокровище Марья берегла пуще глаза. Она хранилась на самом дне, в заветном месте ее окованного сизой жестью сундука. Часто вынимала на свет рубаху, нюхала ее складки, и тогда ей чудилось, что слышала невыветренный временем Егоров пот. Но это, видно, была только ее великая скорбь по нем. Носил-то он ее так давным-давно!.. Слезы копились в глазницах старухи. Светлая и едкая печаль касалась ее чуткого сердца. В такие минуты воочию чудился ей Егоров голос. Как же она могла его позабыть?! Да разве был и есть в свете у кого такой перекатывающийся то гулкими, то мягкими волнами бас?! С Егором Марья нажила пятерых деток. Двое, один за одним, сразу после рожденья померли: малец и девчоночка. И при первом, и при другом несчастье Егор сильно страдал, все корил себя, что он был виноват в их смерти. Третий ребенок, сын, двадцати двух лет, потонул в Угре, спасая соседского мальчишку. В день его погибели Марья едва не наложила на себя рук. Матвейка был вылитый Егор — что лицом, что ровным и мягким характером. Она всегда боялась за него больше чем за других детей — за этого последнего сына. Знала Марья, как нелегко жить праведным и горячим! А Матвейка таким и был. Двое сынов, Иван и Алексей, не воротились с Отечественной войны. След их давно зарос травою и размыло дождями, но материнская память цепко хранила каждую дорогую ей черту сыновей. Иван был кроткий, тихий, стыдливый, а вот Леша побойчее, и тот, и другой — Марья не кривила тут душою — не мог стать плохим человеком. Мужик Марьи Егор, как и сыны, погиб уже в ихней проклятой Германии. Хотя и лежали за божницей пожелтелые похоронки, Марья истово веровала, что и сыночки ее милые, и мужик Егор в какое-то время воротятся к ней! Но годы полой и безжалостной водой уносили ее все дальше от них, и ей только и остались воспоминания и печаль по ним. Она терпеливо ждала их возврата долгие-долгие годы, пока сама не стала глядеть в землю, не поняла: верно, скоро свидится с ними, но только не на этом, а уже на том свете. Теперь Марья больше не гадала о них на картах и не глядела смятенно на дверь, когда слышались за ней какие-то шорохи или чьи-то шаги. Оставалось одно — ее воспоминания, помогавшие воскрешать призраки так дорогих ей людей. Они наплывали на нее, когда старуха оставалась одна в своих четырех стенах. На людях же, особенно на работе, она жила нынешними заботами и в разговорах старалась не касаться дорогого и канувшего безвозвратно, оберегая все то в глухих тайниках своей души. Изредка лишь о погибших своих она говорила со старой товаркой Мысиковой Варварой. То же горе было и у той — не воротились сын и мужик. Разговоры происходили, по обычаю, вечерами за самоваром — или в Марьиной, или в Варвариной квартире. Терзали сердце и глупые думы о прошлой деревенской жизни. Слишком много говорившей ей музыкой звучал в ее ушах разноголосый крик петухов. Марья так любила их голоса, что, когда слышала петушиную перекличку, на глазах ее показывались слезы. Любила старуха и всякую домашнюю живность. Особую сиротливость Марья испытывала теперь, когда не было рядом ни куренка, ни поросенка.

Карманов все обещал (боясь ослушаться указания Быкова) переселить их, старух, в двухквартирные дома за садом — там-то огороднее и хлевы находились под рукой, — но пока дальше обещаний дело не подвинулось.

С какой любовью и заботою, бывало, выпаивала и выхаживала она теляток и поросяток! Егор, помнила, частенько журил ее и посмеивался за это над ней. Но Марья знала, что в душе он тоже любил живность, не показывал только виду.

Исчезнувшая родная деревня Колучово как живая продолжала воочию стоять перед глазами старухи. Она любила ее как родную мать и радовалась, что никакие минувшие беды не испепелили деревню. Правда, в летних боях, в первый год войны, едва выжило Колучово: из девяноста семи дворов уцелела половина. В войну она, горемычная, держалась из последних силенок, но жители не ведали, что после ее окончания их ждали не меньшие беды и тяготы. В два первых послевоенных лета колучовцы ободрали окрест весь липовый и крапивный лист, не счесть, сколько перетолкли в ступах козельца и лебеды. Двужильные колучовцы цеплялись за родные подворья, в великих муках возводили на пепелищах — точно на тех же местах — новые дворы. Серафима Куропаткина постигла беда: в великих трудах отстроенный двор — хата, сарай и хлев — занялся от молнии, выгорев за короткий час дотла. Сообщив телеграммой брату в Тулу о случившемся, Серафим на другой день получил ответную от него: тот звал его без промедления ехать к нему. Однако Серафим не стронулся с места и, ни о чем не раздумывая, не пав духом, с еще большей ухватливостью, чем возводил сгоревший, начал строить новый двор. Да один ли он так живуче держался за клок родной колучовской земли?! Зотовы, Матвеевы, Змитраковы кляли на чем свет деревню, тужились, сколько хватало силенок, но усидели на месте. Толстуха Фруза Змитракова уже свела и продала на базаре корову, начала торговаться со Степаном Севериновым насчет продажи поросной свиньи, но, однако ж, какая-то таинственная сила удержала и ее. Она даже, как помнила Марья, крепко опохмелилась на радости, что не стронулась из деревни.

Каждую ночь Марью одолевали сны… Грезилось всякое, но они будто не показывали, что ей приспела пора помирать. В эту ночь ей приснился… ад. Но сама старуха туда не опустилась, нет: заглядывала в какую-то отдушину вниз, в преисподнюю. В огромной трущобе нагромождались какие-то каменья и кипела в котлах смола.

В одном месте сидел кто-то весь черный, с рогами, должно быть… черт, и курил трубку. Видно было, что он у них числился как бы даже философом. С ним рядом за столом сидел Юзик и, оттопыривая серые длинные губы, пил кофий. На столе лежали окорока и стояли бутыли. Между каменьями находился другой, длинный, тоже уставленный закусками стол, и за ним сидели распаренные и веселые Карманов, Юзик, Северинов Степан. Еще человек пять злых людей — их встречала за свою жизнь Марья — сидели за этим длинным столом. Они торжествовали. Видно было, что их не одолел даже ад: сумели хорошо пристроиться и там. Перед Степаном, как тени, стояли помершие по его вине люди — Анна Куропаткина и Егор Трошин. Егора, плохого здоровьем после войны, Степан доконал на тяжелых работах; Анне он не дал ни машины, ни лошади, чтобы свезти ее в больницу — не вынесла воспаления легких. Они стояли, должно быть укоряя Степанову совесть, но тот только посмеивался и пил вино. Юзик говорил им: «Мы всегда — над вами, а вы всегда — под нами».

Марья очнулась, окрестив себя знамением, какое-то время лежала, подумала потом: «Гляди-кась! Ад, проклятых, не взял. И таматка — сытые!» На короткую минуту сон поверг ее в уныние. Все ж таки она надеялась, что им отплатится хоть на том свете, в аду. Понимая умом, что ей пригрезился всего лишь глупый сон — мало ли что приплетется за длинную осеннюю ночь одинокой старухе, — однако эта призрачная картина сильно подействовала на сердечную, чуткую Марью. Сон подействовал лишь на короткую минуту — в самый миг пробуждения. Она встряхнулась, как бы сбрасывая остатки плохого видения, и с большой уверенностью проговорила вслух:

— А шиша не хоша? Ну в раю вам, мордам, никак не быть! Все ж я верю — смердить вам в пекле. На другое не надейтесь. За всякую учиненную людям пакость будете, собаки, держать ответ. Хоша и совести у вас нету. Не сбыться сну.

А между тем начиналась жизнь нового дня, уже брезжило, серело утро. В такую пору Марья очень любила петушиный благовест. И, будто малая и неразумная девчонка, радовалась ему. Но нынче не слыхать было петухов, а вместо этого доносился один пронзительный, визжащий звук надрывающейся машины, видно, увязшей в большой выбоине как раз против их дома. Когда звук мотора умолкал, неслась отборная матерщина. Несмотря на то что уже миновал год жизни в казенной квартире, Марья, будто в первый день, чувствовала себя чужой в ней. Хотя давно уже наладили воду в трубах и можно было без хлопот ходить в туалет (Марья насмехалась над Фрузой, когда та произносила этакое дубовое слово), она тайком, положив грех на душу, бегала в ближний, через дорогу, березняк. Она знала, что то же самое делала и Варвара. За целый год Марья также ни одного раза не помылась в ванне, она ее пристроила под корыто, в котором стирала бельишко, а мыться же вместе с другими старухами ходила в совхозную баню. Та мало напоминала деревенскую, но являла собой, однако, лицо бани с отсутствием каменки, но где был полок и можно не хуже мужиков ухлестаться вениками. Их целая дюжина висела у Марьи в углу за шторкой. Нравилось, бывало, Марье в минуту пробуждения, когда светало в окошках, оглядывать свою хату с широкими половицами и бревенчатыми стенами главным образом еще и потому, что там каждый гвоздь был вбит Егоровыми руками. Заглядывавшие же в окошки вишенник и заматеревший малинник соединяли ее с огородом, с землей, и она, не замечая того сама, чуяла в себе особую крепость и душевный лад. Очнувшись в это утро, Марья с особенной внимательностью оглядела свое новое жилище, точно она въехала в него вчера. В глаза ей бросились аляповатые, накатанные во всех квартирах одной вертушкой бледные зеленоватые цветки на стенах. Они ей напоминали нелепых пауков. Однако старухины глаза посветлели, когда пали на краснеющие «огоньки» на подоконнике. Она быстро прибрала постель, выстроив целую пирамиду уменьшающихся, расшитых ее рукою подушечек и застелив ее толстым, ею самой сшитым из цветных лоскутков одеялом, затем умылась холодной водой, помолилась богу и, чувствуя пустоту оттого, что не было забот по двору, отправилась проведать Варвару. Так они, чередуясь, делали каждое утро, если, понятно, не требовалось идти на работу.

II

Варвара хлопотала около пузатенького самовара, быстро и бесшумно двигаясь по комнате под стать легкой на ногу молодой. Могучее ее сложение ей вовсе не мешало. Она знала, что чаевничать непременно по очередности к ней сегодня придет только Марья, от силы еще, может, хромая Матвеиха, Варвара же, однако, в это воскресное утро зачем-то решила выставить на стол все свои, тоже как и самовар, пузатенькие чашки, блюдца и тарелки с золотистой окаемкой. Тут же среди них оказалась и большая, довольно-таки обкусанная деревянная ложка и уж вовсе ни к чему — алюминиевый портсигар. Мужик ее Степан забыл взять портсигар на войну, и Варвара, как память о нем, выставляла часто его на видное место и мысленно обращалась к пустяковой и немой вещице, точно к живому Степану. Сама Марья скрывала от товарки, что таким же образом и она вытаскивала из своего окованного сундука кроме рубахи-косоворотки Егорову гармонь, перетирала мехи и произносила целую безмолвную речь над ней. Хоть она и берегла рубаху, подороже всех пожитков, конечно, для Марьи была гармонь, потому что в ней еще жила Егорова душа.

«Видать, Варвара не за-ради поверки имущества все вынула — разговаривает с детями и с мужиком», — с осиянным внутренним светом лицом подумала Марья.

— Сон паскудный видала, — сообщила Марья, присаживаясь к столу.

— Пошто ж! — Варвара налила ей чашку чая.

— Побывала я, девка, в аду.

— Ишь ты, спаси и помилуй! — Варвара перекрестилась. — Ну?

— То-то что «ну». Гляжу, а там-то хто б ты думала?

— Бесы? — спросила Варвара.

— Бесы, да без рогов. Сидят там чинненько за богатыми закусками Юзик, Карманов, Северинов Степан и прочие, такие ж выкормыши и гады.

Варвара покатилась со смеху, заколыхавшись всем своим могучим телом — даже стол заходил ходуном.

— Давай дале! Ох ты мать честная!..

— Че дале? Черт сидел там как бы на председателевом месте. Вино трескали. Там, должно, алкогольного запрету нема. Я и говорю им: «Кипеть вам тутка в горячей смоле!» А Юзик в ответ: «Мы всегда — над вами, а вы всегда — под нами». Видала?

— Над нами-то особо не вознесется. А сон-то, подруга, мировой. Все ж угодили в ад!

— Ох, ты, чай, ухлопоталась, мать! — пожурила ее Марья. — А я-то седни — будток девка на выдании — разнежилася, — призналась она, проходя к столу.

— Те какого варенья-то дать? Вишню ай крыжовника? — спросила Варвара, обегая ласковым взглядом Марьино лицо.

— И того, и другого отпробую.

— Сундуки-то наши — одна память, — вздохнула Варвара, смахивая украдкой влагу с глаз.

— Добра в их, верно, нетути, — кивнула головой Марья, — портцыгар-то, чай, сам Степан делал?

Она знала, что сам, но ей хотелось доставить приятное товарке. Варвара любила вспоминать про все, что сработал своими руками ее муж Степан.

— А то кто ж! — ответила та с гордостью. — Ай ты позабыла, каки у мово Степы были золотые руки? — будто обиделась Варвара.

— Как же я, мать, могу забыть-то? Чо, Милка опять с прибытком? — указала на толстую серую, лежавшую в дремотном забытьи на лоскутном одеяле кошку вместе с тремя хорошенькими котятками.

— А, прах ее забери! Не знаю, куды их и деть? Ты стирку кода думаешь учинять? — спросила Варвара, поглядев внимательно на товарку, отметив про себя, что за последнее время та заметно сдала, будто сделалась меньше ростом и стала гнуться к земле.

— Навела вчерась щелок. Седни светлый день, а завтра постираю. Надо, девк, сперва дожить.

— Оклемайся посля простуды. Я тоже собралась — заодно и твое прихвачу. Велика работа! — В голосе Варвары звучала так хорошо знакомая доброта, что к горлу Марьи подступил теплый комок.

— Ой, подруженька, ай хоронить меня собралась? — засмеялась Марья.

На лестнице затопали шаги, по которым Марья угадала, что шли не мужики, а бабы, и она не ошиблась в том: в дверях появились Матвеиха, Мышкина Аграфена и Дарья Зотова. Последняя держала в руке вязанку баранок, а из кармана Аграфены выглядывала четвертинка, которую она тут же водрузила на стол, заявив:

— Помянем наших убитых мужиков и сынков!

При этом светлая глубокая печаль отразилась на лице каждой из них. Они постояли в молчании, каждая со своим горем, а потом, будто отряхнув его, полезли за стол. Они знали, что теперь, за самоваром, начнутся их самые задушевные беседы, что было всегда в воскресные дни. Варвара тем временем вынула из газовой плиты три пирога, сбрызнула их холодной водой, два покрыла холщовыми полотенцами, а третий начала закручивать в чистую тряпицу. Старухи догадались, для чего она это делала.

Марья обратилась к Фекле:

— Пошто ж, кума, не осталася на жительство у сына в Воронеже? Ты ж вроде навовсе уехала?

— Куды я им, — горестно отмахнулась Фекла, — обуза.

— Да ты говори толком-то, — сказала Варвара.

Они видели по лицу Феклы, что та находилась в затруднительном положении, старуха как-то сразу сникла, сгорбилась.

— Оне-то, бабы, меня позвали… чтоб, значица, лишнюю жилплощадь получить. Им полагалася двухкомнатная, а как меня, стало быть, прописали, так по законности дали квартеру об трех комнатах.

— А тебя выписали, что ль? — поразилась такой подлости Марья.

— Ну да. Сына я, бабы, не хулю: ен у женки под каблуком. А тая заявила: «Ежели не выгонишь старую кикимору — подам на развод». Ну а я-то как могла допустить? Было б им хорошо. Мое ж детище. И посадили оне меня обратно в поезд. Одно неладно: пензию-то я туды перевела. Как же теперя быть-то? Када хошь, без копейки остануся?

Матвеиха пришла в негодование:

— Сынок тоже хорош. «Под каблуком». И у сына — корысть. А об снохе и слова нет — паскуда!

— Пошто ж мне их осуждать? Вот только бы пензию воротить.

— Заяви немедля в райсобес. Не то пойдешь, стара, с протянутой рукой, — посоветовала Марья.

— Ох-хо-хо… Как же жить им без стыда? — опечалилась Аграфена.

— Да, вишь, живуть и в придачу кофею пьють, — сказала Матвеиха, — а к кофею ишо и куньяк.

— Брат Иван сказал: без совести и стыда нету. Стало, без чести живуть, — заявила Марья.

— Без чести, а царствують, — сказала Варвара.

Марья поправила ее:

— До поры до времени.

— Я вам, бабы, не баила, — заговорила с возмущением Матвеиха, — на той неделе была я, Марья, у твоей родни — у исполкомовской начальницы Варвары.

— Нащет Лидиной квартеры ходила? — спросила Марья.

Матвеиха, обуреваемая чувствами, не могла усидеть и, вскочив из-за стола, грохнула по нему кулаком:

— Стыдно и сказать… заставила лбом об пол стукаться. За квартеру земного поклона встребовала. Зараза на колени поставила.

— Иные взятки беруть, а энта, вишь, блажью мается, — сказала Фекла, — должно, высоко метить баба.

— Метить-то высоко, да низко шлепнется, — заявила с уверенностью Марья.

— Не всегда оне шлепаются, — заметила Варвара.

— Чо, слыхали, к Северину сын приехал, — сообщила Фекла новость.

— Эт, который? Старшой, что ль? Начальник? — спросила Марья.

— Ен самый — Михаил.

— Повезеть, стало быть, старика в Киров к себе, — догадалась Варвара.

— Навряд. Степан насолил и сынам. Не возьметь он его, — твердо заявила Марья.

— Не возьметь, — подтвердила и Аграфена. — Сыны его бросили, как собаку.

Марья вздохнула, проговорив осуждающе:

— Хоть он и злодей, Степан а бог их покараеть.

— Ну они его кары, видать, не дуже-то боятся, — проговорила с насмешливостью Матвеиха, поправляя свой блекло-желтый цыганский платок. — Меньшой за год прислал два письма, а Мишка, начальник, кажись, вовсе ни единого.

— Чаго ж ен тогда приехал? — Варвара, однако, несмотря на сообщение о приезде сына к Северинову, не раскрутила пирог, решив все-таки отнести его ему.

— Попить вволю натурального молока, пожрать меду и яблок. Не знаешь, что ль, пошто ездють к нам? — ответила Матвеиха.

— А какими мальцами-то славными росли! Что старшой — Мишка, что меньшой — Илья, — сказала Марья.

— Детки, считай, все хорошие, — сказала Аграфена.

— Чо ж, велик начальник-то? Михаил? Ты ведь все про них знаешь? — спросила не без насмешки Дарью Матвеиха; подначивали они ее иной раз Степановым ухажерством.

— Уж так, бабы, велик, что страх. Агромадный начальник! Бають: не токо ево, а и женку на большой казенной машине возють. Скажем, надо ей прогулку изделать — и пожалуста: садися! — сообщила Дарья, знавшая действительно кое-что про сынов Северинова.

— Велика ль штуковина — машина! Нонече их у людей вона скоко! — сказала Аграфена.

— Дак той свои: содержать следовает. Чай, за заработанные денежки купленные, — проговорила Варвара.

— Кто за свои купил, а кто — за легкие, — поправила ее Марья.

— Бабы-то иные вовсе ошалели. В бархате да в золоте хочуть ходить, — сказала Дарья. — Али, к примеру, иные сытые телухи хари свои моють простоквашей.

— Эт зачем? — удивленно спросила Варвара, начинавшая легонько сотрясаться от внутреннего смеха.

— А чтоб век красивыми быть.

— Две жизни, видать, прожить хочуть, — засмеялась Матвеиха, держа на растопыренных пальцах блюдце.

— Посуды простой они тожить гнушаются. Ищуть германьский хвархвор. У них, стало быть, сирвиз красный есть. Ложки, вилки — не железные, а чистого серебра. Во как живут сынки Северина!

— Понятное дело: кто из грязи — тот в князи, — сказала Варвара, добавляя в чайник какой-то душистой травки, так что по комнате сразу же распространился тонкий, бодрящий аромат, и лица старух повеселели.

— Сам Толстой-то, на картинке видала, в посконной рубахе ходил, — заметила Марья. — А они, вишь, как баре.

В дверь довольно требовательно постучали, Варвара крикнула: «Входи!», и на пороге возник в своем сером, обтерханном понизу плаще и с остроносым, до глянцевитости выбритым лицом Юзик. Он потянул ноздрями самоварный дух, оглядел нехитрые закуски, и по выражению его лица было видно, что он не прочь подсесть бы к старухам, однако те его не пригласили к столу. Юзик переступил ногами, и на тонких, поджатых губах его зазмеилась холодная, хитрая улыбка, смягчившая строго начальственное выражение лица.

— Придется, родные, завтра выйти в поле, — проговорил он как можно мягче, что ему плохо удавалось, голос его, по обыкновению, скачуще подпрыгивал. — Надо прикончить лен. А то как бы белые мухи, понимаешь, не полетели. Мы вас просим потрудиться последнюю неделю. Я, понятно, действую в рамках и от имени, так сказать, директора, — Юзик замолчал, продолжая поглядывать на самовар.

— Такой ты геройский дядя, а, вишь, не могешь без нас совладать. Со льном-то! — засмеялась Матвеиха, нарочно поднося ближе к его носу распространявший приятный запах пирожок.

Юзик выпятил больше грудь, чтобы внушительнее выглядеть, пришлось, однако, проглотить насмешку, и он проговорил все так же учтиво:

— Временные трудности, родные. Совхоз на подъеме.

— Чегой-то никак тольки он при вас не подымется, — сказала Марья.

— Трудности, так сказать, переживаемого исторического момента. Идея ускорения!

— Уполне понятно, — кивнула Фекла.

Юзик хлопнул ее по плечу:

— Дирекция учтет, Фекла Ивановна, твою сознательность.

Варвара кольнула его глазом:

— Приперла нужда, — вишь, про отечество вспомянул!

— Седня вспомнил — завтра опять забудеть, — засмеялась Марья.

— Напрасно так говорите, — сказал Юзик, — для нас, то есть для дирекции совхоза, социальная справедливость, обрисованная в лозунгах текущего момента, — наперед всего.

— Ну ты добряк известный, — кивнула Варвара.

— Совсем необоснованное высказываешь недоверие.

— Останется под снегом лен, — чай, по головкам не погладют. Вот она и вся твоя соц… социальная-то справедливость, — снова поддела завхоза Марья. — А я тебя, Семеныч, вместях с Кармановым седня во сне видала.

Юзик улыбнулся концами серых губ:

— Какого же, любопытно, направления сон?

— Будток вы очутилися в аду. Да вот чудеса: сидели вы тамка за богатым столом… с чертом. Не к ночи сказано.

Матвеиха всплеснула руками:

— Неужто с рогатым? Ловкие — и тама пристроились!

Юзик хохотнул, но тут же снова взял свою роль серьезного человека:

— Нелепый сон.

В дверь постучали, и вошла Тишкова Варвара.

— Здравствуйте, товарищи. Ну что, долгожители, все дирекцию ругаете, а она вас вот в какие хоромы поместила!

— Ну да, за верству бегать по нужде, — сказала Варвара.

— Внедрим канализацию — исправим положение, — пообещал Юзик.

— Покеда ты внедришь — мы копыты откинем, — усомнилась Марья.

— В плане на пятилетку канализация стоит, — пояснила Варвара, направляясь к порогу.

Около двери Юзик обернулся:

— Уверен, что вы ощутите, так сказать, плоды прогресса, то есть будете пользоваться указанной канализацией. Слыхали, что заявило руководящее лицо: в плане стоит! Раз в графу попало, то оттуда не выскочит, потому что на рубежах перестройки план — это фундамент! — Он поднял указательный желтый палец: — Вы же, товарищи старушки, со своей стороны, должны проявить понуждение к благодарности за такие, как сказать, блага.

— Блага! Петушиного крика не слыхать. Мы, чай, усохнем без такой музыки, — заявила Марья.

— Что такое петух? Анахронизм! Разве в петухе вопрос? — усмехнулся Юзик, как человек, который знает, в чем состоит истинное крестьянствование.

— Ты нам речугу не толкай, чай, не дурней тебя, — пошла в наступление на него Варвара, — не построите рядом хлевы — будем жаловаться!

— Вы только не пугайте. Привыкли горлом брать, — сказала строго Варвара Тишкова, выходя из квартиры.

Юзик сунулся было за нею, однако остановился.

— Мы с Фролом Федоровичем надеемся! — Он фукнул, что у него всегда выходило, когда подделывался под простачка, и с поставленными дыбом бровями еще выразительнее поглядел на стол. Варвара крякнула, однако за стол его не посадила.

— Ладно уж, — сказала Марья, — уж… придем.

— Люблю я вас, родных… — почти пропел Юзик, потряхивая головой и продолжая коситься на стол. Он вышел, держа торчмя спину, — ему казалось, что такая поза соответствовала его положению какого-никакого, а все-таки начальника.

— А я-то думала, что школьники подняли весь, — сказала Варвара.

— Без нас-то, старухи, видать, не обойтись, — вздохнула Марья. — А Юзик к самовару ладился.

— Привык на дармовину, чай! — заругалась Варвара.

— А што? Сходим-ка, бабы, на погост? — предложила Марья.

— И то! Давно не наведывались, — поддержала ее Дарья.

III

Тем временем приехавший вчера поздно вечером старший сын Степана Михаил сидел около распростертого старика отца. Он был тучен и тяжел, так что немного конфузился перед костистым и запалым родителем; всем своим видом Михаил выказывал послушание и сердечность, но от тяжелых и еще зрячих глаз Степана не укрылось, что старший сын приехал скорее для отвода глаз, чем помочь ему, и догадывался, что не возьмет его с собой на жительство. Михаил косился на нечистые наволочки, на пожелтелые фотографии в рамке, где была изображена их ближняя родня, находил себя в большом, съехавшем на нос картузе и незаметно хмурился оттого, что он — такой теперь человек — вышел из столь убогого гнезда и является сыном старика, забытого даже богом. Он видел, что отец всеми фибрами цеплялся еще за жизнь, как все злые люди, и, глубоко в душе желая ему смерти, он внешне проявлял внимание и заботливость к нему. Он вспомнил высказывание одного крестьянина: «Старики дорожат жизнью больше, чем молодые. В старости жизнь дороже», — находя его очень верным, прибавив от себя: «А деспоты дрожат за нее вдвойне». Думая так, Михаил Степанович, конечно, не допускал мысли, что он сам — семя родителя, повторение его облика; он бы понял, что это так. Михаил знал, что большинство сотрудников на службе ненавидели его, считая несправедливым, жестоким и мстительным, но он также знал, что все эти люди, копошащиеся в бумагах внизу, просто завидовали ему. Допустить же своего сходства с отцом Михаил Степанович никак не мог.

Старик как будто забылся на мгновение и лежал, точно мертвец, с закрытыми глазами, потом он поднял тяжелые красные веки и с близкого расстояния, прямо взглянул в глаза сына. Он покопошился и сел, привалившись к спинке кровати, и по его цепким, жилистым рукам Михаил определил, что он еще не стоял перед своим гробом. Как его сын он старался вызвать в своем сердце чувство жалости к нему, но у него это не выходило. Он только всеми силами удерживал на лице выражение сострадания. Но одновременно истинное сострадательное сыновье чувство боролось с его равнодушием: перед ним ведь находился больной отец!

— Зачем ты приехал? — тихо спросил старик, продолжая своими тяжелыми, свинцовыми глазами смотреть на него.

— Разве я не твой сын? — спросил и Михаил, выдерживая взгляд отца.

— А ты им когда-то был? Сыном? — На губах Степана показалась насмешка, которая сильно задела Михаила.

На это сын ничего не ответил и соболезнующе вздохнул. Они помолчали. Но доносившееся с воли чулюканье воробьев вызывало в чувствах старика сознание жизни, за которую и правда он судорожно, из последних сил, ухватывался руками.

— Илья пишет тебе?

— Я в ем, в гаденыше, не нуждаюсь! — отрезал Степан.

По его ответу Михаил догадался, что младший брат совсем забыл отца.

— И в тебе — тоже. Уезжай — не заплачу.

— Батя, я приехал не ради ссоры, а чтоб повидать тебя, — мягко выговаривая слова, ответил Михаил.

Должно быть, старик очень хотел, чтобы слова его выражали правду, но, взглянув из-под патлатых, жестких бровей в самую глубину глаз сына, он понял, что тот был совершенно равнодушен к нему и лгал, говоря так. Он покачал своей тяжелой головой.

— Скажи-ка на милость, я-то не знал, что ты у нас такой добряк, — бросил Степан, показав в короткой бороде полусъеденные зубы.

— Я не хочу, батя, напоминать о твоей доброте, я не злопамятен. И знаешь что: я… — он на мгновенье замялся, — приехал за тобой, — последние слова Михаил выговорил почти торжественно.

Старик неверяще смотрел на сына. Добродетельная улыбка продолжала держаться на лице Михаила.

— Да, за тобой! Можешь думать обо мне как угодно.

— Успокойся и не отчаивайся: я никуды не поеду, — бросил отец, — и не просил тебя приезжать. — Степан прикрыл глаза складками нависающей кожи и тут же открыл их, чтобы лучше определить выражение лица сына. Он не обманывался: глубоко в душе Михаил был рад тому, что старик не желал трогаться с места. — Я помру тут, тут! — жестко повторил он и, помолчав, спросил с тяжелым придыхом: — Илья-то счастлив?

— Не знаю, — коротко ответил Михаил.

— Сучий сын! — Еще жестче сказал старик, снова показав зубы.

— Кто? — переспросил сын, не поняв, о ком он говорил — о нем или же о младшем брате.

— Ты! В первую самую очередь — ты!

Слова отца хлестнули по лицу Михаила, однако ему следовало… для удовлетворения самого себя быть великодушным до конца, и он остался им. На его лице продолжало держаться то же выражение сыновнего участия, хотя он и отшатнулся, будто под ударом, от отца.

— Нехорошо, несправедливо с твоей стороны, отец, — слегка, нераздражающе пожурил он старика.

— Заруби на носу: ты — это я! Нет, хуже, несравненно ты еще хуже, Мишка. От самого рождения еще хуже! Тебе людей нельзя доверять.

— Молчи, несчастный! Молчи! — попросил сдержанным тоном Михаил.

— Что, соль на самолюбие? Я ж вас, сволочей, растил, — Степан всхлипнул, но сейчас же взял себя в руки, опять будто оделся защитной броней: не просил он ни у кого к себе любви. Хотелось одного — отверженно умереть. — Ты — деспот вдесятекратно больший, чем я! Ты вдесятекратно грамотный деспот! — выкрикнул он еще, но скорее не от злости — от бессилия, насупился и отвернулся, тихим голосом попросил затем: — Там еще осталось в бутылке… Давай прикончим.

— Эх, батя, а я-то тебя… люблю, — проговорил с бормотанием Михаил.

Старик буравяще глянул на него, отчего сын крякнул и замолчал; угадал Степан, что, может быть, им руководило сейчас сыновнее чувство, но он — как лошадь под гору — уже не мог остановиться… Не мог проникнуться любовью даже к своему сыну, ибо знал, что был брошен на произвол судьбы. А в эту минуту, только сейчас, он понял, сколь страшно лежать в четырех стенах отверженным! Хотелось сказать сыну ласковые слова, размягчиться, заплакать, сделаться маленьким и жалким, чтобы пожалел сын… и тогда бы он стал умолять Михаила взять его к себе. Если бы у Михаила возникло сейчас, в такую важную минуту, чувство любви к старику, то, может быть, души их соединились бы, согрели одна другую, и они испытали бы истинное, глубокое и наивысшее счастье… Но этого, однако, не произошло потому, что тайная сила зла оказалась — как это часто бывает в жизни — сильнее любви. Разговор их потек мягче, согласнее, но каждый из них чувствовал, что они не приблизились друг к другу ни на один шаг; они просто обманывали себя, испытывая маленькое удовольствие от проявляемой внешней доброты, но в зачерствелых, одубенелых их душах таился густой мрак… Блеснувший же в душе старика проблеск — то была надежда, что сын приехал с добрым сердцем к нему, — быстро угас, когда он убедился, что не любовь привела его на родительский порог.

— Ты сейчас маленько прихворнул, батя, а как станешь покрепче — приеду за тобой. Нечего тебе тут сидеть одному, — проговорил почти ласково Михаил.

Старик не смотрел на сына. Ему нечего было больше выяснять; по тону его голоса он не обманывался — сын говорил ненужные слова, чтобы на коротенькое время им обоим было хорошо. Степан тяжело покачал головой, и на губах его застыла горькая насмешка.

— Тебя пригнала совесть, — выговорил четко старик.

— О чем ты? Какая совесть? — пожал плечами Михаил.

— Побоялся, что я околею. Хочешь замазать передо мною свою черствость. А больше даже и не совесть, а страх, что прокляну.

— Не смей так говорить! — вскрикнул Михаил, вскочив со стула.

Они больше не сказали ни слова; посидев немного, Михаил как-то боком, будто боялся разбудить старика, вышел из комнаты. Через час он уже сидел в вагоне — выехал к себе в Киров.

IV

Печально и тихо было в этот осенний день на погосте. Молчаливо и бесстрастно стояли старые елки над бурыми, затравевшими могилами. Редко уже чья нога ступала сюда — в забытый, никому не нужный уголок… Скорее, наведывалась чья-нибудь равнодушная к праху усопших коза, — тут всегда можно было поживиться нежными листочками и тонкой кожицей молодых побегов. Печальны, дики и заброшенны сельские кладбища в России! Здесь нет ни дорогих, мраморных, стоивших большие тысячи памятников, ни пышных цветников, ни аккуратных дорог-переулков (додумаются еще дать им названия) — всего того, что мы видим на тесно уложенных и чрезмерно ухоженных кладбищах больших городов. Здесь все дико, привольно, да праху и не требуются ни мрамор, ни речи, — ему куда дороже скромное и тихое уединение сельского погоста… Скорее ощутишь тут, в великой заповедной тишине, присутствие чьей-то скорбящей души. Побуревшая трава густым частоколом дыбилась между могилок. Из дикой повители выглядывали вросшие в землю ограды и деревянные кресты. Сбоку погоста весело и беззаботно зеленели молодые елочки, торжественно и празднично полыхали, от низа до макушек облитые позолотой сестрицы-березки. Все так же величаво, как и сто лет назад, стоял чуть на отшибе старый и могучий дуб, обнимая своими сильными, жесткими, корявыми руками все окружающее пространство. Он один из всего живого и растущего мог понимать значение и величие вечности, даже бессмертия, потому что только он один здесь познал безжалостную силу веков, пронесшихся по земле и превративших в прах и тление все некогда цветущее… Марья на мгновенье залюбовалась красавцем дубом. Светлые слезы потихоньку и неприметно копились в глубине ее глаз. Он также стоял и царствовал, когда хоронила свою мать, и также безропотно шумел, когда стояла она над свежей могилой утонувшего сына.. Ясно, будто происходило вчера, высветилась в памяти картина… как неслись по накатанной дороге мимо погоста и этого дуба свадебные сани, а она, молоденькая, замиравшая от счастья, привалясь к крепкому Егорову плечу, бог знает чему смеялась… Не одна Марья любовалась дубом. Те же самые чувства — светлой скорби — охватывали и ее товарок.

Дарья украдкой смахивала рукавом плисового жакета слезу, стыдясь перед бабами за слабость. Глядя на дуб, она вспоминала и свою молодость, и убитого где-то в Польше мужа, и разлетевшихся по свету детей. Притихла в печали даже вечно неунывающая Матвеиха; она заметнее припадала на больную ногу, тоже вспоминая своего невезучего, недотепистого, не вернувшегося с фронта мужика Ерофея. Варвара по внешнему виду казалась спокойной, невозмутимой и величавой. Марья украдкой поглядывала на нее, гордясь своею товаркой — ее видом. Сколь выпало на ее долю горя, а вот же не согнулась и дай бог какой самой царице так выглядеть! Мужик Варвары Степан был шального характера, случался с ним грех, когда он ввязывался в драки, — раз она и нашла его под этим дубом сильно избитого. Но только одна Варвара знала, какая незапятнанно-чистая душа была у ее мужика Степана. Аграфена начала ронять слезы еще до подхода к погосту. Таким же осенним холодным днем хоронила она своего Федора — нашла его, израненного, смерть пять лет спустя после войны… Они тихо, от могилки к могилке, подвигались по погосту. Многих, очень многих могил уже не узнавали! Такова сила времени.

— Маланья Хлопьева… пухом ей земля, — указала рукой Дарья на бугорок, над которым горюнился покосившийся дубовый крест.

— Да, золотая была душа! — горячо отозвалась Марья.

— А Василий, сын, видать, давненько не заглядал на материнскую могилку, — сказала Аграфена.

— Все торопются жить. Грех ему! Маланья-то через Василья много настрадалась, — сказала Варвара.

Марья поправила крест, проговорила:

— Не дуже-то его боятся, греха.

Легкий осенний ветер высоко шел по верхам кладбищенских деревьев, а внизу, на бледном солнечном свете, было затишно и еще сравнительно тепло.

Остановившись над могилой Нюры Куропаткиной, они долго смотрели на немой камень у изголовья ее праха. Над камнем стояла почерневшая от времени крохотная часовенка, и в углублении, за стеклышком, виднелась пожелтевшая карточка молоденькой и наивной девчонки. Старые женщины сотворили знамение и, не молвя ни слова, боясь словами нарушить священную тишину, прошли дальше. Под набирающей силу елью, по обеим ее сторонам находились две могилы — Марьиного сына Матвейки и мужа Аграфены — Федора. Ель росла как раз между ними. По правую руку, шагов на семь — десять в длину, находилось место захоронений рода Тишковых. Тут покоились дед, бабушка, отец и мать Марьи. Рядом с Матвейкиной могилой лежала сильно осевшая могила Марьиной матери. В ложбинке стояла вросшая в землю скамеечка, и старые женщины опустились на нее. По другую сторону ели, у изголовья могилы Аграфениного мужика Федора, исступленно краснел куст калины. Тяжелые и густо налитые ягоды, как бусы, унизывали и гнули книзу ветки. Марьи почудилось, что, когда они опустились на скамейку, от могил отлетел тихий ангел. В душе ее было чисто, просветленно.

— Буйная ягода! Ты когда тут куст-то посадила? — спросила Варвара Аграфену.

— По-за летось. Думала, смерзнеть нонешней зимой. А вот же — уцелел! — Аграфена расправила тяжелую кисть с ягодами.

— Чо, Марья, надумала ты ставить ограду? — обратилась Матвеиха к Марье.

— Ограда-то немалая. Йде ж мне ее взять-то? Да и не знаю я, бабы, докуль выгораживать. Сама в точности не знаю, где дедова и бабина могилки? Кому ж тут ходить? Все одно: што с оградой, што открыто.

— Вовсе не к чему, — подтвердила Варвара.

Взгляд ее упал на свежий могильный бугор около куста волчьей ягоды — шагах в пяти от Федоровой могилы.

— Не лыткинский кузнец там положен?

— Он и есть, — кивнула Матвеиха.

— Што ж ен так, ни с того ни с сяго помер-то? — спросила Аграфена. — Вроде силен был мужик: я его месяца три как видала. Чистый борец!

— От потайной болезни помер. Верней сказать, кару за оскверненье материной могилки понес. Рядком, видите, бугорок? То могила его матки. Шел Семен с дружком мимо погоста. Они, басурмане, в худяковском сельпе были — возвращались, понятно, с водкой. Ну, и охотца им стало нажраться. Заворотили сюды. Семка, ясно дело, и знать не знал, иде могилка-то материна. Видють — бугор. Сели. Выжрали прямо на могилке родительницы две бутылки, начали горланить песни и гадить. И тут чуеть Семка — он про то рассказывал, — што его ктой-то притягиваеть, гнететь к земле. Хочеть он, стало быть, встать, а силы нету. Не могеть оторваться. Товарищ по выпивке — тот вскочил, стал надсмехаться над Семкой. А Семка вдруг сделался так бел — што коленкор. Зуб на зуб не попадаеть. Говорил потом, как воротился домой, будто услыхал голос матери своей. Укоряла, стал быть, его. Кой-как вскочил он на ноги — и что есть духу кинулся бечь с погоста. Враз протрезвел. А к утру ни с того ни с сего слег Семка. Подковы руками гнул, а тутка не хватало силенок, чтоб с кровати встать. В одну неделю сделался страшен, черен, до того исчах — стал его качать ветер. Поехал в клинику, тама тюкали-тюкали, никакой болести не нашли. Так и истлел… Ден через пять отдал богу душу.

— Нечистая сила, должно, прикинулась, — сказала, перекрестившись, Аграфена, когда Матвеиха замолчала.

— В скверности век, известно, не сживешь, — сказала Марья поднимаясь.

Все встали следом за ней и тихо вышли на дорогу. Марья задержалась около могилы сына и вышла из погоста последней. Когда она была уже у самой опушки, ей почудился тихий оклик — чья-то стосковавшаяся по ней душа призывала ее: «Маня!..» Она торопливо оглянулась — нигде никого не было. Ей показалось, что она узнала Егоров голос. «Да это ж меня смерть покликала», — подумала Марья с полным спокойствием.

V

После ухода сына Степан задремал на короткую минуту, и ему пригрезилась вся в белом, молча и с укором глядевшая на него… Анна Куропаткина. «Ты — злодей!» — сказала она ему, тут же исчезнув. Степан очнулся в холодном поту. Неверующий, он, однако, перекрестил свой лоб, судорожно проговорив: «Господи, помоги! Спаси меня!» Но обращение к богу не принесло ему облегчения. Какое-то сверло крутило винтом его душу. «Нету на мне вины за твою смерть. Нету!» — оправдывался Степан. Давно истлевшая, несчастная эта Анна, явившаяся уже не первый раз ему во сне, погнала Степана на кладбище. Он сам подивился себе, откуда у него брались силы, и даже не заметил, как очутился уже на половине дороги, в поле. Великая осенняя тишина разливалась кругом… Высоко в небе угасал горько-печальный зов отлетающих журавлей. Степан желтыми сумрачными глазами оглядывал распростершееся над головой небо, поражаясь его могуществу, ненавидя и завидуя ему, точно какому-то человеку, за его бессмертие, за то, что сам он, Степан, уже стоял одною ногою в могиле. А ему… хотелось жить также вечно, как и небу. «Лгете вы все, что греете любовью друг друга, — думал он, чувствуя себя среди поля особенно одиноким и несчастным. — Каждый подминает слабого. На том стояла и ныне стоит жизнь. А почему я, спрашивается, виноватый, ежели не дал тебе транспорту? А почем ты знаешь, что осталась бы живой? Все равно пошла б на тот свет. Две жизни никому не дано. Мы все перемрем… — подумал он как-то машинально, тут же отогнав эту мысль. — К тому ж надо было хорошенько просить. Язык бы не отсох».

Чем ближе подступал погост, тем страшнее становилось Степану, точно там ожидало его тяжелое испытание. Замолить перед ее прахом вину, покаяться, пожалобиться, может быть, даже поплакать в предчувствии скорого своего конца — вот чего всеми силами души хотел сейчас Степан! Но не исчезала, не проходила и другая мысль — властвования над Ваньками и Нюрками. «Нет, я смирен, всех люблю. Господи, ты ведь слышишь? Всех до единого люблю, скорблю обо всех несчастных!» Но другой, неподкупный голос заглушил кающийся: «Все лгешь. В тебе — сатана, и ты подохнешь». Ему казалось: чтобы спастись, надо было налечь на старые ноги, спешить к несчастной Анниной могиле… Кроваво-червленый лист кладбищенских берез и осин пах тлением, закатом жизни. Могильный дух почуял Степан и в густом запахе еловой хвои. Какой-то инстинкт вел верно Степана к могиле Анны. До сих пор он один раз лишь мельком видел ее. И все шептал и шептал серыми, деревенеющими губами: «Спаси, господи! Хочу жить, хочу жить!..» Он истово веровал, что покаяние перед прахом учителки Анны даст ему не одно лишь облегчение, но отвратит кару — скорую смерть. «Ах, стать бы дитей! Обрести б счастье ребенка!» Желание это было несбыточным, оттого нелепым и глупым, но оно же вызвало воспоминания той своей поры, когда он, невинный, беззаботный, под шорох материнской молитвы засыпал в люльке. Слезы умиления брызнули из глаз Степана.

Вот она наконец-то, ее могила… Степан, сгорбившись, остановился около нее, затравленно обежал взглядом заросший травою бугорок; все более умиляясь, опустился, будто кто толкнул его в спину — на колени.

Вдруг он увидел молодые, широко раскрытые, проникающие в самую его душу глаза покойницы, и ему сделалось так страшно, что старик весь затрепетал и покрылся холодным потом. Даже почудилось, будто это была она сама, вставшая из гроба, живая. Весь сотрясаясь от дрожи, он плохо слушающейся рукой хотел окрестить могилку, но только дернул плечом и сунулся на колени.

— Прости меня, родная. Сыми камень… Прости, прости, прости! — повторял Степан, точно в этом его заклинании было спасение; он поднял голову — теперь на пожелтевшей карточке в ее лице было другое выражение — насмешливости; вскочив на ноги, он начал суетливо поправлять похилившуюся часовенку. Глаза Анны, куда бы он ни ступил, следили за ним. Неосознанный ужас охватил Степана.

— Над кажным из нас рок. Ты про то знай, — точно надеясь, что она его услышит, проговорил Степан. — И мы все, девка, смёртны. Одни — раньше, другие — попозже. Всех, родная, возьмет землица. Она ненасытная. А транспорту я тебе… не мог выделить, — забормотал он торопясь, точно боялся, что его кто-то остановит. — Не было как раз в то время. Ничего не было. Даже ни одного свободного коня. «Врешь, подлый, был!» — сказал чей-то ясный голос. Степан озирался по сторонам, — за ним только следили одни непрощающие, прямо направленные на него глаза Анны с фотографической карточки. И ему сделалось так невыносимо жутко, что он бросил поправлять ограду и почти побежал трусцой, сколько хватало сил, прочь от ее могилы, вон из кладбища. Его бил озноб; прыгало, раздваиваясь, выглянувшее из-за облака и отчего-то зеленое солнце. Не помня как, миновав притихшее, вспаханное под зябь поле, он вошел в холодный редкий осинник. Выйти же из осинника уже не хватало никакой мочи. Все чувствовал, что за ним, сзади — глаза учителки. Оглядываться он боялся. Как-то торчмя сел, привалился к толстому осиновому стволу, хотел крикнуть, излить душу кому-то, что надо было ему еще зачем-то жить, жить, жить! — но безжалостный, тупой удар кинул его ниц к земле и погасил свет…

VI

Уже второй месяц было пустым — после смерти Луцкова — место заместителя председателя райисполкома, но Митрохин не торопился делать назначение: нужного человека в районе не так просто сыскать. Ему не хотелось, чтобы попался похожий на Луцкова. Но о покойниках, известно, не говорят плохое. В последнее время ухудшились его отношения с первым секретарем райкома Быковым. В душе своей Митрохин считал, что такие работники, как Быков, вредны для жизни. В свои сорок восемь лет Митрохин был опытен в жизни, прошагав по житейским ступеням, с самой низкой — после окончания торгового техникума безвестного товароведа — до нынешней должности руководителя Советской власти в районе. Быков, искавший во всем правду и истину, представлялся Митрохину отжившим свой век Донкихотом. Быковы не понимали одного: что сколько существует на свете людей, столько и истин, а правда хороша та, которая необходима жизни. Митрохин не сомневался, что рано или поздно, но Быков споткнется и падет. Он не копал под него, но тайно ждал его падения — ради интересов дела, — иначе Митрохин думать не мог. Присматриваясь к работникам среднего районного звена, Митрохин остановил свое внимание на Тишковой Варваре. Он безошибочно определил, что этой властной бабе вовсе не место сидеть в общепитовской точке. Тем более что она показывала культурный рост — поступила на заочное отделение в институт. На другой день после совещания работников торговли и питания, на котором выступила Варвара, Митрохин вызвал ее к себе. Варвара в назначенное время — к девяти часам утра — явилась к нему, по дороге обдумывая тактику обращения с ним. Она знала о вакантном и солидном месте и тайно надеялась его получить. Скромно и строго одетая, в своем темно-зеленом, наглухо, под самое горло, застегнутом платье, в сереньком, простеньком платке, твердой походкой она вошла в председательский кабинет. Митрохин сидевший под портретом Маркса, с большой аккуратностью ставил на бумагах свои замысловатые, с завитушками подписи. Варвара еще от порога оглядела просторный кабинет и в особенности строгий длинный стол заседаний, обставленный со всех сторон стульями, ревниво примерив себя к роли хозяйки этого кабинета. Однако выражение ее лица было строгое и покорное. Митрохин, кончив подписывать, отодвинул бумаги, поднял круглую, как большой кочан, высоко подстриженную — торчал только рыжеватый хохол — голову, подумал: «Жох-баба! Но такие-то и требуются на нынешнем этапе. Меня ей не подмять, а замена — в случае куда перекинут — как раз верная».

— Как дела, Варвара Степановна? — Митрохин пересел из-за стола в старое креслице напротив нее.

— Какие у нас, Дмитрий Севастьянович, дела? Из кулька, как говорится, в рогожку. Клиентуры ни черта нету! Да и стол не богат.

— Узковат горизонт там сидеть? Ты ведь у нас ухватистая! В хорошем, имею в виду, смысле. Не окостенела в быту: учиться поступила.

Варвара скромно усмехнулась, глядела на председателя с почтительностью.

— На любую работу согласная.

— Сколько я знаю, Варвара Степановна, ты любишь порядок?

— Без него — как в стаде без пастуха, — ответила скромно Варвара.

— Правильно, — кивнул головой Митрохин, — а демократам не доверяю. Цену себе набивают.

Митрохин помолчал и, тучно поднявшись, потрескивая свежим паркетом, прошелся вдоль стены.

— Садись на стул моего заместителя. Уверен, что вытянешь. Под твое начало — вся торговля, коммунхоз, быт — словом, дела много.

— Ой, что это вы, Дмитрий Севастьянович! — замахала руками Варвара.

— Уверен: работать будем дружно, сплоченно. Если ты не возражаешь, пойдем сейчас к Быкову. Он теперь у себя.

Она с тактом подчиненного человека шагнула следом за Митрохиным в кабинет первого секретаря. Заведующий общим отделом Огурцов, уложив в папку бумаги, вышел, и проницательные глаза Быкова обратились вопросительно на Варвару. Она почувствовала неловкость и кашлянула.

— Наша активистка, — представил Варвару Митрохин, — ты ведь ее знаешь.

— Какое ко мне дело? — спросил строго Быков, кивнув Варваре сесть.

— Я думаю, Владимир Федорович, что Варвара Степановна вполне подходит на должность моего заместителя, — осторожно проговорил Митрохин, внимательно наблюдая за выражением лица Быкова. — Требовательная, справедливая. Главное — организаторская хватка, — продолжал Митрохин. — Не в пример нашей бабне…

— Я хорошего мнения о наших демьяновских женщинах, — заметил Быков.

— Понятно, неверно чернить всех, — согласился Митрохин. — Словом, я не вижу лучшей кандидатуры. В институт управления поступила.

Быков взглянул в широкое жесткое лицо Варвары, и что-то насторожило его. Он мало знал эту женщину, а то, что знал, было не в ее пользу. Но Быков никогда не приговаривал человека, даже самого низкого, и всегда отыскивал возможность найти в нем хорошие черты.

— В ее обязанности будет входить, как ты знаешь, торговля, бытучреждения, финотдел, а с этой стороной Варвара Степановна знакома. По части финансов я помогу. Убежден, что она справится с такой работой, — настоятельно проговорил Митрохин.

— Дело покажет. Должность тяжелая. Покажет дело и отношение к людям. Жуликов не щадить, невзирая на посты. За сокрытие фактов хищения будете нести личную ответственность вы. В течение недели дать мне точную справку о состоянии дел в торговой сети и общепите. Там много темного. Вы скрыли от меня, — обратился он к Митрохину, — что заведующий райпо Шлепаков был полицаем во время оккупации.

— Но он отбыл наказание, отсидел восемь лет.

— Это я знаю. Однако права занимать пост заведующего бывший холуй оккупантов не имеет. Занятная логика, не правда ли: инвалиды Отечественной придут просить маслица у бывшего полицая?

— Выгнать, об чем разговор! — отрезала круто Варвара, однако не возмущавшаяся таким фактом раньше — ей были известны деяния Шлепакова.

— Хорошо. Дело покажет, — повторил Быков, отпуская Варвару, дав после раздумывания согласие на оформление ее.

Он попросил Митрохина задержаться.

— Вот что, — сказал жестко Быков, когда закрылась дверь за Варварой, — никаких представлений в Смоленск в отношении поощрений и прочих облагодетельствований Сизоненко мы давать не будем. Он привык к похвальбе, как черт к хвосту. Рабочие завода его ненавидят. За три года не построил ни одной квартиры остро нуждающимся. Но зато себе отхряпал домину о десяти комнат. Надо выяснить, на какие средства, не запустил ли наш милый директор руку в заводскую казну? Быстренько он нашел кровельное железо. Откуда оно взялось?

— Ты, может быть, забыл, Владимир Федорович, кто его брат? — осторожно напомнил Митрохин.

— О брате, о том, что тот использует свое служебное положение в личных целях, я уже докладывал Мартынову. Дидкова от должности заведующего торготдела также необходимо отстранить. Как можно скорее! Он жулик и пригрел жулье. Его деятельностью придется заняться следственным органам.

— Дидков — старый, кадровый, руководящий работник, — напомнил Митрохин.

— Тем он и вреднее, что жулик с большим опытом. Теперь вот какой вопрос, Дмитрий Севастьянович… — Быков остановился, поднялся из-за стола и медленно прошелся вдоль стены; видно было, что он испытывал затруднение в том, о чем хотел говорить. — Речь идет, видишь ли, о доме твоего брата. Он его построил не на свои средства. Материал — стройуправления, казенный, неоплаченный. Пусть немедленно сдает дом жилуправлению — в противном случае им займется прокуратура.

— Мой брат — честный и незапятнанный человек. Про то знает весь Демьяновск. У него имеются документы.

— В том-то и беда, что никаких документов нет.

— Мы ведь с тобой руководим районом. Не в интересах дела нам вести между собой войну, Владимир Федорович.

— Как понимать, Дмитрий Севастьянович, эти самые интересы. Завтра, к концу дня, я проверю — сдаст ли твой брат дом.

Митрохин молча, с холодным спокойствием укладывал в свою богатую, из тисненой кожи, папку бумаги. Он постоял около стола, ожидая, не скажет ли тот что еще. Но Быков молчал, надевая свой порыжелый, продубленный ветрами и дождями плащ.

Когда Митрохин уже взялся за дверную ручку, Быков сказал еще:

— В таком грехе замешан не один твой брат — в казенную казну запустил руку Дурылин, начальник стройуправления. Деятель, как известно, отстроил твой личный дом. Ты же, Дмитрий Севастьянович, не поинтересовался — за счет чего он строил? Словом, рука руку моет… Только государство нам — не пасынок, и мы с тобой призваны оберегать его интересы. Дурылина немедленно от работы освободить. Если же в короткий срок не уплатит долг, передадим дело в следственные органы. Выясни также, сколько должен ты. Вечером сегодня мне доложишь. Инвалиду войны Кривцову, рабочему котельного, дать квартиру, в которую вселился проходимец Дубенко — работник торговой базы. Накажи Антонова за то, что он нарушает законы и раздает квартиры по приятельству. Дубенко из этой квартиры немедленно выдворить!

— Но Дубенко стоял на очереди, — заметил Митрохин.

— Меньше года. А инвалид войны Кривцов, кстати, прекрасный рабочий, уже пять лет. Пусть в райжилуправлении не шалят шалуны. На среду мы поставим вопрос о них на бюро райкома. Подготовь мне материалы, невзирая на лица!

Следом за Митрохиным в кабинет вошел, тяжело отдуваясь, Карманов; собрав оборочкой губы, с выражением почтительной покорности на кирпично-красном лице приблизился к столу.

— Здравствуйте, Владимир Федорович. Вызывали меня?

— Садись, товарищ Карманов. Не нашли больше места, где строить птицефабрику? Обязательно надо было сносить Колучово?

— Так тут не во мне вопрос. Приезжали архитектор и начальник райагропрома.

— А ты им не мог подсказать другое место? Разве мало поросших кустарниками пустырей? Ты, однако, не только не возразил, но ратовал, чтобы поскорее запахать деревню. Еще у тебя там есть геройский завхоз. Если этот деятель не убавит пыл, найди на его место другого человека. Демагог воинственный! Выдирать из почвы крестьянские корни мы не позволим. Ты идею запашки деревень выбрось из головы! Сие не от ума, а от дубовой дури. Будем наказывать! Не разгоняй тебе неугодных. Люди, Карманов, — не карты в колоде. Запомни хорошенько истину! Ты свободен.

VII

На другое утро, ровно в восемь часов утра, Варвара вошла в свой кабинет. Она воочию почувствовала: здесь сам воздух пах властью. О вчерашней должности с этими меню супов и котлет не желала вспоминать. Секретаря не оказалось на месте. «Надо будет дать циркуляр насчет опозданий», — отметила Варвара, ступая по линялой дорожке к большому и старому, залитому чернилами столу. «Тряпку выкинуть. Дать команду, чтоб постелили ковровую. Не ради моей прихоти. Полезно для посетителей. Стол, видно, из купеческих времен. Чего доброго, выползет клоп. Заменить новым». Прежде всего она исследовала его содержимое. Там оказалось порядочно бумаг, которые проливали свет на деятельность помершего Луцкова. Наложенные резолюции подтвердили то мнение, что Луцков был добряк, любивший делать благодеяния людям. Сверху стопы разных заявлений лежал лист из ученической тетрадки — прошение Жуковой о предоставлении ей квартиры. «Жилье мое то исть комната в старом доме вовсе худа крыша как решето и может завалиться стена подпора слабая», — писание это кривыми буквами, без знаков препинания, очень подходило к характеру Прокофьевны. В углу листа скромным почерком синим карандашом было положено распоряжение Луцкова: «Как жене героически погибшего воина и хорошей работнице выделить вне всякой очереди двухкомнатную квартиру». «Ну нет, Луцков, ты был слишком щедрый. Не полагается ей, горлодерке, таковая квартира», — и Варвара, перечеркнув его распоряжение, крупно и размашисто начертала свое: «Починить крышу, а в новой квартире отказать за неимением оснований». Она твердым пером вывела свою подпись и раз пять то прямо, то сбоку посмотрела на нее. В кафе Варвара подписывала разные мелкие хозяйственные бумаги и не придавала значения своей подписи на них. Теперь же ее положение накладывало особую печать на подпись — она имела пусть не могущественный, но все-таки неизмеримо больший вес. Самой же Варваре между тем как-то еще не верилось, что один ее росчерк уже так много значил в судьбе тех людей, кто обращался к ней. Так просто выведенное слово «В. Тишкова» заключало власть, и осознавать ее было приятно Варваре. «И я тебе не мщу, хотя б должна именно мстить, — подумала она, — за твой длинный бабий язык!» Вспоминая свою брехву с этой бабой, Варвара старалась подняться выше кухонных распрей и могла смело кому угодно сказать, что вынесла такую резолюцию на основании того, что нет возможности помочь. Другое заявление, тоже подписанное Луцковым, — была просьба «подсобить по силе возможности, как инвалиду войны, достать какой дешевенький коврик, потому как линолим дуже вреден моим больным ногам».

«Вот в том-то и беда, что народ стал тянуться к коврам», — думала Варвара, написав на заявлении отказ: «Он вовсе не вреден для любых ног». Дальше находилось заявление Ефима Дудкина с просьбой помочь с жильем тоже как участнику войны; Варвара не успела вникнуть в его суть — дверь тихо скрипнула, и в кабинет вошла секретарь, Марья Ивановна, пожилая, с седым пучком волос на затылке, в старых кирзовых сапогах и в залатанной серой кофте. «Ее вид конфузит учреждение. Придется, видно, подыскать замену», — отметила Варвара, — строго-начальственно глядя на нее.

— Ровно в восемь часов, Марья Ивановна, вы должны находиться на месте, — сказала Варвара строго, однако, тертая и хитрая, прибавила: — Я много слышала о вашей деловитости. Кто там?

— Две молодые учительницы.

— Понятно. Насчет квартир?

— Видимо.

— Надо повесить распорядок приема всем руководящим работникам исполкома. Четко его придерживаться. У самого исполкома чей-то орет петух, а во дворе пасутся козы. Наше учреждение — Советская власть. Чтоб я не слыхала больше петуха! В отношении коз, видно, придется вынести решение об их запрещении в городской черте. За работой аппарата исполкома следить буду лично я. В двенадцать часов мне докладывать, кто, куда и зачем пошел. Ну, зовите учителей.

Впереди вошла, пришмыгивая каблуками сапожек, тоненькая, миловидная, в нарядном зеленом плаще и в красном вышитом джемпере девушка; за нею, еще более оробев, чем ее товарка, выглядывала простенького вида, но тоже чисто одетая, в подбитой мехом курточке, толстушка. «Видать, деревня, — подумала об этой Варвара, — доила б коров. Не хочет мараться. Им нынче чистые, интеллигентные работы, видишь ты, подавай! Нам не за кем было постигать высоты. Ну а ты-то хвост трубой держишь, — перевела она взгляд на миловидную. — Ничего. Жизнь обтешет. Поживите-ка по углам. Пойдет в пользу». Глодала Варварино сердце тайная зависть к образованным чистюлям, в душе ненавидела она их.

— Вы чего просите, девчата? — стараясь выглядеть внимательной и доступной, спросила Варвара, кивнув им присесть.

Те, однако, остались стоять около ее стола.

— Мы в тяжелом положении. Нам обещали квартиры, а оказалось… ютимся по углам, — проговорила тоненькая.

— Сразу подавай хоромы! — пожурила их Варвара.

— Мы не просим хором. Там сыро. Туалет за пятьдесят метров. Холодно.

— Народная, миленькие, жизнь. Государство не может пока каждого ублажить, у него поширше задачи.

— Но ведь и мы тоже государство, — довольно смело напомнила ей миловидная.

— Молодые кадры, — испуганным голосом вставила из-за плеча ее подруга.

— Какие вы кадры — покажет будущее, — сказала Варвара, стараясь как можно приветливее выглядеть, — Не нахожу страшного — годик-два пожить на квартирах. Мы жили похуже. А вообще-то заглядывайте. Я к нашему просвещенью с душой. Всегда рада помочь.

Молодые преподавательницы, потоптавшись еще немного, вышли, и секретарь доложила, что к ней две женщины из ее родной деревни — из Усвятья. Нужно заметить, что сама Варвара очень не любила, когда ей напоминали о ее деревенском происхождении. Как-то коробило это ее. «Кого черт принес? — стала она перебирать в уме баб, кто понаслышке еще оставался в деревне. — Дуська Лыскина, что ль? С Фрузой Гурьевой?» Она остановилась на этих бабах потому, что те всегда отличались горлодерством. В душе ей было даже приятно от одного сознания власти над ними. Первой в дверях действительно показалась Лыскина. На ней было все то же потерявшее цвет пальтишко с облезлым лисьим воротником. «Порядочно ж ты его таскаешь! — отметила Варвара. — Каждому свой удел». Лыскина улыбнулась, припомнив, как вместе с Варварой когда-то воровали в грядах репу и грызли ее в кустах. «Хорошо пристроилась. Всегда ты норовила упрятаться за чужим горбом», — думала она, неловко подвигаясь к столу. Вместо же Фрузы явилась маленького росточка, кургузая, в плисовой курте и в цветастом, с длинными кистями платке женщина, — в первое мгновение показалась незнакомой Варваре. Но, присмотревшись к острому, сорочьему, обсыпанному веснушками лицу ее, она узнала Татьяну Мишину. Варвара хорошо помнила ее язык и всегда побаивалась его.

— Рада вас видеть. Здравствуйте, бабы! — Варвара вышла к ним навстречу из-за стола. — Давненько ж мы не встречались! Все собиралась заглянуть в деревеньку, да заботы. Ну что новенького?

— С места — да в курьер? — засмеялась, показывая остатки зубов, Татьяна.

— Садитесь. Как там жизнь?

— Что ж, наша жизнь — день миновал, и то давай сюды. — Дуська чувствовала, что теперь перед ними сидела не та уже Варвара, которую можно было, как товарку, хлопнуть по плечу.

— Сколько в деревне осталось хат?

— Полтора десятка, — ответила Татьяна.

— Значит, деревня наша под снос, — равнодушным голосом сказала Варвара.

— Рановато ты ее собралась схоронить, — Татьяна с насмешкой смотрела на нее; и тон, и взгляд ее раздражали Варвару.

— Не я собралась, а время и новые задачи, — значительным тоном поправила ее Варвара. — Тут понимать надо новый горизонт.

Татьяна вприщурку глядела в высоко поднятые брови Варвары, как бы ожидая от нее чего-то особенного.

— Ясно дело — маштаб… Гм! — Она умолкла и покашляла.

— Конешно, тут не нашего ума, — заметила Дуська, покряхтывая и поскрипывая стулом.

Варвара очень хотела услышать от них похвалу себе — продвижению по службе, но женщины помалкивали, и в душе ее начала копиться озлобленность против них. Наверняка явились что-либо просить, но ведут себя так, точно она зависит от них.

— Ко мне с нуждой?

— Да. Не могла б ты пристроить где в городе наших девчонок? Общежития нет, а домой-то, сама знаешь, — далеко, не наездишься. — Дуська умолкла под тяжелым взглядом Варвары.

— Специальности имеют?

— Они ж только с школы, — сказала Татьяна.

— Пусть идут на стройку.

— У них свои планы.

— Пролезть в чистые места?

Татьяна, не ожидая конца разговора, решительно поднялась, кивнув Дуське:

— Чего тут разводить? Пошли! Не видишь разве — зажралась?

— Ты бы малость придержала гонор, — посоветовала ей Варвара. — Так-то выйдет лучше для тебя.

— Да уж как-нито проживу и с ним.

— Извини, коли что, — поднялась и Дуська.

— Повесь над столом свой портрет, — предложила, обернувшись около дверей Татьяна.

Варвара промолчала, глядела поверх их голов; в тишине скрипнула затворившаяся дверь.

VIII

Мужики продолжали восстанавливать памятник зодчества, перерабатывая по предложению Ивана Ивановича каждый день по два лишних часа, которые не вписывались в наряд. Летом, когда они приступили к восстановительным работам, никто в Демьяновске не верил, что можно было вернуть этим черным руинам жизнь. Откровенно сказать, не очень верил в успех и областной архитектор Дубинин, главным образом вследствие того, что руководитель ремонтных работ Тишков, малограмотный мужик, отказался от его проекта и заявил ему, что «сделаем тютелька в тютельку». Дубинин, много учившийся архитектуре, не отстающий от времени и осознающий могущество и всесилие научного познания, опирался, как и большинство его коллег, именно на эти выученные догматы и не очень доверял смекалистым, полуграмотным, так называемым мастеровым людям, и не любил разговоров, когда указывали на достижения таковых в прошлом, украсивших необъятную русскую землю, возведя великие храмы, остающиеся чудом (что уцелело) и в наши дни. Он ехал в Демьяновск, не сомневаясь увидеть, что делалось тяп-ляп еще и потому, что, без сомнения, мужики прикладывались к бутылке. Дубинин, сорокалетний, весь отутюженный, чистый, в белоснежной сорочке и в богатом замшевом пальто человек, вошел вовнутрь собора, пораженный тем, что предстало его глазам. Все до единого выломы в стенах уже были тщательно заделаны. Дубинин хорошо помнил их, и именно те безобразные выломы поддерживали его мнение, что памятник искусства, по всей видимости, не удастся восстановить. В особенности в ужасном состоянии находилась правая стена: она в скором времени должна была рухнуть. Они восстановили не менее половины погибшей лепнины, придающей легкость и воздушность памятнику. Громадная, обросшая травой и кустами, рваная снарядная дыра у самого купола, угрожающая перекосом всей кровли, тоже была искусно заделана и совершенно слилась с общей настенной гладью. Ступенчатые выломы в стене придела, будто оставленные молью прорехи на кафтане, весело краснели кирпичом в местах починки. Из прижженных дубовых плашек обитая по краям зеленой жестью дверь была копией прежней, сохранившейся на фотографии. Она основательно висела на больших, выкованных в кузнице по форме трефы завесах. Покончив дело со стенами, мужики дружно насели на восстановление купола. Это была самая тяжелая и ответственная работа, под силу лишь опытнейшим строителям-реставраторам.

— Я рад. Не ожидал. Все очень хорошо и как надо, — похвалил архитектор. — Какие ко мне вопросы?

— Похлопочите насчет кровельного железа, — ответил Иван Иванович, зная по опыту, что о чем-то большем нельзя было и думать.

— Заявка уже давно подана. Еще о чем-нибудь просить нужно?

Тишков махнул рукой:

— Обойдемся. Горох об стену.

Архитектор покосился на тучную, выделяющуюся фигуру Туманова, угадав в нем нерабочего человека, очевидно откуда-то явившегося сюда, в народ.

— Кто это? — спросил он тихо, кивнув на него.

— Видите ж — штукатур.

Похвалив их еще раз и опять прибавив: «Не ожидал!», архитектор ушел, продолжая удивляться смекалке рабочих и одновременно поддаваясь ревнивому чувству, что делалось не совсем так, как намечал по плану он.

Бригада же, не приостановившая дела во время присутствия архитектора, находилась на лесах под куполом. Утром, как только пришли, Иван Иванович поставил Туманова на более легкую работу: подносить и привязывать ведра с раствором. В то же время это была самая неблагодарная работа. Туманов это видел. Сперва он возмутился: «Что он, в самом деле? Я же не ишак!» Но вспышка прошла. «Больше-то я ничего не умею, чего же возмущаться?» — одернул он себя.

Больше действительно он ничего не умел. Ведра ему наливал Степин — и при том со щедростью, подмигивая шельмец сбалагурил: «Вчера были малые, а седня — удалые».

То есть он заменил ведра, где-то добыв целые громадные бадьи. Туманов покряхтывал от усилий, поднимая ведра-бадьи с земли: не так-то просто их было оторвать! Пот шкварился под мышками и капал с лица. Худой и щуплый же Степин, казалось, не испытывал никаких усилий — знай отмахивал черпаком, словно столовой ложкой. Однако Туманов не подавал виду, что ему трудно, и упорно, с энергией таскал ведра.

Главное — он многое узнал о людях бригады и их душах. Тот самый инвалид Степин, который три недели назад казался ему обычным зубоскалом и пустозвоном, открылся совсем новой стороной: он был неглуп, жизнелюбив и стоек в жизни. Петр Лушкин, мысленно окрещенный им «стилягой», теперь, как соприкоснулся с ним близко, представлял собой совсем другого, крепкого и неподатливого на какое бы то ни было легкомыслие человека. Петр также был равнодушен к водке и вину, употребляя свободное время на полезные житейские дела: сапожничал, ловил рыбу, пристрастился, по совету Ивана Ивановича, к разведению пчел.

Начинал открываться старик Назаркин. Житие его в лесу Туманов понимал как что-то темное, звероподобное, несообразное с нормальной человеческой жизнью, и значит, он был как бы низкого достоинства. Таким Назаркин рисовался Туманову всего три недели назад. «Честный, добродетельный и очень совестливый» — так думал Роман Романович о нем сейчас. Молясь богу, Назаркин меньше всего хлопотал о себе, — он просил за людей. Его недоверие к людям, как хорошо видел Туманов, проистекало от захороненной в душе обиды, от отреченного одиночества, от едкой грусти долгой жизни в лесу. Ничего сумрачного и низменного не видел в нем Туманов.

Узнавал он новые черты и у многомудрого Ивана Ивановича. Во время первого своего наезда старый Тишков оставил у него впечатление чудака, не от мира сего, живущего в малой скорлупе, по явно отжившим меркам и преданиям старины. Как он ошибался, думая так об этом исключительно глубоком, цельном, отзывчивом на всякую людскую беду человеке! Тишков олицетворял собой душу и сердце народное. Главным источником жизни, всего сущего, чем живы люди, о чем они никогда не должны забывать, — как он считал, — была доброта. Он не спешил жить и говорил: «Всего не обымешь», но не прозябал, как это часто водится, — он постоянно был деятелен. Тишков никогда не знал сонливости, раздражения. Все ладилось в его умных, ласковых руках. Если же не удавалось какое-то дело, он произносил: «Утро мудренее, известно, малость подождем». Разная недостача — то нет того, то этого — не омрачала его существования, но, как видел Туманов, это не было нерассуждающим многотерпеньем. Он просто любил жизнь, веруя в душу человека и в его умную и нужную жизни работу. «Его не назовешь героем книги, но если я ее напишу, то, сколько хватит сил, покажу, что жизнь оскудеет, исчезни из нее Иваны Ивановичи. Это было бы слишком страшно. Да, я напишу правдивую книгу про них, как бы это мне ни было трудно. Я ее напишу потому, что узнал этих людей. Вдалеке они мне представлялись безликими Ваньками, а здесь я их узнал. И я бежал сюда не от Москвы, а ради того, чтобы вот так, вблизи, рассмотреть людей, о которых пишу. Мне казалось, что я берегу их в памяти, но забыл об одном — что жизнь меняется, движется и что сам я тоже переменился. Я описывал таких мужиков по шаблону, по заготовленной схеме, не касаясь их души. Теперь же я увидел живые лица. Это, наверно, и есть главный хлеб для каждого писателя — видеть и чувствовать своих героев. Каждая их морщинка — перед моими глазами. Раньше я подгонял Иванов Иванычей под давно вытесанную колодку. Но такого человека, как Тишков, больше нет на земле — вот главная нить, за которую я должен держаться. Нет стандартных Иванов Ивановичей, но есть живые, полнокровные люди, непохожие один на другого. Людей этих я сейчас, кажется, понял и всеми силами своей души полюбил».

Туманов и Петр Лушкин продолжали подавать ведра с раствором и кирпичи. Мужики находились на лесах, заделывая дыры в куполе, и кроме того, что эта работа была не только тяжелая в физическом отношении, она требовала мастерских рук. Но, как определил Туманов, его не пускали под купол еще и потому, что там, на не очень прочных лесах, каждый из них подвергался некоторому риску.

— Мы темные мужики, невелика потеря, ежели который из нас шарахнется, — сказал ему Иван Иванович, не договорив того, о чем догадался Туманов: «Ты же, может, еще сочинишь умную книгу». Они верили в него! Несмотря ни на что, продолжали верить в его силу и талант. «И я не имею права не оправдать их такой надежды. Тогда я буду обыкновенным сукиным сыном. Ни одной лживой, а потому вредной страницы в моей новой книге не должно быть! Я поставил цель. Не только в этой, но и в последующих книгах не допущу подсиропленного лганья. Писатель, который строчит ложь, — преступник».

Там, на лесах, к тому же было довольно грязно работать. Раствор ошмотьями залеплял их головы, лица и плечи.

— Нам в привычку, — сказал Назаркин.

— Толстоваты вы туда лезть, — как всегда прямо, высказался Степин, подмигнув ему своим круглым смеющимся сорочьим глазом.

IX

Назаркин испытывал полноту новой для него жизни. Лицо его стало светло и ясно. Он полностью успокоился и перестал тосковать, несмотря на свою одинокую старость. Он знал: что бы ни случилось с ним, не окажется под забором. Их маленькая бригада была его собственная семья, и он считал счастливым себя, принадлежа к ней. Он опять окреп верою в человека и людей. Мир, от которого он когда-то безоглядно бежал, вновь покоился на прочном основании. В нем много было добра и света для всякого истинно любящего сердца. Мысль же о том, что без мук не бывает счастья — ее упорно высказывал Иван Иванович, — вполне прилагалась к его собственной жизни. Теперь эта мысль была живая и не горькая правда. Муки, перенесенные им, сделали его сердце не ожесточенным, а сострадательным. Пройдя через них, он пришел к истине. Ее же ему открыл Иван Иванович: «Люби людей без выгоды». Смысл такого понятия был огромным, бесконечным… Работая плечо к плечу с мужиками, Назаркин осознавал силу их товарищества не из-за слаженности работы, их единило духовное братство, осознание себя детьми одной матери — русской земли. И то, что они воскрешали из пепла почернелый, обомшелый, пугающий людей поздними осенними ночами памятник искусства — вечную красоту, наполняло их работу особенным смыслом.

— Дочка Валентины Жуковой, девчонка семи лет, первоклашка, уже другую неделю лежит в больнице, — сообщил Степин.

— Чего с ней? — спросил Назаркин.

— Шла впотьмах одна мимо этой черной хоромины, да так напужалась, что взял девчонку от страха заик. Врачи до сих пор ничего не могут поделать.

— Удивительного тут нет: я сам боюсь поздно около нее проходить, — сознался Петр Лушкин.

— А старуха Демина, та самая, что чуть не откусила нос своему зятю, слыхала раз ночью, будто кто-то внутри хоромины хохотал. Старуха божилась, что видела, как под куполом носилась на метле ведьма.

— Здоров ты, брат, брехать! — засмеялся Иван Иванович.

Назаркин перекрестился и, оглянувшись по углам, пробормотал:

— Видать, нечистая сила. Спаси нас и помилуй!

— Ведьма — точно, — подтвердил мнение старухи Степин. — Я сам ее видел.

— Ты видел ведьму? — изумился Петр, оглянувшись, точно боясь, что она могла подкрасться сзади. — А не врешь?

— Чтоб у меня отсох язык.

— Ишь ты… И какая ж она? С хвостом? С рогами?

— Нащет рогов неприметно было, а вот волосищи русалочьи.

— Прям? — переспросил, опять рассмеявшись, Иван Иванович.

— Ты погодь, Иваныч. Тут дело сурьезное, — продолжал Степин, свернув цигарку — английского козла, как он выражался.

Туманов, понимая выдумку, однако помимо своей воли испытывал интерес к рассказу и даже волнение.

— Иду это я, — дело было в первых числах марта, еще мороз жал, — во втором часу ночи. Тольки, стало быть, поравнялся с церковью, а там, брат, как загудет! Так загудело, что у меня даже волосы дыбом поднялись. А по окошкам тень — и видно, что вроде бабья. Трясет волосищами. Тут я увидал, как из дверей выскочила черная угнутая ведьма.

— Свят, свят! — вымолвил в страхе Назаркин.

— То-то и оно, что свят.

— Давай дальше, — сказал с нетерпением Петр, его начинал одолевать страх.

— Сперва, как она выскочила, то сомнения не могло быть: явилась ведьма. А тут, что за черт, — самым категорическим образом произошло преобразованье: вижу — идет ко мне уже не ведьма, а ушаковская колдунья Явдоха.

— У, зловредная бестия! — сказал Иван Иванович. — От ее подлого глазу много людей пострадало. Змеиный глаз!

— «Эге, думаю, кума, тут тебе чекуху не выпить, не разговеться. А вот я счас тебя дубиной по ребрам!» Только я так, стал быть, подумал — опять чистая иллюзия: вижу, стоит уже не Явдоха, а самая обыкновенная старая коза.

— Здоров, брат, заливать, — засмеялся Туманов.

— Не сойти с места, коли брешу, — сказал Степин с такой убедительностью, что ему начали верить. — Коза! Шерсть на ней висит клоками, брюхо ребрастое, а ноги, как бы найти епитет, — собачьи.

— Ну это ты вовсе не туда, — усомнился Лушкин, — хреновину городишь!

— Ты слухай, молод еще, недавно титьку сосал, — одернул его Степин. — «Ах ты треклятая! — думаю. — В козу оборотилась. Так мы и козе зададим». В это время шел Иван Титков, поглядел и спрашивает: «Что за коза?» Я ему шепнул: «Ошибаешься, это колдунья Явдоха». Титков ухватил попавшийся под руку кол. «Счас, грит, мы ей прочистим мозги!» И хвать козу дубиной по хребтине. А та как зашипит — ну чистая змея! Повело козу набок, и, скособоченная, она кинулась под церковную подклеть. И что ж вы думаете? На другой день встречаю Игунина из Ушакова, спрашиваю у него: «Как там колдунья Явдоха?» «Старуху, грит, отчего-то перекосило. Теперь ходит, завернувши назад морду. И на старуху, вишь ты, нашлась проруха». С тех пор Явдоха и ходит скосороченная.

— А ты, часом, был не на взводе? — спросил Лушкин, как бы устыдившись того, что мог поверить в столь необыкновенные чудеса.

— Может, и под мухой, а может, и нет… Жизнь, Петро, — не книжка и не кино. В ней всяко бывает.

— А что Явдоху перекрутило — это правда, — кивнул Иван Иванович, — отплатилось за зловредность.

Уже синели сумерки, накрапывал мелкий дождь. Мужики, кончив работу, спустились с лесов. Иван Иванович заглянул в дыру, которая вела в подклеть.

— Не народ, а басурмане — нашли, где устроить туалет. Какое свинство! — возмутился Лушкин. — Ни стыда, ни совести.

— Механизаторы постарались, — Степин в знак возмущения прибавил непечатное слово.

— А кто их учил красоте? В школе, что ль? Так они вон, наши учителки, сами недалеко ушли — возле своих дворов развели несусветную грязищу. На неделе вычистим. Надо будет дыру заложить кирпичом, — сказал Иван Иванович. — А теперь, ребята, завернем к Потылихе. Подсобим ей поколоть дрова.

Ему никто не возразил, и всей бригадой молча стали спускаться в овраг, направившись к ее хате. Туманов двигался последним. Он сильно устал, желал отдыха, покоя и хотел есть. Но он не отстал от мужиков. Несмотря на усталость, Туманов никогда не чувствовал себя так хорошо и без раздумывания направился за ними. Хотелось узнать, чем дышит старая Потылиха.

Они вытащили из-за ремней свои топоры и налегли на колку кряжей, сложенных на Потылихином дворе около полуобвалившегося сарая. На крыльце появилась маленькая серая фигурка старой Ефросиньи.

— Што эт вы вздумали, отцы? — крикнула она им. — Мне нечем платить, Иван.

— А тебе, видно, так охота платить? — подмигнул ей Степин, с гулом развалив пополам кряж.

— Задарма чирий не садится. Почесать надо, милок.

— Вы бы, бабуся, не мешали! — крикнул Петр, так орудуя топором, что летели во все стороны поленья.

— Сама управлюся, — бормотала Потылиха, подсобляя им подтаскивать кряжи. — А вы-то, товарищ начальник, не марались бы. Нехорошо! Бросайте, ей-бо, неловко.

— Да неужели ты меня, бабушка Ефросинья, не узнала? — спросил ее Туманов, видя, что она посчитала его за чужого.

Ефросинья пригляделась к нему.

— Неужто Катькин брат? Роман? — всплеснула она руками.

— Он самый. Как же ты живешь?

— Какая наша жизня? С печи на пол, с полу на печь. Вот и вся жизня. День минул — давай сюды. Два минуло — слава те богу.

— Дети-то у тебя есть?

— Двух сынков на войне убили. Дочка есть. В Кышиневе живеть. Бог с ей. Своя, чай, семья-то.

По последним словам старухи Туманов понял, что дочка не очень заботилась о ней. Ефросинья внимательно поглядела на него.

— И постарел же ты, Романыч! Подносился. А видать, на сытом-то хлебе жил?

«Да, на сытом! — подумал он с горечью. — Как это, казалось бы, ни странно — на слишком сытом скорее изнашиваются».

— На черном-то куске, выходит, понадежнее, чем на ситном, — подмигнул Степин.

Иван Иванович незаметно дернул его сзади за пиджак, предупреждая не трогать Туманова, и обратился к Ефросинье:

— Зайди до моей хозяйки. Нынче вечером наказывала.

— Спасибо, Иваныч, — проговорила Ефросинья с благодарностью.

Они кончили большую поленницу и вышли с Потылихиного двора. Ефросинья провожала мужиков до конца огорода, говорила с удивлявшим Туманова спокойствием:

— А то я, не к ночи будь сказано, помирать собралася. Што, думаю, смерть моя загуляла? Нейдеть. А таперя поживу, с дровишками-то.

Туманов разговорился с ней.

— На жительство ты к дочери не собираешься?

— Чай, сама себе хозяйка. Куда ж ехать-то? Помирать скоро.

Слова о том, что скоро помирать, Потылиха произнесла со спокойствием, как будто речь шла о каком-то не сильно важном деле — вроде колки дров или же топки печи. И Туманов вспомнил верно подмеченное высказывание Тургенева: «Удивительно умирают русские люди!», которое сейчас во всей своей глубине дошло до него.

— Жалко тебе чего, бабушка?

— Чугуна вот жалко. Вчерась, дура старая, разбила.

«Вот он, корень, где: она не копается в прошлом и не хнычет, а жалко только чугуна, да и то потому, что другого нынче не купишь. И как она не похожа на тех старух, которые вечно брюзжат, всем недовольны за свои одышки, ожирения, подагры и пенсии. И умрет спокойно, без ропота, потому что знает: время жить — и время умирать. Сколько таких людей вокруг!.. Они жили, и живут, и умирают, и рождаются их дети, но я-то что же? Задумался когда-нибудь о них? Вникнул в сферу их жизни?» «От излишней любви к себе — нелюбовь к другим. Себя полюбил, значит, другого забыл», — вспомнил Туманов высказывание Тишкова. «Именно от излишней к себе, именно от подленького тщеславия: я — это весь мир. А я-то, выходит, — с малой буковки. Вот страшный вопрос!»

На углу Ивана Ивановича окликнула Варвара Парамонова:

— Слышь, Иваныч, замолвил бы ты словцо Прошкиной жене. Она теперь — власть. Мне б малость тесу надо — хату поремонтировать.

— Ты на меня, Варвара, не серчай, но я у ней ничего просить не стану, — наотрез отказался Иван Иванович. — Ни за какие деньги!

X

В демьяновской средней школе за последний месяц произошли перемещения: Крутояров занял пост директора, а Раиса Вильямовна Щурова получила место завуча, которого она давно дожидалась. Больше всего Щурова заботилась о том, чтобы отодвинуть в сторону Наталью. Раиса Вильямовна не сомневалась, что Наталья будет всеми фибрами добиваться этого поста. Однако ее удивило поведение Дичковой: та ничего не предпринимала. Сама Щурова понимала, что она проигрывала рядом с Натальей, но решила не упустить такую возможность и пробраться любой ценою к должности. Несколько слов надо сказать о Раисе Вильямовне. Она не без гордости говорила, что предок ее, дед, был выходцем из Франции. Тем она очень гордилась, ибо в душе своей стояла на твердом убеждении, что не только французы как великая, культурная нация, но и все даже малые европейские народы были выше русских по развитию. Одна страница из жизни Раисы Вильямовны сильно влияла на ее характер: она была давно уже покинута своим мужем Щуровым и теперь тайно ненавидела всех счастливых замужних женщин. Поговаривали, что она едва ли не увела от жены Крутоярова, но потом оказалось, что слухи эти исходили больше от самой Раисы Вильямовны. Получив должность завуча, она прежде всего самым тщательным образом просмотрела журналы Дичковой. Главной зацепкой был, как она поняла, хулиган Прялкин. Вместо того чтобы ставить вопрос об отчислении, Дичкова вдруг, после того памятного прихода к его мачехе и отцу, начала повышать ему оценки. Здесь что-то крылось непонятное, считала Щурова. Еще один головорез, Сушкин, тоже вдруг превратился чуть ли не в отличника и примерного. 18 октября был назначен педсовет. Крутояров, не желая распрей в руководимом им коллективе, боялся конфронтации и вспышки между сторонами. Однако потихоньку делал все, чтобы натравить педагогов на Наталью Дичкову. Ему было стыдно признаться себе в том, что он делал это из чувства мести… из-за ее равнодушия к его ухаживанию. Была затронута его гордость; придерживаясь давно установленного правила — никогда не ставить себя в положение потерпевшего, он был уязвлен равнодушием к нему Натальи. Крутояров не ошибался, что об этом знали не только педагоги, но и все низшие (про себя он так называл уборщиц и гардеробщиков и даже учеников). Недовольный собой, он сделался еще учтивее с Дичковой, удерживаясь от мщения ей открыто. «Мне следует быть выше… потому что… я — Крутояров. У женщин никакой логики в поступках. Несмотря на мое широкое суждение о жизни, я не могу найти хотя бы тень логики в том, что гордячка вдруг выскочила за заскорузлого пастуха. Любовь? Я люблю народ, ибо вышел из его недр, но я не признаю и не понимаю, что можно любить серость». Мягко и вместе с тем твердо ступая на полный носок, в своем хорошо сшитом синем костюме, гладковыбритый, с опрятной бородкой, распространяя запах свежести и одеколона, Крутояров опоздал (причем умышленно, чтобы придать себе весу) минуты на три. Все преподаватели уже находились в учительской, ожидая его. Лебедкина в своей носимой и зимой, и летом зеленой кофте и выкрашенными в пепельный цвет волосами преданно поймала взгляд Крутоярова. «Ну эта будет брехать всегда за меня и за Щурову. Все-таки нельзя обходиться без преданных людей, — подумал Крутояров. — Для самой жизни плохо без них». Щурова, вся в черном, недоступная для всяких мелочных разговоров, сидела за столом, готовясь к докладу.

— Школа наша на подъеме, — проговорила она, — в последнее время повысилась успеваемость. Да, я подчеркиваю: в последнее. «А как же иначе, с того времени, как ты стала завучем», — усмехнулась Наталья.

— Но, однако, подходя со всей строгостью к делу, нам порученному, и исходя из задач времени, можем ли мы успокоиться на достигнутом? Главное, я подчеркиваю: осознаем ли мы сами, так сказать, учителя и наставники юношества, тот факт: кого мы обязаны готовить? Если подойти повнимательнее к отдельным нашим педагогам, то не трудно будет заметить, что, оказывается, не все понимают дух времени и конкретные, — она нажала на последнее слово, проговорив его как-то скрежещуще, — задачи. У Ивлевой по химии больший, чем у других, процент посредственных оценок и неуспевающих. Мне нет нужды здесь много говорить, какое важное значение приобрела эта наука на нынешнем этапе технической революции. Но соль, товарищи педагоги, даже не в оценке, а есть в нашей школе явление куда вреднее, опаснее троек и двоек. Я говорю о неверной тенденции. Да, смело скажу, извините меня, при всем к вам уважении, что вы, Наталья Ивановна, нацеливаете свой девятый «Б» не совсем туда, куда нужно. Вы все знаете, что наша задача в основном — поставлять учащихся ремесленным училищам. Конечно, мы обязаны думать об индивидуальностях. Но не станем закрывать глаза, что в целой массе ярких личностей не так-то густо, что их несравненно больше в столицах, где выше, видимо, преподавание. Чтобы не поняли, между прочим, мои слова превратно, скажу: лично я высоко чту простой народ, выдвигающий из нашей глубинки известных людей. Правда, их мало, но кое-кто все-таки есть. Наталья Ивановна — опытный педагог. Я ее чту и уважаю! — почти воскликнула Раиса Вильямовна. — Однако мы несем ответственность. Фактически, если опросить девятый «Б», то выяснится, что не менее половины учащихся равнодушны к ремесленным училищам и строят планы пристроиться куда-то в, так сказать, привилегированные вузы.

— Я не согласен с вашим выводом о девятом «Б», — сказал преподаватель физики Земин; под его могучим телом скрипнул стул, а большие, закрученные кверху на концах усы пошевелились. — Как раз заслуга Натальи Ивановны, что она сумела заставить ребят задуматься о главном жизненном деле. Она против шаблона и стандарта.

— Но извини меня, Степан Захарович, я лично не очень верю, что из Сушкина выйдет писатель, а из Корзинкиной — певица. Хотела бы верить, но искусство выше нашей школьной самодеятельности, — бросила Щурова.

— А я вот верю, что из Сушкина может выйти писатель, а из Корзинкиной — певица, — сказала Наталья. — Все зависит от того, какой педагогикой их наставлять. Вы почему-то хотите, Раиса Вильямовна, из Сушкина и Корзинкиной сделать штукатуров, ну а они-то сами хотят совсем другого! Вам хочется, не знаю почему, чтобы Сушкины и Корзинкины непременно шли в штукатуры и слесаря.

В это время тихо, извинившись, в учительскую вошел Быков. Крутояров мгновенно из начальственного превратился в подчиненного, почтительно встал, приглашая секретаря райкома сесть. Быков, входя, слышал последнюю фразу Дичковой, и она заинтересовала его.

— Я настаиваю, чтобы были изменены оценки по литературе и языку за прошлую четверть Сушкину и Корзинкиной.

«Да ведь живьем режет! Все наружу выволокла. И в его присутствии», — Крутояров, однако, улыбнулся, как бы говоря своим видом: «Ничего, ничего, все это пустяки».

Лебедкина, с тактом покашливая, воздела глаза к потолку, сказала не совсем уверенно:

— Мы все знаем, что Раиса Вильямовна, вообще-то, не делит учеников.

Реплика Лебедкиной прозвучала ненужно и беспомощно. Видно было, что Щурова заметно нервничала.

Крутояров покосился на Быкова. «Ай-яй, без предупреждения нагрянул. Как бы не стал подкапываться!»

— Ребят это травмирует, особенно Корзинкину, у них опускаются руки, и они начинают верить, что в мире сильнее несправедливость, — сказала еще Наталья Ивановна.

— У меня нет цели занижать им оценки, — бросила раздраженно Щурова.

— Само собой, — поддакнула, правда не очень уверенно, Лебедкина.

— Смышленые и талантливые ребята, мне говорили о них, — заметил Быков.

Брови Крутоярова как бы сами собой поднялись, — разговор принимал серьезный оборот…

— Конечно, несмотря на большую опытность, Раиса Вильямовна могла ошибиться. За кем из нас нет грехов? — сказал он, как и всегда, особенно деловитым тоном в присутствии начальства. — Надо будет, возможно, пересмотреть оценки?

— Исправлять ошибки всегда надо, — кивнул Быков.

— Что же, пожалуйста, — бросила Щурова, — только не следует возвеличивать Сушкина, Прялкина и Корзинкину. А то, чего доброго, еще вообразят, что без них рухнет мир.

— Не вообразят, — сказала Наталья Ивановна. — Ребята скромные и тихие.

— Посмотрим. Я на школьном поприще не первый год и убеждена, что ученика лучше недооценить, чем наоборот, — веско прибавила Раиса Вильямовна.

— А недооценить — значит лишить его веры в свои силы, — сказал Быков.

— Ваша мысль, безусловно, глубокая, — подтвердил Крутояров, подумав про себя: «Что, ему делать больше нечего?» Однако по выражению его лица нельзя было угадать, что он так думал.

— Нет сомнения, что настраивать всех поголовно на ПТУ — значит принижать учеников, — сказала Наталья Ивановна. — А такая мысль — пихать поголовно целыми классами в технические училища — сидит в головах многих. О каком же гармоничном развитии личности тут можно говорить? От таких «гармоний» попахивает казармой. Недостаток интеллектуального развития — это от скромности, нежели от недостатка способностей и ума. Таланты есть повсюду.

— Верное замечание, — бросил Быков.

— Да, конечно, это так, — согласился Крутояров, хотя он думал иначе.

— Ребята теряют лицо, — заметил Зимин, — тут Наталья Ивановна права.

— Отправлять целыми классами в технические училища — стало быть, стричь всех под одну гребенку, — еще сказал Быков, — тут в корне неверно. Идейка действительно попахивает солдатской казармой. Вы извините, Григорий Максимович, что я вмешиваюсь.

— Вы руководитель района и имеете право во все вмешиваться, — сказал с учтивостью Крутояров, — тем более с вашим авторитетом.

— Но от восхваления начальства своего авторитета не прибавится, — бросила Наталья Ивановна не без сарказма.

Крутояров, вспыхнув, однако воздержался от ответа, заботясь о том, чтобы у секретаря райкома не составилось о нем плохого мнения.

— Исправьте ошибку, — сказал Быков Крутоярову. — А в областном центре я переговорю. Мы такой стадности не допустим. Таланты в народе не иссякли — надо лишь уметь их воспитывать.

— Будет сделано, Владимир Федорович.

Быков вместе с Натальей Ивановной вышел на улицу.

— Я очень верю в этих ребят! — сказала она. — Коли, Феди и Зины — они ведь наша смена и надежда. Нет, не оскудела народная нива!

— Не оскудела, — подтвердил тот уверенным тоном. — И она вечно плодоносящая! В случае, какая нужда — обращайтесь без стеснения прямо ко мне. А разнарядка в технические училища — дело негодное, и вы большой молодец, Наталья Ивановна, что повели решительную войну. Тут главное — чтобы вырастал не грамотей, а личность. Грамотея и подпоить не стоит труда. Книжность не дает крепости духа — факт бесспорный. Грамотеев — громадные толпы. А вот о личности человека, о ее цене, о незаменимости мы думаем лениво и мало! Мы еще не привыкли к мысли, что вся наша работа хороша только тогда, если она приносит счастье другим. Боритесь же за личность! Такая работа даст, я уверен, славные плоды. Она скажется на целом поколении, которое не должно впитать водочных зловещих испарений, коими одурманились многие его отцы. Где нет духовности — там царствует зловещий дух сивухи, — третьего, как понимаете, не дано.

— Это правда, — согласилась Наталья Ивановна.

— Торгашам, десятилетиями спаивавшим народ, личности — поперек горла. Ибо личность, мастера споить не так-то просто. Тут надо попотеть: материал стойкий, заквашен на духовности. А где духовно — там и крепко. Только об этом предмете, о духовности, мы отвыкли говорить ученикам, — тут весь гвоздь. Про футбол, про дискотеки — тут речи без удержу.

«Побольше бы нам таких учителей!» — подумал о ней Быков, горячо пожав ее крепкую, сильную руку.

XI

Коля Прялкин, Федя Сушкин и Зина Корзинкина тем временем спустились под берег Днепра и сели на перевернутую кверху днищем лодку в оголяющихся ракитовых кустах. На открытом месте было ветрено и холодно, но здесь, в затишке, еще хоронилось тепло; немножко пригревало желтое, изредка показывавшееся во мгле, похожее на огромный лимон солнце. Горько и грустно пахла сухая, увядающая трава; шагах в десяти накатывали и звучно всплескивали порядочные волны. На середине реки зыбился стенкой, клонясь под ветром, буро-ржавый осокорь. Это укромное место было пристанищем друзей, куда они часто уединялись — или ловить рыбу, или же просто посидеть и по душам поговорить про всякую всячину.

Зина Корзинкина находила в этом месте особое очарование. Федя глядел вдаль, на заднепровскую равнину, через которую шла Старая Смоленская дорога, и на черневшуюся на высоком месте, давным-давно забытую людьми ветряную мельницу; несмотря на то что эта картина до мельчайших подробностей была знакома ему, однако она всегда возбуждала в его душе высокое и волнующее чувство. Дорога говорила ему о незримых пространствах, об особенном и полном счастье людей — где-то там, за горизонтом, вдали… Коля, похожий на мужичка, разложил около лодки крохотный костер, положив с исподу штук пять крупных картофелин; он всегда хотел есть, потому что мачеха не кормила его никогда досыта. После того прихода к родителям Натальи Ивановны он бросил драки, но стал молчаливее и замкнутее. Поэтическое состояние, охватившее Федю, казалось глупым Коле, но он как брат любил его не только за товарищескую честность, оба они тайно готовились к непостижимо трудному и необыкновенному делу — один пробовал писать, другой мечтал сделаться артистом. Что же касалось Корзинкиной, то Коля насмехался над ней и в душе своей считал, что девчонка никуда не пробьется и срежется. Коля был твердо убежден, что для такого большого дела годились только ребята. Зина злилась на Колю и, таясь от всех, была неравнодушна к нему. Зина особенно разуверилась в себе после разговора, три дня назад, с Раисой Вильямовной, — та непрямо, как всегда, но дала ей понять, чтобы она выбросила из головы даже саму мысль, что могла бы стать певицей. «Такое искусство не для нас, грешных, моя милая, ты способная, но все это очень-очень трудно и несбыточно, и потом — ты уже взрослая, а надо было учиться с первого класса». В душе своей Зина после того разговора похоронила прежние, столь дорогие ей мечтания, и она сразу посерела, вылиняла и подурнела лицом. Она сидела, сжав руками острые коленки, и неподвижными глазами глядела в воду. Две тонкие косички ее с розовенькими бантами, как заячьи уши, торчали в разные стороны. Насмехаясь над Корзинкиной, Коля также не верил, что кто-то из них чего-то достигнет. Федя, наоборот, считал, что в жизни всего можно достичь, только надо стремиться и гореть. Суждение друга разжигало еще больше насмешки Коли Прялкина.

— Выбрось чепуху из головы! — сказал Коля, не осознавая сам своей безжалостности, обращаясь к Корзинкиной. — Певица! Да ты-то знаешь, что это такое? Как же, разевай шире рот.

Зина еще ниже нагнула голову, ресницы ее вздрагивали, она выглядела беззащитной и жалкой. Горячий комок подступил ей к горлу.

— Раиса — гадина, да она-то, видать, правду говорит, — продолжал Коля, выкатывая сучком картофелины из жара. — Хрен там — поступи-ка! Никому из нас туда не влезть. Пустая брехня! На ешь, — протянул он первой Зине.

— Не слышал, что Наталья Ивановна про Раису говорила? — тоже с ожесточением проговорил Федя. — То-то! Стерва. Всех ненавидит.

— У них там — блатеж. Им Раиса подсобит, — сплюнул Коля. — А нам кто? Соображай головой!

— Это-то правда, — кивнула косичками Корзинкина.

— Оттого, что мало понимаешь. Мало молока сосала, — тоном взрослого и много повидавшего проговорил Коля. — Мы — великий народ. Дави не дави — один черт, выживем. Да это не вашего, не девчоночьего ума. Стихия! — прибавил он.

— А если б, ребя, люди любили друг дружку — то-то была б жизнь! — сказал горячо и мечтательно Федя.

Слова его и, главное, тон вызвали у Коли колкую насмешливость.

— Если б да кабы — росли б во рту грибы, а там-то один язык болтается, — бросил он, однако, добродушным тоном, — да и тот без костей.

— Все-таки я верю, верю в себя! — вскричал Федя с ожесточением, обжегшись картошкой.

— Хороши, знаешь, сны, да хреново просыпаться, — с невозмутимым спокойствием бросил Коля. — Ничего не остается, кроме как верить.

— Не можешь ты так заявлять обо мне! Ты ничего, ничего не видишь дальше своего носа! — вдруг с ожесточением набросилась на Прялкина Зина. — Ты, Прялкин, во всех смыслах ущемленный, понял? Твое самолюбие ущемленное! У тебя скособоченная психика.

— На еще картошку. Авось перестанешь философствовать, — проговорил Коля, посмеиваясь с искренним добродушием.

Сердечный тон его подействовал на Зину. Она вдруг встряхнулась, побледнела, глаза ее расширились и, вскочив с лодки и став в позу артистки, вытянула высоко зазвеневшим, серебряным колокольцем мелодию песни. Голос ее был так чист и звучен, что даже дрогнуло сердце, казалось, у способного лишь на одну насмешливость Коли.

— Ишь ты!.. Настоящая певица! — протянул Федя, глядя восторженными глазами на Зину.

— Сильно! — похвалил и Коля. — Черт-те… прямо сказать, не ожидал… Гм! — бормотал он, отчего-то смутившись и покраснев.

Зина, неловкая, нескладная, голенастая, в своем коротком, выношенном пальтишке, стояла перед ними.

— Только пой не пой, а счастья ты не увидишь, — должно быть обругав себя за расчувствованность, с твердой уверенностью выговорил Коля. — Его никому из нас не дано. Таланта много, а счастья-то ни хрена нет! Счастливы — у кого толстая кожа. Теперь у многих она толстая.

— Почему ты так считаешь? — спросил Федя, поглядывая за реку.

— Жизнь обучила. Порядочно тумаков давали, — огрызнулся Коля.

— Ах, я так хочу, ребята, в Москву! В Москву, в Москву! — вскрикнула Корзинкина.

— В Москву — разгонять тоску, — сказал Коля с иронией. — Там, говорят, грошей много надо. Народу столько, что на земле собак.

— А я боюсь туда поступать, — сознался, сконфузившись, Федя.

— Не в том счастье, чтоб в Москву, — сказал Коля. — Надо, чтоб каждый был сам по себе. Куда хочу — туда и иду. Хочешь на небо — иди, если силенок хватит. И никто не имеет права остановить. Да, я иду — потому что хочу. Я скажу всякому: «Какого черта тебе надо — я иду на небо».

— А для чего? — спросила Зина. — На небо?

— Мне надо знать… так ли уж велик человек? Оттуда, должно, все видно. Космонавтам ничего не видно, — прибавил он, — у них все кнопочное.

— Да ступеней-то нет! — возразил Федя. — Миры громадные, а ступеней нет. Вот задача!

— В том-то и соль, брат, что нет, — коротко засмеялся Коля, — оттого-то и запутано. Чего хочу, того нет. Того нельзя. Да по ступеням и дурак взгребется…

Сзади зашуршали кусты, и они увидели своего одноклассника Ивана Дроздова. Он был рыжеватый, с мелким, обсыпанным веснушками лицом и с белыми толстыми, всегда болтающимися руками. Дроздов приставал к их компании, но дружбы с ним у них все как-то не получалось. Отец Ивана работал лектором, научив сына газетной житейской азбуке. Подошедший подросток неловко присел на нос лодки, косясь на Прялкина: он побаивался его острого языка, к тому же еще и трепки. Такая тоже бывала.

— Не вся правда в том, что какие-то там учителя человечества указывают, как ходить по ступеням, — сказал Коля, должно быть, с целью, чтобы вызвать на спор Дроздова, и он не ошибся. Иван подбоченился, приподнял и без того угловатые плечи и белесые брови, открыл рот по форме буквы «о» и тоном назидания произнес:

— Люди не могут жить сами по себе.

— А если я все же желаю? — спросил с насмешливостью Прялкин.

— Должен непременно быть сдерживающий фактор. Таково высказывание корифеев марксизма.

— А ты сам-то вообще читал? — насел на него Коля.

Дроздов еще внушительнее поднял плечи, но, однако, не выдержал прямо направленного на него насмешливого взгляда Прялкина. Но и сдавать своей позиции он тоже не собирался.

— Да, представь, что читал. Если нет сдерживающего начала, то человек придет к мысли, что ему все открыто. А для всего есть закон.

— Силен! Да только ишак и тот подохнет, если его заставить жить по правилам.

— Я эту мысль поддерживаю, — значительно кивнул головой Федя. — Мысль вообще-то капитальная.

— Для чего же тогда, интересно, печатают всякие наставления и нравственные статьи? — поглядывая на них с вызовом, спросил Иван. — Такая потрата бумаги?

— Иногда, и довольно часто, ради заработка, — бросил Коля.

— Ну, знаешь, — там вообще-то не дураки, — Дроздов указал уважительно пальцем кверху. — Там, брат, соображают.

— Там — бесконечное небо, неизмеримая высота. Оттуда не покомандуешь. Знал бы ты, что это такое! — Прялкин махнул рукой, как бы говоря, что не намерен тратить попусту речи. — Однако необходимо знать, как жить?

— Ничего туманного в жизни нет. Все ясно. И я знаю, чего хочу, — безапелляционно заявил Иван, вставая следом за ребятами. — Трагедий никаких нет. Надо, братцы, как можно чаще ходить на стадион. На сегодняшний день стадион разрешает все вопросы — зрелище!

— Вот-вот, бей ладони на аплодисментах и, вытаращив глаза, ори разную чепуху. Хорошо культурное развитие! — поддел его Коля.

— Много ты понимаешь. Стадион отвлекает от разных философий. В стадионе — здоровье, а в философиях — сухотка и всякие шатания, которые вредны.

— А по мне, спортзрелища — пустяк, — сказала Корзинкина.

— Молодец, Зина! — похвалил ее Прялкин тоном человека, много пожившего на свете. — Далеко пойдешь.

— Надо внимательно смотреть программы телика, — сказал вдалбливающим тоном Дроздов. — Там часто делают наставления подрастающему поколению. Усваивать их полезно. Если говорят, что плохо, а что хорошо, то так надо и принимать к сведению: это плохо, а это хорошо.

— Ну ты, Дроздов, зубри, а я буду жить своей башкой, — заявил решительно Федя.

— Много ты понимаешь! — отбрехнулся Дроздов, становясь в позу учителя человечества, и по ней было видно, что на меньшее он не согласен. — Программы-то составляли авторитеты. Там! — он показал пальцем кверху.

— Ты-то не прошибешься, — протянул, уколов его взглядом, Коля, — пойдешь по стопам. Сядешь на своего конька. Дорожка верная.

Рот Дроздова округлился, в выражении лица его появилось высокомерие; он засунул руки в карманы.

— Что ты имеешь в виду? — спросил он с вызовом. — По чьим, интересно, стопам?

Прялкин не ответил ему.

— Все это сон, сон, сон! — вскрикнула громко и нервно Зина.

XII

Вечером того же дня, когда состоялся педсовет, Наталья Ивановна заспешила к Корзинкиным. Она знала легкоранимую душу Зины, тем более что, по слухам, дома у них происходили частые скандалы. О несбыточности мечтаний поступить в училище при Московской консерватории постоянно говорила Зине Щурова. Все вместе было направлено против девчонки-подростка. По жизненному опыту Наталья угадывала ту так хорошо знакомую ей, нашу странную русскую стихию, в которой бурлили могущественные духовные силы и где с безжалостностью мог быть задушен отдельный, еще не окрепший, с задатками великого будущего голос. Существование такой губительной, все раздавливающей силы в народе угнетало Наталью Ивановну. Самым же тяжелым злом здесь была, без сомнения, какая-то темная, тайная, подтачивающая веру в себя злоба Раисы Вильямовны. Она первая посеяла зловещие семена неверия: из такой-то глухомани — да на подмостки!

Матвей Платонович Корзинкин, Зинин отец, работал кочегаром на льнофабрике. Ему было за пятьдесят лет. Всю свою жизнь, с четырнадцатилетнего возраста, он, по его же выражению, «тянул лямку», то есть был чернорабочим. Случались и очень грязные работы. Такую же тяжелую житейскую школу прошел и его отец Платон. Помирая, родитель завещал сыну Матвею не искать звезд — был бы только черный, но честный хлеб. Анна Тихоновна, жена его, была тихая, покорная воле Матвея женщина. Она тоже с раннего возраста поступила в уборщицы, так с тех пор ею и осталась. Корзинкины не могли «взять в ум» (слова Матвея Платоновича), что их невзрачная на вид дочка может стать в будущем певицей.

По Матвею Платоновичу, так лучше ничего не было работы продавца продовольственного магазина. На этом месте был надежный кусок хлеба, считал он. А всякие там туманные мечтанья о подмостках певицы он относил к области пустой фантазии. Понятия Матвея Платоновича простирались до границ той жизни, в которой он сызмальства жил, а за ними уже были иные миры, и про них он говорил:

— Не нашего ума. Иди работать в магазин после окончания школы, — сказал он твердо и окончательно Зине. — Место к тому времю, может, найдется.

— Батя! Я петь хочу! Ничего, ничего мне больше не надо! А в магазине пропаду. Никакого другого счастья не будет у меня. Знай ты про то! — выкрикнула она и заплакала.

— Батька верно говорит. Там-те все вилами на воде, — встряла мать. — Не пройти тебе. Куда ж там: не по одежке, видать, шапка, доченька. Ты родителей-то слушай.

— Маманя, я ни за какие деньги не пойду в магазин! — Зина сжала худенькие кулачки, стояла, готовая защитить свое право на то, что было ей дорого, как сама жизнь. — Хоть на улицу выгоньте, а не пойду, не пойду!

Анна Тихоновна замахала обеими руками:

— Что ты? Что ты, Зиночка? Разве мы не родители тебе?!

— Не пойду в магазин — хоть режьте. Лучше утоплюсь. Мне не страшно!

Матвей Платонович, будто чем-то подавившись, вертел головой с широко раздвинутыми глазами, потом пронзительно выкрикнул:

— Ослухайся-ка только! Взяли, понимаешь, волю. На черта нужно кому твое пение? Не нам сидеть на Олимпах. Мы люди маленькие. Надо ж, такая блажь в башку ударила! У нас денег нету еще тебя пять годов учить. Ты это, Зинаида, должна понять.

— Пил бы меньше, — укорила отца Зинаида.

Когда Наталья пришла к Корзинкиным, Матвей Платонович возился в сенях со своим старым мотоциклом. Она не сомневалась, что натолкнется на его сопротивление, как только заговорит о Зине.

— У девочки огромный талант. Вы должны гордиться, что у вас такая дочка, — заговорила Наталья, садясь в прихожей на табуретку.

— Зинка, выдь, — распорядился Матвей Платонович, показав желтым, обкуренным пальцем на наружную дверь.

Вся сжавшаяся в комок, Зина вышла из прихожей. Анна Тимофеевна, тяжело вздыхая, латала какую-то одежину за столом.

— Откудова бы? Талант-то взялся? — спросил Корзинкин, и на его грубом, небритом лице выступило выражение детского, искреннего удивления; по нему Наталья Ивановна определила, что перед ней сидел не злой, а скорее всего добрый русский человек, который просто не мог осознавать того огромного духовного капитала, заложенного в его дочке, рожденной от таких простых людей, как он со своей женою. В этом его вопросе и возгласе Наталья уловила так хорошо знакомую ей черту в нашем народе — безалаберности, невнимательности к самим себе; еще, что она обостренно осознала сейчас, были отчужденность и разъединение, так наглядно проявляющиеся даже в узкой жизненной ячейке — в семье. Наталье Ивановне сделалось грустно и больно на душе…

— Не могу поверить, — прибавил Корзинкин. — Этакая-то пигалица! Не задуряйте вы ей голову. Седня поет, а завтра на мель сядет. А жизнь — она, брат, основательности требует. Мы дочку любим, дите-то наше. Да только пускай не вбивает в голову. Пе-еви-ица! Откуда, а? У прилавка-то оно понадежней хватания звезд. Не нам за звездами гоняться. А то еще вобразит, понимаешь! — Он пристукнул по колену тяжелым темным кулаком. — А у меня строго… Не допускаю самовольности. Так-то.

— Оглянись на самого себя, Матвей Платонович, — тихо выговорила, поднимаясь, Наталья.

Тот не понимал, о чем она говорила.

— Чего мне, интересно, оглядываться?

— Не топчи красоту и силу в самом себе. В детище своем. Есть кому над такой нашей душой посмеяться. Ты о них и понятия даже не имеешь, а они, проклятые, следят и все видят. С такими силами и так мелко гресть! Оглядись.

— Я ею, философией то есть, сыт не буду. Просветила, понимаешь! — крикнул ей вслед Корзинкин.

Зину Наталья заметила около ракиты возле мостков, — она стояла потерянная, маленькая, смирившаяся.

— Наталья Ивановна, — проговорила девочка сниклым голосом, — как есть, так и есть. В училище я не осилю. Не поеду в Москву.

— Молчи! — с волнением сказала Наталья. — Даже ни на минуту не поддавайся такому настроению. Верь, всегда и всюду верь в свои силы, чего бы ни случилось, моя девочка, в жизни. Всегда верь и помни, зачем ты родилась жить! Без такого знания тебе не пересилить. Побори неверие, поднимись над мелочами, не мсти людям, завидующим тебе. В каждое мгновение жизни своей иди к цели. Иди и иди! — Наталья Ивановна встряхнула девчонку за плечи и пошла прочь от нее.

Зина долго стояла одна под ракитой, думала о ее словах. Шагая, думала и Наталья: «Горячусь. Напророчила. А я-то самая обыкновенная баба. Часто в трех соснах путаюсь. Вчера сорвалась, сцепилась с Щуровой, вышло крикливо, по-бабьи».

XIII

Но, странное дело, вдохнув веру в душу девчонки, сама Наталья почувствовала собственное бессилие перед жизнью. Она мысленно окинула только знакомых ей злых людей (а сколько их, неведомых, еще злодействовало в мире!), и все то здание, основанное на горячей вере в торжество справедливости, света над мраком, любви над людской подлостью и низостью, вдруг закачалось и начало медленно рушиться. Она внутренне противилась такому настрою, на помощь ей пришло все ее жизнелюбие, но не могла сладить с закравшимся сомнением в тщетности побороть зло. Она помнила мудрость о привитом зле, что, как бы то ни было, добро воссияет, и верила, что так оно и есть на самом деле; теперь же, в этот вечер, выйдя от Корзинкиных, Наталья Ивановна, к своему ужасу, вдруг усомнилась в таком взгляде на жизнь.

«Люди играют в красивые слова, — думала она, — создают туман иллюзий. Пролилось столько людской крови, и люди не одумались и не поняли того ужаса, который они творят. Совесть? Щурова однажды сказала мне: «Если я чего-то хочу, то обязательно добьюсь, а совестью привыкли пугать. Она бестелесная, ее никто не видел». Но разве так слаба и бессильна душа? Нет зла, которого бы она не поборола!» Но, подумав так, Наталья Ивановна поняла, как она ошиблась, ибо самой беззащитной и легкоранимой была именно душа. В таком тяжелом состоянии Наталья свернула к дому родителей, — как всегда в трудную минуту, она шла за советом к отцу.

Иван Иванович самодельным широким ножом крошил на фанерке табак, и в домике был разлит горько-освежающий запах. Жадно гудели смолистые поленья в печке. Дарья Панкратовна в углу, около порога, квасила капусту. С улицы доносился бодрый голос Степина. Иван Иванович только взглянул в лицо дочери, как понял, что с ней происходило неладное.

— Что ты, Наташа? — спросил он ласково, отодвинув фанерку и накрыв ее холщовым полотенцем, чтобы легче было дышать.

Наталья какое-то время не отвечала отцу, сидела, привалясь спиной к теплой бревенчатой стене, с закрытыми глазами, но, против обычного, не испытывая в родной обители твердости и ясности.

— Устала я. Да и не верю… — она остановилась на полуслове.

Отец внимательно смотрел на нее.

— Чему?

— Не верю, что злые слабее добрых. Книжность это, батя, — жизнь коварнее и злей таких представлений.

— Ты, значит, разуверилась в людях? — пытливо глядя в лицо дочери, спросил отец.

— Не столько в людях, сколько в книжных истинах.

Он покачал головой.

— Все, доченька, от людей, от них и в них. Писалось много чего, да сплыло. Дорого вещее слово. Что народ сотворил, то и вечно.

— Люди делали мор, войны, брат душил брата. Если добрый сильнее злого, как говорят, то отчего-то первый часто торжествует. Разве не так?

— Мрак не застит света, дочка. Море мрака — слабей одного солнечного луча.

— Но посмотри, разве ты не замечаешь, что хороший человек несчастливее?

— Обман это, а не счастье. Сколько бы ни тянул ради живота, да живот-то сгниет, а совесть наша останется. Ежели есть свет, то есть и совесть, то и бессмертно содеянное добро.

— Батя! Сам-то ты, скажи, веришь? — спросила в упор Наталья.

— Сколько ни выпаливай все кругом злобой, а сам от нее и погибнешь — в то я верю, как в белый день, Наташа! Ты знаешь колучовского Степана Северинова. Поганый был человек, никому не сделал добра, таскал и хапал себе, а чем кончил жизнь? Гроб несли четыре старухи. Не приехали даже дети. Так кто ж кого пересилил? Злоба или свет добра? Степан кончил существованье, а жизнь-то, дочка, стоит. Тыщи других Степанов перемрут, как осенние злые мухи, а свет-то дня они не погасят. Кажен человек в своем конце держит ответ перед совестью. Про то он даже и не ведает, но гложет всякого помраченного жаждой властвования над другими тяжелая, глубокая мука. Не сможет ни один из Степанов от нее освободиться. Задавит, пришибет она человека, ежели жил он не по совести, не по правде — искал забвенья в тиранстве. Мы все стоим и ждем суда — своей же совести. Про то ты, Наташа, никогда не забывай! И помни: после ночи приходит день. Даже ежели эта ночь длинная и черная.

Наталья слушала голос отца, и простые, емкие слова его плотно и ясно западали ей в душу; чем дальше он говорил, тем все более успокаивалась она. Одного лишь не могла она понять: откуда бралась такая его вера — после тех многих мытарств, которые выпадали в его нелегкой жизни?

Когда Иван Иванович замолчал, под окнами показался Прохор с большой сумкой в руках.

— Мамань, выдь-ка сюда, — позвал он мать в приоткрытую дверь.

Иван Иванович догадался, зачем сын звал на кухню жену; тяжело вздохнув, он поднялся и вышел туда же. Наталья проследовала за ним. Прохор вынимал из сумки дорогую, никогда не продаваемую в магазинах Демьяновска сырокопченую колбасу, два непочатых батона, курицу и три банки лососевых консервов. И старики, и Наталья догадались, что продукты добыты по приказу Варвары.

— Уноси обратно, — сказал Иван Иванович и, не дожидаясь, сам стал укладывать все это добро в сумку.

— Да не задаром же, — пожал плечами Прохор.

— Не нуждаемся мы в ее подачках! На прилавке-то этакого нет. А мы не лучше других. Уноси!

— Скажи ей, что мы сыты, — заявила твердо Дарья Панкратовна.

— Как хочешь, батя. За все ведь гроши уплачены. Чудак ты, ей-богу. Кто ж откажется?

— Ты под ее дудку не пляши, — сказала строго брату Наталья, — я тебя не поучаю, сама делаю много ошибок, — мне просто так подсказывает сердце.

— Гляди, сын, а то и работы своей погнушаешься. Сыщет тебе женка теплую должность начальника. Их, известно, много — маловато мастеровых рук, — предостерег сына Иван Иванович.

«Он уже знает, что ли?» — Прохор взглянул в лицо отца; Наталья при этом заметила, что брат сконфузился. Старик Тишков прозорливо угадал: Варвара действительно сыскала Прохору, по ее выражению, «прибыльное место» — директора автобазы. Идя сейчас к родителям, он имел желание поделиться этим соображением с ними, но после реплики отца не решился сказать. Сам Прохор еще колебался. Он понимал, что такая перемена работы грозила очень многим, потерей мастерства своих рук, но одновременно… его манило чувство искушения побыть начальником. «Еще подумаю», — решил он.

— Что ж, картошка нынче у вас хорошая? — спросил после молчания Прохор.

— Не жалуемся, — ответил отец.

— И картох, и грядного — всего в достатке, — сказала Домна Панкратовна. — Вам чего-нибудь надо?

— Теперь у нас все есть.

Иван Иванович, нахмурясь, боялся смотреть сыну в лицо. «Теперь» — значило: как стала большой начальницей Варвара.

— Теперь, известно, ты со своей женкой в очередях не стоишь, — заметил строго отец.

— Я ее не просил лезть в начальницы.

— Ты не просил, а она взяла — и влезла. Лицо не теряй, Прохор! — предостерег сына Иван Иванович.

— Ну как хочете. Все ж… зря вы… — Натолкнувшись на взгляд отца, Прохор замолчал и вышел со своей поклажей.

— Боюсь, как бы не подгнился. Испортит его дурная баба! — проговорил озабоченно Иван Иванович.

— Такая опасность имеется, — подтвердила опасения отца Наталья.

Она вышла из родительского дома успокоенная, окрепшая и просветленная. Отец, как и всегда, вдохнул в нее веру в жизнь, основанную на вере в добро и в человека, и она вдруг ужаснулась своему настроению, которое угнетало ее всего час назад; здание жизни, покачнувшееся было в ее глазах, опять прочно стояло на своем месте, и осознание этого было и ее личным счастьем.

XIV

С того вечера, когда Николай встретился под речкой с приехавшей в Демьяновск Анной, он дал себе клятву любой ценой удержаться от страшного порока — пьянства. Он также вспомнил все те предостерегающие, с большой горечью произнесенные слова отца и вдруг всем своим существом почувствовал, перед какой пропастью совсем недавно стоял. Встреча же с Анной оказалась барьером, за который переступить ему не позволило проснувшееся достоинство. Отец открыл ему дно жизни, куда он мог скатиться, бывшая жена, правда, невольно посодействовала тому, чтобы он удержался. Николай не ошибался, что она действительно лелеяла мысль сойтись с ним опять, в случае же его нежелания, когда-нибудь, когда он вовсе потеряет лик человеческий, посмеяться над ним. Уже третий месяц он не брал в рот спиртного. Лишь один отец знал, чего это ему стоило. Он избегал прежних холостых компаний, изредка лишь позволяя себе выпить кружку «Жигулевского» в недавно открытой, напоминавшей старинный погребок пивной «Днепр». Товарищи удивлялись тому, как жил теперь Николай. Он много времени уделял сынишке, стал чище и опрятнее одеваться и следить за собой. В выражении лица его появилась ясность, светлее смотрели на мир глаза. Вездесущие, знающие всю подноготную про всякого демьяновского жителя старухи, однако, были убеждены, что все это — напускной туман, что малый сядет на оба копыта при первой же подвернувшейся бутылке. Но время шло, а такое предсказание старух не сбывалось. Николай даже не догадывался о том, с каким нетерпением ожидал его падения — пожалуй, тот и сам твердо не мог ответить себе почему — один человек — Иннокентий Сергеевич Лючевский. Как-то он попросил его привезти полсотни штук кирпича — Николаю было с руки подбросить такой груз. Трясущийся над каждым рублем Лючевский вдруг решил тряхнуть кошельком, поставив целью напоить до омерзения этого типичного, с урожденными признаками духовной ущербности, недоразвитого лоботряса. Благо, что выпивка сложилась в складчину: на зрелище Сергей Иннокентьевич пригласил лучшего и очень уважаемого им друга — зубного техника Игоря Борисовича Концова. Игорь Борисович ненавидел Тишковых, в особенности самого старика, и потому испытывал особенное удовольствие увидеть пьяное мурло.

Николай загнал во двор машину, вылез из кабинки и подошел к стоявшим на крыльце Лючевскому и Концову.

— Выгружайте кирпич, — он присел на ступеньку, вытащив пачку сигарет.

Иннокентий Сергеевич переглянулся со своим другом; из глаз одного в глаза другого перебежала тень насмешки — во взгляде их можно было уловить сговор, но Николай имел добродушный, простосердечный характер и не заметил этого.

— Руки-то у тебя, можно сказать, могучие, — по-панибратски проговорил Лючевский, — тебе такая работа — пустяк.

Николай подмигнул им, хлопнул Концова по спине и, проговорив: «Эх, папаши!», за какие-нибудь полчаса выгрузил кирпич. Когда он, в три погибели согнувшись, нагибался и ухватывал большую клетку, на лицах Лючевского и Концова появлялось особенное выражение удовольствия и торжества. Видно было, что они испытывали глубокое удовлетворение и высшее счастье оттого, что кто-то работал на них. Но когда он кончил, Иннокентий Сергеевич с самыми свойскими нотками в голосе предложил Николаю войти в его уединенную обитель закусить. Внутри, в доме, все так же громоздились пыльные шкафы, лари, сундуки, берестяные коробья, корзины, с носами и без оных самовары, стулья XVIII века, на веревке, распятая, висела черная куртка Иннокентия Сергеевича, употреблявшаяся ныне только при самой грязной работе, как-то: чистке ямы уборной и обливания этой зловонной жижей своего огорода, что он аккуратно делал два раза в году — весною и осенью. Куртка превратилась в сплошные лохмотья, и уже трудно было отличить рукава от бортов, но тем не менее Иннокентий Сергеевич похвалил себя за то, что не выбросил ее куда-нибудь в хлам. Рядом с нею, выставив «очки» на заду и дыры на коленках, красовались потерявшие давным-давно всякий цвет штаны, очень дорогие хозяину главным образом давностью лет — они были еще довоенные, и именно в этих штанах с подтяжками в ту далекую пору Иннокентий Сергеевич ходил неудачно свататься к Ивлевым и получил позорный отказ. Рядом со штанами, похожий на растопыренного паука, висел засаленный бархатный, некогда зеленого цвета жилет с большими медными, величиною с пятак, пуговицами, в свое время украшавший Иннокентия Сергеевича, так что Концов как-то сказал ему, что в этом жилете он похож на министра. В самом углу над шкафами можно было рассмотреть что-то похожее на старинное одеяние — на сюртук или же фрак с будто обкусанными фалдами; носка этой вещи относилась едва ли не к отроческой поре хозяина. Кресло, накрытое вылинялой накидкой, в котором полжизни просидела Анна Сергеевна и в нем скончалась, сейчас было свободным, и на него показал рукою Иннокентий Сергеевич:

— Присаживайся, — прибавив: — Не обессудь, что противу правил в некотором роде развесил богатство, — кивнул он на веревку с добром, — у меня была стирка.

— Жизненная необходимость, — успокоил его на этот счет Концов, блеснув своими золотыми зубами, которых у него был полон рот.

На столе рядом со старыми шкатулками и со старинной, с оборванными обложками книгой — все всегда указывали на ученость сестры и брата Лючевских — уже стояла хоть и скаредная, но все же для жадности Иннокентия Сергеевича богатая закуска: открытая баночка кильки в томате, несколько очищенных луковиц на тарелочке вместе с большими солеными огурцами и ломтиками черного хлеба. Довершали же сервировку стола две пол-литровых бутылки водки, которые предназначались — по тайному сговору приятелей — лишь одному Николаю с целью упоить его до озверения и потом насладиться и рассказать знакомым о зрелище. Николай, сев к столу, конечно, ни о чем не догадывался и спокойно и весело поглядывал на бутылки, как смотрят на этакое зелье трезвенники. Такое спокойное созерцание бутылок гостем насторожило приятелей, однако Иннокентий Сергеевич не сомневался, что подобного героического созерцания зелья Николаю хватит до первой рюмки, а там-то дело пойдет как по маслу. Он налил ему небольшой граненый стаканчик, а также по капле плеснул себе и Концову.

— Надо обмыть доставку кирпича. Ты, безо всякого сомнения, считаешь, что, мол, у жмотины Лючевского не поживишься даже плесневелым сухарем, на манер, так сказать, классического образа Гоголя Плюшкина. Однако замечу, что Плюшкин не с неба свалился: он есть исконное порождение нашей великой, так сказать, России, и что хоть я и сомневаюсь в Гоголе как в гениальности, который не сумел проникнуть во многие духовные сферы, но вполне согласен с мнением о Плюшкине. Да, это — тип, выхваченный из горнила нашей жизни!

— Наглядно доказывающий, что не такие уж мы и широкие, — вставил Концов, приятно улыбнувшись Николаю. — А данный стол — красноречивое опровержение, что было бы абсурдным считать хозяина дома вторым Плюшкиным.

— А потому я считаю, — продолжал Иннокентий Сергеевич с пафосом, — что он, Плюшкин, при нашей дурацкой, так сказать, широкости, не так уж плох — как сдерживатель объедения, потому что у нас на Руси испокон привыкли отращивать животы. Если взять, к примеру, Собакевича — другого сорта наше порождение, — то он тоже типичен: жрал по целому барану, да еще начиненному гречневого кашею с потрохами. Другим ничего не давал.

Концов сейчас же подтвердил его мысль:

— Широк-то я широк, да в свой закромок. Хи-хи! — засмеялся он, потерев руки.

— Да ты действуй, Николай! — подвинул ближе к нему стаканчик Иннокентий Сергеевич. — Чего стесняешься? Будь как дома. Я ведь душевно угощаю. Об нас с сестрой сплетни распустили, будто мы жадные. Демьяновские лихоеды только и годятся, что на зависть.

— Очень образно сказано, — кивнул головой Концов.

Николай с добродушной улыбкой смотрел на них.

— Спасибо, отцы. Только у меня нет никакого желания.

Должно быть, в их головах не укладывалось, что этот, по их мнению, законченный алкаш мог отказаться.

— Ну будет, будет. Мы ведь по-дружески, — подтолкнул его Концов. — Валяй. Поехал, брат!

— Именно! Ты меня удивляешь, Николай: чего чваниться? — пожал плечами Иннокентий Сергеевич. — Водка откупорена, значит, сообразуясь с логикой, ее следует пить.

Николай с достоинством поднялся.

— Номерок-то, мужички, не удался. За такую игру, к слову, можно и по сопатке схлопотать.

— О чем ты говоришь? — придавая наивные нотки своему голосу, спросил Лючевский.

Громко рассмеявшись, ничего не ответив, Николай шагнул наружу.

XV

Прошло уже полтора месяца, как Яков вернулся в Демьяновск. Жизнь его входила в спокойное, прочное русло. Вторую неделю он работал объездчиком леса вместе с Петром Бабковым. Впервые Яков осознал всю силу времени, вторгающуюся в заповедную лесную жизнь. Митина балка — та самая, некогда, лет двадцать назад, поражавшая своей нетронутостью, — сейчас являла уже совсем другой вид. Было много тяжелых, невосполнимых порубок, и почти по всему лесу зияли поросшие кустарниками пустоши. Роща погонной сосны на южной окраине Боговой горки была целиком истреблена: от нее осталось около десятка деревьев. Никакого подсада на этом месте не производилось. То же самое происходило и с дубами — тех могучих красавцев, которыми любовался всякий, кого заносила сюда судьба, насчитывалось не более десятка. Яков больше всего горевал об исчезнувших дубах: сызмальства он горячо любил это великое дерево. Еще в теплые дни, в сентябре, он добыл и помог высадить пятьсот штук саженцев-сосенок. По сухой погоде, не считаясь со временем, доставлял сюда поливальную бочку в конной упряжке, и его стараниями саженцы выжили. Сейчас махонькие, жалкие деревца весело зеленели по широкой пустоши. Яков на своей чалой вислопузой кобыле Вяхотке через день-два заглядывал на питомник, подолгу и с большой нежностью возился около саженцев, то углубляя и разрыхляя круговины вокруг стволов, то выкорчевывая мешающие их росту кусты. К сосняку-подсаду с северной стороны примыкала уцелевшая липовая роща, и у Якова созрел план устройства на питомнике пчелиной пасеки. Когда-то, в молодые годы, у него была мечта развести пчел, чтобы удовлетворить все нуждающееся в меде человечество; потом эти наивные желания рассыпались, и он посмеивался над самим собой. Изрядно похлопотав, Яков сумел-таки создать небольшую пасеку, — тридцать ульев, излеченные им от клеща, давали отменный мед. Кроме того, он приспособил три улья-короба на соснах. Здесь, в тишине, возясь около ульев, он спокойно ворошил в памяти свою прошлую жизнь. Теперь он понимал, что ошибался, считая всех людей корыстными. «Люди в руках судьбы, — все чаще думал он. — Я сам побывал в ее лапах, одурманился, но, слава богу, выкарабкался из трясины. Мог бы просто спиться, толкаясь по шабаям. «Отчего ж зазъяниваются люди? — спрашивал он себя, не в силах осмыслить этот тяжелый вопрос. — Живем-то мы раз. Под солнцем места всем в избытке: и черным, и рыжим, и умным, и дурным, и злым. Чего ж нам всем еще надо?.. Чего мне не хватает и сейчас? Жены? Можно жить и так. Миллионы одиноких людей. В чем же счастье человека? Много умных книг, но жизнь умнее их. Правда, наверно, в словах брата Ивана: счастье — в услужении другим». Но тут его мысль натыкалась на рогатину: «Я услужу ему, а он меня исподтишка — по голове колом». Тут был тупик, и все же Яков чувствовал, что иного пути нет.

Якова возбуждал слитный, дружный гул пчел, тянувших с неиссякаемой энергией вощину. Он открывал крышки ульев, внимательно оглядывал живую, теплую, копошащуюся пчелиную массу; тяжкий таинственный, не прекращающийся ни на минуту труд крошечных козявок поражал воображение Якова. Тайна жизни пчел всегда возбуждала его. «Зачем они это делают? Глупые! Для чего они собирают мед? Не понимают, что любой человек может наступить ногой и раздавить. Безо всякого притом сожаления». Один улей особенно беспокоил Якова. По его наблюдениям, матка этого улья хворала, и он заметил новые, настораживающие повадки пчел. В нем было больше, чем в других, пчел-грабительниц, смело рыскающих по сотам и не принимавших никакого участия в общей работе. Как хорошо знал Яков, появление трутней и грабительниц было зловещим признаком гибели всего роя. Подойдя к улью, Яков увидел между кустами брата и его охотничьих собак — лысую Подранку и рыжего Дударя. Иван Иванович со своей старенькой тульской одностволкой возвращался с охоты на дичь, однако Яков с удивлением заметил, что его повешенная через плечо парусиновая сумка была совершенно пустой. Он знал, что отец был хорошим охотником, и потому с удивлением и насмешливостью поглядывал на его сумку. Сухощавая, нервная и горячая Подранка недоверчиво фыркала, держась на расстоянии от улья, — боялась пчел. Красавец Дударь, до того огненно-рыжий, что казался влажным, с самым добродушным и веселым видом стал ластиться к Якову, тыкаясь прохладной мордой ему в ладони. Яков, как и брат, некогда любил охоту и собак, и лицо его просияло.

— Хорош, хорош, картинка, шельма! — Яков потрепал Дударя по голове. — Впустую, что ли? Ни одного чирка не взял?

Иван Иванович смущенно крякнул: ему было неловко перед братом за то, что он проявил сентиментальность — пожалел уток.

— Пусть погуляют. Шут с ними, — махнул он рукой. — Ну что роевня?

— Да вот хочу поглядеть, — Яков осторожно снял крышку.

Тех признаков медленного погибания роя, которые были налицо еще день-два назад, сейчас не замечалось. Пчелы, сцепившись лапками и равномерно трепеща крылышками, похожие на черные мохнатые гирлянды, производили характерный бодрый, энергичный звук, свидетельствующий о великом напряжении их труда. Другие, оторвавшись от дела, расправлялись с пчелами-грабительницами и с толстыми нахальными трутнями. Огромная, с рыжеватыми крапинками на спинке матка, перебирая лапками, с хозяйской внимательностью двигалась по сотам со свежей, душистой, только что выработанной вощиной. Видно было, что матка выздоровела и теперь твердо управляла роем. Полное выздоровление матки можно было определить не столько по ее виду и энергичности, с какой она двигалась, сколько по полному порядку, царствующему в улье. Это сразу же заметили братья, оба хорошо знающие жизнь и повадки пчел.

— Отменная хозяйка! — похвалил матку Иван Иванович. — Золото! Породистая. Ты правильно сделал, что не стал рушить семью. Матку-то, видно, подлечил?

— Пришлось, — улыбнулся Яков, с довольным видом закрывая крышку. Иван Иванович знал все те секреты, которые использовал брат при лечении матки, и погордился им, что он ничего не позабыл из того, чем занимался уже давно.

— Съезди в Лошаково, поговори со стариком Дюковым. Он тебе что-либо присоветует, где можно разжиться пчелами, — сказал Иван Иванович. — Мастер первой руки во всем крае.

— Да, худо нынче с пасеками! Сам знаешь, как директора совхозов кинулись добывать зерно и мясо. А на медок да на яблоки — ноль внимания.

«Кажись, брат окреп. Я рад за него! Совсем недавно он еще был мутен. А нынче окреп. Главный лекарь — работа и земля». Мысли Ивана Ивановича прервало фырканье лошади: на дороге показалась объездчицкая тележка Якова, в которой сидел, по случаю воскресенья принаряженный в свое береженое пальто и в зеленую, сдвинутую на ухо шляпу, торжественно-величавый Степин.

— Ну как делишки на охоте? — спросил он Ивана Ивановича, останавливая тележку сбоку пасеки.

— Братец, видишь, пожалел уток, — улыбнулся Яков.

— Пущай побегают. Их и на развод не осталось. — Степин кивнул Ивану: — Ты с нами едешь?

— А вы куда наладились?

Яков заметно смутился и подмигнул Степину, и Иван Иванович догадался, что у них какой-то сговор.

— Да тут… проедемся… как сказал поэт, навестим поля пустые… Гм!

Иван Иванович не стал выяснять, куда они собрались, и, успокоенный, кликнув собак, вышел на дорогу в сторону Демьяновска.

XVI

Затевалось же между тем сватанье, и Яков пока не хотел, в случае отказа, чтобы об этом тонком деле знал брат. На то, что затея могла самым позорным образом рухнуть, указывал характер женщины, к которой они направлялись, — Бубновой Лизаветы, жительницы деревни Лучково. По слухам, к этой самой Лизавете можно было войти вполне прилично, на обеих ногах и с достоинством, обратно же удалиться на четвереньках, к тому еще или с раскровененным носом, или с синяком под глазом. Последний воздыхатель, ветврач из Мухина, вылетел из ее сеней, растянувшись плашмя на крыльце и потеряв в схватке два передних зуба. Другой, заведующий закусочной, сиганул в окно.

— Ты еще, сучка, ляжешь под меня. Если я только пожелаю! — кричал он, отплевываясь и размахивая руками.

— Чтоб духом твоим не воняло. Мозглявый жулик! — Лизавета швырнула в окно его кепку. — Попадись еще мне. Я из тебя сделаю картинку: мать родная не узнает!

За Елизаветой, таким образом, закрепилась кличка «Гром-бабы», как это водится, со всякими присовокупленными небылицами, указывающими на ее странный характер. Поговаривали, что на ее душе был даже погубленный человек — бухгалтер леспромхоза. Тот каким-то образом сумел склонить ее к любви, так что Елизавета расчувствовалась и пустила его к себе, с той же ночи бухгалтер начал чахнуть, а вскоре и помер. Длинные языки говорили, что Елизавета нечаянно придавила его в темноте.

Бубнова Елизавета уже двадцатый год жила одна. Вскоре после войны она сошлась с одним израненным бывшим старшим лейтенантом и, говорили, сильно и горячо любила его, а как он умер, горько-горько плакала и, по молве тех же вездесущих языков, едва не наложила на себя руки. С тех самых пор ни один мужчина не сумел проложить дорогу к ее сердцу. Сама Елизавета говорила, что ей никто не нужен и она доживет свою жизнь одна. Елизаветина хата стояла на отшибе. Несмотря на то что во дворе не было мужских рук, он не пришел в упадок, как это часто можно видеть кругом по деревням. Она все делала сама: крыла крышу, красила стены, чинила крыльцо, белила печку, пилила дрова. Никакой кряж, даже дубовый в обхват, не мог выдержать удара колуна в руках Елизаветы. Жила уединенно, но те, кто понаблюдательнее, считали, что это проистекало не от скрытности, не от сухости ее натуры, — она очерствела, дав обет: после Васи-залеточки никого к себе не подпускать.

Егор Степин, выслушав просьбу Якова идти сватом, сперва наотрез отказался:

— Не пойду. Еще по мусалам схлопочешь. Это не баба — атомная бомба.

— Знал бы ты ее! — пытался вразумить его Яков.

— Видать, ты не знаешь. От такой жены в одних подштанниках и то не унесешь ноги. Хочешь серчай, хочешь нет, а я к этой Салтычихе сроду не пойду, и ты меня не уговаривай. Сильно бьет, стерва, мужиков промежду глаз. За милую душу лишишься зрения, а то и мужского достоинства. Такая пырспиктива мне вовсе не светит. Без ноги, да еще остаться кривым! Хе!

Однако горячка, с какой Яков стал уговаривать его идти, возымела действие, и тот, махнув рукой, согласился:

— Ладно. Хрен с тобой. Конечно, позорно получить увечье от бабы, но спробуем!

Когда выехали из леса и показалось среди бурого осеннего поля Лучково, Степин спросил:

— Какую бутылку купил?

— «Московскую». Как-никак — самая, брат, сватальная водка. Убойная.

— Ты, Егор, занимался когда таким походом?

— Бывало дело, — и Степин сознался, не совсем уверенно двигаясь следом за Яковом к крыльцу Бубновой: — Трушу я, откровенно сказать.

Яков, не ответив ему, с тактом погремел щеколдой. Ждали порядочное время. Двери сеней оказались незапертыми, и они шагнули вовнутрь. Яков в волнении поправил галстук — он все сползал набок — и стукнул костяшками пальцев во внутреннюю дверь — в хату. «Входи», — послышался отрывистый и громкий голос. Елизавета стояла около застеленной байковым голубым одеялом кровати, перед раскрытым небольшим сундучком — она перебирала его содержимое. В первое мгновение, как только они ее увидели, в позе женщины не было ничего воинственного, скорее наоборот, в ней угадывалась бабья мягкость. Видимо, в эту минуту она что-то хорошее вспоминала — на лице ее угасала грустная сдержанная улыбка. Но едва ее глаза обратились на вошедших, как от грустного выражения на лице не осталось и следа. Она глубже засунула фотографии, резко захлопнула крышку и уперла руки в бока.

— Какого ляда приперлись? — спросила Елизавета не предвещающим ничего доброго голосом, переводя свои крупные серые глаза с одного лица на другое.

— Мы… некоторым образом в гости, — замялся Степин, не очень уверенно посмеиваясь и подмигивая хозяйке одним глазом.

Елизавета, рослая, плечистая, белолицая, как памятник продолжала стоять без движения на своих полных, налитых, сильных ногах.

— Чо так?

— Эх, мать! — проговорил значительным тоном Степин, присаживаясь на старый диванчик. — Не гордись, так сказать, пирогами, а то прокиснут…

— Ты мне ребусы не крути. Водки у меня для вас нету! — отрезала Елизавета, так дернув за конец платка (на него, не заметив, сел Степин), что тот едва не грохнулся на пол.

— Лизавета, упреждаю… Как инвалид Отечественной, стало быть, на деревяшке… А зельем, будет тебе известно, мы сами располагаем вполне. Вот она, родненькая! — Егор Тимофеевич, вытащив из кармана бутылку, поцеловал ее в донышко. — Вырви, брат, очи. Любовный… хе-хе… напиток. Чекулдыкнешь прицеп — и весь, брат, мир скрозь призьму. Тут, Лизавета, не градусы — чистая, в натуре, поезия.

«Сейчас она нам покажет поезию», — соображал между тем Яков, с опаской, молча поглядывая на Елизавету.

Та, видимо, соображала, что им было от нее нужно, и перевела свои большие, весело-шальные глаза на лицо чинненько и тихо стоявшего Якова. Он сконфузился и тоже присел — как вьюноша — на краешек стула. В маленькой, но опрятно содержащейся хатке с бордовыми половичками, с льняной, расписанной малиновыми петухами скатертью, которой был застлан стол, с цветами в горшочках на подоконниках хоть и был порядок, но чувствовалось, что тут шла вдовья жизнь. «Ей пойдут голубенькие сережки. К лицу и к глазам», — подумал с прихлынувшей теплотою Яков, разглядывая красиво выточенные раковины ее ушей. Во взгляде Елизаветы на Якова промелькнуло какое-то чувство, но что оно значило, он не мог определить.

— Давай-ка, мать, на стол огурчиков, грибков. Известно, что у тя они, грибки-то, — отменные, — Степин распечатал бутылку.

— А ну выкатывайтесь отсюда, пока целы! — сказала грозно Елизавета, вытащив из подпечья ухват.

Мужики поднялись, не спуская глаз с ее рук. Степин улыбнулся приплясывающими губами, примирительно произнес:

— Не распаляйся, Лизавета Кондратьевна. Давай искать… точку, стало быть, соприкосновенья.

Подумав, Елизавета проговорила: «Шаромыжники», — однако принесла из сенец тарелку огурцов и мисочку маслят. Они напряженно выпили по стопке; похрустев огурцом, Степин начал с осторожностью подходить к делу:

— Ты, Кондратьевна, сказать без обиняков, — бабец в соку. Налитая. Надо быть… круглой дурой, чтоб этак вхолостую хоронить свой товар.

— И что ж ты предлагаешь? — спросила она прищурясь.

— Не век же одной рябине качаться?.. Надо ей, сиротинке, перебраться к дубу. А он-то в полной натуре — вот он! — Степин хлопнул Якова по плечу. — Красаве́ц! Хоть и подержанный, да вид еще есть.

С минуту стояло угнетающее молчание.

— Счас я вам дам дуба! — выговорила она затем, нашаривая вокруг себя руками.

— Лиза, я с душевным расположеньем… Погоди, ты только погоди! — сильно волнуясь и запинаясь, проговорил Яков.

Не столько слова, сколько звуки его голоса так много сказали Елизавете!.. Она вдруг утратила воинственность, размягчилась, сделалась суетливой — зачем-то переставила с места на место тарелки, затем, украдкой вздыхая, вышла опять в сенцы и принесла глиняную посудину с рыжиками. Однако проговорила сдержанно-строго, недопускающе:

— Обрадовал гусь курицу, посулив ей свой общипанный хвост. На кой черт, спрашивается, ты мне сдался? В Москве не сыскал, что ли? Слыхала, вернулся несолоно хлебавши?

— Я туда ездил, Лиза, не женщину искать, — тихо ответил Яков. — Потянули миры, как бы сказать.

— Слыхала я этакие сказки. Только зарубите, миленькие, на своих носах: не на ту напали! Тут вам не обломится.

Степин все еще не терял, однако, надежды привести к победе начатое дело.

— Клюнем еще по прицепу, родные, авось глаза наши сделаются лучезарны. — Он опрокинул рюмку, вытянул трубочкой губы и произнес: — Не зелье — зверобой. Дерет, замечу, до печенок! Уверен, что вы снюхаетесь.

— Зачем же, в таком разе, ездил? — с напускной насмешливостью спросила Елизавета Якова после небольшого молчания.

— Да, видишь, потянуло столичной жизни отпробовать, — махнул рукой Яков. — Фанаберия.

— Это что ж такое?

— А черт ее ведает! Вроде зуда-коросты.

— Не пригрело, значит?

— Да уж так.

— А жинка твоя славная была! — сказала с теплотой в голосе, опечалясь, Елизавета. — Добрая ей память. Сердечная и умная — таких поискать. Знала я ее хорошо.

— Я не виноват в ее смерти. Ничего худого об ней не могу сказать, — пригорюнился Яков.

Она заметила печаль в его глазах и своим бабьим чутьем угадала, что мужик этот был очень одинок и нуждался и правда в ней. Она снова смягчилась душою, неожиданно для самой себя почувствовав, как и раз, и другой, и третий горячо стукнуло в груди сердце.

— Старые ж мы с тобой, Яков. Я-то уже давно в бобылки записалась. А сказать, только-то и повидала счастье, как пожила со своим Васей. Пухом ему земелька! — Она смахнула с ресниц слезу.

— Ты мне давно приглянулась. А помирать-то нам вроде еще не к спеху.

— Упреждаю: прибить не ровен час могу, — засмеялась она, блеснув озорно глазами.

— Есть, брат, порох и в наших пороховницах! — подмигнул Степин, довольный таким оборотом дела, приписав успех похода исключительно своему мастерству. «Хрен там Парамониха! — похвалил он себя. — Она б тут не достигла рубежа. А я превзошел!» Елизавета проводила их до околицы деревни.

А через неделю она забила досками окна своей хаты, закрыла на грохот двери, и с корзинкой, куда уместились все ее пожитки, переехала на жительство в Демьяновск к Якову. Охочие до сплетен сильно дивились такому повороту дела. Чудеса-то!

XVII

Роман Романович продолжал ходить в бригаду плотников, теперь уже не чувствуя такой тяжести, как прежде, и был благодарен мужикам за то, что они после того разговора больше не напоминали ему ни о его деятельности в кино, ни о писательстве. Он так же разделял с ними суровый и простой быт их жизни, за все это время не выказав ничем пренебрежения или же иронии, за что удостоился ласкового обращения с ним мужиков-плотников. «Наш Романыч», — говорили они теперь. Тень отчуждения исчезла, когда он стал ходить с ними в городскую баню-парилку, хлестался до безумия веником на полке, кидал ковши холодной воды на раскаленный зев каменки и, широко распяливая рот, кричал в синюю мглу, где сочно лупились вениками:

— Наддай духу!

Баня как раз и оказалась тем переломным рубежом. После третьей такой дьявольской парилки, когда сидели в холодном примылке с кружками честно заработанного пива, Степин с доверительностью и добродушием сказал ему:

— Молодец!

Это была высшая похвала, тем более вырвавшаяся из уст человека, всегда посмеивающегося над Тумановым, решившего, по его мнению, поиграть в народ. Но Степин видел, что человек этот приехал сюда, на родину, не играть, а жить и работать, то есть заниматься писательством, хождение же его в бригаду и им, и остальными мужиками воспринималось серьезным и важным делом. «Стало быть, в книге получится меньше вранья», — как выразился Степин. Им нравилось то, что Туманов, заслуженный деятель, ничем не подчеркивал своей особенности и вел себя как простой и скромный человек. Кроме работы в бригаде Туманов обследовал окрестности Демьяновска.

Жизнь деревень в корне менялась. Старая русская деревня безвозвратно гибла, и вырисовывалось ее новое лицо — небольшого сельского поселка; терялись и отпадали многие крестьянские обычаи, о чем сожалел Роман Романович. Он много также думал о земле как о великой кормилице. Прохладное отношение к полю, как он понял, часто проистекало от смутной тяги людей в города. Близость человека к земле всегда делала его щедрее и добрее. Удаление людей от земли грозило многими последствиями.

Как правило, в субботу и в воскресенье, в нерабочие дни, он бродил по окрестностям Демьяновска, отказавшись от предложенной Быковым машины. Такие хождения насыщали его новым, живым материалом, но он редко что заносил в записную книжку, все складывая в свою память. Тяжелая страда уборочной почти повсюду завершилась, и теперь лишь докапывали картошку. То сеялись короткие спорые дожди, то вспыхивали сияния, то опять насовывало тучи, — погода капризничала, но именно такая осенняя пора давала Туманову заряд бодрости духа и силы. Пахучий осенний воздух бабьего лета тянуло из-за темных стогов и соломенных ометов в полях. Березы, липы, клены и осинники крыл багрянец. Шорох опалых листьев был очень приятен Роману Романовичу. Не закат жизни, а лишь легкая и светлая осенняя печаль была разлита в родных подлесках. Властный зов земли не отпускал Туманова, он без устали колесил по полям, переходил, по бездорожью, овраги и балки, миновал речки и полуразрушенные, уже брошенные мосты… Только здесь впервые он воочию увидел погибание старых русских дорог. От мельницы и плотины в Богодилове ничего не осталось. От некогда большого барского парка уцелело лишь десятка два могучих лип, черневших шапками грачиных гнезд. Сердце его ворохнулось в груди, когда он узнал ту липу, с которой сорвался мальчишкой и едва до смерти не убился. Он долго разглаживал руками темные бугры и рубцы на могучем стволе; от некогда богатого озера осталась глубокая западина. Просека поределого березового, разбитого дорогами колка привела его в почти окончившую свое существование деревню, — это было, и Туманов не ошибся, Чахлово. Она располагалась на возвышенности, так что было далеко видать во все концы света. Он шел обезлюдевшим, полнившимся тишиной проулком, присматриваясь к черным, сгорбленным брошенным дворам и садам. В конце уже бывшей деревни над темной крышей курился синий дымок. Запах дыма, который ощутил Туманов в легком воздухе, говорил о том, что в деревне еще не кончилась жизнь. Да, в хате жили люди: на то указывало и бельишко на веревке между яблонь. Он поднялся на низенькое крылечко и, пройдя сени, где висели веники, постучался в дверь хаты. В ней находилась женщина, по виду стареющая солдатка и одинокая — так определил Туманов. Она еще не состарилась и не пригнулась к земле, и в этой крестьянке с тяжелыми руками чувствовалась сила. Она стояла около печи, в которой разгорался огонь, и суровые сполохи дрожали на ее крупном лице. Туманов поздоровался и присел на лавку. С пожелтелой фотографической карточки в простенке глядела большая мужицкая семья, в центре которой находился бородатый старик. Вокруг него кустился целый выводок детишек и молодых женщин, дочерей и стариковых снох, рядом, по правую руку, как узнал Туманов, была эта женщина, видно со своим мужем-солдатом.

— На карточке у вас семейка что надо! С кем же вы теперь живете?

— Одна, — ответила она строго и коротко.

«Мужик, понятно, не вернулся с войны».

— А в деревне кто еще есть? Сколько жителей?

Ответила вновь скупо:

— Больше никого.

— А что же остальные? Кто где?

— Которые остались — переселились на центральную усадьбу. Там большой поселок.

— А вы, значит, не захотели?

Женщина порядочно молчала, глядя на огонь в печи. В строгом лице ее не было видно, однако, ни тоски, ни сумятицы, — она, должно быть, уже давно свыклась и ничем не терзалась.

— Не захотела, — ответила.

— И давно уже одна в деревне?

— С зимы. Как помер старик Никанор Евтухов.

— Да ведь жить тебе так глушно!

— Летом ничего. А зимой верно, не так хорошо.

В хате уже стало совсем темно, но хозяйка не зажигала никакого огня.

— Что же ты сидишь в темноте?

— Огонь-то виден. Мало ль кто шатается по дорогам… А я все ж одинокая баба. Боюсь.

— И давно ты без огня?

— После смерти Никанора ни разу не зажигала.

Туманов пришел в волнение.

— Да ведь ты долго так не усидишь!

— Не так просто… — она недоговорила и нахмурилась.

«Не так просто рвать с корнями, с родным гнездом», — за нее договорил про себя Туманов, выходя на крыльцо.

— Счастливо, — попрощался с ней Туманов.

— И вам счастливенько, — отозвалась она, потуже затягивая концы платка: из оврага тянула ознобкая, прохватывающая сырость.

Пройдя шагов десять, он оглянулся: женщина деловито, с топором в руках, уже оглядывала плетень. «Тут вся соль: народная стойкость! Какие пронеслись бури, а все-таки усидела!» — думал взволнованно он, спускаясь по тропинке в овраг, в его сырую сутемень.

Вернувшись в город, не заходя домой, Туманов направился к Ивану Ивановичу, чтобы рассказать о том, что видел. Тот мастерил сито; выслушав Романа Романовича, он долго молчал, — работа вмиг отлетела прочь. Затем он взялся за фуфайку.

— Куда ты? — спросила Дарья Панкратовна.

— К Черноусову.

Та сразу все поняла и твердо заявила:

— Он обратно в деревню не поедет. Ты даже и не думай.

— Поглядим… Ежели не трудно, пойдемте со мной, — кивнул Тишков Туманову.

— А Черноусов давно из деревни ушел? — поинтересовался Роман Романович, когда вышли из переулка.

— С год как. Первейший был земледелец! А теперь в курятнике прозябает. Понятно, кто ж ему сразу квартиру даст? Пристроился в сторожа. Приловчился к бутылке — дело-то известное. Ах, сукин ты сын!

Черноусов верно находился «под градусом стихии», как сам выразился; жилье его, в котором он прозябал с женой, походило на собачью конуру — ютились в хибарке, служившей летом хозяевам двора Епифановым помещением для стряпни. Черноусов был приземистый и плотный, с раскосыми глазами и с исклеванным оспой лицом мужик лет шестидесяти. Он сидел на сундуке и, притопывая голой пяткой, горланил революционные песни. Жена его, похожая на старую крольчиху, навек поставленная в зависимость от мужа, безропотная как тень, ставила ему на сундук огурцы.

— «Мы сме-ело в бой пойдем!..» — ревел Черноусов в таком самозабвенье, что дребезжало единственное крохотное оконце.

— Не стыдно тебе, Кузьма? — пожурил его Иван Иванович.

— Не на твое пью. Иди к че-орту! — рыкнул тот, засовывая в рот целый огурец.

— Тебе надо назад в деревню вертаться, — сказал Тишков, присев рядом с ним.

— А ет хто ж мне приказ дал, а? — помахал перед его лицом грязными растопыренными пальцами Черноусов.

— От сада-то твоего, Кузьма, осталось две яблони.

— А ет, интересно, хто без моего спросу прикоснулся? — грохнул он кулаком по сундуку. — Кому жить надоело?

— Без призору. Кто хочет — тот и рубит. И до хаты уже добрались — оконные рамы вышибли.

Туманов подтвердил, что хата его действительно стоит слепая.

— А кляп с ей. Пускай сгорит! Там мне нечего делать.

— А тут что тебе делать? — не отставал от него Иван Иванович.

— Я при месте. Мне сам предрика руку подает. Знаешь ты про то? — приосанясь и раскачиваясь, спросил Черноусов. — Докумекал?

— В совхозе ты находился при деле, Кузьма. Таких печников в округе нету!

— А я и тут могу класть. Деньгу зашиблю, понял ты таку арихметику?

— Деньгу зашибешь, известно, на бутылки. А в совхозе ты мастером был. С тобой считались. И заработок впятерне против сторожа. Ах, Кузьма, Кузьма, жизнь-то — не спектакль, брат: она за дурноту да пустоумие шишки людям ставит.

— Демьяновск — та же деревня. Нашел город! — Черноусов прицелился — стеганул ремнем, достав под столом кота, и тот, взвыв дурным голосом, кинулся в угол. — Не ходи босой, ду-урак. Раскумекал — нас с тобой науке учут? А мне плевать… Мне на все — плевать. Кому она нужная, та жизня в хате? Пиво желаю кажен день пить. Бутылочное — оно пожалуста.

— Не так, Кузьма, ловко… очереди… — выговорила жена.

— Что очереди! Что очереди? Одолеем! С бою! Я Берлин брал. Мне — пожалуйста! Дорога всюду, стало быть, открыта. Право имею.

Иван Иванович терпеливо ожидал, давая возможность ему выговориться. Туманов тоже молчал, угадывая какую-то тяжелую правду в его словах; она сама же, как камень, и придавливала этого мужичонку.

— Воротись назад. Пока не поздно, — мягко сказал ему Иван Иванович. — Люди, Кузьма, жестоко платют за свои ошибки. Надо вперед глядеть. — И на улице он уверил Туманова: — Я знаю — воротится!

— Это было бы прекрасно, — вздохнул Роман Романович.

Через неделю, в следующую субботу, в конце дня они вдвоем наладились проведать ту женщину в Чахлове. «Может, чем подмогнем», — как сказал Иван Иванович. Все та же славная высота открылась им с деревенского проулка. Женщина их встретила в огороде.

— А, Евдокия! — узнал ее Иван Иванович, так как он знал всех людей в окрестностях. — Какая, думаю себе, там баба сидит. А это ты. Здравствуй, родная! — сказал он ласково.

— Здравствуйте.

— Ну как огороднее? — спросил Тишков, когда вошли в ее чисто прибранную хату.

— Зародилось, да есь некому, — ответила Евдокия, возясь с самоваром.

— Все в Алексино переселились, а ты, стало быть, тут осталась?

— Чего ж, там и так тесно. Сколь квартир требуется! Пропасть.

— Верно. Родной угол в любую стужу посогреет, — похвалил ее Иван Иванович.

Они посидели молча, прислушиваясь к посвистыванию низового ветра за окошками и к однообразно ржавому скрипу чьих-то расхлябанных дверей. Евдокия поставила на стол расходившийся самовар.

— Ишь ты, как все равно человечьим голосом выговаривает, — произнес Иван Иванович. — Это в чьем же дворе?

— Сырцовых.

— Серафим-то летось помер, а куда ж старуха подалась?

— К сыну в Казахстан.

— Далеко понесло. Ишь, будто на скрипке пилит! — молвил Тишков, вслушиваясь в другую сторону проулка. — Семеновых изба, кажись?

— Семеновых.

— Первейшие были мастера-плотники!

— А где они теперь? — спросил Туманов, незаметно внося пометки в свой блокнот.

— Старуха с дочкой переехали в Алексино — на центральную усадьбу.

— Велика была семья, хлебосольный двор! — заметил Иван Иванович с коротким вздохом.

— Чайку еще выпейте, — гостеприимно предложила Евдокия.

— Спасибо, милая, — поблагодарил ее Тишков.

Сидели впотьмах — Евдокия все не решалась зажигать огонь.

В это время в переулке послышался шум мотора, все приникли к окошкам: ко двору напротив подруливала грузовая машина. Это ехали со всем своим скарбом Черноусовы.

— Славно! — с великой радостью выговорил Иван Иванович. — Зажигай, Евдокия, свет. Смело зажигай и ничего боле не бойся!

Евдокия не совсем смело щелкнула выключателем, и ярко вспыхнувшая лампочка осветила углы ее хаты. Иван Иванович и Туманов поднялись.

— Пора нам. Будь здоровенька, родная, — попрощался с Евдокией Иван Иванович.

«Он сотворил добро, а напомни-ка ему об этом — запротестует», — взволнованно думал Туманов о Тишкове, шагая в темноте по его следу.

XVIII

Люди, привыкшие к роскоши и благам, каких нет у большинства, не могут примириться с мыслью, что они лишились всего этого и теперь должны жить совсем по-другому, во всем себя ограничивая, то есть, в их представлении, прозябать. Поставить же себя на одну доску с большинством, честным трудом добывающим свой хлеб, для таких людей — немыслимая несправедливость. Они, эти люди, сперва невольно, потом глубоко осознанно всосали в себя весь тот яд пресыщенности, погубивший их природой отпущенные силы и нравственные законы. «Мы так желаем жить, это наше право, и никакая сила в мире не может его у нас отнять», — считают они.

Семейство Туманова после его отъезда в Демьяновск вдруг лишилось того, что, как казалось каждому его члену, должно было сопутствовать им всю их жизнь. Каждый из них в отдельности почувствовал себя оскорбленным и несчастным. Виновником же всех их бед и низвержения с высоты вниз они считали того самого человека, кто дал им все эти блага, — Туманова, мужа и отца.

Анна Евдокимовна, когда-то молоденькой, как большинство женщин, страстно мечтала иметь свой угол, тихий и скромный семейный очаг; у нее не было и в мыслях, в жизненном, бытовом отношении возвыситься над простыми людьми. Она рассчитывала на свою небогатую зарплату школьного преподавателя и не ставила себе цель найти денежного мужа. Но, отведав сытости, она поняла, какой была дурой, мечтавшей жить на скудную копейку, и без сожаления бросила работу в школе. Роман Романович считал себя виноватым в том, что превратил в тунеядку жену. Этого он не мог себе простить и винил больше не ее, а себя. Постепенно в сознании Анны Евдокимовны укоренилась твердая мысль, что работа не есть та главная жизненная необходимость, о которой так много пишется в газетах и книгах и говорится на общественных трибунах. Главное же, считала она, — счастливая, легкая, хорошо обеспеченная жизнь, во всяком случае — для женщины, если она, понятно, не дура.

Сын Игорь, не сумевший защитить диссертацию, все свои неудачи связывал с бегством в деревню отца — это можно было объяснить лишь его сумасшествием. Он не задумывался над тем, чтобы как-то пересмотреть свое отношение к жизни, находя ее нормальной для того круга, к которому принадлежал сам.

Как и мать, и брат, Инна во всех своих неудачах тоже винила отца. Он был виноват, что не позвонил в институт кинематографии и, таким образом, лишил ее возможности туда поступить и потому она никогда не станет артисткой. Наконец, отец был виноват и в том, что она не могла покупать дорогие модные заграничные вещи, к которым привыкла с детства, не мысля свое существование без них. Кроме того, она так привыкла к свободным, так называемым карманным деньгам, что не желала примириться с мыслью о вечно пустом кошельке со звеневшими жалкими копейками, тогда как раньше там похрустывали десятирублевые бумажки. Денег же со сберегательных книжек Анна Евдокимовна не снимала. Тут что-то свершалось в высшей степени несправедливое и ужасное, с чем Инна никак не могла примириться. На любовников была плохая надежда, они, негодяи, постоянно обманывали ее, наобещав горы благодатей, ограничившись же расходами лишь на бутылку вина, на сигареты и мороженое, и, таким образом, в ее понятии они все были, как один, скоты. Высокая мосфильмовская зарплата отца была хорошим источником.

Так, каждый по-своему, терзались и негодовали эти люди, лишившись больших материальных благ и всего того почета и веса, какой был у них совсем еще недавно. Надо было, значит, любой ценой восстановить нарушенное течение жизни, то есть воротить, вырвать его из той глухой дыры, где он находился теперь. В таком понимании они усматривали к тому же высокую цель — его спасение как режиссера, да и писателя тоже. Надо было решительно действовать, считали они, пока не поздно. За эту-то мысль особенно ухватился Игорь, решивший именно такими доводами убедить отца вернуться на «Мосфильм», в кино, которое он может навеки и невозвратно утерять. Постепенно он уверился в том, что достигнет успеха. На заклинания и слезы баб, матери и сестры, он меньше всего надеялся. Таким образом, был составлен серьезный план, похожий на заговор, — во что бы-то ни стало вернуть, его назад — к «очагу мира, спокойствия и в режиссуру», как торжественно выразился Игорь. И они порешили, не откладывая, завтра же, ехать туда — в какой-то там Демьяновск.

XIX

Был субботний день, и Туманов находился дома. С утра припускал уныло-однообразный дождь, расквасивший вконец и без того грязные улочки городка. К полудню дождь прекратился, и посветлело, хотя тучи по-прежнему обкладывали все небо, провисая темными лохмотьями едва ли не до самых демьяновских крыш. Роман Романович с удовольствием ходил по крестьянскому дому сестры, затем он сел сапожничать. Недавно стопленная русская печь, запах пекущихся пирогов, красные «огоньки» на окошках — все это было приятно ему.

В городок его семейка приехала на новой белой «Волге», которую он им оставил. Туманов увидел их, въезжающих во двор, в окошко. «Зачем? Что им нужно? Но это моя семья. Я имею обязанности», — понеслись в его голове мысли.

Проходившие мимо дома люди с любопытством поглядывали на них. Роман Романович в брезентовом фартуке и в сатиновой рубашке-косоворотке, которую берегла как память в своем сундуке сестра, сидел около окна с железной лапой между коленей, занимаясь починкой ее сапог. Екатерина вынимала из русской печи золотисто-румяные, на кленовом листу, пироги. В домике было тепло и очень уютно, что подчеркивали звуки ходиков на стене и мурлыканье рыжей кошки, лежавшей посередине кровати на стеганом байковом красном одеяле, жмурившей в покое и полудреме свои ясные, орехового цвета глаза. Простенькие, дешевые половички на чистом, промытом до желтизны полу тоже говорили о тихом уюте и неприхотливой жизни обитателей этого жилища. Увидев лица детей и жены, Туманов тяжело вздохнул и отложил лапу. Два противоположных и тяжелых чувства разом уничтожили тот душевный покой, который только что владел им. То же двойное чувство — и жалости, и непримиримости — испытывал он к жене.

— Вы, пожалуйста, извините нас за такое вторжение, — поздоровавшись, обратилась Анна Евдокимовна к Екатерине, — за то, что мы нахально, без приглашения, приехали к вам. Мы не собираемся у вас ночевать. Не беспокойтесь, — сразу заявила она.

— Ну и зря. Чем богаты, тем и рады. Чего ж стесняться-то? — гостеприимно сказала Екатерина, протирая тряпкой табуретки Для них. — Садитесь. Чай, проголодались с дороги. Да уж и обедать пора.

— Да, пора. Умойтесь. Рукомойник у нас в сенях, — Роман Романович сложил в ящик инструмент и снял фартук.

Пока он это делал, и Анна Евдокимовна, и дети с удивлением смотрели на него, не в состоянии понять той перемены, какая произошла с ним, и не зная еще, принимать ли серьезно такую его жизнь. Видно было, что все они хорошо продумали пребывание здесь; умывшись, уселись за широким столом, на котором уже стояла небогатая еда: отварная картошка, домашний студень и только что вынутые из печи пироги. На столе дружественно пел с водруженным чайником старый, еще родительский тульский самовар. Инна с насмешкой косилась на вздымающуюся к потолку гору подушек и подушечек и на цветное, лоскутное одеяло, которым была покрыта широкая деревянная кровать в углу. Для нее, да и для всех троих, это был иной, новый мир, о котором они не имели понятия. Порядочное время за столом хранилось молчание.

— Исторический городок. По преданию, в нем останавливался на ночевку сам Наполеон, — сказал Игорь.

— Да, он здесь был, — кивнул Роман Романович. — С кургана наблюдал движение войск к Москве, а ночевал в доме одного купца. Кстати, на валу есть лаз под Днепр, и этот ход тянется почти на двенадцать километров. Сделан еще во времена татарских нашествий.

— А Семлевское озеро отсюда далеко? — поинтересовался Игорь, знавший из прессы, что в него были сброшены драгоценности, увозимые Наполеоном после бегства из Москвы.

— Километрах в тридцати, вон в той стороне, — указала рукой на запад Екатерина.

— Наша безалаберность. Не могут достать, — заметил Игорь. — А это что за дорога? — спросил он, приглядываясь в ту сторону, куда указала тетка.

— Старая Смоленская! — ответил с гордостью Роман Романович.

— Какая незаметная! — сказала Инна.

— Очень серая, — подтвердил Игорь.

— Серая, а знает ее весь мир, — поправил их отец. — Гордая слава России!

— Слава-то, конечно, слава, — поморщился Игорь, — но мы едва не увязли.

— Значит, следовало ехать поездом, а от станции — автобусом, — ответил Роман Романович.

— Ну уж, папаша, извини, — бросила Инна.

— Бензину-то какая потрата! — сказала Екатерина.

— Я рад, что вы приехали, — душевно проговорил Роман Романович, принимая из рук сестры красные чашки с чаем и передавая их детям и жене.

— Ах, папашка, мы тоже очень рады тебя видеть! — пролепетала Инна.

— Я захватила твой свитер. Ты его очень любил, — сказала Анна Евдокимовна.

— Спасибо.

— Да вы закусывайте. Что ж стесняться-то? — потчевала их Екатерина. — Что есть, то и есть.

— Все очень вкусно, — сказал Игорь.

Разговор прервался, и наблюдательная Екатерина по настроению гостей поняла, что лучше будет, если она оставит их одних, и, прихватив пустые тарелки, поднялась и вышла в сени. Игорь подсел ближе к отцу, на место Екатерины.

— Ты знаешь, папаша, что мы все любим тебя. Конечно, между нами были трения, но они преодолимы. И не об этом я сейчас хочу говорить с тобой. Я считаю нужным предостеречь тебя.

— В чем же? — тихо и мягко проговорил Роман Романович.

— В том, что еще не поздно не потерять все и навсегда. Разве ты не знаешь, как они там, на «Мосфильме», карабкаются, чтоб получить постановку? Трудно понять все то, что ты сделал! Твой поступок вызвал у всех удивление. При твоей славе — и бросить режиссуру! Ну бросить кино на год — это понятно. Тут есть логика: поднабраться, так сказать, сил, впечатлений, чего там еще? — Он поправил бородку. — Но порвать совсем, — тут, извини, отец, даже не выдержит дубовая логика. Тут черт знает что такое! Ты уже вычеркнут из штатов студии, и какой студии, — одним неразумным поступком ты перечеркнул свое будущее! А ты ведь не старик: в пятьдесят режиссеров не списывают.

— Слов нет для возмущения! — вставила Инна.

— Не перегибайте, — поправила их мать.

— Я понимаю, что тебе захотелось покоя, уединения, тишины. Все правильно. Этакая глушь после шума городского в некотором роде — бальзам, так сказать, панацея, что ли, но, прости меня, папаша. Кредо-то твое — оно там, в павильонах, в редакциях, где всякий становился подобострастным при твоем появлении. О, понимаю! Поклонение, которого ты, по твоему мнению, не заслуживаешь, стало противно тебе. Пусть так. Но ты же умный человек и должен понимать: впереди еще порядочно лет жизни. Похоронить себя в оных весях — это прежде всего неразумно. Я уже не говорю, извини, папаша, о твоих некоторых — вообще-то не маленьких! — обязанностях перед нами, перед своей семьей. Ты имеешь юридическое право от нас отказаться — мы взрослые. Но как же согласуется такой поступок, извини, с твоей совестью? Уезжая, ты сказал нам, что надо поступать по совести, чтобы можно было спокойно окончить свое земное существование. Согласен. Но то, что ты сделал по отношению к нам, — в таком твоем поступке есть совесть? Тебе было трудно сделать два телефонных звонка!

— Игорек, не горячись. Ты ведь знаешь, какой замечательный человек твой отец! — воскликнула Анна Евдокимовна, явно с целью ублажить мужа. — Он знает сам, что обязан обеспечить будущее своим детям. Давайте разговаривать мирно, как близкие и воспитанные люди. Мы ведь, Роман, приехали не требовать, не упрекать, хотя и имеем право. Ты же понимаешь сам. Сестра тебе не заменит мою заботу. Конечно, ты можешь даже завести другую семью. Отказаться от взрослых и, скажу прямо, не от плохих детей! Но это твое дело. Мы же приехали только напомнить, что горячо любим тебя. Нам больше ничего не нужно. Можешь не верить, но это именно так.

Инна высказалась прямее их:

— Я подшиваю бумажки в конторе за несчастные восемьдесят рэ! Тебе не стыдно, не стыдно? — в светлостеклянных глазах ее блеснули слезинки.

— Подожди, Инна, отец вас хорошо понимает, он добрый и чуткий человек, — сгладила Анна Евдокимовна.

— Он ничего не понимает. Игорь правильно сказал. Только дурак мог уйти с «Мосфильма»! Я, знаешь, не очень-то верю в твою народность. Над тобой все смеются, если хочешь знать. Да, смеются, потому что Игорь прав — тут не выдержит не только дубовая, но бетонная логика. Тут нет вообще никакой логики! — закричала Инна, войдя в раж. — Одна глупость. Теперь не такое время, чтобы делать подобные жесты. Почему я должна прозябать на восемьдесят рэ?! Ты мой отец, и ты обязан меня устроить по крайней мере хотя бы на сто пятьдесят рэ! Хотя и это дерьмовые деньги.

Игорь поправил свои длинные, лежавшие на воротнике волосы и бородку и, желая взять отца на измор не руганью, а ублажением, сказал:

— Посуди сам: чего ты добьешься, бросив кино? Познаешь, так сказать, глубины народной жизни. Очень хорошо: допустим, познал, что же дальше, позволь тебя спросить? Смастеришь книжку, которую придется проталкивать, ибо раньше за тебя это делали твои солидные посты, но теперь-то, ты ведь хорошо понимаешь, как по маслу не пойдет. Тебе сюда не пришлют договора на переиздание твоих книг. Не закажут сценарий. На твоей карьере поставлен крест. Отныне ты рядовой чернорабочий на литературной стезе. Ты эту кухню знаешь лучше меня. Мне кажется, папаша, как это ни странно, что ты не осознал, какая перспектива тебя ждет. Полное прозябание! Всем известно, что ты силен в кинематографе — он принес тебе славу, широкую популярность. Если бы ты написал даже сто книжек, то и тогда тебя бы никто не знал. Твое имя сделало кино. Ты был там королем, с тобой считались. Что же ты сделал? Ты снял с себя секретарство Союза кинематографистов — это вообще не лезет ни в какие ворота! — развел руками Игорь. — Извини, отец, но действительно надо быть дураком. Сценарий тебе не закажут, повторяю, а если предложишь свой, то попадешь в хорошо известную тебе мясорубку. Его зарубят. Можешь не сомневаться.

— Талантливый не зарубят.

— Оказывается, ты еще и наивный.

— Не смей, нахал, так говорить с отцом! — вмешалась появившаяся в дверях Екатерина.

— Тетка, не лезь! — крикнула визгливо Инна.

— Спокойно, спокойно, — сказала Анна Евдокимовна, умиротворяя стороны.

— Я сюда приехал потому, что хочу жить вблизи людей, о которых пишу. Я подзаелся и многое забыл. Мне киношная карьера не нужна. Я хочу одного: спокойной и углубленной работы над своими книгами. Вам же я все оставил, как вы знаете.

— Роман, мы ни в чем тебя не неволим, — вздохнула Анна Евдокимовна. — Мы просто соскучились и приехали.

— Звони отсюда ректору института кинематографии! — насела на него Инна. — Как отец ты обязан это сделать.

— Повторяю: тебе там нечего делать. Ты не имеешь таланта. Душа, душа просит! — Голос его поднялся и зазвенел с надрывом; они же, все трое, не понимали, о чем говорил он — чего просила его душа?..

Вошла опять Екатерина. Гости поднялись, не желая оставаться ночевать.

Роман Романович не стал их удерживать, проводил до машины, и они молча расстались.

XX

Назаркин вошел в свою комнатку, как никогда раньше успокоенный и веселый. Внимательно оглядев лезвие топора и обругав себя за то, что посадил на нем щербатину, он бережно — что делал всегда после работы — вытер его холстинкой. Уложив топор в деревянный ящик, он начал перебирать свои скудные пожитки. Несколько простеньких вещиц были связаны с большими событиями в его жизни. Раньше он не обращал на них особенного внимания, просто берег, но нынче, в этот осенний вечер, он восстановил в памяти все то, что кануло, и легкая грусть коснулась его старого сердца. Вышитый женой кисет, затертый и захватанный, повидавший вместе с ним фронты, говорил так много ему! Перед одним особенно горячим боем, уже в Германии, он, можно сказать, спас жизнь Назаркину. Маленький гранатный осколок, пробивший шинель, — должно быть на излете — застрял в кисете, — он обнаружил при куреве после боя. Кисет подарила ему Луша, дня за три до сватовства, в тот далекий вечер, когда он сказал ей какие-то свои корявые слова о любви. Тем особенно он был и дорог ему! Берег Назаркин также маленький картузик — шили для сынишки, но родились девочки, и носила его Маша, любила его, никогда не расставаясь, и Назаркин хвалил себя за то, что добыл картузик. Нынче был вечер воспоминаний. Не любил он окидывать мысленно минувшее — к чему было бередить сердце и старые раны? Но нынче вдруг все ему вспомнилось… В душе Матвей Силыч гордился собой, что сумел-таки отбить у михайловского главбуха невесту. Поступил он, надо сказать прямо, отчаянно: увел Лушу перед самой их свадьбой. А и любил же он ее! Нет, что б там ни говорили, а ей, бедняжке, на том свете не за что будет его упрекнуть. Не ангел он, случались и ссоры, жизнь есть жизнь, но упрека все ж у нее не должно быть. Катя, меньшая дочка, не ради хвастовства сказать, выросла б без сомнения красавицей. Он думал так не потому, что этого хотел, — и в самом деле Катя уродилась хорошенькая. Славная, тихая и ласковая была старшая — Маша. Он в уединении вспоминал своих детей и жену. Часы-ходики отстукивали над его головой вечное время, и грустный сумрак легкими тенями наполнял его суровое жилище. Воспоминания размягчили душу Назаркина. Чтобы не расчувствоваться еще больше, он упрятал в свой фанерный сундучок пожелтевшие карточки столь близких, дорогих ему людей. Он был спокоен сейчас, и ничто не терзало его душу. Мир не то что был полностью ясен ему, но он, Назаркин, теперь понимал его. И не только понимал умом, но любил его сердцем. Злые люди, живущие повсюду на земле, не заслоняли света. Они не могли подорвать его веру в добро и в возможность человеческого счастья. После возвращения с войны он никогда не испытывал такого глубокого удовлетворения. Происходило же это оттого, что жил и работал, принося пользу людям. «Всякий в одиночку — обреченный. Горе одному!» Мысль не выходила из головы Назаркина. Тут он услышал требовательный, сильный и грубый стук в свою дверь. Ее, как правило, Назаркин не запирал, даже уходя на работу. Тот, кто шел к нему, очевидно, меньше всего думал о вежливости, — появился на пороге, не дождавшись разрешения. Это был начальник районного отделения милиции Нифедов — в новой, еще не обмятой шинели и с только что нашитыми, тоже новенькими, подполковничьими погонами. Нифедов любил эффект, который он производил на того или иного жителя Демьяновска своей внушительной фигурой. Носились даже слухи, что Фрол Севастьянович был когда-то артистом, несправедливо вытуренным из театра. Однако мы не можем с точностью подтвердить, верны ли слухи. Сам же он помалкивал, не желая распространяться на этот счет. Поговаривали также, что Нифедов очень хотел быть генералом. В отношении генеральства, по всей видимости, крылась правда: то подтвердила одна ругань с Парамонихой, которая при большом народе, в магазинной очереди за сливочным маслом, опозорила его, назвав «генералом без мундера». Демьяновцы помнили, что Нифедов тогда прямо-таки позеленел от злости. Стало быть, Парамониха наступила на его больную мозоль.

— Ну как она жизнь, тихий старичок? — спросил Нифедов.

— Чтоб войти, надо сперва получить разрешение, — сказал вместо ответа с достоинством Назаркин.

Его реплика заставила Нифедова улыбнуться.

— Сразу в драку лезешь, старик? — Нифедов сел на стул, оглядывая его жилище, остановившись взглядом на старой, затрепанной книге. — Любопытно мне, Назаркин, знать — как же ты думаешь жить дальше?

— А что вас интересует?

— Меня интересует вопрос: отчего это с твоим появлением в городе увеличилось религиозного опиума, то есть верующих? Вот тут полная статистика, — он похлопал по своему нагрудному карману. — Ответить тебе, понятно, нечего. Молчишь! Я — гуманист, но приходится, Назаркин, оборонять общество. Скажу откровенно: народу дали вредное послабление. Лошадь управляема в узде. Демократия хороша, а порядок-то лучше. Когда и о чем ты говорил с сестрами Лучковыми? Тут не обошлось без твоей пропаганды! Уверен.

— Я с ними ни об чем не говорил, — ответил Назаркин.

— Только давай, знаешь, не будем разыгрывать наивняка.

— Я сказал.

— Ты сказал, а я должен поверить. И поверю, если после проверки подтвердится. Обязан я, Назаркин, проверять людей, которых не знаю. Должность. Приходится копаться, ибо не всякий говорит правду. Лгут, притом талантливо, скажу тебе, лгут. Все-таки ты тридцать лет просидел в лесу. Я тебя не запугиваю, но факт, что прибавилось верующих, — настораживает. В принципе, что можно, а что нельзя, твердо должен знать всякий житель. Перековка в основном красивая в кино да в книгах, — чего не сочинишь за гонорары! В действительности гад Будняк, за которым мы год охотились, изнасиловал двенадцать женщин и садистски убил четырех. А ему однажды поверили — честное слово давал. Вот тут и верь. К тебе это, понятно, не относится. Я привел лишь факт. В Торжке зимой очистили магазин. До сих пор мы виновных не нашли. А Торжок от твоего леса не так уж далеко… Подчеркиваю: я ни в чем тебя не обвиняю, но проверить — на моей обязанности. А ты, Назаркин, прошлой осенью, часом, в Елец не заглядывал? Был там?

— Нет.

— Ну нет, так нет. А может, на старости призабыл? Склероз — штука невеселая!

— Я из леса никуда не ходил.

— Ну не ходил, так не ходил. Вроде тебя там видели?

— Такого не было.

— Ну не было, так не было. — Нифедов замолчал, глянув в глубину глаз старика, вопросительно крякнул… И с тем он вышел.

Назаркин долго, неподвижно, глядя в одну точку, сидел за столом. Ветер, все усиливающийся к ночи, плакал и пронзительно свистел, так что дрожала оконная рама. Этой же ночью он бесследно исчез из Демьяновска.

XXI

Утром Назаркин не появился в бригаде. В десять часов Иван Иванович, озабоченный и встревоженный, приказал Петру:

— Сбегай-ка к нему. Чует мое сердце неладное.

Входную дверь Лушкину открыла старуха Пахомова.

— Сосед, старик Назаркин, дома?

Та выглядела сильно испуганной.

— Нету. Куда-то ночью делся.

— Комната его заперта?

— Нет. Там всего богатства — чугунок да ведро. У него и замка не водилось.

Петр в сопровождении старухи вошел в жилище Назаркина. Действительно, в комнате, кроме чугунка, ведра и деревянной, в форме петуха, солонки на столе, ничего не оказалось.

— Вечером ты с ним о чем-нибудь разговаривала? — допытывался у старухи Петр.

— Пирогом хотела угостить. Не взял. Я, говорит, сыт, милая. К нему вечером чего-то сам начальник милиции заглядывал.

— У тебя Нифедов про старика что-либо расспрашивал?

— Я в своей комнате сидела, ко мне не зашел. А только я так, Петька, разумею: старик через него и побег. Вышел он на кухню сам не свой. Посидел, опустивши голову, на табуретке. Пирога не взял. Начал было про покойниц дочек рассказывать, да махнул рукой, загорюнился. К себе пошел.

Тяжелую эту весть в бригаде восприняли как собственную беду. Иван Иванович горько покачал головой и, бросив мастерок, опустился на кирпичную кладь. Порядочное время все молчали.

— Все через Нифедова, — сказал мрачно Иван Иванович, узнав, что тот вечером приходил к нему.

— Что же ему было нужно? Зачем Нифедову понадобился старик? — тоже, как и все, сильно расстроенный, спросил Туманов.

— А зачем поганый человек топит хорошего? Тут не ответишь двумя словами, — Иван Иванович смахнул набежавшую слезу. — Нифедову сподручно, когда б все жители стояли по ранжиру. Куда как просто.

— Но может быть, он уехал к какой-нибудь родне? — Туманов, захватив махорки из кисета Степина, свернул собачью ножку.

— У Матвея нет родни. Худо, худо! — с дрожавшими в горле слезами, поднимаясь, проговорил Иван Иванович. — Я все время боялся. Так оно и вышло!

Туманов, незаметно от мужиков, сделал какую-то пометку в своей старенькой записной книжке, куда он заносил всякую житейскую всячину.

— Жалко старика! — вздохнул Петр. — Но ты ж сам говоришь, Иваныч, что мир не без добрых людей.

— Он, Петруха, не без добрых, да и не без злых, — поправил его Иван Иванович.

Докурив папиросы, они, ничего не говоря больше, стали на свои рабочие места. Туманов заметил, что мастерок в руках Ивана Ивановича подрагивал, и он поразился силе переживаний его, как будто Назаркин был братом ему. Работа в это утро шла не так хорошо. Часа через два, перед обедом, Петр наткнулся ломом на железо и сказал об этом Ивану Ивановичу. Здесь шла ровная стена, и Тишков знал, что не должно быть никаких перекрытий.

— Подсаживай аккуратно снизу лом, — сказал он Петру, — вынимайте кирпичи.

Когда разгребли обломки кирпичей, показалась железная ржавая крышка; Петр поддел глубже ломом и вывернул небольшой металлический сундучок с висячим сбоку ржавым замком. Его не без труда сбили камнем. Петр подсунул в щелку лезвие перочинного ножа и со скрипом открыл крышку. Осторожно снял полуистлевшую желтую бумагу. Проникший через оконце скупой луч осеннего солнца упал на кучу червонного золота — это были старые русские рубли. Кроме монет, которых было очень много, на дне сундучка они нашли еще два золотых слитка большого веса, и каждый понял, какое огромное богатство неожиданно оказалось в их руках. Все, обступив, молча и с любопытством смотрели на сверкающее под лучом золото. Своим блеском и значением оно искушало их души… Простые люди, кроме Туманова, жившие трудовым рублем, только по разговорам знавшие, какой громадный вес в мире имел этот металл, вдруг поразились тому, что теперь они сами могут сделаться сказочно богатыми. Больше же всех был изумлен самый молодой среди них — Лушкин Петр. Он точно все не верил своим глазам. Бессознательно потрогав монеты, он тотчас же, будто обжегшись, отдернул свою руку. Петр еще никогда не прикасался к золоту. Заклинающая и могущественная сила благородного металла воспринималась им как что-то придуманное и обманное. Может быть, золото действительно являлось идолом для многих, но он, Петр Лушкин, этого еще не осознавал и с детской наивностью смотрел на него. Туманов любовался лицами мужиков, радуясь за них. Он радовался за них потому, что эти люди, никогда не имевшие больших денег, при виде золота не сделались алчными. Что они не сделались такими, говорило их наивное изумление, — мужики просто любовались золотом, ибо оно действительно излучало красивое сияние.

— Из-за этакой-то штуки столько делают злодейства? — проговорил Иван Иванович, разглядывая слитки, признавшись: — А ведь я, ребята, золотишка-то ни разу в руках не держал. Железо.

— Железо-то, Иван, железо, да видишь — светит, — сказал Степин.

— Что ж оно тебе осветило? — с добродушной насмешкой спросил его Иван Иванович.

— Да, брат, дай мне его в руки… найду ход, — пробормотал тот, подбрасывая монету на ладони.

— Ну так бери. Вот ты и король, Егор!

«Могут они взять золото или нет?» — думал Туманов: скептический голос вызывал сомнение в их детской простоте и наивности. Голос этот был тот двойник, другой Туманов, ненавистный Роману Романовичу, от которого он бежал и все еще никак не мог избавиться от него.

— Не иначе как клад оставил купец Никоноров. Великий был радетель: считай, половину города выстроил! Видно, думал об потомках, — вынес предположение Иван Иванович.

— Никоноров, точно, — подтвердил Степин, — он и Жиздринский храм возвел. Неописуемой был красоты! Уж сделал человек добра городу, а помер-то, говорят, отверженно. Сыны удались непутевые.

— Хорошие люди зачастую помирают одиноко, — сказал Иван Иванович.

«Ну а теперь главное — что делать с золотом?» — продолжал думать Туманов.

— Доброе золотишко. Это тебе не пятьсот восемьдесят третья проба. Видишь, червонка! — Степин продолжал в великом изумлении, легко позванивая, перебирать деньги.

— Тебе б, дядя Егор, этакое богатство! Что б ты сделал? — спросил его Петр.

Вопрос смутил Степина; искушающая сила, по его выражению, «златого змия» была столь сильной, что в глазах его промелькнуло чувство, так знакомое Туманову по выражению лиц многих своих товарищей со студии, когда они оказывались у кассового окошечка и им предстояло получать очень большие суммы. «И молодой, и Степин, видимо, могут поддаться», — мелькнуло в голове Туманова.

Степин натянуто кашлянул, зажав в кулаке штук десять монет.

— Да уж… хм! Соображу, что и к чему… А ты чего, молокосос, лезешь? — вдруг озлился он на Петра, будто тот наступил ему на мозоль. — Трепло!

Иван Иванович докуривал папиросу, проницательно поглядывая то на Степина, то на молодого Петра. Он не сомневался ни в том, ни в другом, что не одурманятся золотом, ибо знал их души.

— Надо нести находку, — сказал наконец Иван Иванович, захлопывая ларец. — Кому поручим? Петру, как молодому?

— Я, Егорович, боюсь, — признался Петр, решив уйти от соблазна.

Туманов подумал: «Чего? Нападения?» Он так и не понял, чего же Лушкин боялся.

— Иван, нести придется тебе, — сказал Степин, — к Петру Нифедов может прикопаться. А куда, к слову, несть-то?

Иван Иванович подумал.

— Видать, что в музей. Ты как считаешь, Роман Романович? — обратился он к Туманову.

— Ты верно говоришь: следует сдать в музей, — ответил тот.

— Тогда, ребята, так: понесем все вместе, — подумав, твердо решил Иван Иванович.

Туманов угадал мудрость такого решения: несмотря на то что доверяли Тишкову, тот желал, чтобы ни у кого не возникло неясностей и это важное дело совершилось бы у всех на глазах.

Музей находился совсем рядом — в конце улочки; минут через пять постучали и вошли к директору.

Место это второй месяц занимал человек лет пятидесяти пяти, невысокого роста, лысоватый, чисто промытый до каждой бесчисленной морщины, в очках с тяжелой оправой — Тимофейчук. Будто смазанные дегтем, клочки волос по бокам его головы были так аккуратно — волосок к волоску — причесаны, что казались приклеенными. Тимофейчук, должно быть, находился в превосходном расположении духа, на это указывало веселое, с нажимом в нос, оттого немножко гундосое, его пение:

Любви все возрасты покорны…

Он оторвался от бумаг на столе, вопросительно поглядывая на невесть зачем явившихся. Иван Иванович в молчании поставил сбоку стола сундучок и открыл его. Тотчас же, как взгляд Тимофейчука упал на содержимое сундучка, в нем появилось, в отличие от мужиков, выражение алчности. Директор жадно обегал глазами золото и что-то быстро соображал. Он не мог оторвать своих сделавшихся совершенно черными и круглыми глаз от монет и слитков, слегка дрожащей рукой он стал перекладывать их с места на место, но постепенно дрожание исчезло — его рука приобрела цепкую и ухватистую силу.

— Монеты конца восемнадцатого века. Большая художественная ценность! — проговорил Тимофейчук, не в силах оторвать от золота взгляда. — Где нашли?

— В соборе, — сказал Иван Иванович.

— Ну что же, вы сдали — я принял. Сейчас дам расписку. — Он взял ручку и, расставляя кругло слова, написал о том, что дирекция музея такого-то числа и от таких-то приняла найденный клад золотых монет и два слитка; красиво и размашисто расчеркнувшись, Тимофейчук протянул расписку Тишкову, взглядом же обращаясь к Туманову как к интеллигентному человеку, из-за каких-то непонятных причуд очутившемуся в бригаде этих мужиков.

— Все законно, — сказал Тимофейчук.

— Не совсем, — сказал Иван Иванович, переворачивая сундучок и рассыпав на столе монеты: он разгадал хитрость Тимофейчука — принять без счета.

Петр принялся считать: их оказалось четыреста восемьдесят штук.

Тимофейчук с непроницаемым видом, поджав губы, корректно начал писать другую расписку.

— Теперь, я полагаю, все? — спросил он, протягивая ее Тишкову.

Надев свои старенькие, перевязанные нитками очки, Иван Иванович внимательно изучил бумагу и, положив ее на стол, указал не совсем чистым пальцем место под подписью:

— Ставьте тут печать. И взвесьте вес золота.

Не показывая виду, что сделал это умышленно, то есть не взвесил и не поставил печать, Тимофейчук вытащил из шкафа маленькие весы и исполнил все то, на чем настаивал Тишков.

— Вот теперь — другой коленкор, — посмеиваясь, сказал Степин. — Жулик! — прибавил он, когда вышли на улицу.

— Сорока от сороки, известно, в одно перо родятся, — сказал Иван Иванович, — я знал его папашу.

«Не так-то просто моих мужичков обвести вокруг пальца!» — с большой гордостью за них подумал Туманов, выходя следом за ними в переулок.

XXII

Случайно узнав об исчезновении одинокого, в судьбе которого он год назад принял участие, старика Назаркина, Быков почему-то подумал, что в уходе его виновен Нифедов. Выяснив внимательнее дело, он узнал, что вечером начальник отделения действительно приходил к старику и о чем-то разговаривал с ним. Быков позвонил Нифедову, попросив его сейчас же, если он может, зайти к нему. Тот явился очень скоро, как и всегда представительно войдя в кабинет. Рабочий день уже кончился. Быков, полчаса назад вернувшийся из Роговского совхоза, где еще докапывали картошку, чувствовал усталость и хотел есть, но верный, как всегда, правилу — покончить с просмотром накопившихся текущих бумаг, внимательно изучал каждый такой листок, не забывая, что за каждым стоял живой человек.

— Садись, Фрол Севастьянович, — Быков кивнул головой Нифедову, подписывая чье-то заявление; он еще раз внимательно просмотрел бумагу, положил ее в папку, сверху уже просмотренных, и с сосредоточенным вниманием поднял голову от стола. Пока он подписывал бумагу, Нифедов смотрел на его крупную голову и думал: «Зачем нужны нынче такие люди? Нет, не время на вас. Не тот, брат, воздух. Гоголевский городничий, понятно, глуп, но, если вдуматься, без крепкой руки ни одному населенному пункту нельзя обойтись. Он думает, что переворотит мир своим добродеянием. Сиживали на этом месте добряки. К примеру, Трошкин. На что уж быть-то добрей! А кончилось просто: родной брат всадил заряд дроби в живот. Вот и вся философия. Хотите на своих началах мир утвердить, а он-то в вас уже давненько не нуждается. Трошкин спит вечным сном, а брат второй раз женился на молоденькой. Взови-ка к его совести! И не пугайте вы меня своими Достоевскими».

— Зачем тебе понадобилось приходить к старику Назаркину? — тихо спросил Быков.

Нифедов спокойно, уверенно и прямо смотрел на него; приподняв брови, ответил:

— Было б, Владимир Федорович, странно, не явись я туда.

— Считаешь, что имеешь право посягать на свободу человека?

— Я считаю обязанностью, на меня возложенной, оберегать общество от вредных элементов.

— С одной только поправкой, что общество, нынешнее ли, будущее ли, — это живые люди со своими душами.

— Людская душа, Владимир Федорович, покрыта мраком. — Нифедов все так же прямо и непоколебимо уверенно сидел около стола, и в его лице не было заметно ни тени сомнения; видно было, что его взгляды не могла поколебать никакая сила.

— Оттого и трудно понять человека, что она им покрыта.

— Есть задачи поважнее души выползшего из дремучего леса старика. Мы строим громадное здание, Владимир Федорович. Нет смысла напоминать, что оно для потомков созидается. Да и мы еще не знаем, в лесу ль он сидел такие длинные годы.

— А в том здании, Фрол Севастьянович, потомки будут счастливы? Если оно закладывалось при чьем-то страдании? Которое, кстати, рождено не по нашей воле?

В это время дверь тихо открылась и вошел уверенной, твердой походкой человек лет сорока, плотного сложения, с выражением начальственности на гладковыбритом, моложавом лице. Он с тактом, по-служебному поздоровался и с осознанием большого значения своей роли сел корректно на стул около окна. Это был третий секретарь обкома Матвейчук. Быков учился вместе с ним в автодорожном институте и всегда удивлялся его служебному восхождению, ибо очень хорошо знал его посредственные способности. Ему всегда было неприятно встречаться с ним.

— Извини, Владимир Федорович, но я тебя не понимаю, — покосившись на Матвейчука, проговорил Нифедов. — В городе прибавилось верующих. Тут, без сомнения, причастен старик. А я обязан следить. Я же его не арестовал, в конце концов!

— Было дело — арестовывал, — напомнил ему Быков.

— И правильно делал. Зря выпустил.

— А совесть тебе о чем-нибудь говорит?

— Мне говорит мой долг.

— Долг без совести! Он возможен?

— Старик вредный, и я обязан наблюдать за ним, — с тактом, но упорно проговорил Нифедов.

— Как же ты можешь доказать, что он вербовал верующих? Факты, между прочим, у тебя есть?

Насмешливый тон Быкова бил по самолюбию Нифедова, но он боялся идти в открытую против него, а также не считал нужным каяться и признавать свою ошибку, тем более в присутствии третьего секретаря.

— Доказательство, Владимир Федорович, одно: их стало больше с появлением старика.

— Ты никаких фактов какой-то его вины не имеешь. Кроме того, такого мастера надо поискать с огнем! Ты убил намертво человека, увидевшего свет, — это еще хуже, чем обворовать нищего! Ты погасил для него всякую надежду быть равным со всеми и иметь право на счастье. Ты несешь моральную ответственность за погубленную душу — и горе тебе, Нифедов! Случай не единичный. Тряс ты в свое время Мишина. Это все, что я считал нужным сказать. Придется твои действия обсудить на бюро.

Нифедов, так же прямо и плотно ступая, вышел из кабинета. Матвейчук, молча наблюдавший сцену, не разделял мыслей Быкова. Из разговора он понял, что речь шла о каком-то ничтожном старике, который был, в сущности, недостоин внимания первого секретаря райкома. Но Матвейчук знал Быкова, и он видел его особенное отношение к жизни и к каждому человеку, которое не отражало общего и сложившегося на такие вещи взгляда и подхода.

Матвейчук был тертый и знал все те пружины, которые возносят или же сбрасывают с волны человека, и у него не было сомнения, что карьера Быкова кончится не блестяще. На фоне современного прогресса и горячки работ, считал Матвейчук, не было разумным копаться в душе отдельного, да еще такого, никому не нужного человека.

— Мне, грешным делом, показалось, что ты готов ставить вопрос об отстранении от должности начальника отделения из-за этого старика, — улыбнулся Матвейчук. — Что он, в самом деле, незаменимый? И кто он вообще такой?

— А если, говоря прямо, заменимый, то надо травить как собаку?

— Я так не говорю. Да стоит ли вообще устраивать баталии? У тебя на руках район, масштаб… — Немного помолчав, Матвейчук спросил: — Не находишь, что в городе маловато лозунгов?

— Наш район, кажется, не на последнем месте.

Матвейчук кивнул головой:

— Согласен, что мы иногда пересаливаем с этим. Странный лозунг висит около универмага: «Люби человека». Может быть, все-таки такого рода произведения надо согласовывать с обкомом? Ты не находишь?

— А чем тебе он не нравится?

— Душок в нем сквозит. Некоторый оттенок.

— Я так не считаю.

— Но ты у нас — известный демократ, — улыбнулся Матвейчук. — Все-таки плакатики следует повесить. Ты со мной не проедешь на ГРЭС? Хочу кое-что посмотреть.

— Нет, я сейчас направляюсь в Барвихинский совхоз. Надо тебе туда — поедем.

— Тогда я проскочу один.

Когда вышли на улицу, к ожидавшим их машинам, Матвейчук, закуривая, спросил с удивлением:

— Ты начальника отделения милиции специально вызвал? По делу старика?

Быков посмотрел с близкого расстояния в светлые, сияющие самодовольством глаза Матвейчука, успешно поднимающегося по служебной лестнице и чувствующего вследствие этого успеха свое могущество, и понял, что никакие доказательства и самые сильные слова не могли поколебать ни его жизненных представлений, ни понятий о зле и добре. «Я ему об этом ничего не скажу, потому что бесполезно», — подумал Быков, садясь в свою машину.

К Быкову подошел Митрохин.

— Ты далеко? — спросил он.

— В Барвихинский. Вот что. Я пришел к твердому мнению: Нифедова надо отстранять. Так будет верно. Свяжись с начальником областного управления, уведоми его об этом.

— Не круто, Владимир Федорович? — Митрохин с удивлением взглянул на него. — Найдет заступников.

— Ударим и по ним. Нифедова немедленно отстраняй, — добавил Быков тверже и решительнее. На хлебозавод! — бросил он шоферу.

В машине у него лежала буханка черного хлеба — как ком липкой земли.

Директор хлебозавода Дудочкин, круглый, отяжелевший на ногу в сорок лет, встретил секретаря райкома около крыльца своей конторы. Быков, вынув из портфеля брус хлеба, ткнул ему под нос:

— Вы чем кормите народ? Это, по-вашему, хлеб?

— Примем меры, Владимир Федорович, — выпалил не задумавшись, Дудочкин, — сам возмущаюсь. Но мука, поимейте в виду, низкого сорта.

— Из такой можно выпечь хлеб, а не эту чертовщину! Вы мне уже раз обещали принять меры. Даю вам последнюю возможность. Появится еще подобный эрзац — придется вам подыскивать другую работу. Мое последнее предупреждение! Хлебец для избранных выпекать прекратите. Мне известно, что вы его выпекаете. Доставляете такой хлебец и мне домой. Если еще раз увижу на своем столе такой хлеб для начальников — поставим вопрос об исключении вас из партии. У нас одни законы и одни жизненные источники, — бар нет. Вы крепко поплатитесь!

XXIII

Иннокентий Сергеевич ни разу не задумывался о том, что он когда-то может умереть, как всякий живущий на свете, и превратиться в прах, о котором тотчас же все забудут. Он не думал о собственной кончине потому, что хотел жить вечно, так что в тайных мыслях Иннокентия Сергеевича даже созрело представление о своем бессмертии. Полнокровное, крепкое здоровье также указывало на его вечное существование. Он гордился собой, что преодолел искушение, довлеющее над всеми почти людьми, а именно — тяготение к сытной и вкусной пище. На грибках, капусте, клюкве и черном хлебце, как считал Иннокентий Сергеевич, можно было существовать вечно. Правда, едва ли не весь Демьяновск знал, что такого рода воздержание было не что иное, как исключительная его скупость. Каждодневный расход после кончины сестры Анны Сергеевны сделался еще скуднее — Иннокентий Сергеевич твердо решил укладываться в пятьдесят копеек в сутки. Иногда, сказать к слову, ему все-таки являлась мысль, что он тоже не бессмертен, и в такую минуту задавал себе тяжелый вопрос: кому же останется добро? Но горестное раздумье посещало его на короткое мгновенье, здоровое тело брало свое, так что Иннокентий Сергеевич иронизировал сам над собой: как он мог усомниться, что будет не всегда жить? Оставшись один в доме, Лючевский переменил замки с целью более прочной запоры, — в последнее время его одолевал страх перед ограблением. Уединенная жизнь не тяготила его. Все вечера он просиживал под голой лампочкой, читал книги символистов или же, сам не зная зачем, начинал протирать тряпкой пыль с бесчисленных шкафов, сундуков, шкатулок, чувствуя великую крепость стен, охранявших его от всяких превратностей судьбы. Временами он запускал руки в потаенные углы сундуков, находил то, что тщательно оберегалось длинные годы, глаза его сразу как-то приобретали тяжелый, металлический блеск, вся фигура грузнела, делалась каменной, и он бормотал:

— Несчастные босяки! Вам такая доля уготована на роду. Презираю я всех вас! Тьфу — и больше ничего. И больше ничего нет.

Временами хотелось, прихватив одну заветную шкатулку, кинув крепкую, каменную обитель, бежать, не оглядываясь, прочь из этой земли — к туманному детству, в родную даль… Однако такие наваждения быстро исчезали, как голубые и наивные миражи, начинал ухватисто работать рассудок… Оглядывался: где бы и чем можно было поживиться? Вопрос «зачем?» хоть и мелькал где-то в подсознании, но он, однако, не подчинялся рассудку. Иннокентий Сергеевич тянул в нору с прежней энергией. Иногда приходило в голову показать себя, рождалось желание чопорного тщеславия поразить демьяновских обывателей своим видом — пусть знают, кто рядом с ними живет! Надев свой береженый, странной формы, напоминавший что-то среднее между старинным сюртуком и фраком, с длинными фалдами, песочного цвета пиджак, зеленые брюки, крытое синим сукном, с белыми кожаными застежками пальто и черную шляпу с такими огромными полями, что на них могли бы усесться не менее как два десятка голубей (из-под нее торчал только один его внушительного размера серый нос), — ходил он в таком наряде в Дом культуры на концерт. Заложив два пальца за борт пиджака-сюртука, поджав и без того тонкие губы, похаживал он среди редкой публики, поглядывая свысока на нее светлыми, ехидно-насмешливыми глазами. Но, к его удивлению, он, кажется, никого не поразил, — более того, после этого вечера осталось у него скверное чувство еще большей ущемленности.

Иногда в душе Иннокентия Сергеевича шевелилось что-то наподобие удали, и, не в силах побороть этакое наваждение, начинал он сперва тихонько гундосить, потом, все поднимая голос, петь, и тогда по полутемному дому разносилось то жалостное, то сухое и трескучее вытье. Оборвав пение, он вспоминал, любил ли какую-нибудь женщину. Их было три, какой-то стороной царапнувших его одубелое сердце, но, поразмысли, Лючевский остановился только на голубовской парикмахерше.

— Гм… — пробормотал Иннокентий Сергеевич, — я тогда, сказать откровенно, едва не влип в лоно семейное… В некотором, так сказать, роде, говоря здешним языком, я ходил свататься. — Брови его перекосились и губы нервно дернулись, когда он вспомнил, как парикмахерша выгнала его. — Держала хвост трубой, а чем завершилась твоя жизненная эпопея? — хихикнул Лючевский. — Прозябанием под симфонию петушиного крика. — Но, однако ж, сердце сладко трепыхнулось в его груди и даже блеснула в левом глазу слеза. Он машинально взял ручку с проржавевшим пером, вынул из стопы пожелтелых газет тетрадочный лист бумаги, и, поглядев в темное окно, умакнул перо в чернильницу, выудив оттуда проколотую муху, освободив от нее перо, он со скрипом своим круглым, канцелярским почерком начертал:

«Любезная Евдокия Антоновна! (Заметим, что тут он подивился, вспомнив ее имя-отчество.) По случаю душевных воспоминаний, порешился я в некотором роде напомнить о себе. Годы канули, так сказать, в невозвратное бытие…» Тут перо уткнулось и продрало бумагу. Слова, которые только что просились на его язык, как вода из решета, выскочили из его головы. Он пробежал глазами по написанному, чувствуя, что у него отчего-то краснеют кончики длинных серых ушей, скомкал бумагу и кинул ее в соломенную корзинку.

— Мещанка, стерва! — процедил Иннокентий Сергеевич. — Разве ей дано понять возвышенность?

Утрами же, как обычно, являлся страх — чудилось, что начисто обокрали, и он положил в девять часов оглядывать все сундуки, но все находилось на своих местах. В эту осеннюю пору со двора его сбежала пестрая, с обрубленным хвостом дворняжка, следом отчего-то околел гусак, а после этаких напастей куда-то исчез кот; Иннокентий Сергеевич решил, что были козни, не иначе, соседей, и, составив в уме целую обвинительную речь, надев для внушительного вида картуз с наушниками, направился к Тишковым, однако около забора ему встретилась Парамониха, и он ни с того ни с сего накинулся на старуху.

— Ты, брехунья, украла моего гусака! — закричал Иннокентий Сергеевич, размахивая руками, точно норовя ухватить ее за воротник.

Парамониха, уперев руки в бока, стояла незыблемо посередине проулка и, презрительно морща губы, бросила ему в лицо:

— Сам ты гусак недорезанный. Гляди, скоро, чай, перестанешь небо коптить.

Деньги он давал взаймы «с процентиком»: не вернул вовремя, гони монету — пятерку с полсотни. Тишковы с возвратом сорока рублей просрочили уже целую неделю — поиздержались из-за гостей. В дом их Лючевский вошел с тактом, тихонько — любил, надо здесь отметить, вежливость. Любезно поклонился:

— Денек добренький, наше вам! — Присел к окошку, зыркнул глазами по столу, по графину. — Квасок у вас отменный! Выпью, Дарья Панкратовна?

— Пей на здоровье.

Осушив кружку, покряхтев, проговорил, жалуясь:

— Вопреки несправедливому мнению, злые языки и покойницу сестру склоняли за жадность. Господи боже мой! Какие же мы жадные? Из гуманности даю взаймы, а затем собираю, как говорится, от себя оторванные крохи.

— «С процентиком», — вставила находившаяся у родителей Наталья.

— Приходится, Наталья Ивановна, в силу необходимости, — таково, так сказать, коловращенье жизни. Сорок рубликов, любезные, вы уж неделю просрочили. Стало быть, сорок пять.

— Повремени малость, Иннокентий Сергеич: на сегодняшний день мы с Иваном Иванычем без копейки. В конце недели отдадим.

— Рад бы, Дарья Панкратовна, пойти навстречу. Как гуманист — я с пониманием к нужде человека, оттого и постоянно выручаю нуждающихся. Но кредит, любезные вы мои, любит учет. Кто не считает, тот попрошайничает. Да и я близок к тому, чтоб милостыню просить. Кроме того, Дарья Панкратовна, еще за прошлую просрочку за вами пятерка. Итого — полсотни рубликов. По моей бедности — тоже деньги. Вы уж, будьте любезны, отдайте к вечеру, а то завтра я собрался съездить в Сафоново на базар. Гонит нуждишка.

— Негде взять. Обожди до конца недели, — попросил Иван Иванович.

— А это, любезные, ваша проблема. Как же мне ждать, если, говорю, на базар собрался!

Наталья, вынув из сумочки деньги, протянула Лючевскому:

— Здесь сорок пять. Пятерку отдам завтра.

— Что значит деликатная образованность! Похвально, Наталья Ивановна. Весьма!

— На тот свет ведь не унесешь! — бросила ему в спину Наталья.

Последние слова ее будто кнутом стеганули Лючевского, и он почувствовал, как ударило ему в ребра сердце. Забыв о намерении идти ругаться с Тишковым, он, подавленный, вернулся на свой двор. Его вдруг охватил страх, что он действительно мог неожиданно, в любую минуту умереть. Дня через три после того, когда понесло хлябь — по стеклам бил то дождь, то град, — Лючевский почувствовал себя плохо. Кололо сперва в боку, потом в груди, вялый, скучный, в своей каждодневной засаленной куртке, он сидел на диване, глядя на образа. Он обратился мыслями к богу, прося смилостивиться над ним и пожалеть одинокого, но ему казалось, что этот его вопль, исторгнутый из самой души, не дошел до цели. Весь день он с надеждой глядел на дверь, ожидая, что кто-то придет проведать его. К нему никто не являлся. Так прошел еще день; колотье в груди, в сердце прекратилось, но он чувствовал слабость и уныние, и в эту тяжелую для него минуту постучали, и, когда он открыл запоры, показалась Дарья Панкратовна; она стопила печь, сварила кашу и вскипятила самовар. Сделав все это, молча удалилась. «Надо бы ей заплатить — они не богаты, — подумал Лючевский под воздействием мимолетного чувства. — Нет, я не могу быть транжиром, — решил он, провожая взглядом ее фигуру, — этак всем не надаешься. Дураки, жить не умеют. Да, а если припомнить, то я им, Тишковым, больше всех насолил. Однако меня не проведете, голубчики, я начеку! К моему добришку, сволочи, с подходом подползаете».

Поверг его в уныние разбитый параличом старик Северинов — дня два назад он ездил в Колучово. Сильно пошатнулась его вера в свое бессмертье… «Жизнь-то наша бренная, можно и копыта откинуть», — и, неожиданно умилившись от нахлынувшего великодушия, он с торжественностью направился к Тишковым, чтобы засвидетельствовать свою добродетельность.

— Дарю, дарю злосчастную пятерку! — возвестил он с порога. — «Полюби ближнего» — это ты, Иван Иваныч, впечатляюще высказался. Капитально высказался! Проживу, хотя и бедный человек, я без этой пятерки. Свои люди, как говорится, сочтемся.

Но Дарья Панкратовна впихнула в карман его балдахина пятерку обратно.

— Мы не нищие. Вот твой процент.

Лючевский был как-то не в себе, страшно ему чего-то стало…

— Не требую, не требую! — выкрикнул он, пытаясь возвратить бумажку, но Тишковы обратно ее не приняли. Он завздыхал: — Все мы во власти непредвиденных обстоятельств… Туманен путь наш… Колучовского старика Северинова скрутило как! Да… Живи и оглядывайся.

— А ну тебя хватит кондрашка? Куды капиталы денешь? Оставь завещанье — в гроб положим, — подкинул вошедший Степин.

— Шутник ты, инвалид. Неизвестно, кому дано раньше. Не каркай.

А через день Лючевского парализовало: отнялась речь, левая рука и нога. Лежал на засаленном диване скрюченной колодой; глядя в потолок, плакал, но кому было пожаловаться? Стенам? Пыльным шкафам?

О случившемся с Лючевским Тишковым сказал Князев — понес ему долг «с процентиком».

Через несколько дней речь к Иннокентию Сергеевичу вернулась, но нога и рука остались деревянными. Скрюченный, на костыле, выползал во двор, надолго замирая неподвижной колодой; как-то вечером взгребся к Тишковым. Так и бухнулся ниц — жалкий, просящий людского милосердия.

— О, как же жить? Братья милые, мы ведь, можно сказать, единоутробны… Лучше уж околеть.

Иван Иванович, отведя его в свой дом, вернувшись, сказал:

— Вот что, мать, Дарья Панкратовна, человек он поганый, то правда, однако же по закону миролюбия не имеем мы права бросить его на произвол судьбы. Будем ухаживать, подсоблять, ходить в магазин за продуктами.

— Уж придется, — вздохнула Дарья Панкратовна.

Степин заметил.

— Высокая плата за его подлости. Прямой наводкой и картечью.

— Да вас засмеют как набитых дураков! — возмутилась Варвара — разговор происходил при ней.

— Мы не можем бросить человека в беде, — стоял на своем Иван Иванович.

— Не можем. Что ж делать-то? — подтвердила Дарья Панкратовна.

— Ты, видно, прав, папаша, — после некоторого колебания сказала Наталья.

— Мало вам своих забот? — В голове у Варвары не укладывалось, как можно было относиться подобным образом к такому злому человеку…

С этих пор Тишковы стали помогать Лючевскому. Должно быть, сам он меньше рассчитывал на такую доброту по отношению к себе. Что-то в его меркантильной душе затрепетало… вспыхнуло… И, движимый новым для него чувством, сам удивляясь своей щедрости, он ухватил пиджак, который, заметим здесь, давно уже потерял цвет, и задергался, заторопился, налегая на костыль, на двор Тишковых.

— Родные мои! — взвыл он, потрясая пиджаком. — Родные люди… как я воспитанный на высоких принципах… дорогой Иван Иванович, искренне, от сердца дарю тебе оную одежину! Пиджак еще вполне крепкий, из ноского материала.

Степин разразился смехом:

— Лючевский, побойся бога, — ты этот пинжак полвека носил!

— Этот «пинжак», к твоему сведенью, выдержит еще полвека, поскольку не нынешнего покроя. Шит еще из отцовского купеческого материала. Бери, Иваныч!

— Спасибо, у меня хватает одежи.

— Я ведь рад услужить! — горячо вскрикнул Иннокентий Сергеевич.

Иван Иванович пристально посмотрел на него; в этом его вскрике он, чуткий к душе человека, услышал чистый и искренний порыв. В том Иван Иванович не ошибался и, когда Лючевский укостылял к себе, произнес с большой надеждою:

— Кто знает… Может, это была самая светлая минута в его несчастной жизни? Заговорило сердце… — И потом не раз повторял: — Ради такого возрожденья человека, хотя бы и на одну минуту, и стоит нам жить. Ибо минута короткая, но дороже целой жизни!

А Лючевский и правда умилился. Дня три он чувствовал славный какой-то свет, легче дышалось, как-то после обеда распелся — затянул давно забытую мелодию. Даже и прослезился…

Каждое утро он встречал с одной тревожной мыслью: а что, если не заглянут Тишковы? До магазина, да и до колонки за водой ему не доковылять. Этот страх его угнетал постоянно, но как только начинали хлопать по дворам калитки, являлись либо Иван Иванович, либо Дарья Панкратовна, иной раз заглядывала Наталья, а однажды принес воду и наколол дров Степин.

Иван Иванович же помогал не одному Лючевскому, — таких, одиноких и обессиленных, на его руках уже было четверо, причем в разных концах городка, и для помощи каждому он находил время, иногда наседал на сына Николая — отправлял его помогать этим людям.

— Больше всех тебе надо! — ворчал Николай, однако исполнял волю родителя.

— Надо, сынок, надо, — только и говорил Иван Иванович.

…Свет, снизошедший в душу Лючевского, исчез — и опять явилась трезвая, беспощадная расчетливость. «Ишь ты — чуть-чуть… не переделал натуру свою. А зачем? Жить таким же дураком, как Иван Иванович, — дудки!» Начало жать, жать сердце. И вдруг ужас охватил Иннокентия Сергеевича — его опахнуло дыхание смерти… Но скорее, чем о смерти, он подумал о том, что лежало в потайных местах, — только сейчас очень ясно представилось нажитое богатство. «Господи, куда же все денется? Растащут Парамонихи! Да я же, почитай, двадцать лет один этот чертов балдахин таскал. Сжечь проклятого! Костюм надеть. Его, поди, моль сожрала. Не поживетесь! — подумал он о соседях. — Сообразуясь с законом, права не имеете, сволочи, посягать на собственность». Трезвый же голос опять сказал ему: «Ты-то сам в прах обратишься, а добро куда-то да денется». «Ты враг мой! — накинулся Лючевский на голос своего двойника. — Собственность индивидуума — она неприкосновенна…» Вдруг промелькнула мысль — положить шкатулку в свой гроб. Мысль показалась ему как бы даже спасением… «А кто же положит? Парамониха, что ли? Надо немедленно приступить к постройке гроба. А положу ее в него сам. Пусть уходит со мной. Говорят, этакие божественные камешки делают вечным тело. С брильянтами да золотишком и тело мое — нетленно. Вовеки!» «Что же это я, однако? — подумал он спустя немного, когда сердце отпустило. — Надо немедленно просить свезти меня в больницу. Я не могу так вот, совершенно просто, умереть». Он спокойнее оглядел свое жилище, шкафы и коробы, громоздившиеся по углам. Ему казалось, что за ним кто-то подглядывает. Никого, однако, не было видно, но он не мог избавиться от чьего-то чужого взгляда. «Дай-ка я огляжу все, что имею», — мелькнуло у него в голове. Он начал, отчего-то торопясь, тыкаться по углам. В доме находилась крошечная каморка, о существовании которой Иннокентий Сергеевич уже забыл, — с холщовой занавеской вместо дверей. «Что у нас там лежит? Совсем не помню!» — подумал Иннокентий Сергеевич, несколько озадаченный. Шагнув туда, при бледном свете крохотного оконца он вдруг увидел… громоздкий, плохо покрашенный гроб. На крышке, придавленная камешком, белела бумажка. Он машинально нагнулся и стал читать — там было начертано пляшущим почерком сестры: «Люди, Иннокеша, злые, нас не любят, и я, подумав, решила заготовить для тебя оный гроб. Он из сухих и, заметь, из дубовых досок. Стоил накладно, да что ж поделать? Ты, я думаю, не осудишь меня за расход. Анна».

— Старая вековуха, можно сказать, безмозглая курица! — сам не в себе, трясущимися губами прошептал Иннокентий Сергеевич.

Он засунул руку в сундук, выхватил шкатулку, на трясущихся ногах воротился обратно к гробу, отметив: «Вековуха и стружек припасла. Сестрица всегда была ненормальная!» Разрыл и засунул на самое дно так долго оберегаемое добро — бриллианты и золото. В это время голова его дернулась назад, ноги подогнулись, он захрипел, ухватился обеими руками за края уготованного ему одра, повалившись в него бесчувственным, уже бездыханным бревном…

Хоронили его Тишковы, старик Князев и Степин. Могилу вырыли на скате кладбища, рядом с его сестрой. Яма вышла сухая.

— Долго лежать будет. Песок, — сказал Степин, когда кончили.

— В ад-то, пожалуй, не угодит, — вынес предположение Князев, — откупится.

— Да, нет, брат, на том свете золотишко, видать, не в цене, — усомнился Иван Иванович.

— Как бы не пришлось, мужики, втроем-то гроб тащить? — проговорил Степин озабоченно.

Так оно и вышло на другой день. Из-за забора выглянула только одна Парамониха; она подумала: «Тоже человек был», однако вернулась к себе во двор, тут же забыв о Лючевском.

Так кончили земное существование два человека, коптителя неба, — сестра с братом.

XXIV

Стараниями Варвары Прохору отыскалось хорошее место, по ее мнению, вполне посильное ему, — директора молочного завода. Сам Прохор чувствовал, что он находится во власти жены, и, как пущенный под гору конь с возом, не мог остановиться, как следует одуматься и оглядеться. Он помнил предупреждение отца, который как-то сказал ему: «Что потеряешь, того не воротишь». Отец говорил о том, чтобы сын не забывал о своем главном назначении, зачем явился жить, — остался бы мастером. Ивана Ивановича особенно огорчало то, что сын губил себя как первосортного мастера-плотника. Не ошибался он и в том, что Прохор не годился в начальники — не потому, что был слаб умом, просто брался не за свое дело. Отец знал: никогда Прохор не мнил себя в роли начальника и в мыслях его не возникало ничего подобного. Но говорят же: дурман заразителен. Став директором, он начал понемногу обвыкаться в такой должности. Прохор не умел и не стремился командовать людьми, однако волей-неволей должность директора требовала от него начальственного глаза. Чем больше он входил в свою новую для него деятельность, тем дальше отдалялся от себя — мастера, — от того человека, которым так гордился отец. Искушение напоминало приятное наваждение, и требовалась духовная сила и крепость, чтобы устоять. Тщеславное желание выделиться среди людей и занять командное положение всегда представляет для человека могущественную силу. Преодолевают ее лишь редкие люди. Проработав в должности директора три месяца, Прохор заметил какое-то еще не ясное ему свое перерождение — он становился другим человеком. Однажды вечером он внимательно взглянул на свои руки, показавшиеся ему белыми и дряблыми. Он суетливо вытащил из угла ящик с инструментом, взял рубанок и, испытывая волнение, как будто первый раз брался за такое дело, вышел во двор, положил на верстак доску, поплевал на ладони, как он это всегда делал перед началом работы, приложился и едва не упал, потеряв равновесие. Проканителившись около часа, он положил рубанок — выходила явная срамота! За такое короткое время он устал больше, чем раньше в конце напряженного рабочего дня. И смысл того предупреждения отца во всей обнаженности открылся ему.

Он уже не мог теперь так мастерски работать. Бывало, едва возьмет инструмент, дело начинало гореть в его руках. «Что ж это я с собой сделал? — задал он себе страшный и тяжелый вопрос. — Я считался лучшим столяром в Демьяновске! Кто лучше меня мог сработать вещь? Не было такого. Скажу без похвальбы». Грустный и тихий, Прохор вернулся со двора. Только сейчас слова отца во всей полноте дошли до его сознания. Тогда он отнесся к ним как к словам, сейчас же они открыли страшную пропасть и смысл потери своего лица. Внутренне Прохор сопротивлялся, но он чувствовал, что обманывал себя, считая свою нынешнюю жизнь и работу хорошей. «Зачем мне директорство? Не по мне. Не за свой гуж ухватился», — думал он, шагая на другое утро на работу. Однако приятность начальствовать раззуживала его. Умом Прохор понимал, что он должен, и чем скорее, тем лучше, порвать с должностью директора и опять вернуться к прежней столярной работе, но не хватало воли перечить жене — вечером он имел с ней тяжелый разговор.

— За спиной шушукаются: мол, жена в начальники пристроила.

— Наплюй, не обращай внимания, — наставляющим тоном сказала Варвара, — люди завистливы. Дерись за свое место под солнцем!

— Какой я директор!

— Бери на заметку, кто дерет горло. Имей своих людей в цехах — пусть доносят о горлопанах. Там есть Митяков — правдолюбец, вытури.

— Он хороший рабочий.

— Слушай меня! Не перечь. Оттого он тебе и опасен, что хороший. С планом на заводе плохо. За текущий квартал округли… припиши. Сейчас объявлено ускорение. Ты должен укрепиться в должности. Надо заткнуть глотки.

— В плановом отделе заприходован выход товара. Как я округлю? — От этого разговора Прохора даже испарина прошибла.

— А уж это дело главбуха и плановика, — продолжала наставлять Варвара. — Намекни им, но — аккуратно… Чтобы тихо. Синцова — паскуда.

— Стало быть, втирать очки?

— Жизнь — не книга и не кино. На розовой честности далеко не уедешь. Когда завод перестанет лихорадить — наверстаешь! А пока делай так, как указываю.

— Тошно, — выговорил Прохор.

— Надевай всегда галстук. Чисти сапоги. Ты теперь — фигура.

— Толкаешь ты меня…

— Ну-ну! — прикрикнула властно Варвара.

Муж при деятельнице жене. Этого не мог он переносить! Когда заикнулся о приписке, главбух Синцова пригрозила разоблачением.

Прохор, красный как рак, удалился из ее кабинета, твердо решив отказаться от должности. С такой мыслью он и отправился на другой день на работу. Как и всегда, первым вошел в кабинет его заместитель Приходько. Прохору было хорошо известно, что человек этот всеми силами добивался должности директора, поставив целью своей жизни получить ее. Он уже совсем было подобрался к стулу, как на арене, совершенно неожиданно для Приходько, возник серьезный противник — муж заместителя председателя райисполкома, разрушивший в один миг все счастье и планы его. Отдавая Приходько распоряжения, что следовало неотложно делать, Прохор отчего-то стыдился смотреть ему в глаза, точно он и в самом деле в чем-то провинился перед ним. Прохор одновременно и жалел, и боялся этого человека. Тертый и много поплававший по житейскому морю в пятьдесят пять лет, но еще крепкий, здоровый и круглый, как налитый соками переспелый арбуз, с гладенькими, будто прилизанными волосами, в своем неизменном черном костюме и с черным галстуком с дешевой заколкой, вдобавок из желтой кожи, с застежками, портфелем под мышкой, Приходько, казалось, самим богом был создан для стула директора.

— Остап Калинович, зайди ко мне часов в пять, — Сказал Прохор, отпуская его.

— К дударевским поедем? — спросил Приходько, вытирая полнокровное лицо клетчатым платком.

— Нет. Есть кое-какое дело… — не договорил Прохор, подумав про себя: «Обрадую… Ему-то праздник. И тут я должен стоять твердо. Надо решиться. Иначе измотаюсь и крышка мне, дубине!»

В пять часов, отряхивая сырость с плаща, Приходько своей солидной походкой, заметно переваливаясь, вошел в кабинет Прохора.

— Вот чего, Остап Калинович, дело таково… Я поговорю, — он запнулся, не досказав: «с Варварой», — с кем надо… Словом, может так выйти, что ты сядешь за этот стол.

Приходько соображал, что бы это могло значить, решив разговор обернуть в шутку.

— Боюсь, стул треснет. Толстоват я, — улыбнулся он.

Прохор поднялся с ясным выражением лица, спокойный и твердый:

— Баста, я отдиректорствовал!

В этот же день, не откладывая, он решил заявить об этом жене. Варвара, в последнее время раздавшаяся в ширину, по-хозяйски вылезла из «Волги» и, снисходительно кивнув кланявшейся ей старухе соседке, вошла в прихожую. Решительный, с крепко сжатыми губами, Прохор точил напильником топор.

— Дело решенное, Варвара, — проговорил он твердо, — я ухожу с должности. Заявление уже сдал.

Первое, за что ухватилась Варвара, — была дочка, и она обратилась к ней:

— Гляди, Валюша, гляди, доченька, какой набитый дурак у нас папка! Ему, видишь, идиоту, охота рубанком мозоли набивать!

— Варвара! Ты меня тряпкой сделала. Но я тебе не бумажный колпак. Заруби ты это себе на носу! — отрезал он непоколебимо.

— Он и тебя, как вырастешь, отправит наращивать мозоли. Да где ж еще такого дурака сыскать?! — всплеснула руками Варвара. — Люди изо всех силенок карабкаются к должностям, а ему, видишь, вкалывать потребовалось. Ничтожество! И запомни: ты конфузишь меня! Мне стыдно как личности, моя жизнь на виду. Забери немедля дурное заявление да пораскинь мозгами, пока еще есть время.

— Разговор кончен: должность я с себя снимаю.

Сперва не придавшая значения его заявлению — взбрела в голову блажь, — теперь Варвара поняла, что его невозможно переубедить. Привыкшая к его бесхребетности, к тому, что он покорно исполнял ее желания, и, очевидно, считавшая, что скорее небо упадет на землю, чем станет роптать муж, Варвара посчитала нужным еще крепче насесть на него и силой своего характера подавить его волю.

— В таком случае можешь уматывать — тебя тут никто не держит! — бросила она, не глядя на него.

— Что ж, я, пожалуй, так и сделаю. — Он полез в угол за чемоданом, раскрыл его и стал бросать туда свои рубашки из шкафа.

— Скатертью дорога. Был и остался дураком, — высокомерно бросила Варвара.

— Уходи и ты с должности. Не по тебе место, Варвара. Не жди худого — тогда честное имя потеряешь. Ежели оно еще есть, — тихо прибавил Прохор.

— Слова выжившего из ума папаши! Ты пожалеешь, несчастный! — крикнула ему в спину Варвара.

«Вот оно как бывает: столько прожили вместе, а гложемся, что собаки. А ведь такая она короткая, наша жизнь!» — думал с грустью Прохор, загораживая лицо от хлеставшей по нему снежной крупы, чувствуя, что весь коченеет на пронизывающем ветру.

Он перешел на квартиру к одинокой Парамонихе: не хотел стеснять стариков родителей, да и неловко было бы как-то с ними в таком его положении холостяка. Парамониха без слова приняла его, заявив о Варваре:

— Пускай-ка баба посвистит в кулак!

Оставив у нее чемодан, Прохор направился к родителям. Отец принял его известие — уход с должности и из дома — с внутренним и с наружным спокойствием; погордился сыном за то, что нашел в себе крепость бросить директорскую должность. Иван Иванович знал, что сын, может быть, совершил настоящий подвиг, поступив не по корыстному рассудку, а так, как повелела ему душа.

— Как я рад, Проша, как я рад! — проговорил отец задрожавшим от волнения голосом. — Ты спас в себе мастера! — Он всхлипнул и засуетился, что с ним редко случалось.

Мать тоже была рада, что он бросил эту работу, но она встревожилась, услышав, что он разорвал с семьей. Домна Панкратовна, как и Иван Иванович, знала о корысти и тщеславии Варвары; Тишковы в душе не могли полюбить сноху, но вследствие своей доброты не ругали и не осуждали ее, как и всякого человека, ибо в каждом, по выражению старухи, «был грех». Мать заплакала и поникла.

— Одному-то тоже не солодко, Прошенька, — выговорила она, все роняя слезы.

Прохор сидел с опущенной головой.

— Время покажет, мам. Но я больше под ее дудку плясать не стану. Хватит!

— Рад я, сильно рад! — повторил Иван Иванович; он так много передумал и перегоревал о старшем сыне и теперь горячо радовался его возрождению. «Только бы удержался, не пал ниц».

— Давай, мам, самовар, погреемся чайком, — попросил Прохор, полностью успокаиваясь, как и всегда, когда он приходил в родное гнездо.

XXV

В последнее время Варвара много ездила по району, жесткой рукой наводя направленный против быковщины порядок, который считала нужным укоренять. Она знала тайное желание Митрохина получить повышение и перебраться в областной центр, а это значило, что Тишкова могла получить его место. Митрохин был так занят своим устройством, что дела председателя райисполкома переложил на Варвару, — в случае его перевода он подготавливал замену себе, считая ее достойной своей преемницей.

Выехав на другое утро в район, глядя на пропадающие в белесой мгле серые, притрушенные первым снегом поля, Варвара спокойно обдумывала все то, что произошло с мужем и с ее семейной жизнью. Теперь, трезво взглянув на вещи, она склонилась к мысли, что уход Прохора с крупной должности был выгоден ей — для ее продвижения. В областных инстанциях могли указать на ее изворотливость, на умение устраивать свои делишки. Хорошо было то, что он ушел с должности директора, но будет плохо, если он опять возьмет в руки рубанок, — все-таки должен понимать, какая у него жена! Следовало, таким образом, подыскать ему другое, не так видное, но чистое, культурное место где-то в среднем районном звене. По дороге в Колучово она думала об этом, перебирая в уме все конторы и людей, отыскивая подходящее место. Что Прохор вернется и будет упрашивать принять его, Варвара не сомневалась.

По дороге в Колучово она велела шоферу свернуть в Сикаревку. Директора совхоза, Дудакова, Варвара недолюбливала за острый язык и мужиковство, — надо сказать, что в душе своей она не любила крестьян. В конторе, в кабинете директора кроме самого Дудакова находились: агроном, поглядывавший насмешливыми глазами на широкое, мужицкое лицо и на тяжелые, со вздутыми венами руки директора; бригадир в испачканном землей плаще и в кирзовых сапогах грел спину около теплой печи, не встревая в острый разговор между ними; у окна сидел коренастый, с короткой бородой и в шапке с задранным кверху ухом старик.

— О чем толкуете? — спросила, поздоровавшись, Варвара, чувствуя стычку между директором и агрономом.

— Да вот слушаем деда — лекцию по льноводству, — сказал с иронией агроном.

— Он с этого поля брал отменный долгунец, когда ты еще не пускал пузыри, — зычным басом прогудел Дудаков.

— Что же, долой науку? — спросила Варвара, про себя обдумывая его замену.

— Науку ради добывания дипломов и диссертаций верно — долой, — сказал Дудаков.

— Ты, дед, ступай по своим делам, — сказала Варвара старику. — Мы как-нибудь тут сами разберемся.

— Сиди, Мироныч, ты мне еще нужен, — остановил поднявшегося старика директор.

Варвара поджала губы, но промолчала, слегка приподняв брови, глядела на старого Дудакова.

— Ты особо-то жилье не разбазаривай, — предупредила его она. — Пора тебе съездить в Колучово и посмотреть, как они строят свой поселок.

— Мне там нечего смотреть. Крестьянин — не солдат, чтоб его пихать в казармы, — заявил Дудаков с твердой решительностью.

Варвара пока не стала обострять с ним отношений и с неприятным чувством выехала в Колучово. Вскоре за лесом открылся поселок. Желтые стандартные двухэтажные дома, составляющие короткую улицу, нравились Варваре. «Все в куче, легче руководить, да и от огородов оторваны. Надо ихний опыт внедрять во всех хозяйствах», — размышляла она и, увидев около церкви столпившихся людей, велела остановиться. Там были Карманов, Юзик, несколько стоявших поодаль старух, старик в рыжем пальто и какой-то хорошо одетый человек — Варвара узнала начальника областного управления культуры Мышковского, приезжавшего в начале лета в Демьяновск и беседовавшего с ней. Старик в рыжем пальто и на деревяшке был Серафим Куропаткин, давно уже хлопотавший о восстановлении колучовского старинного собора, имевшего великую художественную ценность. Дело же обстояло так, что Карманов распорядился об устройстве в соборе кузницы. Кирпичная толстенная, вечная кладка сих стен вполне годилась для такой цели, о художественной же ценности сооружения Карманов просто не думал, как не думали об этом многие хозяйственники. Если бы ему кто-то внушил, какую он губит красоту, он, возможно, переменил бы свое решение. Но не малограмотного ж Серафима ему было слушать!

Мышковский не возражал против устройства кузниц в церквях, считая их хоть и памятниками, но вредными. На церкви, по своему обыкновению, Мышковский смотрел злыми глазами.

Серафим Куропаткин, с выражением отчаянного упорства на лице, с таким же, как когда-то ходил в атаки, стоял непоколебимо в дверях.

— Вам такого права не дадено — разорять памятник искусства, красоту! Не вы строили, суньтесь-ка. Покажь распоряжение свыше.

— Я заместитель председателя райисполкома! — сказала начальственно Варвара. — А за бузотерство получишь пятнадцать суток. Хотя я и уважаю инвалидов.

— А ты меня не припугивай. Я таких-то нахрапистых баб видал да через себя кидал. Дай документ вышестоящих! Он у тя имеется? Без разрешенья товарища Быкова мы тут устраивать кузню не дозволим, — еще напористее проговорил Куропаткин, для весомости довода пристукнув деревяшкой с целью, чтобы забрызгать красивые туфли Мышковского, что ему и удалось — грязь цевками брызнула ему на ноги.

— При чем здесь Быков? — сдерживая гнев, проговорил Мышковский. — Директор совхоза консультировался в управлении культуры. Искусства здесь высокого нет, и мы дали согласие использовать объект по своему усмотрению.

— Не наводи, разлюбезный, тень на день: нашу церковь строил сам Казаков! — отбил его довод Серафим.

— Такой факт, разлюбезный, еще не доказан. Нам известно больше. Знаток нашелся!

Около церкви стали собираться старухи, среди них возвышалась горой Варвара Мысикова. Она решительно заявила:

— Пущай тут останется библиотека, а кузню мы не дадим.

— Ишь какая дурь!

— Не допустим! — поддержали другие.

— Давай документ, иль пущай сделает указанье товарищ Быков! — продолжал стоять на своем Серафим, закуривая дешевую сигарету и не двигаясь с места.

— Данная постройка с толстыми стенами хорошо приспособлена именно для кузницы, а для музея, если таковой вообще понадобится рабочим совхоза, мы подыщем надлежащее помещение, — заявила Варвара. — Не знаю, какая в ней культурная ценность, а что в церкви проглядывает опиум — тут сомнения нет.

— Ты дуру-то, Куропаткин, не пори, — и без того кирпичного цвета лицо Карманова надулось и побагровело, сделавшись красным шаром, — не суй нос, куда тебя не просят!

— Высоко берешь, да где сядешь? — не полез за словом в карман Куропаткин.

— Расходитесь. Открыли, понимаешь, войну, — тоже сбавив тон, проговорила Варвара. — Здесь не вашей компетенции. Мы ценим мнение трудящих, но нам лучше знать, что надо, а что не надо.

За липами послышался треск мотоцикла, и к кузнице подъехал в своей неизменной, с обвислыми полями, шляпе Селезень. И без того маленькое и сизое лицо Ипата Антоновича съежилось от стужи и казалось с кулак размером. Он скромно поручкался со своим прямым начальником, с Мышковским, проговорив с почтительностью:

— Радый, так сказать, приветствовать!

— Здравствуй, — не глядя на него, буркнул Мышковский.

— Не хорошо, дядя, противиться руководящим лицам. Анархию допускать вредно для самих же трудящихся, — назидательно по отношению к Куропаткину и старухам и одновременно с тактом подчиненного лица, находящегося рядом со своими начальниками, произнес Селезень. — Порядка не знаете?

— Этот еще чего вылупился? — взъерепенился Серафим, принимая еще более воинственную позу.

Минут через пять, отряхивая плащи, все вошли в теплый и светлый кабинет Карманова.

— Наша некультурность, — Селезень дул на посиневшие от холода руки, не удержал и выронил свой объемистый, всегда набитый какими-то бумагами портфель.

— Все-таки кузницу следует устроить, — тихо и скромненько сказал Мышковский. — Стены капитальные — послужат.

— Сделаем, чего там, — махнул, не задумываясь, рукой Карманов.

— Сообразуясь с нынешним прогрессом, надо провести среди рабочих лекцию о правопорядке трудящихся, — заметил Селезень.

— Не помешает, — кивнула Варвара. — Ну, как надои? Рабочим предоставил хорошее жилье — надеюсь, стали поприлежней? — обратилась она к Карманову.

— Где там! Неблагодарный народ. Ни черта не повысили молоко. Я всегда стоял на точке — на людей нужна узда. За этот квартал — недовыполнение. Кричат: поднимайте соцкультбыт! Вот и горланят в каждом закоулке: давай этот самый быт. А работать пусть идет дядя.

— Лени от нас, понимаете ли, не отнимешь, — заметил Юзик, — народ — он масса темная, рассудивши диалектически.

— А уж на что мы не заботимся. Взять хотя бы жилье. Считай, городские квартиры. Чего, спрашивается, им еще надо? — пожал толстыми плечами Карманов.

— Думаю, что узды, — сказала с уверенностью Варвара, — как ни толкуй — народ нельзя перекармливать. Вредно.

— Чем скорее мы оторвемся от крестьянского наследства и окультурим деревню, тем надежнее будет экономика, — заметил Мышковский.

— От всего, однако, отрываться не следует, — возразил Карманов. — Крестьянин — при земле, хорошие традиции при работе с ней забывать не следует.

— Сейчас другой хлебороб. И новые социальные условия.

— У них там — горизонт, — кивнул на потолок Юзик, — не в навозе копаются.

— Какой разговор, — согласился Селезень, выразительно кивнув головою.

Варвара отошла с Кармановым к окну, тихо спросила:

— Быков у тебя вчера был?

— Наезжал.

— Школил?

— На складе утечка зерна. Я требовал милицию — идти с обыском по квартирам всех рабочих. Он запретил. Говорит, видишь ли, что такая мера оскорбит народ. Мол, поклеп на всех.

— Ты напиши все это на мое имя, — посоветовала Варвара, подходя к столу. — Ну мне пора в Левадово. Кузницу устраивайте. С идейной точки зрения правильно. Вопрос этот решен. Нечего смотреть на бузотеров. — Она хозяйской поступью, держа прямо корпус, вышла из конторы совхоза.

Варвара скользнула глазами по окошкам, но что-то, однако, удержало ее. Не хотела сознаться себе, что боялась отчего-то глаз свекра. На чем основывался тот ее страх, она не ответила бы себе. Сквозь мокрый, густо залеплявший дома снег в окне Быкова светился огонек. «С тобой мы еще схлестнемся. Кто-то из нас пересилит. Должен! Но пока не надо лезть. Докажу я тебе, что могут быть Наполеоны в юбке. Ты еще, Быков, почувствуешь!»

Она твердой походкой вошла в свой кабинет. С особенным удовольствием, кругло расчеркиваясь, Варвара села подписывать накопившиеся бумаги. Среди них было заявление о квартиле Екатерины Милкиной. При ее имени в душе Варвары поднялась злоба. «Поклонилась-таки гордячка! — Но она сдержалась, подумала: — Может, проявить гуманность… Говорят, кто прощает, тот велик. Нет, блажь придумали. Не дам паскуде. Вот и вся справедливость».

К Варваре вошел недовольный Митрохин. Он к ней шел сейчас с вестью.

— По хозяйствам ездила?

— Завелись бузотеры. В Титкове.

— Ну все, Варвара Степановна, — сказал Митрохин, кисло разминая сигарету.

— Какую тебе дали должность? — поняла его недоговоренность Варвара.

— Заведующего отделом облисполкома. Ты знаешь, что я туда не просился, — прибавил Митрохин.

— Это все знают, — сказала Варвара, подумав про себя: «Как ни тужился, а на зама не пролез».

— У тебя будут трудности, — предупредил ее Митрохин; она знала, что речь шла о Быкове. — Но не так страшно. Поможем. Может быть, сядешь на мое место.

— Я на него не рвусь.

Митрохин тонко улыбнулся, зная ее тщеславие. Вошла секретарь.

— Вас зовет Владимир Федорович, — сказала она, глядя исподлобья на Варвару.

— Хорошо, — кивнула головой Варвара и, когда секретарь вышла, обернулась к Митрохину.

— Иди, иди. Тверже ногу, Варвара!

Быков под настольной лампой просматривал отчеты из хозяйств. Варвара спокойно, крупно вышагивая, с деловитостью и с достоинством прошла к его столу. Быков внимательно смотрел на нее.

— Русские мастера сооружали великие памятники искусства не для того, чтобы их обуглили кузницы. То время прошло! В титковском храме будем устраивать музей, продумайте все хорошенько и доложите мне. Нашли топор под лавкой! Гениальный Казаков создавал свой шедевр ради украшения нашей земли. Сейчас поставлен вопрос о создании проекта реставрации этого памятника, и, между прочим, лично ваша обязанность следить за ходом дела. Свяжитесь с областным управлением культуры.

— За проект, понятно… придется платить совхозу. Карманов денег не даст, — заметила Варвара.

— Не даст — получит нагоняй.

Варвара, округлив глаза, глядела на Быкова.

Зазвонил телефон.

— Я настаиваю. Да. Он сам нарушает законность, оскорбляет людей. Это мое окончательное мнение, — сказал Быков в трубку. — Правильное решение. До свидания. — Положив ее, пояснил: — Областное управление внутренних дел согласно освободить от обязанностей Нифедова.

Такой поворот дела Варвара, сказать откровенно, не предвидела. «Да ведь он и до меня этак не сегодня завтра доберется!» С Нифедовым же у нее была давнишняя тесная дружба.

— Он стоит на страже порядка, — осторожно проговорила Варвара.

— Что же стоит такой порядок, если мордуют человека?

— В человеке, Владимир Федорович, много низменного.

— Ваше высказывание можно понимать так: человеки низменны, а мы, начальники, высоки. Славная мысль, не правда ли?

Глаза Варвары еще более округлились, но она сдержалась, промолчала; не в ее интересах было его раздражать.

— Общежитие котельного до сих пор не отремонтировано. Там нет никаких бытовых удобств. Сейчас же поезжайте туда с начальником стройуправления — и завтра мне доложить, в какой срок можете привести его в надлежащий вид. Далее. В совхозе «Маяк» вы оскорбили доярку Скворцову. Ту самую, которая двадцать лет не вылезает со скотного. Извинитесь перед ней, в противном случае наложим на вас взыскание.

— Если заместитель предрайисполкома станет извиняться перед всякой дояркой — не будет ли это выглядеть как подрыв авторитета руководителей? — тихо, но упрямо спросила Варвара.

— Да вы у нас просто философ! — улыбнулся Быков, попристальнее всматриваясь в Варвару. — Извиняться же за грубость ретивым начальникам все-таки необходимо. Не отрывайтесь, Тишкова, от грешной земли — выше себя ведь не прыгнешь. Я предупредил. Далее. Застройку совхозных усадеб стандартными домами, нарисованными умниками, кто не нюхал крестьянской жизни, мы в районе не намерены производить. Хватит нам титковского опыта.

— Но те дома на уровне прогресса, — возразила Варвара.

— А крестьянам такой «прогресс» по душе? Вы у них спросили?

— Проект создали в областном центре.

— Мало ли создают глупостей. Мы будем строить двухквартирные одноэтажные дома, удобные крестьянам. Они хотят жить поближе к земле — не к облакам. Огороды же и живность должны находиться рядом, как это исстари велось у мужиков. Умники переумничали. Мне известно также, что вы ретиво хлопочете о запахивании так называемых неперспективных деревень. Поубавьте пыл! Крестьянам работать с землей — зачем же их отрывать от нее и сгонять в кучу на центральные усадьбы? Тут нет ни ума, ни дальней перспективы.

— Но так делают повсюду.

— Отстали вы, Тишкова: делали. Цепляетесь за старое, дохлое дело. Продумайте с архитектором вопрос о знаках, увековечивающих те деревни и села, которые перестали существовать. В сельсоветах должны быть книги с переписью жителей таких деревень. Это необходимо для потомков, для истории, ибо земля наша — не безымянная. Должность ваша ответственная. Много спросится, — сказал он строго, отпуская ее. — Наше назначение — служить человеку, советую не забывать! — докончил он, когда Варвара уже открыла дверь.

Внешне спокойная, прямо глядя перед собой, Варвара внушительной походкой вышла из кабинета.

После нее Быков вызвал директора райторга Симакову. Чем-то она походила на Варвару: то ли манерой ставить на полный носок ступню, то ли невозмутимо-уверенным выражением злых глаз. Однако она с почтительностью остановилась около его стола. Поздоровавшись, Быков кивнул на подоконник:

— Заберите обратно.

Симакова, подняв брови, взяла тяжелый бумажный пакет.

— Что здесь, Владимир Федорович? — спросила с деланным недоумением.

— Полно, Симакова, прикидываться! Еще раз пришлете ко мне на дом продукты — будете уволены с должности. Я предупредил.

— Но ведь у нас есть стол заказов. Ваши продукты оформлены законно.

— Килограмм икры и четыре килограмма сервелата, да еще с доставкой на дом, когда в таких продуктах нуждаются инвалиды войны, — это, по-вашему, законно? Да вы у нас просто шалунья, Симакова! За такую «шалость» можете полететь с должности.

Еще не успела Симакова удалиться из кабинета, Быков повернулся к окну, — на райкомовский двор въезжал на черной «Волге» его шофер Пилипенко.

— Марья Ивановна, позови-ка ко мне Василия, — сказал он секретарю.

Пилипенко, невысокого роста, с выражением услужливости на круглом лице, вошел в кабинет своего начальника.

— Ты куда ездил? — строго спросил Быков.

— На базар в Сафоново.

— Я тебя туда посылал?

— Так жена ж ваша ездила.

— А она имеет право ездить на базар на казенной машине?

Пилипенко знал о строгости начальника, но он крутился меж двух огней, и неизвестно, кого следовало больше бояться.

— Смотри Василий, я тебя уже предупреждал не один раз!

Зазвонил телефон. В трубке залепетал почтительный голос заместителя директора завода азотных удобрений:

— Извините, Владимир Федорович, за непредвиденную задержку… «ЗИЛа».

— Какого «ЗИЛа»? — Быков непонимающе взглянул на Пилипенко; тот, воздев к потолку глаза, делал вид, что рассматривает что-то на нем.

— Да как же… холодильник…

— Какое вы имеете право продавать его мне? Вам известно, что есть решение — продавать «ЗИЛы» в порядке очередности лишь инвалидам войны?

— Я, Владимир Федорович, в курсе, — сипело с удивлением в трубке, — но приезжала… ваша супруга… Я все понимаю… вы такой деятель…

— Я с вами заканчиваю разговор, — Быков положил трубку и набрал номер директора этого завода.

— Семен Григорьевич, накажи Друзя за нарушение решения относительно холодильников. Проверь его деятельность и доложи мне. Твоя работка? — жестко спросил он Пилипенко, кончив разговор с директором. — Ты, сукин сын, привозил?

— Так жена ж…

— Последнее предупреждение, Василий! Вези в Тихвинку Егорова. В стройуправление схожу пешком.

XXVI

Зима шла слякотная, морозов не видели даже на крещенье — то валил густой мокрый снег, то сыпала сухая, жесткая, как дробь, крупа, часто дули пронизывающие до костей ветры, и в казенных квартирах было так холодно, что Варвара Мысикова поставила железную печку. Переселение старух в двухквартирные дома все еще задерживалось. К ней вечерами являлись почти все колучовцы, перекидывались новостишками, вспоминали померших, убитых на войне, говорили о своих и чужих детях и, что радовало Марью, не держали в душе зла на самых черствых, задубенелых в корысти людей — таких, как преставившийся Степан Северинов. За гробом его шли чинно и безмолвно, молча зарыли, постояли кругом над мокрой могилой и начали расходиться. Марья говорила своим ласковым, поющим голосом:

— Помраченный, отверженный, а тоже ить человек был.

Такого их отношения к Северинову не мог осмыслить Юзик. Как-то прорвало его на философию:

— Северинов давил их, а они пожалуйста, горюют, что умер! Неизлечимая, так сказать, болезнь. Черта простят. И что же тут, объясните мне за-ради бога, великого? В чем, я спрашиваю, велик народ наш? В поллитре?

Карманов тяжело отдувался, бордовые щеки его сизели и, чувствуя в высказывании Юзика подковырку, говорил своим надтреснутым голосом:

— Ты всего народа не касайся. Не по твоему чину шапка, понял? Раскаркался, как ворон. — И добавлял наставительно: — Народ — он всеобъемен, необозрим.

— Я в таких смыслах, что мы, так сказать, не видим сорины в своем глазу. — Юзик выгибал узкую грудь, покачивая тоже узкой головой, улыбался тонкими губами. — А найдите, кто так безалаберно хозяйствует? Не секрет, что мы не умеем стоять на точке зрения текущего дня и все пускаем по наклону, а не вверх. В нашем народе много лени.

— Ты народ дегтем не расписывай, — озлился вконец Карманов, — он в твоих суждениях нуждается как корова в седле. Учти!

Марья похварывала в эту зиму, но ни товаркам, ни навещавшему ее брату Ивану она не обмолвилась даже словом. Иван Иванович выпытывал, здорова ли она.

— А чего мне поделается? Хотя, подумавши, куды дале жить-то? Некуды. От деревни оскретка не осталося.

Брат хорошо понимал глубокий, недосказанный смысл ее слов. Он наблюдательно заметил, что после исчезновения с лица земли родного Колучова Марья внутренне приготовилась к смерти. И Иван Иванович не ошибался в этом. Сама Марья, вскорости как перебралась в Титково, призналась брату: «Внутрях чегой-то лопнуло». Объяснить же, что лопнуло, Марья, пожалуй, бы не смогла. Мало кто знал, что она часто одна ходила на родное подворье, садилась под уцелевшей, задичалой уже сливой и долго просиживала там, погрузившись в какие-то свои думы… Как-то она сказала товаркам: «Оттеда мне ближе к своим — к Егору и деткам. Я чую ихние голоса». И правда, сходив «домой» (она так и говорила: «Пойду-ка, бабы, домой»), Марья возвращалась и внутренне, и наружно успокоенная, повеселевшая. Такого душевного лада ей хватало до следующего посещения места бывшей деревни и своего подворья. Одно только было неловко — осенью запахали все колучовские дороги, и на месте бывших дворов тоже зеленел озимый хлеб, так что Марье приходилось продираться по репейникам и лозовым кустам, подступавшим к ее огороду. Зимой же выходило и еще хуже, колучовские поля наглухо забили такие обильные снега, что нечего было и думать добраться до родного места. Все же Марья раза три сделала попытку пробиться туда. Кончались они, однако, плачевно. Дальше осинника пройти ей не удалось. Но говорят же — нет лиха без греха. И, правду сказать, Марья сильно оконфузилась при свидетелях — позор ее видели и доярки, и плотники, рубившие около осинника телятник. А дело было так. Выпросив у подростка из соседнего дома лыжи, Марья надела свою старую плисовую курту, сохраненные сыновьи рукавицы, валенки, годившиеся для жесткого крепления, осенила себя знамением и по рани тронулась в путь — чтоб никто не видел такого ее сраму. Утро занялось мглистое, курилось низом, в снежной мгле терялись поля — как раз погодка трапилась ей на руку. Шутка ли, взбрела в голову старой дуре этакая блажь, — и правда, длинные языки могли ее осмеять. Оттолкнувшись палками, она довольно-таки ходко миновала скотный двор и поравнялась с осинником. Лыжи хорошо катились по уплотненному насту. Марья не заметила порядочной ямки и, не удержавшись, торчком сунулась в нее. Хрумкнувшая левая лыжа тут же, как только старуха проворно вскочила на ноги, развалилась на две части. В это время она услышала позорный для нее хохот плотников и выделяющийся Юзика. Завхоз хлопал себя по ляжкам рукавицами и даже подпрыгивал от удовольствия.

— Рекордсменка мира. Бесплатный спектакль! Ха-ха-ха!.. — донесло до Марьи смех Юзика.

Старуха сняла цельную лыжу и, проваливаясь едва не по грудь в сугробах, с трудом выбралась на дорогу. Срам был велик, и она отложила до весны посещение родного места. «То-то, знать, я из ума вовсе выжила, — поругала она себя. — Надо ж до такого додуматься! Едва на карачках выползла».

Зима сломилась рано, в начале марта уже стало замолаживать на оттепель, дули теплые ветры, доели начисто к концу месяца снег, на скотном, чуя близкое тепло, ревел бык, оглашенно квохтали кое у кого припрятанные по квартирам куры. Над полями дрогли сырые, тяжелые туманы, все выше сквозило всю зиму затянутое тучами небо. Одним таким ветреным днем Марья позвала к себе Варвару. Выражение лица Марьи было светлым и значительным. Посередине ее комнаты находился раскрытый сундук. Сама Марья в нерешительности стояла над ним, перебирая пожитки, и было видно, что она испытывала затруднение.

— Чой-то ты, стара, бядуешь? — Варвара села на табуретку.

— Имущество гляжу. Приспело время, знать, по родне раздавать, — заявила Марья.

Варвара догадалась, о чем она говорила, и замахала руками на нее:

— Помирать, что ль, большая охота? — В голосе Варвары звучала жалость.

— Охота не охота, а надо. Видать, пора. Ты мне присоветуй, как поделить барахлишко меж братами?

— Какое у тя добро? Што ты, спрашивается, взъегозилася? Сон соснился чи как?

Марья грустно смотрела в окно на сумеречную улицу и что-то, видно, вспоминала…

— Всему свое время, девк. Зажилися мы, чай. Совесть — ее тоже надо знать. Глянь-ка, скоко перемерло? Нас изо всей деревни пять старух осталося. К братам надо б съездить. А то правда возьму да преставлюся.

— Ну запела лазаря! Замолчи ты.

Пришли Аграфена и Дарья. Марья ласково глядела на товарок — так живо она вспомнила молодость!.. Всегда Марья боялась попреков Дарьи: как там ни толкуй, а отбила она у нее Егора! «Сказать ей че-то тако? Про мово хозяина, про Егора? — подумала Марья; всю жизнь она откладывала разговор этот — носила как тяжелый камень в себе. — В другой раз, гляди, скажу. Ряшуся! Могет быть, еще и поживу, бог даст. Штой-то я расканихволилась нонче?»

— Да ты ай не в саму Москву удумала скакать, девка? — глядя на раскрытый сундук, спросила Дарья.

— Какой там! — Варвара с грохотом опустила крышку сундука. — Гляньте, на погост манатки навострила! Во куды!

— Не торопко, не торопко, девк. Постеля — не мяккая, наляжимся, — спокойно, даже весело сказала Аграфена, — она, должно быть, не приняла во внимание пояснение Варвары. Кто же из нас способен примириться со своей кончиною? А старушки эти говорили о ней без тени страха.

— Ой, товарки, соснилася мне бела постеля. Да што сон, што сон? Мы-то нешто жители? Чего стоим-то? Ломаную копейку. Мякина. Не сеем, не жнем. Кому дело до нас? Коптильщики. Оскретки серед дороги.

— Не родили б мы их, так ничего б и не было, — вставила Аграфена. — Никаких ихних прогрессов.

— Все кудый-то бягуть, бягуть. Русакова вон шныряла, шныряла, куды ее сын тольки ни возил, аж за границу. По разным санаториям, а два века, вишь ты, не сжила, — вздохнула Дарья. — Свой-то и тот короткий.

— Не говори, Варвара, што я не богата. Вона скока зажила добра! — перевела Марья разговор, став на колени перед сундуком и перебирая свои пожитки; с особенной любовью она долго гладила Егоров пиджак, вынутый с самого испода. Памятен он был и Дарье, серый, в мелкую клетку, пиджак этот: ее-то он тоже присушил!..

— Давненько покупал-то ево, — сказала она, что-то припоминая.

Марья смахнула с ресниц светлую слезицу.

— А во, гляньте-ка, старшенького мово рубашка, — продолжала показывать свое добро Марья. — А тута чего? Чудак, девки, чудак Егор-то мой. Хром-то на цапоги, вишь, берег. Хотел он хорошие цапоги справить сабе, а как сынки подрастать стали — им отложил. Петюшка, говорит, или Матвейка жаниться будуть, в цапогах-то. Добрый хром! А вона мех от гармони. Тоже берег. Хотел он гармонь приобресть, да не осилили. А вона-тко, девки, целая коробка пуговок. Ты их возьми, Варвара. Ты шить могешь. Сгодятся. Фу! Чулок-то целый куль. Хучь и штопаны, да как выкинуть? А тута што ж? Подметки. К цапогам хозяин берег.

С великой любовью и осторожностью Марья перебирала и перекладывала с места на место содержимое сундука, и ей не приходило даже в голову, что всему этому богатству была копеечная цена. Для нее всякая пустенькая вещица являла целое сокровище. Варвара с высоты своего могучего роста глядела на товарку и на ее сундук с улыбкой на губах.

— У других-то, подруга, не токмо тряпки — золото с брильянтами куры не клюють, — сказала Варвара совсем без зависти.

— Брильянт-то заместо пуговки не вшиешь, — отмахнулась Марья с полным равнодушием к такому соблазнительному небесному камню. — Лючевские вона в городе-то гамтили, гамтили, а все одно и с брильянтами померли.

— Стало, не заговоренный камень, — сказала Аграфена, — от смерти не отводить.

— А должно, и богатые ж люди в свете живуть? — проговорила Дарья тоже без тени зависти.

— Да бог с ими, — сказала Марья. — Што, девки, Фекла от дочки воротилася?

— Нет покуда, — ответила Аграфена. — Када хошь, тама останетца.

Марья покачала головой:

— Што ей у них? Как милая прикатить.

Матвеиха — легкая на помине — показалась в это время на пороге.

— Лёгка, девк! Тут как тут-ка! — крикнула обрадованная Марья. — Как оне тама? Звали к себе?

— Вроде звали, — сказала Матвеиха, вынимая из сумки гостинцы старухам. — Я об зяте худого не скажу, а только я к ним не стронуся.

— Не в картину краска, видать. Слыхала, одну старуху дочка с зятем с голоду уморили. Она к им поехать рыпнулась. Из Мясников старуха-то.

— Приежжай, говорят, мы те все благи устроим, — стала рассказывать Фекла, — на машине поездишь с нами. Цвятной тилявизор поглядишь. Хорошая дочка, да и об зяте худого не скажу. Дай бог им здоровья. А тольки я к ним не стронуся, — повторила она, садясь за стол. — Налаживайте-ка, бабы, самовар. В гостях хорошо, а дома-то, видать, лучше. Ишь холодина-то в квартерах наших! А у них тяпло, чисто, от небели блеск. По коврам походила. Во как!

— Ну, счастлива она? — спросила Аграфена. — Дочка-то справно живеть?

— Сыто, — коротко ответила Матвеиха, — они там хлеб в ведры охапками кидають.

— Рук не мозолили, оттого и недорог, — сказала Марья, разжегши самовар, и, как расставляла посуду, опять попросила — теперь уже не одну Варвару, а всех товарок — помочь ей по совести поделить имущество.

Сундук ее так и остался стоять раскрытым.

XXVII

В эту ночь Марья не сомкнула глаз. Сон отчего-то не шел к ней. В середине ночи она, правда, задремала и забылась на короткое время, видно, лишь для того, чтобы пригрезился ей Егор; о чем-то он ей говорил, но Марья не удержала в памяти, и вместе с его призраком растаяли и слова, — она быстро очнулась, пытаясь восстановить сновидение и одновременно сосредоточивая внимание на самой себе. Что-то должно было, она это смутно чувствовала, скоро случиться с ней… Легкая печаль трогала сердце старухи. Она долго неподвижно лежала на кровати, глядя в темное окно, и думала. Но мысли старухи шли отрывочные и бессвязные. Грустный сумрак ночи усиливал в душе Марьи чувство одиночества. Но она уже давно привыкла к своему ночному бдению. В такие предутренние часы душа ее всегда единилась с душами Егора и детей. Молча разговаривая с ними сейчас, старуха каялась им, что зажилась, бессовестная, на свете и что ей тоже приспела пора помирать. И, как бы подтолкнутая их безмолвными голосами, она быстро поднялась с постели. Да, ночь кончилась, и в сумраке за окном уже явно чувствовалось борение света. Она не спеша одевалась, сама хорошо не зная, зачем ей, выстарившейся, взбрело в голову желание в этот ранний час бечь на родное подворье. Но как только старуха вышла на волю, она испытала общую слабость и болезненные толчки сердца и теперь ясно угадала свой позыв — она шла туда помирать. Казенная квартира для такого последнего часа угнетала ее. Непреодолимая сила подталкивала в спину Марью, и она торопилась и не противилась ей. К великому обновлению готовился мир. Очутившись за околицей Титкова, Марья почуяла животворящее дыхание пробудившейся для тяжелой работы земли. Всегда она сама возрождалась в такую пору. Марья хорошо знала все эти запахи вешних сквозняков, но никогда раньше так обнаженно-остро она не чуяла могучей силы весенней земли. Снег уже весь истаял, его клочья белелись только по логам, оврагам и западинам. Напитанная обильной влагой земля курилась густым, духовитым паром. На сугробах, в затишных местах, сквозь бурый настил летошнего дряма пробились и тихо млели легонько колеблемые сквозняками какие-то желтые, махорчатые цветки; по редкому осиннику меж прозрачных лужиц вешней воды, излучая душистый и тонкий эфир, стояли ландыши, то тут, то там голубели и радостно светились анютины глазки. Мягкой нежно-зеленой повиликой стлалась около кочек дереза[7]. Сучья берез, ольхи и кленин обнизывались гирляндами тугих, будто надутых ветром, почек. Узкая тропа вилюжила между так знакомых Марье бугров своего колучовского поля. Несмотря на столь ранний час, где-то на высоте уже славил мир жаворонок. Отовсюду доносился неясный, тихий шорох и шепот — то росла, еще невидимая, для счастья людей и всей жизни трава. Сизое, только что покрытое мглою небо раздвигалось шире и светлело. Божий мир, как понимала его Марья, был наполнен вечным светом и добром. Помрет она, не помрет, ему не было никакого дела. Великий закон жизни, независимый от чьего-то желания и чьей-то воли, царствовал сейчас как свободный дух. Никто не мог остановить и изменить от века заведенного хода; ничья власть не распростиралась как на всеобщее мирозданье, так и на отдельную душу всякого живого существа. Все жило само собою, рожденное по таинственной воле бытия. Каждая вылезающая из земли травинка и готовая лопнуть почка подчинялись только этому одному вечному закону. Как шли свободно вышние облака в бесконечностях неба, так же свободна была и Марьина душа. Тайная мысль — идти к своей смерти к тому месту, на котором она родилась на свет, — совершенно не угнетала старуху. Другая Марья подстегивала и вела все ближе ее к тому святому клоку земли, на котором она, сказать по правде, хлебнула так много горя. Посередине своего поля шире проглянула даль… Старуха давно уже не оглядывала окрестности, всегда спешила навестить бывшую свою деревню и торопилась обратно. В это же утро, остановившись на возвышенности, она огляделась кругом. Она уже вроде свыклась с тем, что на месте половины Колучова лежало теперь ровное поле, а на другой — котлованы и серые бетонные строения возводимой птицефабрики. Но, поглядев на дальнее пространство и увидев голые места там, где еще совсем недавно находились деревни, Марья тяжело вздохнула. От них не осталось ни одного двора.

Лишь на угоре, около леска, уныло чернела, как Марья угадывала своими острыми глазами, с продавленной крышей какая-то забытая людьми и богом кровля. «Мать честна, да в Краскове ж не мене полсотни крыш не так давно стояло! Куды ж они делись-то? А Колучово наше куды?» — посмеялась над собой старуха. Взгляд ее перебежал овраг, но на скате неширокого ярового поля она ничего не увидела — ни одной постройки. Не спутала ли, глупая, на старости? Приглядевшись внимательнее к хорошо знакомому ей полубугру, она приметила, будто чирей на голой макушке, одну сиротливую хатчонку. Перевалив возвышение, с другой, восточной стороны ей открылось Плосково, вид которого заставил Марью вскликнуть:

— Как все одно косой!

От большой этой деревни уцелело три хаты — две на одной, одна на другой стороне оврага.

Глаза ее застлала мутная пелена, опять появилось такое тяжелое колотье в груди, что ей враз нечем стало дышать, и она курчем ткнулась в бурую летошнюю траву. Какое-то время она сидела так, сама не зная, живая еще или мертвая, только грусть души, одна она связывала ее с жизнью. Марья с уверенностью подумала, что еще, слава богу, живая и, может, дотянется до нужного ей места. Постояв на коленях, она сумела-таки оторваться от притягивающей ее земли, поднялась на ноги. Марья всегда легко носила свои ноги, даже в старости — недаром же ее звали девчонкой. Но сейчас ноги ей казались очень тяжелыми и вроде как чужими. Однако потихоньку-помаленьку разошлась и довольно скоро миновала бугор. Спустившись в лощину, к маленькой речке, на бережках которой знала каждый лозовый куст, она почуяла еще духовитее испарения земли и запах молоденькой, сумевшей уже проклюнуться травки; острый нюх ее различил среди всего этого густого хмеля нежнейший аромат ландышей, и старуха совсем по-детски улыбнулась. Под кладями звенела и светилась голубоватая вода — тоже говорившая о вечности жизни. Звук этот был очень отраден ей. Переходить по кладям представлялось опасным — она могла поскользнуться и упасть в воду, но через речку был короткий путь к своему подворью, а ей требовалось поспеть… К чему и куда? «Припаду к родимой землице, а боле ничего не надо. А там можно и помирать, — ответила себе Марья. — Во кака я старуха! — похвалила она свою цепкость и сноровку, миновав успешно клади. — Ище имеется порох. Да куды тама! Дыху вовсе никакого нетути. На одной, видать, жиле тяну из последних силенок». Справа шло кочковатое льняное поле, левее серели стены и чернелись у разрытых котлованов какие-то огромные машины. Она, утопая в мягкой земле, упорно продвигалась «к себе домой». Все ближе, ближе белелся камень-валун, лежавший раньше около крыльца. «А куды ж слива девалася? Тут она заметила пенек и щепы, а шагах в пяти ковш экскаватора. «Помешала слива-то. Росла, вишь, росла и помешала». Дальше старухе уже некуда было идти, тут находился самый край земли, да и остаток силенок кончился. Она сунулась к комлю срубленной сливы, припала к земле. Свет нового дня уже окончательно поборол мрак, и вовсю загомонили птицы, славившие жизнь. Теперь Марья явственно чуяла шелест растущей травы; могучая грудь земли дышала ровно и покойно; маленькое бессильное тело старухи все крепче притягивалось к ней, а душа медленно покидала его. Чудившийся Марье ангел отлетел и пропал, и чистый свет озарил ее. «То наше добро, какое мы сотворяем. — И еще промелькнуло: — А сундук-то я так и не поделила», — и она тихо, спокойно и ничем не терзаясь отошла.

* * *

Похоронили Марью тоже тихо. За ее гробом рядом с братьями шло много старых людей — не только колучовских, но из окрестных деревень и сел, прощавшихся не с одним прахом старухи, но и с чем-то еще — кровным и дорогим, что навек уходило от них… Иван Иванович гордился сестрой — семена добра, посеянные ею, как упорно считал он, не должны были пасть в пустую в землю, и веровал, что взрастят плоды.

— Тут и есть главная наша надежа, — проговорил он над ее могилой.

— Счастья-то большого не видала сестрица, — сказал со вздохом Яков.

— У ней оно свое, — поправил его незнакомый старик, выразивший то, что недосказал Иван Иванович.

XXVIII

Крутояров, занявший пост заведующего роно, не считал нужным для укрепления своего положения мстить врагам. Он знал жизнь и ее ходы, и не в его правилах было кидаться необдуманно в драку. Восхождение на эту должность было связано с именем Тишковой Варвары, и потому выглядело бы ошибкой обойти как родственницу заместителя председателя райисполкома Наталью Дичкову. К тому же, было в высшей степени справедливо повысить ее, ибо Наталья являлась не только прекрасным педагогом, но и старательным классным руководителем. Несмотря на неприязнь к ней, Крутояров признавал это. Он вызвал ее в роно. В голосе и в округлых движениях Крутоярова была та так ненавистная Наталье предупредительность, которую часто неумные и поверхностные люди принимают за доброту. Крутояров в ее сознании был один из тех малополезных, равнодушных к жизни и к судьбам своих учеников и к общественному деянию людей, которые всегда на виду, никогда и ни за что не отвечают и умирают, как правило, в почете. За зиму Крутояров основательно округлился, приобрел еще большую дипломатическую верткость и полированную гладкость. Он с бодрым видом поднялся ей навстречу и вышел из-за стола.

— Хочу вновь напомнить, дорогая Наталья Ивановна, что я всегда вас высоко ценил и ценю. Знаю, что вы сомневаетесь в моей искренности, но я не в обиде, — проговорил он, указав ей на стул. — У нас были расхождения, но я всем говорю, что вы самый сильный педагог в районе.

— Зачем же я понадобилась? — спросила Наталья, как всегда действовавшая на самолюбие Крутоярова своей манерой уверенно и независимо держаться.

— Роно предлагает вам пост директора школы. Как видите, Наталья Ивановна, — это лучшее доказательство моего исключительного уважительного отношения к вам, — как можно проникновеннее выговорил Крутояров. — У меня нет сомнения, что вы справитесь с этими нелегкими обязанностями. А зла я на душе не держу.

«Интересно, знает он или нет, что брат Прохор не живет с Варварой? Не знает. Он бы воздержался мне предложить такой пост».

— Я не могу принять вашего предложения. У меня нет директорского таланта. Быть начальницей — не по мне. Спасибо, — отказалась Наталья.

«Как понять этих людей? Она же умная женщина! Сошлась с ничтожным пастухом, а теперь отказывается от такого выгодного места. Играет в оригинальность?» — думал Крутояров.

«Надо сказать про Прохора», — решила Наталья Ивановна.

— Я уверен, что вы передумаете, и мы подержим место директора вакантным, — сказал мягко Крутояров.

— Мы тут огорчены. Брат Прохор ушел от Варвары, — заметила, поднимаясь и как бы мимоходом, Наталья.

Сейчас же, едва она произнесла это, глаза Крутоярова округлились. Он быстро соображал, совсем ушел или же была обычная житейская ссора. Если первое — разрыв брата ее с заместителем председателя райсовета — это многое меняло, и в сознании Крутоярова была одна мысль: топить гордячку, не давая ей никуда ходу. Следовало, таким образом, все хорошенько выяснить. Опрометчиво поступать было опасно.

— Ничего, помирятся, — сказал он, выдерживая на лице все ту же маску-улыбку.

— Об этом даже не может быть и речи! — проговорила Наталья так решительно, что Крутояров готов был поверить; но, опытный и тертый, он не давал себя ухватить и продолжал с корректно-вежливой улыбкой смотреть на нее.

— Место остается вакантным, — повторил он, прибавив: — Конечно, на короткое время.

«А не скажи я о Прохоре, это время оказалось бы куда длиннее».

— Вы выместили злобу на Мише Крутикове и ни за что выгнали его из школы, — сказала Наталья Ивановна. — Парнишка по вашей вине бросил учиться.

Выражение лица Крутоярова не изменилось. Он гордился собой — за эту свою черту хладнокровного спокойствия, каким бы острым ни было положение. Он даже еще шире улыбнулся, но Наталья знала мелкую и мстительную натуру Крутоярова.

— Так ведь Крутиков крал и хулиганил. Вы же про это знаете очень хорошо, Наталья Ивановна.

— Не он крал — другие. Его подставили. У парня была золотая душа. Она такая у него была, а теперь совсем другая — по вашей вине! Вы с Щуровой виноваты, что Крутиков стал таким. Вы загубили и вырвали у него всякую мечту. Он стал считать себя козявкой. Радуйтесь: зло наказано. Только от такого «воспитания» потягивает могильным холодом!

— За что, интересно, я ему мстил?

— Вы знаете за что. Крутиков, ученик восьмого класса, наступил на вашу амбицию, назвав вас плохим учителем. Такое вы, понятно, переварить никак не смогли. И ринулись со всей беспощадностью на слабого, беззащитного подростка, у которого одна больная мать, даже не поинтересовавшись, как трудно пришлось ему с самого детства, — и Наталья вышла из кабинета.

«С такой прямотой хочет прожить жизнь! — покачал головой Крутояров, не в силах осмыслить этого. — И не понимает того, что мир не переделаешь. Видимо, придется ставить Щурову. Сволочь, но… надо». Крутоярову было неловко признаться себе, что за спиной Щуровой в областном центре стояли на высоких постах свои, надежно подпирающие ее люди.

Выйдя из роно, Наталья направилась вниз по узенькому переулку, в конце которого, у самой реки, чернела низенькая, уже отжившая свой век хатка Евдокии Крутиковой. Муж Евдокии умер лет восемь назад. Сама она давно уже хворала, живя на скудную пенсию по инвалидности. Евдокия знала своего сына и считала его хорошим и душевным. Она жестоко переживала и скорбела, что его отчислили из школы и потому, что связался с улицей, но в таком положении, еле двигаясь по хатке, волоча ноги, ничего уже не могла поправить. Евдокия теперь часто плакала и тихонько копошилась в своей обители — жила тем, что посылал день.

Когда Наталья вошла в хатку, Евдокия сидела около окна и что-то шила; в лице ее выразился испуг, ее теперь постоянно преследовал страх за сына. «Опять, должно, в карман залез!»

— Я к вам пришла насчет вашего Миши… — проговорила Наталья, но Евдокия не дала ей договорить, поймала ее руку и горько заплакала.

— Прости ты его, Ивановна! Что он у тебя украл?

Наталье Ивановне было очень тяжело смотреть на несчастную женщину.

— У меня он ничего не украл. Я пришла помочь ему.

— Чем же тут помогешь? — Евдокия опять захлипала и поникла; несчастье этой больной женщины, как собственное горе, отозвалось в сердце Натальи.

— Его нужно устроить в какое-нибудь училище.

— Напрасные хлопоты, Ивановна. Напрасные хлопоты! — быстро, порывисто проговорила Евдокия, не в силах сдержать слабых слез.

— Где он сейчас?

— А кто ж его знает? Уйдет чуть свет, воротится ночью. Грязный, голодный, — Евдокия замолчала, уронив голову.

Наталья впервые почувствовала, как слаб язык, чтобы утешить чужое горе. Она молча сидела около кровати, присматриваясь к наполнявшему бедное жилище сумраку. Послышались шаги в сенях, и в дверях появился подросток в длинном, с обтрепанными рукавами и полами, уже потерявшем всякий цвет пальто, в шапке с оборванным ухом и в тяжелых, не по ноге, кирзовых сапогах. Он как-то криво, явно гримасничая, улыбался и старался выглядеть самостоятельно — взрослым. За то время, месяца за три, когда она видела его последний раз, Миша окончательно приобрел те уличные, отпетые, низменные повадки, которыми он, очевидно, гордился. В его широко расставленных, ничем не смущающихся глазах видно было одно жестокое, презрительное чувство. Никакие добродеяния людей, видимо, не могли смутить его ожесточившееся сердце. В этих добродеяниях подросток видел лишь ложь и обман, и он презирал людей за это. Шатание с утра до ночи по городу и окрестным местечкам, мелкое карманное и базарное воровство были интересны и занимательны; иной жизни он не искал для себя. Одно, что в глубине души омрачало его, — переживания матери и в особенности ее слезы, которые он не мог спокойно переносить. Слезы чужих людей уже не трогали его. Увидев учительницу, он вспомнил Крутоярова и Щурову, и мутная, глухая злоба на целый свет поднялась со дна его души. Подросток знал, что учительница Наталья Ивановна была совсем другой, чем Крутояров и Щурова, но злоба против всех без исключения людей заполнила все его существо. Он ощетинился и весь поджался, прилепив к губе чинарик, который вытащил из шапки.

— Мишанька, вот Наталья Ивановна помочь хочет, — сказала, снова не удержав слез, Евдокия.

Михаил не глядел на мать, боясь разжалобить себя, и сделался еще озлобленнее оттого, что не верил в чью-либо помощь. Он оскалился, показав крепкие зубы, дохнув на Наталью перегаром вина, лука и сигарет.

— А кто просил? — Михаил плюнул сквозь зубы, норовя попасть на Натальину туфлю. — На черта вы все лезете? Ха! — Он передернул плечами. — Живу как хочу. Докумекала?! — огрызнулся, смерив Наталью поставленными дыбом глазами. — Собаке под хвост всю вашу милость, — шаркнул подметками, показывая растоптание людской добродетельности.

— Тебе надо учиться, Миша, приспособиться к какому-то делу, — не обращая внимания на эти его выходки, проговорила сердечно Наталья. — Я очень хочу помочь!

Должно быть, он уловил в ее тоне совсем другие нотки, чем те, какие ему приходилось слышать у тех людей, кто пытался образумить его, но недоверие и ненависть пересилили и погасили намертво вспыхнувший было в душе его свет.

— Я такую лекцию, между прочим, слыхал. Да меня не возьмешь на пушку. Вы все сволочи! — фыркнул он, опять плюнув, обрадовавшись, что на этот раз попал на ее туфлю.

Наталья не подала виду, что заметила это, и продолжала с мягкостью во взгляде смотреть на него.

— Пропадешь же, несчастный! — вскрикнула Евдокия с надрывом. — В заключении сгниешь!

— Ты, матка, не встревай. На нынешнем этапе гостиницы (он так именовал тюрьмы) заменили трудлагерями. Жратва, слыхал, тоже лучше. Да плюс ку-ультура, — он икнул, — обслуживанья. Даже девчонок пускают.

Во дни сомненья и разлуки

Ты помни, сука, обо мне, —

пропел он, махая руками, вихляясь и дергаясь.

— Перестань! Тут лежит твоя мать! — Наталья дернула его за руку, строгая и суровая стояла перед подростком.

Миша отчего-то согнулся, поглядывая на нее сощуренным, напряженным и недоверчивым глазом.

— Вы чего, интересуюсь, хочете? — спросил он, все больше ожесточаясь.

— Чтобы ты понял: мать верно говорит — пропадешь!

— А мне не страшно. Хотел бы я знать, кто не сыграет в ящик? Все передохнут, как мухи.

Не говори ты мне про муки,

А про любовии — вдвойне, —

хрипло пробубнил он себе в нос, это было уже какое-то дикое вытье.

— Кроме Крутоярова и Щуровой на свете много хороших людей. Ты про это знай, Михаил! — сказала, вставая, Наталья.

— В газетах про сказки пишут. Слыхал я, между прочим, такую брехню.

По его глазам Наталья поняла, что всякие доводы были бессмысленны. И, не сказав больше ничего, она тихо вышла.

«Он куда больше, чем другие, хватил зла. То зло, которое он претерпел и перенял от взрослых и образованных, призванных научить его честной и разумной жизни, теперь он считает своей святыней, защищается им, точно броней, и не видит другого способа жить, кроме того, чтобы ненавидеть всех людей вообще». Источником этого страшного и живучего зла были Крутояровы и Щуровы. Наталья Ивановна чувствовала, что была бессильна победить их.

XXIX

Однако отчаяние, охватившее ее на короткую минуту, начало развеиваться под воздействием упорной мысли. Если были и часто царствовали Щуровы, Крутояровы, то следовало бороться с ними. К тому призывали ее долг и судьба подростка, который мог или сделаться человеком, или же вовсе пропасть. «Мы все в ответе за детей наших», — эти слова отца выражали все то, что терзало ее, они разрушали успокоение, основывающееся на простом понятии: «Мало ли несчастных судеб на свете? Ведь не ты его прогнала из школы. Не я, это правда. Но я спала спокойно, когда подросток падал в яму. Знала, что у него одна больная мать, что он уже сжился с улицей. На каждом из нас лежит ответственность за горе другого. Разве я когда-нибудь осознала эту мысль отца? Тем более что другой — парнишка четырнадцати лет». Свое, личное благополучие никогда не занимало Наталью. Перед ней был пример жизни родителей, в особенности отца; то, что он взял к себе как родных двух отчаявшихся людей и принял в них такое участие, наполняло Наталью гордостью за него, и она еще придирчивее и строже относилась к себе. Отец беспокоился и горевал об исчезнувшем Назаркине, а разве она сама не могла что-то сделать и помочь ему? Великое мирозданье, наполненное личными мирами людей, представлявшееся ей хаосом, начало обретать ясные очертания и формы. Мир, какие бы ни были злодейства, держался и держится на одном вечном и незыблемом во все времена законе — на любви. Это было то, к чему призывали мудрецы, о чем говорил ей отец, и она осознавала все величие их мыслей. Торжествующие Крутояровы, Нифедовы и Щуровы имели громадную силу, как всякое зло, накрепко укореняющееся в почве, но свет добра, как вечное зеленеющее дерево, пересиливал, и осознание этого поддерживало в Наталье веру, что все-таки, все-таки бог знает когда, но наступит единое братство людей. «Да, мы все в ответе за детей наших, — повторила она слова отца, — и каждый из нас несчастен перед чужою бедой. Ну а дети? Чему мы их учим? Грамоте. Это необходимо им для жизни. Но учим ли мы их любить все живое на земле? Когда первоклашка убивает из рогатки воробья, а мы проходим, не замечая, мимо, то можем ли мы себя назвать воспитателями детей? Главное, имеем ли моральное право так себя называть? Пока я не сделаю счастливым Михаила и других, таких же, кто встретится на моей дороге, я не смогу сказать о себе, что верно живу и счастлива сама, — думала она, подходя к своему дому. — Как плохо, что у меня нет детей».

Недавно вернувшийся с работы Николай сидел уже за швейной машинкой, с большой внимательностью прострачивая ее сарафан. Сам Николай стыдился своего портняжества, считая эту работу женской, так что мало кто знал, какие мастеровые руки были у него. Несмотря на усталость после работы, он, ни минуты не отдыхая и не мешкая, принялся за дело, чтобы кончить ко дню ее рождения, который был послезавтра. И это его внимание, как и памятливость вообще ко всем мелочам ее жизни, заставило горячо забиться сердце Натальи.

— Отдыхай, Коля. Ну что тебе дался этот несчастный сарафан? Брось! — пожурила его Наталья, заметив, с какой внимательностью он делал работу.

— Надо, Наташа, докончить. Чего выйдет — не знаю, а докончить надо, — повторил он, посмотрев ей в лицо и угадав, что она о чем-то сильно переживала. — У тебя что-то неладно?

«Вот они и рассыпались, все те соблазны иметь красивого мужа, которые когда-то манили меня. Это ведь и есть счастье — он угадал, что у меня неладно на душе. Другого мне ничего не нужно. Красиво снаружи, да гнило изнутри. Мне не только не стыдно, что муж — пастух, но я горжусь, что живу с добрым и мудрым человеком».

— Наташа, ты прости… — Николай смутился, будто споткнувшись на слове.

— За что прощать? — Она не понимала, о чем он говорил ей.

— Ребенка нету. И я не знаю… Это я виноват!

Наталья видела, как он страдал в эту минуту.

— Как будет, Коля, так и будет.

— А ежели вовсе… никогда? Из-за меня… Подумай хорошенько, Наташа! Я не молодой.

— Молчи, Коля, молчи. Да, я хочу стать матерью, но ты ни о чем не терзайся. Не заводи больше такой разговор. Все хорошо. Скоро, я вижу, кончишь? — кивнула она на сарафан.

— Остался пустяк. Что ж случилось, Наташа?

Она рассказала ему о Крутиковых — о Мише и его матери.

— Сбился малец. А с детства, ребятенком, славный был, — сказал Николай. — Стало быть, свихнули.

— Да, свихнули. Подлецы, которых очень трудно поймать на подлости. Выглядят они правильными.

Как всегда мирно и тихо они сели ужинать.

— Твой любимый клюквенный кисель, — Наталья налила ему глиняную кружку. — Возьми пирога. Мамаша большой прислала. Ты же знаешь, какие они у нее славные!

— Неловко. Подкармливают нас. Я тебе завтра кролика добуду. Ты ить любишь крольчатину.

— Спасибо, Коля. Золотой ты человек! — Глаза ее засветились ответной любовью к нему.

В это время к ним кто-то постучался в дверь и через порог неуверенно, затравленно озираясь, шагнул Миша Крутиков. Он был убит горем и растерян. Ничего того отпетого и самонадеянно-уверенного в себе сейчас не было в нем. Вся его маленькая, съежившаяся фигурка выражала страдание. Он напоминал подстреленного зверенка, жавшегося к людям, которые вызывали у него доверчивость. Мгновение Миша ничего не мог выговорить и молча круглыми жалкими глазами смотрел с надеждой на учительницу, должно быть веря, что она поможет ему в эту горькую минуту отчаяния.

— Что случилось? Что ты, Миша? — Наталья подалась к нему с материнским позывом приласкать и утешить отчаявшегося подростка.

Губы его ежились и дергались, и он не сразу произнес:

— Мамка… моя померла… — И, как бы устыдившись обильно хлынувших слез, он отвернулся к стене и еще больше съежился.

Горе подростка в одно мгновение отозвалось в сердцах Натальи и Николая. Но одновременно с горем другое, светлое чувство возникло в ее душе. Чувство это — была ее радость: парнишка плакал и страдал по своей родительнице — значит, он не очерствел и не погиб. Она тоже заплакала, разделяя вместе с ним его великое горе.

— Мамка… я ж хотел, — и больше Миша ничего не мог выговорить.

В тишине теперь только отстукивал маятник стенных ходиков и слышалось, как ветер шуршал по стеклам окошек.

— Сейчас мы все пойдем к родителям, — сказала Наталья, надевая пальто. — И вот что, вот что… Миша, ты должен взять себя в руки. Ты только не отчаивайся. Впереди — целая жизнь. Надо, Миша, жить дальше. Всякое еще выпадет. У каждого своя судьба; у тебя она нелегкая, и ты сам хозяин над собой и волен выбирать, как жить. Воспрянь духом, мой мальчик! А сейчас мы все вместе пойдем к моим старикам — они помогут.

Старики Тишковы и Степин пили чай; известие о смерти Евдокии все они восприняли как свое горе, и Дарья Панкратовна заплакала.

— Славная была баба. И настрадалась же, бедняжка! Пухом ей земля. Сиротка-то, сиротка остался! — проговорила она с жалостью; Миша с опущенной головой стоял около порога.

Иван Иванович, смахнув набежавшую слезу, с отеческой любовью взглянул на мальчишку, сердце его тяжело и тупо заныло.

— Ты вот чего, Михаил, — сказал он, обращаясь к нему, как к взрослому. — Поживешь покуда у нас, а там будет видно.

Наталья с радостью слушала то, что говорил отец. «По-другому батя и не мог поступить. Хорошие, славные вы мои, как же я вас люблю, что вы такие!» — подумала она с нежностью о родителях.

— Похлопочу — определят в интернат. Пропасть тебе, Миша, не дадим! — сказала она.

— Не дадим, — подтвердил Иван Иванович.

Дарья Панкратовна, как родному сыну, все причесывала торчащие, будто бурьян, вихры мальчишки.

— Мы с ним, с сорванцом, вместях в баню будем ходить, — подбодрил Дичков Мишу.

Около тына зафыркал мотор. Из «уазика» вылезла тучная Варвара. Она строго оглядела Тишковых, недоступная, присела на стул. Была не в духе.

— Я заглянула лишь на минуту, — сказала она, дорожа своим временем, считая его драгоценным, — могла бы, — она кивнула Наталье, — кажется, быть учтивее… Должна же ты понимать, что не в твоих интересах злить руководящих лиц. Ты клеишь двойки сыну предрайисполкома. Извини меня, но это вовсе безрассудно! Я выдержала с ним тяжелое объяснение.

— Что заслуживает оболтус, то и получает, — ответила Наталья.

— Да, я забыла, тебе есть у кого учиться! — сказала Варвара с сарказмом.

— Наташа живет и поступает по совести, — сказал Иван Иванович.

— Я строила в отношении тебя перспективу… Со временем, не без моей помощи, могла бы стать директором школы. Можно же допустить компромисс.

— Вот вы его и допускайте, а у меня свои понятия! — отрубила Наталья.

— Нам за Наташу не стыдно, — заявила Дарья Панкратовна.

— Теперь все так живут. Разве это не понятно? И я, кажется, не ради себя стараюсь!

— Я не просила, — сказала Наталья.

— Но ты моя родственница.

— Это не имеет значения. У меня есть свои принципы.

— И Прохор такой же! Бросил, идиот, директорство и отправился наращивать мозоли! — Варвара потрясла от возмущения головой; тяжелой походкой, поскрипывая половицами, она вышла из дома.

— Совсем баба ошалела от власти! — сказала Наталья, глядя в окно, как она садилась в «уазик».

— Дурная баба! — выругался в сердцах Иван Иванович.

После этого женщины отправились готовить покойницу, а мужики полезли на чердак смотреть тес на гроб.

Наталья, как никогда, чувствовала тот свет любви, который исходил из родительского гнезда, и испытывала глубокое удовлетворение жизнью.

XXX

В Смоленске, где Анна прозябала второй месяц, покорить сцену драматического театра, ей так и не удалось. Повторялось то же, что и в поселке. Артист Дмитрий Кривобоков, посуливший ей столь многое тогда в Демьяновске, был сдержанно-насторожен и страшно боялся, что о его связи с ней узнает жена. Сама Анна не очень-то держалась за него. Сторублевщик, как она его называла, тоже прозябал. И все-таки она тут зацепилась — так ей казалось. Кривобокову удалось уговорить главного режиссера поручить ей сцену в одном спектакле. Анна должна была выскочить и крикнуть: «Я убью тебя, негодяй!» Она довольно-таки эффектно, вильнув задом, кинулась из-за кулисы к партнеру, заслуженному артисту, и, взвизгнув, погналась за ним, норовя самым натуральным образом ободрать ему лицо. Актер не на шутку струхнул. Она вошла в раж базарности — тут ей не следовало постигать азы, ибо давно обучилась. Вышло довольно-таки впечатляющее зрелище. Одной реплики Анне показалось мало, и потому она присовокупила: «По бабам, паразит, шлялся!» Но дальше сценки дело так и не сдвинулось. Вторую сцену Анна позорно провалила. Посыпались насмешки актрис, которые не прощают выскочкам. Актрисы прониклись неприязнью также и потому, что мужская часть театра стала волочиться за невесть откуда взявшейся красивой телкой. Кроме всего прочего, актрисы вызнали о ее прошлом, о том, что она у себя в Демьяновске торчала за прилавком. Ядовитые уколы заставляли Анну отбрехиваться. Две известные актрисы, не выдержав, насели на главрежа, требуя удаления из театра «торговой девки». Главреж ценил Кривобокова как хорошего артиста, но все же сказал ему, что о зачислении Анны в штат театра не может быть и речи. Жена Кривобокова, ворвавшись в уборную, вцепилась в волосы соперницы.

— Демьяновская шлюха! Зоб вырву!

— Я те, зараза, вырву! Я те вырву. Я сама повыдираю твои патлы, — не полезла за словом в карман Анна.

На другой день Кривобоков, встретив в театре Анну, сказал ей, что он, как нравственный человек, артист, не может вертеться между двух юбок, а потому ему желательно остаться с бывшей женой.

Анна заявила ему:

— Ну и черт с тобой! Скатертью дорожка. Думал, заплачу. Все вы скоты!

Снимала она скверный угол — за отдельную комнату, понятно, нечем было платить.

Главный режиссер, во избежание трений и разговоров, объявил Анне, что в их театре ей делать нечего.

Анна кинулась в самодеятельный молодежный. Главный режиссер, вчерашний еще студент, как водится, с бородкой и с усиками и с твердым мнением о себе, что он — неповторимая творческая личность, второй Станиславский, ибо на меньшее выпускники таких факультетов не согласны, — главный режиссер поставил вопрос прямо:

— Вы пригодитесь лишь для зрительского эффекта.

— Объясните?

— Будете сопровождать музыкальные ритмы спектаклей.

— Не понимаю. — захлопала ресницами Анна.

— Вы что, никогда не видели молодежного театра? В вашей обязанности — в основном перед началом и в конце спектакля — искусное прохождение по сцене. Костюмы для вас мы найдем.

Лучшего Анна не могла и желать. Она быстренько вошла в свою роль, прошвыриваться с целью показать себя (понятно, мужчинам) — это она уже давно умела. Тут ее не следовало учить. Начало было весьма привлекательным для Анны. Утянувшись так, что оттопырилась вся ее разящая красота, постукивая каблучками шпилек, она проплыла (с заготовленной улыбкой) по сцене с таким эффектом, что после представления наиболее падкие на женские прелести мужчины-зрители толпились у выхода, желая заполучить у нее адресок. Маска (оскал улыбки) так прижилась на ее лице, что находилась неизменно на нем. Теперь Анна еще больше красилась, еще высокомернее носила голову, еще презрительнее глядела на свою братию — на продавцов. Одна из них, пожилая, брехливая, когда Анна, заикнувшись про культурное обслуживание, посадила ее на свое место:

— Не задирай нашпаклеванную физиономию, ягодка-то с нашего поля. Сразу видать!

Паскудная баба наступила на самую больную мозоль Анны! Она аж задохнулась: лезла из кожи в артистки, как ни красилась и ни холилась, чтоб вырваться из подлого сословия торгашей, — и выходит, все впустую.

— Что тебе, дурище, видно? — изо всех сил сдерживая себя, спросила Анна.

— То самое.

— Например?

— Намазюкала ряху… А повадки-то… видно, вчерась стояла за прилавком?

— Да как ты смеешь?! — пришла в негодование Анна. — Тупая баба! К твоему сведению, я — артистка. Я играю в спектакле. Сходи в театр посмотри.

Подошедшая вторая продавщица, как показалось Анне, еще наглее, язвительнее захихикала:

— Гляньте-ка на крашеную чушку! Артистка. Ой, насмешила! Ой, не могу! Да таких артисток от Смоленска до самой Маньчжурии раком не переставишь. Ой, насмешила…

Толпа, понятно, собралась довольно быстро — на зрелище люди падки более, чем на работу, — и послышались реплики:

— Самозванка!

— На барахолке каждый день толкается — я ее приметила.

— Презираю вас, гадов! Шваль необразованная! — Анна будто оплеванная выскочила из магазина.

Про стычку с бабней в магазине было противно вспоминать. Не везло и с кавалерами — попадались либо беспробудная пьянь, либо в большинстве семейные, урывавшие десятку-две у благоверных, чтобы бедненько посидеть с демьяновской кралей в кафе. Все чаще Анна, одевшись во все лучшее, толкалась около новой гостиницы «Интурист», где останавливались иностранцы. У этих кавалеров водилась валюта, да и галантность — куда нашей-то Рязани до целования ручек! В ресторанах, в сигаретном дыму, подзахмелев, бранила все свое, при этом закатывая глаза, чтоб выходило интеллигентно (в ее понимании).

— Европа! А что у нас? Фи! Разве ж тут получишь гармоническое развитие?

— Можно немножко ездить Париж, — нашептывал кавалер.

У Анны перехватывало горло.

— Париж! С детства мечтала. Хоть бы глазком глянуть.

— Все возможен.

Но мечты о Париже канули — Анну начали выпирать из молодежного театра. Место понадобилось какой-то знакомой главрежа. Он стал придираться. Анна помалкивала, боясь разгневать, но однажды, не выдержав, высказала ему все:

— Сам бездарь без гроша в кармане. Сам ничтожество! Захочу — так ноги мне целовать будешь.

Однако он этого не сделал, и один из поклонников повел Анну в театр кукол. Директор театра, лысый, толстенький, в роговых очках, не сильно возрадовался:

— Посмотрим, что можете. Куклами управляют артисты, у вас же нет никакого образования.

— Мне в этой богадельне делать нечего, — рубанула на улице Анна, — дергай за нитки сам.

Иностранцы нравились Анне. Своих, русских мужчин Анна возненавидела. Правда, была трудность — она ни бельмеса не понимала в чужих языках, но все же как-нибудь приспособиться было можно. Потерпев поражение на актерском поприще, она теперь ухватилась за идею, можно сказать, мировую. Грезились окутанные голубым дымом Парижи, Лондоны, Вены… Чем лучше ее Дуська Титова, одноклассница, а вон как устроилась — укатила в Париж, выскочив за француза. При слове «Париж» у Анны загорались огоньки в глазах. «С такой внешностью мне должен быть открыт и Париж!» И Анна ничуть не сомневалась в подобной истине. Из Чухломы — да в Париж… Пусть не героично, но зато красиво. Один раз живешь — один раз должно улыбнуться тебе и счастье. Через знакомого Анна пролезла в дежурные гостиницы «Интурист». Тогда лупала глазами на подмостки, теперь — на иностранцев. Все же была несравненная разница. Но спустя месяц она захомутала лишь жителя далекой африканской страны Кении. Негр обещал ей рай при пятидесятиградусной жаре в его хижине. Понятно, что пахло далеко не Парижем. Длинный как жердь старый немец на каком-то лошадином языке нарисовал ей будущую жизнь в милом Мюнхене, — у Анны в глазах аж пошли радужные круги. Как и следовало ожидать в таких случаях, старый немец представился холостяком. Но старик исчез весьма внезапно, предварительно переспав с ней две ночи. Все же пахло так много обещающей Европой, не родной Чухонией, хотя она и сделала вывод: «Мужики-иностранцы такие же паскуды, как и наши».

После полуторамесячного сидения на стуле дежурной по этажу ее вызвал директор гостиницы.

— Вы уволены, — заявил он Анне, едва та появилась в дверях, — убирайтесь. Вы мне не нужны.

— Не очень-то покрикивайте — я не из робкого десятка, а у вас рыло в пушку. Мне кое-что известно, — дала она отпор.

— Вы не запугивайте. Завтра на работу можете не выходить.

— Ну и черт с вами! — она грохнула дверью.

Ах, Париж, Париж… Сидела в парке Блонья, глотала злые дурные слезы; над головой трепетала молоденькая майская зелень, орали грачи, все пело и радовалось жизни. Зло вытерла кулаком слезы. Мечты развеялись как утренний туман. «Дура, надо было искать солидного, с положением. Эти творческие — нищие, да еще с гонором. Надо искать начальников. У них черные «Волги», власть. Начальник обеспечит. А для женщины в том и есть гармоническое развитие. К черту начальников! Одна дорога — вон из Чухонии». Нащупала бумажку с адреском. Хотела выбросить, вспомнив про вставную челюсть того, кто дал, но ставила. «Нет, домой, домой, к сыну, к своим!» Встала злая, жалкая, потерянная…

В тот же день Анну понесло домой, в Демьяновск.

XXXI

Серафима под лопату сажала в своем огороде картошку. Она издалека, в начале переулка, увидела дочь. Сердце Серафимы стукнуло аж в самые ребра. «Идет-то, вишь не павою. Должно, сорвалась? То-то станут звонить да пересуживать. Ах, ты…»

Как заметила старуха, на шагающую Анну глазели люди. Не тот, чем в прошлом году, был ее нынешний приезд — это Серафима угадала, едва Анна приблизилась к своему забору. Теперь она несла свою голову не с гордостью — посрамленную. Глазели охочие до новостей соседи.

«Несчастная!» Серафима тихо ахнула и, почувствовав слабость в ногах, беспомощно опустилась на куль с картошкой. Анна неуверенно подошла к матери, сдержанно поздоровавшись с ней.

— Иди в хату, — тихо проговорила старуха, озираясь по сторонам.

Анна суетливо, без прежней своей горделивой осанки прошагала через огород. Материнская обитель показалась ей неизносно-крепкой со своими толстенными стенами, с темным потолком и большой русской печью. Убогий мирок, от которого она без оглядки бежала, опять окружал ее. Вспомнив те свои мечты навсегда вырваться отсюда, она громко захлипала и устало присела к столу. Серафима, сжав в куриную гузку губы, глядела чертом на дочку.

— Сорвалася, дурища! — выговорила мутно мать.

Анна устало горбилась, щурила будто присыпанные пеплом глаза на яркий, золотящийся луч, пробившийся сквозь цветы в горшках на окне.

Серафима, как ни крепилась, не могла сдержать слез.

— Обкурвилась, зараза! — крикнула она, шмыгая носом. — Артистка — людям на посмех.

— Маманя, ты молчи.

— Я те замолчу! — Серафима, сморгая на босу ногу калошами, суетливо заспешила в хату.

Вошли вовнутрь.

— Дальше-то куды? Чего делать-то станешь? — спросила Серафима, ставя на стол еду.

Анна вынула из чемодана небогатые свои пожитки; добришко ее лучше всяких слов сказало Серафиме, что дочка воротилась к разбитому корыту.

— Говорила, дурища, оглядаться! Какой-никакой, а он-то муж. Водки в рот не берет. Промеж вас — сын.

— Я к Николаю на поклон не пойду. Он меня не примет. Я с ним тогда говорила. Как тут мальчонка? Он у них?

— А где ж? Ко мне, стервенок, нейдет. Звала я его.

Анна холодно усмехнулась:

— Была б новость, ежели б пошел.

— Ты как, лахудра[8], говоришь, об своей матери?! — вскипела Серафима. — Насобачилась!

— Сама знаешь, какая ты есть.

— Спасибо, доченька.

— Маманя, не юродствуй.

— Постыдилась бы! Не след нам распаляться. Веди себя чинно. Надо наглядеть какую работу. А там, потиху-помалу, может, и с Колькой сойдешься.

— Возврата, видно, к тому нет, маманя, — Анна заплакала, вовсе уронив голову.

— Время укажет. Ты только хвост-то не ставь трубой. Будь обходительней. А куда ж хочешь рыпнуться насчет работы?

— Пойду опять в свой магазин. Должны принять, — решила Анна.

— Было б не худо, — одобрила, подумав, Серафима.

— Иди к ним за сынишкой. Я-то кланяться не собираюсь. Много чести!

После ужина Серафима надела свою плисовую курту, злая и напряженная, отправилась к родне. Дома была одна Дарья Панкратовна с внуком. Мальчишка недоверчиво косился на рябоватое лицо другой бабушки, и Серафима поняла, что он не хотел видеть ее.

— Пошли, деточка, мамка приехала, — сказала она как можно ласковее. — А мы, Дарья, не чужие. Нам нечего делить промеж собой.

— Когда воротилась Анна? — Дарья Панкратовна поняла, что Серафима говорила правду насчет приезда бывшей снохи.

— Только счас.

— А ты не обманываешь, ба? — спросил недоверчиво Вася.

Серафима обиженно вздохнула.

— Научен ты, маленький, словам-то недоверчивым. Да, видит бог, не злая я — стерплю. Про меня, внучек, языки треплют разное. Будто не люблю я тебя. Ну а я не в обиде. Ты-то помнишь, как за тобой ухаживала! Пускай язык отцохнет тому, кто распущает чушь такую. Это я-то не приголубливала тебя, я-то не впадала в нервность, как ты хворал? Боже ж мой! До чего бессовестны люди! И мамка твоя оклеветанная. Одна я знаю об… ней, какая она на самом деле. Ездила-то она не таскаться с мужиками. Наговоры! Завистники проклятые, да бог их простит. Мамка твоя хотела почище жизнь найти, чтоб не в нищете ты рос. Вот чего хотела твоя мамка. В актерки мечтала выйти.

Дарья Панкратовна не вымолвила ни слова. Она крепко поцеловала внука и повязала его мягким, пуховым платком. Когда Серафима взялась за дверную скобу, по ее спине будто стегануло ременным кнутом:

— Пускай Анна не рассчитывает на Колю!

— А ты, может, забыла, как ваш Коленька перед ей на коленках стоял? — сдерживая себя, спросила Серафима.

— Больше того зрелища не выйдет!

«Поглядим, кто перед кем станет! — не в состоянии преодолеть злобу, думала по дороге Серафима. — Курей считают по осени».

Вася отвык от своей матери. Он изучающе-спокойно смотрел в ее лицо, помнил его другим. Анна суетилась около сына, как это делают кающиеся матери, вдруг осознавшие свои обязанности перед детьми.

— Ты что, Васек, или позабыл меня? — допытывалась она, продолжая тормошить его.

— Это ты забыла нас с папкой, — ответил он, продолжая с недоверчивостью поглядывать на нее.

Этого-то больше всего, возвращаясь, боялась Анна, — отчужденности сына!

Она, всхлипывая, судорожно гладила его растрепанные мягкие, льняные волосы, с ужасом почувствовав, что до сих пор еще не знала настоящего материнства.

— Теперь ты будешь всегда со мной, сынок. С мамкой ведь лучше.

— У деда с бабой мне было хорошо, — Вася увертывался от рук матери. — Они меня любят. И я их люблю. Они хорошие.

— Вум у тебя ребятенка, — Серафима погладила внука по голове, но он снова отдернулся и спрятался за мать. — Вишь ты, настроили мальца против нас!

— Ты злая, — сказал Вася, — вредная.

Серафима, однако, улыбалась, — не могла же она вымещать злобу на неразумном мальчишке, да еще внуке.

— Вы вредные, я все равно к деду с бабкой уйду — не удержите. Я ночью убегу. Вы спать ляжете, а я убегу. Меня не удержишь.

— Так-то ты любишь свою мамку! — обиделась Анна.

Утром, после завтрака, она собралась идти устраиваться на работу.

— Куды? — Серафима, тяжело вздыхая, смотрела на дочку, она видела, как тяжело ей было прилипать к демьяновской жизни.

— Я ж сказала тебе, что надумала идти проситься в магазин — на старое место.

Серафима, злая, с поджатыми губами, ответила ей не сразу. Анна устало смотрела на понуренную голову матери и видела, как за последний год постарела она. Ей было жалко и ее, и себя, и еще чего-то, что не сбылось.

— Больше, видать, места нету, — проговорила старуха, — думала я, засветит тебе богатая жизня. Где ж нам! Видать, до смерти голь мыкать, — она махнула рукой, и Анна тихо вышла из дома.

Она шла по улице своего детства, так живо и болезненно воскресив его в памяти и те свои мечтания потом, семнадцатилетней, и она никла и глотала обжигавшие ее горло слезы. Ей было стыдно смотреть на встречающихся людей. Директором магазина был тот же Кацепалов, которого Анна не любила и считала мужланом. Кацепалов не скрывал иронической насмешки в глазах на ее счет, что раздражало Анну. Он сказал ей, что недели через две место, возможно, освободится, прикинув, как и Крутояров, что опасно было отказывать родственнице и. о. председателя райисполкома. Кацепалов помнил, что Анна была плохая работница, и возврат ее в магазин не сулил пользы.

— Театры хороши, а наш Демьяновск, выходит, лучше? — подмигнул он ей, укладывая в папку ее заявление.

Анна хотела ответить ему, намекнув на его воровские замашки, но сдержалась и вышла, еще более подавленная. В тот же вечер, поборов гордыню, она отправилась в общежитие к Николаю, уже не просто повидать его, как в прошлогодний приезд, а с твердым намерением любой ценою соединиться с ним. Проходя мимо магазина, она услышала его голос и оглянулась на крыльцо — на нем стояли Николай с товарищами. Они все замолчали, как только увидели ее. Анна постеснялась подходить к ним и, повернув за угол, остановилась на тропе, ведущей к общежитию. Николай показался из-за угла. Что-то подсказало ей, что она напрасно хлопотала. И с этим чувством поджидала его. Ее крашеные, рыжие, с сизым отливом волосы и ярко пунцовеющие губы сразу бросились в глаза Николаю. Все было в ней пестрым, чужим и ненужным ему теперь.

Поздоровавшись, они порядочное время не знали, о чем можно было говорить; казалось, их внимание было занято только тем, чтобы слушать птичью разноголосицу в сочных, покрытых молодыми глянцевито-зелеными листьями липах. Откуда-то с другого конца Демьяновска доносились невнятные переборы баяна, и эти звуки отчего-то усиливали грусть.

— Нынче, видно, будет жаркое лето, — сказала Анна, сама не зная зачем: нужные слова не шли, а говорить о чем-то следовало.

— Да, жарко.

— Как тут у вас тихо… хорошо, — сказала она еще — тоже ненужное.

— Раньше ты не очень любила тишину, — напомнил ей Николай.

— Все проходит, Коля.

— Проходит, да не без следа, — возразил он.

— Ты на что-то намекаешь?

Он не ответил ей, спокойно смотрел на нее. А ей так хотелось видеть горячего, прежнего, хотелось воротить и его, и свою любовь! В кустах, под берегом, зашелся было, выщелкивая колена, но вдруг оборвал свою песню соловей.

— Как ты, Коля, живешь? — попытала Анна.

— В моей жизни перемен нет. Вы Васю не настраивайте против моих стариков.

— А кто его настраивает?

— Я хорошо знаю твою мать.

— Коля, я хочу сказать… шла к тебе. Ты видишь, я вернулась… И если ты не против… мы могли бы сойтись. Теперь я совсем остепенилась! — прибавила Анна, и в ее лице появилось выражение виноватой собачки.

— На сколько дней?

— Представь себе — навсегда! Ты ведь не против? Смешно, если против. Не правда ли?

— Кто посмеется, а кто и поплачет.

Он ответил не сразу, докурив сигарету.

— К прошлому возврата нет, Нюра. Уж ты меня тут не суди. Не простил я тебя! — Голос его был сдержанно-сухим. — Напрямки я тебе говорю — брезгую тобой. Хочешь сердись, хочешь — нет.

Она покусывала губы — понимала, что стояла перед ним униженная.

— А какое у нас тут счастье? Что я тут могла увидеть? Толкучку за несчастной ливерной колбасой! Что вы мне все дали? — взвинченно заговорила она. — А я жизнь хотела другую узнать. Актерскую, другую, с запросами, — не ливерную колбасу и не один зачухленный кинотеатр. Разве я не могла хотеть такой жизни? Я тоже на нее право имею.

— Имеешь, — подтвердил Николай, — только ты не новую и не культурную жизнь искала — бражничество. Чтоб ничего не делать, но сладко жрать. Таких «актерок» шляется порядочно. Ты подумала, что с красотой не пропадешь. Надолго ли она? А что ж потом? Для сцены люди рождаются. А гулящими становятся.

— Не тебе толкать такие-то речи! — огрызнулась Анна, сильно задетая за живое.

— Живи как знаешь. Играй свои дурные роли — это твое личное дело. Но к прошлому возврата нету, — повторил он без злости, без сердца — с легкой грустью. — Не простил я тебя, Нюра! Хотел бы, да не могу. Чуть в водке не погиб. Из-за тебя! Хватило силы — выстоял. В твоих словах есть правда. Темновато у нас в Демьяновске, верно. Но не всем в актерки лезть. Выбрось из головы блажь. Это я тебе советую.

Анна с гордостью откинула голову: только сейчас она поняла, какая стояла перед ним — посрамленная и жалкая. Губы ее вздрагивали.

— Сына я вам не отдам. Он мой, мой! — крикнула она запальчиво.

— Болтаться по свету он будет тебе обузой. Дешево играешь в материнскую любовь!

— Я никуда не собираюсь ехать. Сегодня же пойду в магазин, чтобы взяли на прежнее место.

— Сомнительно.

— Что тебе сомнительно?

— Такая жизнь тебе не светит, ибо любишь сладко жрать и ничего не делать. Думаю, что, обжегшись на любви к искусству, подашься покорять заграницу. Скорее всего — знойную Африку. Тебя ничего не держит. У таких, как ты, не бывает Родины, ни большой, ни малой. Извини, но прямое слово — верное. На Родину нельзя плевать — она святыня, наша мать.

— Я это слышала. Вы… вы все мне позавидуете. А я думала, Коленька, у нас будет другой разговор… А он, вижу, не получается. Ну-ну. Не валялся бы ты у меня в ногах. Такие случаи, если не запамятовал, случались. Смотри, Коленька, не пожалел бы! Смотри, может, это наш последний разговор.

— Не кляни меня, Нюра. Да что треснуло — того, видно, не склеишь. Матерью-то тоже тебе еще надо стать. Ты ею не была до сих пор. А станешь матерью — может, и многое поймешь.

С минуту постояли молча, слушая тихий и плачущий голос баяна, затем Анна первая повернулась и пошла, часто постукивая высокими каблуками, делая усилие над собой, чтобы выглядеть гордой. Их дороги теперь расходились навсегда.

Старики Тишковы одобрили решение сына, но Дарья Панкратовна украдкой поплакала: на душе ее было тяжело.

Анна не пошла устраиваться в магазин — оторванный лист, известно, не прирастает: оставив сына, она куда-то бесследно исчезла… Говорили — понесло за границу, в туманный рай.

Николай предсказал ей пророчески: укатила с негром покорять знойную Африку, по слухам — в государство Бурунди.

XXXII

«Для чего же я живу и зачем родился? — вопрос этот впервые со всей обостренностью встал перед Тумановым. — И вот что: мне блага дались очень легко, как всем карьеристам, я никогда не терпел нужды, не страдал, и оттого все фальшь в моих писаниях. А в фильмах — двойная фальшь. А какую глупость я поставил о деревне!

Я — писатель и обязан показать, правдиво и глубоко, этих людей. Все-таки мое плотництво не прошло даром; близость же к такому мудрецу, как Иван Тишков, мне многое открыла, чего я никогда не узнал бы, наблюдая со стороны. Теперь я должен садиться за роман. К тому приспело время. Пора! Время дает нам опыт, но оно же и уносит наши силы. Вороны летают в стаях, а орел парит один, но горе одному, — это прибавление Тишкова к известному изречению многое объяснило мне. Да, горе одному!»

Демьяновская жизнь была отражением общей народной жизни, и его участие в ней поддерживало в нем душевные силы. Духовное обнищание, убогий, кабинетный взгляд и полная оторванность от народной среды — весь этот пустой капитал он окончательно похоронил той тяжелой ночью во время мучительных раздумий, когда твердо решил все бросить и переменить. Он не только не жалел, но был горд за себя, что сумел сделать такой важный и отчаянный шаг в своей жизни. «Надо садиться к столу и писать». Душевный настрой все настойчивее толкал Туманова к письменному столу. За все время жизни в Демьяновске он не взял в руки пера. Ему было страшно браться за ручку. Машинка же вызывала у него ненависть — он ее не взял из Москвы. «Пиши правду!» — сказал ему вчера кузнец. «Как она тяжело дается. И как ходко отстукивал я на машинке ложь. Даже ухитрился наговаривать повести на магнитофон. Я их таким образом сварганил три». И вспомнил, как успокаивал себя тем, что так делают многие. «Хороша литература!» — подумал он с сарказмом, имея в виду тех своих знакомых писателей и сценаристов, кто разучился держать в руках ручку. Один из них хвастался ему, что он может за день настукать печатный лист. Кроме того, существовали и кормились богатым литературным хлебцем «наговорщики», записывальщики своих произведений на магнитофон. Один из таких плодовитых дельцов, наторивший глотку на темах о разведчиках, за рюмкой поведал ему, что последний свой роман он наговорил за три недели. Была еще, тоже сытно кормящаяся на литературной ниве, целая орава так называемых доработчиков, сценаристов-экранизаторов и сюжетчиков-трюкачей. «Но это их дело, а я должен думать о своей работе над книгой о демьяновских жителях. Главное — о бригаде реставраторов. Схватить черты Тишкова», — и он быстро набросал его портрет, где были слова: «Тихий, невзрачного вида человек, может быть, прообраз самого будущего»… Туманов, скомкав лист, стал быстро ходить около стены. «Не торопись, не суетись, не распаляйся. Остынь. Пусть твой ум наполнится жизнью», — сказал ему трезвый голос. «Что же мне так трудно?» А голос этот сыпал соль на рану: «Так-то добывается истина. Ты жил ради живота. Ты ему служил. И чтобы до конца не погиб — пройди через терзание. Мучайся и ищи свет правды. Другого пути нет. Другой приведет тебя туда же, откуда ты бежал. Мучайся и не думай, что пришло время обедать. Ты порядочно наобедался, наобъедался. Сытенький не может мучиться. Посади себя на черный хлеб с квасом — будет для тебя оздоровляюще. Пока не поздно!»

«Раньше я понимал народ как далекое от меня и туманное скопление людей, которые делали работу, но мне было все равно, вырастят они или же нет хлеб. Я знал, что лично я в нем никогда не буду нуждаться. Так думает и по сей день огромное количество кабинетных людей, и каждый из них, и я тоже, — мы не считали, что жили скверно, ради брюха. Гадко и мерзко, но я не осознавал, что враждебен народу, что я только поедатель его добра. Многие лишь едят. Самое скверное то, что ни я, ни они, такие, как я, не чувствуем себя поедателями. Вот что ужасно! А как много и я, и они истолкли речей, — водопад словоблудия! И все во имя тщеславия — лил словесные пули, дабы блеснуть красноречием».

И ему стало жутко, когда он вспоминал рестораны и перед ним всплыли знакомые и незнакомые тщеславные, эгоистические лица тех, кто не вносил никаких ценностей в духовную сокровищницу народа. Только сейчас, вблизи всего того, что раньше казалось ему отвлеченным и смутным, вблизи народной жизни, ему открылась вся страшная пропасть, откуда он выбрался.

«Главное — то, что я не думал о духовности, о душе — ни о своей собственной, ни о душе народной, что я строил схемы из жизни Ванек и Манек, и если Ваньки с Маньками хорошо работали, то на этом и все сущее разрешалось. Ведь работа — обязанность каждого, а духовность — необходимость, и без нее ничего не выстроишь, и все здание может рухнуть при первом дуновении.

Духовность-то, чем жив каждый во всякий день, ибо без нее немыслимо существовать и часа».

XXXIII

Туманов не заметил, что он давно уже миновал засеянное хлебом поле и спустился в неглубокую лесную балочку, на дне которой светлел и позванивал на перекате источник. Сразу за этой балкой начинался старый лес. Вода, прозрачная и светлая, весело и беззаботно струилась по камешкам у его ног. Атласные, зеленые сочные блестящие листья, и желтые, и белые головки кувшинок тихо млели под полуденным солнцем. Туманов вспомнил, что речку эту в народе звали кто Светлицей, кто Серебряной, кто Ласковой и что вода ее испокон веку излечивала от разных недугов людей. Он живо вспомнил, что этой же водой, еще ребенком, быстро залечил сильно пораненную ржавым железом ногу. Он тихо опустился на колени, оберегая пышные цветки медуницы, и, будто к святыне, припал к живительной воде. Она была, несмотря на жару, такая холодная, что ломило зубы, но, несмотря на это, Туманов никак не мог оторваться от нее. Словно чудесный, исцеляющий напиток вливался в него.

Стояла полная и глубокая полуденная тишина, и только равномерно повторяющиеся в ближнем лесу звуки кукушки нарушали ее. Туманову почудилось, что он здесь не один и где-то рядом есть какое-то живое существо, тоже, как и он, исцеляющее свою душу этой чудесной водой. И верно, он не ошибся. Шагах в десяти от него возвышалась величественная, большая, очевидно сознательно не замечающая человека лосиха, а рядом, осторожно дотрагиваясь мягкими, нежными губами до прозрачной воды, пил маленький ее сын — рыжий лосенок. Туманов и лосенок одновременно оторвались от питья и издали взглянули друг на друга. Они оба, человек и животное, были дети земли, рожденные жить и получать ее блага, счастливые от одного сознания своей причастности к жизни. Никогда до этой минуты Туманов не чувствовал, не осознавал своей личной связи со всем земным — со всем, что окружало его. Мутный разлад, терзавший его в последнее время, исчез, и ясная, простая мысль, что он необходим жизни, заставила его воспрянуть духом. С этой минуты мир сделался добрее, роднее и понятнее. Он был то же существо, что лосиха с сыном, и радовался тому, что эти звери не боялись его. Живительный источник, о существовании которого он давно уже забыл, вдохнул в него силу и крепко соединил его со всем живым, что кормилось и находило кров. Заброшенная в глуши, казалось бы никому не нужная, речушка вдруг просветлила его душу. Прозрачные капли, падавшие с губ лосенка и с его, Туманова, лица и рук производили один согласный звук, и звук этот роднил их. Роман Романович беспричинно засмеялся. Лосенок звучно всплеснул воду, выскочил на берег и побежал вприскочку за матерью, которая медленно и спокойно удалялась от источника.

Туманов поднялся из балочки и вошел в тень старых густых дубов. Большая круглая, вся пестреющая после утреннего ливня цветами поляна открылась его глазам. Он не знал, что это была пасека Якова, но тотчас же заметил ровные ряды красных ульев с противоположного края поляны. Он услышал также бодрый слитный гуд и машинально оглянулся на цветущую старую липу, которая была, как гирляндами, унизана крохотными проворными козявками — работающими пчелами. Летящие за взятком и возвращающиеся обратно рабочие пчелы проносились целым потоком мимо него; уже одна шлепнулась и мгновенно ужалила Туманова в щеку. Он растирал саднящее место и, понимая, что было опасно так, с открытым лицом, находиться здесь, продолжал вместе с тем подвигаться по поляне ближе к ульям. Около третьей с краю колодки[9] он заметил фигуры братьев Тишковых. Оба были без сеток и перчаток. Пчелы дождем брызгали мимо открытых лиц, и, подойдя ближе, он с удивлением увидел, что они с самым мирным видом ползали по голым рукам братьев, когда те открывали крышки роевен и где тяжело гудели и копошились серо-черные комки. За время прохода через поляну Туманова ужалили три пчелы, он чувствовал саднящую боль, но любопытство увидеть эту всегда казавшуюся ему таинственной работу все толкало его вперед. Тишковы были так заняты, что не сразу увидели его. Когда Иван Иванович поднял на него глаза, то Туманова уже ударила четвертая пчела.

— Возьми сетку, прячь руки, — приказал ему Иван Иванович, неодобрительно покачивая головой.

— Но вы же… — начал было Туманов, осекшись под взглядом Якова, в котором он угадал легкую насмешку.

— Одевайте, — Яков протянул ему сетку и кожаные перчатки.

И, будто укорив себя за то, что потратили время на такое пустословие, они тут же забыли о нем, сосредоточив все свое внимание на осмотре роевен. С особенным волнением, как заметил Туманов, Яков открыл новый, еще пахнущий краской улей — здесь помещался дикий, вчера только снятый им с липы, перелетный рой, доставивший ему много хлопот и переживаний; для поимки он применил старый, которому его научил еще дед, способ — бил молотком по косе и скакал на лошади следом за ним до самой опушки, пока не посадил его на старую дуплистую липу. Пчелы быстро и согласно, без обычной в таком случае толкучки у людей, сцепились лапками, образовав черный, медоносно дышащий, живой клубок. Яков бережно снял и опустил его в корзину и, прикрыв холстинкой, благополучно привез рой на пасеку. Рой этот, недавно задичавший и обреченный на гибель без матки, особенно заботил Якова, и он признался брату, что не спал из-за него ночь. Теперь к нему была подсажена матка, и, как братья безошибочно определили, рой принял ее старшинство над собой. Не оставалось сомнения, что рой был приручен, то есть спасен от гибели. Иван Иванович удержался, не став хвалить брата, но в душе свой порадовался и погордился им. Брат Яков жил верной, трудовой и ясной жизнью. И еще роднее он стал ему, когда привел в свою лесничью сторожку Елизавету Бубнову. Яков сошелся с нею по велению сердца, не преследуя никакой корыстной цели и выгоды, и, как видел Иван Иванович, они были счастливы.

— Очень хорошо! — сказал Яков, закрывая улей.

— Рой еще не окреп, береги от трутней, — посоветовал брат.

Все трое вошли в маленькую лесничью сторожку, куда на лето перебрался Яков; их встретила приветно и радушно Елизавета. На столе стоял кувшин с домашним, хорошо пахшим житным солодом квасом, и Туманов с большим удовольствием выпил не отрываясь целую кружку. Елизавета принесла еще из погребка берестяной туесок, до краев наполненный янтарно-золотистым, пахучим, с плавающими сотами медом, и проговорила, обращаясь к Туманову:

— Майский. Отпробуйте.

Мед был столь душист и ароматен, что он съел, ничем не запивая, пять больших деревянных ложек.

— Что же, твердеет? — спросил Иван Иванович Елизавету про мед.

— На самом дне только.

— Добрый, добрый! — похвалил он, любуясь и разглядывая мед на свету.

— Да, нынче ничего, — сказал Яков.

По дороге на пасеку Туманову захотелось поделиться своими терзаниями и сомнениями, но, сидя сейчас с ними за столом и глядя на большое блюдо с медом и на их лица, Роман Романович понял, что для этих трудовых людей такие его терзания могли выглядеть праздными.

— Поторопились избавиться не только от пчел, но и от коней, — сказал со вздохом Яков. — Ох, не от великого это ума!

— Скорей от малого, — вставил Иван Иванович.

— Большие порубки в лесничестве? — поинтересовался Роман Романович у Якова.

— Этот «Межхозяйственный лесхоз» живьем режет! Доходит до варварства. Никакой управы на них нету. Богову горку вон изничтожили под корень, погонную-то столетнюю сосну! А золотой тот лес, красную сосну, говорили, пустили на ограду левад. Есть тут ум?!

— Я напишу в газету, черт их возьми! — разволновался Туманов.

Яков почесал в затылке:

— Вообще-то писали. Выносили какое-то постановление. А толку?

— Щепа летит, и довольно большая, — проговорил со вздохом Иван Иванович. — Оголяется землица! Редеют наши леса!

«Вот чего я все время не мог ухватить! Этот человек болеет за все, что живет на земле. О лесе говорит так, будто о собственной нужде. Да о своей-то нужде я и не слышал, чтобы он когда-то говорил. Как славно, что есть такие люди!»

Туманов вышел из сторожки совершенно успокоенный. Теперь он уже не терзался и не мучился. Перед ним были живые, каждый день заполнявшие свою жизнь трудами люди, которых он всеми силами души любил, и он не мог не сказать о них всего того необходимого и важного, что значили они.

«Ради этого стоит не покладая рук работать и жить!» — сказал он себе.

XXXIV

Третьи сутки непогодило, над полями мутнела холодная мга, взбухли и раскисли дороги. Был ненастный, дождливый вечер. В одной деревне, километрах в десяти от Демьяновска, в крайней, стоявшей лицом в поле хате ярко светились окна. Внутри за широким столом сидели, перекусывая, заночевавшие у хозяина чамовские рабочие. Около двора по самую ступицу завязла их грузовая машина, и они решили переждать до утра, чтобы вытащить ее трактором. Их было трое — двое молодых и один пожилой, грузный, сидевший в брезентовой накидке мужчина.

— За удобреньями, что ль, ездили? — спросил хозяин хаты у пожилого, не отрываясь от дела: он чинил сапог.

— Точно, — ответил тот, — надо сказать директору, чтоб трактора посылал.

— На колдобах и те сядут, — заметил самый молодой из них, лет двадцати парень, только что кончивший службу и еще не привыкший видеть в чем-либо непорядок. — Жуть неописуемая.

— А ты этакие дырки попробуй заделай, — сказал пожилой, — это тебе — Россия. Безбрежность.

В это время во дворе послышался лошадиный храп, и спустя немного по сеням зачмокали шаги, раздался требовательный стук в дверь, и через порог шагнул какой-то проворный, в длинном, набрякшем от влаги и потому кажущемся черным плаще человек.

— Проклятие! — выругался вошедший, снимая с головы капюшон. — Чтоб черт нюхал такую погоду!

— Не в пример надо к ночи помянуть рогатого, — пожурил его хозяин хаты.

— На земле, старик, нет ни бога, ни черта, — заметил вошедший с сознанием своего превосходства над убогими понятиями сего коптящего бесполезно небо жителя.

— А что ж есть? — спросил его, посмеиваясь, старик.

— Всему головой должен быть порядок, — проговорил человек, снимая плащ, отчего он сразу сделался вдвое меньше. — Невзирая на то, что я истинный патриот, я говорю: хозяйский порядок, не погнушавшись, нам надо перенимать в западных прогрессивных державах.

Вошедший человек был колучовский завхоз Юзик, возвращающийся в тележке с кустового совещания в Волочке и застигнутый ненастьем, тоже решивший заночевать здесь. Сейчас, сильно вымокший, он был похож на полуобщипанного гуся — с него потоком текла вода. Хозяин хаты, несмотря на то что гость чем-то не понравился ему, принес подшитые кожей валенки, чтоб тот одел их, и поставил на край стола красную пузатую чашку — все сидели около самовара.

— Порядок-то порядок, да и при ем можно белугой завыть, — съязвил пожилой рабочий, искоса поглядывая на Юзика.

— Оттого и есть — на тяп да на ляп! — с достоинством завхоза, призванного поучать рабочих, сказал тот.

— Всякой мелкой шешуры, начальничков, развелось порядком. Захребетников, — сказал молчавший до сих пор третий рабочий, по виду лет тридцати с небольшим, весело-насмешливые глаза которого выдавали острый и иронический ум; замечание свое он направлял против Юзика, поджидая удобный случай, чтоб наброситься и уничтожить его в споре.

— Некоторым, к примеру, дай волю, — веским тоном заявил Юзик, без стеснения подкладывая в чашку сахар.

— Мы не хуже других, — сказал старик — хозяин хаты.

— Кнутиком бы его, народец, а самому в рессорную тележку, — бросил рабочий с насмешливыми глазами.

На русской печи, за трубою, послышался шорох, кряхтенье, затем свесились ноги в шерстяных носках, и легко, будто молоденький, на пол слез сухощавый старик в синей сатиновой рубахе и в солдатских, завязанных у щиколоток бечевками штанах; из-под заросли густых бровей он недоверчиво и грустно оглядел всех своими голубеющими глубокими глазами и задержал их на лице Юзика. Колучовский завхоз с холодным любопытством, со своей стороны, уставился на него.

— Надо вести борьбу с темными элементами! — проговорил ворчливо Юзик, угадывая в слезшем с печи старике темного и шатающегося по земле человека. — В наше время, например, человек с сумой — есть враг общества, и его надо отправлять куда следует. И меня удивляет отношение к таким элементам отдельных руководителей. Я слышал, что в Демьяновске объявился, по сведениям, из дремучего леса старик, кажется, по фамилии Назаркин. Еще о нем наша райгазета писала с неверной трактовкой вопроса. Ну и совершенно правильно, что к нему начал прикапываться как облеченный, так сказать, полномочиями начальник отделения милиции. А что, понимаете ли, вышло? Он же, начальник, получил порицание! На выговоре настоял сам руководитель района, первый секретарь райкома Быков. Дело дошло до того, что он вынес на бюро. А если, сообразуясь с логикой, спросить, понимаете ли, кто он такой, старик? Какое-то ничтожество. Целые года прятался, говорят, в лесу. Отребье. Вполне возможно, что уголовник или предатель в войну.

— Нифедова-то этого, мил человек, скинули, — с удовлетворением сказал хозяин хаты.

— Как скинули? Когда?

— Говорят, на днях.

— Странно… некоторым, понимаете, образом! — пробормотал Юзик.

Старик, слезший напиться, был поражен услышанным настолько, что у него задрожали руки, и он с трудом удерживал расплескивающуюся кружку. Он, обессилев, опустился на табуретку. Свет проникал все глубже в его душу. Он так же, как и эти люди, напросился на ночевку, и добрый, сердечный хозяин хаты даже не попытал у него, кто он и откуда, и ему показалось, что старик, должно быть, нуждался в крове, как одинокий и, судя по его суме, просивший милостыню. Хозяин хаты не знал, что этот старик был Назаркин. Услышав же то, что Нифедов получил за него порицание, Назаркин почувствовал прилившие к горлу и глазам слезы, нагнулся, чтобы они не видели, что он плакал. «Стало быть, есть правда на свете! Есть правда, сколько ни топчи…» — неслись вихрем его мысли.

Юзик обернулся, окинув с ног до головы фигуру сидевшего понуро Назаркина.

— Зря, мил человек, наговариваешь, — возразил Юзику хозяин хаты, — мне свояк рассказывал, будток Назаркин за жизь муху не обидел. Семья его погибла в войну. И сам он фронтовик. Беда загнала его в лес. Беда да злые люди.

— Еще надо, понимаете, выяснить — может, служил старостой, — не придавая его замечанию никакого значения, сказал Юзик.

— Это я вам говорю как патриот, — вставил рабочий, глядя своими насмешливыми глазами мимо лица Юзика, что особенно взвинчивало того; подковырка возымела сильное действие, и Юзик уже обернулся, чтобы дать достойную сдачу, но проговорил пожилой рабочий:

— Нет, не старостой, а прошел скрозь фронты бойцом. Слыхал я, что он имел два ордена.

— Откуда же, понимаете, они явились — старосты да полицаи? С неба? Там, сообразуясь с логикой, вроде ангелы с крыльями, — тонко улыбнулся Юзик.

— Ах, дядя, дядя! — сказал не дающий ему спуску рабочий.

— Что «дядя, дядя»?

— Силен вы! — сказал молодой парень.

Назаркин тихо и все так же легко влез на печь, лег на расстеленный полушубок, стараясь соснуть, чтобы не обессилеть на новый день, но сон не шел к нему. Он лежал с открытыми глазами, глядя в потолок, и все больше и больше светлело его лицо. «Я думал, что все люди — злыдни, годные только кусать друг другу глотки. Теперь же я знаю, что есть правда и после ночи придет день. Правду во веки веков топтали, а она есть. Только трудно дается людям». Внизу, в хате, все угомонились, легши спать, и слышался лишь изредка глуховатый кашель хозяина-старика да звуки барабанившего по окошкам дождя. Еще всхрапывал и изредка бормотал какие-то бессвязные слова во сне Юзик. Назаркина наконец сморил сон, но он очнулся со вторыми петухами, когда еще все, кроме хозяина, спали; тот в закутке, при свете голой лампочки, опять чинил сапог.

— Что ж по рани? — спросил он его.

— Пора, — сказал Назаркин ободренным голосом, — спасибо, брат!

— Э, да за что? — махнул рукой хозяин.

— За все, — и он вышел на волю.

Дождь прекратился, и только с веток деревьев срывались и звучно шлепались большие капли. Май, ласковый май дышал ему в лицо, суля скорое тепло. В березовой роще зацвикал, зафьюкал и пошел, и пошел рассыпать колена соловей; растроганно улыбаясь, Назаркин отметил: «Кажись, чертенок, ныне первый!»

В Демьяновск он вошел, когда уже поднялось солнце и над городком стояла густая теплая мгла испарений. Кричали оглашенно петухи. На тишковом дворе Полкан со всем добродушием забил хвостом, как только увидел входившего Назаркина. «У них все так же крепко!» — с радостью отметил про себя он, оглядывая прочные надворные постройки. Иван Иванович, увидевший его в окно, торопливо вышел на крыльцо встречать.

— Как я рад, как я рад! — проговорил он с выступившими на глазах слезами, подталкивая его в сени. — Смелей. Хозяйка-то наша все глаза проглядела.

С огорода уже суетливо нахрамывал, махая рукой, Степин.

— Я ж говорил, что он сыщется! Как ни крути, а по такому случаю требуется бутылка, — заявил он.

— Не горюйте, сыщем, — заверила их стоящая на пороге, приветливо улыбающаяся Дарья Панкратовна.

Назаркин суетливо, с горячо стучащим сердцем шагнул через порог.

— Ну здравствуйте, братцы! Давайте-ка челомкнемся. А жизнь-то не остановить, идет себе! — проговорил с радостью. — Вчера был мрак, а нынче солнушко светит.

— Садись к столу. Мать, накрывай! — крикнул Иван Иванович.

— Сказать откровенно, мужики: руки чешутся по работе, — сознался Назаркин. — В бригаде-то у вас все то ж? В порядке?

— Кое-какие стоящие дела есть, — ответил Тишков.

— Меня… примете? — с прорвавшимся наружу волнением спросил он, и по задрожавшему его голосу, и по выражению лица можно было безошибочно угадать, что он много об этом думал и сильно боялся получить отказ.

Иван Иванович обнял его сердечно за плечи.

— Как же мы тебя не примем? Такие-то золотые руки. Вот славно — ты опять с нами!

— Ну спасибо, Иваныч! — Назаркин смахнул набежавшую от радостного волнения слезу. — А боле мне ничего не надо. Ну спасибо!

Иван Иванович достал из-под скамьи свой, который он берег пуще глаза, топор.

— Отныне, Матвей Силыч, он твой. Дарю. По рукам и топор! — добавил не без гордости за этакую вещь.

XXXV

В конце мая Быков, побывав в самом отсталом Глинковском районе, который только создавался, подал в обком докладную записку с предложениями о том, что следовало практически там сделать, дабы поднять его к жизни. В конце записки он, движимый желанием возложить на себя эту нелегкую работу, попросил направить его туда. Обком без колебания удовлетворил просьбу, назначив Быкова как лучшего партийного работника секретарем этого райкома.

— Тебе там будет очень трудно, — сказал ему первый секретарь обкома партии.

— Ничего, — только и ответил Быков.

Он ехал принимать тот район с таким же спокойствием, как семь лет назад Демьяновский, где все было развалено и добито до ручки. Быков понимал, что многие его товарищи, не имевшие и десятой доли тех способностей, какими обладал он, уже взлетели высоко и в душе своей подтрунивали над ним, считая его не слишком удачливым. Такова почти всегда судьба такого рода редких, наделенных громадными потенциальными духовными силами людей, на долю которых выпадают столь тяжкие трудности, требующие от них самопожертвования ради высоких целей. Быков спокойно, как всегда, не торопясь и деловито готовился к отъезду. Новый человек на его место уже находился в Демьяновске. Жена Вера сообщение о его назначении встретила тоже с полным спокойствием. Она вздохнула и принялась молча укладывать вещи. Владимир Федорович сидел за столом, тяжело упираясь в него руками, смотрел на жену, чувствуя свою вину перед ней, и думал. Мысли же его не касались переезда и устройства на новом месте, — в эту минуту он думал о том, что оставлял здесь, что следовало безотлагательно сделать, и ругал себя за нерасторопность. Много было, к чему он не приложил рук. Быков был спокоен в отношении жизни, которая все-таки шла, независимая от Варвар и Нифедовых, по своим законам. Ему было только жалко жену, которая вела с ним не совсем нормальную, походную жизнь.

— Ты на меня, Вера, не сердись, — сказал Владимир Федорович, виновато поглядывая на нее.

Вера, высокая, рослая, сильная женщина, работавшая агрономом в сельскохозяйственном управлении, широко и добродушно улыбнулась:

— А то мне привыкать!

На другое утро, как всегда в семь часов, он уже сидел в своем кабинете. Прежде всего Быков осмотрел все бумаги: некоторые из них требовали его подписи. Бумаги касались людских прошений и жалоб.

В половине восьмого, твердо и основательно ставя ногу на полный носок, тяжелой, начальственной походкой в кабинет вошла Варвара. В последнее время в ее внешнем облике появилась какая-то каменная тяжесть. Она стала заметно грузнее. Круглые, редко мигающие глаза ее цвета свинца всегда оставались настороженно-напряженными, точно Варвара постоянно ожидала какого-то подвоха. Теперь по ее облику совершенно нельзя было угадать официантку, а еще более судомойку в кафе. То низменное (по ее представлению) поприще, когда о нем напоминали, приносило неприятность Варваре. Будто куда-то торопясь, она заговорила:

— Я знаю, как вы обо мне думаете. Из судомоек, мол, да в князи. Хочет пролезть баба руководить районом. А я, товарищ Быков, представьте, горжусь: да, из судомоек! Горжусь, что горбом дослужилась, без протекции. Что я — выходец из низов. Этими самыми низами вскормленная. Прошла ступени. Я их одну за одной проходила, в великом терпении и с сознаньем, что должна подняться. Не скрою — я буду ломать, сколь могу, ваши начинания на своем посту заместителя предрайисполкома. Вы до сих пор, товарищ Быков, так и не поняли, что ваша добродетельность — вредная. Она самая зараза и есть. Вы развращаете народ ею. Добродеяние — несравненное зло. Им-то и обманываются люди! Черная корка куда полезней мятного пряника. На пряниках люди делаются квелыми. Вы мечтаете искоренить мировое зло, всякие язвы добродеянием. Принимаете, товарищ Быков, сны за сущую явь. Сами обманываетесь и других обманываете.

Быков усмехнулся.

— Чему это вы? — спросила она.

— Вы ведь все это говорите для доказательства: я-то не урожденная судомойка. Давить людей намереваетесь именно потому, чтобы отомстить всем за свое судомойство.

Варвара, против своей воли, пришла в волнение и даже побледнела. Она самой себе боялась признаться, что лезла из кожи вон, силясь подняться над судомойством, и что не видела другого способа для достижения такой цели, как давить людей.

— И вот еще что, Тишкова: я употреблю усилия, чтобы вы никогда и никуда не пролезли выше нынешней должности. В нашей, понятно, области. Советую выбросить из головы мысль — сесть на стул предрайисполкома. Я очень верю, что такого никогда не случится! Вы слышите, — никогда! Уже назначен новый председатель. Я вам говорю по секрету.

Слова эти кипятком окатили Варвару.

— Он не только назначен, но уже находится в Демьяновске. Я употреблю также усилия, чтобы вы не остались и в этой должности. Свое мнение о вас я доложил в облисполком. А также вновь назначенному предрику. Уверен: на нынешнем стуле вы не усидите. Есть у меня такая уверенность, ибо жизнь, Тишкова, к счастью, идет не по вашим законам. Так что рано восторжествовали. Не говори, говорят, гоп, пока не перепрыгнешь. От судомойки до великого — все же не один шаг. Расстояние длинное. Рожденному ползать — крылья не даны. Ползущий — раб по натуре. И деспот — тоже. Деспотка и вы, Тишкова. Простую, неграмотную старуху уборщицу поставили на колени, при этом испытали праздник своей злой и мелкой души, торжество над ней, над несчастной и слабой. Так вы удовлетворили ваше подлое тщеславие. Но вы рано, Тишкова, восторжествовали, ибо другая сотрудница, Милкова, не только на колени не стала, но даже не пригнула гордой головы, что жаждали вы, — так и не дождались! Вы сами почувствовали в ту минуту, Тишкова, свое бессилие перед такими людьми. Именно неграмотная старуха низвергла вас. Судомойка, дорвавшаяся до власти, — это, конечно, страшно. Но куда страшнее для вас, Тишкова, — непокоренные. Вы их боитесь. Вы боитесь доброты, ибо коварство может ее пересилить лишь на миг, на один миг, — жизнь все же раздавит вас. Так было со многими. Так будет, Тишкова, и с вами. Я ничуть не сомневаюсь, — рано или поздно, но за злобу придется расплачиваться, хотя бы честным именем. А у вас, сколько я теперь знаю, и таковой платы нет, — честное имя к вам не пристало. Будет именно так, Тишкова, — рано или поздно!

«Упустила место. Простить себе не могу!»

Варвара не нашлась что сказать и в глубокой тишине вышла из кабинета. Она бы и сама не могла ответить, зачем явилась сейчас к нему.

«Поглядим, голубь, поглядим! — думала она, не в состоянии унять дрожание рук. — Скверно то, что на его место, по слухам, приехал такой же демократ. Что ж, повоюем! Ах, вы голуби сизокрылые!»

В Глинку дорога лежала через Титково, и, подъезжая к совхозной усадьбе по ровному, нигде еще не выбитому шоссе, завершенному полгода назад, Быков, как мальчишка, взволновался оттого, что удалось его построить. Ему было радостно осознавать, что не пропали даром его труды и хлопоты. Около церкви он увидел фигуры Карманова и Юзика и попросил шофера свернуть. Выйдя из машины, он заметил на лицах того и другого одинаковое выражение равнодушия к нему. В лице Юзика угадывалось также чувство торжества, тонкой и злой иронии. Еще несколько дней назад люди эти, всячески превозносившие его, сейчас выказывали полное равнодушие к нему. Они уже знали о его переходе в другой район. Из выведенной в окошко церкви железной трубы густо валил дегтярно-черный, масляный, едкий дым, обволакивающий сажей стену с ее великолепным каменным кружевом в форме больших цветочных бутонов. Владимир Федорович поразился тому проворству, с каким они пустили в церкви кузницу, вытеснив библиотеку. «Ах, сукины сыны!» — тяжело подумал Быков, здороваясь с ними.

Целый месяц он находился на учебе в Академии общественных наук в Москве; воспользовавшись этим обстоятельством, Варвара и Карманов, подтолкнутые начальником областного управления культуры Мышковским, по недомыслию исполнили свой дурной замысел.

— Я завернул по дороге, — сказал Быков, глядя вопросительно-насмешливо и в то же время жестко на них.

Карманов натянуто покашливал и смотрел куда-то вбок.

— Счастливо, — проговорил он равнодушно, тут же обратившись к проходившему в кузницу бригадиру строителей и приказав ему кончать дело с ее оборудованием.

Юзик осклабился, потирая свои узкопалые ладони, точно они у него чесались, и произнес:

— Жаркий сегодня денек.

Быков еще раз окинул их взглядом, понимая, что никакие, даже самые сильные, слова не могли пробить ту броню, которой одеты были эти люди. Он спокойно сел в машину, выглянув в дверцу. У него мелькнула мысль: «Надо их испытать». Он видел, что люди эти торжествовали. «Сейчас вы преобразитесь. Уверен, получится любопытное зрелище!» И Быков не ошибся в предположении.

— Скажу вам по секрету… Обком изменил свое решение: я остаюсь в Демьяновске.

Сообщение его было для них подобно удару грома среди ясного неба: у Карманова, как у совы, округлились глаза; Юзик было хихикнул, но тут же умолк с кисленькой улыбочкой на лице и поднятыми на узкий лоб бровями.

— Да, остаюсь. Вот так, ребята!

Карманов тяжело засопел, бордовое лицо его приняло цвет романовской овчины.

— Очень рад, дорогой Владимир Федорович! — произнес он с пафосом. — А то мы совсем приуныли. Такие выдающиеся руководители не валяются. Найди-ка! Черта с два. Очень рад! — выговорил он совсем обратное тому, что вещал всего час назад.

Быков проницательно, с веселой улыбкой в глазах смотрел на него.

— Ты какого черта лезешь не в свое дело?! — напустился Карманов на завхоза. — Ты чего самочинствуешь? Бескультурное хамье. Нашел место, где устраивать кузницу! Исправим ошибку, Владимир Федорович, — заверил Быкова Карманов. — Вытряхивай из церкви все барахло, — отдал он распоряжение Юзику. — Чтоб к вечеру очистили.

Быков возился с мундштуком — прочищал его проволочкой.

— Я, ребятки, пошутил, — огорошил он их, — ибо действительно еду принимать Глинковский район.

«Провел, как желторотого мальчишку!» — лицо Карманова сделалось вовсе пламенным; он вращал от изумления глазами, не находя ответа.

— На мое место назначен человек, который вам крепко задаст за устройство кузницы в памятнике искусства. У меня в этом нет ни малейшего сомнения. Он именно такой человек — я его знаю. Я ему об этом напомню. И за другие делишки тоже задаст.

XXXVI

Для полного удовлетворения жизнью, как понимала ее Варвара, ей надо было воротить мужа. Не дурак же он набитый, в самом-то деле, — должен соображать, кто у него жена! В глубине души она еще надеялась поправить дело. Но настораживало то упорство, с каким встретил тогда ее Прохор. Варвара удерживалась и не шла на поклон к свекру со свекровью. Посланная ею машина с тесом — она знала, что старики нуждались в ремонте дома, — вернулась обратно: Тишковы не приняли от нее подачку. Это был ощутимый удар по самолюбию Варвары. Сходиться же с каким-то другим мужчиной в ее положении и годах выходило не совсем с руки: могли по-всякому истолковать в обкоме. Да и где его можно было сыскать в Демьяновске? Доживать же жизнь одной она тоже не хотела. В конце концов, Прохор должен взглянуть трезво на жизнь — в бобыльем положении веселого ведь мало, и Варвара выжидала, надеясь, что время образумит его. Но шли дни, недели, месяцы, и она наконец поняла, что Прохор не придет к ней на поклон. И, упрятав гордыню, Варвара решила, второй раз, идти к нему сама.

Был воскресный теплый день; даль то затягивалась легкой, кисейной завесой майского дождя, то на небе расчищало, показывалась ясная лазурь, то вдруг выплывшее из круглых тучек солнце было так ослепляюще-ярко, что рябило в глазах от блеска луж. Варвара в строгом черном платье, повязанная синей косынкой, неторопливо, хозяйской поступью, слегка кивая встречающимся людям с сознанием своего значения, шла по городку. Сбылась наконец давняя и вожделенная мечта ее — пройти вот так воскресным днем начальницей по Демьяновску!

Прохор теперь жил в доме дяди, у Якова, поскольку тот большую часть времени находился в сторожке. Варваре было не с руки входить с переулка — не желала, чтобы ее кто-то видел, и, свернув на узкую тропу, через дыру в заборе, она очутилась в саду Якова. Запах свежей зелени напомнил ей наивные девичьи мечты куда-то далеко уехать, но, дебелая и осознающая свое значение теперь, она не поддалась этому глупому мимолетному чувству. Все такая же деловитая и строгая поднялась на крыльцо. И здесь, удивляясь самой себе, она почувствовала невольное волнение. Но как только стало возобладать над ее рассудком сердце, опять явился в ее сознании во всем блеске своего величия Наполеон, и Варвара укорила себя: «Дался же мне этот завоеватель!» Она не совсем уверенно шагнула через порог в прихожую. Прохор собирал белье, готовясь идти в баню. Продранная на плече рубашка бросилась Варваре в глаза. Он в упор, из-под сросшихся на переносье бровей, взглянул на нее. Нет, не тот был его взгляд, какой привыкла видеть Варвара, — в нем она не заметила покорной податливости, как раньше.

— Что ж ты, Проша, не приглашаешь меня сесть? — напряженно улыбаясь, спросила Варвара.

Он кивнул на стул.

— Садись, коли пришла.

— Ты неглуп, Прохор, и понимаешь мое положение, — начала сразу Варвара. — Мы неразведенные. Такая жизнь… бросает тень и на тебя, и на меня.

— Верней, на тебя, — поправил ее Прохор.

— Хотя бы и так. Мы с тобой не молоденькие, чтоб начинать заново.

— Что ты хочешь? — прямо спросил Прохор, глядя мимо лица Варвары, что затрагивало ее самолюбие.

— Я хочу столько, сколько и ты. Ты особо-то не возносись, — но она тут же одернула себя, изменила тон, и, когда заговорила дальше, в нем почувствовалось волнение: — У нас дочь. Мы не год с тобой прожили. Вообще ты соображай, кто теперь я.

— Большая ошибка, — сказал Прохор.

Варвара не поняла, что он имел в виду.

— Чья? Ты про что?

— Что тебя назначили.

Такое его заявление взорвало ее.

— Сам несчастный! — Варвара тяжело встала, и только сейчас Прохор заметил, как огрузнела она.

— Самое верное — откажись от начальнической должности. В тебе дурная сила. Ты деспотка! — тихо проговорил он.

— А кто позавидует тебе? Серый мужик!

— Откажись, пока не поздно, — повторил Прохор, без злости и спокойно глядя в побелевшее лицо Варвары. — Ты несчастная, тебя проклянут. Так будет.

Изо всех сил Варвара сдерживала себя. Она будто окаменела; в жестких остановившихся ее глазах, в их глубине, дрожало что-то, — может быть, бабья, полынная, сухая горечь, как у всякой семейно несчастной женщины. Шла же она к нему не для того, чтоб показать перед ним свою гордыню… Но примирения, однако, не выходило. И оттого что была посрамлена, что не добилась своего, еще каменнее сделалась Варвара.

— Не тебе, дураку, смеяться надо мной! — крикнула она не удержавшись.

— Сорняк ты, Варвара: пырей серед поля.

Его тихий и спокойный голос поднял со дна души ее желчь и злобу.

— Хочешь серчай, хочешь нет, но с тобою опять я не сойдусь. Удавлюсь скорей.

— Станешь ходить по кабакам? Пьянствовать?

— Вот чего нет, того нет, — он снова невозмутимо улыбнулся.

— Думала, поумнел, — Варвара направилась к дверям, обернулась. — Запомни: другого такого случая тебе не представится!

В ответ же Прохор в третий раз повторил, чтобы она отказалась от должности, при этом прибавив: «Пока не поздно». И Варвара поняла, какая непреодолимая пропасть лежала между ними и свою ошибку, что явилась к нему.

Шагая под густыми, разросшимися вдоль проулка акациями, она с властностью произносила про себя: «Вы все еще меня узнаете! Вы обязательно узнаете!»

Что станет с ней — покажет будущее…

XXXVII

В начале осени Дарья Панкратовна тяжело хворала. Она перенесла воспаление легких и сердечный приступ, отказавшись ложиться в больницу. Внутренне Дарья Панкратовна приготовилась уже к смерти. Дети часто находились около нее. Но потом, как пошла на поправку, она говорила всем, кто приходил к Тишковым, что «меня выходил мой золотой Иван Иванович». И тут была сущая правда. Как только хозяйка слегла, Иван Иванович заявил и детям, и Степину, что «ежели Дарья Панкратовна помрет, я тоже не жилец на белом свете». К удивлению всех соседей и многих жителей городка, он находился в таком горе и отчаянии, что, как говорила Парамониха, «мог не задумавшись наложить на себя руки». Тут сказывалась горячая, не остывшая с длинными годами, такая преданная любовь, которая слишком редко нынче посещает человеческое сердце.

— Папаша-то наш каков, а?! — с изумлением проговорил как-то Прохор, заметив, как у отошедшего от кровати матери отца в три ручья полились слезы.

— Надо знать его душу! — ответила Наталья, еще раз погордившись родителем.

Иван Иванович все дни болезни жены не отходил от ее кровати. Достаточно было одного малого шороха, как он оказывался около нее, начинал то поправлять подушки, то одеяло, то менял чай в стакане. Иван Иванович знал, что Дарья Панкратовна очень любила клюквенный кисель и пироги, начиненные этой ягодой. В каждую осень она нанашивала двухведерную кадку, но нынче ей, бедняге, было не до того. Дарья же Панкратовна действительно очень хотела и киселя, и в особенности пирога с клюквой, и она ничуть не сомневалась, что лишь намекни про то Ивану Ивановичу, как он кинется ее искать. «Этакая ягода меня, может бы, и подняла, — думала Дарья Панкратовна, — но я ему не скажу. Ах, Иван Иванович, Иван Иванович, что-то ты будешь делать без меня?» И от таких мыслей глубокая печаль отражалась на ее лице; при этом Дарья Панкратовна совсем не думала о себе, о том, что она умрет, — сердечная ее печаль и забота была обращена к Ивану Ивановичу и детям. «Вовсе ребенок. Об себе совсем не заботится. И таким же он был у меня молодым…» При воспоминании о молодости, прекрасной молодости Дарья Панкратовна даже не чувствовала жестокой своей хвори. «Иван Иванович на нашей свадьбе был в красной рубашке. И любила ж я, как он надевал ее! Нет, что ни толкуй, а ни у кого во всем Демьяновске не имелось такой красивой рубашки. По подолу была вышита гарусом. А пояс с кистями… Как бы я ее поцеловала сейчас, ежели б она сохранилась! Давно все прошло, сколько чего мы с Иваном Ивановичем пережили, а я-то, старая, все помню хорошо. Смущался он сильно на свадьбе. Сидел за столом — прямо как маков цвет. Да что ж говорить, я тоже, должно, не дурная собою была. Много около меня ребят ходило, а вот выбрала я Ивана Ивановича. И молю бога!»

Как только Дарья Панкратовна поглядела на стоявший около порога пустой бочонок из-под клюквы, Иван Иванович изругал себя последними словами, что он, стоеросовая дубина, забыл об этой спасительной ягоде. «Дурак, сытый прохиндей!» — накинулся он на себя, потихоньку, чтоб не заметила хозяйка, одеваясь.

— Ты, мать, полежи, а я в магазин схожу, — первый раз в жизни соврал он ей, решив немедленно кинуться на поиски ягоды. Однако ни у Князевых, ни у Парамонихи, ни у старухи Евдокии клюквы не оказалось. Иван Иванович понял, что скорее добечь до леса, чем найти ее у кого-то. Да и не любил он, сказать по совести, просить! До Ржавого болота было не менее как семь километров. Через какой-нибудь час Иван Иванович был уже в лесу. Великая осенняя, глубокая тишина, нарушаемая только тихим шорохом наливающихся багряностью листьев, простиралась, казалось, на сотни верст… Сейчас он был один со своей сердечной скорбью и воспоминаниями в глухом осеннем лесу. Мшистые, еще крикливо зеленеющие кочки, обнизанные жестким клюквенным листом, успокаивающим ковром стлались и похрустывали под его ногами.

…Однажды — это было вскоре после его возвращения с войны — он бросил Дарье Панкратовне, поддавшись дурной ревности, злые и несправедливые слова. «Как же я не разглядел? Приревновал-то, оглобля, к кому! — казнил он себя. — К Ипату Селезню. Да он же рядом с Дарьей Панкратовной — что гусак с лебедихой. Да и тот недорезанный».

Он так думал, а сам без устали, проворно, как молоденький, елозил на коленках по обросшим клюквенником кочкам, нашаривал с немыслимой быстротой руками ягоды, бережно ссовывая их в берестяной короб; крепенькие красно-белобокие холодные горошины случалось из-за торопливости выскальзывали из его жестких, огрубелых пальцев, и он терпеливо выискивал их в будто жестяной листве. Иван Иванович все время подстегивал себя поторапливаться и ругал за неуклюжесть, точно и правда эта ягода должна была поднять на ноги Дарью Панкратовну. Небо насупилось, почернело, в лесу сделалось еще глуше и тоскливее; опять пошел мелкий, мглистый дождь, острее почувствовались запахи гниения. Где-то близко с железной методичностью каркал ворон. Вскоре брезентовый плащ набух сыростью, растопырился и стал похож на жестяные крылья. Коленки Ивана Ивановича давно уже промокли, и струйки ледяной воды затекали за воротник рубахи, катались между острых лопаток и жгли, как ртутью, кожу. «А кто, спросить, лучше моей Дарьи плясал? Скажу прямо — не было в округе такой женщины! А взять, к примеру, вышиванье. Найди-ка во всем государстве ей равную! Хрен там: с огнем не найдешь! Ну, может, во всей нашей области, — поправил себя Иван Иванович. — А шьет как! Вон прокуророва жинка до сих пор не нахвалится. Сомнения нет, что не пошей ей Дарья Панкратовна того сарафана, ее б и прокурор не взял». Он касался воспоминаниями того, что было связано с женой, находя в этом большую душевную отраду и одновременно заглушая страх и боль за ее судьбу. Не заметил, как наполнил клюквой до краев короб. В лесу уже было совершенно черно, когда он трусцой побежал обратно; по лицу его крепко хлестали ветки, но он не чувствовал боли, как и того, что был насквозь мокрый. Жидкая грязь фонтанами летела из-под его ног; продрогший, мокрый, по пояс облитый глиной и голодный, Иван Иванович воротился в город. На улицах Демьяновска тускло цедились желтые огни. Он быстро вошел в свои сени. Наталья стояла около примуса, на котором варился суп. Степин потихоньку тут же щепал лучину.

— Что мамка?

— Уснула.

— Готовь, дочушка, пирог с клюквой. Свари кисель. Увидишь — она подымется!

Наталья со страданием смотрела на облитого грязью, до нитки вымоченного, с растерзанным видом отца.

— Ты что, батя, в лес ходил?

— Много будешь знать! — прицыкнул Иван Иванович. — Готовь без промедленья! — Он бесшумно отворил дверь и, напряженный, шагнул в горницу.

На другой день Дарья Панкратовна была так слаба, что не могла держать ложку в руках. Опять сек по крыше и окошкам уныло-однообразный дождь, в доме плавала тусклая мгла, теряли очертания лица.

Приехал врач, важный, лысый, в тяжелых очках, с опрятно зачесанными височками, холодный и равнодушный — новый человек в городке.

— Полный упадок сил. Может умереть. Я бы посоветовал достать настойку женьшеня. Только настоящую, — сказал он после осмотра больной, ловко зажимая в белом пухлом кулаке смятую бумажку (три рубля), вложенную туда Прохором; доктор, очевидно, угадывал невысокое достоинство того, что оказалось у него в кулаке, и появившаяся было искусственно-добрая улыбка тут же исчезла, и, надавив на кончики больших оттопыренных ушей черную шляпу, он все так же бесстрастно-вежливо вышел.

Иван Иванович скорбными глазами смотрел под ноги, быстро соображая, что следовало делать.

— Пойду к Селезню, хоть и нож в сердце, — вымолвил Иван Иванович, — да, видно придется поклониться: слыхал, у него эта самая настойка имеется.

Он, не медля ни минуты, сразу же отправился к Селезню в отдел культуры, но тот по случаю простуды сидел дома. Ипат Антонович в полосатой пижаме и в красных подтяжках, несмотря на насморк, вследствие хорошего, сытного, с добытым в потребсоюзе мясом обеда, находился в бодром настроении. Но как только Иван Иванович сообщил ему цель своего прихода, то выражение кота, который наелся молока, мгновенно исчезло с его лица. Ипат Антонович подобрал губы, прищурился и, заложив правую руку под борт халата, должно быть из желания выглядеть внушительно, проговорил с раздражением:

— Черт их знает, понимаете ли, этот народ! Живьем за горло хватают. Дорогуша, откуда она у меня? Я с бабами как нравственный человек не вожусь. Чтоб там… для некоторых стимулов… Настойки у меня нету.

— Есть, Ипат Антонович, — тихо выговорил Иван Иванович.

— То есть, к примеру, как это есть? — опешил Селезень, поглядывая искоса на Тишкова.

— Обыкновенно как. Вон в том шкапе стоит. Ты ведь, Ипат, когда-то золотые горы сулил моей Дарье Панкратовне. Теперь она перед смертью. Так помоги! — Голос Ивана Ивановича дрогнул, он отвернулся, не желая показывать своей слабости перед этим человеком.

Минуты три длилось молчание.

— Говорю, рад бы, со всем старанием, помочь. Да где ж взять настойку-то? Кто тебе такую чепуху набрехал, что она у меня есть? Хотел бы я, между прочим, знать?

Иван Иванович хотел сказать ему про то, что он, Селезень, любит баб, но не имеет для этакого дела силенок, и потому все говорят, что у него имеется настойка целебного корня; однако страх воротиться пустым заставил его воздержаться от такого высказывания.

— Ну нет так нет, — Иван Иванович направился к двери и, приоткрыв ее, глядя в высоко поднятые брови Селезня, проговорил так, что тот мотнул головой, будто его душили: — Тебя, Ипат, живьем совесть заест!

«Тоже — нравственник. Голодраный мужик! Мною дурища тогда побрезговала. Но я ж, однако… культурный деятель». Ипат Антонович крикнул ему в окно подождать и, отыскав крошечный, с наперсток, пузыречек, вынул из шкафа другой, во много раз больший, нацедил из него и с этим вышел торжественно на крыльцо.

— Возьми… А чтоб ты знал, за-ради, так сказать, сведения, в некотором роде… подпустили тогда утку относительно моего ухаживания за Дарьей.. Я это, Тишков, заявляю конфиденциально, чтоб пресечь разговоры. — Селезень со значительным видом протянул ему пузыречек. — Между прочим, слухи о том, что я был, так сказать, в Ерофееве коновалом, распущены моими врагами. Ты меня не любишь, а я, видишь, добрый и отношусь широко.

— Добыл, добыл! Родная моя! — завопил Иван Иванович еще под окнами своего дома, кинувшись в сенцы. — Живая? — спросил он с дрожью в голосе Степина.

Тот сидел мрачный, махнув рукой:

— Дело худо, Иван, — как бы не кончилась.

Помогла ли клюква, или же настойка женьшеня, или горячая, не менее горячая, чем в молодости, любовь и внутренняя молитва Ивана Ивановича, или же все переборола жажда жизни, дух Дарьи Панкратовны, или же вследствие всего этого вместе, но только на пятый день после того она круто пошла на поправку и вскоре встала с постели.

— Спасибо тебе, Иван, — и она низко поклонилась мужу.

А по Демьяновску все давались диву:

— Гляди, Иван-то Тишок чуть сам из-за женки не преставился, — говорил в магазине Матвей Корзинкин.

— Чудно, — покачала головой Анастасия Прялкина, — по-нынешнему так жить — скоро откинешь копыты.

В тот же день старики Тишковы получили наконец-то письмо от Зинаиды — они уже давно поджидали его. Наталья вскрыла конверт, скользнула глазами по листку из ученической тетрадки.

— Читай! — коротко приказал отец.

Зинаида писала: «В другой раз с сыном на руках выйти, сами знаете, не так-то просто. Да я и не гоняюсь за штанами. А с этим дубарем, с Кузовковым, я никогда не сойдусь. Он уже делал заход, да ушел несолоно хлебавши».

Иван Иванович, взяв листок и надев очки, внимательно, раз пять подряд, пробежал письмишко сам, — строчки, будто сенные блохи, прыгали в его глазах.

— Может, еще и найдется кто, — сказала Дарья Панкратовна.

— Чем с плохим — лучше одной жить, это Зина написала верно, — заметил одобрительно Иван Иванович. — Ну славно, что ты поднялась, Дарья Панкратовна! — горячо воскликнул он.

— Ох, Иван, Иван! — только и выговорила с любовью та.

Сидели, притихшие и взволнованные, всей большой семьей за широким столом, за самоваром. Дети, кроме Зинаиды, собрались к выздоровевшей матери и ухаживали за ней.

«Вот они какие у меня! А мой Иван Иванович — вдвойне молодец!» — Еще слабая Дарья Панкратовна украдкой смахивала светлые слезы с ресниц.

— Цело наше гнездо. Живо! — с большим воодушевлением произнес Иван Иванович; Дарья-то Панкратовна, одна она, знала глубокую тревогу своего Ивана, — признавался же он ей наедине, что сильно боялся разорения насиженного гнезда. «Мы помрем — тут должны остаться наши дети. Страшно запустение родного очага!» — сказал он жене в ту минуту тревоги.

Выйдя наружу впервые за столько дней, Иван Иванович свернул из Егорова кисета закрутку, долго стоял вместе с ним на холодном ветру около крыльца, заглатывал острый, как горчица, дым, радуясь тому, что в мире ничего не рухнуло и жизнь, пусть не гладкая, стояла на тех же основаниях.

Старик Князев, увидев из своего огорода мужиков, подошел к ним. Он только что вернулся от сына Кирилла, у которого пробыл три месяца в гостях, и теперь был не по-здешнему подстрижен, на голове у него боком сидела шляпа, топорщилось дыбом необмятое добротное, драповое пальто.

Иван Иванович еще не говорил с ним о том, что он там видел и как живет теперь Кирилл.

«А мог бы за старухой приехать да сбывать дом. Значит, не обольстился мятными пряниками Егор!» — подумал с радостью Иван Иванович.

— Ну, как там Кирюха? Где робит? — спросил Степин, закручивая папиросину из кисета Ивана Ивановича.

— На стройке прорабом, — ответил Князев, стыдясь перед мужиками за сына.

— После директорства большой электрической станции и черной-то «Волги» небось ему не ахти весело? — как всегда, прямо высказался Степин.

— Сын уж многое понял, — вздохнул Князев.

— А как же иначе? — сказал Иван Иванович. — Так и должно быть. В человеке всего много: и хорошего, и дурного. Первое-то кроет, как кроет свет тьму.

На них порывом налетел лютый ветер, выдув искры из закруток. Над самыми крышами Демьяновска ползли беспросветно-черные, брюхатые тучи, и только в правой части неба, над кладбищенской колокольней, проглядывала полоска чистой и ясной лазури. Под этими тяжелыми тучами городок казался еще невзрачнее и меньше.

— Должно, скоро ляжет зима? — Степин, поеживаясь, поднял воротник старого пальто.

— Никакого просвету, — кивнул головой старик Князев, — видишь, как обложено!

Но Иван Иванович показал на полоску лазури и поправил их:

— Да нет — вон светлеется.

Он чувствовал, что временное отчаяние и душевная смута во время болезни Дарьи Панкратовны не сломили его духа и что та жизнь, которая порой бывала так несправедлива и безжалостна к нему, обязывала его, маленького человека, жить по совести, по простому и извечному закону — делать добро.

«А все остальное — оно само приложится, — подумал Иван Иванович с твердой уверенностью, — тогда всего в нас будет обильно и навечно».

Примечания

1

Кондюк — набитый мясом и всякой приправой свиной желудок.

2

По коледе — просить милостыню.

3

Банкрут — гуляка (смол.).

4

Туфли.

5

Матица — в старых хатах широкая доска под потолком, вроде полки.

6

Причиндалы — в смысле начальники (народное выражение).

7

Дереза — вьющаяся по земле трава.

8

Лахудра — непутевая, гулящая.

9

Колодка — улей.

Content

Демьяновские жители

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

XXII

XXIII

XXIV

XXV

XXVI

XXVII

XXVIII

XXIX

XXX

XXXI

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

XXII

XXIII

XXIV

XXV

XXVI

XXVII

XXVIII

XXIX

XXX

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

XXII

XXIII

XXIV

XXV

XXVI

XXVII

XXVIII

XXIX

XXX

XXXI

XXXII

XXXIII

XXXIV

XXXV

XXXVI

XXXVII

Примечания