Роберт Холдсток

Лес Мифаго. Лавондисс

Robert Holdstock

Mythago Wood

Lavondyss: Journey to an Unknown Region

Copyright © 1984 by Robert Holdstock

Copyright © 1988 by Robert Holdstock

© А. Вироховский, перевод на русский язык, 2018

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2018

Лес Мифаго

Благодарности

Я бы хотел поблагодарить Алана Скота, чей «Англо-Саксонский Словарь для Путешествующих Духов» – как будто написанный специально для меня – очень мне помог. И, конечно, я благодарен Милфорду – за энтузиазм, который вдохновил это видение.

Слово «Мифаго», изобретенное Джорджем Хаксли, произносится с ударением на втором слоге.

«У меня возникло чувство узнавания… здесь что-то такое, что я знал всю жизнь, но даже не подозревал об этом».

Ральф Воан Уильямс, комментируя первое знакомство с британской народной музыкой

Посвящение

For Sarah: cariath ganuch trymllyd bwystfil[1].

Прелюдия

Эдварду Уинн-Джонсу, эсквайру,

Оксфорд, Колледж-роуд, 15.

Эдвард!

Ты должен вернуться в Лодж. Пожалуйста, не откладывай ни на час! Я обнаружил четвертую дорогу в более глубокие зоны леса. Сам ручей. Путь по воде, как я раньше не догадался! Он проведет нас прямиком через вихрь внешних ясеней, за спиральную тропу и Каменный водопад. Я считаю, что через него мы сможем попасть в самое сердце леса. Но время, всегда время!

Я нашел народ, который называет себя шамига. Они живут за Каменным водопадом. Они стерегут броды на реке, но – к моему огромному удовлетворению – они очень любят слушать рассказчиков историй, которых называют «жизнеголосами». Эта самая жизнеголос – юная девица, раскрасившая себе лицо в зеленый цвет; она рассказывает истории, закрыв глаза, чтобы улыбки или хмурые взгляды слушателей не «изменили вид» героев. Я услышал от нее очень многое, в том числе самый важный рассказ – фрагмент того, что может быть только историей Гуивеннет. Это докельтская версия мифа, который, я убежден, имеет отношение к этой девушке. Вот что я сумел понять:

«Однажды в полдень, убив восьмирогого оленя-самца и вепря, вдвое выше человека, и исправив дурные манеры четырех крестьян, вождь Могоч присел отдохнуть на берегу моря. Был он могуч в делах[2] и настолько высок, что головой касался облаков. Он вытянул ноги над морем и положил их у подножия утесов, чтобы охладить. Потом лег на спину и стал смотреть на двух сестер, встретившихся на его животе.

Сестры были близнецами, равно прекрасными, красноречивыми и умелыми в игре на арфе. Однако одна из них, вышедшая замуж за полководца великого племени, обнаружила, что бесплодна. Ее лицо стало кислым, как молоко, слишком долго находившееся на солнце. Вторая сестра вышла замуж за изгнанного воина, которого звали Перегу. Лагерь Перегу располагался в глубоких ущельях и непроходимых лесах, и он приходил к своей возлюбленной по ночам в виде птицы. Она родила ребенка, девочку, но из-за изгнания Перегу ее кислолицая сестра собрала армию и пришла требовать ребенка себе.

Начался великий спор, в ход пошли руки. Возлюбленная Перегу еще не успела дать девочке имя, как ее сестра выхватила крошечный сверток, закутанный в плотную ткань, и подняла его над головой, собираясь назвать ребенка сама.

Но тут небо потемнело и появились десять сорок. Это были Перегу и девять могучих воинов из его рода, измененных магией леса. Перегу бросился вниз, схватил свою дочь когтями и попытался улететь с ней, но один из стрелков выстрелил в него из рогатки, и Перегу начал падать. Он выронил девочку, но остальные птицы подхватили ее и унесли. Поэтому ее и назвали Хурфатна, что означает «девочка, подхваченная сороками».

Вождь Могоч с удовольствием смотрел на это представление, но почувствовал, что должен проявить почтение к мертвому Перегу. Он подобрал крошечную птицу и вернул ей человеческую форму. Но он побоялся, что уничтожит всех жителей соседней деревни, если сам выроет могилу, даже одним пальцем. Поэтому он положил мертвого ссыльного в рот и сунул его под зуб, ставший памятником смелому воину. Таким образом Перегу был похоронен под высоким белым камнем, в дышащей долине».

Нет никаких сомнений – это самая ранняя форма истории Гуивеннет, и ты должен понять, почему я так возбужден. В последний раз, когда девушка была здесь, я спросил ее, почему она так печальна. Она ответила, что никак не может найти дышащую долину и блестящий камень над мертвым отцом. Она и есть Гуивеннет, я знаю это, я чувствую! Мы должны опять призвать ее. Мы должны опять попасть за Каменный водопад, и мне нужна твоя помощь.

Кто знает, когда кончится эта война? И чем? Моего старшего сына скоро призовут, за ним последует и Стивен. И я смогу более свободно исследовать лес и общаться с девушкой.

Эдвард, ты обязан приехать.

С уважением,

Джордж Хаксли,

декабрь, 1941 г.

Часть первая

Лес Мифаго

Один

В мае 1944-го я получил повестку и без особой охоты отправился на войну – сначала на обучение, в Озерный Край, а потом во Францию в составе 7-й пехотной дивизии[3].

Накануне отъезда я почувствовал, что обиделся от видимого равнодушия отца к моей судьбе, и, пока он спал, неслышно подошел к его рабочему столу и вырвал лист из дневника, в котором он записывал результаты своей молчаливой упорной работы. Я много раз перечитывал этот фрагмент, датированный августом 1934 года, и каждый раз меня бесила его непонятность; но одно то, что я украл кусочек его жизни, поддерживало меня в течение долгого, наполненного болью времени.

Вначале шли горькие жалобы на различные события, отвлекающие его от главного; ему приходится заботиться об Оук Лодже[4], нашем семейном доме; оба сына требуют внимания, и еще трудные взаимоотношения с женой, Дженнифер[5]. (Кстати, насколько я помню, мама была очень сильно больна.) Фрагмент заканчивался совершенно замечательным – из-за непонятности! – пассажем:

Письмо от Уоткинса – согласен со мной, что в определенные времена года аура вокруг лесной страны распространяется далеко, вплоть до дома. Надо подумать о последствиях. Он стремится узнать силу дубового вихря, которую я измерил. Что ему сказать? Конечно, не о первом мифаго. Заметил, что обогащение зоны предмифаго более постоянно, но вместе с тем отчетливо лишает меня чувства времени.

Я сохранил этот листочек бумаги по многим причинам, но главным образом ради нескольких моментов того, что по-настоящему интересовало отца, – и тем не менее смысл его был закрыт от меня, как сам отец закрыл от меня дом. Я ненавидел все, что он любил.

В начале 1945-го меня тяжело ранило, так что после окончания войны мне пришлось остаться во Франции и переехать южнее, в маленький городок, находившийся в холмах за Марселем, где я жил со старыми друзьями отца. Сухое, жаркое место – и очень, очень медленное; выздоравливая, я проводил время, сидя на главной площади, и быстро стал частью крошечной общины.

Каждый месяц этого долгого 1946 года я получал письма от моего брата Кристиана из Оук Лоджа – длинные, наполненные всякими сплетнями; однако, судя по ноткам раздражения и напряжения, его отношения с отцом быстро ухудшались. Я никогда не получал ни слова от самого старика, но и не ожидал: я давно смирился с мыслью, что он, в самом лучшем случае, смотрит на меня с полным безразличием. Семья только мешала его работе; он пренебрегал нами и требовал, чтобы мать вела свою собственную жизнь. Во время войны его страсть расцвела еще больше и превратилась в истерическое безумие, иногда по-настоящему пугающее. Однако нельзя сказать, что он все время кричал; напротив, большую часть жизни он молчал, погруженный в изучение дубового леса, граничившего с нашим домом. Поначалу мы сильно негодовали на него, но быстро научились благословлять и радостно приветствовать эти долгие периоды молчания.

В 1946-м он умер от болезни, мучившей его долгие годы. Услышав эту новость, я не знал, что мне делать: мне очень не хотелось возвращаться в Оук Лодж, стоявший на самом краю поместья Райхоуп, в Херефордшире, но я хорошо понимал страдания Кристиана. Он остался один, в доме, в котором мы вместе провели все детство. Я представлял себе, как он бродит по пустым комнатам или, возможно, сидит в промозглом кабинете отца, вспоминая часы одиночества, а также запахи дерева и земли, которые старик, вваливаясь в отделанную стеклянными панелями дверь, приносил с собой из недельных походов в лесную страну. Лес проникал в эту комнату, как будто отец не мог находиться далеко от буйного подлеска и холодных влажных полян, окруженных дубами, даже когда замечал свою семью. Впрочем, он подтверждал это единственным способом, который знал: рассказывая нам – главным образом брату – истории из лесных стран, находившихся за домом, в основном из стран дуба, ясеня, бука и других деревьев, в черной глубине которых (как он когда-то сказал) можно было услышать диких вепрей, почувствовать их запах и увидеть их следы.

Сомневаюсь, что он хотя бы раз в жизни видел вепря, но в тот вечер я сидел в своей комнатке и сверху глядел на крошечный городок на холмах (письмо Кристиана я скомкал и держал в руке) и живо вспоминал, как слушал приглушенное ворчание какого-то лесного зверя и слышал, как какое-то массивное тело неторопливо пробирается через заросли, направляясь к извилистой тропинке, которую мы называли Глубоким Путем; завиваясь спиралью, она вела в самое сердце леса.

Я знал, что должен вернуться домой, и все-таки отложил отъезд почти на год. И вдруг Кристиан перестал писать. В последнем письме, от 10 апреля, он писал о Гуивеннет, о своей необычной свадьбе и намекал, что я буду поражен прелестной девушкой, ради которой он потерял «сердце, душу, рассудок, способность готовить, а также все остальное, Стив». Конечно, я написал, что поздравляю его, но на этом наша переписка прекратилась на несколько месяцев.

Наконец я написал ему, что возвращаюсь домой, на несколько недель остановлюсь в Оук Лодже, а потом переселюсь в один из ближайших городков. Попрощавшись с Францией, с общиной, ставшей частью моей жизни, я поехал в Англию на автобусе, потом на поезде, на пароме и опять на поезде. И вот, 20 августа, я, сидя в запряженной пони тележке, оказался на заброшенной ветке железной дороги, окружавшей огромное имение. Оук Лодж находился на его самом дальнем конце. Туда можно было доехать вдоль дороги – около четырех миль – или напрямик, через луга и леса. Я выбрал промежуточный путь и, волоча за собой единственный потрепанный чемодан, пошел вдоль заросших травой рельсов, изредка выглядывая из-за высокой стены из красного кирпича, отмечавшей границы имения, и пытаясь увидеть что-нибудь в сумраке сосновых лесов.

Вскоре стена и лесистая местность исчезли из виду, и открылись тесно прилегающие друг к другу поля, огражденные деревьями, и мне пришлось пробираться через шаткие деревянные перелазы, заросшие шиповником и густыми кустами ежевики. Я шел по частной земле – тропинке на юг, вившейся вокруг рощ и ручейка, который мы называли «говорливый ручей»; она должна была привести меня к увитому плющом зданию, моему дому.

Стояло позднее очень жаркое утро, когда я наконец увидел Оук Лодж. Слева, довольно далеко, жужжал трактор. Я подумал о старом Альфонсе Джеффрисе, смотрителе всех ферм поместья, вспомнил его обветренное улыбающееся лицо и как мы сидели в его крошечной лодке и удили щук в мельничном пруду.

Воспоминание об этом спокойном пруде буквально накинулось на меня, я свернул с южной тропинки, продрался через заросли высокой – по пояс – крапивы, через переплетение ясеней и боярышника и оказался на берегу спокойного тенистого пруда, дальний берег которого терялся во мгле густого дубового леса. Росшие у самого берега камыши почти скрывали маленькую лодку, с которой Крис и я рыбачили много лет назад; ее белая краска почти полностью облезла, и хотя она, похоже, не протекала, я очень сомневался, что она выдержит вес взрослого человека. Решив не тревожить ее, я обошел лодку и уселся на бетонных ступеньках обвалившегося лодочного навеса; отсюда я какое-то время глядел на пруд, покрытый рябью от стремительных насекомых и случайных всплесков рыб.

– Две палочки и немного веревки… вот и все, что потребуется.

Голос Кристиана заставил меня вздрогнуть. Наверно, он прошел по тропинке из Лоджа, скрытой от меня навесом. Обрадованный, я вскочил на ноги и повернулся к нему. Увидев его, я вздрогнул, как от удара; похоже, он заметил это, хотя я широко раскинул руки и заключил его в братские медвежьи объятия.

– Я должен был опять увидеть это место, – сказал я.

– Я знаю, что ты имеешь в виду, – ответил он, когда мы разорвали объятия. – Я сам часто брожу здесь. – Наступила неловкая тишина; мы молча глядели друг на друга. Я отчетливо почувствовал, что он не рад видеть меня. – Ты выглядишь загорелым, – наконец сказал он. – И истощенным. Здоровым и больным одновременно.

– Средиземноморское солнце, сбор винограда и шрапнель. Я еще не выздоровел на сто процентов. – Я улыбнулся. – Но как хорошо вернуться и опять увидеть тебя.

– Да, – глухо пробормотал он. – Я рад, что ты приехал, Стив. Очень рад. Но, боюсь, это место… ну, здесь небольшой беспорядок. Я получил твое письмо только вчера и не успел ничего приготовить. И здесь все немного изменилось, ты увидишь.

Да, и он больше, чем что-нибудь другое. Я не мог поверить, что передо мной стоит бойкий и веселый юноша, ушедший в армию в 42-м. Он невероятно постарел, волосы прорезала седина, тем более заметная, что он разрешил им расти беспорядочной массой, свисавшей назад и по бокам. Он напомнил мне отца: тот же самый далекий рассеянный взгляд, такие же впалые щеки и глубокие морщины на лице. Но больше всего меня потрясла его манера себя вести. Он всегда был коренастым мускулистым парнем; а сейчас стал похож на пресловутое чучело: худой, неуклюжий, все время раздраженный. Его взгляд метался из стороны в сторону, никогда не останавливаясь на мне. И запах нафталина, как если бы его хрустящая белая рубашка и серые фланелевые брюки были только что вытащены из кладовки; а из-под нафталина… – да, намек на лес и траву. А еще грязь под ногтями, и в волосах, и пожелтевшие зубы…

Наконец, через пару минут, он слегка расслабился. Мы немного побоксировали, немного посмеялись и пошли вокруг пруда, ударяя по тростнику палками. Но я никак не мог отделаться от ощущения, что приехал домой не вовремя.

– Тебе было трудно… со стариком, я хочу сказать? В последние дни?

Он покачал головой:

– В последние две недели мне помогала няня. Не могу сказать, что он ушел с миром, но она сумела заставить его перестать позорить себя… или меня в данном случае.

– Я как раз хотел тебя спросить об этом. Судя по письмам, в последнее время между вами была какая-то напряженность.

Кристиан достаточно мрачно улыбнулся и посмотрел на меня со странным выражением, чем-то средним между согласием и подозрением.

– Скорее открытая война. Вскоре после моего возвращения из Франции он сошел с ума, окончательно. Видел бы ты тогда этот дом, Стив. Ты должен был увидеть его. Похоже, он не убирался много месяцев. Я спрашивал себя, что он ел… скорее всего, одни яйца и мясо. Еще бы немного месяцев и – я уверен! – он стал бы есть кору и листья. И он был в ужасном состоянии. Ужасном. Хотя он и разрешил мне помогать ему в работе, он быстро захотел избавиться от меня. И даже пару раз пытался убить меня, Стив. Настоящие покушения на мою жизнь. Наверно, была для этого какая-то причина…

Меня потрясло то, что Кристиан рассказал мне. Образ отца изменился: холодный обидчивый человек превратился в сумасшедшего, орущего на Кристиана и бившего его кулаками.

– Я всегда думал, что он скорее любил тебя; именно тебе он рассказывал свои истории о лесе. Я тоже слушал, но на колене сидел ты. Почему он пытался убить тебя?

– Я слишком глубоко погрузился в его работу, – вот и все, что сказал Кристиан. Он что-то скрывал, исключительно важное. Я чувствовал это как по его тону, так и по мрачному, почти возмущенному выражению лица. Должен ли я попытаться узнать больше? Мне было трудно решить. Никогда я не чувствовал себя таким далеким от брата. Быть может, подумал я, все дело в Гуивеннет, девушке, на которой он женился. Я спросил себя, что за атмосферу она создала в Оук Лодже.

Я попытался навести разговор на нее.

Кристиан с силой ударил тростники.

– Гуивеннет ушла, – только и сказал он, и я, вздрогнув, остановился.

– Что ты имеешь в виду, Крис? Ушла куда?

– Просто ушла, Стив, – зло оборвал он меня, как человек, загнанный в угол. – Она была девушкой отца, а потом ушла, вот и все.

– Я не понимаю, что ты хочешь сказать. Куда она ушла? Ты был так счастлив, судя по письму…

– Я не должен был писать тебе о ней. Моя ошибка. Давай не будем больше говорить о ней, хорошо?

После этой вспышки мое беспокойство стало расти как на дрожжах. С Кристианом действительно происходило что-то плохое, и, безусловно, уход Гуивеннет в большой степени способствовал ужасной перемене, которую я в нем заметил. Однако было что-то еще, намного большее, но, пока он сам не заговорит об этом, невозможно ничего узнать.

– Прости… я не знал, – вот и все, что я сумел из себя выдавить.

Мы шли и шли по самому краю леса; там начиналась болотистая, ненадежная почва, через несколько ярдов исчезавшая в затхлой глубине, скрываясь под переплетением камней, корней и гниющих стволов деревьев. Стало прохладно, солнце не могло пробиться через плотную листву. Густые заросли камыша колыхались под ветром, и мне показалось, что гниющая лодка тоже слегка зашевелилась на своей вечной стоянке.

Кристиан заметил мой взгляд, но даже не посмотрел на лодку или пруд; он бродил где-то в глубинах собственных мыслей.

В какое-то мгновение меня пронзила резкая печаль при виде брата, разрушенного как внешне, так и внутренне. Я отчаянно хотел коснуться его руки, обнять его и ненавидел себя за то, что боюсь это сделать.

– Да что случилось с тобой, Крис? – наконец очень тихо спросил я. – Ты болен?

Какое-то время он молчал, не отвечая, а потом так же тихо ответил:

– Я не болен, – и с такой силой ударил гриб-дождевик, что тот разлетелся на мелкие кусочки. Он посмотрел на меня, на его истощенном лице появилось выражение покорности. – Я немного изменился, вот и все. Я продолжаю работу старика. Возможно, ко мне перешло немного из его любви к одиночеству и отчужденности.

– Если это правда, ты должен дать задний ход.

– Почему?

– Потому что одержимость старика лесом постепенно убила его. И, судя по твоему виду, ты идешь тем же путем.

Кристиан слегка улыбнулся и швырнул свою палку в пруд; та с плеском упала в воду и поплыла, окруженная зелеными водорослями.

– Быть может, имеет смысл умереть, делая то, что пытался сделать он… и не сумел.

Я не понял драматический намек в словах Кристиана. Отец составлял карту леса и искал свидетельства существования там старых поселений. Он изобрел целый новый жаргон, исключительно для себя самого, и успешно не давал мне более глубоко понять его работу. Я сказал об этом Кристиану и добавил:

– Быть может, это и интересно, но едва ли очень интересно.

– Он делал намного больше, а не просто составлял карты. Но ты помнишь их, Стив? Они невероятно детальные…

Совершенно ясно я помнил одну, самую большую, показывавшую аккуратно обозначенные тропинки и дороги через безумное переплетение деревьев и камней; поляны были изображены почти с маниакальной точностью, каждая идентифицирована и пронумерована, а весь лес делился на зоны, которым отец дал имена. Мы иногда устраивали привалы на таких полянах, поближе к краю леса.

– Мы часто пытались проникнуть глубже в сердце леса, помнишь эти походы, Крис? Но тропинки всегда кончались, и мы с трудом выбирались обратно, очень напуганные.

– Верно, – тихо сказал Кристиан, загадочно поглядев на меня. – А что, если я скажу тебе, что нас останавливал сам лес? Ты поверишь мне?

Я поглядел на мрачное переплетение кустов и деревьев и одну-единственную видимую поляну, освещенную солнцем.

– Так оно и было, по-моему, – сказал я. – Он не давал нам пройти внутрь, насылая на нас страх; и там было мало тропинок, и еще земля, задушенная камнями и шиповником… очень трудно идти. Ты это хочешь сказать? Или ты имеешь в виду нечто более… мрачное?

– Мрачное? Я бы использовал другое слово, – сказал Кристиан, но больше не добавил ничего, только сорвал лист с маленького, еще не выросшего дуба, растер его между пальцами и сжал в ладони. И все это время не отрывал взгляда от дремучего леса. – Это древнейшая дубовая страна, Стив, последний остаток того великого леса, который покрывал всю Англию. Здесь росли дубы, ясени, бузина, рябина, боярышник и…

– И все остальное, – улыбнулся я. – Я помню, как старик перечислял нам их все.

– Верно, так он и делал. Здесь больше трех квадратных миль такого леса, протянувшегося отсюда до Гримли. Три квадратные мили настоящей послеледниковой лесной страны. Нетронутой страны, тысячи лет сопротивлявшейся попыткам вторжения. – Он оборвал себя, сурово посмотрел на меня и добавил: – Сопротивлявшейся изменениям.

– Он всегда говорил, что здесь живут вепри, – сказал я. – Как-то ночью я услышал непонятный рев, и он убеждал меня, что это огромный старый вепрь, который подошел к опушке в поисках подруги.

Кристиан повел меня обратно к навесу.

– Возможно, он был прав. Если вепри и смогли пережить Средние века, то только здесь.

Как только я открыл сознание минувшему, потихоньку начали возвращаться воспоминания и образы детства – солнце обжигает поцарапанную репейником кожу; мы удим рыбу на пруду; ночевки в лесу, экспедиции… и вечное воспоминание о Сучковике.

Идя по тропе обратно к Лоджу, мы обсуждали видение. Мне тогда было девять или десять лет. Мы шли к говорливому ручью, собираясь поудить, и завернули на пруд, решив проверить наши ловушки, которые поставили в тщетной надежде поймать одну из хищных рыб, живших в нем. Присев к воде (без Альфонса мы не осмеливались сесть в лодку), мы увидели движение среди деревьев, на другом берегу. Потрясающее видение на несколько мгновений приковало нас к месту и сильно напугало: там стоял человек в коричневой кожаной одежде, с широким блестящим поясом и остроконечной оранжевой бородой, достигавшей груди; из его головы торчали сучки, поддерживаемые кожаной лентой. Одно долгое мгновение он рассматривал нас, а потом опять скользнул в темноту. И мы не услышали ни как он подошел, ни как ушел.

Мы успокоились только тогда, когда добежали до дома. Со временем Кристиан решил, что над нами подшутил старый Альфонс. Но когда мы рассказали о видении отцу, он говорил с нами чуть ли не со злобой (хотя Кристиан считал, что он орал скорее от возбуждения, а не от того, что мы подошли близко к запрещенному пруду). Именно отец назвал видение «Сучковиком» и вскоре после нашего разговора исчез в лесу почти на две недели.

– Он тогда вернулся домой раненым, помнишь? – Мы уже подошли к воротам Оук Лоджа, и Кристиан как раз открывал их.

– Да, рана от стрелы. Цыганской стрелы. Бог мой, это был плохой день.

– Первый из многих.

Я заметил, что на стенах дома осталось не так много плюща; Лодж стал маленьким и серым, на темном кирпиче выделялись незанавешенные окна. Большой старый бук частично заслонял покрытую шифером крышу с тремя высокими каминными трубами. Неухоженные двор и сад, пустой курятник, полуразвалившийся и гниющий хлев. Кристиан действительно полностью забросил хозяйство. Но, переступив порог, я почувствовал себя так, как если бы никогда не уезжал. В доме пахло зачерствелой едой и хлоркой, и я почти увидел тонкую фигурку мамы, что-то делающей на огромном сосновом столе, стоявшем в кухне, и кошек, вытянувшихся вокруг ее ног на покрытом красной плиткой полу.

Кристиан опять занервничал, беспокойно поглядывая на меня. Наверно, еще не знал, радоваться ему или злиться на меня за то, что я появился дома, как чертик из табакерки. На мгновение я почувствовал себя чужаком, чуть ли не захватчиком.

– Почему бы тебе не распаковать чемодан и не умыться? – сказал он. – Ты можешь поселиться в своей старой комнате. Сейчас там немного душно, но ее очень легко проветрить. Потом спускайся, и мы с тобой пообедаем. И до чая у нас будет все время мира, чтобы поболтать. – Он улыбнулся, и я решил, что это была слабая попытка пошутить. Но очень быстро его взгляд опять стал холодным и колючим. – Поскольку ты собираешься какое-то время пожить дома, ты должен узнать, что здесь происходит. Однако я не хочу, Стив, чтобы ты вмешивался в мои дела.

– Я не собираюсь вмешиваться в твою жизнь, Крис…

– Действительно? Посмотрим. Но я не стану отрицать, что нервничаю, видя тебя здесь. Но, поскольку ты приехал… – Он умолк и на мгновение, казалось, смутился. – Мы поговорим об этом позже.

Два

Меня заинтриговали слова Кристиана, хотя и беспокоило его отношение ко мне. Тем не менее, на время умерив свое любопытство, весь следующий час я исследовал дом, от подвала до чердака, внутри и снаружи, везде, за исключением кабинета отца, вид которого пугал меня больше, чем странное поведение Кристиана. Ничего не изменилось, но везде было грязно и неприбрано. Кристиан время от времени нанимал уборщицу и кухарку, женщину из соседней деревни, которая готовила пирог и стейк; ему этого хватало на три дня. Он вполне мог бы хорошо питаться, но редко использовал свои купоны[6]. Похоже, он получал все необходимое, включая сахар и чай, из поместья Райхоуп; там всегда относились к нашей семье очень хорошо.

Моя старая комната была почти такой же, какой я ее помнил. Я распахнул окно и пару минут лежал на кровати, глядя на туманное небо позднего лета и волнующиеся под ветром ветви гигантского бука, который рос совсем близко от Лоджа. Несколько раз, еще мальчишкой, я вылезал из окна на дерево и тайком ночевал среди толстых ветвей; скорчившись, я лежал там в одних трусах, дрожа под лунным светом и представляя себе ночных зверей, пробегающих под ветвями бука.

В полдень мы роскошно пообедали холодной свининой, цыпленком и крутыми яйцами; после двух лет весьма скудных французских порций я и не думал, что увижу опять столько еды. Мы, конечно, съели запасы Кристиана на несколько дней, но, похоже, ему было все равно; в любом случае он сам уплетал за милую душу.

Потом мы пару часов проговорили, и Кристиан, видимо, расслабился, хотя никогда не упоминал ни Гуивеннет, ни работу отца, и я тоже.

Мы раскинулись в неудобных креслах, принадлежавших еще моим предкам, окруженные выцветшими от времени сувенирами нашей семьи – фотографиями, шумными часами из розового дерева, ужасными картинками из экзотической Испании, вставленными в расколовшиеся деревянные рамки, отделанные поддельным золотом и крепко прижатые к обоям в цветочках; они покрывали стены гостиной всю мою жизнь. Но это был мой дом; и Кристиан, и запах, и полинялая мебель, и все вокруг было домом.

И уже через два часа после приезда я понял, что должен остаться. И даже не потому, что принадлежал этому месту (хотя чувствовал, что так оно и есть); нет, это место принадлежало мне – и не только по закону, но и потому, что дом и земля вокруг жили со мной общей жизнью, мы были частью одного целого. Даже живя во Франции, в южном городке, я не отделился от него, только находился очень далеко.

Тяжелые старые часы начали жужжать и щелкать, собираясь пробить пять часов, и тут Кристиан вскочил со стула и выбросил наполовину выкуренную сигарету в пустой камин.

– Пошли в кабинет, – сказал он. Я молча встал и последовал за ним через весь дом в маленькую комнату, в которой работал отец. – Ты боялся этой комнаты, верно? – Он открыл дверь и вошел внутрь, подошел к тяжелому дубовому столу и вынул из одного из ящиков большой том, переплетенный в кожу.

У двери комнаты я заколебался, глядя на Кристиана; я никак не мог заставить себя шагнуть внутрь. Я узнал книгу, которую он держал в руке: дневник отца. Я невольно коснулся заднего кармана, в котором лежал бумажник, и подумал о листе из дневника, скрытого под тонкой кожей. Я спросил себя, заметил ли кто-нибудь из них – отец или Кристиан – что одной страницы нет. Кристиан глядел на меня с горящими от возбуждения глазами, его руки дрожали, когда он осторожно положил книгу на стол.

– Он мертв, Стив. Он ушел… из комнаты, из дома. Нет необходимости бояться.

– Ты уверен?

Но внезапно я нашел в себе силу и переступил через порог. Я вдохнул затхлый воздух, и в то же мгновение мною полностью завладела холодная призрачная атмосфера, обхватившая стены, ковры и окна. Пахло кожей и пылью и недавней уборкой, как если бы Кристиан старался хранить эту душную комнату чистой. Совсем мало мебели и книги, много книг, хотя и не библиотека, как, вероятно, хотел бы отец. Труды по зоологии и ботанике, истории и археологии, но не редкие первоиздания, а самые дешевые копии, которые он только смог найти; больше книг в мягкой, чем в твердой обложке. Еще изысканно переплетенные его собственные заметки и лакированный стол, викторианская элегантность которого так не соответствовала в остальном убогому кабинету.

На стенах, между книжными полками, висели окаймленные стеклянными рамками образцы: куски деревьев, коллекции листьев, грубые наброски животных и растений, сделанные в первые годы его увлечения лесом. И, почти скрытая среди ящиков и полок, стрела, вонзившаяся в него пятнадцать лет назад: перья выгнулись, стали бесполезными, покрытое узором сломанное древко грубо склеено, железный наконечник заржавел; и все-таки оружие выглядело смертоносным.

Какое-то время я глядел на стрелу, вновь переживая его боль, наши слезы и холодный осенний полдень, когда я и Кристиан помогали ему выйти из леса; мы не сомневались, что он умрет.

Как быстро все изменилось после этого странного и никогда полностью не объясненного происшествия! Стрела напомнила мне о том далеком времени, когда отец хоть немного любил нас и заботился о семье; весь остальной кабинет излучал только холод.

Я все еще мог видеть седую фигурку, согнувшуюся над столом и что-то яростно писавшую. Мог слышать затрудненное дыхание – легочная болезнь, которая в конце концов убила его; мог слышать, как дыхание замирало, когда, недовольно заворчав, он понимал, что я вошел в комнату, и раздраженным взмахом руки отсылал меня обратно, как если бы не желал потратить на меня даже секунду.

Кристиан, стоявший за столом, очень походил на него: взъерошенный и болезненный, руки в карманах фланелевых брюк, плечи опущены, все тело, видимо, дрожит, и, тем не менее, абсолютно уверен в себе.

Он спокойно ждал, пока я привыкну к комнате, давая воспоминаниям и атмосфере сыграть свою роль. И когда, вернувшись в настоящее, я подошел к столу, он сказал:

– Стив, ты должен прочитать эти заметки. Они на многое откроют тебе глаза, помогут понять то, что я сейчас делаю.

Я повернул дневник к себе и быстро пробежал глазами строчки, написанные размашистым небрежным почерком, выхватывая слова и фразы и пытаясь за несколько секунд прочитать жизнь отца. Совершенно бессмысленный набор слов, как и на украденном мной листе. Однако они принесли с собой воспоминания о гневе, опасности и страхе. Жизнь, скрытая в этих заметках, поддерживала меня на протяжении почти года войны и имела ценность сама по себе. Мне не хотелось развеивать тесную связь с прошлым.

– Я прочитаю их, Крис, обязательно. От начала до конца, обещаю. Но не сейчас.

Я закрыл книгу, заметив, что мои руки задрожали, ладони стали холодными и влажными. Я еще не был готов опять подойти к отцу; Кристиан согласился.

Разговор умер, не дождавшись вечера, моя энергия кончилась, и на меня накатила усталость от долгого путешествия. Кристиан поднялся вместе со мной и встал у двери моей комнаты, глядя, как я неторопливо стелю простыни, вспоминая куски прошлой жизни, смеюсь и трясу головой, устало вызывая одно воспоминание за другим.

– А ты помнишь, как я спал на буке? – спросил я, глядя на серые ветки и листья, отчетливо видные на фоне вечернего неба.

– Да, – улыбнулся Кристиан. – Еще бы.

Но мой язык едва ворочался от усталости, Кристиан хорошо понял намек и сказал:

– Спи спокойно, старина. Увидимся утром.

Однако если я и спал, то только первые четыре-пять часов после того, как голова коснулась подушки. Посреди ночи я внезапно проснулся, в час или два; снаружи завывал ветер, по темному небу проносились облака. Я лежал и глядел в окно, удивляясь тому, что чувствую себя совершенно свежим и отдохнувшим. Внизу кто-то двигался; наверно, решил я, Кристиан что-то приводит в порядок, нервно бродя по дому и пытаясь примириться с мыслью, что я буду жить здесь.

Простыни пахли нафталином и старым хлопком; если я шевелился, кровать металлически скрипела, а когда я лежал спокойно, вся комната щелкала и шевелилась, как если бы привыкала к первому жильцу за последние годы. Я долго лежал без сна, но, наверно, опять заснул, поскольку внезапно надо мной склонился Кристиан и слегка потряс за плечо.

Я вздрогнул от неожиданности, опять проснулся и, приподнявшись на локтях, огляделся. Рассвет.

– Что случилось, Крис?

– Я должен идти. Мне очень жаль, но я должен.

Я сообразил, что он надел тяжелый непромокаемый плащ и болотные сапоги на толстой подметке.

– Идти? Что ты хочешь сказать?

– Мне очень жаль, Стив, но я ничего не могу поделать. – Он почти шептал, как будто в доме был кто-то еще, кто мог бы проснуться из-за шума. В бледном утреннем свете он выглядел еще более напряженным, а глаза сузились – от боли или, возможно, от беспокойства. – Меня не будет несколько дней. Ты должен справиться. Внизу я оставил лист с инструкциями: где взять хлеб, яйца и все в таком роде. И ты можешь пользоваться моими карточками, пока не получишь свои. Я вернусь довольно быстро, обещаю.

Он встал и пошел к двери.

– Ради бога, Крис, куда ты собрался?

– Внутрь, – вот и все, что он сказал, а потом я услышал топот тяжелых шагов по лестнице. Какое-то время я лежал, пытаясь привести мысли в порядок, потом встал, надел халат и спустился вниз, в кухню. Его уже не было. Я бросился наверх, к окну на лестничной площадке, и увидел, как он выходит со двора и быстро идет к южной тропе. На нем была широкополая шляпа, в руке он держал длинный черный посох, на спине висел маленький рюкзак, через плечо переброшена праща.

– Внутрь чего, Крис? – сказал я вслед исчезающей фигуре и еще долго глядел ей вслед, даже после того, как она исчезла из виду.

Я беспокойно закружил по дому.

– Куда ты пошел, Крис? – спросил я его пустую спальню. Быть может, Гуивеннет, потеря ее или уход… что можно понять из слов «она ушла»? И вчера вечером он ни разу не упомянул свою жену. Я приехал домой, ожидая увидеть молодую счастливую пару… а нашел обеспокоенного и изнуренного брата, живущего в заброшенном семейном гнезде.

К полудню я смирился с перспективой жизни в одиночестве; куда бы Кристиан ни пошел (и я достаточно ясно понимал куда), какое-то время его не будет. За это время я могу много чего сделать с домом и двором, и лучше всего начать прямо сейчас, с дома. Я составил список основных починок и на следующий день сходил в соседний городок, где заказал нужные материалы, главным образом дерево и краску, которых там было предостаточно.

Я возобновил знакомство с семейством Райхоуп и с многочисленными окрестными семьями, с которыми когда-то был очень дружен. Потом я рассчитал кухарку, полагая, что вполне могу позаботиться о себе.

И, наконец, последний короткий визит, на кладбище, с холодным сердцем.

Август перешел в сентябрь, по утрам и вечерам было прохладно. Настало мое любимое время года, поворот от лета к осени, хотя для меня оно ассоциировалось с возвращением в школу после летних каникул, не самое лучшее воспоминание.

Я быстро привык к роли хозяина дома; хотя я по-прежнему бродил вокруг лесной чащи, внимательно глядя на дороги и железнодорожные пути и ожидая увидеть возвращающегося Кристиана, уже через неделю я перестал беспокоиться о нем и с удовольствием занимался повседневными делами: надо было кое-что построить во дворе, покрасить дом, подготовиться к суровой зиме и обрабатывать большой заброшенный сад.

Однако вечером одиннадцатого дня эта домашняя рутина была прервана настолько странным происшествием, что я не спал всю ночь, думая о нем.

Большую часть дня я провел в Хоббхерсте. Приехав домой, я легко поужинал и стал читать газеты; и вот, ближе к девяти часам, когда я уже собирался прогуляться, мне показалось, что я слышу собаку, которая не лает, а, скорее, воет. Быть может, вернулся Кристиан, подумал я, но потом сообразил, что в округе нет ни одной собаки.

Я вышел во двор. Сумерки уже наступили, но было достаточно светло, хотя все дубы слились в одну большую серо-зеленую кляксу. Я позвал Кристиана; никакого ответа. Я уже собирался вернуться к газете, как от далекого леса отделился человек и направился ко мне. На коротком кожаном поводке он держал самую большую собаку, которую я видел за всю свою жизнь.

У наших ворот он остановился. Пес завыл, потом поставил лапы на изгородь и стал ростом чуть ли не с хозяина. Я занервничал, глядя то на разинутую пасть черного зверя, то на его хозяина.

Я никак не мог отчетливо разглядеть незнакомца: его лицо избороздили тени, усы свисали ниже подбородка; на нем была темная шерстяная рубашка, кожаная куртка и узкие клетчатые бриджи, спускавшиеся ниже колен. Он осторожно вошел в ворота, и я увидел его простые красные сандалии. На плече висел грубо выглядевший лук; связка стрел, перевязанная ремнем, была приторочена к поясу. В руке он держал посох, как и Кристиан.

Войдя в ворота, он увидел меня и остановился. Пес вертелся позади него, облизывая пасть и тихонько подвывая. Я никогда не видел таких собак: грубая темная шерсть, узкая вытянутая морда, как у немецкой овчарки, тело, как у медведя, – однако ноги длинные и тонкие, как у гончей.

Человек заговорил со мной, но хотя в словах чувствовалось что-то знакомое, я ничего не понял. Не зная, что делать, я потряс головой и сказал, что не понимаю. Человек, на мгновение заколебавшись, повторил то, что сказал, с отчетливой ноткой раздражения. И пошел ко мне, таща за собой собаку за шиворот, чтобы не дать ей натянуть поводок. С неба лился слабый свет, и в полутьме мне показалось, что с каждым шагом он становится все больше. Зверь глядел на меня голодным взглядом.

– Что ты хочешь? – спросил я по возможности твердым голосом, хотя больше всего мне хотелось сбежать в дом. Человек остановился в десяти шагах от меня и опять заговорил, на этот раз сделав рукой, в которой держал посох, такое движение, как если бы поднес ложку ко рту.

Теперь я понял.

– Жди здесь, – сказал я, утвердительно кивнув, и вернулся в дом за куском холодной свинины – моей едой на следующие четыре дня. Не самый большой кусок, но вполне достаточный для человека и собаки. Я взял мясо, полбуханки хлеба, кувшин пива и вынес во двор. Незнакомец сидел на корточках, пес лежал рядом с ним, скорее недовольный, как мне показалось. Я попытался подойти к ним, но собака зарычала, а потом залаяла так, что мое сердце забилось как ненормальное и я едва не выронил все подарки.

Человек прикрикнул на зверя и что-то сказал мне. Я оставил еду там, где стоял, и отошел. Ужасная парочка подошла к ней и присела, собираясь есть.

Человек поднял мясо, и я увидел шрамы на его руке, бегущие по могучим мускулам. И почувствовал резкий кислый запах, запах пота и мочи, смешанный с вонью гниющего мяса. Меня затошнило, но я сдержал себя и заставил глядеть, как незнакомец рвет свинину зубами, жадно и быстро глотая ее. Пес смотрел на меня.

Через несколько минут человек перестал есть, посмотрел на меня и, не отрывая от меня почти вызывающего взгляда, бросил остаток своему зверю; собака громко зарычала и набросилась на мясо. Она жевала, крушила кости, давилась и за несколько минут сожрала все; в это время незнакомец аккуратно – и без видимого удовольствия – пил пиво и пережевывал кусок хлеба.

Наконец странный пир закончился. Человек встал на ноги и оттолкнул собаку, которая шумно лизала землю. Он сказал слово, которое, по-моему, означало «спасибо». Он уже было повернулся, собираясь уходить, как собака что-то почуяла; сначала она завизжала, потом хрипло залаяла и, вырвавшись из хватки хозяина, понеслась по двору к какому-то месту, находившемуся между полуразвалившимися курятниками. Здесь она начала нюхать и рыть когтями землю. Наконец хозяин подошел к ней, схватил за поводок и закричал на нее, зло и многословно. Потом, неслышно ступая, они вышли за ворота, во тьму, и помчались по краю леса по направлению к фермам, стоящим вокруг маленького городка Гримли; больше я их никогда не видел.

Утром то место, где сидели человек и собака, все еще мерзко воняло. Я прошелся вдоль края леса и быстро нашел место, из которого появились мои странные гости – трава там была растоптана и сломана. Я пошел было в лес, следуя по их пути, но быстро остановился и повернул назад.

Откуда они появились? Неужели война так подействовала на некоторых англичан, что они взяли лук, стрелы и охотничью собаку и вернулись в глушь?

Только к полудню я сообразил осмотреть место между курятниками, которое собака глубоко изрыла когтями. «Что эта тварь могла почуять там?» – спросил я себя, и внезапный холод стиснул мое сердце. Я немедленно сбежал, не желая найти подтверждение моим самым худшим страхам.

Не могу сказать, как я догадался: интуиция или, возможно, во время нашей короткой встречи мое подсознание обнаружило что-то в словах и поведении Кристиана. В любом случае, после полудня я вооружился лопатой, подошел к курятнику и через несколько минут убедился, что мой инстинкт не соврал.

Потом я полчаса сидел у задней двери дома, глядя на могилу и собирая мужество, чтобы полностью откопать тело женщины. Кружилась голова, меня слегка подташнивало, и, хуже всего, я дрожал и никак не мог остановиться; руки и ноги тряслись так, что я с трудом надел пару перчаток. Наконец я сумел встать рядом с ямой и очистить труп от земли.

Кристиан похоронил ее на глубине трех футов, лицом вниз; у нее были длинные рыжие волосы; тело было одето в странную зеленую одежду, узорчатую тунику, зашнурованную на боках, сейчас вмятую в талию – она должна была доходить девушке до голеней. Вместе с ней Кристиан похоронил ее посох. Я повернул ей голову и, задержав дыхание, чтобы не вдохнуть невыносимый запах разложения, рассмотрел увядшее лицо. И понял, от чего она умерла: в ее глазу все еще торчал обломок стрелы. Неужели Кристиан пытался вынуть его, но сумел только обломать? На обломке древка я заметил те же самые метки, что и на стреле в кабинете отца.

«Бедная Гуивеннет», – подумал я и вернул тело обратно, к месту его вечного покоя. Потом закидал землей. Вернувшись домой, я почувствовал, что меня бьет озноб, по телу тек холодный пот; без сомнения, я заболел, и очень сильно.

Три

Два дня спустя, ранним утром спустившись вниз, я нашел одежду Кристиана, разбросанную по всей кухне; пол был измазан грязью, повсюду валялись листья. Я поднялся по лестнице и осторожно заглянул в его спальню: он лежал на животе, полураздетый, лицом ко мне, и громко храпел; судя по виду, он мог проспать неделю. Вид его внушал тревогу: волосы спутаны, все тело, от шеи до ног, покрыто царапинами, мелкими шрамами и грязью; и от него ужасно пахло. И все-таки в нем было что-то сильное и твердое: он очень изменился, физически, и уже не походил на скелет с впавшим лицом, который встретил меня две недели назад.

Он проспал весь день и только в шесть вечера спустился вниз, одетый в серую рубашку и фланелевые брюки, продранные на коленях. Он нехотя вымыл лицо, но все еще вонял потом и лесными растениями, как если бы проводил дни, погрузившись в торф или навоз.

Я накормил его и стал смотреть, как он пьет чай. Время от времени он подозрительно поглядывал на меня, как если бы ожидал, что я накинусь на него. На его плечах и руках бугрились мышцы. Это был совсем другой человек.

– Где ты был, Крис? – спросил я в конце концов и не удивился, когда он ответил:

– В лесу. Глубоко в лесу. – Он сунул в рот еще больше мяса и начал шумно жевать. Глотая, он ухитрился добавить: – Я в порядке. Поцарапанный чертовыми ветками, но в порядке.

В лесу. Глубоко в лесу. Во имя всех святых, что он там делал? Пока он жадно пожирал мясо, я снова увидел незнакомца, который несколько дней назад пришел к моему двору; он тоже ел как дикий зверь. Сейчас Кристиан напоминал того человека – тот же самый первобытный вид.

– Ты плохо помылся, – сказал я; он утвердительно хмыкнул, и я добавил: – Что ты там делал? В лесу. Ты разбил там лагерь?

Он шумно глотнул, выпил полчашки чая и отрицательно помотал головой.

– У меня уже есть там лагерь, и я пытался проникнуть в лес еще глубже. Но не смог пересечь… – Внезапно он замолчал и вопросительно посмотрел на меня: – Ты прочитал дневник старика?

Я ответил, что не прочитал. Откровенно говоря, я был настолько удивлен его внезапным отъездом и так поглощен делами по дому, что забыл обо всех заметках отца и его работе. Я сказал все это Кристиану, и тут мне пришло в голову – а не гнетущие ли меня дурные предчувствия не дают мне идти дальше?

Кристиан вытер рукой рот и уставился на пустую тарелку. Потом внезапно понюхал себя и засмеялся:

– Черт побери, от меня ужасно пахнет. Вскипяти-ка мне немного воды. Я должен немедленно вымыться!

Но я не пошевелился, только уставился на него через весь стол; заметив мой взгляд, он нахмурился:

– Что случилось? Что у тебя на уме?

– Я нашел ее, Крис. Ее тело. Гуивеннет. Я нашел ее могилу.

Даже не знаю, чего я ожидал от Кристиана. Возможно, гнева, или паники, или, может быть, торопливого многословного объяснения. И еще я наполовину надеялся, что он удивится и скажет, что труп во дворе вовсе не останки его жены, и он никак не связан с могилой. Но Кристиан знал о теле; он в упор глядел на меня, и тяжелое нервное молчание заставило меня почувствовать себя неуютно.

Внезапно я сообразил, что Кристиан плачет, не отрывая взгляда от меня; ручейки слез проделывали дорожки в остатках грязи на его лице. И тем не менее он не издал ни звука, и выражение его лица не изменилось: он все так же глядел меня, ничего не видя.

– Кто убил ее, Крис? – тихо спросил я. – Ты?

– Нет, – ответил он, перестал плакать и опустил взгляд на стол. – Ее застрелил мифаго. И я ничего не мог поделать.

Мифаго? Я не знал значения этого слова, хотя оно встречалось на листке из дневника отца, который я всегда носил с собой. Я спросил, и Крис, опираясь руками о стол, встал и посмотрел на меня.

– Мифаго, – повторил он. – Они все еще в лесу… они все. Там я и был, искал среди них. Я пытался спасти ее, Стив. Она была еще жива, когда я нашел ее, и она могла бы выжить, но я вынес ее из леса… и в определенном смысле убил. Я оторвал ее от вихря, и она быстро умерла. Я был в панике, не знал, что делать. И я похоронил ее, потому что так казалось проще всего…

– Ты сказал полиции? Сообщил о ее смерти?

На лице Кристиана появилась улыбка, но не мрачная, а скорее понимающая, улыбка человека, знающего тайну, которой он ни с кем не делился; и тем не менее это был защитный жест – очень скоро он опять помрачнел.

– Нет необходимости, Стив… полиция не заинтересуется.

Я зло вскочил из-за стола. Мне казалось, что Кристиан ведет себя – и вел! – с ужасающей безответственностью.

– Ее семья, Крис… ее родители! Они должны узнать!

И тут Кристиан рассмеялся.

Я почувствовал, как кровь бросилась мне в лицо.

– Не вижу ничего смешного.

Он мгновенно перестал и посмотрел на меня почти смущенно.

– Ты прав. Прости. Ты не понимаешь, и пришло время тебе все объяснить. Стив, у нее нет родителей, потому что у нее не было жизни, настоящей жизни. Она жила тысячи раз, и она никогда не жила. Но я все еще люблю ее… и обязательно найду ее в лесу, опять; она где-то там…

Неужели он сошел с ума? Его слова походили на бред сумасшедшего, однако что-то в его глазах и манере себя вести говорили мне, что это не сумасшествие, а скорее одержимость. Но одержимость чем?

– Ты должен прочитать записки старика, Стив. Больше не откладывай. Они расскажут тебе о лесе, о том, что там происходит. Вот что я имею в виду. Я вовсе не сумасшедший или бесчувственный. Однако я пойман в ловушку, и, прежде чем опять уйти, я бы хотел, чтобы ты узнал, куда и зачем я иду. Возможно, ты поможешь мне. Кто знает? Прочитай книгу. И тогда мы поговорим. И когда ты узнаешь, что собирался сделать наш дорогой покойный отец, вот тогда, боюсь, мне опять придется уйти.

Четыре

Одна из записей в дневнике отца, похоже, отмечала поворотную точку в его исследованиях… и его жизни. Более длинная, чем все остальные записи того времени, и за ней последовало полное молчание, на семь месяцев. Хотя иногда он писал красочно, с большим количеством деталей, я бы не назвал его выдающимся мемуаристом: его стиль менялся от отрывочных заметок до гладких описаний. (Кстати, я обнаружил, что он сам выдрал из дневника много листов, таким образом полностью скрыв мое преступление. Кристиан и не заметил, что не хватает одной страницы.) В целом он, похоже, использовал дневник и время, когда писал в него, как путь для разговора с самим собой – способ прояснить собственные мысли.

Запись, о которой идет речь, была сделана в сентябре 1935 года, вскоре после встречи с Сучковиком. Прочитав ее в первый раз, я мысленно вернулся в то время и осознал, что тогда мне было восемь лет.

Ранним утром приехал Уинн-Джонс. Пошли с ним по южной тропе, проверяя потоки, в поисках признаков активности мифаго. Потом пошли в дом – ничего не нашли, очень подходяще для моего настроения. Свежий и сухой день, осень. Как и в последний год, образ Урскумуга сильнее всего на стыке сезонов. Возможно, он чувствует осень, умирание зелени. Он идет, и дубы шепчут ему вослед. Он должен быть близок к рождению. Уинн-Джонс думает, что надо еще какое-то время провести в одиночестве, и тогда все получится. Дженнифер озабочена, она буквально сошла с ума от моего отсутствия. Я чувствую себя беспомощным – не могу говорить с ней. Должен делать то, что необходимо.

Вчера мальчики заметили Сучковика. Я-то думал, что он рассосался – безусловно, резонанс сильнее, чем мы считали. Похоже, он появляется на границе лесов чаще, чем я ожидал. Я несколько раз видел, как он там бродил, но не в последний год. Озадачивающее постоянство. Зрелище расстроило мальчиков. Кристиан менее эмоционален; я подозреваю, что он принял его за браконьера или какого-нибудь местного фермера, идущего в Гримли коротким путем. Уинн-Джонс предлагает вернуться в лес и призвать Сучковика, возможно, на выгнутую поляну, где он попадет в сильный дубовый вихрь и постепенно растает. Однако такая экспедиция в глубь леса займет не меньше недели, а Дженнифер и так очень огорчена моим поведением. Я ничего не могу объяснить ей, хотя очень хочу. Не хочу впутывать сюда детей, и меня беспокоит, что они уже дважды видели мифаго. Я изобрел волшебных лесных жителей – и рассказываю детям сказки о них. Надеюсь, Крис и Стив решат, что все их видения – продукты их собственного воображения. Однако надо быть очень аккуратным.

Пока все это происходит, пока в лесной стране создается мифаго Урскумуга, никто – кроме Уинн-Джонса, конечно, – не должен знать о моих открытиях. Необходимо воскресить все полностью, целиком. Урскумуг самый могущественный, потому что он изначальный. Я уверен, что дубовые леса примут его, но остальные могут испугаться силы, которую они, безусловно, чувствуют, и на этом все закончится. Ужасно даже подумать, что произойдет, если эти леса погибнут, и тем не менее они не могут жить вечно.

Четверг: Сегодня тренировался с Уинн-Джонсом: 26-й тест iii, неглубокий гипноз, зеленый свет. Когда ток через передний мостик достиг 60 вольт, я почувствовал, несмотря на боль, что поток через голову стал очень мощным. Такого я еще не испытывал. И я полностью убедился, что каждая половина мозга функционирует немного по-другому, и скрытое знание расположено именно в правой половине. И оно было забыто очень давно! Мостик Уинн-Джонса делает возможным внешнюю связь между областями вокруг каждой полусферы и таким образом возбуждает зону предмифаго. Эх, если бы был способ исследовать живой мозг и совершенно точно установить, где находится это таинственное место.

Понедельник: Образы мифаго появляются только в моем периферийном зрении. Почему никогда не в прямом? В конце концов, все эти несуществующие образы – просто отражения. Однако образ Гуда слегка отличается от них – скорее коричневый, чем зеленый, и лицо менее дружественное, более призрачное и вытянутое. Безусловно, все это из-за того, что на более ранние образы (на самом деле даже мифаго Гуд образовался в лесу всего два года назад) повлияли мои собственные детские воспоминания о зеленом лесе и счастливой ватаге. Сейчас создания, возникшие из предмифаго, более совершенны и без помех достигают своей основной формы. Форма Артур намного более реальна, и я замечал множество болотных форм из последней части первого тысячелетия нашей эры. И видел намек на некромантическую фигуру бронзового века. Ужасное мгновение. Страж Святилища Лошади исчез, само святилище разрушено. Я спросил себя: «Почему?» Охотник вернулся в «Волчью Ложбину»; угли его костра еще тлеют. И я видел свидетельства существования неолитического шамана, охотника-художника, оставившего на камнях и деревьях странные рисунки, сделанные красной охрой. Уинн-Джонс хотел бы, чтобы я исследовал этих фольклорных героев, незаписанных и неизвестных, но лично я страстно хочу найти первоначальный образ.

Я совершенно отчетливо представляю себе Урскумуга. По форме он напоминает Сучковика, но древнее и намного больше. Покрыт шкурой, на верхушке – ветки и листья. Лицо покрывает маска из белой глины, под ней преувеличенные глаза, нос, рот; однако трудно отчетливо рассмотреть их. Маска на маске? Из спутанной массы жестких остроконечных волос торчат сучковатые ветки боярышника; в целом крайне странный вид. Мне кажется, он носит копье с широким каменным наконечником… очень неприятно выглядящее оружие, но опять очень трудно увидеть, он всегда на периферии зрения. Этот первоначальный образ настолько стар, что постепенно стирается из человеческого сознания. И он какой-то… беспорядочный. Точнее, на нем лежит слой представлений более поздней культуры… намек на бронзу, главным образом на руках (браслеты). Мне легенда об Урскумуге кажется очень древней; действительно, она проходит через весь неолит во второе тысячелетие до нашей эры, а может быть, и дальше. А Уинн-Джонс считает, что Урскумуг мог существовать даже до неолита.

Сейчас я провожу очень много времени в лесу, разрешая вихрю взаимодействовать со мной и порождать мифаго. На следующей неделе я опять собираюсь туда.

Я переворачивал лист за листом дневника и молча читал эти странные, сбивающие с толку записи, то одну, то другую.

Я ясно помнил осень 1933-го; отец собрал большой рюкзак и ушел в лес, провожаемый истерическими криками матери. Рядом с ним шел его крохотный друг, ученый – человек с кислым лицом, которого не знал никто, кроме отца, и который всегда смущался, приходя к нам. Весь остаток дня мама ничего не делала, только сидела в своей спальне и иногда плакала. Ее поведение так расстроило меня и Кристиана, что после полудня мы, зовя отца, проникли в лес так далеко, как только осмелились, и едва не заблудились в мрачной тишине, нарушаемой только внезапными громкими криками. Он вернулся спустя несколько недель, всклокоченный и воняющий, как бродяга. Спустя несколько дней он – коротко и горько – написал в дневнике, что потерпел поражение и ничего не добился. Мое внимание привлек только один отрывок, довольно беспорядочный.

Мифогенетический процесс не только сложен, он еще и сопротивляется изучению. А я так стар! Оборудование помогает, но, я уверен, более молодой мозг смог бы выполнить задачу без посторонней помощи. Я боюсь этой мысли! В любом случае душа у меня не на месте и, как объяснил Уинн-Джонс, скорее всего, мои человеческие беспокойства и заботы образуют прочный барьер между двумя мифопоэтическими потоками энергии, текущими в коре головного мозга – форма из правого полушария, реальность из левого. В результате зона предмифаго недостаточно обогащена моей жизненной силой и не может взаимодействовать с дубовым вихрем.

За последнее время, боюсь, из леса исчезло так много жизни, что он находится на грани. Хотя, я уверен, вепри еще там. Однако, возможно, их число достигло критической отметки. Я считаю, что осталось не больше сорока, двигающихся по спиралям вихря там, где ясени вторглись в круг дубов. Еще есть несколько оленей, немного волков и изобилие самых важных животных, зайцев. Но, возможно, исчезновение такого большого числа животных нарушило формулу баланса. И тем не менее, благодаря самому существованию этих лесов, жизнь изменяется. В тринадцатом столетии было так много растительной жизни, что имел место антагонизм между ней и лей матрицей[7] тех мест, где все еще образуются мифаго. Форма мифочеловека изменяется, приспосабливается, и эти формы – самые последние – генерируются намного легче.

Вернулся Гуд – большая неприятность, как и все Джеки-в-Зеленом, и я несколько раз видел его в зоне кряжа, рядом с выгнутой поляной. Он стрелял в меня, и я серьезно озабочен! Но, главное, я не могу достаточно обогатить предмифаго дубовым вихрем и вызвать Урскумуга. Что же делать? Попытаться войти еще глубже, найти дикий лес? Возможно, воспоминания ушли слишком далеко, в самые молчаливые зоны мозга, и деревья не могут коснуться их.

Кристиан увидел, как я хмурился, пытаясь пробиться через сумятицу слов и образов. Гуд? Робин Гуд? И кто-то – этот самый Гуд – стрелял в лесу в отца? Я поглядел на стрелу с железным наконечником, лежащую в узком стеклянном ящичке над стендом с лесными бабочками. Кристиан переворачивал страницы, наблюдая, как я почти час молча читал дневник. Он пристроился на столе; я сидел на отцовском стуле.

– Что все это означает, Крис? Неужели он действительно пытался создать копии легендарных героев?

– Не копии, Стив. Настоящих. Вот. Прочитай здесь, и потом я попробую все объяснить тебе.

Это была более ранняя запись, не датированная годом, только днем и месяцем, хотя, конечно, раньше 1933-го.

Я называю эти особые времена «культурными стыками»; они образуют зоны, ограниченные пределами не только страны, но и времени, буквально несколько лет, самое большее десятилетие, когда две культуры – захватчик и та, которую захватывают, – находятся в крайне мучительном состоянии. Мифаго растут от силы ненависти и страха и образуются в природных лесах, из которых они выходят – например, Артур или Артурианская форма, медведеподобный человек, харизматический лидер; или остаются в природном ландшафте, являя собой скрытое сосредоточение надежды – форма Робин Гуд, возможно, Хервард[8], и, конечно, героическая форма, которую я называю Сучковик, нападавшая на римлян по всей стране. Я считаю, что появлению мифаго способствуют объединенные эмоции обеих рас, но он становится на сторону той, чьи корни глубже укоренились в том, что, согласен, может быть видом лей матрицы; например, формы Артура помогали бриттам против саксов, но впоследствии был создан Гуд, чтобы помочь уже самим саксам против норманнского завоевания.

Тряхнув головой, я отложил книгу. Фразы ошеломляли и смущали. Кристиан усмехнулся, взял том и взвесил его в руках.

– Годы его жизни, Стив, но он далеко не всегда делал подробные записи. Есть несколько лет, когда он вообще не писал, а иногда писал каждый день каждого месяца. И еще он спрятал – или уничтожил – несколько страниц, – сказал он и слегка нахмурился.

– Мне нужно что-нибудь выпить. И немного объяснений.

Мы вышли из кабинета, Кристиан нес книгу. Проходя мимо стрелы, я еще раз внимательно оглядел ее.

– То есть отец говорит, что в него стрелял настоящий Робин Гуд? И он же убил Гуивеннет?

– Зависит от того, – задумчиво ответил Кристиан, – что ты считаешь настоящим. Гуд пришел в этот дубовый лес, и не исключено, все еще там. Во всяком случае, я так думаю. И, как ты безусловно заметил, он был там четыре месяца назад, когда стрелял в Гуивеннет. Но есть много Робин Гудов, и все они реальны или нет, как и другие, созданные крестьянами-саксами во время репрессий завоевателей-норманнов.

– Я этого не понимаю, Крис – и, кстати, что такое «лей матрица»? А «дубовый вихрь»? Это что-нибудь значит?

Пока мы цедили виски с водой в гостиной, глядя на сгустившиеся за окном сумерки и двор, превратившийся в место серых бесформенных созданий, Кристиан объяснил, что человек по имени Альфред Уоткинс несколько раз навестил отца и показал ему карту страны с прямыми линиями, связывающими места духовной или древней силы – курганы, камни и церкви трех разных культур. Эти линии он назвал леями и утверждал, что они существуют в виде энергии планеты, текущей под землей, но влияющей на все, что стоит на ней.

Отец думал о леях и, вероятно, пытался измерить энергию в земле под лесом, но безрезультатно. И тем не менее что-то он измерил в дубовых лесах – энергию, связанную с жизнью, растущей там. Вокруг каждого дерева он нашел спиральный вихрь, что-то вроде ауры, и эти спирали привязаны не к отдельным деревьям, а к рощам и полянам.

Много лет он составлял карты леса. Кристиан принес карту всей лесной области, и я опять стал рассматривать ее, но по-другому, стал понимать отметки, сделанные человеком, проведшим так много времени на изображаемых им территориях. Круги были отмечены, пересечены и окружены прямыми, некоторые из которых ассоциировались с двумя тропами, которые мы называли южной и глубокой. Буквы ВП в середине обширной лесной площади, бесспорно, относились к «выгнутой» поляне, до которой ни я, ни Кристиан так и не смогли добраться. И еще были зоны, отмеченные как «спираль дуба», «зона мертвых ясеней» и «колеблющееся пересечение».

– Старик считал, что любая жизнь окружена энергетической аурой – человеческую можно видеть как слабый отблеск в определенном свете. В этих древних лесах, первоначальных лесах, объединенная аура образует нечто намного более могущественное, вид созидательного поля, которое может взаимодействовать с нашим подсознанием. Там мы носим то, что он называл предмифаго – то есть миф имаго, идеализированный образ мифического создания. Из естественного окружения образ берет материю: тело, кровь, одежду и, как видишь, оружие. Форма же эта, идеализированный мифический образ, меняется вместе с переменами в культуре, принимая облик, отвечающий данному времени. Отец считал, что герои появляются в то время, когда одна культура вторгается в другую, и сразу в нескольких местах! Историки и этнографы спорят, где на самом деле жили и сражались Артур, король бриттов, и Робин Гуд, и не понимают, что они жили сразу во многих местах! И нужно помнить еще один важный факт: мысленный образ мифаго создается всем населением… и даже когда он больше не нужен, все равно он остается в нашем коллективном подсознании и передается через поколения.

– И измененная форма мифаго, – сказал я, пытаясь определить, правильно ли я понял отрывистые заметки отца, – основана на архетипе, архаическом первоначальном образе, который отец назвал Урскумуг и из которого вышли все более поздние формы. И он пытался поднять Урскумуга из своего собственного имаго, подсознания…

– И не сумел, – добавил Кристиан, – но не от недостатка желания. Попытка убила его: настолько ослабила, что тело не выдержало. Однако ему удалось создать несколько более свежих адаптаций Урскумуга.

У меня осталось очень много вопросов, так много чего требовало прояснения. Но один был главным.

– Если я правильно понял заметки, то тысячу лет назад всей стране требовался герой, легендарная фигура, действовавшая ради правого дела. Неужели один человек может загореться таким же страстным порывом? Где он взял силу для такого взаимодействия? Безусловно, не из простого семейного разлада, который сам вызвал среди нас и в собственной голове. Он говорил, что создавал расстроенным умом и не мог правильно действовать.

– Если и есть ответ, – спокойно сказал Кристиан, – его можно найти только в лесу, возможно, на выгнутой поляне. В этих заметках старик пишет, что нужен период одинокого существования, медитации. Я уже год живу так, следуя его примеру. Он изобрел что-то вроде электрического мостика, который, как кажется, объединяет элементы из каждого полушария. Я много раз использовал его оборудование, с ним и без него. И я уже находил образы – предмифаго, – образовывавшиеся в моем периферийном зрении без сложной программы, которую он использовал. Он был первопроходцем; для тех, кто пойдет следом, взаимодействие с лесом должно быть проще. Кроме того, я моложе. Он чувствовал, что это важно. Он достиг некоторого успеха; со временем я рассчитываю полностью завершить его работу и поднять Урскумуга, героя первых людей.

– И для чего, Крис? – тихо спросил я, потому что не видел причины для такой опасной игры с древними силами, населявшими лес и человеческое сознание. Кристиана, очевидно, поглотила идея создания этих мертвых форм, мысль закончить дело, начатое стариком. Я читал дневник отца, говорил с Кристианом, но так и не понял, почему такое странное состояние природы может быть важно тому, кто изучает его.

Кристиан ответил не сразу. Но потом заговорил глухим голосом; признак неуверенности, он сам не был убежден в правоте своих слов:

– Ну, изучение самых ранних времен человечества, Стив. По этим мифаго мы можем много узнать о тех временах и о надеждах тех людей. Их стремления, мечты, культурная идентификация и так далее; нам непонятны даже их каменные памятники. Изучить. Установить связь через образы прошлого, живущие в каждом из нас.

Он перестал говорить, на мгновение наступила тишина, нарушаемая только тяжелым тиканьем часов.

– Ты меня не убедил, Крис, – сказал я, и тут мне показалось, что сейчас он взорвется от гнева: его лицо покраснело, тело напряглось; его взбесило мое спокойное отрицание его слов. Но огонь смягчился, и он только нахмурился, глядя на меня почти беспомощно.

– Что ты имеешь в виду, Стив?

– Прекрасно звучащие слова, произнесенные совершенно неубедительно.

Подумав мгновение, он признался, что в моих словах есть доля правды.

– Возможно, мое убеждение умерло, погребенное под… под чем-то другим. Гуивеннет. Она – основная причина, по которой я хочу вернуться.

Я вспомнил его бездушные слова, сказанные совсем недавно: «Она жила тысячи раз, и она никогда не жила». И внезапно я понял, и спросил себя, почему такой очевидный факт так упорно ускользал от меня:

– Она была мифаго. Только сейчас я это понял.

– Мифаго отца, – подтвердил Кристиан, – девушка из времен римлян, проявление богини земли, юная воинственная принцесса, которая, благодаря собственным страданиям, сумела объединить племена.

– Как королева Боадицея, – сказал я.

– Боудикка, – поправил Кристиан и покачал головой. – Боудикка – исторический персонаж, хотя многое в легенде о ней инспирировано мифами и легендами о Гуивеннет. И, кстати, о самой Гуивеннет не сохранилось ничего. В ее время и в ее культуре правила устная традиция. Не записано ничего; никто из римлян – или позднейших христианских хронистов – не упоминает о ней, хотя старик считал, что самые ранние рассказы о королеве Гвиневре могли, частично, опираться на эти забытые легенды. Она исчезла из памяти народа…

– Но не из скрытой памяти!

– Точно, – кивнул Кристиан. – Ее история очень стара и очень знакома. Легенды о Гвиневре выросли из историй о предыдущей культуре, возможно, даже из послеледникового периода или времени самого Урскумуга!

– И каждая из этих более ранних форм находится в лесу?

Кристиан пожал плечами:

– Старик ничего не говорил, не скажу и я. Но они должны быть там.

– И какая у нее история, Крис?

Он посмотрел на меня странным взглядом.

– Трудно сказать. Наш дорогой отец вырвал из дневника все страницы, на которых писал о ней. Я понятия не имею, почему и где он их спрятал. Я знаю только то, что он рассказал мне. Опять устная традиция. – Он улыбнулся. – Она была дочерью младшей из двух сестер, юной воительницы, изгнанной в тайный лагерь в диких лесах. Старшая сестра стала женой одного из захватчиков, но она оказалась бесплодной, воспылала ревностью к младшей и украла ее ребенка. Ребенка спасли девять ястребов, или что-то в этом роде, посланных отцом. Ее переносили из леса в лес, по всей стране, и опекал ее сам Владыка животных. Став взрослой и сильной, она вернулась, подняла призрака ее отца и изгнала захватчиков.

– Не слишком много, – заметил я.

– Только отрывок, – согласился Кристиан. – Есть еще что-то, о блестящем камне и долине, которая дышит. Но что бы старик ни узнал о ней или от нее, он уничтожил.

– И почему?

Кристиан какое-то время молчал, потом добавил:

– В любом случае легенды о Гуивеннет вдохновляли многие племена сопротивляться захватчикам: вождям Уэссекса, то есть бронзовый век, Стоунхендж и все такое; белгам, то есть железный век; или римлянам. – Какое-то мгновение его взгляд блуждал где-то далеко. – А потом она образовалась в этом лесу, где я нашел ее и полюбил. И она вовсе не была яростной; возможно, старик не верил, что бывают яростные, жестокие женщины. Он наложил на нее свою структуру, разоружил и оставил беззащитной в лесу.

– Сколько времени ты знал ее? – спросил я, и он пожал плечами.

– Не могу сказать, Стив. Как долго меня не было?

– Дней двенадцать. А что?

– Всего? – Он, казалось, удивился. – Для меня прошло около трех недель. Возможно, я знал ее очень недолго, но для меня это были месяцы. Я жил с ней в лесу, пытаясь понять ее язык, пытаясь научить ее понимать мой, разговаривая жестами и все-таки глубоко понимая ее. Но старик преследовал нас, даже там. Он не отставал – все-таки она была его девушкой, и он был очарован ею не меньше меня. Однажды я нашел его, истощенного и испуганного, наполовину похороненного под грудой листьев на самом краю леса. Я приволок его домой, и через месяц он умер. Вот что я имел в виду, когда сказал, что у него была причина напасть на меня. Я забрал Гуивеннет у него.

– И потом ее забрали у тебя. Стрелой.

– Да, спустя несколько месяцев. Я стал слишком счастлив, немного слишком самодоволен. Я должен был рассказать кому-то о своем счастье – ясно, что судьба этого не потерпела. Спустя два дня я нашел ее на поляне, умирающей. Может быть, она бы и выжила, если бы я смог помочь ей, не вынося ее из леса. Вместо этого я унес ее, и она умерла. – Он посмотрел на меня с печальным выражением, которое, однако, сменилось решимостью. – Но если я вернусь обратно в лес, быть может, я сумею породить ее мифообраз из своего подсознания… она будет несколько жестче, чем версия отца, но я опять обрету ее. Стив, если я буду искать, если найду энергию, о которой ты спрашивал, если проникну в самую глубокую часть леса, в центральный вихрь…

Я опять посмотрел на карту, на поле спиралей вокруг выгнутой поляны.

– И в чем дело? Ты не можешь найти ее?

– Она хорошо защищена. Я был недалеко, но не смог перейти поле в двух сотнях ярдов от поляны. Я обнаружил, что хожу кругами, хотя был убежден, что иду прямо. Я не смог войти, и то, что там, внутри, не может выйти. Все мифаго привязаны к своим местам возникновения, хотя Сучковик и Гуивеннет могут ходить в любой уголок леса и даже на край пруда.

Но это же неправда. И порука – моя бессонная ночь.

– Один из мифаго выходил из леса, – сказал я. – Высокий человек с невероятно ужасной собакой. Он вошел во двор и съел кусок поросенка.

Кристиан пораженно посмотрел на меня.

– Мифаго? Ты уверен?

– Ну, не очень. Я понятия не имел обо всем этом, пока ты мне не рассказал. Но он сильно вонял, был очень грязен, очевидно, жил в лесах много месяцев, говорил на странном языке и носил лук со стрелами…

– И бегал с охотничьей собакой. Да, конечно. Поздний бронзовый век или ранний железный, очень широко известная фигура. Ирландцы сделали из него Кухулина, своего национального героя, но он действительно один из самых могущественных мифаго, известных во всей Европе. – Кристиан нахмурился. – И все-таки я не понимаю. Год назад я видел его… и обошел стороной; он быстро таял, разлагался… и должен был быстро исчезнуть. Значит, что-то кормит этого мифаго, поддерживает его.

– Кто-то, Крис.

– Но кто? – И тут, похоже, его осенило, глаза слегка расширились. – Бог мой. Я. Мой собственный рассудок. Старику потребовались годы, и, как я думал, мне потребуется еще больше, значительно больше месяцев в лесах, в полном одиночестве. Но оно уже началось, мое взаимодействие с вихрем…

Он побледнел, подошел к своему посоху, прислоненному к стене, взял его и взвесил в руке. Потом внимательно оглядел его, касаясь пальцем отметок.

– Ты знаешь, что это означает, – тихо сказал он и, прежде чем я ответил, продолжил:

– Она вернется. Моя Гуивеннет. Быть может, она уже вернулась.

– Крис, не уходи немедленно. Подожди, отдохни.

Он опять прислонил посох к стене.

– Я не осмеливаюсь. Если она образуется как раз сейчас, она в опасности. Я должен идти. – Он посмотрел на меня и извиняюще улыбнулся. – Прости, брат. Не самое веселое возвращение на родину.

Пять

Вот так быстро, после краткого мига объединения, я опять потерял Кристиана. Он не мог много говорить, слишком поглощенный мыслью о Гуивеннет, одинокой, пойманной в лесу, и не хотел, чтобы я знал его планы и надежды; а быть может, он боялся потерять уверенность в своем безнадежном любовном предприятии.

Он собирал еду для похода, а я бродил по дому. Опять и опять он уверял меня, что уходит на неделю, самое большее на две. Если она в лесу, за это время он найдет ее; если нет, то он вернется и немного подождет, прежде чем попытается проникнуть в более глубокие области и сотворить свое собственное мифаго. Через год, сказал он, многие самые опасные мифаго растают, перестанут существовать, и она будет в безопасности. Откровенно говоря, мысли его были смутны, а его план – поддержать ее и дать ей действовать так же свободно, как и человеку с собакой, – не подтверждался ни одной записью в дневнике отца, но Кристиан не собирался сдаваться.

И если какой-нибудь мифаго способен избежать своей судьбы, то только та, которую он любит.

Внезапно у него появилась мысль, что я должен пойти с ним, по меньшей мере до поляны, на которой мы в детстве разбивали лагерь. Там я поставлю палатку, сказал он, и это может стать местом наших регулярных встреч и поможет ему сохранить чувство времени. А если я проведу в лесу побольше времени, то смогу встретить других мифаго и сообщить об их состоянии. Поляна, которую он имеет в виду, находится на краю леса, и там достаточно безопасно.

– А что, если мое сознание начнет творить мифаго? – сказал я.

Однако он уверил меня, что должно пройти много месяцев, прежде чем моя зона предмифаго пробудится и я начну их видеть периферийным зрением. Кроме того, он упрямо повторял, что, если я буду оставаться в этом районе достаточно долго, я в любом случае свяжусь с лесной страной, чья аура – по его словам – в последние годы распространилась намного ближе к дому.

Следующим утром мы вместе отправились по южной тропе. Над лесом висело бледное желтое солнце. Стоял холодный ясный день, в воздухе плыл отчетливый запах гари – на далеких фермах сжигали стерню летнего урожая. Мы шли молча, пока не дошли до мельничьего пруда. Я был уверен, что Кристиан войдет в лес именно здесь, однако он решил иначе, и весьма мудро – не из-за странного видения наших детских лет, но из-за болотистой почвы. И мы шли вдоль леса, пока граница лесной страны не стала достаточно тонкой; только здесь Кристиан свернул.

Вслед за ним и я нырнул в переплетение папоротника и крапивы, стараясь выбирать самую легкую дорогу и радуясь тяжелому спокойствию. Здесь, на краю, росли самые маленькие деревья, но уже через сотню ярдов появились огромные сучковатые дубы, полые и наполовину мертвые – от возраста; они едва не стонали под весом ветвей, их извивавшиеся корни торчали из земли. Местность слегка поднималась, густой подлесок время от времени прерывался выветрившимися пластами серого известняка, покрытого лишайниками. Мы перевалили через гребень, и лес слегка изменился. Он казался темнее и каким-то более живым; резкие трели сентябрьских птиц сменились на более редкие, чуть ли не мрачные песни.

Кристиан уверенно шел через заросли репейника, я устало тащился следом, и скоро мы оказались на большой поляне, где много лет назад обычно разбивали лагерь. Над окрестностями возвышался один воистину высокий дуб, и мы с улыбкой нашли следы инициалов, которые когда-то на нем вырезали. В его ветвях мы устраивали наблюдательный пункт, но из него было не слишком много видно.

– Ну, как я выгляжу, соответствующе? – спросил Кристиан, широко раскидывая руки в стороны. Я усмехнулся: он, одетый в плащ, держащий в руке посох с вырезанными на нем рунами, выглядел намного менее странно и более подходяще этому месту.

– Ты стал похож на кого-то. Даже не знаю, на кого.

Он оглядел поляну.

– Я постараюсь возвращаться сюда так часто, как только смогу. Если что-нибудь случится, я передам тебе сообщение; а если не смогу найти тебя, оставлю какой-нибудь знак, чтобы ты знал…

– Ничего не может случиться, – улыбнулся я. Конечно, он не хотел, чтобы я шел с ним дальше поляны, и меня это вполне устраивало. Мне было не по себе, как-то холодно, спину колол чей-то подозрительный взгляд. Кристиан заметил мое состояние и согласился, что тоже чувствует присутствие леса, тихое дыхание деревьев.

Мы крепко пожали друг другу руки и неловко обнялись; он повернулся и пошел во мглу. Какое-то время я смотрел, как он уходит, потом слушал, и только когда исчезли все звуки, установил маленькую палатку.

В сентябре по большей части стояла холодная и сухая погода; унылый медленный месяц. Я работал в доме, читал записки отца (но скоро устал от повторяющихся мыслей и образов) и все реже и реже ходил в лес и сидел рядом с маленькой палаткой, или в ней, прислушиваясь к любому звуку и ругая комаров, облюбовавших ее, и пытаясь заметить любой намек на движение.

С октябрем пришли дожди и внезапное, почти испугавшее меня понимание, что Кристиана нет уже почти месяц. Время промелькнуло, однако я не беспокоился о Кристиане: он знает, что делает, и вернется, когда будет готов. Однако за все это время я не получил от него ни малейшего знака. Наверняка он мог найти время зайти на поляну и оставить знак, что все в порядке.

Вот тут я забеспокоился о нем больше, чем стоило. Как только дождь прекратился, я забрался в лес и остаток дня прождал под несчастным дырявым пологом. Я видел зайцев и лесную сову и слышал, как где-то в лесу что-то движется; однако никто не ответил на мой крик:

– Кристиан, это ты?

Ощутимо похолодало. Я проводил все больше времени в палатке и сшил себе спальный мешок из одеял и разорванного непромокаемого плаща, который я нашел в погребе Оук Лоджа. Я зашил щели в палатке, принес запас еды, пива и сухое дерево для костра. Примерно в середине октября я заметил, что не могу провести дома и час, как становлюсь беспокойным и нервным, и успокаиваюсь только на поляне, сидя в палатке с ногами крест-накрест и глядя в лесную мглу. Несколько раз я даже решался на длинные и довольно нервные путешествия поглубже в лес, но мне очень не понравилось ощущение неподвижности, охватывавшее меня там, и, конечно, покалывание кожи – как будто на меня все время глядели сотни невидимых глаз. Расстроенное воображение, конечно, или чересчур хорошее ощущение лесных животных; однажды я даже с криком побежал в чащу – мне показалось, что там скрючился наблюдатель. Увы, оттуда выпрыгнула только рыжая белка и в панике бросилась по потревоженным веткам на родной дуб.

Где Кристиан? Я написал несколько записок и прикрепил их так далеко в лесу, как только мог. И с удивлением заметил, что если иду слишком далеко по большой лощине, которая постепенно растворялась в лесу, то через несколько часов внезапно опять оказываюсь на поляне, рядом с палаткой. Сверхъестественно, да, и жутко раздражающе. Только теперь я начал понимать раздражение Кристиана; похоже, в этой чаще действительно невозможно идти напрямик. Возможно, однако, что здесь действует какая-то сила, которая отправляет захватчика обратно, наружу.

Пришел ноябрь, и стало по-настоящему холодно. Время от времени шел пронизывающий холодный дождь, а ветер пробивался через плотную листву, любую одежду и плащ и холодил тело до костей. Я чувствовал себя несчастным, а вылазки на поиски Кристиана только разочаровывали и злили меня. Я охрип от криков, кожа покрылась волдырями и шрамами от попыток взобраться на деревья. Я потерял чувство времени и однажды с ужасом сообразил, что провел два или три дня в лесу, не возвращаясь домой. Оук Лодж заплесневел и опустел. Я там ел, мылся, отдыхал, но как только слегка приходил в себя, мысли о Кристиане, беспокойство за него брали надо мной верх и тащили меня обратно на поляну, как будто я был металлом, притягиваемым к магниту.

Я начал подозревать, что с ним случилось что-то ужасное или, возможно, естественное: в лесу могли быть вепри, один из них мог ранить его, и он мертв – или с трудом тащится из самого сердца леса к опушке, не в силах позвать на помощь. А возможно, на него упало дерево; или однажды он заснул в холоде и сырости и утром не проснулся.

Я изо всех сил искал любые следы, его тела или его самого, и не нашел ничего, кроме следа какого-то крупного животного и отметин – похоже от зубов – на низких ветках и стволах некоторых дубов.

Однако мое настроение улучшилось, и к середине ноября я уже был полностью уверен, что Кристиан жив, но пойман в ловушку где-то в осеннем лесу.

В первый раз за две недели я сходил в город, купил еды и последние газеты у владельца крошечного газетного киоска. Пробежав глазами первую страницу местного еженедельника, я обнаружил маленькую заметку, в которой говорилось, что во рву одной из ферм рядом с Гримли нашли сгнившие тела человека и ирландского волкодава. Следов насилия найдено не было. Я не испытал ничего, кроме странной холодности и сочувствия к Кристиану: очевидно, его мечта о свободе для Гуивеннет так и останется мечтой; безумная надежда, обреченная на неудачу.

За все это время я видел только двоих мифаго, совершенно непримечательных. Один раз человек, скорее похожий на тень, огибал поляну; увидев меня, он убежал в темноту, постукивая короткой палкой по стволам деревьев. И однажды я увидел Сучковика, который пришел на берег мельничьего пруда и стоял среди деревьев, глядя на навес для лодок. Я, незаметно для него, следил за ним, без страха, скорее слегка робея.

И только после этой встречи я сообразил, насколько чуждым был лес для мифаго и насколько чужды были мифаго для леса. Эти существа, попавшие в далекое от себя время, эхо прошлого, обладали жизненными навыками, языком и некоторой жестокостью, полностью неподходящими для истерзанного войной мира образца 1947 года. Ничего удивительного, что ауру лесного мира наполняло чувство одиночества, которое вселилось в отца, потом в Кристиана и обязательно заползет в меня, если я дам поймать себя в ловушку.

В это время у меня начались галлюцинации. Исключительно в сумерках, когда я глядел в лес, я что-то видел краем глаза. Сначала я решил, что это усталость или воображение, но потом вспомнил отрывки из дневника отца, в которых он описывал зону предмифаго и начальные образы, всегда появлявшиеся на периферии зрения. Я испугался, не желая признавать, что во мне могут находиться такие создания, что мое подсознание начало взаимодействовать с миром леса намного раньше, чем предполагал Кристиан; однако довольно скоро успокоился и попытался рассмотреть их. И, конечно, не сумел. Я чувствовал движение, краем глаза видел какие-то человекоподобные тени, но так и не сумел рассмотреть их полностью: то ли они еще были очень слабы, то ли мое сознание не могло управлять их появлением.

24 ноября я вернулся в Оук Лодж и провел несколько часов, отдыхая и слушая радио. Налетела гроза, и я смотрел на льющиеся струи дождя и тьму, холодный и несчастный. Однако, как только воздух прояснился и облака разошлись, я набросил на плечи плащ, вернулся на поляну и был потрясен тем, что произошло с палаткой.

Она была уничтожена, а содержимое разбросано по поляне и втоптано в мокрый дерн. Кусок веревки свисал с весьма высокой ветки дуба, а земля вокруг была изрыта так, как если бы на ней сражались. И еще я увидел странные следы, круглые и расщепленные, как от копыт. Кем бы ни была эта тварь, она разорвала полотно на клочки.

И тут я почувствовал, что лес как будто замолчал и внимательно смотрит на меня. Каждый волосок на моем теле встал, а сердце забилось так сильно, что, подумал я, грудь сейчас разорвется. Пару секунд я постоял над разоренной палаткой, и тут на меня обрушилась волна паники, голова закружилась; лес, казалось, наклонился ко мне. В ужасе я бросился прочь, не разбирая дороги, проскользнув между двумя толстыми дубами. И только пробежав несколько ярдов через лесную мглу, сообразил, что бегу от опушки. Кажется, я закричал, повернулся и помчался обратно.

В дерево рядом со мной тяжело вонзилось копье, и я ударился о черное древко раньше, чем смог остановиться; сильная рука схватила за плечо и прижала к дереву. Я в ужасе закричал, глядя на покрытое грязью грубое лицо напавшего на меня человека. Он в ответ заорал на меня:

– Замолчи, Стив! Ради бога, замолчи!

Моя паника улеглась, я перестал кричать и только хныкал, глядя на разозленного человека, державшего меня. На Кристиана. Сообразив это, я громко, с облегчением рассмеялся и долгие мгновения не замечал, насколько он изменился.

Он посмотрел на поляну.

– Немедленно уходи, – сказал он и, прежде чем я успел ответить, побежал к палатке, таща меня за собой.

На поляне он заколебался и оглядел меня. На его покрытом грязью и листьями лице не было и подобия улыбки. Глаза, суженные и в морщинах, горели, волосы стали скользкими и колючими. Всю его одежду составляли набедренная повязка и изодранная кожаная куртка, не защищавшая от холода. В руке он держал три остроконечных копья. От скелетоподобной худобы не осталось и следа. Он стал мускулистым и твердым – человек с широкой грудью и толстыми руками и ногами, боец, готовый немедленно сражаться.

– Уходи из леса, Стив, и, бога ради, не возвращайся назад.

– Что с тобой произошло, Крис?.. – Он только покачал головой и потащил меня к южной тропе.

И мгновенно остановился, напряженно вглядываясь во мглу.

– Что там, Крис?

Но тут я тоже услышал. Что-то очень тяжелое пробиралось к нам через папоротник и деревья, давя все на своем пути. Я проследил взгляд Кристиана и увидел вдали чудовище: вдвое больше человека, хотя и человеческое по форме, сгорбленное, черное, как ночь, но с большим белым пятном на месте неразличимого лица.

– Бог мой, он вырвался! – сказал Кристиан. – И он между нами и опушкой.

– Кто это? Мифаго?

– Мифаго, – быстро ответил Кристиан, повернулся и побежал обратно через поляну. Я помчался за ним, и внезапно усталость куда-то исчезла.

– Неужели Урскумуг? Этот? Нет, это же не человек… животное. Человек не может быть таким высоким.

Оглянувшись на бегу, я увидел, как чудовище достигло поляны и помчалось с такой скоростью, что мне показалось, будто я смотрю замедленную съемку. Оно нырнуло в лес сразу за нами и опять растаяло во тьме; но сейчас оно бежало, петляя между деревьями, преследуя нас и нагоняя, с невероятной скоростью.

Внезапно из-под меня ушла земля, и я тяжело упал в глубокую яму, брошенный туда Кристианом, который прыгнул за мной, быстро закидал нас обоих терновником и уселся, прижав палец к губам. Я едва различал силуэт брата в этой темной дыре, но слышал, как шаги Урскумуга затихают вдали.

– Он ушел? – прошептал я.

– Конечно, нет, – ответил Кристиан. – Он ждет, слушает. Он уже два дня преследует меня, от самых глубоких областей. И он не сдастся, пока я жив.

– Но почему, Крис? Почему он пытается убить тебя?

– Это мифаго старика. Он возродился в самом сердце леса, но был слаб и не мог оттуда выйти, пока я не появился и не дал ему еще больше силы. Старик создал его из своего собственного сознания, своего эго. И, бог мой, Стив, он настолько ненавидел нас, что передал эту ненависть Урскумугу.

– И Гуивеннет… – сказал я.

– Да… Гуивеннет… – эхом отозвался Кристиан, говоря необычайно мягко. – Так он думал отомстить мне. Если бы я дал ему хотя бы полшанса…

Он привстал и вгляделся во тьму через ветки терновника. Я слышал далекое непрерывное движение, и мне показалась, что я различаю внутри его слабый звериный рев.

– Но он же не сумел создать этот мифаго.

– Он сам так думал, – ответил Кристиан. – Интересно, что бы он сделал, если бы увидел свое творение. – Он опять присел. – Эта тварь, она как вепрь. Частично вепрь, частично человек, есть и элементы других диких зверей. Она ходит прямо, но бегает, как ветер. И раскрасила лицо белым, чтобы походить на человека. Не представляю, из какого она века, но в одном я уверен: она жила задолго до человека – во всяком случае, того, кого мы называем «человеком»; она происходит из времени, когда человек и природа были близки до неразличимости.

Он коснулся моей руки, очень неуверенно, как если бы боялся связаться с тем, от чего ушел так далеко.

– Ты сейчас побежишь, – сказал он, – и беги прямо к опушке. И, выйдя из леса, ни в коем случае не возвращайся. А я… увы, мне уже не выйти. Меня держит в лесу что-то в моем сознании, как если бы я сам стал мифаго. Не возвращайся, Стив. Долго. Очень долго.

– Крис… – начал было я, но опоздал. Он выпрыгнул из ямы и побежал прочь. Спустя несколько мгновений у меня над головой промелькнул огромный силуэт, гигантская черная нога приземлилась в нескольких дюймах от моего застывшего тела и исчезла в долю секунды. Я выбрался из ямы и побежал. На бегу я оглянулся и увидел, что тварь, услышав меня, тоже оглянулась. Какое-то мгновение мы глядели друг на друга, а потом оба помчались в лес, в разные стороны. Но за это время я успел рассмотреть лицо, нарисованное на черной морде вепря.

Урскумуг открыл рот и заревел, и, казалось, отец злобно посмотрел на меня.

Часть вторая

Охотники в глуши

Один

Однажды утром, ранней весной, я обнаружил пару зайцев, свисавших с крюка в кухне; на желтой стене под ним была нацарапана буква «К». Подарок повторился спустя две недели, но потом ничего, много месяцев.

И все это время я не заходил в лес.

За долгую зиму я раз десять перечитал дневник отца, столь же глубоко изучив тайну его жизни, как он сам изучил тайну бессознательной связи с первобытным миром леса. В его беспорядочных записях я нашел много рассуждений об опасном чувстве, которое – однажды – он назвал «мифологическим идеалом эго»: такое состояние ума создателя, которое может повлиять на форму и поведение создаваемых мифаго. Отец осознавал опасность, но, спросил я себя, полностью ли понимает Кристиан тонкие оккультные процессы, протекающие в лесу. Из темноты и боли отцовского сознания торчала только одна нить – девушка в зеленой тунике, обреченная на беспомощность в лесу, что противоречило ее естественной форме. Однако теперь – если она появится снова – ею будет управлять сознание Кристиана, а у него нет предвзятых идей о женской силе или слабости.

Так что встретятся два совсем разных человека.

Сам дневник ошеломил и опечалил меня. В нем много говорилось о годах до войны, о нашей семье, Крисе и обо мне самом; как если бы отец все время наблюдал за нами и был очень близок к нам, по-своему. Но тем не менее он был холоден и оторван от нас. Я полагал, что он ничего не знает обо мне и считает досадной помехой своей жизни, жужжащим насекомым, от которого резко отмахивался, почти не замечая. Ничего подобного: он знал обо мне все и записывал каждую игру, каждую прогулку в лес и влияние, которое они оказали на меня.

Одно происшествие, записанное коротко и наспех, заставило меня вспомнить тот длинный летний день. Мне было лет девять-десять, и еще там была лодка, которую Крис сделал из куска упавшего бука, а я раскрасил. Лодка и текущий через всю лесную страну ручей, который мы называли говорливым ручьем. Невинная детская забава, и все это время отец оставался темной мрачной тенью, наблюдавшей за нами из окна своего кабинета.

Тот день начался с великолепного веселого восхода, и, проснувшись, я увидел Криса, скорчившегося на ветвях бука за окном моей спальни. Я тоже залез туда, в одной пижаме, и мы какое-то время сидели в нашем убежище, глядя на далеких фермеров, копошащихся на своей земле. В доме что-то двигалось – наверно, сегодня уборщица явилась пораньше, чтобы использовать прекрасный летний день.

У Криса уже был кусок дерева, имевший форму корпуса маленькой лодки. Мы какое-то время говорили об эпическом путешествии по реке, потом залезли обратно в дом, оделись, вырвали завтрак из рук заспанной мамы и побежали в сарай. Быстро вырезав мачту, мы прикрепили ее к корпусу. Я выкрасил лодку в красный цвет и намалевал наши инициалы по обеим сторонам от мачты. Бумажный парус, немного тряпок – и великое судно было готово к спуску на воду.

Мы выбежали со двора и побежали по краю молчаливой лесной страны, пока не нашли место, где можно было торжественно спустить корабль на воду.

Я вспомнил, что тогда стояли последние дни июля, тихие и жаркие. Вода в ручье стояла низко, берега были крутыми и сухими, усеянными овечьим пометом. Вода слегка отливала зеленым – растения росли из-под камней и грязи на дне. Но поток, хотя и медленный, был достаточно сильным; ручей петлял через поля, между обожженными молнией деревьями, нырял в густой подлесок и проходил под разрушенными воротами, заросшими травой, терновником и кустарником. В свое время их поставил фермер Альфонс Джеффрис; они должны были остановить «сорванцов», вроде Криса и меня, потому что за воротами поток расширялся и становился более опасным.

Но ворота сгнили, и под ними была большая дыра, в которую легко мог пройти корабль нашей мечты.

Крис с большими церемониями поставил модель на воду.

– Да поможет бог всем, кто поплывет на нем, – торжественно сказал он, а я добавил:

– Да пройдешь ты благополучно через все великие испытания. Храни, Господь, крейсер Его величества «Путешественник»! (Мы позаимствовали имя, очень подходящее, из нашего любимого комикса.)

Крис отпустил руку. Кораблик завертелся, закружился, его подхватило течение, и он поплыл от нас. К моему разочарованию, он не поплыл как настоящий, но слегка наклонился на сторону, поднимаясь и опускаясь на волнах. Но было так захватывающе смотреть, как крошечный «Путешественник» направляется к лесной стране. Наконец, прежде чем исчезнуть за воротами, он опустился поглубже в океан, мачта, казалось, увернулась от барьера, и он исчез из виду.

Теперь началось настоящее приключение. Мы помчались по краю леса – длинный путь, через частные поля, высокую спелую пшеницу, потом вдоль заброшенной железнодорожной колеи и через пастбище с коровами. (Бык пасся в самом уголке. Он посмотрел на нас и фыркнул, но не стал нападать – он был в хорошем настроении.)

Мы пробежали через фермы и оказались на северном краю леса; здесь говорливый ручей становился шире и мельче.

Мы уселись и стали ждать наш корабль, надеясь приветствовать его счастливое возвращение домой.

Весь этот долгий полдень, пока мы играли на солнце и вглядывались в лесную тьму, я представлял себе, как наше крошечное судно встречается со странными животными и преодолевает речные пороги и водовороты. Я почти видел, как храбро оно сражается со штормовым морем, обгоняет выдр и водяных крыс, которые высоко поднимались над его фальшбортами. Именно ради этого мысленного путешествия мы и затеяли все это дело, ради драматических образов, вдохновленных путешествием простой лодочки.

Я бы так хотел увидеть, как он выплывает из говорливого ручья! Мы бы с жаром стали обсуждать его курс, путешествие и опасные приключения!

Но кораблик так и не появился. И нам пришлось заглянуть в глаза грубой действительности: где-то в темной чаще модель налетела на корягу, где и осталась, чтобы постепенно сгнить и опять вернуться в землю.

Домой мы шли уже в сумерках, ужасно разочарованные. Каникулы начались с несчастья, но вскоре мы полностью забыли о корабле.

Спустя шесть недель, прямо перед долгой поездкой на автомобиле и поезде в школу, Кристиан и я вернулись к северному краю лесов, на этот раз гуляя с двумя спаниелями тети Эди. Тетушка была таким испытанием, что мы с радостью хватались за любой предлог, лишь бы убежать из дома. Даже в такую мрачную и дождливую сентябрьскую пятницу.

Мы подошли к говорливому ручью и там – к нашему удивлению и восторгу – увидели крейсер «Путешественник», гордо несшийся по течению: после августовских дождей вода стояла высоко. Корабль уверенно прыгал с волны на волну, каждый раз выпрямляясь, и быстро проплыл мимо нас, собираясь исчезнуть вдали.

Мы побежали вдоль берега ручья, собаки яростно тявкали, с наслаждением бегая с нами наперегонки. Наконец Кристиан догнал модель, бросился в воду и схватил корабль.

Он стряхнул с него воду и высоко поднял вверх, его лицо сияло от удовольствия. Я, тяжело дыша, подбежал к нему, осторожно взял кораблик и осмотрел. Парус не пострадал, инициалы тоже. Маленькое судно нашей мечты выглядело точно таким же, как в то мгновение, когда мы спустили его на воду.

– Наверно, застряло, – сказал Кристиан, – потом вода поднялась и освободила его.

И какое другое объяснение можно было придумать? И тем не менее вот что написал отец в дневнике той же ночью:

Даже в самых далеких от центра областях леса время значительно искажается. Во всяком случае, я так считаю. Аура первобытной лесной страны изменяет обычное пространство-время. Кстати, мальчики поставили эксперимент, запустив модель в ручей, который течет – по-моему – вдоль края леса. Ей понадобилось шесть недель, чтобы пересечь внешние зоны; и она проплыла не больше мили. Шесть недель! Если, как предполагает Уинн-Джонс, время и пространство удлиняются в более глубоких зонах – и чем глубже, чем больше, – кто может сказать, какие странные ландшафты там можно найти?

Большую часть длинной дождливой зимы, начавшейся после исчезновения Кристиана, я провел в темной промозглой комнате в задней части дома, кабинете отца, среди книг и образцов пород. Странно успокоившийся, я часами сидел за столом, не читая и даже не думая, только глядя перед собой, как будто чего-то ожидая. Иногда, чуть ли не с раздражением выныривая из бездумных мечтаний, я отчетливо видел странность моего поведения. Всегда надо было писать и отвечать на письма, главным образом посвященные финансам, потому что деньги, на которые я жил, быстро таяли, и у меня осталась совсем небольшая сумма, всего на несколько месяцев уединенной жизни. Но я никак не мог сосредоточиться на таких обыденных делах. Недели шли, Кристиан все не появлялся, а ветер и дождь, как живые, бились о стекло французских окон, почти призывая меня последовать за братом.

Но я слишком боялся. Да, я знал, что зверь преследует Кристиана в глубинах райхоупского леса и, скорее всего, опять отвергнет меня; и все-таки я содрогался от одной мысли о встрече с ним. Тогда я, обезумевший и напуганный, шатаясь, вернулся домой и с тех пор не осмеливался заходить внутрь, но ходил вдоль края, зовя Кристиана и надеясь – всегда надеясь! – что он внезапно появится опять.

Сколько времени я провел, глядя на часть леса, видимую из французского окна? Часы? Дни? Или недели? Дети, фермеры, работники с ферм; иногда я видел их – фигуры, бредущие через поля, огибающие деревья или идущие напрямик через поместье. И каждый раз, при виде человека, у меня замирало сердце… только для того, чтобы через мгновение ровно и разочарованно забиться.

В несчастном Оук Лодже, мокром и ужасно пахнувшем, не было никого более несчастного, чем его единственный беспокойный обитатель.

Я обыскал кабинет, проверил каждый дюйм пола и стен. И вскоре собрал странную коллекцию предметов, на которые в прошлые годы даже не обратил бы внимание. Наконечники стрел и копий, из камня и бронзы; отец буквально набил ими ящик стола, так много их было. Бусинки, обработанные и отполированные камни, и целые ожерелья, некоторые сделаны из больших зубов. Два предмета из кости – длинные тонкие древки, с вырезанными на них узорами; я решил, что это метательные копья. Однако красивее всех была маленькая лошадь, вырезанная из кости: очень стилизованная, с удивительно жирным телом и тонкими изящными ногами. Дыра в шее указывала, что ее носили как серьгу. Царапины на ее боку представляли два человеческих силуэта in copula[9].

Эта лошадь заставила меня вспомнить короткую запись в дневнике:

Святилище Лошади все еще пусто, и я думаю, что это хорошо. Шаман вернулся в сердце леса, за огонь, о котором он говорил. Оставил мне подарок. Огонь озадачивает меня. Почему он так боится? Что за этим лежит?

Я обнаружил и «передний мостик», оборудование, которое использовал отец. Кристиан уничтожил все, что смог, разбив странную маску и изогнув различные электрические устройства. Странно, что брат сделал такое злое дело, и тем не менее я понимал почему. Кристиан ревновал к любому, пытавшемуся войти в страну, в которой он искал Гуивеннет, и не хотел, чтобы кто-нибудь другой пытался создавать мифаго.

Я закрыл обломки на ключ.

Отделавшись от навязчивой мысли о мифаго – и поздравив себя с этим! – я вновь зашел в имение Райхоуп. Все в поместье были рады мне, за исключением двух жеманных девочек-подростков, нашедших меня недостаточно аристократичным. Но капитан Райхоуп, семья которого владела этой землей сотни лет, дал мне цыплят на восстановление курятника, масло из собственных запасов и, самое лучшее, несколько бутылок вина.

Я чувствовал, что таким образом он пытается поддержать меня, помочь мне забыть последние трагические годы моей жизни.

Он ничего не знал о лесной стране, даже то, что по большей части никто не пытался ухаживать за ней. Только на юге фермеры иногда рубили деревья на шесты или ради древесины. Последняя запись о лесе, сохранившаяся в архиве семьи, была датирована 1722 годом и кратко сообщала:

Лес опасен. Часть, лежащая между Нижним Корчевьем и Вырубками, за полями Дайкели, очень заболочена; по ней бродят странные люди, знающие лесные дороги. У меня нет денег, чтобы избавиться от них, так что я приказал огородить место и вырубить деревья на юге и юго-западе, чтобы уменьшить лес. Ловушки поставлены.

В течение остальных двухсот лет семья предпочитала не замечать огромный дикий лес. Мне было трудно понять и поверить в это, но капитан Райхоуп даже не вспоминал об области, лежавшей между этими странно названными полями.

Для него это был «лес», люди избегали его, пользовались дорогами вдоль края, но никогда не заходили внутрь. «Лес» существовал. Всегда. И жизнь шла вне его.

Он показал мне запись от 1536 года – или, может быть, 1537-го, дата была неясно написана. Тогда семья Райхоуп еще не владела этой землей, и он просто хотел похвастаться намеком на знакомство с Генрихом Восьмым. Однако там говорилось и о странных особенностях райхоупского леса:

Его величество наслаждался охотой в компании четырех придворных и двух дам. Было выпущено четыре сокола. Король скакал по диким полям, радуясь опасной охоте и, ничего не боясь, проехал через подлесок. Он вернулся в Особняк только в сумерки, самолично убив оленя. В лесу Его величество говорил о призраках и повстречал фигуру, одетую на манер Робин Гуда, которая выпустила в него стрелу. Король пообещал поохотиться в поместье и в следующем сезоне.

* * *

Как-то раз, вскоре после Рождества, я варил для себя обед и внезапно ощутил рядом с собой движение. На мгновение я перепугался, сердце испуганно забилось, и я резко повернулся.

Никого. Однако движение осталось, мерцающее колебание на краю зрения. Я пробежал через весь дом, влетел в кабинет, уселся за стол и, тяжело дыша, вцепился в полированную деревянную столешницу.

Движение исчезло.

И тем не менее я явственно чувствовал присутствие, и чем дальше, тем больше. Мое сознание начало взаимодействовать с аурой лесной страны, и на краю зрения появились первые мифаго, беспокойные, плохо сформированные образы, которые, однако, жаждали моего внимания.

Отец использовал «передний мостик», странную машину, атрибут Франкенштейна, дававшую возможность его стареющему мозгу генерировать «сохраненные» мифы из подсознания. Его дневник, записи экспериментов с Уинн-Джонсом и слова Криса – все они намекали, что более молодой организм может взаимодействовать с диким лесом намного проще и быстрее, чем отец мог себе представить.

В кабинете я укрывался от этих галдящих устрашающих форм. Темные щупальца леса достигали передних комнат – кухни и столовой, – проходили через душную гостиную и пытались пробраться в кабинет, но что-то мешало их настойчивым попыткам.

Недели шли, и я стал меньше бояться образов в моем сознании. Они медленно материализовались и стали назойливой, но не опасной частью моей жизни. Я держался подальше от леса, не собираясь создавать мифаго, которые потом будут охотиться на меня. Я проводил много времени в городке неподалеку и ездил к друзьям в Лондон каждый раз, когда предоставлялась возможность. И я избегал встреч с семьей единственного друга отца, Уинн-Джонса, хотя во мне росло убеждение, что все равно придется его найти и поговорить о его исследованиях.

Наверно, я просто боялся; и все-таки, оглядываясь назад, я думаю, что страх был скорее результатом беспокойства и тревоги: я не понимал природу событий, происходивших с Кристианом. Он мог вернуться домой в любое мгновение. Я не знал, мертв ли он или полностью затерялся в лесу; и поэтому не хотел двигаться ни вперед, ни назад.

Полный застой; поток времени, текущий через дом, и каждый день одно и то же: еда, умывание, чтение; без направления, без цели.

Подарки брата – зайцы, инициалы – вызвали во мне что-то вроде паники. Только ранней весной я рискнул подойти к опушке леса и позвать Кристиана.

И лесная страна отозвалась! Гости из нее дважды посетили меня, что сильно повлияло на меня в последующие месяцы. Первый раз это случилось где-то в середине марта. Тогда мне показалось, что второй визит был значительно важнее, однако постепенно возросло и значение первого. Но в те холодные ветреные сумерки середины марта я посчитал загадочный визит чисто случайным, порывом холодного воздуха в теплый день.

Тот день я провел в Глостере, главным образом в банке, все еще управлявшем делами отца. Несколько очень трудных часов: все бумаги были на имя Кристиана, и никаких доказательств того, что брат согласился передать мне управление делами. Я вновь и вновь доказывал, что Кристиан затерялся в далеких лесах; меня вежливо слушали, но не понимали или не хотели понять. Все-таки они согласились оплатить некоторые неотложные счета, но моим финансам грозил полный крах, и без доступа к отцовскому счету мне опять пришлось бы пойти учиться. Когда-то я искал честной работы. Но не сейчас. Прошлое подчинило меня себе, и я хотел только сам управлять собственной жизнью.

Автобус опоздал, а потом мы медленно тряслись по Херефордширу, постоянно останавливаясь и пропуская стада овец, идущие по дороге. Только далеко после полудня я спустился с автобуса, сел на велосипед и проехал несколько миль от остановки до Оук Лоджа.

Дом встретил меня пронизывающим холодом. Я натянул толстый шетландский[10] джемпер и стал выгребать из камина оставшуюся со вчера золу. Дыхание замерзало на лету, я весь дрожал и только тут сообразил, что в середине марта не бывает таких сильных холодов. В комнате никого не было; через неплотно занавешенные окна виднелся сад, коричневые и зеленые пятна, медленно погружавшиеся в надвигавшиеся сумерки. Я зажег свет, обнял себя руками за плечи и быстро прошелся по дому.

Теперь сомнений не осталось. Холод, он был неестественным. По обе стороны дома лед, наросший изнутри, покрывал окна. Я поскреб его ногтем и через отверстие посмотрел на задний двор.

На лес.

Там что-то двигалось, что-то смутное и непонятное, чем-то похожее на предмифаго, хотя они, по-прежнему появлявшиеся на периферии зрения, давно перестали беспокоить меня. Далекое движение в лесу походило скорее на рябь, текущую среди деревьев и подлеска, как будто на заросших чертополохом полях, отделявших линию деревьев от края сада, появились быстро движущиеся тени.

Что-то там было, невидимое. Оно глядело на меня и медленно приближалось к дому.

Не зная, что делать, и в ужасе вообразив, что Урскумуг вернулся на опушку и ищет меня, я схватил тяжелое копье с кремневым наконечником, которое сделал в декабре. Грубый и примитивный способ защиты, но все лучше, чем бесполезное ружье. И как еще можно защититься от сверхпримитивных существ?

Скатившись по ступенькам, я почувствовал струю теплого воздуха на замерзших щеках, легкое прикосновение, как будто поблизости кто-то выдохнул. Тень, казалось, заколебалась надо мной, но быстро исчезла.

До кабинета навязчивая аура не добралась, возможно, не способная состязаться с могучим остатком интеллекта отца, его призраком. Через французское окно я внимательно разглядывал лесную страну, скребя по замерзшему стеклу; я видел то, что видел отец, испуганный и любопытный, навсегда завороженный загадочными событиями, происходившими за пределами понимания человека.

И я видел, как тени бросались к изгороди. Они сочились из страны леса, завивались и прыгали, серые призрачные силуэты, исчезавшие столь же стремительно, сколь быстро они появлялись, похожие на языки серого дыма. От деревьев и обратно к деревьям, рыская, ползя и стелясь по земле.

Один из завитков преодолел изгородь и потянулся к французским окнам, и я испуганно отшатнулся назад, когда на меня снаружи уставилось лицо, к счастью, быстро исчезнувшее. Сердце застучало как сумасшедшее, и я выронил копье. Потянувшись за ним, я услышал, как что-то с силой ударилось во французское окно. Дверь сарая с грохотом хлопнула, испуганные куры от ужаса закудахтали.

Однако я мог думать только об этом лице. Очень странное: человеческое, однако с некоторыми чертами, которые я бы назвал эльфийскими: раскосые глаза, полыхающий красным усмехающийся рот; ни носа, ни ушей; на щеки падает копна то ли шерсти, то ли остроконечных волос.

Озорное, злобное, веселое, пугающее…

Внезапно свет погас, ландшафт стал серым и мглистым; деревья завернулись в сверхъестественный туман, через который со стороны говорливого ручья пробивался жуткий свет.

Любопытство пересилило страх. Я открыл окна, вышел в сад и медленно пошел сквозь темноту к воротам. На западе, по направлению к Гримли, горизонт сиял. Я отчетливо видел силуэты фермерских домов, рощи и волнистые холмы. И на востоке, по направлению к особняку, тоже все было чисто. Только над лесом – и над Оук Лоджем! – колебалась угольно-черная пелена тьмы.

Появились элементали[11]; поднимаясь от земли, они кружились вокруг, трепетали надо мной и прикасались к коже, странно и громко смеясь. Я крутился, пытаясь обнаружить какую-нибудь рациональную форму в воздушных силуэтах и замечая лицо, ладонь или длинный изогнутый палец; изредка ко мне тянулся коготь, принадлежащий костистой лапе, но всегда отдергивался, не прикасаясь к коже. Видел я и женские силуэты, гибкие и чувственные. Но главным образом – гримасничающие лица, скорее эльфийские, чем человеческие: растрепанные, летящие волосы, сверкающие глаза, рты, разинутые в безмолвном крике. Мифаго? У меня не было времени на вопросы. Я чувствовал, как невидимые пальцы касаются моих волос, гладят кожу, тыкают в спину, щекочут под ушами. Тишину серых сумерек прерывали резкие взрывы воздушного смеха или странные крики ночных птиц с широкими крыльями и человеческими лицами, круживших надо мной.

Деревья на краю леса ритмично раскачивались; даже через нависший туман я видел в их ветвях смутные силуэты; призрачные тени гонялись друг за другом по лишенным солнечного света полям. Меня окружала огромная толпа веселящихся призраков!

Внезапно все исчезло; от говорливого ручья полился еще более сильный свет. Установилась боязливая холодная тишина. Стало настолько холодно, что у меня начало сводить мышцы. Свет шел уже от тумана и самой лесной страны, и я поразился до глубины души, когда увидел его источник.

Из-за деревьев выплыла ладья, ровно двигаясь против течения по слишком узкому для нее ручью. Она была выкрашена в яркие цвета, но свет шел от фигуры, гордо стоявшей на носу и сосредоточенно глядевшей на меня. Никогда не видел ничего подобного. Ладья, с высокими носом и кормой, шла под единственным парусом, установленным под углом; однако ни один порыв ветра не шевелил серое полотно и такелаж; на деревянном корпусе судна были вырезаны рунические символы и непонятные фигуры; на корме и носу стояли статуи в виде горгулий, и каждая из них, повернувшись, глядела на меня.

От человека шел золотой свет. Он глядел на меня из-под бронзового шлема с высоким красивым гребнем, полускрытым изогнутыми защитными пластинами. Развевающаяся борода – мелово-белая, с рыжими нитями – спускалась на широкую грудь. Он стоял наклонившись над поручнями корабля, узорчатый плащ бился вокруг его тела, свет, окружавший его, отражался от металлической брони.

Вокруг него резвились духи леса, и, похоже, именно они толкали корабль вперед по мелким водам ручья.

Целую минуту мы пораженно глядели друг на друга с расстояния ярдов в сто. Потом подул непонятно откуда взявшийся ветер и наполнил широкий парус ладьи; черный такелаж загудел, судно закачалось, и человек посмотрел на небо.

Вокруг него собрались темные создания ночи, плача и крича голосами природы.

Человек что-то бросил в мою сторону, потом поднял правую руку – универсальный знак признательности. Я шагнул было к нему, но меня ослепил внезапный порыв наполненного пылью ветра. Вокруг меня опять закружились элементали. Наконец, протерев глаза, я увидел, как золотое сияние медленно исчезает в лесу, корма стала носом, парус наполнился сильным ветром. И как бы я ни пытался, я не мог и шагу ступить через барьер, окружавший загадочного незнакомца.

Я смог двигаться только тогда, когда корабль исчез и темная пелена тумана унеслась прочь, как дым, разогнанный ветряной мельницей. Посветлело и потеплело. Я подошел к предмету, который бросил мне человек, и поднял его.

Это оказался лист дуба, размером с мою ладонь, сделанный из серебра, великолепная работа. Вглядевшись внимательнее, я увидел внизу его очертание головы вепря и вырезанную букву «К». В одном месте я увидел длинный тонкий разрез, как если бы здесь нож пронзил металл. Я содрогнулся, хотя тогда не понимал, почему вид талисмана наполнил меня страхом.

Потом я вернулся домой, думая об этом самом странном из всех мифаго, когда-нибудь появлявшихся из-за края леса.

Два

По земле текли потоки воды, но небо казалось слишком ясным для сильного ливня, извергавшегося с него. Я возвращался в Оук Лодж, идя по скользким и опасным полям. Дождь промочил насквозь мой пуловер и фланелевые штаны и холодил кожу. Он застиг меня врасплох: я возвращался из имения, где несколько часов работал в саду в обмен на баранью вырезку из их запасов.

Пробежав через сад, я закинул тяжелый кусок мяса в кухню; потом, стоя под дождем, снял с себя пропитанный водой джемпер. Воздух пах землей и лесом, и пока я стоял, раздеваясь, буря прошла и небо просветлело.

Сквозь облака прорвалось солнце, через несколько секунд на меня обрушилась волна тепла, и я вспомнил, что скоро май и лето совсем близко.

Вот тогда я и увидел следы резни около курятника. С холодящим сердце предчувствием я бросился к двери кухни…

Уходя, я закрыл ее, никаких сомнений. Но она уже была открыта, когда я избавлялся от мокрой одежды.

Выжав джемпер, я осторожно подошел к курятнику. Там лежали две куриные головы; их отрезали от тел ножом, и они все еще кровоточили. На смоченной дождем земле отчетливо виднелись следы маленьких ног, человеческие следы.

Войдя в дом, я сразу увидел, что кто-то хорошо повеселился в мое отсутствие. Гость открыл ящики кухонных столов и все буфеты и разбросал посуду и запасы еды; некоторые банки открыл и отведал начинку. Я прошел через все комнаты и везде видел грязные следы: в кабинете, в спальнях и гостиной.

В моей спальне следы остановились около окна. Фотографии меня, Кристиана и отца, стоявшие на бюро, были сдвинуты. Посмотрев их на свет, я заметил пятна грязи на рамках.

Следы пальцев и ног были маленькие, но не детские. Полагаю, что уже в это мгновение я понял, кем был мой загадочный гость, и почувствовал не страх, а скорее любопытство.

Она была здесь всего несколько минут назад. В доме крови не было, значит, она унесла следы своего налета с собой, и я ничего не слышал, пока шел через поля. Значит, ровно пять минут назад, ни больше ни меньше. Она вошла в дом под прикрытием дождя, осмотрела обстановку, потыкалась буквально во все комнаты и закончила тем, что отрезала головы двум моим драгоценным курам. Наверно, даже сейчас она смотрит на меня от края леса.

Надев новую рубашку и брюки, я вышел в сад и замахал руками, одновременно внимательно оглядывая густой подлесок, в укромных местах которого пряталось несколько тропинок в лес. И не увидел ничего.

И тогда я решил, что должен научиться возвращаться в лесную страну.

На следующий день, светлый и намного более сухой, я вооружился копьем и ножом, надел водонепроницаемый плащ и отправился на поляну, на которой разбил лагерь несколько месяцев назад. К моему удивлению, там не осталось ни следа от лагеря. Полотно палатки исчезло, банки и котелки были похищены. Я внимательно проверил всю поляну и нашел только согнутый колышек от палатки. И сама поляна очень изменилась: ее покрывали молодые дубки, не больше двух-трех футов в высоту. Их было слишком много – слишком много, чтобы выжить, слишком много, чтобы вырасти в этом месте за несколько месяцев.

Зимних месяцев!

Я попробовал дернуть одно деревцо: его корни уходили достаточно глубоко; я содрал себе кожу и ободрал мягкую кору, прежде чем сумел заставить растение отпустить землю.

Она не вернулась, ни в тот день, ни на следующий, но постепенно я убедился, что она навещает дом, по ночам. Из кладовки исчезала еда; всякие кухонные принадлежности лежали не на своих местах, а иногда она их заменяла. И время от времени по утрам в доме странно пахло: ни землей, ни женщиной, но – если вы можете представить себе такое странное сочетание – чем-то средним между ними. Сильнее всего пахло в коридоре; наверно, она там долго стояла, а ее странный эротический запах сочился в дом. И всегда на полу и ступеньках лестницы я видел грязь и разбросанные листья. Наверно, посетительница осмелела и, пока я спал, стояла в коридоре и смотрела на меня. Странно, но меня это не пугало.

Я попробовал установить будильник, и он действительно будил меня в разгар ночи; однако единственным результатом были беспокойная ночь и плохое настроение. В первый раз я проснулся и понял, что опоздал; едкий запах лесной девушки наполнял дом, волнуя меня до такой степени, что я почти стыжусь в этом признаться. Во второй раз она еще не появилась. В три утра в доме царила тишина и пахло только дождем; а еще репчатым луком, частью моего ужина.

И тем не менее я обрадовался, что встал так рано: моей воображаемой лесной нимфы не было, зато меня посетил кто-то другой. Едва я успел опять лечь, как в курятнике испуганно закудахтали куры. Я немедленно сбежал по лестнице вниз, взял масляную лампу и поднял ее повыше. И успел заметить два высоких неясных силуэта, по-видимому, человеческих. Потом стекло в лампе разбилось и пламя погасло. Уже утром я вспомнил, что слышал свист в воздухе от брошенного пращой камня; невероятный по точности выстрел.

Наступила темнота, и я смутно различил две фигуры. Они глядели на меня: лицо одной было вымазано чем-то белым, и, похоже, она была обнажена. Второй носил широкие штаны и короткий плащ; у него были длинные кудрявые волосы, но вполне возможно, что я их придумал. Каждый из них держал за шею еще живого цыпленка, заглушая крики птиц. Пока я смотрел, они свернули головы цыплятам, повернулись, пошли к изгороди и затерялись во тьме. Тот, который был в мешковатых штанах, перед уходом поклонился мне.

Я так и не спал до рассвета, сидел в кухне и бездумно щипал хлеб; заодно заварил и два чайника с чаем, которого не хотел. Только когда рассвело, я набрался храбрости и зашел в курятник. Осталось только две курицы, и они беспокойно бродили среди разбросанного зерна, почти зло кудахча.

– Я сделаю все, что смогу, – сказал я им. – И все-таки я чувствую, что вам суждена та же судьба.

Птицы равнодушно отошли от меня, чтобы, возможно, порадоваться своему последнему пиру.

Посреди сада вырос молодой дубок, дюйма четыре в высоту. Удивленный и очарованный, я все-таки вытащил его из земли. Заинтересовавшись способом, каким природа проникает на мою любовно охраняемую территорию, я обошел все свои поля, достаточно обеспокоенный, и внимательно осмотрел все, что выросло в последнее время.

Деревца появились на части сада, примыкающей к кабинету, и на заросшем чертополохом поле, связывавшем эту область с лесом. Их было больше сотни – каждый меньше шести дюймов в высоту, – вытянувшаяся по лужайке лента, которая вела от французских окон кабинета к воротам. Я вышел за ворота и заметил, что поле, за которым в последнее время никто не ухаживал, просто усеяно деревцами. Ближе к краю леса они становились выше, почти достигая моего роста. Я составил план этой деревянной ленты и с содроганием сообразил, что она похожа на завиток страны леса, сорок или пятьдесят футов шириной, устремленный к дому как какая-нибудь затхлая галерея.

Или как лесная ложноножка, пытающаяся затащить дом в ауру основного тела. Я не знал, оставлять ли деревца или уничтожить их. Но когда я попытался вытащить одно из них из земли, предмифаго на периферии моего зрения заметались как сумасшедшие. Так что я решил не трогать странные деревья. Их клин может добраться до дома, но, когда они вырастут побольше, их будет легко уничтожить, даже при нынешней ненормальной скорости роста.

Итак, гости регулярно посещают дом. Мысль об этом очаровала меня, хотя по позвоночнику и пробегал холодок страха; однако ужас быстро исчез, если вообще был: тот же самый быстро уходящий страх, как и тогда, когда я смотрел фильмы с Борисом Карлоффом или слушал истории о призраках по Би-би-си. Я стал частью загадочного процесса, охватившего Оук Лодж, и не мог отвечать банальностями на открытые знаки призрачного присутствия.

Но, возможно, правда была совсем простой: я хотел ее. Ее. Девушку из дикого леса, мысль о которой не давала жить брату и которая, я знал, уже навещала Оук Лодж в ее новой жизни. Возможно, многие из последующих событий были вызваны отчаянной потребностью в любви, необходимостью найти себе такое же лесное создание, как и Кристиан. Мне недавно исполнилось двадцать, и я никого не любил, за исключением физически привлекательной, но интеллектуально пустой девушки из французской деревни, в которой я жил после войны. Во всяком случае, я не испытывал с ней того единения души и тела, которое люди называют любовью. Кристиан нашел ее. Нашел… и потерял. И не было ничего удивительного в том, что я, одиноко живущий в милях от всех, только и думал о Гуивеннет и ее возвращении.

Наконец она появилась, уже не быстро исчезавший запах и грязные следы на полу. Она вернулась, женщина из крови и плоти, не боящаяся меня, но скорее заинтересованная и любопытная, как и я.

После полуночи прошло уже несколько часов. Она скорчилась на полу около кровати; бледный лунный свет отражался от ее сияющих волос и, когда она посмотрела на меня – нервно, как мне показалось, – тот же свет брызнул из ее глаз. Больше я ничего не разобрал: она встала в полный рост, и я мог видеть только ее гибкую фигуру, покрытую свободной туникой. В руке она держала копье, чей острый металлический наконечник едва не касался моего горла. И каждый раз, когда я пытался пошевелиться, она слегка тыкала меня им. Очень больно, и я не хотел таким образом закончить свою жизнь. Так что я продолжал лежать и слушать ее дыхание. Оно казалось немного нервным. Она пришла сюда… почему? Потому что искала. Единственное объяснение. Она искала меня, или что-то во мне. То же самое, что я искал в ней.

Он нее сильно пахло, как от тех, кто живет в лесу или в отдаленных безлюдных местах, там, где регулярное мытье считалось роскошью и запах так же безошибочно определял человека, как в наши времена стиль одежды.

А она пахла… землей. Да. А также острым, но не неприятным запахом своего пола, своими выделениями. А еще по́том, соленым и резким. Она подошла ближе, я посмотрел на нее, и мне показалось, что у нее рыжие волосы и жестокие глаза. Она сказала что-то вроде «Имма мич бас?». Потом повторила еще раз и еще.

– Не понимаю, – ответил я.

– Сефрахас. Ична вич ч’атаб. Мич ч’атабен!

– Не понимаю.

– Мич ч’атабен! Сефрахас!

– Я хотел бы понять, но не могу.

Наконечник вонзился глубже в мою шею, я вздрогнул и медленно поднял руку к холодному металлу. Очень аккуратно я отвел оружие от своего горла и улыбнулся, надеясь, что – даже в темноте – она заметит мою охотную покорность.

Из ее горла вырвался звук досады, или разочарования, я не очень понял. Я воспользовался возможностью и коснулся ее туники – очень грубая ткань, вроде дерюги, и пахнет кожей. Но одно ее присутствие подавляло. Я чувствовал ее дыхание – сладкое и слегка… возбуждающее.

– Мич ч’атабен! – опять сказала она, на этот раз разочарованно.

– Мич Стивен, – сказал я, надеясь, что встал на правильный путь, но она не ответила.

– Стивен! – повторил я и постучал себя по груди. – Мич Стивен.

– Ч’атабен! – настойчиво сказала она, и наконечник уколол тело.

– В кладовке есть еда, – предложил я. – Ч’атабен. Низен. Ступенен.

– Камчириош, – резко возразила она, и я обиделся.

– Я делаю все, что могу. Ты так и будешь тыкать в меня копьем?

Неожиданно она схватила меня за волосы, откинула мою голову назад и уставилась на меня.

И в следующее мгновение исчезла, беззвучно сбежав по ступенькам. Я быстро последовал за ней, но она летела, как ветер, и тут же затерялась в ночных тенях. Я встал около двери и уставился во тьму, пытаясь найти ее. Бесполезно.

– Гуивеннет! – крикнул я темноте. Как она сама называет себя? Или только тем именем, которое придумал для нее Кристиан? Я опять прокричал ее имя, каждый раз с другим ударением:

– Гуи́веннет! Гуиве́ннет! Вернись. Гуивенне́т! Вернись!

В предутренней тишине мой голос прозвучал громко и раскатисто, и эхо донесло его назад от мрачного леса. И тут я заметил, как в терновнике кто-то зашевелился, и замолчал на полукрике.

В бледном свете луны было трудно разобрать, кто там стоит, но я не сомневался, что это Гуивеннет. Она опять застыла, глядя на меня, и я вообразил, что ее заинтересовало собственное имя, произнесенное мной.

– Гуивеннет, – тихо повторила она, горловой, шипящий звук, что-то вроде «Гвин аив».

Я помахал ей рукой, прощаясь, и крикнул:

– Спокойной ночи, Гвин аив.

– Инос с’да… Стивв’н…

Тени опять поглотили ее, и на этот раз она не вернулась.

Три

День за днем я бродил по краю лесной страны, пытаясь проникнуть глубже, но не мог; какие бы силы ни защищали сердце леса, они глядели на меня с подозрением. Я запутывался в буйном подлеске, раз за разом натыкался на барьер из мшистых пней, покрытый терновником и совершенно непроходимый; или оказывался перед стеной из отполированных водой камней, темных и устрашающих, поднимавшихся из-под земли; по ним извивались узловатые, покрытые мхом корни огромных дубов, росших на них.

Как-то раз около мельничьего пруда я мельком увидел Сучковика. Рядом с говорливым ручьем, там, где вода бурлила под сгнившими воротами, я видел и других мифаго, осторожно скользивших по подлеску; они раскрашивали себя краской, и я не мог различить черты их лиц.

Кто-то выкорчевал дубы в центре поляны и устроил там огромный костер; помимо костей кроликов и цыплят, на покрытой чертополохом траве валялись осколки камня и кора молодых деревьев: здесь делали оружие, копье или стрелы.

Я сознавал, что вокруг меня кипит бурная жизнь, всегда невидимая, но слышимая; незаметные движения, внезапный быстрый полет, странные жуткие крики, похожие на птичьи, но, конечно, вышедшие из человеческого горла. Лес кишел созданиями, рожденными моим сознанием… или Кристиана; они, казалось, роились вокруг поляны – поток, по ночам выходивший из лесной страны и лившийся вдоль завитка, достигавшего кабинета.

Я страстно стремился проникнуть в лес поглубже, но меня постоянно отвергали. И это еще больше подстегивало мое любопытство; я создавал в воображении диких животных и странные пейзажи, лежащие за доступными мне двумя сотнями ярдов, как и во время вымышленных приключений «Путешественника».

Через три дня после первой встречи с Гуивеннет мне пришла в голову мысль посмотреть на более глубокие области леса с воздуха; не могу сказать, почему я не думал об этом раньше. Быть может потому, что поток обычной человеческой жизни далеко обтекал Оук Лодж, а в ландшафтах вокруг Райхоупа не было никаких примет машинной цивилизации, и я думал только в примитивных терминах: ходить, бежать, исследовать с земли.

И, конечно, несколько дней я слышал – а пару раз и видел – маленький моноплан, круживший над восточной частью лесов. Два дня подряд самолет – «Персиваль Проктор», я думаю, – подлетал близко к райхоупскому лесу, поворачивал и исчезал вдали.

Потом в Глостере, по дороге в банк, я опять увидел этот же самолет или, во всяком случае, очень похожий и узнал, что он взлетает с аэродрома в Маклестоуне и проводит геодезическую съемку города и всей области – около сорока квадратных миль – для Министерства жилищного строительства. Если бы мне удалось убедить экипаж «ссудить» мне кресло пассажира, я мог бы пролететь над страной дубов и увидеть сердце леса сверху; уж туда никакая сверхъестественная защита не дотянется…

У ворот на аэродром стоял сержант ВВС; он молча проводил меня к маленькой группе ниссеновских бараков[12], служивших офисами, пунктами управления и столовой. За оградой оказалось холоднее, чем снаружи. Неприятное ветхое место, никакой жизни, хотя где-то стучала пишущая машинка и слышался далекий смех.

На взлетной полосе стояли два самолета, один явно на ремонте. С юго-востока дул сильный ветер, и большая часть его свистела по углам маленькой тесной комнаты, куда привел меня проводник.

Человеку, который улыбнулся мне, было немного за тридцать: густые волосы, блестящие глаза и отвратительный след от ожога на подбородке и левой щеке. На нем был мундир и погоны капитана ВВС, однако он расстегнул воротник рубашки и надел легкие туфли вместо положенных тяжелых ботинок. У него был уверенный и беззаботный вид. Пожав мне руку, он, однако, нахмурился и сказал:

– Не уверен, что понимаю вашу просьбу, мистер Хаксли. Садитесь.

Я сел и уставился на очень подробную карту, расстеленную на его столе. Человека звали Гарри Китон, и, насколько я знал, во время войны он много летал. Шрам от ожога завораживал и одновременно ужасал, и он носил его с гордостью, как медаль, хотя гротескная отметка должна была мешать ему.

Я с любопытством разглядывал его, он с не меньшим смотрел на меня, и через несколько мгновений нервно засмеялся.

– Меня не каждый день просят ссудить самолет. Фермеры, иногда, если хотят посмотреть на фотографии своих домов сверху. И археологи, конечно. Эти всегда хотят закат или рассвет. Тени от солнца, понятно? Тогда лучше видны отметины на полях, старые фундаменты и все такое… но вы хотите пролететь над лесом… верно?

Я кивнул, хотя и не мог показать на карте, где находится имение Райхоуп.

– Это лес недалеко от моего дома, достаточно большой. Я бы хотел пролететь над его серединой и сделать пару фотографий.

Китон заметно помрачнел. Потом, однако, он улыбнулся и коснулся пальцем обожженной челюсти.

– В последний раз, когда я летал над лесом, по мне выстрелил снайпер – возможно, лучший выстрел в его жизни – и сбил меня. Это было в 43-м. Тогда я летал на «Лайсендере». Отличная машина, очень легкая в управлении. Но этот выстрел… прямо в топливный бак – и взрыв. Вниз на деревья. Мне еще повезло. Так что я не люблю лесов, мистер Хаксли. Но, будем надеяться, в вашем нет снайперов. – Он дружески улыбнулся, и я улыбнулся ему в ответ, не желая признаться, что не могу этого пообещать.

– Где в точности находится ваш лес? – спросил он.

– Он принадлежит имению Райхоуп, – ответил я, склонился над картой и мгновенно нашел имя. Однако, довольно странно, на карте не был указан лес, только прерывистая линия показывала границы огромного поместья.

Я выпрямился, и Китон как-то по-особому посмотрел на меня.

– Он здесь не отмечен, – сказал я. – Странно.

– Очень странно, – отозвался Китон таким тоном, как будто констатировал факт… или что-то знал.

– Насколько он велик? – спросил он, не сводя с меня взгляда.

– Очень большой. Периметр больше шести миль…[13]

– Шесть миль! – воскликнул он, потом слегка улыбнулся. – Да это не лес, а целая лесная страна!

Потом он замолчал, и я убедился, что он что-то знает о райхоупском лесе.

– Но вы наверняка уже летали недалеко от него. Вы же один из пилотов.

Он быстро кивнул и бросил взгляд на карту.

– Да. Вы же видели меня, верно?

– Верно, и вы подали мне мысль посмотреть на лес сверху. – Он ничего не ответил, только с хитрецой посмотрел на меня.

– Наверняка вы тоже заметили аномалию, – продолжил я. – И на карте ничего не обозначено…

Гарри Китон, не обращая внимания на намек на себя, поиграл карандашом. Внимательно изучив карту, он посмотрел на меня, потом опять на карту и сказал:

– Я не знал, что средневековый дубовый лес такого размера не нанесен на карту. Это окультуренный лес?

– Частично. Большая часть, однако, совершенно дикая.

Он откинулся на стуле; шрам от ожога слегка потемнел, и мне показалось, что он сдерживает растущее возбуждение.

– Это само по себе потрясающе, – сказал он. – Лес Дина тоже велик, конечно, но там лесников больше, чем кабанов. Однако в Норфолке есть дикий лес, я в нем был… – Он заколебался и слегка нахмурился. – Есть и другие – все маленькие, – которым разрешают быть дикими. Никто из них не тянет на лесную страну.

Мне показалось, что он едва сдерживается. Он опять изучил область поместья Райхоуп и, как мне показалось, почти неслышно прошептал: «Значит, я был прав…»

– Так вы можете помочь мне? – не выдержал я.

Китон подозрительно взглянул на меня:

– А почему вы так хотите полетать над ним?

Я начал было рассказывать ему, но оборвал себя.

– Мне бы не хотелось, чтобы об этом говорили…

– Я понимаю.

– Мой брат где-то там, внутри. Много месяцев назад он решил исследовать лес и до сих пор не вернулся. Я не знаю, жив ли он, но я хотел бы понять, можно ли его увидеть с воздуха. Я понимаю, что вам это кажется странным…

Китон погрузился в собственные мысли. Он побледнел, весь, за исключением шрама. Потом внезапно опять посмотрел на меня и тряхнул головой.

– Странным? Ну… да. Но я могу полетать там. Но вам это обойдется в приличную сумму. Все горючее за ваш счет.

– Сколько?

Надо было пролететь всего миль шестьдесят, но он назвал такую сумму, что у меня кровь отхлынула от лица. Но я согласился и с облегчением услышал, что больше ни за что платить не надо. Он сам полетит со мной, сфотографирует райхоупский лес и добавит к карте, которую составляет.

– Все равно это надо будет сделать, раньше или позже. Но я смогу полететь с вами только завтра, после двух часов дня. Согласны?

– Отлично, – ответил я. – Увидимся здесь.

Мы пожали друг другу руки. Уходя из офиса, я оглянулся. Китон неподвижно стоял у стола, глядя на карту; я заметил, что его руки слегка тряслись.

* * *

Раньше я летал только однажды, на старой, пробитой пулями «Дакоте». Мы летели четыре часа, через грозу, и в конце концов приземлились на взлетно-посадочной полосе в Марселе, на спущенных шинах. Я плохо помню, что там происходило, потому что был в полубессознательном состоянии. Меня эвакуировали с большими сложностями, туда, где я мог восстановиться после пулевого ранения в грудь.

Так что полет на «Персивале Прокторе» стал, можно сказать, моим первым небесным путешествием; и когда хрупкий самолетик накренился и почти подпрыгнул в воздухе, я покрепче вцепился в поручни, закрыл глаза и начал сражаться с желанием внутренностей выпрыгнуть из горла.

Не думаю, что когда-нибудь меня так тошнило, и я не понимаю, как я ухитрялся сидеть. Каждые несколько секунд самолетик встряхивало – Китон называл это термальным ударом, – и мое тело стремилось расстаться с желудком; невидимые пальцы хватали «Персиваль» и с ужасающей скоростью швыряли вверх или вниз. Крылья гнулись и скрипели. Клянусь, пока самолетик сражался с бездушной природой, я, несмотря на шлем и наушники, слышал жалобы алюминиевого фюзеляжа.

Мы сделали над аэродромом два круга, и только потом я рискнул открыть глаза. И я немедленно перестал понимать, где нахожусь, потому что в боковое окно увидел не далекий горизонт, а землю с фермами. Голова закружилась, к этому добавилась мысль, что я нахожусь на высоте несколько сотен футов над землей; ничего удивительного, что тело никак не могло совладать с силой тяжести. Потом Китон резко накренился вправо – приступ паники! – и самолет заскользил на север; яркое солнце мешало смотреть на запад, но, с трудом глядя через холодное, запотевшее от тумана стекло, я различал поля и группы блестящих белых зданий – деревушки и городки.

– Если вас затошнит, – голос Китона резанул по ушам, – рядом с вами есть кожаный мешочек, видите?

– Я в порядке, – ответил я, чувствуя рядом спасительный мешок. Самолет сражался со встречным ветром, и, казалось, какие-то мои части то поднимались к самому горлу, то опять падали, схваченные своими товарищами-органами. Я посильнее вцепился в мешок, рот наполнился противной едкой слюной, к горлу подкатила тошнота. И очень быстро – и очень униженно – я выплеснул содержимое желудка в мешок.

Китон громко засмеялся.

– Какая пустая трата продуктов, – заметил он.

– Зато теперь я чувствую себя лучше.

И я действительно почувствовал себя лучше. То ли я разозлился от собственной слабости, то ли помог пустой живот, но полет на высоте нескольких сотен футов над землей уже не казался таким ужасным. Китон проверял камеры, мало обращая внимания на полет. Полукруглый штурвал двигался сам по себе, и хотя гигантские пальцы продолжали бить по самолету, наклоняя его то влево, то вправо, а потом с ужасной скоростью кидая вниз, мы, похоже, держались заданного курса. Под нами убегали назад фермы, разделенные зелеными рощами; вдали извивалась грязная лента – приток Авона. Дымные тени облаков бежали по узору полей, все казалось ленивым, мирным и благодушным.

А потом Китон сказал:

– Черт побери, а это еще что?

Я посмотрел вперед, через его плечо, и увидел на горизонте тьму – начало райхоупского леса. Над ним висела огромная мрачная туча; казалось, что над лесом бушует гроза. И тем не менее небо было довольно ясным, и можно было видеть редкие летние облака, как над всей Западной Англией. Казалось, сама лесная страна источает из себя черную пелену, и, подлетев ближе, я почувствовал, что темнота проникла в наше настроение, наполнила нас смутным страхом. Китон что-то крикнул, наклонил самолет вправо, и мы полетели вдоль края леса. Я посмотрел вниз и увидел жалкое съежившееся здание с серой крышей – Оук Лодж; и вся местность выглядела темной и мрачной, а молодые дубы явственно вытянулись в сторону кабинета.

Сам лес выглядел перепутанным, густым и враждебным. Я ничего не видел сквозь переплетение листвы: ни единого просвета, только серо-зеленое море, волнующееся под ветром; для меня, непрошеного наблюдателя, лес выглядел одним организмом, почти живым, дышащим и беспокойно движущимся.

Китон облетел райхоупский лес по периметру, и мне показалось, что первобытный лес совсем не такой большой, каким я себе его представлял. Я заметил и говорливый ручей, беспорядочно вьющуюся ленту, серо-коричневую, но иногда искрившуюся под лучами солнца. Было видно место, где он втекал в лес, однако затем верхушки деревьев быстро закрывали его.

– Я собираюсь пересечь лес с востока на запад, – внезапно сказал Китон, самолетик накренился, лес встал дыбом перед моим завороженным взглядом и бросился на меня, потек подо мной, широко раскинулся передо мной.

В то же мгновение на нас обрушился ураганный ветер. Нос задрался вверх, и самолет едва не кувырнулся через хвост, но Китон сумел выровнять свой «Персиваль Проктор». С краев крыльев полился странный золотой свет, очертания пропеллера расплылись, как если бы мы влетели в радугу. Ветер раз за разом бил по нам справа, толкая самолет к краю леса и фермерским полям. Ветер засвистел – как будто завизжали баньши – настолько оглушительно, что Китон громко выругался от страха и ярости; но даже через наушники я едва слышал его!

Но как только мы вылетели за пределы лесной страны, тут же вернулась относительная тишина; самолет выровнялся, слегка спустился, и тут Гарри Китон, не сказав ни слова, заложил вираж, решив опять пролететь над лесом.

Я хотел было возразить, но мой язык прилип к гортани, и я уставился на стену тьмы перед нами.

Ветер, опять!

Самолет, шатаясь и петляя, пролетел несколько первых сотен ярдов над лесом, и тут свет нестерпимо вспыхнул, по крыльям пробежали крошечные молнии и прыгнули в кабину. Вой стал совершенно невыносимым, и я сам закричал в ответ, а на самолет посыпались такие удары, которые, я был уверен, разломают его, как детскую игрушку.

Сквозь мистический свет я увидел поляны, прогалины, речку… но сверхъестественные силы, стерегущие лесную страну, мгновенно затмили видение.

Внезапно самолет перевернулся колесами вверх. Я закричал, но остался сидеть в своем кресле: кожаный пояс не дал мне упасть на потолок. Самолет крутило снова и снова, Китон, ругаясь от неожиданности, отчаянно пытался выровнять его. Ветер уже не выл, а издевательски хохотал, и внезапно крошечный самолетик швырнуло на открытое пространство, дважды перевернуло, выровняло и опасно потянуло вниз, к земле.

Мы помчались над рощами, едва не задевая колесами вершины деревьев, над фермерскими домами и полями; мы бежали, как испуганные зайцы, подальше от райхоупского леса.

Наконец Китон успокоился, поднял самолет на тысячу футов и поглядел на далекий горизонт – туда, где окутанная тьмой лесная страна посмеялась над его самыми отчаянными усилиями.

– Не знаю, что это за дьявол, – прошептал он мне, – но сейчас я предпочитаю об этом не думать. Мы теряем горючее. Наверно, трещина в баке. Держитесь покрепче.

И самолет помчался на юг, к аэродрому. Приземлившись, Китон забрал свои камеры, предоставив меня самому себе; он сильно дрожал и, похоже, был рад избавиться от меня.

Четыре

Мое любовное приключение с Гуивеннет началось на следующий день, нежданно-негаданно…

Домой я вернулся только к вечеру, усталый и потрясенный, и тут же улегся спать. Несмотря на тревогу, я проспал всю ночь и проснулся только утром, почти в полдень. Стоял ясный день, хотя небо было покрыто облаками. Быстро позавтракав, я побежал к довольно высокому холму, находившемуся где-то в полумиле от Оук Лоджа.

И в первый раз увидел, с земли, загадочную тьму, окружавшую райхоупский лес. Я спросил себя, появилась ли она недавно или я был настолько опутан, настолько поглощен аурой лесной страны, что не замечал ее. Я пошел обратно, чувствуя, что слегка замерз, несмотря на свитер, широкие брюки и полдень дня раннего лета. Непонятно, но не очень неприятно. Внезапно мне захотелось пойти к мельничному пруду, туда, где я встретился с Кристианом несколько месяцев назад.

Пруд всегда притягивал меня, даже зимой, когда он замерзал в кольце тростника, растущего на его болотистых берегах. Сейчас он был довольно грязный, но середина еще оставалась чистой. Водоросли угрожали превратить его в сточный колодец, который не потревожит даже зимняя спячка. Я заметил, однако, что гниющий корпус лодки, привязанный к ветхому навесу так давно, сколько я себя помню, исчез. Истрепанная веревка, державшая его – несмотря на все жестокие приливы, спросил я себя, – плескалась в воде, и я решил, что во время дождливой зимы гнилое суденышко утонуло и сейчас покоится на грязном дне.

На дальней стороне пруда начинался густой лес: стена из папоротника, тростника и терновника, кое-где укрепленная тонкими сучковатыми дубками. Пройти через нее было невозможно: дубы росли из болотистой почвы, непроходимой для человеческой ноги.

Я подошел к началу болота, облокотился о наклонный ствол и уставился в призрачную мглу лесной страны.

И оттуда ко мне шагнул человек!

Один из двух налетчиков, побывавших у меня несколько дней назад: длинноволосый мужчина в широких штанах. Мне показалось, что он похож на роялистов середины семнадцатого столетия, из времен Кромвеля. Он был обнажен по пояс, его широкую грудь пересекали два кожаных ремня, крест-накрест, на которых висели рог для пороха, кожаный мешочек с медными пулями и кинжал. Его волосы, борода и даже усы сильно завивались.

Он что-то сказал мне, коротко и почти зло, но тем не менее с улыбкой. Тогда я ничего не понял, но впоследствии сообразил, что это английский, только с сильным, незнакомым мне акцентом. «Ты из рода изгнанника, только это важно…» – вот что сказал он, но тогда его слова показались мне бессмысленным набором звуков.

Звуки, акцент, слова… значительно важнее было то, что он поднял кремневое ружье с блестящим стволом, с усилием взвел курок, зажал приклад между поясом и плечом и выстрелил в меня. Если это был предупреждающий выстрел, значит, он великолепный снайпер, чье искусство заслуживало восхищения. Но если он собирался убить, мне просто повезло. Пуля только скользнула по голове. Я отшатнулся назад, умоляюще подняв руки, и крикнул:

– Нет, ради бога, нет!

Шум выстрела оглушил меня, потом меня накрыла волна боли и растерянности. Я припоминаю, как меня что-то толкнуло, меня схватила ледяная вода пруда и потянула вниз. Потом была чернота, на мгновение, и, придя в себя, я обнаружил, что успел наглотаться грязной воды. Шлепая по воде руками, я сражался с засасывающей грязью, тростниками и камышом, которые, казалось, обвились вокруг меня. Каким-то образом я выбрался на поверхность и глотнул воздуха вместе с водой – и жестоко закашлялся.

Прямо передо мной сверкнула украшенная узорами палка, и я сообразил, что кто-то протянул мне древко копья. Девичий голос крикнул что-то непонятное, но с теплой интонацией, и я благодарно ухватился за холодное дерево, все еще скорее утонувший, чем живой.

Потом я почувствовал, как меня вытаскивают из объятий тростника. Сильные руки схватили меня за плечи и потащили на берег; смахнув воду с глаз, я увидел две голые коленки: надо мной наклонилась изящная девушка, заставлявшая меня лечь на живот.

– Со мной все в порядке, – пролепетал я.

– Б’з товеточ! – настаивала она и принялась массировать мою спину. Я почувствовал, как из меня хлынула вода. Какое-то время меня рвало едой и водой, но вот, наконец, я сумел сесть прямо и отвести от себя ее руки.

Не вставая с коленей, она немного отодвинулась от меня, и, протерев глаза, я в первый раз увидел ее совершенно ясно. Она тоже смотрела на меня, откровенно ухмыляясь, почти хихикая при виде моего жалкого состояния.

– Это не смешно, – сказал я и беспокойно посмотрел на лес за ее спиной, но мой противник исчез. Я мгновенно забыл о нем и во все глаза уставился на Гуивеннет.

У нее оказалось поразительно бледное лицо, слегка веснушчатое. Великолепные золотисто-каштановые волосы – дикие и нерасчесанные – вольной копной падали на плечи. Я ожидал, что у нее будут блестящие зеленые глаза, но нет – на меня с изумлением глядели бездонные карие зрачки. Ее взгляд, каждая крошечная линия ее лица, совершенный нос и ярко-рыжие завитки, падавшие на лоб, полностью заворожили меня. На ней была короткая хлопковая туника, выкрашенная в коричневый цвет. Тонкие, но увитые мышцами руки и ноги, икры покрывал прекрасный белый пушок, все колени в шрамах. На ногах открытые грубые сандалии.

Руки, перевернувшие меня на живот и так сильно выдавившие воду из легких, были на удивление маленькими и изящными, с коротко обломанными ногтями. Их украшали черные кожаные браслеты; талию стягивал узкий пояс с железными заклепками, на котором висел короткий меч в потертых серых ножнах.

Я посмотрел на нее и почувствовал, как между нами установился контакт; никогда раньше я не понимал так другого человека, а сейчас чувствовал ее сексуальность, юмор, силу. Так вот она какая, девушка, в которую безнадежно влюблен Кристиан, и теперь я хорошо понимал почему.

Она помогла мне встать на ноги. Она оказалась высокой, почти моего роста. Оглянувшись, она схватила меня за руку и повела в подлесок, по направлению к Оук Лоджу. Я вырвал руку и остановился, тряхнув головой. Она повернулась ко мне и что-то зло сказала.

– Я насквозь промок, мне плохо, – сказал я ей, прижав руки к грязной, мокрой одежде. – Мне не дойти до дома через лес. Я пойду более легкой дорогой…

И я пошел обратно, на тропу, ведущую домой вокруг леса. Гуивеннет громко крикнула на меня, в раздражении шлепнув рукой по бедру. Потом пошла вслед, но не выходя из леса. Она, безусловно, умела передвигаться бесшумно и незаметно: я не слышал ее шаги и видел только тогда, когда останавливался и пристально вглядывался в кусты. И только если она оказывалась на свету, ее волосы вспыхивали, выдавая ее присутствие: казалось, ее охватывал огонь. В темном лесу она могла служить бакеном; наверняка ей было совсем не просто выживать.

Подойдя к воротам сада, я оглянулся и посмотрел на нее. Она вылетела из леса: голова опущена, правая рука сжимает копье, левая лежит на ножнах меча, не давая им прыгать на поясе. Пробежав мимо меня, она ворвалась в сад, в одно мгновение оказалась под прикрытием стены дома, повернулась и беспокойно посмотрела обратно, на деревья.

Я подошел к ней и открыл заднюю дверь. С диким взглядом она скользнула внутрь.

Закрыв за собой дверь, я последовал за Гуивеннет, которая с командным видом пошла через дом, тем не менее с любопытством поглядывая по сторонам. На кухне она швырнула копье на стол, расстегнула пояс и почесала упругое тело под туникой.

– Йасутк, – хихикнула она.

– Да, и еще чешется, – согласился я, глядя, как она взяла мой нож для разделки мяса, усмехнулась, покачала головой и бросила обратно на стол. Я дрожал от холода и с тоской подумал о горячей ванне; увы, вода будет чуть тепловатой: в Оук Лодже воду грели самым примитивным способом. Я наполнил водой три кастрюли и поставил на плиту. Гуивеннет завороженно глядела, как вспыхнуло голубое пламя.

– Р’ваммис, – сказал она тоном усталого циника.

Пока вода грелась, я пошел вслед за ней в гостиную, где она посмотрела на картины, потрогала ткань, обтягивающую стулья, и вдохнула запах воскового фрукта, вызвавшего у нее потрясенное восклицание. Засмеявшись, она бросила мне искусственное яблоко. Я схватил его, и она спросила, сделав вид, что жует:

– Клиосга муга? – И засмеялась.

– Обычно нет, – ответил я.

Ее глаза были такими блестящими, а улыбка – такой живой, озорной… прекрасной.

Почесывая болячки от пояса, она шла по дому, как если бы исследовала его, вошла в ванну и слегка вздрогнула. Я не удивился. Ванна раньше была уборной; ее немного переделали, выкрасили в неприятно желтый цвет, сейчас, впрочем, вылинявший; паутина в каждом углу; старые банки со стиральным порошком и грязные тряпки, сложенные под треснутым фаянсовым тазом. Каждый раз, глядя на это холодное неприветливое место, я поражался: в детстве я с удовольствием мылся здесь; да, с удовольствием, если не считать гигантских пауков, стремительно проносившихся по полу или с потрясающей частотой появлявшихся из отверстия для слива воды. Сама ванна, голубая, покрытая белой эмалью, с высокими кранами из нержавеющей стали, заинтересовала Гуивеннет больше всего. Она пробежала пальцами по холодной эмали и опять сказала то же слово: «Р’ваммис». И только тут я сообразил, что она имеет в виду римское. Эту холодную, похожую на мрамор поверхность и специальную технику подогрева она связывала с самым передовым обществом, которое знала в свое время. Все холодное, твердое, облегчающее жизнь, было римским, и она, кельт, презирала его.

При этом ей самой ванна совсем не помешала бы. Ее запах просто подавлял, и я еще никогда не встречался с таким могучим проявлением животной части человека. Франция в последние дни оккупации пахла страхом, чесноком, прокисшим вином, очень часто засохшей кровью и сырыми, зараженными грибком мундирами – характерными запахами войны и технологии. Гуивеннет пахла животными и лесом – поразительно неприятно, но тем не менее странно эротично.

Я пустил в ванну тепловатую воду и вслед за ней отправился в кабинет. Она, едва войдя в комнату, опять вздрогнула, почти испуганно. Посмотрев на потолок, она подошла к французским окнам, выглянула наружу, потом обошла кабинет, касаясь стола, книг и некоторых лесных артефактов отца. Книги ее совсем не заинтересовали, хотя она взяла в руки один из томов и несколько секунд глядела на страницы, возможно, пытаясь угадать, что это такое. И, безусловно, ей понравились картинки людей – в мундирах британской армии, как часто бывает в книгах девятнадцатого столетия, – и она показала мне иллюстрации, как если бы я никогда не видел их. Ее улыбка выдавала невинную радость ребенка, но я видел только взрослую силу ее тела. Да уж, она не была наивной юной девушкой, это точно.

Я оставил ее бродить по угрюмому кабинету и вылил в ванну только что вскипевшие кастрюли с водой. И даже так вода осталась чуть теплой. Не имеет значения. Лишь бы соскоблить с себя противные водоросли, ил и тину. Я быстро разделся, встал в ванну и только тут заметил, что Гуивеннет стоит в дверях и усмехается, глядя на мое грязное и тощее тело.

– Сейчас 1948-й, – сказал я ей, стараясь сохранить чувство собственного достоинства, – а не варварские столетия сразу за рождением Христа.

Конечно, сказал я самому себе, она не могла ожидать, чтобы я бугрился мускулами; не цивилизованный человек вроде меня.

Я быстро мылся, а Гуивеннет сидела на полу и молчала, о чем-то думая. Потом спросила:

– Ибри с’таан к’тириг?

– Я думаю, ты тоже очень красивая.

– К’тириг?

– Только по субботам и воскресеньям. Как все англичане.

– С’таан перм эвон? Эвон!

– Эвон? Стратфорд-на-Эйвоне? Шекспир? Я больше всего люблю «Ромео и Джульетта». И очень рад, что в тебе есть хоть немного культуры.

Она покачала головой, и золотые волосы шелковыми нитями закрутились вокруг лица. Грязные, прямые и – насколько я мог видеть – жирные, они все равно сверкали и жили собственной жизнью. Меня они просто заворожили. Я сообразил, что уставился на них; моя рука с жесткой щеткой на длинной ручке застыла на полпути к спине. Она что-то сказала, быть может, «перестань глазеть», встала с пола, одернула тунику – все еще почесываясь! – скрестила руки на груди и оперлась о кафельную стену, глядя в маленькое окно ванной.

Опять чистый и очень недовольный видом ванны, я собрал все свое мужество и потянулся за полотенцем, но она посмотрела на меня… и опять прыснула. Потом перестала смеяться, хотя в глазах остался невероятно привлекательный огонек, и стала разглядывать меня, снизу доверху, все, что могла увидеть.

– Во мне нет ничего неправильного, – сказал я ей, яростно вытираясь полотенцем. Я слегка стеснялся, но решил не быть слишком застенчивым. – Я совершенный образец английского мужчины.

– Чуин атенор! – возразила она.

Я завернулся в полотенце и ткнул пальцем сначала в нее, потом в ванну. Она поняла и ответила одним из своих жестов: дважды раздраженно поднесла правый кулак к правому плечу.

Она ушла в кабинет, и я заметил, что она перелистывает страницы, разыскивая цветные иллюстрации. Я быстро оделся и отправился на кухню, чтобы приготовить суп.

Спустя какое-то время я услышал, как в ванной побежала вода, потом какое-то время слышался плеск, а также возгласы замешательства и изумления – наверно, незнакомый и скользкий кусок мыла оказался неуловимым. Переполненный любопытством – и, возможно, желанием, – я тихо вышел в коридор и через дверь посмотрел на нее. Она уже вышла из ванны и натягивала тунику. Слегка улыбнувшись мне, она тряхнула волосами. С рук и ног катилась вода, она обнюхала себя, а потом пожала плечами, как бы говоря: «И какая разница?»

Полчаса спустя я предложил ей тарелку овощного супа, и она отказалась, глядя на меня чуть ли не подозрительно. Обнюхав кастрюлю, она опустила палец в бульон, без особого удовольствия попробовала и стала глядеть, как я ем. Я пытался изо всех сил, но так и не заставил ее разделить со мной скромный обед. Но она была голодна, и, в конце концов, она отломила кусок хлеба и опустила его в кастрюлю с супом. И все это время она не отводила от меня взгляд, рассматривая меня и особенно мои глаза.

Наконец она медленно сказала:

– С’сайал куалада… Кристиан?

– Кристиан? – повторил я, сказав имя так, как его надо произносить. Она же произнесла что-то вроде Крисатан, но я с потрясением узнал имя.

– Кристиан! – сказала она и зло плюнула на пол. Ее глаза полыхнули диким пламенем, она схватила копье, но только ткнула меня тупым концом в грудь. – Стивен. – Задумчивое молчание. – Кристиан. – Она покачала головой, как если бы пришла к какому-то выводу. – С’сайал куалада? Им клатир!

Неужели она спрашивает, не братья ли мы? Я кивнул.

– Да. Но я потерял его. Он ушел в дикий лес. Внутрь. Ты знаешь его? – Я указал на нее, на ее глаза и сказал:

– Кристиан?

Она была бледной, но тут стала еще бледнее. Я понял, что она испугалась.

– Кристиан! – рявкнула она и мастерски бросила копье через всю кухню. Оно воткнулось в заднюю дверь и повисло там, дрожа.

Я встал и выдернул оружие из дерева, немного раздосадованный тем, что она так легко расколола дверь, проделав приличную дыру наружу. Она слегка напряглась, когда я вытащил копье и оглядел грубый, но острый как бритва наконечник: мелкие зубцы, но не как у листа, а скорее похожие на изогнутые назад крючья, бегущие вдоль кромки. У ирландских кельтов было страшное оружие, называемое га-болг[14], копье, которое не должно было использоваться в честном бою, потому что, благодаря загнутым назад зубцам, его можно было вытащить только вместе со внутренностями того, кого им ударили. Возможно, в Англии – или в какой-то другой части кельтского мира, родине Гуивеннет – бытовали другие представления о чести и воины пользовались любым оружием.

На древке были вырезаны маленькие линии под разными углами – Огам[15], конечно. Я слышал о нем, но понятия не имел, как он устроен. Я пробежал пальцами по засечкам и спросил:

– Гуивеннет?

– Гуивеннет мех Пенн Ив, – с гордостью ответила она.

Возможно, Пенн Ив – имя ее отца, предположил я. Гуивеннет дочь Пенн Ива?

Я отдал ей копье и осторожно вынул меч из ножен. Она отодвинулась от стола, внимательно глядя на меня.

В ножны из жесткой кожи были вшиты очень тонкие металлические полосы. Их украшали бронзовые заклепки, однако для соединения обеих сторон использовались крепкие кожаные ремни. Сам меч был ничем не украшен. Простая костяная рукоятка, обернутая хорошо выделанной кожей какого-то животного. Бронзовые заклепки обеспечивали удобную хватку. Очень маленький эфес. Железный блестящий клинок, дюймов восемнадцать в длину, узкий у эфеса, но потом расширявшийся до четырех-пяти дюймов и сужавшийся только прямо перед острием. Замечательное, очень соблазнительное оружие. И следы засохшей крови – значит, им часто пользовались.

Я вложил меч в ножны и достал из кладовки мое собственное оружие, грубое копье, которое я сделал из сорванной ветки, с наконечником из острого куска кремня. Она взглянула, залилась смехом и недоверчиво покачала головой.

– Знаешь ли, я очень горжусь им, – сказал я с поддельным негодованием и коснулся пальцем острого кончика. Она засмеялась еще громче, искренняя насмешка над моими усилиями. Потом слегка смутилась и закрыла рот ладонью, хотя все еще тряслась от смеха.

– Я очень долго делал его, и результат меня поразил.

– Пет’н плантин! – сказала она и захихикала.

– Да как ты осмелилась, – возразил я и потом сделал ужасную глупость.

Я должен был понимать, но развеселился и расслабился, да и обстановка соответствовала. И я сделал вид, что нападаю на девушку: опустив копье, я легонько ткнул им в ее сторону, как бы говоря: «Я тебе покажу…»

Она отреагировала в долю секунды. Улыбающаяся дикарка исчезла, на ее месте появилась разъяренная кошка. Она зашипела – знак атаки, – и пока я направлял на нее свою жалкую детскую игрушку, успела дважды махнуть своим копьем, яростно и с потрясающей силой.

Первый удар отбил в сторону наконечник, второй – отломал его; копье вылетело из моей руки и ударилось о стену, свалив кастрюли, которые загремели по китайским бакам.

Все произошло так быстро, что я не успел отреагировать. Она казалась такой же потрясенной, как и я, и мы стояли, глядя друг на друга с открытыми ртами и пылающими лицами.

– Прости, – сказал я, пытаясь разрядить атмосферу.

Гуивеннет неуверенно улыбнулась.

– Гуиринен, – прошептала она, тоже извиняясь, подобрала отломанный наконечник и протянула его мне. Я взял камень, все еще прикрепленный к обломку дерева, посмотрел на нее, состроил печальное лицо, и мы оба фыркнули.

Внезапно она собрала свои вещи, застегнула пояс и направилась к задней двери.

– Не уходи, – сказал я; она, кажется, поняла, но, поколебавшись, сказала:

– Мишаг овнаррана! («Я должна идти?»)

Потом, опустив голову и напрягшись, готовая к схватке, побежала в сторону леса. Прежде чем исчезнуть во мгле, она махнула рукой и крикнула, как голубь.

Пять

Этим вечером я пришел в кабинет и вытащил изодранный и ветхий дневник отца. Я открывал его то там, то здесь, но слова сопротивлялись моим попыткам прочитать их, быть может, из-за мрачного настроения, которое в сумерках спустилось на Оук Лодж. Все-таки дом, тягостно тихий, хранил следы смеха Гуивеннет. Казалось, она была везде и нигде. Она вышла из времени, из прошедших лет, из предыдущей жизни, которая еще сохранялась в этой молчаливой комнате.

Какое-то время я стоял и глядел в ночь, видя скорее собственное отражение в грязном французском окне, освещенном стоящей на столе лампой. Я наполовину ожидал, что передо мой появится Гуивеннет, пройдя через худого человека со всклокоченными волосами, печально глядевшего на меня.

Но возможно, она почувствовала необходимость – мою необходимость – вспомнить что-то такое, что я знал… без всякого чтения.

Я знал что-то такое, возможно, с того раза, как впервые пробежался глазами по страницам дневника. Старик выдрал страницы с горькими подробностями – скорее всего, уничтожил, или спрятал настолько умно, что я не мог найти. Но остались намеки, предположения, быть может, вполне достаточные для охватившей меня тоски.

Наконец я вернулся к столу, уселся и стал медленно перелистывать страницы переплетенного в кожу тома, проверяя даты и подходя все ближе к первой встрече отца с Гуивеннет, и второй, и третьей…

Опять девушка. Из того участка леса, который рядом с ручьем; она забежала в курятник и просидела там минут десять. Я смотрел из кухни, потом перешел в кабинет и оттуда наблюдал, как она крадется по земле. Джи знает о ней; она молча следует за мной и глядит. Она не понимает, и я не могу объяснить. Я в отчаянии. Девушка завладела всеми моими мыслями. Джи видит это, но что я могу сделать? Это в природе мифаго. И я не застрахован, во всяком случае не больше, чем любой культурный человек из римских поселений, против которых она воевала. Она – настоящая кельтская принцесса, слегка идеализированная: роскошные рыжие волосы, бледная кожа, почти детское, но очень сильное тело. Она воин, конечно. Но носит оружие неловко, как незнакомое.

Джи не знает ни о чем, только о девушке и моем увлечении ею. Мальчики не видели ее, хотя Стивен дважды говорил, что заметил «шамана» с ветвистыми рогами; этот мифаго сейчас тоже активен. И девушка намного более живая, чем более ранние мифаго, которые были какими-то механическими, растерянными. Она совсем недавно появилась, но ведет себя очень уверенно – необычная особенность! Она наблюдает за мной. Я наблюдаю за ней. Между ее посещениями проходит достаточно много времени, и каждый раз ее уверенность растет. Хотел бы я знать ее историю. Быть может, мои предположения близки к истине, но детали ускользают, потому что мы не можем общаться.

И через несколько страниц еще одна запись, написанная, быть может, недели через две после этого события, но недатированная:

Вернулась меньше чем через месяц. Да, лес хорошо потрудился, создавая ее. Решил рассказать о ней Уинн-Джонсу. Она вышла из сумерек и вошла в кабинет. Я наблюдал за ней, не двигаясь. Оружие, которое она принесла с собой, выглядит очень опасным. Она любопытна. Она говорит какие-то слова, но мой ум не настолько быстр, чтобы вспомнить чужие звуки погибшей культуры. Любопытство! Она исследует книги, вещи, шкафы. Невероятные глаза. Она поглядела на меня, и я застыл на стуле. Я пытался общаться с ней, говорил самые простые слова: мифаго создаются вместе с языком и пониманием. Ничего. Тем не менее У-Дж считает, что мифаго можно научить языку, потому что они связаны с сознанием, создавшим их. Я смущен. Смутная запись. Джи вошла в кабинет и обезумела. Она очень больна. Девушка посмеялась над ней, и у Джи чуть не случился истерический припадок, но она предпочла выбежать из комнаты, а не ругаться с женщиной, с которой, по ее мнению, я ей изменяю. Я боюсь, что девушка перестанет интересоваться мной. Единственное мифаго, вышедшее из леса. За нее надо держаться.

То там, то здесь не хватало страниц, очень важных, потому что они, безусловно, говорили о попытках отца последовать за девушкой в лес и о проходах, которые он использовал. (Вот пример зашифрованного описания из другого места, где он рассказывает об оборудовании, изобретенном им и Уинн-Джонсом: «Войди через дорогу свиньи, седьмой сегмент, и пройди четыре сотни шагов. Это возможность, хотя настоящий путь внутрь, скрытый, остается неуловимым. Защита слишком сильна, а я слишком стар. Более молодой человек? Есть и другие пути, стоит попытаться». И на этом запись обрывается.)

Последнее сообщение о Гуивеннет из Зеленого леса было кратким и туманным, однако, как я сообразил, содержало ключ к трагедии:

15 сентября 42-го года. Где девушка? Два года! Где? Неужели разлагающегося мифаго заменяет новый? Джи видит ее. Джи! Ей все хуже, она при смерти. Я знаю, что она при смерти. Что я могу сделать? У нее видения. Ей видится девушка. Бред? Галлюцинации? Джи часто впадает в истерику, а когда С и К рядом, холодно молчит и действует как мать, но не как жена. Мы не обменялись… (дальше перечеркнуто, но можно разобрать). Джи тает. И мне не больно при мысли об этом.

Чем бы ни болела мать, ее состояние, безусловно, ухудшали гнев, ревность и, не исключено, печаль при виде молодой и потрясающе красивой женщины, похитившей сердце отца. «Это в природе мифаго…»

Слова, как песнь сирен, предупреждали меня, пугали меня, и, тем не менее, я ничего не мог поделать. Сначала страсть поглотила отца, а потом, когда Кристиан пришел с войны, разыгралась трагедия, и девушка (к тому времени, возможно, поселившаяся в доме) перенесла свою любовь на человека более близкого к ней по возрасту. Ничего удивительного, что Урскумуг пылал ненавистью! Что за погони и сражения, спросил я себя, какие страсти бушевали в стране леса перед смертью отца? В дневнике нет записей того времени и никаких упоминаний о Гуивеннет после последних холодных, почти отчаянных слов: «Джи тает. И мне не больно при мысли об этом».

Чье она мифаго?

Меня охватило что-то вроде паники; ранним утром я отправился в лес и бегал по нему до тех пор, пока не вспотел и не выдохся. Было светло и не очень холодно. Я нашел пару тяжелых сапог и со сломанным копьем в руках обе́гал всю опушку. И постоянно звал Гуивеннет.

Чье она мифаго?

Вопрос, который мучил меня все утро, темная птица, мечущаяся над головой. Мое? Или Кристиана? Кристиан отправился в лес, чтобы опять найти ее, Гуивеннет из Зеленого леса, которую создали дубы и ясени, терновник и кусты, вся сложная жизнь, населявшая древний Райхоуп. Но чьим мифаго является моя Гуивеннет? Неужели Кристиана? Неужели он нашел ее и гнался за ней до самой опушки, за девушкой, которая боялась и презирала его? Неужели она пряталась от Кристиана?

Или все-таки она мое мифаго! Быть может, ее породило мое сознание, и она пришла к создателю, как раньше приходила к отцу, как ребенок приходит к взрослому. Кристиан, возможно, нашел девушку своей мечты и сейчас устроился с ней в сердце леса, ведя странную, но удовлетворяющую его жизнь.

Но меня грызло сомнение, и вопрос об «идентификации» Гуивеннет не давал мне покоя.

Я присел отдохнуть на берегу говорливого ручья, далеко от дома, в том самом месте, где много лет назад Крис и я ждали, как наш кораблик вынырнет из леса. Поле было усеяно коровьим навозом, хотя сейчас на нем паслись только овцы, собравшиеся вдоль заросшего высокой травой берега ручья; они с подозрением поглядывали на меня. Сам лес казался темной стеной, вытянувшейся по направлению к Оук Лоджу. Повинуясь внезапному импульсу, я пошел вдоль ручья против течения, перебираясь через поваленные молнией стволы деревьев и пробиваясь через переплетение шиповника, терновника и высокой, по колено, крапивы. Трава и кустарники уже зеленели по-летнему и хорошо разрослись, несмотря на овец, проникавших глубоко в лес и пасшихся на полянах.

Я шел несколько минут; лиственный полог стал гуще, свет затуманился, поток расширился, идти стало труднее. Внезапно ручей поменял направление, и я обнаружил, что иду из леса. Я потерял ориентацию, а тут еще мне дорогу загородил огромный дуб; я пошел вокруг него, и земля начала опасно опускаться. Появились заросшие скользким мхом серые камни; вдоль этого каменного барьера росли молодые узловатые дубки. К тому времени, когда я сумел пробраться сквозь него, я потерял ручей, хотя и слышал его далекое журчание.

Через несколько минут я сообразил, что лес поредел и я уже вижу поля за ним. Я сделал круг. Опять.

И тут я услышал крик голубя и повернулся к молчаливой мгле. Я позвал Гуивеннет, но в ответ только издевательски захлопала крыльями птица, высоко надо мной.

Как же отец входил в лес? Как он проникал так далеко? Судя по его дневнику и карте, висевшей на стене кабинета, он мог заходить очень далеко в райхоупский лес, и только тогда защита поворачивала его. Он знал дорогу, я не сомневался, но, судя по всему, перед смертью он ограбил собственный дневник – скрывая улики или вину – и информация пропала.

Я хорошо знал отца. В Оук Лодже я находил множество свидетельств разных качеств его характера, и особенно одного: он должен был запасать, сохранять, укрывать. Я не представлял себе, что отец может что-нибудь уничтожить. Спрятать, да, но не порвать или сжечь.

Я обыскал дом, а потом зашел в поместье и спросил там. Нет, он не спрятал в поместье ничего, если не использовал – незаметно для всех – большие комнаты и длинные коридоры.

Оставалась еще одна возможность, и я написал в Оксфорд, надеясь, что письмо доберется раньше меня. На следующий день я собрал маленький чемоданчик, оделся получше и после трудной дороги на автобусе и поезде оказался в Оксфорде.

У дома, где жил коллега и задушевный друг отца, Эдвард Уинн-Джонс.

Я не надеялся застать Уинн-Джонса. Я уже не помнил как, но вроде в прошлом году – или еще во Франции – я слышал, что он умер или исчез и в доме живет его дочь. Я не знал даже, как ее зовут и согласится ли она увидеться со мной. Но я решил рискнуть. Однако она оказалась очень вежливой. Дом – трехэтажный полуособняк на окраине Оксфорда – требовал ремонта. Шел дождь, и высокая, сурово выглядевшая женщина, открывшая дверь, мгновенно пригласила меня внутрь, хотя и заставила постоять в передней, пока я сражался с промокшими пальто и ботинками. Только потом мы начали соревноваться в вежливости.

– Энни Хайден.

– Стивен Хаксли. Прошу извинить за позднее предупреждение. Надеюсь, не причинил вам никаких неудобств.

– Ни в малейшей степени.

Ей было лет тридцать пять, скромно одетая: серая юбка и серый джемпер поверх доходящей до шеи белой блузки. В доме пахло полировкой и сыростью. Все комнаты были закрыты со стороны коридора – как я понимаю, защита против вторжения через окна. Она выглядела как женщина, при виде которой на ум невольно приходит эпитет «старая дева»; не хватало только кошек, возившихся около ее ног.

На самом деле Энни Хайден жила совсем по-другому. Она была замужем, но во время войны муж ушел от нее. И когда она ввела меня в темную скромную гостиную, я увидел мужчину примерно моего возраста, читающего газету. Он встал и был представлен как Джонатан Гарланд. Мы пожали друг другу руки.

– Если вы хотите поговорить без лишних ушей, я ненадолго покину вас, – сказал он и, не ожидая ответа, исчез в глубинах дома. Энни никак не объяснила его появление, но он жил в доме, никаких сомнений. Позже я заметил в ванной его бритву, лежавшую на низкой полочке.

Возможно, все это к делу не относится, но я внимательно вглядывался в миссис Хайден и ее положение. Мрачная и неустроенная, она не шла ни на какой дружеский контакт, и я не видел ни малейшей искры сочувствия, которая позволила бы мне легко расспросить ее. Она сделала мне чай, предложила печенье и молча сидела, пока я объяснял цель своего визита.

– Я никогда не встречала вашего отца, – наконец сказала она, – хотя я и знаю о нем. Он приезжал в Оксфорд несколько раз, но как раз тогда меня не было дома. Кстати, мой отец, натуралист, тоже бывал дома не так часто. Я была очень близка с ним. Он проводил очень много времени в поездках, и я волновалась за него.

– А вы помните, когда видели его в последний раз?

Она странно посмотрела на меня, что-то среднее между жалостью и гневом.

– Я хорошо помню тот день. Суббота. 13 апреля 1942 года. Тогда я жила на верхнем этаже. Мой муж… он уже ушел. Отец яростно заспорил с Джоном – моим братом – и внезапно ушел. Вот тогда я и видела его в последний раз. А Джон поехал за границу, на войну, и его убили. Я осталась одна…

Еще несколько осторожных вопросов, и я сложил вместе куски двойной трагедии. По какой-то причине Уинн-Джонс ушел из дома, разбив сердце Энни во второй раз. Терзаемая страданиями, она несколько лет жила как отшельник, и только когда война кончилась, опять начала участвовать в общественной жизни.

Молодой человек, живший с ней, принес свежий чайник, и я заметил, что они общались неподдельно тепло. Она не перестала чувствовать, хотя рана от двойной трагедии еще кровоточила.

Я подробно объяснил ей, что эти люди – наши отцы – работали вместе и что записи моего отца неполны. Не видела ли она отрывки из дневника или, может быть, письма и документы, не принадлежащие Уинн-Джонсу?

– Я вообще ничего не искала, мистер Хаксли, – тихо сказала она. – Кабинет отца остался точно в таком же виде, как в тот день, когда он ушел из него. Вы вправе посчитать, что так поступали только во времена Диккенса, дело ваше. Однако это очень большой дом, и кабинет нам не нужен. Чистить и убирать его – лишние усилия, так что он закрыт и останется таким, пока отец не вернется и сам не приведет его в порядок.

– Могу я взглянуть на него?

– Пожалуйста. Мне он не интересен. И вы можете позаимствовать все, что найдете, если, конечно, сначала покажете мне.

Мы поднялись на второй этаж и прошли по темному коридору, где обои с цветочками отслаивались и висели рваными клочьями. Пыльные картины, тусклые репродукции Матисса и Пикассо, потертый ковер…

Кабинет находился в самом конце; комната выходила окнами на город. Через грязные шторы я увидел колокольню церкви Св. Марии. Вдоль стен стояло столько книг, что штукатурка над провисшими полками треснула. Стол был накрыт белым чехлом, как и вся остальная мебель, но на непокрытых книгах скопилась пыль толщиной в палец. Около одной из стен лежала беспорядочная груда карт, диаграмм и гравюр с растениями. Шкаф был забит под завязку стопками журналов и томами переплетенных писем. Какая противоположность тщательному порядку, царившему в кабинете отца! Я растерянно глядел на загроможденную вещами и книгами берлогу ученого, не зная, откуда начать искать.

Энни Хайден несколько минут глядела на меня, сузив усталые глаза за очками в роговой оправе, потом сказала: «Я ненадолго оставлю вас», – и я услышал, как она спускается вниз.

Я открывал ящики столов, листал книги, даже поднимал ковер в поисках тайника в половицах. Проверить каждый дюйм в комнате – титаническая работа, и через час я признался в поражении. Я не нашел не только тщательно спрятанных листков из дневника отца, но и дневника самого Уинн-Джонса. Вся моя добыча – странное оборудование, как будто сделанное Франкенштейном, «передний мостик», как называл его отец: наушники, ярды проволоки, тяжелые электрические батареи, быть может автомобильные, стробоскопические легкие диски, бутылки едких химикатов, снабженные этикетками. Вся эта груда находилась в большом деревянном ящике, накрытом портьерой. Я понажимал его планки и действительно нашел тайное отделение. Пустое.

Тихо, как только возможно, я прошел по всему дому, заглядывая в каждую комнату и пытаясь интуитивно понять, мог ли Уинн-Джонс устроить в ней тайник. И ни разу ничто не толкнуло меня. Всюду было одно и то же: запах влажных чехлов, гниющие книги – ужасная атмосфера имущества, которым не пользуются и за которым не ухаживают.

Я спустился вниз. Энни Хайден слабо улыбнулась.

– Нашли что-нибудь?

– Боюсь, что нет.

Она задумчиво кивнула и добавила:

– А что в точности вы ищете? Дневники?

– Наверно, ваш отец взял их с собой. Обычные годовые дневники. Я не нашел ни одного.

– Никогда не видела ничего похожего, – по-прежнему задумчиво сказала она. – И это действительно странно, уверяю вас.

– Он ничего не рассказывал вам о своей работе? – Я уселся в кресло.

Энни Хайден скрестила ноги и опустила на столик журнал.

– Рассказывал. Какую-то чушь о вымерших животных, якобы живущих в чаще леса. Вепри, волки, дикие медведи… – Она опять улыбнулась. – Кажется, он сам в это верил.

– Как и мой отец. Но его дневник испорчен, не хватает многих страниц. Я спросил себя, не спрятал ли он их. Быть может, вы получали его письма после исчезновения вашего отца?

– Я покажу вам. – Она встала и подошла к высокому простому шкафу, стоявшему в передней комнате, месте с суровой мебелью, загроможденной всякими безделушками и украшенной неплохими орнаментами.

Шкаф, как и его собрат наверху, был забит всякой всячиной – нераспакованными журналами и выпусками факультетских газет, плотно скатанными и запечатанными скотчем.

– Я сохранила их, бог знает почему. Возможно, на этой неделе я отнесу их в колледж. Нет никакого смысла хранить их здесь. Вот письма.

Позади журналов лежала груда писем, чуть ли не в ярд высотой, все открытые и прочитанные, несомненно, тоскующей дочерью.

– Может быть, здесь есть письма от вашего отца, не помню. – Она взяла груду и передала мне в руки.

Я отправился обратно в гостиную и битый час проверял почерк на конвертах. Ничего. От долгого сидения на одном месте у меня заломило спину, а от запаха плесени и сырости чуть не тошнило.

Больше я ничего не мог сделать. Часы на каминной полке громко тикали, в комнате висело тяжелое молчание, и я почувствовал, что засиделся. Я подошел к Энни Хайден и отдал ей страницу из одного из ранних дневников отца.

– Почерк достаточно узнаваемый. Если вы найдете какие-нибудь письма, дневники или просто листы… я вам буду очень благодарен.

– Буду рада помочь вам, мистер Хаксли. – Она проводила меня к парадной двери. По-прежнему шел дождь, и она помогла мне надеть тяжелый макинтош. Потом, колеблясь, странно посмотрела на меня. – Вы когда-нибудь видели моего отца?

– В середине тридцатых, когда был совсем мальчишкой. Но он никогда не говорил со мной или братом. Он приходил и вместе с отцом немедленно уходил в лес, на поиски мифических зверей…

– В Херефордшире. Там, где вы живете сейчас? – Она поглядела на меня с болью во взгляде. – Я не знала об этом. Никто из нас не знал. Когда-то давно, быть может как раз в середине тридцатых, он сильно изменился. Но я всегда оставалась близка к нему. Он доверял мне, верил в чувство, которое я питала к нему. Но никогда ничего не рассказывал, не объяснял. Мы были… близки. Просто близки. Я завидую каждому разу, когда вы видели его. Как бы я хотела видеть его в те мгновения, когда он делал то, что любил… с мифическими зверями или без них. Он отказался от семьи ради жизни, которую обожал.

– Как и мой отец, – мягко сказал я. – Моя мать умерла от разрыва сердца; брат и я были отрезаны от мира. Мира моего отца, я хотел сказать.

– Возможно, мы оба много потеряли.

Я улыбнулся.

– Вы больше, чем я. Но вы можете побывать у меня, в Оук Лодже, увидеть дневник и лес…

Она быстро тряхнула головой.

– Не думаю, что осмелюсь, мистер Хаксли. Но спасибо за предложение. Просто… просто я спрашивала себя, что вы можете сказать…

Она уже не могла говорить. Полутемный коридор, звук монотонного дождя, бьющего в грязное окно высоко над дверью… Тревога, казалось, сжигала ее изнутри и лилась наружу из широко распахнутых за очками глаз.

– Просто что? – помог ей я, и она, не думая и больше не колеблясь, спросила:

– Он там, в лесу?

Захваченный врасплох, я, тем не менее, понял, что она имела в виду.

– Возможно, – ответил я. А что еще я мог сказать? Разве мог я рассказать ей, что за опушкой леса, в самой чаще, находится огромное невероятное место, в существование которого невозможно поверить. – Вполне возможно.

Шесть

Из Оксфорда я уехал разочарованным, грязным и очень уставшим. И обратная дорога утомила меня еще больше: один поезд отменили, а за Уитни мой автобус попал в пробку и простоял полчаса. К счастью, дождь кончился, но низкое небо по-прежнему было угрожающим и отчетливо неприветливым, не таким, каким я бы хотел его видеть ранним летом.

Только к шести вечера я добрался до Оук Лоджа и тут же понял, что у меня гость: задняя дверь была широко распахнута, в кабинете горел свет. Я поспешил к дому, но около двери остановился и нервно оглянулся: быть может, рядом затаился воинственный роялист с ружьем или жаждущий крови мифаго. Нет, никого, значит, это Гуивеннет. Она силой открыла дверь, несколько раз ударив по ней древком копья, и содрала краску вокруг ручки. Внутри я уловил намек на ее запах, острый и едкий. Безусловно, ей надо почаще принимать ванну.

Я осторожно обошел все комнаты, окликая ее. В кабинете ее не было, но я не стал гасить свет. Кто-то задвигался наверху, я вздрогнул и выбежал в коридор.

– Гуивеннет?

– Боюсь, вы меня поймали, – послышался голос Гарри Китона, и он сам появился на верхней площадке лестницы и смущенно улыбнулся, пытаясь скрыть вину. – Извините меня. Но дверь была открыта.

– Я принял вас за кое-кого другого, – сказал я. – А в доме смотреть не на что.

Он спустился вниз, и мы пошли в гостиную.

– Кто-то был здесь, когда вы пришли?

– Да, но я не знаю кто. Я подошел к парадной двери и позвал вас; никто не ответил. Тогда я обошел дом сзади и обнаружил открытую дверь, странный запах внутри и это… – Он обвел рукой комнату: вся мебель в беспорядке, полки пусты, книги и артефакты разбросаны по полу. – У меня таких привычек нет, – сказал он, улыбаясь. – Кто-то пробежал по дому, когда я вошел в кабинет, но я не знаю кто. И я решил дождаться вас.

Мы привели комнату в порядок и уселись за столом. Похолодало, но я не хотел разводить огонь. Китон расслабился; когда он волновался, след от ожога явственно краснел, но сейчас он побледнел и стал менее заметен, хотя, разговаривая, Китон все равно нервно прикрывал его левой рукой. Он казался усталым, совсем не таким веселым и самоуверенным, как тогда, на аэродроме в Маклестоуне. На нем была гражданская одежда, очень помятая. И когда он садился к столу, я заметил набедренную кобуру с револьвером, висевшую на ремне.

– Я проявил фотографии, которые сделал во время полета, несколько дней назад. – Он вынул из кармана свернутый пакет, распрямил его, открыл и вытащил несколько снимков размером с журнальный лист. Я, откровенно говоря, почти забыл о том, что во время полета он постоянно снимал ландшафт под нами.

– Из-за шторма, с которым мы столкнулись, я не надеялся на успех, но, как оказалось, ошибся, – заметил Китон.

Он протянул мне фотографии, бросив на меня тревожный взгляд.

– У меня хорошая камера, с высокой разрешающей способностью. И отличная кодаковская пленка. Я сумел немного увеличить…

Он пристально наблюдал за мной, пока я разглядывал в основном неясные и расплывчатые снимки леса мифаго, хотя изредка попадались и сверхчеткие сцены.

На фотографиях главным образом оказались вершины деревьев и поляны, но я быстро понял, что именно его волнует и даже, возможно, возбуждает. На четвертом снимке, сделанном в то мгновение, когда самолет завалился на запад, камера, смотревшая вдоль лесной страны и немного вниз, запечатлела поляну и на ней обветшалую каменную постройку, поднимавшуюся на уровень листвы.

– Здание, – зачем-то сказал я, а Гарри Китон добавил:

– Вот, в увеличенном виде…

Хотя и более расплывчато, следующий лист показывал то же самое подробнее: здание с башней, поднимавшееся из лесной прогалины; вокруг несколько туманных фигур. Никаких подробностей, но ясно, что люди: белые и серые, намекающие на мужчин и женщин, сфотографированные во время обхода башни; две фигуры припали к земле, как будто собираясь взобраться наверх.

– Возможно, средневековая постройка, – задумчиво сказал Китон. – Лес разросся и отсек дороги…

Не такая романтичная, но значительно более вероятная версия: очередная викторианская глупость, каприз, постройка ни для чего. Однако их обычно строили на высоких холмах, чтобы с верхних этажей богатые, эксцентричные или просто скучающие владельцы могли видеть далекие окрестности.

Если то, что мы видели на фотографии, действительно было чьей-то дурацкой прихотью, то уж очень странной.

Я посмотрел следующий лист. Река, вьющаяся среди густо стоящих высоких деревьев, отражавшихся в ней. В двух местах, достаточно расплывчатых, вода сверкала, и река выглядела очень широкой. Говорливый ручей! Я не верил собственным глазам.

– Я увеличил и куски реки, – тихо сказал Китон, и, повернувшись к этим фотографиям, я понял, что вижу еще больше мифаго.

На фотографии я увидел пять фигур, вместе переходящих реку вброд там, где их увидела камера. Над головой они что-то держали, возможно, оружие или посохи. Видно было плохо, фигуры расплывались, как на фотографии озерного чудовища, которую я как-то видел: только намек на движение и форму.

И все-таки… Переходят вброд говорливый ручей!

Последняя фотография оказалась самой впечатляющей, по-своему. Я увидел на ней только лес. Только? Там было что-то еще, но в то время я не хотел даже гадать о природе сил и формаций, которые там можно было увидеть. Китон объяснил, что недодержал негатив. Простая ошибка, причину которой он так и не понял, и фотография показала спиральные завитки энергии, поднимавшиеся от всей лесной страны. Жуткие, волнующие, соблазнительные… Я насчитал двадцать похожих на торнадо, хотя и более тонких вихрей, узловатых и перекрученных, как бы высовывающихся из невидимой земли под собой.

Самые близкие вихри отчетливо тянулись к самолету и обвивали незваного гостя… чтобы выбросить его.

– Теперь я знаю, что это за лес, – сказал Китон, и я удивленно посмотрел на него. Он смотрел на меня с триумфом, смешанным, однако, с ужасом. Шрам на его лице вспыхнул, и он закусил губу, уголок которой тоже был обожжен; казалось, что все его лицо перекосилось. Он наклонился вперед и уперся ладонями в стол.

– Я искал его с тех пор, как война кончилась, – продолжал он. – За эти несколько дней я понял природу райхоупского леса. Я уже слышал истории о призрачном лесе в этой области… вот почему я обыскивал все графство.

– О призрачном лесе?

– Населенном призраками, – быстро сказал он. – Один такой я видел во Франции. Там, где меня подстрелили. У него был не такой мрачный вид, но в сущности они одинаковы.

Я попросил его рассказать подробнее. Он откинулся на спинку стула и, казалось, боялся говорить. Он вспоминал и глядел в никуда.

– Я запретил себе вспоминать об этом. Я много чего запретил себе…

– Но сейчас вы вспомнили.

– Да. Мы стояли недалеко от бельгийской границы. Я много летал, главным образом сбрасывая боеприпасы бойцам Сопротивления. И вот однажды, в сумерках, мой самолет подбросило в воздухе, как будто я попал в огромный смерч. – Он посмотрел на меня. – Вы знаете, что это такое.

Я кивнул, и он продолжил:

– Я не смог пролететь над тем лесом, совсем небольшим, хотя и пытался. Я сделал вираж и попробовал еще раз. И тот же свет на крыльях, как… как совсем недавно. Свет лился с крыльев на кабину. Меня начало бросать, словно лист. И лица, ниже меня. Как будто они плавали в листве. Как призраки, как облака. Разреженные. Ну, вы знаете, как выглядят призраки. Эти походили на облака, зацепившиеся за верхушки деревьев, движущиеся, волнуемые ветром… но лица!

– То есть в вас никто не стрелял, – сказал я, и он кивнул.

– Да. Конечно, в самолет что-то ударило, и я всегда говорил, что это был снайпер… ну, единственное разумное объяснение. – Он посмотрел на свои руки. – Один выстрел – или один удар – и самолет камнем полетел вниз, в лес. Я выбрался наружу, за мной Джон Шеклефорд. Из обломков. Нам чертовски повезло… ненадолго…

– И потом?

Он с подозрением посмотрел на меня.

– Потом… ничего. Я вышел из леса и, когда брел среди ферм, на меня наткнулся немецкий патруль. Остаток войны я провел за колючей проволокой.

– Вы что-нибудь видели в лесу? Пока бродили там?

Он заколебался, но потом все-таки ответил с оттенком раздражения:

– Я же сказал, старина, ничего.

По какой-то причине он не хотел рассказывать о том, что с ним произошло после падения. Быть может, его унижало то, что его самолет сбили при странных обстоятельствах, а он сам попал в плен.

– Но этот лес, райхоупский, вы сказали, что он такой же.

– Те же самые лица, но еще ближе…

– Я не видел их, – с удивлением сказал я.

– Плохо смотрели. Это лес призраков. Точно такой же. Да они и вас посещают. Ну, скажите мне, что я прав!

– Зачем мне говорить вам то, что вы и так знаете.

Он пристально поглядел на меня; его растрепанные роскошные волосы спадали на лоб, и он казался совсем мальчишкой: возбужденным, испуганным или, может быть, полным плохих предчувствий.

– Я бы хотел увидеть лес изнутри, – прошептал он.

– Тебе не попасть туда, – сказал я, внезапно переходя на «ты». – Я знаю. Я пытался.

– Не понимаю.

– Лес завернет тебя. Он защищает себя… Черт побери, парень, ты сам все знаешь. Ты будешь бродить там часами и ходить по кругу. Мой отец, да, он нашел дорогу внутрь. И Кристиан.

– Твой брат.

– Он самый. Он и сейчас там, уже девять месяцев. Наверно, он нашел дорогу среди вихрей.

Китон не успел раскрыть рот, как мы оба вздрогнули, услышав шорох за кухней, и оба одновременно приложили палец к губам. Как будто кто-то осторожно открыл заднюю дверь.

Я указал на пояс Китона.

– Доставай револьвер, и если появится лицо, не обрамленное роскошными рыжими волосами… тогда стреляй, предупредительно, в потолок.

Китон быстро и почти бесшумно выхватил револьвер. Стандартный «Смит-Вессон», 38-й калибр. Он легко взвел курок, скользнул взглядом по стволу и поднял оружие вверх. Я посмотрел на вход из кухни; в следующее мгновение там появилась Гуивеннет и медленно вошла в гостиную. Она посмотрела на Китона, потом на меня, на ее лице появился вопрос: «Кто это?»

– Бог мой, – выдохнул Китон, его напряженный взгляд просветлел. Он опустил руку и сунул оружие обратно в кобуру, не отводя взгляда от девушки. Гуивеннет подошла ко мне, положила руку на плечо (почти покровительственно) и стала внимательно разглядывать обожженного летчика. Потом хихикнула и осторожно коснулась его лица. Наверно, ее заинтересовали ужасные следы происшествия, случившегося с Китоном. Она что-то сказала; слишком быстро, я не понял.

– Вы потрясающе прекрасны, – сказал Китон. – Меня зовут Гарри Китон. Извините, у меня перехватило дыхание, и я забыл о хороших манерах. – Он встал и подошел к Гуивеннет, которая отодвинулась от него и крепче вцепилась мне в плечо. Китон взглянул на меня. – Иностранка? Не понимает по-английски?

– По-английски? Нет. Но она говорит на каком-то очень старом языке этой страны. Твои слова она точно не поняла.

Внезапно Гуивеннет потянулась и поцеловала меня в затылок. И опять я почувствовал, что это собственнический, покровительственный жест, и не понимал почему. Но мне понравилось. Я думаю, что если бы мог краснеть, как Китон, то вспыхнул бы еще ярче. Я нежно положил свою руку на ее, на мгновение наши пальцы переплелись, и мы безошибочно понимали друг друга. «Доброй ночи, Стивен», – сказала она со странным сильным акцентом, однако выговаривая слова потрясающе ясно. Ее карие глаза лучились гордостью и озорством. «Добрый вечер, Гуивеннет», – поправил ее я, она сделала разочарованную гримаску и повернулась к Китону. «Добрый вечер…» – Она хихикнула и замолчала; она забыла его имя.

Китон напомнил ей, и она сказала его вслух, подняла правую руку, ладонью к нему, потом приложила ладонь к груди. Китон повторил ее жест и поклонился; потом они оба рассмеялись.

Потом Гуивеннет опять повернулась ко мне и уселась на корточки рядом со мной, поставив копье между ног; оно вызывающе поднималось вверх, неуместное, почти неприличное. Слишком короткая туника задралась, и ее тело, молодое и гибкое, оказалось настолько прекрасным, что такой неопытный человек, как я, не мог остаться спокойным. Она коснулась узким пальцем моего носа и улыбнулась, поняв, какие мысли бродят за покрасневшим лицом.

– Кунингабах, – сказала она предупреждающе. И добавила: – Еда. Готовить. Гуивеннет. Еда.

– Еда? – повторил я. – Ты хочешь есть?

Я коснулся своей груди, и Гуивеннет быстро покачала головой и коснулась своего упругого живота.

– Еда.

– А! Еда, – повторил я, ткнув пальцем в нее.

Она хотела приготовить еду. Теперь я понял.

– Еда! – с улыбкой согласилась она. Китон облизал губы.

– Еда, – неуверенно сказал я, спрашивая себя, что понимает Гуивеннет под мясом. Но… как? Я был не против, если не надо будет пробовать. Я пожал плечами и согласился. – Почему нет?

– Могу я остаться… посмотреть? – спросил Китон.

– Конечно, – сказал я.

Гуивеннет встала и коснулась пальцем своей ноздри. («У тебя должны быть запасы», – казалось, хотела сказать она.) Потом прошлась по кухне, постучав по каждой кастрюле и сковородке, и вышла наружу. И я услышал, очень быстро, зловещий свист топора и противный звук ломающихся костей.

– Быть может, я чересчур нахален, – сказал Китон; он сидел в кресле, так и не сняв пальто, – и навязчив. Но у фермеров всегда есть такие великолепные запасы еды. Я заплачу, если ты не против.

Я улыбнулся.

– Я тебе сам заплачу… только не рассказывай никому об этом. Мне не слишком хочется тебе об этом говорить, но моя сегодняшняя кухарка никогда даже не слышала о беконе или традиционной печенке. Скорее всего, она собирается поджарить мясо дикого вепря.

Китон, естественно, нахмурился:

– Вепря? Они вымерли.

– Да, но не в райхоупском лесу. И не вепри. Как тебе понравится бедро медведя, фаршированное волчьей поджелудочной железой?

– Совсем не понравится, – ответил летчик. – Ты шутишь?

– Однажды я приготовил для нее суп с овощами. Она сочла его отвратительным. Мне даже страшно подумать, что она считает нормальной едой…

Я осторожно подошел к двери на кухню и заглянул внутрь. Похоже, она готовила что-то значительно менее претенциозное, чем медвежатина. Стол в кухне был залит кровью, как и ее пальцы, и она иногда их облизывала, так же легко, как я мог бы слизать мед или соус. Длинный тонкий зверь. Кролик или заяц. Она вскипятила воду, порубила овощи, довольно грубо, и сейчас, слизнув жидкость, текшую с ее ладоней, проверяла банку с солью «Сакса». В конце концов получилось довольно вкусное, хотя и не слишком привлекательно выглядевшее блюдо. Она подала всю тушу, вместе с головой, только расколола череп, чтобы приготовить мозги. Их она выковыряла ножом и аккуратно разделила на три части. Китон вежливо отказался от своей доли, но на его лице появилось что-то вроде смешной паники.

Гуивеннет ела пальцами, используя свой короткий нож для разделки кролика, оказавшегося на удивление мясистым. Поначалу она презрительно забраковала вилки, обозвав их «Р’ваммис», но потом попробовала одну и нашла ее удобной.

* * *

Вечер был холодным, и Гуивеннет подложила в камин маленькое березовое полено.

Гостиная казалась отгороженной от всего мира и уютной. Она сидела, сложив ноги перед каминной решеткой, и глядела на пламя. Китон остался у стола, поглядывая то на фотографии, то на странную девушку. Я сидел на полу, опираясь спиной о кресло и вытянув ноги к Гуивеннет.

Какое-то время спустя она опустилась на локти, легла ко мне на колени и, протянув правую руку, нежно коснулась моей щиколотки. Отблески огня играли на ее волосах и коже, заставляя их светиться. Она глубоко задумалась и казалась подавленной.

– Как ты вернешься на свой аэродром? – спросил я Китона. Мой вопрос прервал ее задумчивое настроение; она села и с серьезным лицом поглядела на меня почти печальными глазами. Китон встал и снял пальто со спинки стула:

– Да, уже поздно…

Я смутился:

– О, извини, я ни на что не намекал. Ты можешь остаться, в доме полно спален.

Он странно улыбнулся и посмотрел на девушку.

– В следующий раз я поймаю тебя на предложении. Но завтра мне надо очень рано вставать.

– Но как ты вернешься?

– Так же, как и приехал. На мотоцикле. Я поставил его в сарае, из-за дождя.

Я проводил его до двери. Прощаясь, он посмотрел на край леса:

– Однажды я вернусь. Надеюсь, ты не против… Я должен вернуться.

– В любое время, – сказал я. Спустя несколько минут взревел мотоцикл. Гуивеннет подпрыгнула и недоуменно посмотрела на меня с молчаливым вопросом в глазах. Я улыбнулся и сказал, что это всего-навсего повозка Китона. Спустя еще несколько секунд жужжание мотоцикла исчезло вдали, и Гуивеннет расслабилась.

Семь

В тот вечер мы оба ощущали близость друг другу, и это сильно подействовало на меня. Мое сердце билось как сумасшедшее, лицо стало багровым, во мне бродили несдержанные мальчишеские мысли. Одно присутствие девушки, ее красота и сила, видимая печаль и то, как она спокойно сидела на полу рядом со мной – все вместе погрузило меня в хаос эмоций. Мне так хотелось протянуть к ней руки, схватить за плечи и поцеловать, что пришлось вцепиться в ручки кресла и запретить ногам двигаться по ковру.

Она, конечно, знала о моем замешательстве. Она слегка улыбалась, неопределенно поглядывала на меня, а потом опять глядела на огонь. Чуть позже она откинулась назад и оперлась о мои ноги. Я нерешительно коснулся ее волос, потом более уверенно. Она не сопротивлялась. Я погладил ее лицо, провел пальцами по ершистым завиткам рыжих волос и решил, что мое сердце сейчас взорвется.

Откровенно говоря, я думал, что этой ночью она будет спать со мной, но ближе к полуночи она ускользнула, без слова и взгляда. Огонь погас, в комнате было холодно. Возможно, она спала, опираясь на мои ноги, не знаю. Но ноги затекли – несколько часов я не шевелил ими, опасаясь потревожить ее любым другим движением, кроме самых нежных. И вот, внезапно, она встала, надела пояс, взяла оружие и вышла из дома. Я же остался сидеть и только ранним утром накрылся, как одеялом, тяжелой скатертью.

На следующий день она вернулась, в полдень. И вела себя робко и холодно, не встречаясь со мной взглядом и не отвечая на мои вопросы. Я занялся хозяйством: дом (то есть уборка) и еще надо было починить заднюю дверь. Не та работа, которую я люблю, но мне не хотелось ходить по пятам за Гуивеннет, которая бродила из комнаты в комнату, погруженная в свои мысли.

– Ты голодна? – позже спросил я ее. Она улыбнулась, отвернулась от окна в моей спальне и посмотрела на меня.

– Я голодна, – сказала она, четко выговаривая слова, хотя и со смешным акцентом.

– Ты быстро учишь наш язык, – сказал я с преувеличенным энтузиазмом, но это она не поняла.

На этот раз, без моих уговоров, она сама залезла в ванну и несколько минут плескалась в холодной воде, сжимая в руке кусок мыла «Лайфбой» и ведя неслышный разговор сама с собой; иногда она хихикала. А потом даже съела холодный салат с ветчиной, который я приготовил.

Но было что-то еще, плохое, чего я не мог понять, имея так мало опыта общения с женщинами. Я чувствовал, что она хорошо понимает меня и нуждается во мне. Но что-то удерживало ее.

Вечером она, странствуя по дому и роясь в шкафах, вытащила из одного из них старую одежду Кристиана. Она тут же сбросила тунику, натянула белую рубашку без воротника, посмеиваясь над собой, и какое-то время стояла, широко раскинув руки. Рубашка была слишком велика для нее и доходила ей до середины бедер; рукава болтались. Я подвернул ей рукава, и она захлопала руками, как птица, счастливо смеясь. Она опять порылась в шкафу и вытащила серые короткие штаны. Мы закололи их так, чтобы они доходили ей до щиколоток, и стянули на талии поясом от халата.

И даже в такой малоподходящей ей одежде она чувствовала себя удобно. Она выглядела как ребенок, потерявшийся в раздутом костюме клоуна, но как она могла судить о таких вещах? И, не заботясь о своей внешности, она была счастлива. По всей видимости, она решила, что надела мою одежду: таким образом она надеялась стать ближе ко мне.

В тот день вечер выдался теплым, как и положено летом, и мы гуляли вокруг дома, освещенные слабым сумеречным светом. Она заинтересовалась молодыми деревьями, которые окружили дом и теснились по лужайкам за кабинетом. Она петляла среди юных дубков, разрешая рукам резвиться на гибких стволах, сгибать их, дергать их и прикасаться к крошечным новым почкам. Я шел за ней следом, глядя, как вечерний ветерок раздувает слишком большую рубашку и играет ее невероятными волосами.

Она дважды обошла дом, идя чуть ли не строевым шагом. Я не мог даже представить себе, зачем это ей, но, идя вокруг заднего двора, она чуть ли не с тоской посмотрела на лес. И что-то сказала очень разочарованным тоном.

Я мгновенно все понял.

– Ты кого-то ждешь. Он придет из леса, за тобой. Так? Ты ждешь!

И в то же мгновение меня осенило: Кристиан! Ужасная мысль!

Меня охватил жар. И вот тогда, впервые, я понял, что мне ненавистна даже мысль о возвращении Кристиана. Желание, которое многие месяцы не выходило у меня из головы, стало легко выполнимым и жестоким, вроде уничтожения выводка котят. Мысль о брате по-прежнему вызывала во мне боль, но не потому, что я нуждался в нем или горевал о его исчезновении. Но он искал Гуивеннет, и эта замечательная девушка, меланхолическое дитя-воительница, тосковала по нему, в свой черед.

Она была совсем не моя. И хотела не меня. А моего старшего родича, человека, который сформировал ее ум.

И тут через эти злые мысли пробилось воспоминание: Гуивеннет плюет на пол и произносит имя Кристиана с величайшим презрением. Было ли это презрение того, чью любовь отвергли? Или, быть может, прошло время и презрение смягчилось?

Нет, решил я. И моя паника улеглась. Она боялась Криса, и не любовь заставляла ее так яростно упоминать его.

Мы вернулись в дом, сели за стол, и Гуивеннет, пристально глядя на меня, начала рассказывать, иллюстрируя жестами непонятную речь. Она употребляла удивительно много английских слов, но я все равно не понял историю, которую она рассказала мне. Вскоре она устала, на ее лицо набежала тень разочарования, и, мрачно улыбнувшись, она поняла, что слова бесполезны. Тогда она жестом дала понять, что теперь говорить должен я.

Около часа я рассказывал ей о своем детстве, о семье, когда-то жившей в Оук Лодже, о войне и моей первой любви. Я тоже отчаянно объяснял слова жестами, преувеличенно крепко сжимал в объятиях невидимых людей, стрелял из вымышленной винтовки, пальцами правой руки охотился на свою левую и имитировал первый поцелуй. Чистый Чаплин, и Гуивеннет хихикала и громко смеялась, комментировала и одобряла, поражалась и не верила. Вот так мы общались, но не словами. Я считал, что она поняла все, что я рассказал ей, и теперь знает мою предшествующую жизнь. И, казалось, она заинтересовалась, когда я рассказывал о ребенке Кристиане, но помрачнела, когда я сказал, что он исчез в лесу.

Наконец я спросил ее:

– Ты понимаешь меня?

Она улыбнулась и пожала плечами.

– Понимать говорить. Немного. Ты говорить. Я говорить. Немного. – Она опять пожала плечами. – В лес. Говорить. – Она загнула пальцы, пытаясь объяснить свою мысль.

– Много? Много языков?

– Да, – сказала она. – Много языков. Некоторые понимать. Некоторые… – Она тряхнула головой и скрестила открытые ладони, ясный отрицательный жест.

Отец писал в дневнике, что мифаго могут выучить язык их создателя намного быстрее, чем наоборот. Было так жутко видеть и слышать, с какой скоростью Гуивеннет овладевает английским, отвлеченными идеями и уже понимает почти все, что я говорил ей.

Часы из розового дерева прозвенели одиннадцать. Мы молча смотрели на каминную полку, и, когда нежные звуки растаяли, я сосчитал от одного до одиннадцати. Гуивеннет ответила на своем языке. Мы уставились друг на друга. Это был долгий вечер, и я устал; горло болело, во рту пересохло, глаза жгло от пыли или каминного пепла. Мне нужно было поспать, но мне не хотелось расставаться с девушкой. Я боялся, что она уйдет в страну леса и больше не вернется. Сегодня я все утро ходил взад и вперед по дому, ожидая ее. Я все больше и больше нуждался в ней.

Я постучал пальцами по столу.

– Стол, – сказал я, и она сказала что-то вроде «доска».

– Устал, – сказал я, склонил голову набок и сделал вид, что храплю. Она улыбнулась и кивнула, потерла руками карие глаза и быстро замигала.

– Чусуг, – сказала она и добавила, по-английски: – Гуивеннет устала.

– Я иду спать. Ты остаешься?

Я встал и взял ее руку своей. Она заколебалась, потом протянула вторую руку и ласково сжала кончики моих пальцев. Но, не вставая, поглядела на меня и медленно покачала головой.

Потом подарила мне воздушный поцелуй, содрала со стола скатерть – как я прошлой ночью – и переместилась на пол к умершему огню. Свернувшись клубочком, как зверь, она мгновенно заснула.

Я поднялся в спальню, к моей холодной кровати, и лежал без сна больше часа, разочарованный и все-таки торжествующий: впервые она осталась на ночь в моем доме.

Прогресс, что ни говори!

И той же ночью природа вторглась в Оук Лодж, страшно и впечатляюще.

Я спал беспокойно, по моим снам бродила девушка, спавшая на полу около камина; она ходила среди неестественных дубков, окруживших дом, ее рубашка развевалась, а руки гладили нежные стволы, высотой в рост человека. Мне казалось, что корни пронзают землю под домом, заставляя старое здание скрипеть и раскачиваться. Быть может, таким образом я предвидел то, что произошло в самую глухую часть ночи, в два часа.

Я проснулся от странного звука, как будто главные балки дома гнулись, коробились и раскалывались. В первое мгновение я решил, что все еще сплю и мне снится очередной ночной кошмар. И только потом сообразил, что весь дом трясется, а бук за моим окном раскачивается так, словно вдруг налетел ураган. Внизу закричала Гуивеннет; я схватил халат и бросился вниз по лестнице.

Из кабинета дул странный холодный ветер. Гуивеннет стояла в дверном проеме, тонкая фигурка в мятой одежде. Шум начал затихать, и тут я почувствовал сильный едкий запах грязи и земли. Я осторожно прошел через набитую всякой дрянью гостиную и включил свет.

Взломав пол, в кабинет ворвался дубовый лес и расположился на стенах и потолке. Стол разлетелся на куски; узловатые деревянные пальцы пронзили двери и стены шкафов. Я не мог сказать, было ли там одно дерево или несколько; возможно, это было вообще не дерево, но отросток леса, предназначенный поглощать хлипкие строения, сделанные человеком.

В комнате пахло грязью и лесом. Ветки, обрамлявшие потолок, дрожали; с темных сучковатых стволов, пронзивших пол в восьми местах, еще падали маленькие комья земли.

Гуивеннет вошла в темную лесную клетку и погладила одну из дрожащих веток. Мне показалось, что в то же мгновение вся комната содрогнулась, и тут же дом наполнило ощущение спокойствия. Как будто… как будто лесная страна захватила Лодж, сделала его частью своей ауры; напряжение и необходимость в обладании исчезли.

Свет в кабинете больше не горел. Все еще потрясенный до глубины души, я – вслед за Гуивеннет – вошел в темную странную комнату, чтобы спасти дневник отца из погибшего стола. Я стал вытаскивать том из ящика, и – клянусь! – ветка дуба изогнулась и ударила меня по пальцам. За мной следили и меня наказали. В комнате было холодно. Земля падала мне на голову, разбивалась на маленькие куски и валилась на пол; она жглась, если я наступал на нее босыми ногами.

Вся комната шелестела и шепталась. За еще целыми французскими окнами толпились молодые дубки, уже выше меня ростом; мне показалось, что их стало намного больше.

На следующее утро, когда, пошатываясь, я спускался по лестнице, проспав несколько часов тревожно-кошмарным сном, выяснилось, что уже почти десять, снаружи ветрено, а небо угрожает дождем. Скатерть по-прежнему лежала около камина, а из кухни доносился шум – моя гостья еще не ушла.

Гуивеннет радостно улыбнулась мне и приветствовала фразой на своем бритонском языке. «Хорошо. Есть», – коротко перевела она. Она нашла коробку с овсяными хлопьями «Квакер оутс» и сделала что-то вроде каши с водой и медом. Сейчас она засовывала ее в рот двумя пальцами. Взяв коробку в руку, она уставилась на нарисованного на этикетке квакера, одетого в черное, и засмеялась.

– Мейворос, – сказала она, указывая на густую похлебку, и энергично кивнула. – Хорошо.

Она нашла что-то, напомнившее ей о доме. Я открыл коробку – она была почти пуста.

Что-то снаружи привлекло ее внимание, и она быстро скользнула во двор через заднюю дверь. Я пошел за ней, распознав звук лошади, скачущей легким галопом по соседнему лугу.

Всадница подъехала к воротам, открыла их и пинком направила свою маленькую кобылу в сад. Гуивеннет глядела на юную девушку с интересом и изумлением.

Не мифаго. Старшая дочь Райхоупов, Фиона Райхоуп, неприятная девушка, походившая на все самые худшие карикатуры на высший класс: слабая челюсть, тупой взгляд, самоуверенная и плохо образованная. К тому же блондинка, веснушчатая и очень некрасивая. Ее интересовали только две вещи: верховая езда и охота, которую я считал личным оскорблением.

Она заносчиво и высокомерно посмотрела на Гуивеннет, скорее ревниво, чем с любопытством. Одетая в джодпуры[16] и черную куртку для верховой езды, она – в моих глазах – ничем не отличалась от сходящих с ума от лошадей дебютанток, которые регулярно прыгали через старые бочки и изгороди на местном ипподроме.

– Письмо для вас. Послано в особняк.

После чего она передала мне пухлый конверт, развернула кобылу и поскакала обратно. Ворота она не закрыла. И не потрудилась слезть с лошади. Очень невежливо! Каждая секунда ее пребывания на моей территории оскорбляла меня, и я решил не благодарить ее. Гуивеннет осталась смотреть, как она уезжает, а я вошел в дом и открыл узкий пакет.

От Энни Хайден. Короткое и простое письмо:

Дорогой мистер Хаксли.

Я думаю, что нашла листы, ради которых вы приезжали в Оксфорд. Они находились в одном из выпусков «Археологического журнала». И, безусловно, они написаны почерком вашего отца. Мне кажется, что он спрятал их там и послал моему отцу собственный экземпляр. В некотором смысле вы сами нашли их, потому что я бы не послала всю эту груду журналов в университет, если бы вы не приехали. Добрый библиотекарь нашел эти листы и послал их обратно. Я добавила еще немного писем, которые, возможно, вас заинтересуют.

Искренне ваша, Энни Хайден.

В том же конверте находились шесть сложенных страниц из дневника, шесть страниц, которые отец хотел спрятать от Кристиана, шесть страниц, на которых он писал об отношениях с Гуивеннет и о том, как преодолеть внешнюю защиту первобытного леса…

Восемь

Май, 1942

Встречи с речным племенем, шамига, с примитивной формой Артура и рыцарем, прямо из Мэлори. Этот последний весьма опасен. Смотрел турнир, самый настоящий, в старом духе, сумасшедшее сражение на лесной поляне: десять рыцарей, все сражаются в полном молчании, только оружие звенит. Победитель торжественно объехал поляну, все остальные молча уехали. Замечательно выглядящий человек в блестящих доспехах и пурпурном плаще. На лошади накидка и шелковая сбруя. Я не смог идентифицировать его в терминах легенд, но он немного поговорил со мной, и я узнал язык: среднефранцузский.

Эти я перечислил, но были и еще, более важные, в Камбарахе, поселении-крепости. Я провел в нем около сорока дней, а дома меня не было две недели! Узнал кое-что новое о Гуивеннет. Деревня, обнесенная частоколом, сама по себе легенда; она прячется в далекой горной долине, и там живет чистый народ, старые жители этой земли. Захватчики ее так и не нашли. Сильные устойчивые мифы на протяжении многих столетий; и вот что поражает меня с тех пор, как я живу с мифаго: сама деревня и все ее жители созданы из подсознания расы. Как бы то ни было, это самый величественный из всех лесных ландшафтов.

Язык выучил легко, потому что он близок к бритонскому девушки, и узнал отдельные фрагменты ее легенды, хотя вся история еще не полна. Она должна закончиться трагедией, я уверен. Глубоко взволнован историей. Теперь многие из разговоров с Г. и ее странные навязчивые идеи стали мне более понятны. В момент создания ей было 16–17 лет, то есть тот возраст, когда воспоминания становятся важны, но в деревне еще помнят историю ее рождения.

Вот та часть темной истории Гуивеннет, которую я узнал:

Это произошло тогда, когда легионы с востока только что вторглись в нашу землю.

В крепости Дан Эмрис жили две сестры, дочери великого полководца, Мортида, который состарился, ослаб и предпочитал жить в мире. Обе дочери были прекраснее всех на свете. Они родились одновременно, за день до праздника бога солнца Луга. И различить их можно было только потому, что Диердра носила цветок вереска на правой груди, а Риатан дикую розу – на левой. И вот Риатан полюбила командира римского отряда, стоявшего в соседней крепости, Каэрвент. Она пошла жить к нему, и тогда установился мир между захватчиками и племенем Дан Эмрис. Но Риатан оказалась бесплодной, и ее зависть и ненависть стали расти, пока ее лицо не стало как из железа.

А Диердра полюбила сына жестокого воина, погибшего в сражении против римлян. Сына звали Передур, и племя изгнало его, ибо восстал он против отца Диердры. Вместе с девятью воинами жил он в диких лесах, в каменном ущелье, в которое боялся забегать даже заяц. По ночам Передур приходил на опушку леса и звал Диердру, подражая воркованию голубя. Диердра выходила к нему, и со временем она зачала ребенка.

Пришло время родов, и великий друид, Катабах, объявил, что она родит девочку, которую необходимо назвать Гуивеннет, что означает «дитя земли». Но Риатан послала солдат в Дан, Диердру забрали у отца и против ее воли поселили внутри деревянного палисада римской крепости. Забрали и четырех воинов из Дана, и самого Мортида, и ему пришлось согласиться, что ребенка будет воспитывать Риатан. Диердра была такой слабой, что не могла даже плакать, и Риатан молча поклялась: ее сестра умрет, как только родит ребенка.

Передур, теряя надежду, следил за всеми этими событиями с края леса. Его девять воинов плакали вместе с ним, но никто не мог утешить его. За ночь они дважды атаковали крепость, но римское оружие оказалось сильнее жестокости воинов. И каждый раз он слышал голос Диердры: «Быстрее. Спаси мое дитя».

За каменным ущельем, там, где рос самый темный лес, стояло дерево, старое, как сама земля, и круглое и высокое, как крепость. Передур знал, что там живет Джагад, вечная, как камень, по которому он поднимался на горные перевалы. Джагад осталась его единственной надеждой, ибо она одна могла управлять путями событий не только в лесах, но и на морях, и в воздухе. Она была из старых времен, и никакой захватчик не мог даже подойти к ней. Она знала дороги людей со времени Наблюдения, когда еще никто не умел говорить.

Вот как Передур нашел Джагад.

Сначала он нашел долину, где рос дикий чертополох и ни одно молодое дерево не поднималось выше его лодыжек. Вокруг стоял лес, высокий и молчаливый. Ни одно дерево не упало и не умерло, образуя эту поляну. Такое могла сделать только Джагад. Девять воинов встали кругом, спинами к Передуру. Они держали прутики ореха, терновника и дуба. Передур убил волка и его кровью полил землю, нарисовав круг вокруг девяти. Голову волка он поставил на севере. И вонзил свой меч в землю на запад от круга воинов. На восток он положил кинжал, а сам встал на юге, внутри кольца, и воззвал к Джагад.

Так все происходило в те дни, до того, как пришли священники, и самым важным был круг, который связывал просителя со временем и землей.

Семь раз воззвал Передур к Джагад.

И в первый раз он увидел только птиц, слетевших с деревьев, хотя эти птицы – вороны, воробьи и ястребы – были велики, как лошади.

Во второй раз из леса выбежали зайцы и лисы, обежали вокруг круга и умчались на запад.

В третий раз из чащи выбежали дикие вепри, и каждый был выше человека, но круг удержал их, хотя Осри вонзил копье в самого маленького – для еды – и через год заплатил за кощунство.

На четвертый призыв из подлеска вышли олени в сопровождении ланей, и каждый раз, когда их копыта касались земли, лесная страна вздрагивала и круг сотрясался. Глаза оленей сияли, пронзая ночь. Гуллаук накинул браслет на рог одного из них, объявляя его своей собственностью, и через год был призван к ответу за свой поступок.

Передур позвал в пятый раз, и поляна осталась тихой, хотя где-то, за пределами зрения, задвигались фигуры. А потом из леса хлынули люди на лошадях. Рядом с черными, как смерть, лошадьми бежали дюжины огромных серых собак. Беззвучный ветер набросился на плащи, все факелы погасли. С громкими криками дикая охота двадцать раз обежала девятерых; их глаза сияли. По лесам Передура не ходили люди, но здесь собрались охотники из прошлых времен и времен, которые еще не пришли, и все они охраняли Джагад.

На шестой и седьмой призыв появилась сама Джагад, идя вослед всадникам и собакам. Земля открылась, распахнулись ворота, отделяющие нижний мир от нашего, и через них шагнула Джагад, высокая безликая фигура, завернутая в темные одежды, с серебряными и железными браслетами на запястьях и щиколотках. Падшая дочь Земли и Луны, отвратительная и ненавистная, Джагад предстала перед Передуром и девятью; в пустоте ее лица появилась тихая улыбка, и их уши услышали язвительный смех.

Но и Джагад не смогла прорвать круг Года и Земли, не смогла вытащить Передура из того места и времени и утащить его в дикий лес, где он был бы на ее милости. Трижды она обошла круг, останавливаясь только около Осри и Гуллаука, и они поняли, что, убив вепря и присвоив себе оленя, обрекли себя на смерть. Но их время пришло через год, и это совсем другой рассказ.

И тогда Передур рассказал Джагад о своей беде, о любви к Диердре, о ревности ее сестры и об угрозе ребенку; и попросил о помощи.

– Я заберу ребенка, – сказала Джагад, но Передур не согласился.

– Я заберу мать, – сказала Джагад, и Передур опять ответил, что нет.

– Тогда я заберу одного из десяти, – сказала Джагад и дала им корзину с орехами. Все воины – и сам Передур – взяли орехи и съели их, и никто не знал, кто из них пойдет к Джагад.

– Вы будете охотиться всю эту длинную ночь, – сказала Джагад. – Один из вас принадлежит мне, ибо за магию, которую я даю вам, надо платить, и единственная цена – жизнь. Сделка заключена, и теперь вы можете разорвать круг.

– Нет, – ответил Передур, и Джагад засмеялась.

Потом Джагад подняла руки к темным небесам. В пустоте, которая была ее лицом, Передур разглядел намек на ведьму, жившую в этом теле. И была эта ведьма старше самого времени, и только дикие леса спасали людей от ее злого взгляда.

– Я дам тебе Гуивеннет, – крикнула Джагад. – Но каждый из тех, кто находится здесь, в ответе за ее жизнь. Я охотилась в первых лесах, в ледяных лесах и в каменных лесах, на высоких пиках и суровых пустошах; я дочь Сатурна и Луны, горькие травы заботились обо мне, ядовитые соки поддерживали меня, блестящее серебро и холодное железо окружали мои руки и ноги. Я жила всегда, вместе с землей, и земля питала меня, ибо я – вечная охотница. Знайте, Передур и девять охотников: когда бы вы ни понадобились мне, я позову вас и приду за вами. Нет времени настолько далекого, что я не смогу прийти; нет земли настолько жаркой, холодной или далекой, что я не смогу прийти. И когда девушка впервые познает любовь, каждый из вас будет моим… ответит ли он на мой зов или нет. Такова природа вещей.

Передур мрачно посмотрел на нее. Но друзья согласились, и он сдался. Впоследствии их назвали Джагут, то есть ночная охота.

Наконец ребенок родился, и люди увидели, как над крепостью закружились десять орлов. Никто не знал, что означает эта примета, ибо орел считался хорошим предзнаменованием, но всех смущало их количество.

Гуивеннет родилась в палатке, и рядом с ней находились только тетя и друид. Но когда друид благодарил небеса маленьким костром и жертвенным животным, Риатан убила сестру, прижав к ее лицу подушку. Никто не видел ее злого дела, и она оплакала, так же громко, как и все остальные, смерть Диердры.

И взяла Риатан девочку в руки, вышла во двор и подняла над головой, объявляя себя приемной матерью, а своего любимого, римлянина – отцом.

Это увидели десять орлов, собравшиеся над крепостью. Звук их крыльев напоминал рев далекого шторма; они были так велики, что затмили солнце, и на крепость упала огромная тень. И вдруг один из них бросился вниз, ударил Риатан в голову, схватил младенца огромными когтями и взмыл в небо.

Риатан закричала от гнева. Орлы быстро рассеялись в разные стороны, но римские лучники выпустили тысячи стрел, мешая их бегству.

Орел с ребенком в когтях был самым медленным из всех. Один из воинов, считавшийся лучшим стрелком в легионе, выпустил одну-единственную стрелу, и она попала прямо в сердце птицы. Когти разжались, и ребенок начал падать. Но остальные орлы заметили это, бросились вниз, и одному из них удалось поймать девочку себе на спину. Двое других подхватили мертвую птицу. И они улетели в далекое каменное ущелье, где девять опять стали людьми.

Именно Передур бросился за девочкой, сам Передур, ее отец. А сейчас он лежал, мертвый и прекрасный, и из его сердца торчала стрела. Над ущельем разносились раскаты хохота Джагад. Она пообещала Передуру, что дарует ему Гуивеннет, и, действительно, на несколько мгновений он обрел дочь.

Джагад взяла тело Передура, перенесла на дно каменной долины, туда, где дул самый сильный ветер, и похоронила под камнем из белого мрамора. Предводителем же девяти стал Магидион.

Они – изгнанные воины и лесные охотники – воспитали Гуивеннет, делая все, что было в их силах. И Гуивеннет была счастлива среди них. Они поили ее росой диких цветов и молоком ланей. Они одевали ее в лисьи шкуры и в хлопок. В полгода она уже ходила, а после четырех полных сезонов бегала. И, едва научившись говорить, она узнала имена того, что находится в лесу. Однако призрак Передура время от времени звал ее, и она часто плакала, стоя по утрам у мраморного камня в продуваемой всеми ветрами долине.

Однажды Магидион и Джагут охотились вместе с Гуивеннет к югу от долины. Они разбили лагерь в тайном месте; один из них, Гуллаук, остался с девочкой, а остальные отправились охотиться. Вот как они потеряли Гуивеннет.

Римляне все время обыскивали холмы и долины вокруг крепости. Они почувствовали дым лагерного костра, и поляну окружили двадцать человек. Закричал ворон, выдавая их приближение, и оба – Гуивеннет и охотник – поняли, что они пропали.

Гуллаук мгновенно привязал девочку к спине кожаными ремнями, так сильно, что ей стало больно. Потом призвал магию Джагад, превратился в большого оленя и побежал от римлян.

Но у римлян были собаки, и они весь день преследовали оленя. К вечеру олень изнемог, и тогда собаки загнали его в ловушку и разорвали на куски. Но Гуивеннет не пострадала, и ее забрали в крепость. Однако дух Гуллаука остался там, где был убит олень, и через много лет, когда Гуивеннет впервые познала любовь, за ним пришла Джагад.

Два года прожила Гуивеннет в палатке за высокими стенами римской крепости. Она часто плакала и кричала и пыталась перебраться через стены, как если бы знала, что Джагут неподалеку, что они ждут ее и придут за ней. Никто никогда не видел такого печального ребенка, и между ней и приемной матерью не возникло никакой любви. Но Риатан не отпускала ее.

Вот как Гуивеннет удалось вернуться обратно.

Однажды летом, еще до рассвета, восемь голубей позвали Гуивеннет; она проснулась и стала слушать их. На следующее утро ее позвали восемь сов, а на третий день она проснулась сама и прошла через еще темный лагерь к стенам, к тому месту, откуда могла видеть холмы вокруг крепости. На одном из холмов стояли восемь оленей, ожидая ее. Немного погодя они сбежали с холма, с громом обежали крепость и вернулись в дикие горные ущелья.

На четвертое утро, когда Риатан еще спала, Гуивеннет встала и осторожно вышла из палатки. Начинало светать. Туман. Тишина. Она слышала только голоса стражников на смотровых башнях. День обещал быть холодным.

Из тумана появились восемь охотничьих псов, и каждый из них был намного выше девочки. Их глаза походили на озера, челюсти – на красные раны, языки свешивались наружу. Но Гуивеннет не испугалась. Она легла на землю и разрешила самой большой собаке взять себя в зубы и поднять в воздух. Собаки, не издавая ни звука, побежали к северным воротам. Там стоял солдат, но одна из собак разорвала ему горло раньше, чем он сумел крикнуть. Прежде чем туман поднялся, ворота открылись и пеший патруль вышел из крепости. И, никем не замеченные, восемь собак и Гуивеннет выскользнули наружу.

Многие годы она прожила вместе с Джагут. Сначала они поскакали на север, в холодные снежные пустоши, под защиту раскрашенных племен. Гуивеннет – тогда еще совсем маленькая – скакала на огромной лошади, но на севере они нашли себе лошадей поменьше, но таких же быстрых. Потом они поскакали на юг, на самый дальний край земли, через болота, леса и долины. Они пересекли большую реку. Гуивеннет росла, обучалась, становилась великолепным охотником. А ночью она спала в объятиях предводителя Джагут.

Так прошло много-много лет. Гуивеннет выросла и стала красавицей с длинными рыжими волосами и бледной гладкой кожей. Где бы они ни появлялись, юные воины хотели ее, но сама она еще не знала любви. И только на востоке земли она повстречала и полюбила юного сына вождя, который решил завладеть ею любой ценой.

Вот тут Джагут поняли, что их время с Гуивеннет подошло к концу. Они опять отправились на запад, нашли долину и камень ее отца и там оставили ее, одну, хотя сын вождя был неподалеку, а из-за камней уже разносился смех Джагад, собиравшейся объявить ночных всадников своей собственностью.

Эта долина – печальное место. Камень над могилой всегда сияет, и пока Гуивеннет ждала около него, оттуда вышел призрак ее отца. Она впервые увидела его, а он – ее.

– Ты желудь, из которого вырастет дуб, – сказал он, но Гуивеннет не поняла.

– Твоя печаль превратится в ярость, – продолжал призрак. – Изгнанная, как я, ты займешь мое место. И не успокоишься, пока не выгонишь с земли всех захватчиков. Ты будешь охотиться на них, сжигать их, выгонять их из крепостей и вилл.

– Как я смогу это сделать? – спросила Гуивеннет.

И вокруг Передура возникли призрачные фигуры богов и богинь. Ибо дух Передура освободился от цепких пальцев Джагад. Сделка была выполнена, и власть ведьмы над ним закончилась. В мире духов слава Передура была велика, и он вел за собой рыцарей Цернунна, рогатого повелителя животных. Оленеподобный бог поднял с земли Гуивеннет и вдохнул в ее легкие огонь мщения и зерно, которое позволяло ей принять форму любого лесного животного.

Эпона коснулась ее губ и глаз лунной росой, и Гуивеннет стала слепа к людским страстям.

Таранис дал ей силу и гром, и Гуивеннет стала сильна и искусна в любом деле.

Превратившись в лисицу, она проскользнула в крепость Каэрвент, где ее приемная мать спала с римлянином. Мужчина проснулся, увидел девушку с рыжими волосами, стоявшую рядом с его ложем, и мгновенно влюбился в нее. Вместе они вышли из крепости, прошли через ночь и подошли к реке; вместе сбросили одежду и окунулись в ледяную воду. Но превратилась Гуивеннет в ястреба и выклевала ему глаза, и он ослеп. Разъярилась река и взяла римлянина; и когда увидела Риатан тело своего мужа, ее сердце разорвалось от горя и она бросилась с высоких скал на морские камни.

Вот так Гуивеннет вернулась туда, где родилась.

Девять

Я прочитал Гуивеннет эту короткую легенду, подчеркивая каждое слово и каждое выражение. Она внимательно слушала, но ее темные манящие глаза что-то искали. Ее не очень интересовало то, что я пытался сказать ей; ее интересовал я сам. Ей нравилась, как я уже говорил, моя улыбка: быть может, я возбуждал ее так же сильно, как ее красота и детская ужасающая сексуальность возбуждали меня.

Вскоре она ущипнула меня и заставила замолчать.

Я посмотрел на нее.

Она не рождалась. Скорее всего, этого странного лесного зверька создало мое собственное сознание в ходе взаимодействия с молчаливыми райхоупскими лесами. Она – создание мира так же далекого от реальности, как Луна от Земли. И тут я спросил себя: «Кто я для нее?»

Этот вопрос я задал себе впервые. Кто я в ее глазах? Быть может, существо такое же странное, как и чужое? Быть может, я интересую ее главным образом как нечто экзотическое, непохожее на обычное окружение, и я увлекся ею по той же причине?

Нет, между нами существует могущественная невидимая сила… безмолвное взаимопонимание, связь сознаний!.. Я не верил, что не люблю Гуивеннет. Вся эта страсть, теснение в груди, непрерывное желание ее – все это, без сомнения, признаки любви. И я видел, что она испытывает ко мне то же самое. Я был уверен, что это больше, чем «функция» девушки из легенды, больше, чем естественное увлечение любого мужчины лесной принцессой.

Кристиан тоже испытал подобное увлечение и в расстройстве – как она могла ответить на его страсть? она даже не его мифаго – отправил ее обратно в лес, где кто-то пустил в нее стрелу, возможно, один из Джеков-в-Зеленом. Но между мной и этой Гуивеннет установилась намного более прочная связь, настоящая.

Как легко я сумел убедить себя! Как легко потерял осторожность!

В этот день, после полудня, я отправился в лес и добрался до поляны. Земля полностью поглотила остатки моей несчастной палатки. Зажав в руке карту отца, я нашел дорогу внутрь и пошел по ней. Гуивеннет, насторожившись, молча шла сзади и внимательно поглядывала по сторонам, готовая как к сражению, так и к бегству.

Это была та самая дорога, по которой я бежал вместе Кристианом прошлой зимой. Впрочем, эта «дорога» на самом деле являлась еле заметной тропинкой между высоченными дубами и постоянно поворачивала, следуя за неровными контурами земли. Ноги обвивали папоротник и голубой подснежник, за штаны цеплялся репейник; в густой листве над нами носились птицы, выделывая немыслимые пируэты. Я неоднократно ходил здесь и каждый раз через несколько сотен шагов опять оказывался на поляне. Однако, идя извилистой спиралью, нарисованной отцом, я, кажется, проник намного дальше в глубь леса и молча торжествовал.

Гуивеннет же отлично знала, где находилась. Она позвала меня и отрицательно скрестила руки; особый жест, свойственный только ей.

– Ты не хочешь, чтобы я шел дальше? – спросил я и подошел к ней через редкий подлесок. Я увидел, что она слегка озябла, а в ее замечательных волосах застряли колючки и кусочки мертвой коры.

– Пергайал! – сказала она и добавила: – Не хорошо.

Она сделала вид, как будто втыкает кинжал в сердце, и я предположил, что она сказала: «Опасность». Она тут же сильно схватила мою руку и потянула меня обратно, к поляне. Я неохотно пошел за ней. Через несколько сотен шагов ее холодная рука внезапно потеплела, и она почти неохотно отпустила мою руку, хотя и продолжала бросать назад осторожные взгляды.

Она продолжала молчать, и я не мог понять почему. Вечером, когда собрался дождь, она опять подошла к изгороди и уставилась на лес мифаго; она все была какая-то напряженная и выглядела слабой и хрупкой.

В десять я пошел спать. После событий предыдущей ночи я чувствовал себя слабым и невыспавшимся. Гуивеннет пришла в мою спальню за мной и глядела, как я раздеваюсь. Однако, когда я подошел к ней, она захихикала и выскользнула из моих рук. И что-то сказала, предупреждающе, а потом добавила еще пару слов тоном глубокого сожаления.

И эта ночь не обошлась без происшествий.

Где-то в полночь она примчалась к моей кровати, тряхнула меня и заставила встать, вся взволнованная и сияющая. Я включил ночник. Она, глядя на меня широко раскрытыми бешеными глазами, почти истерически потребовала, чтобы я шел за ней; ее губы блестели.

– Магидион! – крикнула она. – Стивен, Магидион! Идти. За мной.

Я тут же стал надевать носки, штаны и сапоги, а она стояла рядом, подгоняя меня. И каждые несколько секунд переводила взгляд на лес, потом опять на меня. И когда она глядела на меня, то улыбалась.

Наконец я оделся, и она повела меня вниз, потом к опушке; по дороге она припустила как заяц, и я едва не потерял ее из виду.

Она ждала меня, наполовину спрятавшись за кустом, перед первым большим деревом. Я попытался заговорить, но она протянула палец к моим губам. И тут я тоже услышал его: мрачный звук, никогда такого не слышал. Рог – или какое-то создание ночи – тянул одну и ту же глубокую раскатистую ноту, поднимавшуюся к печальным небесам.

Гуивеннет едва не верещала от радости, забыв о своей твердости воина; взволнованная, она тянула меня на поляну. Однако через несколько шагов остановилась, слегка поднялась на цыпочки и поцеловала меня прямо в губы. И магия этого мгновения заставила мир вокруг меня превратиться в горячий летний день. Только через несколько долгих секунд холодная ночь вернулась обратно, и Гуивеннет опять стала мигающим силуэтом впереди, настойчиво зовущим меня за собой.

Опять крик, долгий и громкий; рог, теперь я был уверен. Призыв самой лесной страны, охотничий рог. И он приближался. Гуивеннет мгновенно остановилась; сам лес затаил дыхание, пока звучал рог, и, только когда мрачный звук растаял вдали, шепчущая ночная жизнь опять забила ключом.

Я выбежал к девушке, сидевшей на земле недалеко от поляны. Она потянула меня вниз, жестом приказав молчать, и мы вместе, сидя на корточках, смотрели на темное пространство перед собой.

Далекое движение. Огонек мигнул слева, потом впереди. Я слышал, как Гуивеннет дышит, напряженно и возбужденно. Кто-то приближался, друг или враг. Рог прозвучал в третий раз, последний, так близко, что я испуганно вздрогнул. Лес вокруг меня пришел в ужас, маленькие создания стали перелетать с места на место, каждый квадратный ярд подлеска шевелился и шуршал, все спасались бегством.

Огни впереди, не гаснут! Пламя, громко потрескивая, лизнуло нижние ветки дубов. Огни приближались, двигаясь из стороны в сторону.

Гуивеннет встала, жестом приказав мне оставаться на месте, и пошла вперед. Маленький силуэт, освещенный ярким светом факелов, уверенно вышел на середину поляны; она крепко держала копье, готовая сражаться, если потребуется.

И тогда мне показалось, что от мрака ночи отделились темные стволы деревьев и вступили на поляну. На мгновение сердце замерло в груди, и я сдавленно вскрикнул, предупреждая ее, и только потом сообразил, что веду себя глупо. Гуивеннет гордо и уверенно стояла, ожидая. Огромные темные тени подошли к ней, двигаясь медленно и осторожно.

Четверо из них, с факелами в руках, окружили поляну. Остальные трое подошли к кукольной фигурке. Из их голов росли огромные изогнутые рога; свет факелов отражался от пустых глазниц, смотревших с ужасных оленьих морд. В ночном воздухе поплыл прогорклый запах шкур, кожи и животных, поедаемых паразитами; он смешивался с острым запахом смолы, или что там еще горело в их факелах. Изодранная одежда, бедра закрывает мех, скрепленный ползучими растениями. Вокруг шей, лодыжек и рук сверкают камни и металл.

Фигуры остановились. Послышалось что-то вроде смеха или низкого рыка. Самая высокая из троих шагнула к Гуивеннет и сняла с головы шлем в виде головы оленя. Из-под него появилось улыбающееся лицо, черное, как ночь, и широкое, как дуб. Он что-то проговорил и опустился на колено; Гуивеннет подошла к нему и положила обе руки и копье поперек короны, украшавшей его голову. Все остальные закричали от радости, тоже сняли свои маски и стеснились вокруг девушки. Раскрашенные в черный цвет лица, нечесаные или заплетенные в косички бороды, одетые в темные меха и шерстяные ткани тела, едва отличимые от окружающей их ночи.

Самый высокий обнял Гуивеннет и так сильно прижал к себе, что ее ноги оказались в воздухе. Она засмеялась, выскользнула из удушающих объятий, подошла к каждому из них и дружески пожала руку. На поляне зазвучала веселая болтовня, счастливые и радостные приветствия возобновленной дружбы.

Я не понимал ни слова. Это был даже не бритоник, на котором говорила Гуивеннет, но скорее сочетание смутно различимых слов, звуков леса и животных, очень много щелчков, свиста и даже лая; какофония, на которую Гуивеннет отвечала тем же самым. Через несколько минут один из них заиграл на костяной дудке. Простая навязчивая мелодия, напомнившая мне народную песню, которую я как-то раз слышал на ярмарке; кто-то играл, а плясуны, выряженные героями легенды о Робин Гуде, извивались в странных танцах… Где же это было? Где?

Ночь, маленький городок в Стаффордшире… я крепко держусь за руку мамы, толпа сдавила нас со всех сторон. Воспоминания вернулись… Эбботс Бромли, все едят поджаренного быка и запивают галлонами лимонада. Улицы забиты людьми и исполнителями народных танцев, Крис и я хмуро бредем по ним; мы устали, проголодались и хотим пить.

Но вечером мы устроились в саду огромного особняка, смотрели и слушали танцы, исполняемые людьми с рогами оленей на голове, а скрипка выводила веселую мелодию. Даже тогда, совсем ребенком, я весь дрожал от таинственных звуков навязчивой мелодии, она связывала какую-то часть меня с прошлым. Она была чем-то таким, что я знал всю жизнь, но и не подозревал об этом. Кристиан тоже чувствовал это. Толпа притихла; в музыке и в рогатых танцорах, ходящих по кругу, было что-то настолько первобытное, что всякий вспомнил, бессознательно, о прошедших временах.

И вот опять та же самая мелодия. И опять по моему позвоночнику побежали иголки. Гуивеннет и рогатый предводитель радостно танцевали, держась за руки, кружась вокруг друг друга; другие мужчины подошли ближе, их факелы вспыхнули ярче.

И внезапно, в самый разгар веселья, неуклюжий танец прекратился.

Гуивеннет повернулась ко мне и призывно махнула рукой. Я вышел из-под прикрытия деревьев. Гуивеннет что-то сказала предводителю ночной охоты, и он широко улыбнулся. Он медленно подошел ко мне и обошел кругом, внимательно разглядывая, как если бы я был скульптурой. Он него совершенно невообразимо пахло, а еще несвежее, зловонное дыхание… Он был выше меня на целую голову. Он протянул руку и дружески сжал мое правое плечо гигантскими пальцами; совсем простой жест, но я решил, что он сломает мне кость. Но из-под густого слоя черной краски появилась широкая улыбка, и он сказал:

– Масгойриш к’к’ зас’к хурас. Арт’с. У?

– Полностью согласен, – прошептал я, улыбнулся и, в свою очередь, сжал его плечо: под шкурой скрывались стальные мышцы. Он зашелся громовым смехом, покачал головой и вернулся к Гуивеннет. Они поговорили несколько секунд, потом он взял ее руки в свои и прижал их к своей груди. Гуивеннет обрадовалась, и, когда этот короткий ритуал закончился, он опять встал на колено, а она наклонилась и поцеловала его в затылок. Потом подошла ко мне, идя медленно и не так возбужденно, хотя мне показалось, что в свете факелов ее лицо пылает предчувствием и страстью. Возможно, любовью. Она взяла меня за руки и поцеловала в щеку. Бритт последовал за ней.

– Магидион! – сказала она мне, представляя его, потом обратилась к нему:

– Стивен.

Он посмотрел на меня, с удовольствием, но в его прищуренных глазах было что-то такое… почти предупреждение. Магидион, лесной опекун Гуивеннет, предводитель Джагут! Слова дневника отца всплыли перед моим внутренним взором, пока я глядел на него, и я почувствовал, как Гуивеннет придвинулась ко мне поближе.

Остальные тоже подошли, держа высоко факелы. Темные лица, но не угрожающие. Гуивеннет указывала на каждого из них и говорила:

– Ам’риох, Киредин, Дунан, Орайен, Кунус, Осри…

Внезапно она помрачнела и посмотрела на меня; ее сияющее лицо заволокло печальное осознание. Она посмотрела на Магидиона, что-то сказала и повторила слово, безусловно имя:

– Риддерч?

Магидион печально выдохнул и пожал широкими плечами. Он что-то коротко и тихо сказал, и Гуивеннет крепче сжала мне руку.

В ее глазах появились слезы.

– Гуллаук. Риддерч. Ушли.

– Ушли? Куда? – тихо спросил я.

– Позваны, – ответила Гуивеннет.

Я понял. Джагад позвала сначала Гуллаука, а теперь и Риддерча. Джагут принадлежали ей, они были ценой свободы Гуивеннет. Теперь они охотились в других местах и временах и делали то, что хотела Джагад. Их рассказы принадлежали другой эпохе; их путешествия стали легендой другой расы.

Магидион вынул из своих мехов короткий неотточенный меч и ножны к нему. Потом дал их мне, негромко что-то сказав, как будто зверь проворчал. Гуивеннет с радостью глядела на нас, и я взял подарок, вложил меч в ножны и поклонился. Его гигантская рука опять сжала мне плечо, очень болезненно. Он наклонился ко мне и что-то тихо прошептал. Потом широко улыбнулся, подтолкнул меня ближе к девушке, громко крикнул ночной птицей – его товарищи повторили – и отошел от нас.

Держась за руки, мы с Гуивеннет смотрели, как ночная охота возвращается в глубины леса, факелы постепенно исчезали вдали. До нас долетел последний отзвук рога, и лес опять затих.

Она скользнула в мою кровать, обнаженная холодная фигурка, и в темноте потянулась ко мне. Мы лежали, обнимая друг друга, слегка дрожа, хотя даже в эти мертвые утренние часы было совсем не холодно. Сон слетел с меня, все чувства обострились, тело трепетало. Гуивеннет шептала мое имя, я – ее, мы целовались и обнимались, все более страстно, более интимно. Ее дыхание стало самым мелодичным звуком в мире. Только с первыми лучами рассвета я опять увидел ее лицо, такое бледное, такое совершенное. Мы лежали совсем близко, успокоившись, глядя друг на друга и иногда смеясь. Она взяла мою руку и прижала к своей маленькой груди. Потом схватила меня за волосы, за плечи и, наконец, за бедра. Она то извивалась, то лежала спокойно, плакала, целовалась, касалась меня, показывала, как касаться ее, и в конце концов залезла под меня. После первой же минуты любви мы уже не могли оторваться друг от друга; смеялись, хихикали, терлись друг о друга, как если бы не могли поверить в то, что произошло. Но это действительно произошло.

И с этого мгновения Гуивеннет сделала Оук Лодж своим домом; она поставила копье рядом с воротами – знак, что она закончила с дикими лесами.

Десять

Я любил ее больше, чем мне самому казалось возможным. Я только произносил ее имя: Гуивеннет, и у меня голова шла кругом. А когда она шептала мое имя и дразнила меня страстными словами на своем языке, я чувствовал боль в груди и счастье переполняло меня.

Мы поддерживали и чистили дом и перестроили кухню, сделав ее более пригодной для Гуивеннет, которая любила готовить, как и я. Над каждой дверью и окном она повесила боярышник и веточки березы: защита от призраков. Мы вынесли из кабинета мебель отца, и Гуивеннет устроила в этой захваченной дубами комнате что-то вроде личного гнездышка. Лес, отвоевав себе место в доме, похоже, успокоился. Я почти ожидал, что однажды ночью огромные корни и ветки пробьют стены и штукатурку, и Оук Лодж превратится в переплетение деревьев, из которого кое-где будут виднеться окна и куски крытой черепицей крыши. А пока молодые деревья в полях и саду становились все выше и выше. Мы с трудом вычистили от них сад, но они столпились за изгородью и воротами, образовав вокруг нас что-то вроде фруктового сада. И если мы хотели добраться до главной лесной страны, нам приходилось продираться через этот сад, протаптывая тропинки. Этот огороженный отросток леса был не меньше двух сотен ярдов в ширину, и с каждой стороны от него простиралось открытое поле. В результате дом поднимался из середины деревьев, а крыша заросла дубами, выросшими из кабинета. И вся область была странно, даже сверхъестественно спокойной. И тихой, за исключением смеха и работы двух людей, населявших садовую поляну.

Я любил смотреть, как работает Гуивеннет. Она переделала под себя всю одежду из гардероба Кристиана, которую сумела найти. Она носила рубашки и штаны до тех пор, пока они не начинали гнить, но мы мылись ежедневно, каждый третий день наша одежда становилась чистой, и постепенно лесной запах Гуивеннет исчез. Похоже, ей это не понравилось, хотя, кстати, кельты ее времени были помешаны на чистоте, пользовались мылом – в отличие от римлян – и считали вторгшиеся легионы бандами грязных захватчиков! Мне нравилось, когда от нее пахло слабым запахом «Лайфбоя» и по́том, но она пользовалась каждой возможностью, чтобы выдавить на кожу сок листьев и трав.

Через две недели ее английский стал настолько хорош, что она только изредка выдавала себя, неправильно используя слово или ставя глагол не в то время. Она настойчиво пыталась научить меня бритонику, но, как оказалось, я совсем не лингвист, и мой язык, губы и нёбо не в состоянии справиться даже с самыми простыми словами. Мои жалкие попытки не только вызывали в ней истерический смех, но и раздражали, и я скоро понял почему. Английский, при всей его утонченности, составлен из других языков, их силы и выразительности, и не являлся естественным для Гуивеннет. Были понятия, которые она не могла выразить на нем. Главным образом чувства, особенно важные для нее. Она говорила мне по-английски, что любит меня, и я вздрагивал каждый раз, когда слышал эти волшебные слова. Но для нее настоящими были только «М’н кеа пинус», только они передавали силу ее любви. И действительно, когда она говорила эту непонятную фразу, меня захлестывала волна чувств, но и здесь не все было хорошо: ей нужно было увидеть и услышать мой ответ на ее слова любви, но я мог ответить только словами, которые почти ничего не значили для нее.

И она хотела выразить нечто намного большее, чем любовь. Конечно, я видел это. Каждый вечер, когда мы сидели на лужайке или не торопясь шли по дубовому саду, ее глаза блестели, а лицо светилось от любви.

Мы останавливались, чтобы поцеловаться, обняться и даже заняться любовью в тихом лесу, и понимали каждую мысль и оттенок настроения друг друга. Но ей было необходимо рассказать мне об этом, и она не могла найти английских слов, которые могли выразить ее чувства, потому что она, дитя природы, во многом чувствовала как птица или дерево. Иногда я сам мог только грубо перевести ее способ мышления, не находил подходящих слов, и она даже плакала из-за этого, и я очень расстраивался.

Только однажды за эти два летних месяца – тогда я не представлял себе большего счастья и не мог даже вообразить трагедию, ждавшую своего часа, – я попытался вывести ее из дома и показать ей большой город. Очень неохотно она надела одну из моих курток, подпоясав ее ремнем, как подпоясывала все. Став похожей на самое прекрасное чучело – с голыми ногами в самодельных кожаных сандалиях, она пошла со мной по тропинке к большой дороге.

Мы держались за руки. Стояла жаркая тихая погода. С каждым шагом она дышала все более тяжело, в глазах появился ужас. Внезапно она сжала мою руку, как от боли, застонала сквозь зубы и почти умоляюще поглядела на меня. На ее лице появилась растерянность. Ей хотелось доставить мне удовольствие, но она – бесстрашный воин! – боялась.

И внезапно она ударила себя обеими руками по голове, что-то крикнула и побежала от меня.

– Все в порядке, Гуин! – крикнул я и побежал за ней, но она с плачем побежала дальше, к высокой стене молодых дубов, ограждавших сад.

Она успокоилась, только оказавшись в их тени. Не прекращая плакать, она потянулась ко мне и обняла, очень сильно. Мы долго стояли так, обнявшись, и только потом она прошептала что-то на родном языке, а потом сказала:

– Прости, Стивен. Очень больно.

– Хорошо, хорошо, – как мог, успокоил ее я. Она тряслась в моих объятиях, и только позже я узнал, что ее била физическая боль, отдаваясь в каждой клетке тела, как если бы ее наказывали за то, что она слишком далеко отошла от материнского леса.

Вечером, после заката, когда мир вокруг был спокойно светел, я нашел Гуивеннет в дубовой клетке, пустом кабинете, в котором рос дикий лес. Она свернулась клубочком в объятиях самого толстого ствола, пробившего пол и образовавшего для нее что-то вроде колыбели. Она зашевелилась, когда я вошел в холодную темную комнату. Я затаил дыхание. Ветки, покрытые широкими листьями, дрожали и трепетали даже тогда, когда я спокойно стоял. Они знали обо мне и не одобряли мое присутствие.

– Гуин?

– Стивен… – прошептала она и села, протянув ко мне руки. Она была вся растрепанная и заплаканная. Ее длинные роскошные волосы спутались и обвились вокруг коры дерева, и она засмеялась, когда высвобождала дикие пряди. Потом мы поцеловались и вместе уселись на узкой развилке, слегка дрожа.

– Здесь всегда так холодно.

Она крепко обняла меня и своими сильными ладонями растерла мне спину.

– Так лучше?

– Хорошо, но только потому, что ты здесь. Прости, что расстроил тебя.

Она продолжала пытаться согреть меня. Нежное дыханье, большие заплаканные глаза. Она сорвала поцелуй, потом ее губы остановились на уголке моего рта, и я понял, что она думает о чем-то таком, что ее глубоко волнует. Лес вокруг нас молча наблюдал, закутавшись в сверхъестественный холод.

– Я не могу выйти отсюда, – наконец сказала она.

– Знаю. Больше мы не будем пытаться.

Она откинулась назад, ее губы дрожали, лицо нахмурилось, слезы готовы были хлынуть из глаз. Она сказала что-то непонятное, я протянул руку и осторожно вытер две большие слезы, выкатившиеся из уголков ее глаз.

– Не имеет значения, – ответил я.

– Имеет, для меня, – тихо сказала она. – Скоро я потеряю тебя.

– Никогда. Я слишком тебя люблю.

– Я тоже очень люблю тебя. И потеряю. Оно приближается, Стивен. Я чувствую. Ужасная потеря.

– Глупости.

– Я не могу выйти отсюда. Я не могу уйти из этого места, этого леса. Я принадлежу ему. Он не разрешает мне уйти.

– Мы останемся здесь вместе. Я напишу о нас книгу. И мы будем охотиться на диких свиней.

– Мой мир очень мал, – ответила она. – Я могу пересечь его за несколько дней. Я стою на холме и вижу место, куда уже не могу добраться. Мой мир крошка по сравнению с твоим. Ты можешь захотеть уйти на север, туда, где холодно. На жаркий юг, к солнцу. На запад, в дикие земли. Ты не можешь остаться здесь навсегда, а я должна. Они не разрешают мне уйти.

– Почему тебя это так волнует? Даже если я уеду, то не больше, чем на день или два. В Глостер или Лондон. И здесь ты будешь в безопасности. Я никогда не брошу тебя. Я не могу бросить тебя, Гуин. Бог мой, если бы ты только могла почувствовать то, что чувствую я. Я никогда не был так счастлив. Иногда я сам пугаюсь своих чувств к тебе, настолько они сильны.

– В тебе все сильное, – отозвалась она. – Сейчас ты этого не понимаешь. Но когда… – Она оборвала себя, опять нахмурилась и молчала, пока я не побудил ее продолжать. В конце концов, она была еще ребенком, девочкой. Она обняла меня, и опять из ее глаз хлынула неудержимая волна слез. Исчезла воинственная принцесса, легконогая и мгновенно соображающая охотница. Передо мной сидела ее удивительная часть, которая, как и все люди, глубоко и безнадежно нуждалась в другом человеке. Если моей Гуивеннет и нужно было доказывать, что она человек, сейчас она это сделала. Рожденная в лесу, она вся была из плоти, крови и чувств, самое чудесное существо, которое я знал в своей жизни.

Снаружи потемнело, но она говорила о страхе, который чувствовала, пока мы сидели, замерзшие, обнимающиеся, в объятиях нашего друга, дуба.

– Мы не всегда будем вместе, – сказала она.

– Невозможно.

Она прикусила губу и, как можно теснее прижавшись ко мне, потерлась своим носом о мой.

– Я из другой земли, Стивен. Если ты не уйдешь от меня, то однажды – я уйду от тебя. Но ты достаточно сильный и выдержишь потерю.

– Что ты такое говоришь, Гуин? Жизнь только начинается.

– Ты не понимаешь. И даже не хочешь понять! – Она рассердилась. – Я из дерева и камня, Стивен, а не из мяса и костей. Я не такая, как ты. Лес защищает меня, управляет мной. Я не могу сказать тебе как следует, у меня нет слов. Мы можем быть вместе, пока. Но не навсегда.

– Я не собираюсь бросать тебя, Гуивеннет. Никто не сможет разделить нас: ни лес, ни мой несчастный брат, ни эта бестия, Урскумуг.

Она опять прижалась ко мне и очень-очень тихо, как если бы знала, что просит о чем-то невозможном, сказала:

– Присматривай за мной.

Присматривай за мной!

Я улыбнулся тогда. Я? Присматривать за ней? Все, что я мог сделать – не терять ее из виду, когда мы охотились на краю леса. Преследовали ли мы зайца или дикого поросенка, я добивался успеха только потому, что проливал море пота и всегда бежал на грани жизни и смерти. Гуивеннет же всегда была быстрой, умелой и смертоносной. Она никогда не сердилась из-за моей плохой выносливости, по сравнению с ней, конечно. Она с улыбкой пожимала плечами, если охота оказывалась неудачной, и никогда не хвасталась удачной охотой, хотя я, в отличие от нее, бурно радовался, когда мы могли разнообразить нашу диету продуктами лесной стратегии и охотничьего мастерства.

Присматривай за мной.

Такая простая фраза; она заставила меня улыбнуться. Да, в любви она была так же уязвима, как и я. Но я считал ее некой могучей силой, вторгшейся в мою жизнь. Она руководила мной, почти во всем, я этого не стеснялся и не стыдился. Она могла – почти без усилий! – пробежать через подлесок полмили и перерезать горло сорокафунтовой свинье; однако именно я, более организованный и спокойный, делал все, чтобы обеспечить ей более комфортабельную жизнь.

У каждого свой талант, и каждый добровольно вносил свою долю. Шесть недель я прожил вместе с ней, шесть недель настоящей глубокой любви, и я научился легко смотреть на ее лидерство, потому что она – охотница, умевшая выживать в любом лесу, одиночка во всем – решила связать свою жизнь с моей, и я наслаждался этим.

Присматривай за мной!

Как если бы я мог. Как если бы я мог выучить ее язык и узнать об ужасных страхах, которые преследовали самую прекрасную и невинную девушку в мире.

– Гуин, что ты помнишь, самое раннее?

Стоял поздний полдень. Мы огибали лес с юга и находились где-то между ним и Райхоупом. Облачно, но тепло. Вчерашнее уныние прошло, и, как часто случается с молодыми любовниками, недавние тревога и боль сделали нас еще ближе, еще веселее.

Рука в руке, мы прыгали по высокой траве и осторожно обходили кишащие насекомыми кучи коровьего навоза; на горизонте виднелась высокая норманнская башня собора Св. Михаила. Гуивеннет больше молчала, хотя иногда тихонько напевала себе странную мелодию, похожую на музыку Джагут. По Нижнему Корчевью бегали какие-то дети, играя с собакой и весело смеясь. Увидев нас, они сообразили, что забрались на чужую землю, и быстро убежали, скрывшись за невысоким холмом. Истерический собачий лай еще некоторое время плыл в спокойном воздухе. И еще я увидел одну из райхоупских девушек; она неторопливо скакала к Св. Михаилу по тропинке для верховой езды.

– Гуин? Слишком трудный вопрос?

– Что за вопрос, Стивен? – Она посмотрела на меня: темные глаза сверкали, рот улыбался. Она дразнила меня, по-своему, и, прежде чем я успел спросить еще раз, она оторвалась от меня – мелькнули белая рубашка и фланелевые штаны, – вбежала на опушку и уставилась внутрь. – Тихо… тихо… о, клянусь Цернунном!..

Мое сердце забилось быстрее. Я тоже уставился в лесную тьму, пытаясь найти среди спутанных зарослей то, что привлекло внимание Гуивеннет.

Клянусь Цернунном?

Слова клещами впились в мое сознание, дразнили и мучили, и только потом, медленно, я начал понимать, что Гуивеннет находится в очень игривом настроении.

– Клянусь Цернунном! – повторил я; она засмеялась и побежала по тропинке. Я бросился за ней. Она, конечно, слышала, как я богохульствовал, и приспособила мои ругательства к религиозным представлениям своего времени. Обычно она никогда не выражала удивление таким образом, религиозным. Она клялась либо смертью, либо каким-нибудь дерьмом.

Я поймал ее – значит, она хотела, чтобы я поймал ее, – и мы покатились по теплой траве, сражаясь и извиваясь, пока один из нас не сдался. Мое лицо защекотали мягкие волосы, и она наклонилась, чтобы поцеловать меня.

– Тогда отвечай на вопрос! – сказал я.

Она встревоженно посмотрела на меня, но не смогла вырваться из моих медвежьих объятий. И вздохнула, сдаваясь.

– Почему ты всегда задаешь вопросы?

– Потому что я хочу знать ответы. Ты восхищаешь меня. Ты пугаешь меня. Мне нужно знать.

– Почему ты не можешь просто принять?

– Принять что?

– Что я люблю тебя. Что мы вместе.

– Прошлой ночью ты сказала, что мы не всегда будем вместе…

– Мне было плохо!

– Но ты веришь в это. А я нет, – решительно добавил я, – но в случае… на всякий случай… что-нибудь может с тобой случиться. Вот. И я хочу знать о тебе. Все о тебе. А не о той фигуре, которую ты представляешь…

Она помрачнела.

– Не историю мифаго…

Она помрачнела еще больше. Слово что-то означало для нее, понятие – нет.

Я попробовал опять.

– И до тебя были Гуивеннет; возможно, будут и новые. Новые версии тебя. Но я хочу знать все о тебе. – Я подчеркнул слово ударением.

Она улыбнулась.

– А ты? Я тоже хочу знать все о тебе.

– Позже, – сказал я. – Ты первая. Расскажи мне о своем детстве. О первом воспоминании.

Как я и подозревал, по ее лицу прошла тень, очень быстрая, как если бы вопрос коснулся области пустоты. Она знала об этой пустоте, но никогда не признавалась.

Она села, поправила рубашку, откинула волосы назад, потом наклонилась вперед и, вырвав из земли сухую траву, стала закручивать стебли вокруг пальцев.

– Первое воспоминание… – сказала она и поглядела вдаль. – Олень!

Я вспомнил новонайденные страницы дневника отца, но выбросил из головы его историю и сосредоточился на разрозненных воспоминаниях Гуивеннет.

– Он такой большой! Сильная спина, такая широкая. У меня на запястьях кожаные ремни; они крепко привязывают меня к спине оленя. Я называю его Гвил. Он называет меня Желудь. Я лежу между его рогов. Я хорошо помню их. Они, как ветки дерева, поднимаются надо мной, сталкиваются с настоящими деревьями, трещат, скребут по коре и листьям. Он бежит. Я все еще помню его запах, все еще чувствую пот на его широкой спине. Его кожа, такая тугая, такая жесткая, я обдираю об нее ноги, они болят. Я такая маленькая, олень такой большой! Я кричу Гвилу: «Не так быстро!», но он несется через лес, я держусь на нем; ремни впиваются в запястья. Собаки лают. Они преследуют оленя, бегут по его следам. И рог, потом еще один. Охотничий рог. «Медленнее!» – кричу я оленю, но он только мотает рогатой головой и говорит мне держаться крепче. «У нас впереди долгая охота, Желудь», – говорит он, и я задыхаюсь от его запаха и его пота; от дикой скачки у меня болит все тело. Я помню солнечный свет, он пробивается сквозь деревья. Ослепляет. Я пытаюсь посмотреть в небо, но солнце каждый раз приходит и ослепляет меня. Собаки все ближе. Их так много. Я вижу, как по лесу скачут люди. Рог все громче и грубее. Я кричу. Над нами вьются птицы. Я смотрю на них. На фоне солнца их крылья кажутся черными. Внезапно олень останавливается. Его дыхание как громкий ветер. Все его тело дрожит. Я ползу вперед по его спине, ремни не пускают меня, но я вижу высокий камень, загородивший ему дорогу. Он поворачивается и опускает голову. Его рога как черные ножи, и он бьет ими собак, которые кидаются на него. Один пес похож на черного демона. Его пасть раскрыта, оттуда капает слюна. Гигантские зубы. Он прыгает прямо на меня, но Гвил пронзает его рогом и мотает в воздухе до тех пор, пока кишки пса не вываливаются наружу. Внезапный порыв воздуха – свист стрелы. Мой бедный Гвил. Он падает, и собаки рвут ему горло, но он все еще защищает меня от них. Стрела длиннее меня. Она торчит из дрожащего тела оленя, я тянусь, пытаясь выдернуть ее; кровь на древке, я не могу даже пошевелить ее, она твердая, как камень, как будто растет прямо из бока. Люди хватают меня, освобождают от ремней и утаскивают прочь; я держусь за Гвила, а он умирает, и собаки роются в его кишках. Но он все еще жив, он глядит на меня и что-то шепчет, как будто вздохнул лесной ветер, потом всхрапывает и уходит… – Гуивеннет повернулась ко мне, коснулась меня. По ее щекам текли слезы и сверкали под лучами солнца. – И ты уйдешь, все уходят, все, кого я люблю…

Я осторожно взял ее пальчики и поцеловал.

– Я потеряю тебя, я потеряю тебя, – печально сказала она, и я не нашел, что сказать. Перед моими глазами все еще мелькали сцены дикой охоты. – У меня крадут все, что я люблю.

Мы долго сидели молча. Дети вместе с их шумной собакой прибежали на опушку, увидели нас и унеслись прочь, смущенные и испуганные. Гуивеннет сплела травяные колечки, вплела в них маленькие золотистые цветы, надела их себе на пальцы и покачала рукой, ставшей похожей на те странные куклы, которые крестьяне плетут после сбора урожая. Я коснулся ее плеча.

– Сколько тогда тебе было? – спросил я.

Она пожала плечами.

– Очень маленькая. Не помню, несколько лет назад.

Несколько лет назад. Я улыбнулся, подумав о том, что она появилась на свет года два назад. Как же работает процесс создания мифаго, спросил я себя, глядя на это замечательное создание – теплое, твердое и одновременно мягкое. Неужели она – человек! – создается из листьев, покрывающих землю? Неужели в лесной глуши дикие животные собирают палочки и лепят из них кости, а потом, уже осенью, мертвые листья падают с деревьев и покрывают скелет мясом? Неужели в какой-то миг что-то, приблизительно напоминающее человека, встает с мягкой травы и становится совершенным созданием благодаря усилию человеческой воли, действующей вне лесной страны?

Или она появилась… внезапно. Мгновение – и призрак становится реальностью; неопределенное, похожее на сон видение проясняется и обретает плоть и кровь.

Я вспомнил фразы из дневника отца: «Сучковик тает, он стал более разреженным, чем тогда, когда я в последний раз видел его. Я встретил его… обнаружил останки Джека-в-Зеленом, животные позаботились о нем, но я нашел следы распада… на выгнутой поляне призрачная бегущая форма, не предмифаго, быть может, следующая фаза?»

Я потянулся к Гуивеннет, но она застыла, стала жесткой и не расслабилась в моих объятиях; ее терзали воспоминания, терзала и моя настойчивость – ей пришлось рассказать о том, что болело в ее душе до сих пор.

* * *

Я из дерева и камня, а не из мяса и костей.

Я вспомнил слова, которые она сказала несколько дней назад, и содрогнулся.

Я из дерева и камня. Она знала. Она знала, что она не человек. И тем не менее вела себя как если бы была человеком. Возможно, она говорила метафорически, возможно, она имела в виду свою жизнь в лесах; ну, как я бы мог сказать: «Я прах и пепел»[17].

Но все-таки, знает ли она? Мне хотелось спросить ее, хотелось увидеть тихую поляну в ее голове, которую она любила и помнила.

– Из чего сделаны маленькие девочки? – спросил я ее. Она колюче посмотрела на меня, очевидно, озадаченная вопросом, но потом улыбнулась, поняв по моей улыбке, что это что-то вроде загадки.

– Сладких желудей, раздавленных лесных пчел и нектара колокольчиков, – ответила она.

Я состроил разочарованную гримасу.

– Ужасно.

– Тогда из чего?

– Из сахара, и специй, и всего… – как же это? – самого вкусного.

Она нахмурилась.

– Ты не любишь сладкие желуди и лесных пчел? Они… они очень вкусные.

– Не верю. Даже грязные кельты не ели лесных пчел.

– А из чего сделаны маленькие мальчики? – быстро спросила она и, хихикнув, ответила: – Коровьего дерьма и вопросов.

– На самом деле из слизней и улиток. – Она, казалось, была довольна. – И иногда из задней части одной незрелой охотницы, – добавил я.

– У нас тоже есть что-то в этом роде. Я помню, Магидион рассказывал мне. Он многому научил меня. – Она подняла руку, призывая меня к молчанию, и задумалась, вспоминая. – Восемь призывов – для битвы. Девять – для богатства. Десять – для мертвого сына. Одиннадцать – для печали. Двенадцать – сумерки нового короля. Кто я?

– Кукушка, – ответил я, и Гуивеннет изумленно посмотрела на меня.

– Ты знал!

– Нет, угадал.

– Знал, знал. В любом случае это первая кукушка. – Она опять задумалась и сказала: – Одна белая – счастье для меня. Две белые – счастье для тебя. Три белые – для смерти. Четыре белые и обувь приносят любовь.

Она посмотрела на меня, улыбаясь.

– Лошадиные подковы, – ответил я, и Гуивеннет с силой ударила меня по ноге.

– Ты знал!

– Нет, догадался. – Я засмеялся.

– В конце зимы ты увидишь первую странную лошадь, – сказала она. – Если у нее четыре белые подковы, тогда выкуй железный башмак, и ты увидишь, как твой любимый скачет на той же самой лошади по небу.

– Расскажи мне о долине. И о белом камне.

Она посмотрела на меня и задумалась. Потом внезапно стала печальной.

– Там лежит мой отец.

– Где это?

– Очень далеко отсюда. Однажды… – Она оглянулась. Что за воспоминания я пробудил в ней, спросил я себя. Что за печальные воспоминания?

– Однажды, что?

– Однажды я пойду туда, – тихо ответила она. – Однажды я увижу камень, под которым Магидион похоронил его.

– Я бы хотел пойти с тобой, – сказал я; на мгновение ее затуманенный взгляд встретился с моим, и она улыбнулась.

Потом опять просияла и спросила:

– Дыра в камне. Глаз на кости. Кольцо, сделанное из терновника. Звук кузнечного горна. Все это?.. – Она замолчала и посмотрела на меня.

– Отгоняет призраков? – предположил я, и она бросилась на меня с криком: – Откуда ты знаешь?

* * *

Ближе к вечеру мы медленно шли домой. Гуивеннет слегка озябла. Насколько я помню, было 27 августа, и дни стояли то летние, то осенние. По утрам воздух был прохладным – первое предзнаменование нового времени года; днем лето еще цвело, но осень уже набросила на него свою тень. Листья на верхушках деревьев начали свертываться. Мне было грустно, не знаю почему; я шел, обнимая девушку, и чувствовал, как ее развевающиеся на ветру волосы щекочут лицо, а ее правая рука касается моей груди. И далекий звук мотоцикла не улучшил внезапно налетевшее плохое настроение.

– Китон! – радостно крикнула Гуивеннет и заставила меня вприпрыжку пробежать остаток пути до рощи молодых дубов. Через нее мы выбежали к окруженным деревьями воротам, продрались через подлесок, захлестнувший изгородь вокруг расчищенного сада, большую часть которого покрывала тень от веток дуба, пробившего дом.

Китон стоял у задней двери, махая одной рукой и держа в другой кувшин с пивом, сделанным на маклестоунском аэродроме.

– У меня и еще кое-что есть, – сказал он Гуивеннет, которая подбежала и поцеловала его в щеку. – Привет, Стивен. Чего такой мрачный?

– Сезон меняется, – ответил я.

Он выглядел веселым и счастливым, его светлые волосы растрепались от езды, а все лицо было заляпано грязью, за исключением глаз, прикрытых мотоциклетными очками. Он него пахло бензином и немного свиньями.

Суперсюрприз оказался половинкой бока свиньи, бледной и немощной по сравнению с серыми поджарыми животными, которых Гуивеннет добывала в лесу. Но при мысли о жирном и не таком жилистом куске свинины, у меня потекли слюнки и улучшилось настроение.

– Делаем шашлык! – объявил Китон. – Два американца показали мне, как. Снаружи. Сегодня вечером. После того, как я почищусь. Шашлык на троих, с элем и играми. – Внезапно на его лице появилось озабоченное выражение. – Нам никто не помешает, старина?

– Никто, старина, – ответил я. Его просторечные словечки часто звучали искусственно и раздражали меня.

– Пусть он готовит, – сказала Гуивеннет и бросила на меня довольный взгляд.

Клянусь великим богом Цернунном, как я был рад, что Китон появился, пусть и нежданный, и этим вечером мы не остались вдвоем. Меня не слишком радовало его присутствие, особенно когда я пытался быть ближе к Гуин, и все-таки я никогда еще не возносил больше благодарностей Небесному-Существу-Присматривающему-за-Нами, чем в ту ночь. И, кстати, даже тогда, когда хотел умереть.

Костер уже горел. Его разожгла Гуивеннет, пока Китон устанавливал самодельный шампур. Свинья оказалась платой за двухдневную работу на ферме, прилегавшей к аэропорту; его самолет сломался, и он с радостью поработал руками, а фермер с радостью принял его помощь. Хорошо оплачиваемая работа по восстановлению разрушенного в Ковентри и Бирмингеме отвлекла много рабочих рук из графств Средней Англии.

Сделать из свиньи шашлык оказалось не так просто, как думал Китон. Темнота обволокла лес и дубовую рощу; мы зажгли в доме все огни, и уютный свет залил сад, выбранный местом для пикника. Мы сидели вокруг ярко пылавшего костра и мяса, жарившегося на нем, и весело болтали.

Я принес пластинки с танцевальной музыкой, которые мои родители собирали много лет. Заиграл потрепанный старый «Мастерс Войс»[18], мы выпили пива, которое Китон свистнул на аэродроме, и ровное жужжание голосов сменилось истерическим весельем.

В десять вечера мы сняли с огня готовую картошку в мундире и съели ее с маслом, солью и тонким куском почерневшего поросенка. Наевшись, Гуивеннет запела песню на родном языке. Китон, немного послушав, стал подыгрывать ей на губной гармошке. Я попросил ее перевести, но она только улыбнулась, шутливо щелкнула меня по носу и сказала:

– Догадайся!

– Это о тебе и мне, – рискнул я. – Любовь, страсть, нужда, долгая жизнь и дети.

Она покачала головой и облизала палец, который только что заляпала в остатках нашей драгоценной порции масла.

– Тогда что? Счастье? Дружба?

– Ты неисправимый романтик, – прошептал Китон и оказался прав, потому что песня Гуивеннет была совсем не о любви. Она перевела, как могла:

– Я дочь раннего часа рассвета. Я охотница, которая при свете зари… при свете зари… – Она сделала вид, будто что-то энергично бросает.

– Кидает? – предположил Китон. – Бросает сеть?

– …которая при свете зари бросает сеть на лесной поляне и ловит вальдшнепов. Я сокол, который видит, как взлетают вальдшнепы, и загоняет их в сеть. Я рыба, которая… – Она преувеличенно повела из стороны в сторону бедрами и плечами.

– Извивается, – сказал я.

– Сражается, – поправил меня Китон.

– …которая сражается в воде, плывя к большому серому камню, за которым находится глубокое озеро. Я дочь рыбака, который бросает копье в рыбу. Я тень высокого белого камня, под которым лежит мой отец; тень движется вместе с днем к реке, в которой плавает рыба, и к лесу и поляне с вальдшнепом, голубеющей цветами. Я дождь, который заставляет зайца бежать, осыпает росой чащу, останавливает огонь в самом сердце круглого дома. Мои враги – гром и животные земли, которые выползают по ночам, но я не боюсь их. Я сердце моего отца, и отца моего отца. Я как железо яркая, и как стрела я быстрая, и сильная, как дуб. Я – сама земля.

Последние фразы – «Я как железо яркая, и как стрела я быстрая, и сильная, как дуб. Я – сама земля», – она пропела своим сильным голосом, подгоняя слова под мелодию и ритм оригинала. Закончив, она улыбнулась и глубоко поклонилась, и Китон громко зааплодировал:

– Браво!

Пораженный до глубины души, я какое-то время глядел на нее.

– Совсем не обо мне.

– Наоборот, только о тебе, – засмеялась она. – Вот почему я спела ее.

Я счел это шуткой, но она сбила меня с толку. Я не понял. А Китон, несчастный, искалеченный Китон, каким-то образом понял. Он подмигнул мне.

– Почему бы вам двоим не прогуляться по саду? Я останусь здесь. Вперед! – И он улыбнулся.

– Что происходит, черт побери? – тихо спросил я у самого себя. Но встал на ноги, и Гуивеннет тоже вскочила, одернула свой ярко-красный джемпер и, слизнув с пальцев остатки свиного жира, протянула мне липкую ладонь.

Мы вышли к садовой ограде, рядом с которой росли молодые дубки, и быстро поцеловались. Лес за нами шуршал невидимыми лисами или, возможно, дикими собаками, привлеченными запахом жарящегося мяса. Отсюда Китон казался странной сгорбленной тенью, силуэтом, освещенным летящими искрами и пламенем костра.

– Он понимает тебя лучше меня, – признался я.

– Он видит нас обоих. Ты видишь только меня. Он мне нравится. Он – очень добрый человек. Но он не мой наконечник копья.

Лес за нами взорвался движением. Даже Гуивеннет удивилась.

– Быть может, это волки или дикие собаки, – сказала она. – Мясо…

– В лесу нет волков, я уверен, – ответил я. – Вепрь, да, я видел его, и еще ты говорила о диких медведях…

– Не все животные приближаются к опушке, тем более так быстро. Волки охотятся стаями. И стая обычно держится в глубине леса, в самых диких местах. Им нужно много времени, чтобы добраться досюда. Возможно.

Я посмотрел в темноту; ночь, казалось, что-то угрожающе шептала. Вздрогнув, я повернулся к саду, к Гуивеннет.

– Давай вернемся назад.

Я не успел договорить, как темная тень Китона вскочила на ноги.

– У нас гости, – крикнул он, приглушенно и встревоженно.

Через деревья, сгрудившиеся около изгороди, я увидел огоньки факелов. В тишину дикой ночи вторгся громкий топот приближающихся людей. Мы с Гуивеннет бросились к костру, под защиту света, льющегося из кухни. За нами, там, где мы стояли мгновение назад, уже виднелись огни. Они окружили сад, и мы ждали, пытаясь понять их природу.

Внезапно прямо перед нами раздалась та самая странная мелодия, которую играли Джагут на тростниковых дудках. Гуивеннет и я быстро обменялись радостными взглядами, и она сказала:

– Джагут. Они пришли опять!

– Как раз для того, чтобы прикончить нашу свинью, – уныло сказал я. Китон же буквально примерз к земле от страха, испуганный безмолвным ночным вторжением странных людей-призраков.

Гуивеннет пошла к воротам, чтобы приветствовать их, что-то крича на своем странном языке. Я взял из костра головню и ждал, держа ее как факел. Дудка продолжала выводить приятную мелодию.

– Кто они? – спросил Китон.

– Джагут, – ответил я. – Старые друзья, новые друзья. Бояться нечего…

И тут я сообразил, что мелодия остановилась. Гуивеннет тоже остановилась, в нескольких шагах от меня, и внимательно вгляделась в мелькающие в темноте огоньки. В следующее мгновение она повернулась ко мне: бледное лицо, глаза и рот широко открыты; радость сменилась внезапным ужасом. Она шагнула ко мне, с моим именем на губах, я бросился к ней, протянул к ней руки…

Раздался странный звук, похожий на свист ветра, хриплый и немелодичный, за ним – звук тяжелого удара. Задыхающимся голосом крикнул Китон. Я посмотрел на него. Согнувшись и схватившись за плечо, он быстро шагнул назад, от боли крепко зажмурившись. Мгновением позже он упал на землю, широко раскинув руки. Из его тела торчала трехфутовая стрела. «Гуин!» – заорал я, отрывая взгляд от Китона. И потом весь лес вокруг нас взорвался огнем, вспыхнули стволы деревьев, ветки, листья; сад окружила огромная стена ревущего пламени. Через огонь проскочили две темные фигуры, свет отражался от металлических доспехов и коротких мечей. Увидев нас, они на мгновение заколебались, и я успел их рассмотреть. Один носил золотую маску ястреба, через прорезь забрала сверкали глаза, уши поднимались как небольшие рога на короне. На втором был серый кожаный шлем, широкие ремни стягивали щеки. Ястреб громко засмеялся.

– Боже мой, нет!.. – крикнул я, но Гуивеннет заорала:

– Вооружайся! – и метнулась к задней стене дома, туда, где было сложено ее оружие. Я побежал за ней, схватил свое копье с кремневым наконечником и меч, подарок Магидиона.

Мы повернулись – лицом к ним, спиной к стене, и посмотрели на отвратительную банду вооруженных людей; темные силуэты проскакивали через горящий лес и распространялись по саду.

И тут два воина побежали на нас, ястреб на меня, второй – на Гуивеннет.

Я едва успел поднять копье и ударить им; потом все слилось в одно неясное пятно: сверкающий металл, темные волосы, потное тело; он отражает мой удар маленьким круглым щитом, бьет меня сбоку в голову тупым эфесом меча; я падаю на колени, пытаюсь подняться, но щит опять бьет меня по голове, и я с размаху ударяюсь о землю, сухую и твердую. Следующее воспоминание – он сунул копье мне под мышки и связывает руки за спиной, и я чувствую себя индюком, предназначенным для продажи.

Я успеваю заметить, как сражается Гуивеннет, и ее ярость поражает даже меня. Вот она втыкает кинжал в плечо врага; однако в следующее мгновение из ворот сада выбегает второй ястреб, она поворачивается к нему, свет сверкает на металле, и рука человека улетает в сторону сарая. Появляется третий, за ним четвертый. Гуивеннет кричит – военный клич, полный негодования. Она движется так быстро, что я вижу только ее размытый силуэт.

И конечно, их слишком много, даже для нее.

Внезапно бой закончился. Ее разоружили, подняли высоко в воздух и связали, как меня, несмотря на все ее усилия.

И все это время пять высоких темных воинов оставались у ворот, сидя на корточках и наблюдая за сражением.

Мой ястреб схватил меня за волосы, рывком вздернул на ноги, заставил согнуться вдвое, притащил к костру и бросил в нескольких футах от Гуивеннет. Она посмотрела на меня окровавленными глазами; волна растрепанных волос почти скрывала ее лицо. Мокрые губы, на щеках блестят яркие пятнышки, слезы.

– Стивен, – прошептала она, и я понял, что ее губы разбиты и болят. – Стивен…

– Это не могло произойти, – прошептал я и почувствовал, как из моих глаз полились слезы. Голова кружилась, все вокруг казалось нереальным. Тело онемело, от потрясения, от злости. Рядом громко, почти оглушая, горел лес.

Через огонь продолжали приходить люди, некоторые вели больших лошадей с темными гривами, которые недовольно ржали и становились на дыбы. На мгновение резкие команды заглушили треск горящих деревьев. В саду соорудили небольшую кузницу, используя головни из нашего маленького костра. Несколько бандитов принялись ломать сарай и курятник и подбрасывать дерево в топку горна. И все это время пять темных фигур сидели внутри огненного кольца. Внезапно они встали на ноги и подошли к нам. Самый старый, предводитель, подошел к костру, около которого уже собралось несколько ястребов, собиравшихся разделить остатки свиньи. Вынув нож с широким лезвием, он вырезал из окорока солидный кусок, сунул его в рот и вытер пальцы о тяжелый плащ. Подойдя к Гуивеннет, он распахнул плащ, обнажив голый торс, повисший полный живот, толстые руки и широкую грудь. Сильный человек старше средних лет, слегка обрюзгший. Все его тело было усеяно шрамами и рубцами. На шее висела костяная дудка; именно он играл на ней и обманул нас.

Он присел рядом с девушкой, откинул волосы с ее лица и поднял ее подбородок. Грубо повернув ее челюсть, он вгляделся в нее и усмехнулся в седеющую бороду. Гуивеннет плюнула в него, и он засмеялся; этот смех…

Я задумался, полностью сбитый с толку. У меня все болело, я не мог двигаться, и все-таки я всмотрелся в грубого стареющего предводителя бандитов, освещенного светом костра.

– Я нашел тебя наконец-то, – сказал он, и по мне пробежала мучительная волна боли.

– Она моя! – крикнул я сквозь внезапные слезы.

Кристиан посмотрел на меня и медленно встал на ноги.

Он возвышался надо мной, оборванный старик, потрепанный возрастом и войной. От его штанов несло мочой. Меч, который он носил на широком кожаном поясе, висел опасно близко к моему лицу. Он схватил меня за волосы и вздернул голову вверх, другой рукой разгладив спутанную седеющую бороду.

– Как давно я не видел тебя, братец, – сказал он с хриплым животным смешком. – Что же мне сделать с тобой?

От свиньи уже ничего не осталось. Ястребы яростно жевали, сплевывали в огонь и говорили шуршащими голосами. От дома доносился стук молота.

Кузнецы энергично чинили оружие и упряжь больших лошадей, привязанных рядом со мной.

– Она моя! – тихо повторил я, по щекам по-прежнему струились слезы. – Оставь нас в покое, Крис. Уходи.

Он несколько секунд глядел на меня, устрашающее молчание. Внезапно он вздернул меня на ноги и потащил назад, пока я не ударился спиной о стену сарая. И все время рычал от гнева, а от его зловонного дыхания я не мог говорить. Сейчас я отчетливо разглядел его лицо, находившееся в нескольких дюймах от моего: лицо не человека, но животного, хотя я и смог различить глаза, нос и губы брата, привлекательного молодого человека, ушедшего из дома год назад.

Он что-то хрипло крикнул, и один из старших воинов кинул ему грубую веревку с петлей на конце. Он накинул петлю мне на шею, а свободный конец перебросил через сарай. В следующее мгновение веревка напряглась, петля потянула меня вверх, и мне пришлось встать на цыпочки. Я мог дышать, но не мог расслабиться. Я начал задыхаться, и Кристиан улыбнулся, зажав воняющей рукой мне нос и ноздри.

Потом провел пальцем по моему лицу. Почти чувственное касание. Когда я попытался вздохнуть, он освободил мой рот, и я благодарно втянул воздух в легкие. И все это время он с любопытством смотрел на меня, как будто пытался найти какое-то воспоминание о дружбе между нами. Его пальцы по-женски гладили мой лоб, щеки, подбородок и содранную веревкой кожу на горле. И он нашел амулет в виде листа дуба, который я носил на шее. Нахмурившись, он схватил серебряный лист и уставился на него.

– Где ты его взял? – удивленно спросил он.

– Нашел.

Какую-то секунду он молчал, потом сорвал шнурок с моей шеи и прижал серебряный лист к губам.

– Только за это я бы убил тебя. Потеряв его, я решил, что моя судьба решена. Теперь я верну ее. Я все верну…

Он повернулся, посмотрел на меня, потом ощупал глаза и лицо.

– Как много лет… – прошептал он.

– Что с тобой произошло? – сумел я выдохнуть. Веревка тянула меня и злила. Он видел и мою злость, и мое униженное положение, но в сверкающих темных глазах не было и признака сострадания.

– Много чего, – сказал он. – И я слишком долго искал. Но я нашел ее наконец. Я бегу уже слишком долго. – Он задумчиво посмотрел мимо меня. – Возможно, этот бег никогда не кончится. Он все еще преследует меня.

– Кто?

Он опять посмотрел на меня.

– Зверь. Урскумуг. Старик. Черт бы побрал эти глаза. Черт бы побрал эту душу, он идет за мной, как собака по следу. Он всегда здесь, всегда в лесу, всегда за крепостью. Всегда, всегда. Я устал, брат. По-настоящему устал. Наконец-то… – он поглядел на сгорбившуюся фигурку девушки. – Наконец-то я нашел то, что искал. Гуивеннет, мою Гуивеннет. Если я умру, мы умрем вместе. Мне уже не надо, чтобы она любила меня. Она будет моя, и я использую ее. Она поможет умирающему. Она вдохновит меня на последнее усилие. Я убью эту чертову тварь.

– Я не могу разрешить тебе ее взять, – сказал я безнадежным голосом. Кристиан нахмурился, потом улыбнулся, но ничего не сказал, только направился к костру. Он шел медленно, задумчиво. Около костра он остановился и уставился на дом. Один из его людей, длинноволосый воин в изодранной одежде, подошел к телу Китона, встал на колени над ним, вытащил длинный нож и занес его над грудью летчика. Потом внезапно остановился и заговорил на непонятном языке. Кристиан посмотрел на меня и в ответ что-то рявкнул. Воин сплюнул, зло вскочил на ноги и вернулся к костру.

– Болотник разозлился, – сказал Кристиан. – Они голодны и хотели съесть его печень. Свиньи им не хватило. – Он усмехнулся. – Я сказал «нет». Пожалел твои чувства.

Он подошел к дому и исчез внутри. Его долго не было. Гуивеннет посмотрела на меня только однажды. Ее лицо было мокрым от слез. Ее губы шевелились, но я ничего не услышал.

– Я люблю тебя, Гуин, – крикнул я. – Мы выпутаемся, вот увидишь. Не бойся.

Но, похоже, она не услышала меня и опять склонила на грудь избитое лицо. Она стояла на коленях, связанная и окруженная дикими стражами.

В саду кипела бурная деятельность. Одна из лошадей запаниковала, встала на дыбы и рвалась с привязи. Люди ходили туда и сюда, одни рыли яму, другие сидели у костра, громко разговаривали и смеялись. А вокруг горел лес. Ужасное зрелище!

Наконец Кристиан вышел из дома. Он сбрил седую бороду и заплел длинные седеющие волосы в косичку. Широкое лицо сразу стало сильным, хотя челюсти оказались слегка слабоваты. И он стал сверхъестественно похож на отца – именно таким я запомнил его перед отъездом во Францию. Но был больше и жестче. В одной руке он нес пояс с мечом, в другой – бутылку с аккуратно отбитым горлышком. Вино?

Он подошел ко мне, жадно выпил и оценивающе чмокнул губами.

– Как я и думал, ты не нашел запас, – сказал он. – Сорок бутылок лучшего бордо. Я даже забыл его вкус. Великолепно. Хочешь попробовать? – Он махнул бутылкой. – Выпей перед смертью. Тост. За братство, за прошлое. За сражения, победы и поражения. Выпей со мной, Стив.

Я покачал головой. Кристиан какое-то мгновение выглядел разочарованным, потом тряхнул головой, прижал бутылку ко рту и пил до тех пор, пока не задохнулся. Рассмеявшись, он бросил бутылку самому мрачному из своих товарищей, Болотнику, тому самому, который хотел вырезать печень из тела Гарри Китона; тот допил оставшееся вино и бросил бутылку в лес. Остальные бутылки, которые я так и не сумел найти, сложили в самодельные мешки и распределили среди ястребов.

Огонь в лесу постепенно угасал. Какое бы заклинание ни вызвало его, магия уже рассеялась; в воздухе висел сильный запах золы. Внезапно около ворот появились две странные фигуры и побежали вдоль изгороди. Их почти нагие тела были покрыты белым мелом, но лица оставались черными. Длинные волосы поддерживала кожаная повязка. Они несли длинные костяные жезлы, которыми били по деревьям. Там, где они пробегали, пламя вспыхивало вновь, такое же яростное, как и раньше.

Наконец Кристиан вернулся ко мне, и только тогда я сообразил, чем вызвана эта отсрочка, странная пауза: он не знал, что делать со мной. Выхватив нож, он воткнул его в стену сарая, рядом со мной, навалился на рукоятку всем весом, положив подбородок на руки, и уставился не на меня, а на черные как смоль доски. Усталый человек, утомленный человек. Все в нем говорило об этом, от дыхания до теней вокруг глаз.

– Ты постарел, – сказал я, констатируя очевидное.

– Неужели? – Он слабо улыбнулся, а потом медленно заговорил: – Да. Постарел. Прошло много лет, для меня. Я очень долго шел внутрь, пытаясь убежать от твари. Но чертова зверюга пришла из самого сердца; я так и не смог избавиться от нее. Там, за выгнутой поляной, находится странный мир, Стивен. Странный и ужасный. Старик знал так много, и он знал так мало. Он знал о сердце леса; возможно, видел его или слышал о нем, или представлял себе, что это такое, но его единственный путь туда… – Он замолчал и с любопытством посмотрел на меня. Потом опять улыбнулся, выпрямился, погладил меня по щеке и тряхнул головой. – Клянусь лесной нимфой Хендрайамой, что же мне делать с тобой?

– Почему бы тебе не оставить меня и Гуивеннет в покое и не дать нам жить счастливо и так долго, как мы хотим? А ты делай то, что должен: возвращайся обратно в лес или, наоборот, возвращайся сюда. Будешь жить с нами, Кристиан.

Он опять наклонился к ножу; его лицо оказалось так близко от меня, что я мог бы коснуться его губами. И при этом брат не глядел на меня.

– Больше я не могу так жить, – сказал он. – И скоро, да, я должен буду вернуться, после путешествия внутрь. Но я хочу ее. Я знал, что она где-то там, в глубине. Я следовал за рассказами о ней, взбирался на горы, исследовал долины, был всюду, где говорили о ней. И всегда опаздывал на несколько дней. И всегда за мной следовала тварь. Я дважды бился с ней, никто не победил. Брат, я стоял на самой высокой горе, там, где построена каменная крепость, и глядел на самое сердце леса, на то место, где я был бы в безопасности. И сейчас, когда я нашел свою Гуивеннет, я опять пойду туда. Там я должен найти любовь и закончить жизнь, но там я буду в безопасности. От зверя. От старика.

– Иди один, Крис, – сказал я. – Гуивеннет любит меня, и ничто этого не изменит.

– Ничто? – повторил он и слабо улыбнулся. – Время может изменить все. Когда ей будет некого любить, она придет ко мне…

– Посмотри на нее, Крис, – зло сказал я. – Связанная. Побитая. Ты больше заботишься о своих ястребах, чем о ней.

– Я позаботился о том, чтобы получить ее, – ответил он тихо и угрожающе. – Я охотился так долго, что позабыл о более тонких чувствах. И я заставлю ее любить меня перед смертью; я буду наслаждаться ею, пока…

– Она не твоя, Крис. Она моя мифаго…

Внезапно он взорвался и ударил меня в скулу с такой силой, что два зуба вылетели. В рот хлынула кровь, и через боль я услышал:

– Твоя мифаго мертва! Эта – моя! Твою я убил много лет назад. Она моя! Иначе я бы не пришел за ней.

Я сплюнул кровь.

– Она не принадлежит никому из нас. У нее собственная жизнь, Крис.

Он покачал головой.

– Я беру ее. Больше говорить не о чем.

Я начал было что-то говорить, но он поднял руку и грубо зажал мне губы. А копье, просунутое под мышками, еще сильнее сдавило меня, и я подумал, что еще немного – и мои кости треснут. Петля еще глубже впилась в горло.

– Могу ли я оставить тебя в живых? – задумчиво сказал он. Я опять попытался что-то сказать, и он крепче сжал мои губы. Вырвав нож из стены сарая, он коснулся острым холодным кончиком моего носа, а потом опустил лезвие и нежно провел им по низу живота. – Я мог бы оставить жизнь в этом теле… но цена, – он опять коснулся меня, – цена должна быть очень высока. Я не могу разрешить тебе жить… мужчиной… и претендовать на мою женщину…

Я застыл от ужаса. В голове запульсировала кровь, от потрясения я почти ничего не видел. Я закричал, тело содрогнулось от рыданий, пришедших из глубины сердца. Кристиан сузил глаза и наклонился ко мне еще ближе, потом нахмурился, чем-то недовольный.

– О Стив… – сказал он устало и печально. – Все могло бы быть… как могло бы быть? Хорошо? Не верю, что все могло бы быть хорошо. Но последние пятнадцать лет я хотел бы знать о тебе, слышать тебя. Бывали мгновения, когда я страстно хотел побыть вместе с тобой, поговорить с тобой… – Он усмехнулся и смахнул указательным пальцем слезы с моей щеки. – Побыть нормальным человеком в нормальном обществе.

– Быть может, еще не поздно, – прошептал я, но он только покачал головой.

– Поздно. – Какое-то время он задумчиво молчал, рассматривая меня, потом добавил: – И мне очень жаль.

И тут, прежде чем кто-нибудь из нас успел что-то сказать, из-за пылающих деревьев послышался ужасный звук. Кристиан отвернулся от меня и посмотрел на лес. Его затрясло от неожиданности и потрясения.

– Не может быть… Не так близко… он не может быть так близко…

Зверь заревел опять. Далеко, и шумная банда вокруг, и только со второго раза я узнал его: рев Урскумуга. Вместе с ним донесся стон и треск деревьев: Урскумуг ломился через лес, сметая все на своем пути. Ястребы, воины и странные люди непонятной мне культуры – все начали носиться как угорелые, собирая запасы и седлая пять лошадей; они готовились бежать.

Кристиан повелительно махнул двум ястребам; те подняли Гуивеннет, вынули копье из-под ее подмышек и привязали девушку к широкой спине лошади.

– Стивен! – крикнула она, пытаясь увидеть меня.

– Гуивеннет! О, бог мой, нет!

– Быстрее! – крикнул Кристиан и повторил приказ на другом языке. Звук приближающегося Урскумуга стал громче. Я попытался вырваться из пут, безуспешно.

Два наемника прорубили изгородь с южной стороны сада, и все остальные быстро уходили к лесу, прыгая через пламя горящих дубов.

Вскоре в саду не осталось никого, кроме Кристиана, Болотника и одного из странных, покрытых мелом неолитов. Древний воин держал поводья коня, к спине которого была привязана Гуивеннет. Болотник стоял около сарая; я почувствовал, как он натянул веревку, наброшенную на мою шею.

Кристиан подошел ко мне и опять покачал головой. Огонь ревел, пожирая деревья, но Урскумуг ревел намного громче. Мои глаза наполнились слезами, и Кристиан превратился в расплывчатое пятно на фоне яркого пламени.

Не говоря ни слова, он погладил мое лицо, наклонился поближе, прижал губы к моим и замер на несколько секунд.

– Мне не хватало тебя, – тихо сказал он. – И будет не хватать.

Потом отошел от меня, посмотрел на Болотника и равнодушно сказал:

– Вздерни его.

Потом, повернувшись ко мне спиной, что-то приказал человеку, державшему лошадь, и тот повел ее через горящий сад.

– Крис! – крикнул я, но он уже забыл обо мне.

Мгновением позже я уже висел в воздухе, и петля стала затягиваться; я быстро задыхался. Тем не менее я еще не потерял сознания и, хотя ноги болтались над землей, ухитрялся дышать. Из-за слез перед глазами все расплывалось; последнее, что я увидел: Гуивеннет, ее длинные красивые волосы, она уплывает на спине твари, которая ее везет. Лошадь налетела на остатки изгороди, и я успел подумать, что несколько ее рыжих волосков должно остаться на столбе.

А потом на меня навалилась темнота. Звук моря, бьющегося о скалы, оглушительный крик хищной птицы, пикирующей на добычу. Яркий огонь расплылся. Я попытался что-то сказать, но не услышал ничего…

Что-то темное появилось между моим болтающимся в воздухе телом и стеной огня. Я мигнул и опять попытался закричать. На мгновение мое зрение прояснилось, и я сообразил, что вижу ноги и нижнюю часть тела Урскумуга. Вонь звериного пота и навоза ошеломляла. Тварь наклонилась ко мне, и через слезящиеся глаза я увидел отвратительное, выкрашенное в белое лицо человека-вепря, ощетинившееся колючками и листьями. Рот открылся и закрылся, как будто он хотел что-то сказать. Но я услышал только шипение. И все-таки я понял. В его глазах – раскосых, пронизывающих глазах отца – стояло торжество, а его ужасная морда ухмылялась: наконец-то он сумел схватить одного из своих беглых сыновей!

Когтистая лапа сомкнулась вокруг моей талии, сильно сжала и подняла к сверкающим челюстям. И я услышал смех, громкий человеческий смех, потом меня сильно тряхнули – как будто собака, держащая в зубах птицу, мотнула головой, – и меня поглотило спасительное забытье, унеся в королевство сновидений.

Потом я услышал шум – как будто жужжал рой ос, – который постепенно прекратился. Запели птицы. Я открыл глаза. Вокруг меня кружились и двигались тени, медленно превращаясь в звезды, облака и… человеческое лицо.

Тело окоченело – везде, за исключением шеи, в которую как будто вонзили тысячи иголок. Петля все еще была на месте, но свободный конец перерезанной веревки лежал рядом со мной, на холодной земле.

Я сел, медленно и осторожно. Костер ярко горел. Воздух пах золой и кровью. И животным. Я повернулся и увидел Гарри Китона.

Я попытался заговорить, но губы не слушались. Глаза слезились; Китон протянул руку и коснулся моей. Он подполз ко мне, на боку, опираясь на локоть. Из его плеча торчало обломанное древко стрелы, поднимаясь и опускаясь вместе с каждым тяжелым вздохом.

– Они забрали ее, – сказал он, тряхнув головой. Я кивнул, насколько сумел. – Я ничего не мог поделать, – печально сказал Китон.

Я указал на обрезанную веревку и издал хриплый звук, спрашивая, что произошло.

– Зверь, – ответил летчик. – Похожий на вепря. Он взял тебя в руки и поднял. Потряс. Бог мой, ну и тварь. Наверно, он думал, что ты мертв. Он обнюхал тебя и отпустил. И ты опять повис. Я перерезал веревку твоим мечом. И думал, что опоздал.

Я опять попытался заговорить, безрезультатно.

– Это они оставили, – сказал Китон и поднял серебряный лист дуба. Наверно, Кристиан выбросил его. Я протянул руку и коснулся холодного металла.

Так мы и лежали в темнеющем саду, глядя на блестящие потоки искр, поднимавшиеся к небу от тлеющих деревьев. В свете огня лицо Китона казалось призрачно-белым. Каким-то образом мы выжили, и ближе к рассвету забрались в дом, двое горемычных раненых людей, дрожащих и трясущихся.

И тогда я горько заплакал, о Гуивеннет, о всем том, что я любил, о всех тех, кого я любил. Китон молчал, стиснув зубы и прижав правую руку к ране, как если бы он пытался остановить кровь.

Мы были парой потерпевших поражение воинов.

Но мы пережили этот день; набравшись сил, я дошел до поместья и вызвал помощь для раненого летчика.

Часть третья

Сердце леса

Внутрь

Из дневника отца, декабрь, 1941 год:

Написал Уинн-Джонсу, требуя, чтобы он вернулся в Лодж. Около пяти недель я путешествовал по более глубокому лесу; дома же прошло не больше двух. Я не почувствовал временного сдвига; в лесу зима такая же мягкая – хотя и упорная, – как и дома. Нет сомнения, что эффект – по-моему, похожий на физическую «относительность» – будет более заметен при путешествии в самое сердце леса.

Я обнаружил четвертую дорогу в самую глубь леса, проходящую за пределами внешних защитных зон, но там чувство дезориентации очень сильно. Более банальную дорогу трудно себе представить; это речка, которую С и К называют «говорливый ручей». После двух дней пути внутрь этот крошечный ручеек превращается в настоящую реку; не могу себе представить, откуда берется вода! Каким образом в некоторой точке она становится такой полноводной, никак не меньше Темзы?

Дорога ведет за Святилище Лошади, за Каменный водопад и даже за район руин. Я встретил шамига. Они из раннего бронзового века, возможно, две тысячи лет до нашей эры. Они очень любят мифы и легенды. Их так называемая «жизнеголос» – юная девушка, выкрашенная в зеленый цвет, – обладает отчетливыми медиумическими способностями. Они и сами по себе легендарный народ, вечные стражники речных бродов. От них я узнал природу внутренней страны; они говорят, что для путешествия туда надо выйти из района руин и «большой расселины». И еще они рассказали о большом огне, который отделяет первобытный лес от сердца.

Мое истощение дошло до предела, ужасная трудность! Мне пришлось вернуться в Оук Лодж, потому что путешествие забрало у меня последние силы. Человек помоложе, возможно… кто знает? Я должен организовать экспедицию. Лес продолжает мешать мне; он защищает себя настолько энергично, что даже путешествие по его окраинам может кончиться очень плохо.

Шамига, однако, хранят много ключей от него. Они – настоящие друзья путешественника, и я обязательно попытаюсь еще раз увидеться с ними до конца лета.

Шамига – настоящие друзья путешественника. Они хранят много ключей от него…

Я не почувствовал временного сдвига…

Девушка завладела всеми моими мыслями. Джи видит это, но что я могу сделать? Это в природе мифаго…

Неполный и несвязный дневник отца стал настоящим утешением в дни, последовавшие после той болезненной, разрывающей сердце ночи. У шамига есть ключи ко многим тайнам. Говорливый ручей ведет в самый глубокий лес. Кристиан, как и я, из внешнего мира, так что он привязан к «тропинкам», и я могу последовать за ним.

Я читал дневник так, как если бы от этого зависела моя жизнь, и, возможно, моя одержимость имела смысл. Я собирался последовать за братом, как только силы вернутся ко мне и Китон будет в состоянии путешествовать. И сейчас я не мог сказать, какое из наблюдений или замечаний отца будет критически важно на каком-нибудь участке пути.

Врачи с авиабазы осмотрели Гарри Китона. Рана оказалась неопасной для жизни, но достаточно серьезной. Тем не менее он приехал в Оук Лодж через три дня после нападения, с рукой на перевязи, еще слабый, но горящий энтузиазмом. Он настолько хотел выздороветь, что очень быстро пришел в себя. Он знал, что у меня на уме, и хотел идти со мной; я охотно согласился.

Но и у меня были две серьезные раны. Три дня я не мог ни говорить, ни есть, и только пил бульон. Я чувствовал себя слабым и угнетенным. Постепенно сила вернулась ко мне, но перед глазами все время стояло одно и то же воспоминание: Гуивеннет, грубо привязанную к спине лошади, увозят в лес. Я не мог спать; все время думал о ней. И никогда бы не поверил, что способен пролить столько слез. Наконец, дня через три после похищения, мой гнев выразился в серии истерических припадков, при одном из которых присутствовал летчик, он храбро встретил мою – к счастью, словесную – атаку на себя и помог мне успокоиться.

Я должен вернуть ее. Легенда или нет, Гуивеннет из Зеленого леса была женщиной, которую я любил, и мне не жить, если я не сумею освободить ее. Я хотел разбить на кусочки череп брата, точно так же, как в припадках раздражения разбил вазы и стулья.

Но мне пришлось ждать неделю. Я не мог направиться в дикий лес до тех пор, пока полностью не вылечусь. Наконец ко мне вернулись силы и голос, и я начал готовиться к экспедиции.

Выход был назначен на 7 сентября.

За час до рассвета в Оук Лодж приехал Гарри Китон. Я услышал шум его мотоцикла за несколько минут до того, как сверкающий луч его передней фары прорезал темную дорогу. Наконец шумный мотор замолчал. В это время я сидел в дубовой клетке, скорчившись в дупле, в котором мы с Гуивеннет провели столько часов. Конечно, я думал о ней и нетерпеливо ждал Китона. Но немного рассердился на него за то, что он прервал мою меланхолию.

– Я готов, – сказал он, войдя в переднюю дверь. Весь мокрый от ночной росы, он пах кожей и бензином. Мы пошли в столовую.

– Мы уходим с первыми лучами солнца, – сказал я, – если ты можешь двигаться.

Китон хорошо подготовился и очень серьезно отнесся к предстоящему путешествию. Он надел черную кожаную одежду мотоциклиста, тяжелые сапоги и кожаный летный шлем. Его рюкзак был плотно набит. На поясе висели ножны с двумя ножами и еще кинжал с широким лезвием, что-то вроде мачете, при помощи которого мы собирались пробиваться сквозь плотный подлесок. Кастрюли и сковородки гремели, когда он подходил к столу и снимал с плеч гигантский рюкзак.

– Надо быть готовым ко всему, – сказал он.

– Ко всему? – улыбнулся я. – К воскресному жаркому? Лесному вальсу? Ты принес с собой свой стиль жизни. Он тебе не понадобится. И конечно, ты просто не сможешь унести все это на себе.

Он снял тугой шлем и почесал рыжеватые волосы. Шрам от ожога вспыхнул, глаза сверкнули, то ли от возбуждения, то ли от замешательства.

– Ты думаешь, я переборщил?

– Как твое плечо?

Он вытянул руку и попробовал махнуть ею.

– Заживает хорошо. Кость осталась цела. Еще пара дней – и будет как новое.

– Тогда ты точно переборщил. Тебе не унести этот рюкзак на одном плече.

Он слегка встревожился.

– А вот это? – И он снял со спины винтовку «Ли-Энфилд». Очень тяжелая – я хорошо знал это по собственному опыту, – она пахла маслом там, где он вычистил и смазал ее. Из кожаного пальто он достал коробки с патронами, из кармана на груди – пистолет, а из кармана на молнии легинсов – патроны к пистолету. Наконец он закончил выкладывать оружие и стал наполовину стройнее; вообще за последние несколько дней он здорово исхудал.

– Они могли бы пригодиться, – сказал он.

Он не ошибался, но я только покачал головой. Иначе одному из нас пришлось бы нести их, а дорога через густой дикий лес была и так достаточно трудна, без дополнительной тяжести. Да, плечо Китона могло выздороветь достаточно быстро, но только если не перегружать его. Мои собственные раны тоже хорошо заживали, и я чувствовал себя сильным, однако не настолько, чтобы нести на шее девятифунтовую винтовку.

И тем не менее в лесу были ружья, по меньшей мере, с фитильным замком. И я понятия не имел, нет ли там героических фигур из сравнительно недавнего прошлого, вооруженных более современным оружием.

– Возможно, револьвер, – сказал я. – Гарри… человек, которого мы собираемся найти, ведет жизнь дикаря. Он привык к копью и мечу, и я собираюсь бросить ему вызов тем же оружием.

– Да, понимаю, – медленно сказал Китон, взял револьвер и вернул его в плечевую кобуру.

Мы распаковали его рюкзак и выбросили из него все то, что могло скорее помешать, чем помочь. Оставили главным образом еду на неделю: сыр, хлеб, фрукты и солонину. Водонепроницаемые подстилки и легкая палатка тоже показались мне отличной мыслью. Фляжки с водой, если мы найдем только непригодную для питья воду. Бренди, медицинский спирт, пластыри, антисептики, противогрибковая мазь, бинты – без этого в поход лучше не идти. Две тарелки, эмалированные кружки, спички и маленький запас очень сухой соломы, для растопки. И два полных комплекта одежды. Самым тяжелым оказался водонепроницаемый плащ, который мне дали в поместье. Кожаный плащ Китона тоже оказался не самым легким грузом, однако без теплого водонепроницаемого плаща в лесу точно не обойтись.

И все это для путешествия в маленькую рощу, которую я мог бы обежать за час. Как быстро мы оба признали мистическую природу райхоупского леса! Кристиан забрал карту отца. Я расстелил копию, которую сделал по памяти, и показал Китону дорогу, которую собирался избрать: вдоль ручья до места, которое называется Каменный водопад. Для этого надо было пересечь две зоны, на одной из которых – насколько я помнил – стояла надпись: «Зона колеблющегося пересечения».

Кристиан опережал нас больше чем на неделю, но я был уверен, что мы сможем найти его следы.

С первым светом я взял в руку мое копье с кремневым наконечником и пристегнул к поясу кельтский меч, который подарил мне Магидион. Потом церемонно закрыл на замок заднюю дверь Оук Лоджа. Китон негромко пошутил на тему сообщения для молочника, но замолчал и пошел за мной через дубовый сад. Повсюду я видел образы Гуивеннет. У меня сердце забилось, когда я вспомнил, как ястребы прыгали через горящие деревья, которые уже восстановились и покрылись летней листвой. Начинавшийся день обещал быть горячим и тихим. Дубовый сад казался неестественно спокойным. Мы прошли через редкий подлесок и вышли на сверкающие росой поля за ним, потом спустились к говорливому ручью и покрытой мхом изгороди, которая, казалось, ограждала призрачный лес от земель смертных.

«Я обнаружил четвертую дорогу в более глубокие зоны леса…. Путь по воде, как я раньше не догадался!… Я считаю, что через него мы сможем попасть в самое сердце леса. Но время, всегда время!»

Китон помог мне сломать старые ворота, прибитые к дереву. Они заросли водорослями, гнилым мхом и шиповником и глубоко вросли в берег ручья. За воротами ручей расширился, стал опасно глубже, его окаймлял спутанный терновник. Босиком, с закатанными штанами, я перешел глубину и пошел вброд вдоль берега, осторожно переступая через корни и затопленные ветки этой первой естественной защитной зоны. Дно, поначалу скользкое, постепенно стало помягче. Течение, холодное и пенистое, крутилось вокруг моих ног. Как только мы вошли во влажную лесную страну, на нас обрушился холод; нас как будто отрезало от ясного дня снаружи.

Китон скользил, и я помог ему выбраться на топкий берег. Нам пришлось остановиться и пробивать себе дорогу вдоль ручья через заросли шиповника и терновника. Тут тоже оказались обломки старых изгородей, очень старые и такие трухлявые, что они рассыпались при малейшем прикосновении. Утренний хор примолк, хотя над нами, в темной листве, летало множество птиц.

Внезапно стало светло – мы вышли на более открытое место берега; уселись, обсушили ноги и опять надели сапоги.

– Это было не так-то тяжело, – заметил Китон, вытирая кровь со щеки, поцарапанной терновником.

– Мы только начали, – сказал я.

– Стараюсь держать хвост пистолетом, – засмеялся он. – Однако в одном я уверен: твой брат и его банда здесь не шли.

– Они все равно должны были спуститься к реке. Я думаю, что мы очень скоро нападем на их след.

* * *

Я буду вести этот дневник и записывать все, что произойдет со мной. Для этого есть несколько причин. Я оставлю письмо, в котором объясню их. Надеюсь, что этот дневник кто-нибудь прочитает. Меня зовут Гарри Китон, я живу на Миддлтон Гарденс, 27, Баксфорд. Мне 34 года. Сегодня 7 сентября 1948 года. Но дата не имеет значения. ПЕРВЫЙ ДЕНЬ.

Мы проводим первую ночь в этом лесу призраков. Шли двенадцать часов. Никакого следа Кристиана или лошадей. Или Г. Вечером вышли на поляну, которую нашел отец Стивена и назвал Поляной маленького камня. Замечательное место; можно отдохнуть после тяжелого пути и поесть. Так называемый «маленький камень» оказался массивным каменным блоком из песчаника, примерно четырнадцать футов в высоту и двадцать шагов в обхвате. Время, эрозия и дожди хорошо поработали над ним. Стивен нашел на нем едва заметную отметку с буквами ДХ, инициалами его отца. Если это маленький камень, то что же, хотел бы я знать?..

Очень устал. Плечо болит, но я сам выбрал путь «героя» и должен не обращать на него внимания. Лишь бы С. не заметил. Пока я в состоянии нести рюкзак, но приходится сильно напрягаться, больше, чем я предвидел. Поставили палатку. Вечер достаточно теплый. Лес кажется почти обычным. Ясно слышно журчание ручья; впрочем, это уже не ручей, а маленькая река. Из-за плотной растительности нам пришлось немного отойти от берега.

Лес вокруг уже открыто бросает вызов опыту: совершенно гигантские деревья, никакого следа вырубки или посадки. Они, похоже, господствуют над подлеском и чувствуют себя здесь главными. У них такая плотная листва, что подлесок довольно редкий, идти легко. Но, конечно, внизу очень темно. Однако мы без опаски отдыхаем под этими гигантами. Лес дышит и вздыхает. Много конского каштана, так что лес не очень-то «первобытный», и просто невозможное количество дубов и орехов, а еще целые рощи ясеней и берез. Сотни лесов в одном.

Китон начал вести свой дневник в первую же ночь, но продержался всего несколько дней. Кажется, он собирался держать его в тайне: завещание миру, на случай, если с ним что-то случится. Стычка в саду; стрела, которая почти убила его; мой рассказ о Болотнике, едва не изжарившем его печень; в результате его одолевали мрачные предчувствия, глубокую природу которых я понял намного позже.

Как только он засыпал, я пробегал глазами его записи и радовался этому маленькому островку нормальности. Я знал, например, что его плечо еще не прошло, и теперь был уверен, что он не будет перегружать его. Он довольно лестно отзывался обо мне: «Стивен отличный ходок, и очень целеустремленный. Его цель, сознательно или нет, ведет его внутрь, и очень точно. Он – большая поддержка, несмотря на гнев и печаль, горящие под внешним спокойствием».

Спасибо, Гарри. В эти несколько первых дней ты тоже был большой поддержкой.

В первый день мы шли долго, но всегда вперед; во второй уже нет. И хотя мы следовали «водному пути», нам пришлось преодолевать много препятствий. Лес защищался.

Во-первых, дезориентация. Иногда мы обнаруживали, что идем обратно, по собственным следам. Временами мне удавалось уловить в точности мгновение перемены в восприятии. У нас начинала кружиться голова, подлесок становился непроницаемо темным, и река начинала шуметь не слева, а справа от нас. Китон пугался, я нервничал. И чем ближе мы подходили к берегу ручья, тем меньше был эффект. Река же защищалась от нас совершенно непроницаемой колючей стеной.

Каким-то образом мы прошли первую зону. Тогда лес стал охотиться на нас. Деревья задвигались, ветки падали нам на головы… только в воображении, конечно, но мы все равно страшно пугались. Временами земля скручивалась и раскалывалась прямо под ногами. Мы чувствовали дым пожара или зловоние, как от падали. Если мы упорно шли вперед, иллюзия рассеивалась.

«На меня уже так охотились, – написал Китон в своем дневнике. – И я так же боялся. Не означает ли это, что я близко? Я не должен ожидать слишком многого».

На третий день на нас обрушился ветер, и это не было иллюзией. Он завывал и стонал, пролетая через лес и срывая листву с деревьев; сучки, колючки, мелкие камни и комья земли – все неслось прямо на нас, и нам пришлось спрятаться за деревьями, спасая свои драгоценные жизни. Похоже, ураган собирался заставить нас вернуться обратно туда, откуда мы пришли. Нам пришлось прорубиться через колючий терновник на берег реки. За весь день мы не прошли и полумили; в конце концов, избитые, усталые и поцарапанные, мы остановились и разбили лагерь.

Всю ночь нас тревожил рев зверей. Земля трескалась, палатка неистово вздрагивала, между деревьями носились огоньки, бросая странные узкие тени на полотно. Мы не спали ни минуты. Зато на следующий день мы, похоже, преодолели линию обороны. Мы шли вдоль реки, почти не встречая сопротивления.

У Китона начали появляться предмифаго. На четвертый день он стал нервным, вздрагивал от ужаса, шипел, призывая к молчанию, припадал к земле и что-то искал в лесу. Я объяснил ему, как отличать настоящее движение от иллюзорных форм предмифаго, но после ужаса первых дней он еще не скоро успокоился. Только намного позже он начал различать их. Настоящих мифаго мы слышали только в первый день, но никого из них не видели.

Или?..

Наконец мы пришли в место, обозначенное на карте отца как «Каменный водопад» и о котором он часто упоминал. Река – наш крошечный говорливый ручей – стала не меньше десяти футов в ширину и несла свои чистые воды среди поредевших деревьев, росших на скорее песчаных, чем топких берегах. Отличное открытое место, замечательно подходившее для лагеря, и действительно мы нашли следы пребывания людей: на деревьях остались отметки от веревок. Однако ни следов копыт, ни костра. Сначала у меня сердце забилось от радости – я решил, что напал на след Кристиана; однако позже пришлось признать, что это следы каких-то мифаго, и не самые свежие.

От реки местность резко поднималась вверх, склон был усеян тонкими деревьями, главным образом молодыми березками. Из земли торчали и огромные камни, а также выходы черной скальной породы. На карте путь шел через этот лесистый холм, а не по берегу реки, который был отмечен как «опасный проход».

Мы отдохнули и утром отправились через березовый лес. Мы карабкались по крутому склону, держась за узкие стволы деревьев. И почти всюду замечали пещеры, вокруг многих из которых я видел следы зверей.

Идти было трудно. Река текла далеко под нами, почти не видная и не слышная. Китону приходилось тяжело из-за больного плеча, и его лицо настолько раскраснелось, что ужасный ожог стал невидимым.

Наконец мы пересекли покрытые мхом камни на гребне и начали спускаться по другой стороне холма. И увидели высокий камень, поднимавшийся из склона под очень острым углом.

– Как будто покосился вертикально стоявший монумент, – заметил Китон. Мы соскользнули к нему и остановились, тяжело дыша и опираясь на его гладкую поверхность. Китон совсем запыхался.

– Что ты скажешь об этом? – воскликнул он, отдышавшись, и пробежал пальцами по рисунку, глубоко врезанному в камень. Лицо волка на фоне бриллианта; время и погода стерли более мелкие детали. – Кто-то здесь похоронен, верно?

Он обошел камень, все еще опираясь на него. Я оглянулся и сообразил, что из подлеска поднимается еще десяток таких же камней, поменьше.

– Кладбище, – прошептал я.

Китон стоял под впечатляющим монументом, восхищенно глядя на него. И тут на обрыве послышался треск дерева и шум камня, падающего в реку.

Потом земля слегка содрогнулась, и я со страхом оглянулся, спрашивая себя, не приближается ли кто-нибудь. И тут Китон заорал: «О, Иисус Христос!» – и я увидел, как он бешено карабкается ко мне. Только через секунду я сообразил, что происходит.

Огромный камень задвигался, медленно переворачиваясь вперед.

Китон едва успел. Монолит величественно скользнул мимо него, налетел на две березки и вместе с ними катился еще ярдов сорок, оставив на своем месте глубокую яму.

Мы подошли к ее краю и осторожно заглянули внутрь. На дне, прикрытый слежавшейся землей, лежал скелет человека, одетого в доспехи. Прямо на нас глядел череп, расколотый страшным ударом. Рядом с головой находился узкий остроконечный металлический шлем, позеленевший, но еще блестящий. Руки воина были сложены на сплющенном нагруднике. Металл потускнел, но казался отполированным. Китон предположил, что это бронза.

Мы стояли, почтительно глядя на труп, и тут из-под нагрудника посыпалась земля и скелет задвигался. Китон от ужаса закричал, все мои кости содрогнулись от страха. Но это был только ярко раскрашенный уж, пытавшийся выбраться из могилы.

Это короткое мгновение потрясло нас обоих.

– Всемогущий боже, – сказал Китон. – Давай убираться отсюда.

– Это только скелет, – сказал я. – Он нам ничего не сделает.

– Кто-то похоронил его, – совершенно справедливо заметил Китон.

Мы подобрали вещи и стали спускаться по склону, скользя и поскальзываясь, к более надежно выглядящим деревьям на берегу реки. Я с облегчением засмеялся, когда мы добрались до них, но Китон мрачно посмотрел вверх, в сторону гребня холма, туда, где лежал упавший мегалит.

Я тоже взглянул туда и сквозь густые деревья увидел вспышку света на зеленом металле. Через секунду она исчезла.

Пятый день. Пятая ночь. Холодно, замерз. Я очень устал, плечо не проходит. Стивен тоже устал, но настроен очень решительно. Происшествие со стоячим камнем напугало меня больше, чем я могу признаться. Я уверен, что воин преследует нас. Я вижу вспышки света на его броне. Мы слишком шумим, когда идем через подлесок. Стивен говорит, чтобы я выкинул из головы эти глупости. У нас есть чем встретить любого преследователя. Он полностью уверен в себе. Но мысль о сражении с таким? Ужасно.

Меня преследуют образы, которые я вижу краем глаза. С. объяснил мне, откуда они взялись, но я даже не подозревал, насколько они будут сбивать меня с толку. Фигуры, группы, даже животные. Я вижу их, иногда довольно отчетливо. Кошмарные видения. Он говорит, что я начал создавать их, что они не существуют, и я должен сосредоточиться на том, что вижу прямо перед собой, пока не привыкну к ним.

Сегодня ночью видел волков, на той стороне реки. Они принюхивались к нам. Пять здоровенных бестий, очень уверенных в себе. От них очень мерзко пахнет. Двигаются бесшумно. Совершенно настоящие. Понюхали и вернулись в лес.

Мы идем уже пять дней. Шестьдесят часов ходьбы, по моему расчету. Часы сломались, и мне не хочется знать почему. Но я уверен, что мы действительно шли около шестидесяти часов и, значит, прошли миль восемьдесят, а то и девяносто. И все еще не добрались до того места, где на моих фотографиях видны люди и строения. При свете факела мы глядим на эти фотографии. Мы могли бы пройти через лес раз двадцать, но все еще находимся у его края.

Я боюсь. Но это лес призраков, безусловно. И если С. прав, тогда аватар и город должны быть здесь, а ущерб можно исправить. Боже, смотри за мной, веди меня!

Аватар и город должны быть здесь…

Ущерб можно исправить…

Я перечитал эти слова, пока Китон спал глубоким сном. Костер почти догорел, пламя больше не мерцало, и я подбросил в огонь два куска дерева. В ночь полетели искры. Тьма вокруг нас говорила, неслышно, ясно и угрожающе; ее голос смешивался с вечным журчанием говорливого ручья.

Аватар и город должны быть здесь…

Я взглянул на спящего Китона, потом осторожно вернул маленькую записную книжку в потайной карман его рюкзака.

Итак, Китон каким-то образом связан с райхоупским лесом – лесом призраков, как он называет его; и здесь нечто большее, чем компания-из-любопытства. Он уже был в таком же лесу, и там с ним случилось что-то такое, о чем он мне не рассказал.

Не встретил ли он в том лесу мифаго? Аватара, земное воплощение бога? И какой ущерб он имеет в виду? Шрам от ожога?

Я бы очень хотел поговорить с ним об этом. Но тогда пришлось бы рассказать, что я тайком читал его дневник – о французском лесе призраков он не говорил почти ничего. Я надеялся, что со временем он откроет мне свою тайну, чем бы она ни была вызвана: страхом, виной или мщением.

Через час после рассвета мы собрали лагерь, встревоженные дикими зверями, быть может, волками. Я посмотрел на карту с тяжелым чувством: мы едва отошли от края леса и нам еще идти и идти. Мы шли уже много дней, но наше путешествие почти не началось. Оказалось, что Китону трудно понять, что здесь время и пространство связаны совсем по-другому, чем снаружи. А я спрашивал себя, что еще дикий лес придумает для нас.

Но, кстати, до дикого леса мы еще не дошли. Кладбище, сказал мне Китон, располагалось на месте древней рощи. Райхоупский лес захватил его края, но оставалось еще слишком много следов человеческой деятельности. Китон показал мне, что он имел в виду: мы прошли под огромным дубом, который вырос сам по себе, без всякой помощи человека, а недалеко от него росла береза, которую обрезали на высоте десяти футов от земли почти сто лет назад. Из места среза появились новые побеги, ставшие невероятно толстыми ветками, скорее похожими на стволы. В результате дерево чуть ли не достигало неба и бросало тень на весь подлесок.

Но кто обрезал дерево: человек или мифаго?

Мы проходили через зоны, в которых, судя по дневнику отца, жили самые странные обитатели леса, вроде Сучковика, Джека-в-Зеленом и Артура. А также целые общины: шамига, изгнанные бандиты, цыгане и всякие мифические народы, связанные страхом или магией с густыми лесами.

Не исключено, что в этой же зоне родилась и Гуивеннет. И сколько же Гуивеннет мех Пенн Ив, дочерей Вождя, бродит по этому огромному лесу? Это был мир мысли и земли, в котором не действовали физические законы времени и пространства, гигантская страна, где места хватило бы на тысячи таких девушек, каждая продукт сознания людей, живших в деревнях и городах вокруг райхоупского леса.

Как мне не хватало ее. Как прав был Китон, когда писал о моей ярости, кипевшей под внешним спокойствием. Бывали мгновения, когда неконтролируемая ярость захватывала меня, я почти не мог выносить присутствия другого человека и бросался вперед, сокрушая все на своем пути и трясясь от гнева на брата, причину моих несчастий.

После атаки прошло столько дней, а он все еще на много миль опережает меня. Я не должен был откладывать выход! Где мне искать ее? Эта земля невероятно велика, гигантская территория, покрытая первобытным лесом.

Но упадок духа длился недолго. И в полдень шестого дня я нашел след Кристиана – очень необычный, но достаточно ясный; да, брат опережал меня, но не настолько, насколько я думал.

Около часа мы шли вдоль берега по следу маленького оленя. Землю покрывал тонкий ковер из папоротника и собачьей фиалки; на мокрой болотистой почве следы выделялись настолько отчетливо, что и ребенок смог бы пройти по ним. Деревья толпились ближе к реке. Концы их длинных ветвей почти касались воды, образуя тихий мрачный туннель. Свет струился через разрывы в листве, создавая ярко освещенный нижний мир, в котором мы преследовали свою добычу.

Животное оказалось еще меньше, чем я ожидал, и стояло, гордое и настороженное, рядом с деревьями, там, где берег реки становился широким и сухим. Китон не сразу увидел оленя, который почти сливался с густым зеленым лесом. Я же осторожно подошел к нему, держась под покровом деревьев, с револьвером Китона в руке. Я настолько хотел свежего мяса, что и не думал о бесчестии такого убийства. Я выстрелил только один раз, в его холку, и обломки позвоночника пронзили шкуру по всей спине. Олень, тяжело раненный, упал на землю, я прыгнул на него и быстро закончил его страдания. Разделав его так, как научила меня Гуивеннет, я бросил сырую ляжку Китону с улыбкой и сказал ему развести костер. Летчик побледнел и отшатнулся от кровавого куска мяса, потом испуганно посмотрел на меня:

– Ты убиваешь не в первый раз.

– Да. И сейчас мы должны наесться. Сохраним несколько фунтов вареного мяса на завтра и понесем с собой столько, сколько сможем.

– А остальное?

– Оставим здесь. Тогда у волков будет причина задержаться, хотя бы ненадолго.

– Ты уверен? – пробормотал он, подобрал ляжку оленя и стал счищать с нее листья и грязь.

Потом, собирая в зарослях дерево для костра, он ахнул от ужаса, уставился на землю и позвал меня. Я подошел к нему и мгновенно узнал зловоние, которое почувствовал еще раньше, охотясь за оленем: трупный запах какого-то большого животного.

И этими животными оказались люди, двое.

Китон поперхнулся и закрыл глаза.

– Взгляни на мужчину, – сказал он. Я наклонился и через полумрак увидел то, что он имел в виду. Живот человека был вспорот, печени не было. То самое, что хотел сделать Болотник с самим Китоном.

– Кристиан, – сказал я. – Он убил их.

– Два-три дня назад, – согласился Китон. – Я повидал трупы во Франции. Они еще гибкие, видишь? – Он, все еще дрожа, наклонился и согнул ногу девушки. – Но уже начали вонять. Черт побери, такая молодая… посмотри на нее…

Я расчистил землю вокруг тел. Они оба действительно были очень молоды. Любовники, решил я, оба почти обнаженные: только у девушки на шее осталось костяное ожерелье, а у юноши – обрывки ремней на икрах, как если бы с трупа содрали сандалии. Кулаки девушки были сжаты. Я легко отогнул пальцы и нашел сломанные перья куропаток; я сразу вспомнил плащ Кристиана, отделанный такими же перьями.

– Мы должны похоронить их, – сказал Китон, и я заметил мокрый нос и слезы в его глазах. Он наклонился и вложил руку юноши в руку его любовницы, потом повернулся, по-видимому разыскивая хорошее место для могилы.

– Неприятности, – прошептал он. Я тоже повернулся и вздрогнул, увидев кольцо вокруг нас – кольцо очень рассерженных людей. И каждый, кроме одного – быть может, старого вождя, – держал в руках лук, нацеленный на меня или Китона. Один из них качнулся, лук тоже закачался, и стрела заколебалась между моим лицом и грудью. По его выкрашенному в серое лицу тек поток слез.

– Он сейчас выстрелит, – прошипел Китон, и я не успел ответить «Знаю», как этот потрясенный горем человек отпустил тетиву. В то же самое мгновение старик ударил концом посоха по краю лука. Стрела с отвратительным звуком просвистела в воздухе и глубоко вонзилась в дерево между мной и Китоном.

Кольцо осталось стоять, стрелы по-прежнему глядели на нас. Печальный человек, злой и разочарованный, тоже остался стоять, устало прижимая лук к боку. Их вождь вышел вперед и всмотрелся в наши глаза; потом оглядел копье с каменным наконечником, которое я держал в руке. Очень странно, но от него шел сладкий запах, как от яблока – как если бы он полил тело яблочным соком. Его волосы были заплетены в пять косичек, выкрашенных в синее и красное.

Он осмотрел тела, лежавшие между нами, потом что-то сказал своим людям. Воины опустили луки и вернули стрелы в колчаны. Безусловно, он мгновенно понял, что этих юных любовников убили несколько дней назад, но на всякий случай он пробежал пальцами по лезвию моего копья, хихикнул, оглядел меч, который его впечатлил, и ножи Китона, которые его удивили.

Оба тела отнесли на открытый участок у реки и положили рядом. Потом сделали двое носилок, очень грубых, и почтительно положили на них тела. Вождь склонился над девушкой, посмотрел ей в лицо и пробормотал:

– Ус гуериг… ус гуериг…

Человек, который был отцом девушки (или юноши, трудно сказать), опять беззвучно заплакал.

– Ус гуериг, – пробормотал я, и пожилой вождь взглянул на меня. Он выхватил перо куропатки из правой руки девушки и смял его.

– Ус гуериг! – зло сказал он.

Значит, они знали Кристиана. Он был ус гуериг, что бы это ни значило.

Убийца. Насильник. Человек без жалости.

Ус гуериг! Я не осмелился сказать им, что этот кошмарный убийца – мой брат.

Олень тоже оказался поводом для беспокойства. В конце концов, он принадлежал нам. Мы принесли бедра и туловище, но люди отошли от нас; некоторые улыбались и показывали, что мы можем взять мясо. Несколько жестов дали им понять, что они могут взять мясо, как подарок от нас. Я едва успел улыбнуться и тряхнуть головой, как шестеро из них наклонились к куче, закинули большие куски на плечи и быстро пошли вдоль берега реки к своей деревне.

Жизнеголос

Шестая ночь. Мы у людей, которые стерегут броды на реке. Стивен называет их шамига и говорит, что о них упоминает в своем дневнике его отец. Странные трогательные похороны для двух юных любовников, которых мы нашли. Пугающе сексуальные. Их похоронили за рекой, в лесу, среди других могил. Каждый погребальный холм украшен спиралями, кругами и крестами; у мужчин и женщин разные узоры. Молодых людей положили в одной могиле, выпрямив тела и скрестив их руки на груди. К концу члена юноши привязали кусок тонкой веревки, другой конец которой обвили вокруг шеи, имитируя эрекцию. В лоно девушки вложили раскрашенный камень. Стивен уверен, что таким образом шамига обеспечивают им сексуальную активность в другом мире. Над могилой насыпали высокий холм.

Шамига – как и Гуивеннет – мифаго, племя из мифов и легенд. Так странно сознавать это. При жизни они стерегут броды на реке – и появляются там после смерти. Легенды утверждают, что, когда река разливается, они превращаются в камни брода. С шамига связано несколько рассказов, полностью забытых в наше время. Однако Стивен знает кусок одного такого рассказа, о девушке, которая вошла в реку, нырнула и превратилась в камень, чтобы помочь перейти вождю. Тот унес ее, и в результате она стала частью стены крепости.

Похоже, шамига не любят счастливых развязок. Я понял это позже, когда к нам пришла «жизнеголос». Это девушка, совсем еще подросток, полностью голая и выкрашенная в зеленый цвет. Очень волнующе. Со Стивеном что-то произошло, и он понимает все, что она говорит.

Вечером, после похорон, шамига устроили пир нашей олениной. Они разожгли большой костер и вокруг нас, футах в двадцати, поставили круг из факелов. Сами шамига собрались вокруг костра, больше мужчин, чем женщин, все в ярких туниках, юбках или коротких плащах; я заметил только четырех детей. Их хижины стоят на ровном месте, достаточно далеко от реки; грубые квадратные постройки с тонкими соломенными крышами, однако каркас сделан из очень твердого дерева. Судя по свалкам и остаткам старых зданий – и, конечно, кладбищу, – они живут здесь много сотен лет.

Оленина, зажаренная на вертеле и политая соусом из растений и диких слив, оказалась великолепна. Все пользовались заостренными раздвоенными ветками, похожими на вилки; очевидно, есть ими считается вежливым. Мясо с туловища, однако, рвали руками.

Пир закончился еще до наступления темноты. Я обнаружил, что горевавший человек был отцом девушки. Юноша оказался иншаном: из другого места. Мы по-прежнему объяснялись только знаками, но, похоже, нас уже не подозревали ни в чем плохом; ус гуериг объяснило все – это дело не наших рук. На вопросы о нашем происхождении мы ответили так, что озадачили всех взрослых; на короткое время они стали довольно подозрительными.

А потом внезапно наши хозяева изменились и возбужденно зашушукались в предчувствии чего-то приятного. Те из собравшихся, кто не глядел на меня и Китона с любезным любопытством, огляделись по сторонам, поискали глазами среди факелов, потом уставились на темный лес. Где-то неестественно крикнула птица, и все в восхищении закричали ей в ответ. Старейшина племени, которого звали Дариум, наклонился ко мне и прошептал:

– Кушар!

Я даже не заметил, как она оказалась среди нас; стройная фигурка, темный силуэт на фоне кольца горящих факелов. Она касалась уха, глаза и рта каждого взрослого, а некоторым давала маленькую изогнутую веточку; большинство почтительно держало их в руках, однако два-три шамига вырыли ямку у ног и похоронили подарок в ней.

Потом Кушар уселась на корточки рядом с нами и внимательно оглядела нас. Все ее тело и лицо – даже зубы! – были зелеными; только глаза окружали тонкие красные и черные круги, нарисованные охрой. И длинные, тщательно расчесанные волосы сохранили природный черный цвет. Очень тонкие руки и ноги, и очень маленькие груди – скорее пупырышки. И никаких волос на теле. Я чувствовал, что ей лет десять-двенадцать, но узнать, так ли это, было невозможно.

Она говорила с нами, мы отвечали по-английски. Ее темные глаза, сверкавшие в свете факелов, глядели больше на меня, чем на Китона, и палочку она дала мне. Я поцеловал Кушар, она засмеялась и нежно пожала мою руку.

Принесли два факела и воткнули по обе стороны от нее. Она уселась поудобнее, взглянула на меня и заговорила. Все шамига повернулись к нам. Девушка – ее действительно звали Кушар? или кушар означает жизнеголос? – закрыла глаза и заговорила, по-моему, лишь слегка громче, чем обычно.

Слова текли с ее языка, красивые, свистящие, непонятные. Китон недоуменно посмотрел на меня; я только пожал плечами. Прошла минута, и я прошептал:

– Мой отец мог понимать что-то…

Больше я не успел сказать ни слова: Дариум резко посмотрел на меня, наклонился ко мне и сердито вытянул руку. В значении жеста усомниться было невозможно: «Молчи!»

Кушар продолжала говорить с закрытыми глазами, не обращая ни на что внимания. И я начал понимать журчание реки, треск факелов и шелест страны леса. И едва не подпрыгнул, когда девочка сказала:

– Ус гуериг! Ус гуериг!

– Ус гуериг! – громко повторил я. – Расскажи мне о нем.

Глаза девочки открылись. Она перестала говорить, на ее лице отразилось изумление. Остальные шамига тоже были потрясены. Они заволновались и зашептались, а Дариум что-то громко раздраженно сказал.

– Прошу прощения, – тихо сказал я, в упор посмотрел на него, потом на девочку.

«…она рассказывает истории, закрыв глаза, чтобы улыбки или хмурые взгляды слушателей не «изменили вид» героев».

Эти слова из письма отца Уинн-Джонсу всплыли у меня в сознании. Я виновато спросил себя, не изменил ли я что-нибудь в критический момент, и что, если теперь история никогда не будет такой же.

Кушар продолжала глядеть на меня, ее нижняя губа слегка вздрагивала. Мне показалось, что в ее глазах на мгновение сверкнули слезы, но тут же ее взгляд опять прояснился. Китон молчал, но держал руку в кармане, в том самом, в котором носил пистолет.

– Теперь я знаю, кто ты, – сказала Кушар.

Я растерялся и не сразу сообразил, что сказать, но потом выдавил из себя:

– Я еще раз прошу прощения.

– И я, – сказала она. – Но ничего плохого не произошло. История не изменилась. Но я не сразу узнала тебя.

– Не уверен, что понимаю, о чем речь… – начал я.

Китон очень странно посмотрел на нас.

– Что ты не понимаешь? – спросил он.

– Что она имеет в виду…

Он нахмурился.

– Ты понимаешь ее слова?

Я изумленно посмотрел на него.

– А ты нет?

– Я не знаю язык.

Шамига зашипели – знак, что они требуют молчания и хотят дослушать окончание истории.

С точки зрения Китона, девушка изъяснялась на языке, на котором говорили в Британии за две тысячи лет до рождения Христа. Но я понимал ее. Не это ли имел в виду отец, когда писал о девочке с «отчетливыми медиумическими способностями»? И тем не менее, потрясенный установлением связи между нами, я перестал думать о том, что происходит. Тогда я не мог знать, какое огромное изменение произошло со мной, пока я сидел на берегу реки и слушал голос из прошлого.

– Я голос жизни этих людей, – сказала она и опять закрыла глаза. – Слушай молча. Жизнь не должна изменяться.

– Расскажи мне об ус гуериг, – попросил я.

– Сейчас жизнь Изгнанника не здесь. Я – голос только той жизни, которую вижу. Слушай!

«Изгнанник! Кристиан – Изгнанник».

И я замолчал, подчиняясь приказу, и только слушал поток историй.

Первый из ее рассказов я запомнил легко; другие уже стерлись из памяти: они мало что значили для меня и были невразумительны. Но последний меня потряс, потому что рассказывал как о Кристиане, так и о Гуивеннет.

Вот первая история:

Давным-давно, но на жизни этого народа, вождь Партолас снес с плеч голову своего брата, Диермадаса, и побежал обратно в свою каменную крепость. Началась упорная погоня. Сорок человек с копьями, сорок человек с мечами и еще сорок собак размером с оленя, но Партолас бежал впереди всех, держа в левой руке голову брата.

В тот день река разлилась и все шамига охотились, за исключением одной девушки, Свиторан, возлюбленной сына Диермадаса, Кимуса Сокольника. Свиторан вошла в воду и нырнула, чтобы помочь переправиться Партоласу. Она стала камнем, таким же гладким, как и все камни брода, а ее спина, поднимавшаяся из воды, была белой и чистой. Партолас ступил на нее и перепрыгнул на другой берег, потом повернулся и выхватил камень из воды.

Он побежал дальше, держа камень в правой руке, а голову в левой. В южной стене его крепости была большая дыра. И в тот день Свиторан стала частью крепости, заткнула собой дыру и преградила северным ветрам путь в дом Партоласа.

Кимус Сокольник созвал кланы своего туада, то есть земель, которыми владел, и предложил поклясться в верности ему, потому что Диермадас был мертв. Так они и сделали, после месяца переговоров. И тогда Кимус Сокольник повел их на осаду каменной крепости своего дяди.

И они осаждали ее семь лет.

Весь первый год Партолас стрелял из лука по собравшейся армии, стоявшей на равнине под крепостью. Во второй год Партолас стал метать в них копья. На третий год он наделал ножей из деревянных повозок и ими удерживал разъяренное войско. На четвертый год он перекидал весь скот и диких свиней, оставив лишь самое необходимое, чтобы не умереть с голоду. На пятый год, когда у него не осталось оружия, а запасы еды и воды почти кончились, он кинул армии на равнине жену и дочерей, и они разошлись на шесть сезонов. Потом он кинул своих сыновей, но Сокольник кинул их обратно, чем очень испугал Партоласа, ибо его сыновья стали похожи на ощипанных петухов со сломанными спинами. На седьмой год Партолас начал кидать камни из стены крепости. Каждый камень был тяжелее десяти человек, но Партолас кидал их к далекому горизонту. Наконец остались только маленькие клочки стены, защищавшие крепость от зимних ветров. Он не узнал длинный белый камень, который вытащил из реки, и бросил его в военного вождя Кимуса Сокольника, убив того на месте.

Свиторан снова стала человеком и заплакала над мертвым вождем.

– Тысячи людей умерли из-за дыры в стене, – сказала она. – И теперь появилась дыра у меня в груди. Должны ли мы убить еще тысячи, чтобы закрыть ее?

Вожди кланов обсудили ее слова и вернулись к реке, ибо настал сезон, когда из моря выплывает большая рыба. И сейчас это место в долине стали называть Иссага укитик, что означает там, где речная девушка остановила войну.

Она рассказывала историю, а шамига шептались и смеялись, впитывая каждую фразу, каждый образ. Мне эта история показалась не очень приятной. Почему они громко смеялись при описании преследования (восемьдесят человек и сорок собак) и каменной крепости и только улыбались, слушая о том, как Партолас бросал жену, дочерей и сыновей? (И кстати, что здесь вообще смешного? Конечно, Кушар слышала их смех!)

За этой историей последовали другие. Китон хмурился, слушая поток чужой речи, но покорно терпел. Истории оказались никак не связаны друг с другом, и большинство из них я забыл.

Кушар проговорила около часа и только потом, не переводя дыхания, рассказала об Изгнаннике, и я, как мог, записал эту историю, одновременно пытаясь найти в ней ключи к тайнам леса; тогда я не понимал, что история сама по себе содержит зерна правды о последней схватке между нами в самом сердце лесной страны. Меня ждал долгий далекий путь…

Давным-давно, но на жизни этого народа, Изгнанник пришел на пустой холм, окруженный камнями, стоящими вокруг магического места, которое называется Веруамбас. Изгнанник воткнул копье в землю, присел на корточки рядом с ним и много часов глядел на каменное место. За большим кругом – четыре сотни шагов в длину – собрались люди, а потом они спустились в ров глубиной в пять человеческих ростов, опоясывавший холм. Камни были животными, ранее бывшими людьми, и каждый имел своего камнеговорителя, шептавшего им просьбы и молитвы жрецов.

Вождь Обриагас послал на верхушку холма самого младшего из трех своих сыновей, который должен был изучить Изгнанника. Очень скоро юноша вернулся обратно, едва дыша и истекая кровью от большой раны на шее. Он сказал, что Изгнанник похож на дикого зверя, одетого в штаны и куртку из кожи медведя; на голове у него шлем из медвежьего черепа, а его сапоги сделаны из кожи и ясеня.

Тогда вождь послал на верхушку холма второго сына. Тот вернулся с ранами на лице и плечах. Он сказал, что Изгнанник носит сорок копий и семь щитов. На его поясе висят сморщенные безглазые головы пяти великих воинов, вождей своих народов. За холмом, невидимый снизу, находится лагерь с двадцатью воинами, великими героями, каждый из которых боится своего предводителя.

Тогда вождь послал на верхушку холма старшего сына. Тот вернулся, держа свою голову в руках, и, пока Изгнанник не загрохотал своим тяжелым щитом, голова успела рассказать о нем, очень кратко:

«Он не наш, не из нашего рода, не из нашей расы, не из нашей земли, не из нашего времени и не из любого времени, которое прожило наше племя. Его слова – не наши слова, а его металл пришел из таких глубин земли, что в них нет даже призраков; его животные – чудовища из темных мест; он говорит словами мертвецов, и в них нет смысла; у него нет жалости ни к кому; для него печаль – смех, любовь – ничто, а великие кланы нашего народа – стада баранов, предназначенные на убой. Он – жестокий ветер времени, и мы должны умереть или подчиниться ему, ибо никогда мы не станем с ним одного племени. Только один может убить его, но он еще далеко отсюда. Он – Изгнанник. Он съел три холма, выпил четыре реки и целый год проспал в долине, близкой к самой яркой звезде. Сейчас ему нужна сотня женщин и четыре сотни голов скота, и только тогда он уйдет из наших земель в свое странное королевство».

Вот тут Изгнанник загрохотал своим тяжелым военным щитом, и голова старшего брата заплакала, бросая отчаянные взгляды на ту, кого юноша любил. Потом привели дикую собаку и привязали голову к ее спине. Собака побежала к Изгнаннику, который вырвал из головы глаза и привязал череп к своему поясу.

Десять дней и ночей ходил Изгнанник по каменному святилищу, вне досягаемости стрел. Десять лучших воинов попытались поговорить с ним, и все вернулись обратно – плача, с головами в руках – только для того, чтобы попрощаться с женами и детьми. И десять раз дикие собаки отвозили наверх ужасные трофеи пришельца.

Волчьи камни в большом круге помазали кровью волков, и камнеговорители прошептали имена Гулгарос и Олгарог, великих волчьих богов, когда-то живших в диком лесу.

На оленьих камнях нарисовали изображения оленей, и камнеговорители призвали Мунноса и Клумуг, двух великих богов с сердцами людей.

А на великий камень вепря положили тело гигантского кабана, убившего десять человек, и его кровь смочила землю. Камнеговоритель этого камня, самый старый и мудрый из всех, призвал появиться великого Уршакама, появиться и уничтожить Изгнанника.

И на рассвете одиннадцатого дня встали кости пришельцев, которые стерегли ворота, и забегали они по болотистому лесу, громко крича. Восемь их было, призрачно-белых, и на них все еще была та одежда, в которой их принесли в жертву. И улетели они, превратившись в черных воронов, и оставили ворота без всякой охраны.

В то же мгновение из волчьих камней вышли великие призраки; огромные волки соскочили на землю, серые и жестокие, и перепрыгнули они через костры и глубокий ров. За ними на землю спрыгнули старые рогатые чудовища и поднялись на задние ноги. И они тоже прошли через дымящиеся костры, и от их криков леденела кровь. И поднялись они на холм, призрачные тени в холодном тумане. Но не сумели они убить Изгнанника и убежали обратно в призрачные пещеры, находящиеся в самом сердце земли.

И тогда через поры камня протиснулся огромный вепрь. Он заворчал, пробуя утренний воздух, и стал жадно лакать росу, покрывавшую дикие травы. Ростом он вдвое превосходил любого героя, а его клыки, длиной с руку человека, были острее, чем кинжал великого вождя. Увидел его Изгнанник и обежал круг, легко держа в руках копья и щиты. Потом побежал он к северным воротам круга.

И закричал Изгнанник впервые, и крик его пронесся через туман и холодный рассвет, ибо хотя стоял он на земле, дух Уршакама испугал его. Вставил он аметисты вместо глаз в череп старшего сына Обриагаса и послал голову обратно к святилищу, где жались племена в палатках из шкур животных. И потребовала голова их самое крепкое копье, их самого вкусного быка, только что убитого, их самый старый кувшин вина и самую прекрасную девушку. Тогда, поклялась голова, я уйду.

Послали племена все, что потребовал Изгнанник, но девушка – даже более прекрасная, чем легендарная Свиторан – вернулась, ибо назвал ее Изгнанник уродливой и отослал обратно. (Однако она не очень огорчилась.) Послали других, самых разных женщин, одна прекраснее другой, и всех их отверг Изгнанник.

Наконец юный воин-шаман, Эббрега, собрал веточки и сучья дуба, бузины и терновника и создал из них кости девушки. Он покрыл их плотью, состоящей из гнилых листьев и мусора из свинарников, а также помета зайца и овцы. Получившееся тело покрыл он чудно пахнувшими лесными цветами, голубыми, розовыми и белыми, по-настоящему прекрасными. Он вдохнул в нее жизнь, почерпнув любовь из своего сердца, и, когда она села перед ним, обнаженная и холодная, он надел на нее прекрасную белую тунику и расчесал ее рыжие волосы.

Увидели Обриагас и другие старейшины эту девушку и не смогли сказать ни слова, ибо никогда не видели они такой красоты. И назвали ее Муартан, что означает любовь, сделанная из страха. Но заплакала она, и только тогда Эббрега увидел творение рук своих и попытался оставить ее себе, но вмешался вождь, и девушку отдали. Пошла она к Изгнаннику и отдала ему лист дуба, сделанный из тонкой бронзы. И потерял Изгнанник разум и полюбил ее. То, что произошло с ними после этих событий, касается только жизни того народа. Достаточно сказать, что Эббрега никогда не переставал искать дитя, созданное его руками, и ищет до сих пор.

Кушар закончила рассказ и открыла глаза. Она улыбнулась мне и задвигалась, выбирая более удобное положение. Китон выглядел угрюмым; он сидел, положив голову на подбородок, и устало смотрел в никуда. Когда девочка перестала говорить, он посмотрел на меня и спросил:

– Все?

– Мне еще нужно записать историю, – ответил я. Я успел записать только первую треть, а потом образы, развертывающиеся перед моим мысленным взглядом, полностью заворожили меня. Китон заметил возбуждение в моем голосе, а девочка вскинула голову и озадаченно посмотрела на меня. И, конечно, увидела, как сильно подействовала на меня ее история.

Шамига потянулись в темноту. Для них вечер закончился. У меня, однако, понимание только возникло, и я постарался задержать Кушар.

Итак, Кристиан стал Изгнанником. Чужаком, не подчиняющимся никому, слишком сильным и чуждым для местных. Изгнанник – что-то совершенно ужасное для всего этого общества. И, конечно, есть разница между просто чужаками и Изгнанниками. Чужаки, пришедшие из других общин, нуждаются в помощи племени. Им можно помочь, их можно принести в жертву, как захочет племя. И, действительно, в истории Кушар есть кости пришельцев, которые стерегут ворота большого круга; безусловно, Эйвбери[19] в Уилтшире.

Но Изгнанник – совсем другое дело. Он пугает, потому что он непостижим, непонятен. Он использует незнакомое оружие; он говорит на совершенно чужом языке; он ведет себя иначе, не обращая внимания на обычаи; его понятия о любви и чести очень отличаются от привычных. И это, конечно, делает его безжалостным чужаком в глазах общины.

И Кристиан действительно стал безжалостным разрушителем.

Он забрал Гуивеннет только потому, что решил это сделать. Он больше не любит ее, и даже не желает уж так сильно, и все-таки он забрал ее. Что он там сказал? «Я позаботился о том, чтобы получить ее. Я охотился так долго, что позабыл о более тонких чувствах».

Завораживающая история, которую рассказала Кушар, включала много составных частей, и некоторые из них я узнал: девушка, сделанная из дикой природы и посланная, чтобы усмирить чудовище; символ в виде дубового листа, талисман, который и сейчас на мне; создатель девушки, неохотно расстающийся с ней; и сам Изгнанник, боящийся только духа вепря, Уршакама, то есть Урскумуга! И его желание взять дань в виде скота, вина и девушки и вернуться в «свое странное королевство». Безусловно, имеется в виду самое сердце райхоупского леса, в котором обосновался Кристиан.

Я спросил себя, что же было дальше? Возможно, этого я не узнаю никогда. Девочка-жизнеголос, похоже, рассказывает только воспоминания ее народа; события и истории, передающиеся из уст в уста и изменяющиеся вместе с каждым рассказчиком; вот почему они настаивают на молчании во время рассказа: они боятся, что правда ускользнет из-за реплик слушателей.

Скорее всего, из этой истории уже исчезло много правды. Говорящие головы… девушка, сделанная из навоза и цветов… возможно, все было намного проще: банда воинов из другой культуры угрожала общине Эйвбери, и от нее откупились скотом, вином и дочерью младшего вождя. Возможно. Но миф об Изгнаннике ужасал по-настоящему, а острая боязнь незнакомого и желание отгородиться от него глубоко укоренились в культуре шамига.

– Я охочусь на ус гуериг, – сказал я, и Кушар пожала плечами.

– Конечно. Это будет долгая и трудная погоня.

– Сколько дней назад он убил девушку?

– Два. Но, возможно, это сделал не сам Изгнанник. Он сейчас идет через дикий лес в Лавондисс, и воины охраняют его. Так что, возможно, ус гуериг опережает тебя где-то на неделю.

– Что такое Лавондисс?

– Страна за огнем, место, где души людей не привязаны ко времени.

– Шамига знают о вепреподобной твари? Урскумуге?

Кушар пожала плечами и зябко обняла себя тонкими руками.

– Зверь близко. Два дня назад его слышали в долине оленей, рядом с круглой башней, брохом[20].

Два дня назад Урскумуг уже был недалеко отсюда! Значит, Кристиан тоже недалеко. Чтобы он ни делал и куда бы ни направлялся, он совсем не так далеко от меня.

– Уршакам, – продолжала она, – был самым первым Изгнанником. Он странствовал по великим ледяным долинам; он видел, как высокие деревья растут из голой земли; он охраняет дикий лес от нашего народа, от того народа, который приходил в лес до нас, и от тех, кто придет после нас. Он вечен. Он ест силу земли и пьет свет солнца. Когда-то он был человеком, но его вместе с другими послали жить в ледяные долины этой земли. Магия превратила их в зверей. Магия сделала их бессмертными. Многие люди нашего народа умерли из-за гнева Уршакама и его родичей.

Какое-то мгновение я глядел на Кушар, потрясенный ее словами. Ледниковый период закончился за семь-восемь тысяч лет до возникновения ее народа (то есть до того, как в Уэссексе появилась культура раннего бронзового века). И тем не менее она знала о льде и возвращении льдов… Может ли память народа пережить такой долгий период? Сохранить рассказы о ледниках и новых лесах, о продвижении людей на север, через болота и замерзшие холмы?

Урскумуг. Первый Изгнанник. Что о нем писал отец в дневнике?

«Я страстно хочу найти первоначальный образ… Мне легенда об Урскумуге кажется очень древней; действительно, она проходит через весь неолит во второе тысячелетие до нашей эры, а может быть, и дальше. А Уинн-Джонс считает, что Урскумуг мог существовать даже до неолита».

К сожалению, даже жизнеголос шамига не могла расположить рассказы в правильном порядке. Она даже не рассказывала отцу об Уршакаме. Теперь мне стало ясно, что первоначальный мифаго, первый из легендарных характеров, так восхищавших отца, происходил прямиком из ледникового периода. В то холодное время он возник в умах охотников-собирателей с кремневым оружием, пока они пытались вновь обжиться в лесах, следуя за отступающим ледником на север и селясь в плодородных долинах, которые постепенно обнажались весной, длившейся многие поколения.

А потом, не говоря ни слова, Кушар ускользнула в темноту; оба факела погасли. Было уже поздно, и шамига пошли спать в свои низкие хижины, хотя некоторые из них притащили шкуры к костру и расположились около него. Китон и я установили нашу крошечную палатку и залезли внутрь.

Ночь прошла спокойно, только громко и недовольно кричала охотящаяся сова. Бесконечно журчала река, разбиваясь и плеща о камни брода, которые стерегли шамига.

А утром они все исчезли. Хижины опустели. Около могилы двух юных любовников рылась бездомная собака, а может быть, шакал. Костер еще дымился.

– Куда они подевались, черт побери? – прошептал Китон, пока мы стояли у реки и потягивались, вымыв лица. Они оставили нам несколько кусков мяса, аккуратно завернутого в тонкое полотно. Странный неожиданный уход! Деревня казалась домом общины, и некоторые из них должны были остаться. Река поднялась и покрыла камни брода. Китон поглядел на них и сказал:

– Мне кажется, что сегодня камней больше, чем вчера.

Я посмотрел в ту же сторону. Прав ли он? Река распухла от дождей где-нибудь выше по течению, и действительно ли камней стало в три раза больше, чем вчера?

– Чистое воображение, – сказал я, пожав плечами, и вскинул рюкзак на плечи.

– Не уверен, – ответил Китон и вслед за мной пошел по берегу реки в глубь лесной страны.

Заброшенные Места

Через два дня после ухода от шамига мы нашли разрушенную каменную башню, «брох», ту самую, которую сфотографировал Китон со своего самолета. Сильно заросшая мхом и колючим кустарником, она нависала над рекой. Мы затаились в подлеске и через просвет в кустах глядели на величественные серые стены и узкие окна, а также ползучие лозы, густо покрывавшие здание.

– Что ты думаешь? – спросил Китон. – Сторожевая башня? Викторианский каприз?

Верхушки у башни не было. Квадратная дверь, сделанная из тяжелых каменных блоков. Притолока украшена резьбой.

– Понятия не имею.

Мы подошли поближе и только тогда заметили, насколько земля изрыта и утоптана: безусловно, лошади. И еще остатки двух костров. И, самое убедительное, глубокие и широкие следы огромного зверя, поверх более старых.

– Они были здесь! – сказал я с бьющимся сердцем. Наконец-то я нашел материальные следы Кристиана! Он здесь задержался. И, судя по кострам, ушел отсюда дня два назад.

Внутри броха стоял сильный запах гари; здесь банда мародеров перековывала и чинила оружие. Свет из узких окон освещал мрачные стены; листва заменяла отсутствующую крышу. Но я ясно рассмотрел уголок, выделенный для Гуивеннет; здесь, быть может, висел ее плащ, на полу еще оставалась гнилая солома, на которой она спала. На грубых камнях этого варварского места я нашел две длинные блестящие волосинки; я отцепил их и замотал вокруг пальца. И в полутьме долго глядел на них, борясь с внезапной болью, пронзившей мою грудь.

– Ты только посмотри! – внезапно сказал Китон, и я подошел к низкому входу в брох. Переступив через переплетение шиповника и колючих лоз, я увидел, что он расчистил от растений притолоку, обнажив резьбу.

Оказалось, что там вырезана панорамная сцена: лес и огонь. С каждой стороны притолоки были изображены деревья, растущие из одного змееобразного корня, извивавшегося по камням. С корня свисали восемь безглазых человеческих голов. Деревья толпились вокруг центрального огня. Посреди огня стоял обнаженный человек; его тело уже стерлось, но лицо сохранилось. Из бедер торчал непропорционально огромный фаллос, а руки он поднял над головой, сжимая в них щит и меч.

– Геракл, – рискнул предположить Китон. – Как великан в Серн-Эббасе[21]. Ну, ты знаешь, фигура на склоне холма.

Хорошая догадка, не хуже любой другой.

Поначалу я считал, что брох был построен тысячи лет назад, и лес постепенно поглотил его, как и Оук Лодж. Но потом вспомнил, что мы зашли очень далеко в этот странный ландшафт, до опушки леса очень много миль, намного больше, чем физически возможно; как могли руки людей построить брох? Конечно, оставалась возможность, что лес, распространяясь, вызвал искажение времени…

Но тут заговорил Китон, и я понял, что он прав:

– Все это здание – мифаго. И тем не менее для меня эти слова ничего не значат…

Заброшенный брох. Разрушенная каменная башня, запечатлевшаяся в сознании человека, жившего под соломенной крышей в жалкой хижине с плетеными стенами, обмазанными грязью. Единственное возможное объяснение.

И действительно, брох отмечал границу странного призрачного ландшафта из легендарных заброшенных строений.

Лес остался тем же, но, идя по звериным тропам и переваливая через гребни невысоких холмов, мы часто видели стены и сады таких же заброшенных и разрушенных зданий. Мы увидели и затейливый остроконечный дом, с пустыми окнами и провалившейся крышей. Судя по изысканному дизайну, он относился ко времени Тюдоров[22]; его стены покрывал зеленый мох, перекрытия сгнили и обрушились. В саду стояли статуи, похожие на белые мраморные призраки; они глядели на нас лицами, обвитыми плющом и дикими розами, тянули к нам руки и показывали на нас пальцами.

В одном месте лес слегка изменился, стал темнее и глуше. Появились сосны; они сменили лиственные деревья и полностью покрыли склоны холмов.

Воздух стал другим, наполнился острым запахом смолы. Мы подошли к высокому деревянному дому с блестящей черепичной крышей и с окнами, закрытыми ставнями. Огромный волк лежал на поляне перед дверью: пустой сад, никакой травы, только сосновая хвоя, сухая, как кость. Волк учуял нас, вскочил на ноги, поднял морду к небу и оглушительно, по-охотничьи, завыл.

Мы быстро вернулись в сосновый лес и пошли обратно, в лиственный, подальше от старой германской стоянки.

Иногда листва редела и подлесок становился настолько плотным, что двигаться через него становилось невозможно; в таких случаях приходилось обходить непролазный кустарник, стараясь не потерять нужного направления.

В чаще мы нередко видели гниющую солому и плетеные обмазанные стены; иногда из развалин торчали тяжелые столбы или каменные колонны, принадлежавшие непонятной культуре. Мы глядели на хорошо спрятанные поляны и видели под травяным покрывалом остатки костров, кости оленей и овец, целые стоянки в темном лесу, к тому же используемые, судя по острому запаху золы.

Только к концу дня мы вынырнули из леса и увидели самое потрясающее и запоминающееся из этих сооружений-мифаго. Уже издали, через поредевший лес, мы увидели высокие башни и зубчатые стены из темных нависающих камней.

Да, это был замок из самых диких фантазий эльфов, мрачная огромная крепость времен крестоносцев, когда рыцари казались скорее романтичными, чем жестокими. Двенадцатое столетие или, возможно, одиннадцатое. Какая разница. Эта крепость – мифаго крепости – происходила из времен после разграбления великих Замков, когда многие из них были разрушены и некоторые затерялись в самых далеких лесах Европы. Земля вокруг замка была покрыта густой травой, и на ней паслось небольшое стадо костлявых серых овец. Когда мы вышли из леса и пошли к стоячей воде рва, животные разбежались со злым блеянием.

Солнце стояло низко. Мы вошли в тень огромных стен и начали медленно обходить замок, стараясь держаться подальше от предательского склона, ограждавшего ров. Когда-то из высоких узких окон лучники стреляли по осаждавшей крепость армии. Вспомнив об этом, мы вернулись обратно в кусты. Впрочем, мы уже увидели достаточно: не было ни малейшего признака присутствия человека внутри или снаружи форта.

Остановившись, мы посмотрели на самую высокую из смотровых башен. Заточе́нные в них девушки из легенд, вроде Рапунцель, бросали вниз свои золотые волосы, образуя веревку, по которой поднимались галантные рыцари.

– Очень больно, никаких сомнений, – заметил Китон. Мы засмеялись и пошли дальше, на солнце. Очень скоро мы вышли к воротам. Подъемный мост был поднят, хотя он выглядел гнилым и ненадежным.

Китон хотел заглянуть внутрь, но меня терзали смутные опасения. А потом я увидел веревки, свисавшие с двух зубцов стены. И Китон одновременно увидел остатки костра на берегу, очевидно, служившем пастбищем для овец. Мы оглянулись: на траве отчетливо выделялись следы копыт.

Кристиан, конечно. Значит, мы идем за ним. Он опередил нас и забрался по стенам в замок, чтобы ограбить его.

Или?

Во рву, лицом вниз, плавал человек, точнее, обнаженный труп человека. Не сразу, но я узнал его. Темные волосы и бледные ягодицы, вымазанные зеленоватым илом. Тонкая красная полоска на спине, похожая на бледно-розовую водоросль – рана, пославшая ястреба навстречу его судьбе.

Я едва успел подавить дрожь испуга, овладевшую мной при виде мертвеца, как услышал движение за подъемным мостом.

– Лошадь, – сказал Китон.

Я тоже услышал ржание и кивнул.

– Предлагаю стратегическое отступление, – сказал я.

Но Китон колебался, глядя на деревянные ворота.

– Гарри, идем…

– Нет. Подожди… Я бы хотел заглянуть внутрь.

Но как только он сделал шаг к мосту, одновременно глядя на щели для стрел над воротами, раздался звук трескающегося дерева и веревки моста натянулись от напряжения. Огромный мост пошел вниз. Он ударился о берег в нескольких дюймах от вздрогнувшего Китона; земля содрогнулась, и я прикусил язык.

– Иисус Христос! – только и успел сказать Китон и попятился ко мне, на ходу нащупывая револьвер. В высоких воротах появилась фигура верхом на коне. Рыцарь послал коня вперед, одновременно опустив короткое копье, на котором развевался синий флажок.

Мы повернулись и изо всех сил побежали к лесу. Жеребец скакал галопом за нами, громко ударяя копытами по твердой земле. Рыцарь что-то громко и зло кричал, знакомые, хотя и бессмысленные слова, с намеком на французский. Я успел заметить, что у него светлые волосы, тонкая борода и темная повязка на голове; к седлу приторочен тяжелый шлем. Его наряд завершали кольчуга и темные кожаные бриджи. Конь, совершенно черный, с тремя белыми подковами, был украшен самой простой красной сбруей: поводья через шею, на бока свисает узорчатый чепрак[23].

«Три белых – для смерти!» Стишок Гуивеннет вернулся ко мне с ошеломляющей силой.

Лошадь фыркала, тяжело била копытами по твердому дерну и приближалась с каждым скачком. Рыцарь погонял ее и заставлял скакать еще быстрее. Кольчуга звенела, блестящий шлем громко бился о металлическую часть седла. Мы побежали еще быстрее, ища спасения в лесу. Оглянувшись, я заметил, что он слегка отклонился влево и опустил копье еще ниже, готовясь вздернуть его вверх после того, как пронзит им кого-нибудь из нас.

Но мы нырнули в колючий подлесок за секунды до того, как копье могло достать нас. Он, не сдаваясь, заставил коня войти в лес, низко свесился с холки и так поехал дальше, держа копье у бока животного. Китон и я осторожно кружили, скрываясь за кустами и деревьями и стараясь не попадаться ему на глаза.

Несколько минут он носился взад-вперед по кустам, потом спрыгнул на землю.

Только тут я понял, насколько он велик: по меньшей мере шесть с половиной футов ростом! Выхватив огромный двуручный меч, он стал махать им, прокладывая путь через кусты и ругаясь на псевдофранцузском.

– Какая чертова муха укусила его? – пробормотал Китон, стоявший в нескольких футах от него, и рыцарь услышал. Он посмотрел в нашу сторону, увидел нас и побежал к нам; лучи солнца вспыхивали на его кольчуге.

А потом я услышал звук выстрела. Но стрелял не Китон. Странный приглушенный звук, и влажный воздух внезапно наполнился едким запахом серы. Рыцарь отпрыгнул назад, но не упал. И с изумлением посмотрел направо, держась за плечо, в которое ударила пуля. Я тоже посмотрел туда. Там мелькнула призрачная фигура человека, того самого роялиста, который стрелял в меня у мельничного пруда. Он лихорадочно перезаряжал свое тяжелое кремневое ружье.

– Неужели тот самый? Не может быть! – громко сказал я, и мифаго повернулся ко мне и улыбнулся. Быть может, это была другая версия, но тип тот же самый, никаких сомнений.

Рыцарь вышел из леса и подозвал коня. Он снял с него сбрую, потом, шлепнув по лошадиному заду широким клинком, дал лошади свободу.

Роялист исчез во тьме леса. Совсем недавно он пытался убить меня. А сейчас спас от неминуемой смерти. Неужели он следует за мной? Жуткая мысль!

В это мгновение Китон указал на ту часть лесной страны, из которой мы впервые увидели замок. Там стояла фигура, одетая в доспехи; в угасающем свете дня она отливала зеленым. На нас глядело призрачное костистое лицо. Скорее всего, она следовала за нами после нашей встречи на Каменном водопаде.

Взволнованный третьим привидением, Китон повел меня в зеленый лес, следуя тем же направлением, что и раньше. И очень скоро огромная крепость исчезла из виду, и мы не слышали никакого шума преследования.

* * *

На четвертый день после ухода от шамига мы нашли дорогу. Утром Китон и я разделились в поисках пути через густую чащу: тропы вепря или оленя, да хоть зайца, лишь бы полегче. Слева от нас шумела река, вливаясь в узкое горлышко; берег был совершенно непроходимым.

Внезапно Китон закричал, скорее удивленно, и я не испугался. Продравшись к нему через кусты ежевики и терновник, я обнаружил, что он стоит на дороге из прогнивших кирпичей, шириной футов в пятнадцать, со сточными канавами с каждой стороны. Деревья образовали над ней что-то вроде арки, лиственный туннель, через свод которого сочился солнечный свет.

– Боже мой! – воскликнул я, и Китон, стоявший посреди этой невероятной дороги, согласился со мной. Положив на землю рюкзак, он стоял, отдыхая, опустив руки.

– Римляне, мне кажется, – сказал он. Еще одно предположение, в этом случае хорошее.

Мы пошли по дороге, наслаждаясь свободой движения после многих часов блуждания по лесу. Вокруг нас пронзительно пели птицы, в ясном воздухе жужжали насекомые.

Китон был склонен считать дорогу настоящей структурой, когда-то поглощенной лесом, но, по-моему, для этого мы находились слишком глубоко.

Тогда зачем она нужна? У меня, например, никогда не было фантазий о затерявшихся в лесу дорогах.

Но все это работало совсем не так. Когда-то загадочная дорога, ведущая за пределы известной людям земли, могла быть сильным мифообразом; за столетия он исчез, но я все еще помню, как мои бабушка с дедушкой рассказывали о «дорогах фейри», которые можно видеть в некоторые ночи.

Через несколько сотен ярдов Китон остановился и указал на странные тотемы, стоявшие по сторонам полуразрушенной дороги. Подлесок почти скрывал их из виду; я счистил листья с одного из них и вздрогнул от отвращения: меня приветствовала гниющая человеческая голова, насаженная на три заостренных кола; из открытого рта торчали длинные звериные клыки. Китон, находившийся на другой стороне дороги, зажал нос, спасаясь от запаха гниения.

– Женщина, – сказал он. – По-моему, нас предупреждают.

Предупрежденные или нет, мы пошли дальше. Быть может, чистое воображение, но деревья вокруг объяла тишина. По ветвям кто-то бегал, но ни единой птичьей трели.

Мы замечали и другие тотемы. Иногда они висели на нижних ветвях дерева, иногда были привязаны к кустам. Мы видели маленькие тряпочные мешочки, чаще всего разноцветные, с грубо нарисованными на них руками, ногами и головой. Иногда они были проколоты костями и ногтями, так что все эти подношения наводили на мысль о колдовстве.

Мы прошли под кирпичной аркой, перебрались через мертвое дерево, лежавшее сразу за ней, и оказались в разрушенном саду: из травы поднимались статуи и колонны; колючий терновник, кусты ежевики и дикие цветы исчезли. Прямо перед нами находилась римская вилла.

Красная черепичная крыша частично обрушилась. Стены, когда-то белые, потемнели от времени и стихии. Входная дверь была открыта, и мы вошли в это холодное мрачное место. Кое-где мраморный мозаичный пол сохранился, и мы увидели искусно сделанные изображения животных и богов, а также сцены охоты и деревенской жизни. Мы осторожно шли по ним. Много мраморных плит уже обрушилось в гипокауст[24].

Мы обошли всю виллу и оглядели баню с тремя глубокими бассейнами, все еще облицованную мрамором. В двух комнатах на стенах сохранились изображения: строгие и идеально ухоженные лица пожилой пары римлян взглянули на нас… однако горло каждого из них проткнул варварский меч, пробивший стену.

В главной комнате на мраморном полу мы нашли следы нескольких костров и обуглившиеся, обглоданные кости животных, брошенные в яму в углу. Холодные костры, горевшие давным-давно…

Мы решили остаться здесь на ночь, а не втискивать нашу маленькую палатку между населенными бесчисленными насекомыми деревьями. Но оба нервничали, зная, что собираемся переночевать в здании, созданном страхом или надеждой другой эпохи.

Кстати, вилла была в некотором смысле эквивалентом броха и огромного замка, чьи стены мы обогнули пару дней назад. Заброшенное загадочное место, о котором, без сомнения, рассказывали истории. Но какой расе принадлежала она? Быть может, это конец римской мечты, и в вилле жили последние римляне? Легионы ушли из Британии в начале пятого века, оставив тысячи жителей беззащитными перед нападениями вторгшихся в страну англосаксов. Связана ли вилла с римско-британским мифом о выживании? Или это мечта какого-нибудь сакса – место, в котором спрятано золото или по которому бродят призраки легионов? В котором надо искать или которого надо бояться? Мы с Китоном только боялись.

Мы развели маленький костер из дерева, которое нашли в остатках отопительной системы. И как только стемнело, запах нашего костра – или жареного мяса – привлек нежданных гостей.

Я первым услышал его – невидимое движение в бане, за которым последовал предостерегающий шепот. Потом наступила тишина. Китон вскочил на ноги и вынул револьвер. Я подошел к коридору, ведшему из нашей комнаты в баню, и осветил маленьким факелом незваных гостей.

Они вздрогнули, но не испугались и, слегка прикрыв глаза, посмотрели на меня из-за круга света. Крепкий высокий мужчина. И женщина, тоже высокая, с маленьким узелком в руках. Рядом с ними застыл мальчик с ничего не выражавшим лицом.

Мужчина заговорил со мной. Вроде бы по-немецки. Я заметил, что его левая рука лежала на головке длинного, вложенного в ножны меча. Потом женщина улыбнулась, тоже что-то сказала, и напряжение исчезло.

Я привел их в нашу комнату. Китон подбросил в костер сучьев и начал жарить новые куски мяса, которое мы принесли с собой. Наши гости уселись вокруг костра и поглядывали то на нас, то на еду, то на комнату.

Они были, по-видимому, саксами. Мужчина носил тяжелую шерстяную одежду и подвязывал штаны и мешковатую рубашку кожаными тесемками. И еще на нем был большой меховой плащ. Свои длинные светлые волосы он заплетал в две косы. Женщина, тоже белокурая, носила свободную клетчатую тунику, перевязанную на талии; лицо бледное, но достаточно привлекательное, несмотря на морщинки вокруг глаз, свидетельства напряженной жизни и тяжелых испытаний. Мальчик, миниатюрная копия отца, сидел молча и только глядел в огонь.

Поев, они поблагодарили нас и представились: мужчину звали Эальдвулф, женщину – Эггверда, мальчика – Хортиг. Было ясно, что они опасались виллы, а мы их полностью озадачили. Несколько минут я пытался объяснить им, жестами, что мы исследуем лес, но безуспешно; Эггверда только недоуменно глядела на меня.

Наконец она сказала что-то вроде Раддич, и Эальдвулф выдохнул, на его суровом лице засветилось понимание.

Он спросил меня, повторив загадочное слово. Я пожал плечами – не понимаю.

Он сказал другое слово. Или слова. Элхемпа. Показал на меня и повторил Раддич.

Потом сделал рукой жест, как будто преследует кого-то. Быть может, он спрашивает, не преследую ли я кого-нибудь? Я энергично кивнул.

– Да! – И добавил. – Йа!

– Раддич, – выдохнула и Эггверда, потом пересела ко мне поближе, вытянула руку – над огнем! – и коснулась меня.

– В тебе есть что-то особенное, – заметил Китон. – По меньшей мере для этих людей. И для шамига.

Женщина потянулась к своему узелку. Маленький Хортиг заныл и отполз прочь, испуганно глядя на сверток. Эггверда развернула узелок и положила его содержимое рядом с собой; я сам смутился, когда разглядел его получше в колеблющемся свете огня.

Эггверда несла, завернув как ребенка, мумифицированную руку мужчины, отрезанную по локоть. Длинные сильные пальцы; на среднем надет блестящий красный камень. В том же свертке оказался стальной кинжал с обломанным лезвием; судя по украшенной драгоценными камнями рукоятке, оно было частью какого-то церемониального оружия.

– Эльфрик, – печально сказала она, нежно положив ладонь на мертвую руку. Мужчина, Эальдвулф, повторил ее жест. Потом Эггверда опять завязала отвратительную реликвию. Мальчик что-то промычал, и только тут я сообразил, что он нем и совершенно глух. Однако, судя по сверкающим глазам, он все понимал; достаточно жутко.

Кто они такие?

Я сидел и смотрел на них. Кто они? Из какого исторического периода? Скорее всего, из пятого века после рождения Христа, самое начало проникновения германцев в Британию. Иначе не объяснить римскую виллу. К шестому веку лес и оползни поглотили большую часть остатков римских строений.

Я не мог понять, что они из себя представляют, но, значит, в какое-то время существовала легенда о странной семье, немом сыне, муже и его жене, несущих драгоценную реликвию короля или воина и ищущих что-то, быть может, развязки их рассказа.

Я не помнил никакой истории об Эльфрике. Легенда стерлась из письменных источников; со временем она исчезла и из устной традиции. И осталась только в подсознании.

Саксы ничего не значили для меня, но, как заметил Китон, я что-то значил для них. Как если бы… как если бы они знали меня или, по меньшей мере, знали обо мне.

Эальдвулф опять заговорил, царапая что-то на мраморе. Вскоре я начал понимать, что он хочет начертить карту, и дал ему листок бумаги и карандаш из маленького запаса, который нес с собой. И тогда я увидел, что он хотел изобразить. Он отметил виллу и дорогу, и далекий изгиб говорливого ручья, ставшего огромной рекой, текущей через всю лесную страну. Похоже, что впереди находилось горлышко с отвесными лесистыми берегами, после которого река текла по дну узкого ущелья.

– Фрейя, – сказал Эальдвулф и показал, что я должен идти вдоль реки. Он поглядел на меня, в поисках знаков понимания, и повторил: – Фрейя! Дриштан!

Я пожал плечами, показывая, что ничего не понял. Эальдвулф огорченно вздохнул и посмотрел на Эггверду.

– Фрейя, – сказала та и забавно замахала руками. – Дриштан.

– Прошу прощения. Не знаю ни слова по-саксонски.

– Ведсан, – сказала она и попыталась еще как-то высказать свою мысль, но потом пожала плечами и сдалась.

Я спросил, что находится за горлышком. Похоже, Эальдвулф понял вопрос. Он нарисовал пламя, показал на наш маленький костер и развел руки: дескать, гигантское. Похоже, он не хотел, чтобы я шел туда.

– Элхемпа, – сказал он и проткнул огонь. Посмотрел на меня, и опять проткнул. – Феор буенд. Элхемпа. – Он покачал головой и коснулся моей груди.

– Раддич. Фрейа. Е. Е! – Он указал на карте место, недалеко от ближайшей точки перехода через горлышко реки.

– Мне кажется, – тихо сказал Китон, – что он говорит… родич.

– Родич?

– Раддич. Родич. – Китон посмотрел на меня. – По-моему, вполне возможно.

– Тогда Элхемпа, наверно, Изгнанник.

– Да. Отверженный. Вполне вероятно. Твой брат направляется в огонь, но Эальдвулф хочет, чтобы ты не пересекал реку и нашел Фрейю.

– Которую…

– …Эггверда назвала ведсан, – заметил Китон. – Быть может, ведьма. Та, кто ведает. Хотя нет никакой гарантии, что они имели в виду именно это…

С некоторыми трудностями я спросил Эальдвулфа об Элхемпа, и он стал показывать руками, как убивает, сжигает и разрубает на части. Сомнений не осталось. Кристиан. Он грабит и убивает, идя через лес; повсюду его знают и боятся.

Но, похоже, у Эальдвулфа появилась новая надежда. Я. Мне на память пришли слова малышки Кушар: «Теперь я знаю, кто ты. Но ничего плохого не произошло. История не изменилась. Но я не сразу узнала тебя».

– Они ждали тебя, – сказал Китон. – Они знают тебя.

– Откуда?

– Возможно, шамига послали слово. А возможно, сам Кристиан рассказал о тебе.

– Важно то, что они знают – я здесь. Но откуда такая радость? Неужели они думают, что я смогу управлять Кристианом? – Я машинально коснулся шеи; шрамы от веревки еще чувствовались. – Тогда они ошибаются.

– Тогда почему ты идешь за ним? – тихо спросил Китон.

– Чтобы убить его и освободить Гуивеннет, – не думая, ответил я.

Китон засмеялся.

– Надеюсь, ты сможешь это проделать.

Я очень устал, но присутствие огромного сакса слегка нервировало. Тем не менее Эальдвулф был тверд как адамант: Китон и я должны спать. Он показал жестом и повторил пару раз «Пать! Пать!», достаточно ясно.

– Пать! Их вилла где о’там!

– Я постерегу вас, – усмехнулся Китон. – Очень легко понять, как только схватишь ритм.

Эггверда подошла к нам, расстелила свой плащ и свернулась клубочком. Эальдвулф подошел к открытой двери и вышел наружу. Вынув длинный меч, он воткнул его в землю и присел на корточки так, что его колени оказались по разные стороны от блестящего лезвия.

И в таком положении он стерег нас всю ночь. К утру роса промочила насквозь его одежду и бороду. Услышав, что я зашевелился, он встал на ноги, вернулся в комнату и стряхнул воду с одежды. Потом вытащил мой меч из кожаных ножен. Нахмурясь, он внимательно осмотрел кельтскую игрушку и сравнил с собственным стальным клинком. Мой меч, слегка искривленный и сужавшийся к концу, был ровно наполовину меньше оружия Эальдвулфа. Он с сомнением тряхнул головой, потом ударил одним мечом по другому и, похоже, передумал. Взвесив подарок Магидиона в руке, он дважды ударил им по воздуху и одобрительно кивнул.

Гортанно повторив совет следовать вдоль реки и даже не думать преследовать Изгнанника, он и Эггверда исчезли. Их немой несчастный сын шел перед ними, колотя рукой по мокрым папоротникам, в изобилии росшим в заброшенном саду.

Китон и я позавтракали, то есть протолкнули в себя пригоршню смоченного водой овса. Каким-то образом этот простой ритуал – если забыть о времени, потраченном на еду и разговор, – поднял нам настроение.

Мы вернулись на римскую дорогу и нашли место, где начиналась естественная тропинка через густую чащу. Я не совсем представлял себе, куда мы идем, но если говорливый ручей действительно изгибается, как на карте Эальдвулфа, то скоро мы должны пересечься с ним.

Вчера мы не видели никаких следов Кристиана, похоже, мы сбились с его пути. Я, однако, надеялся, что мы найдем место, где он переправился через реку. Для этого мы разделимся и исследуем говорливый ручей в обоих направлениях.

– Значит, ты не собираешься следовать совету саксов? – спросил Китон.

– Я хочу спасти Гуивеннет, а не помочь суеверным язычникам. Я уверен, что он хочет добра, но я не могу позволить Кристиану настолько опередить меня…

И тут я вспомнил дневник отца:

«…я путешествовал девяносто дней, но в Оук Лодже прошло всего две недели…»

И Кристиан, всегда Кристиан, и потрясение, когда я увидел его чуть ли не стариком.

«…последние пятнадцать лет я хотел бы знать о тебе, слышать тебя…»

А его не было всего год!

Каждый день, который выигрывал Кристиан, мог быть неделей, а то и месяцем. Возможно, в самой середине леса, за огнем – сердцем страны, которое Кушар называла Лавондисс – находилось место, где время вообще не имело значения. Когда брат пересечет линию, он окажется очень далеко от меня, в стране настолько чужой мне, как… как Лондон для Кушар. И последняя надежда найти его исчезнет.

Эта мысль будоражила меня. И страшила. Она явилась незваной на поверхности сознания, как если бы ее посеяли и она ждала момента, чтобы взойти. Я вспомнил, как описывала Лавондисс Кушар:

«…место, где души людей не привязаны ко времени».

Я представил себе Кристиана, странствующего по стране бесконечного времени, и по спине пробежала холодная дрожь: я прав. Нельзя терять ни часа, ни даже секунды…

Некромант

Вскоре мы пересекли границу между двумя зонами лесной страны. Стало светлее, мы оказались на широкой и светлой прогалине. Высокая трава, мокрая от росы и липкая из-за покрывавшей ее паутины, сверкала на солнце и трепетала под легким ветром.

Посреди поляны стояло внушительное дерево, конский каштан; его плотная листва склонялась почти до земли.

Однако дальняя сторона дерева, ужасающе уродливая, кишела паразитами. Листва была гнилой и коричневой; ветки душила сеть из лиан и ползучих лоз, протянувшаяся через поляну к лесу.

Временами дерево вздрагивало, как бы корчась от боли, вызванной высасывающей из нее все соки сетью. Сама земля под ним была переплетением корней, вьюнков и странных липких выступов, похожих на щупальца, поднимавшихся в воздух и искавших жертву.

Конский каштан появился в Британии не так давно, всего несколько сотен лет назад. Китон сказал, что, скорее всего, мы вышли из средневекового леса и вошли в более первобытный. И действительно, вскоре он заметил, что стало больше орешника, вязов, дубов и ясеней, а высоченные буки почти исчезли.

Мы оба почувствовали более тяжелую, давящую атмосферу этого леса. И воздух стал более прогорклым и насыщенным, пахло гнилыми листьями и пометом животных. Птицы пели более приглушенно, а листва колыхалась под ветром, которого мы не чувствовали.

Подлесок стал намного темнее, и лучи солнца, пробивавшиеся через плотный лиственный полог, превращались в сверкающие желтые столбы, призрачный свет которых выхватывал из полутьмы мокрые листья и сияющую кору; мне казалось, что вокруг находятся молчаливые фигуры, пристально разглядывающие нас.

Повсюду мы видели гниющие стволы деревьев. Некоторые еще стояли, опираясь на соседей, но большинство, покрытые мхом и лишайником, лежали на земле; по ним бегали насекомые.

Час за часом мы шли по этим бесконечным сумеркам.

Начался дождь. И без того слабый свет исчез полностью; в сгустившейся мгле мы устало тащились через мокрый подлесок. Наконец дождь прекратился и вернулся испещренный пятнами свет, но с деревьев еще капало, очень неприятно.

Какое-то время мы слышали шум реки, даже не зная об этом. Внезапно Китон, шедший впереди, остановился и, нахмурясь, повернулся ко мне:

– Слышишь?

Тогда и я услышал далекое журчание говорливого ручья. В шуме воды было что-то странное, как если бы гулкий звук доносился издалека.

– Река, – сказал я, но Китон раздраженно махнул головой.

– Нет. Не река… голоса.

Я подошел к нему, и несколько секунд мы стояли молча.

Да, точно! Звук мужского голоса, такой же гулкий, за ним недовольное ржание лошади и далекий грохот камней, падающих с откоса.

– Кристиан! – крикнул я и побежал. Китон, спотыкаясь, последовал за мной; мы пролетели через кусты, пропетляли между сгрудившимися деревьями и, яростно работая посохами, стали прорываться сквозь заросли кустарника, преграждавшие путь.

Наконец лес поредел, и я увидел перед собой свет – туманный, зеленый и трудно различимый. Я побежал, рюкзак молотил меня по спине. Наконец я вырвался из уже светлого леса… и только отчаянный прыжок вправо спас мою жизнь: я сумел ухватиться за сучковатый корень и не полетел вниз головой в ущелье, внезапно возникшее передо мной.

Китон бежал за мной. Я подтянулся и оказался на земле как раз вовремя, чтобы успеть схватить его и не дать улететь в пропасть. Только тогда он сообразил, что земля кончилась и мы находимся на самом краю отвесного обрыва; в полумиле под нами текла сверкающая лента реки.

Мы бросились обратно и только потом решились подойти поближе к обрыву. Пути вниз не было. На противоположном склоне ущелья, далеко не таком крутом, росло достаточно много деревьев, рябин и дубов, отчаянно цеплявшихся за каждую трещину и скальную полку. На вершине склона продолжался густой лес.

И опять я услышал далекий гулкий голос. На этот раз, обыскав взглядом дальний склон горлышка, я увидел что-то движущееся. Камни скользили и летели вниз через прильнувший к склону кустарник и с плеском падали в реку.

Появился человек, ведя упирающуюся лошадь; он тащил несчастное животное по невероятно узкой тропинке.

За лошадью появились другие фигуры, одетые в кожу и доспехи, сверкавшие на солнце. Они тоже тащили и толкали несколько недовольных вьючных лошадей. Потом на ту же скальную полку медленно втащили тележку, и тут ее колесо соскользнуло с тропы и зависло над пропастью. Люди засуетились, мы услышали громкие крики и приказы.

Я глядел на них и постепенно пришел к выводу, что эта нестройная колонна воинов поднимается на склон. Внезапно появился громадный, завернутый в плащ Кристиан, ведя за собой лошадь с черной сбруей. На холке коня сгорбилась маленькая фигурка, похоже женская. Быть может, меня обмануло воображение, но мне показалось, что солнце сверкнуло на ее рыжих волосах.

И я, не успев подумать о последствиях, проревел:

– Крис!

Вся колонна остановилась и глядела на меня, пока мой голос метался между склонами пропасти, постепенно затихая. Китон беспомощно вздохнул.

– Все-таки ты выдал нас, – пробормотал он.

– Он должен знать, что я иду за ним, – возразил я, но смутился. Действительно, теперь мы потеряли преимущество внезапности. – Надо найти путь вниз, – сказал я и пошел через подлесок параллельно обрыву.

Китон на мгновение удержал меня и молча указал на ту сторону. Четыре или пять фигур скользили вниз с крутой скальной полки.

– Ястребы, – сказал Китон. – Я насчитал шесть. Да, шесть. Вон, смотри!

Маленький отряд быстро спускался; воины держали оружие в руках, все время хватаясь за деревья и кусты и балансируя на предательски скользком склоне.

На этот раз Китон последовал за мной, и мы помчались через лес у края обрыва, стараясь не споткнуться о камни или невидимые корни.

Где же этот чертов спуск?

Минуты шли, мое разочарование росло. Ястребы опустились ниже и пропали из виду. Они будут у реки через час и, скорее всего, там будут ждать нас. Мы должны опередить их.

Я был так занят поисками признаков пути, по которому спустился мой брат, что несколько секунд не замечал колыхающуюся темную фигуру, перегородившую мне дорогу.

Быстро и неожиданно поднявшись на ноги, он так мощно выдохнул, что воздух задрожал и раздалось оглушительное шипение, а его вонь могла запросто убить. Китон наткнулся на меня, от ужаса закричал и метнулся обратно.

Урскумуг раскачивался из стороны в сторону, его рот двигался, искаженное белое лицо человека, которого я так боялся, корчилось и ухмылялось над его кабаньим рылом. В руке он держал копье, сделанное, наверно, из целого ствола дерева.

Китон уже исчез в подлеске, и я неслышно последовал за ним. На мгновение мне показалось, что огромный вепреподобный монстр не заметил нас, но он услышал мои шаги и начал охоту. Он запетлял между деревьями, как и раньше, удивительно быстро и целеустремленно. Китон помчался в одном направлении, я – в другом. Урскумуг остановился, вздернул голову и прислушался. Его грудь поднималась и опускалась, острые волоски на теле стояли дыбом; он поворачивал голову то в одну сторону, то в другую сторону, заставляя шуршать корону из острых шипов. В полутьме кончики его клыков казались светящимися точками. Прислушиваясь, он отломал ветку от дерева, которым пробивал себе дорогу, сокрушая подлесок.

Потом повернулся и пошел обратно к ущелью своей обычной походкой, сутулясь и раскачиваясь. Остановившись на краю обрыва, он посмотрел на растянувшуюся колонну Кристиана и швырнул ветку вниз. Потом взглянул на меня и опять вскинул голову.

Клянусь, он видел все мои перемещения, хотя я двигался скрытно и бесшумно. Возможно, он был ранен или болен.

Я едва не закричал от неожиданности, когда рука Китона коснулась моего плеча. Прижав палец к губам, летчик показал на начало узкой тропинки, ведущей вниз с обрыва.

Оставаясь настороже, мы начали спускаться. В последний раз посмотрев наверх, я отчетливо разглядел мифаго отца: огромная черная фигура, слегка раскачивающаяся и высматривающая кого-то вдали; ноздри вздрагивали; он дышал ровно и спокойно и задумчиво сопел.

Спуск в долину реки оказался самым опасным путешествием в моей жизни. Я потерял счет случаям, когда руки теряли опору, ноги скользили, и я начинал катиться на острые камни с очередной оплетенной корнями полки и спасался, только за что-нибудь рефлекторно схватившись, главным образом за руку Китона. Впрочем, я сам часто отвечал ему тем же. Так мы и спускались, готовые в любое мгновение помочь друг другу.

Нам постоянно попадались следы от колес, лошадиный навоз и обрывки веревок на стволах изогнутых ветром деревьев; Кристиан прошел здесь несколько часов назад, самое большее день.

Мы не видели ястребов, которые собирались напасть на нас. Иногда мы останавливались и слушали тяжелое молчание, однако слышали только птичью болтовню, хотя пару раз до нас донеслись далекие голоса Кристиана и его банды, уже почти достигшей вершины утеса.

Вот так мы спускались больше часа. Наконец последняя полка расширилась и превратилась в тропинку, ведущую к большой зеленой полосе леса, покрытой лиственным пологом; за ней сверкала на солнце огромная река, над которой поднимались мрачные серые стены ущелья.

Берег накрыла зловещая тишина; меня охватило чувство, что на нас смотрят. Мы вошли в редкий подлесок. Река текла впереди, ярдах в ста от нас, невидимая за густой тенью молчаливых деревьев.

– Они уже здесь, – прошептал Китон, держа в руке свой «Смит-Вессон». Он скорчился за плотной стеной дрока и глядел на реку.

Я перебежал к ближайшему дереву, Китон за мной. Потом он обогнал меня и побежал к реке. Над нами шумно махала крыльями большая птица. Справа от меня пробиралось сквозь чащу какое-то животное, возможно, небольшой олень. Я видел его выгнутую спину и слышал негромкое фырканье.

Скрытно перебегая от дерева к дереву, мы добрались до сухого песчаного берега реки, на котором из-за корней орешника и вяза образовалось множество ям и вымоин, в которых мы и прятались. В этом месте река сужалась до сорока ярдов, становилась глубокой, со множеством водоворотов. Ее середина была отчетливо видна, но на края бросала тень листва высоких деревьев. Стоял поздний полдень, свет уже тускнел, и дальний берег начал темнеть. Я присмотрелся к нему – он выглядел очень опасным местом.

Возможно, ястребы еще не спустились. Возможно. Но что, если они смотрят на нас оттуда, из полутьмы?

Нам надо пересечь реку. Но Китон был против попытки идти сейчас.

– Надо подождать до рассвета, – нервно сказал он. – Впереди долгая ночь, один из нас будет спать, второй – наблюдать. Ястребы должны быть где-то неподалеку; они ждут момента, когда смогут напасть на нас.

Я согласился. В первый раз я был рад, что он захватил с собой револьвер. Оружие должно было дать нам тактическое преимущество, заставить их убраться с нашего пути во время переправы.

Я предавался этим пустым мыслям минут десять, и тут они напали на нас. В это мгновение я сидел на корточках на берегу реки, за могучим стволом вяза, и выискивал движение на той стороне. Китон встал на ноги и подошел к воде. Потом послышалось шипение стрелы и плеск; она упала в реку. Китон приглушенно вскрикнул и бросился бежать.

Они уже находились на нашей стороне говорливого ручья и теперь внезапно бросились на нас; они мчались зигзагами, не давая возможности прицелиться. Двое несли луки; вторая стрела ударила в дерево рядом со мной, ее древко сломалось. Со всех ног я помчался вслед за Китоном. На бегу я почувствовал тяжелый удар в спину и понял, что рюкзак спас мне жизнь.

Потом я услышал звук выстрела и ужасный крик. Я оглянулся. Один из ястребов стоял неподвижно, прижав руки к лицу; между пальцами лилась кровь.

Его товарищи бросились в стороны, а этот несчастный воин упал на колени и через мгновение на живот, уже мертвый.

Китон нашел глубокую вымоину в земле, густая стена из дрока и изгородь из корней отделяли нас от ястребов. Стрелы свистели у нас над головами, одна отразилась от ветки и оцарапала мне лодыжку. Неглубокая, но невероятно болезненная рана.

И тогда Гарри Китон совершил самый глупый поступок в своей жизни. Он встал и не спеша направил револьвер на самого близкого к нам воина. Раздался выстрел, и в то же мгновение брошенный камень выбил оружие из его руки, отбросив револьвер на несколько ярдов в сторону. Китон опять пригнулся, нянча левой рукой поврежденные пальцы правой.

И тогда пять воинов Кристиана бросились на нас, как пять адских псов, вопя и завывая: гибкие, почти обнаженные тела, едва защищенные кожаными доспехами. Только их маски были металлическими – и короткие сверкающие клинки мечей, которые они держали в руках.

Китон и я побежали от них, как олень от пожара. Мы мчались, несмотря на рюкзаки и тяжелую одежду. Мы слишком хорошо представляли себе, как ножи перерезают нам горло, и буквально летели по земле.

Перебегая от укрытия к укрытию, я с ужасом думал о том, насколько мы не подготовлены для настоящего сражения. Несмотря на все наши разговоры, на все мое ощущение силы, мы оказались полностью беззащитными, как только дело дошло до столкновения с настоящими солдатами, пусть и вооруженными достаточно примитивным оружием. И никакой 38-й калибр нам не помог. В лесу мы были детьми, наивными младенцами, играющими в выживание.

И если я брошу вызов Кристиану, он сделает из меня фарш. Сражаться с ним, вооружившись копьем, кельтским мечом и боевой злостью, едва ли более эффективно, чем подстрелить его издали.

Земля исчезла из-под меня, и Китон утянул меня вниз, в еще одну «воронку». Я повернулся, поднял копье и с ужасом поглядел на одного из ястребов, прыгавшего к нам.

И тут случилось нечто очень странное.

Воин остановился и – я не видел его лицо из-за желтой маски и судил только по напряженным неловким движениям – внезапно перепугался.

Воздух потемнел, свет на берегу реки исчез, как если бы огромная грозовая туча внезапно проглотила солнце. Деревья вокруг согнулись от напряжения, сучья затрещали, покрытые листьями ветки тревожно задрожали и зашелестели. Что-то туманное и похожее на призрака сгустилось вокруг самого близкого к нам Ястреба. Он закричал и побежал обратно к своим товарищам.

С земли поднялись огромные столбы пыли. Вода в реке взметнулась вверх, как если бы там сражались огромные морские твари. Деревья вокруг нас бешено затряслись, шумно раскачивая сучьями. Воздух заледенел, в нем появились призрачные ухмыляющиеся элементали и поплыли через сверхъестественный туман, который не мог унести поднявшийся ветер.

Китон перепугался. На его бровях и кончике носа образовались кристаллики льда. Он судорожно дрожал, завернувшись поплотнее в свою мотоциклетную кожу. Я тоже дрожал, мое дыхание замерзало, глаза резало ото льда. Деревья стали белыми, их обвили прекрасные снежные ленты. Раздался странный смех, яростно завизжали баньши; кто-то отрезал эту часть леса от всего того, что было естественным.

– Что за чертовщина? – пробормотал Китон, стуча зубами.

– Друг, – сказал я и успокаивающе коснулся его рукой.

Фрейя пришла ко мне, несмотря ни на что.

Китон взглянул на меня через замерзшие веки, вытирая рукой лицо. Вокруг нас остались только лед и снег. По воздуху молчаливо проносились высокие текучие фигуры, некоторые подлетали и в упор глядели на нас; на их острых лицах в узких глазах искрилось озорство. Другие – крутящиеся мрачные призраки – заставляли замерзший воздух стучать и хлопать, проносясь через него как странные бомбы.

Ястребы побежали, громко крича. Я увидел, как одного невидимые руки подняли в воздух, перегнули вдвое, потом перекрутили и трепали до тех пор, пока из висящего в воздухе трупа не закапал липкий экссудат[25]. Разворошенные, разодранные на куски остатки бросили в реку, и они исчезли под кристально чистой поверхностью воды. На том берегу, борясь со своей смертью, корчился и извивался еще один ястреб, насаженный, как на кол, на огромный зазубренный сук. Не могу сказать, что произошло с остальными, но крики продолжались всего несколько минут, и все это время призраки носились по воздуху.

Наконец наступила тишина. Воздух потеплел, белая пелена исчезла, Китон и я начали яростно тереть лица. Несколько высоких призрачных фигур подлетели к нам, туманные, слегка напоминающие людей создания. Они порхали над нами, поглядывая вниз, их волосы медленно текли по воздуху, руки трепетали, длинные заостренные пальцы указывали на нас, широкие рты улыбались. Их светящиеся глаза смотрели на нас – бездонные колодцы понимания над широкими усмехающимися ртами. Китон, ошеломленный и перепуганный, во все глаза глядел на них. Один из них вытянул руку вниз и ущипнул его за нос; летчик испуганно заскулил, и элементали покатились со смеху – странный злой звук, эхо лесной страны, который, казалось, шел не из их губ, но из всего вокруг нас.

Появился свет, золотое рассеянное сияние, означавшее торжественное явление лодки. Элементали, окружавшие нас, задрожали и завибрировали, продолжая смеяться. Некоторые из них, нагие, рассеялись, превратились в дым, другие отплыли от нас в темные места, ниши и укромные уголки в ветвях, и в ямы под корнями. Но их блестящие глаза по-прежнему глядели на нас.

Китон выдохнул, увидев ладью. А я почувствовал огромное облегчение. В первый раз с начала нашего путешествия я вспомнил о своем амулете в виде серебряного листа дуба, вытащил его из-под промокшей насквозь рубашки и протянул к человеку, смотревшему на нас с корабля.

Ладья намного больше подходила этой широкой реке, чем невозможно узкому говорливому ручью около Лоджа. Парус был спущен. Судно выплыло из полумрака, и на берег спрыгнул высокий, закутанный в плащ человек и привязал причальный трос к корню. Свет шел из факела на носу ладьи. В первый раз мне показалось, что человек светится сам, но нет, я ошибся. И на нем больше не было шлема с узорчатым гребнем. Он распахнул плащ, снял сверкающую головню с носа судна и бросил на берег реки; золотой свет омыл его массивную фигуру.

Потом он подошел к нам и поднял нас на ноги.

– Сортхалан! – громко сказал он и повторил слово, на этот раз ударив себя в грудь кулаком. – Сортхалан!

Протянув руку, он коснулся амулета, висевшего у меня на шее, улыбнулся в густую бороду и заговорил на текучем языке, похожем на язык Кушар, и я не понял ни одного слова. Тем не менее каким-то образом я уловил смысл: «Я ждал тебя».

Через час после наступления сумерек с обрыва спустился Урскумуг. Значит, он собирался пересечь реку, преследуя Кристиана. В лесу послышались осторожные шаги, и Сортхалан погасил факел. Высоко над рекой стояла наполовину полная луна; ясная ночь разрешила первым звездам показаться на небосводе. Было не больше девяти вечера, но плотная листва делала сумерки еще темнее.

Наконец между деревьями показался Урскумуг. Он шел медленно, странно сопя. Спрятавшись, мы смотрели, как огромный вепрь остановился у края воды, нагнулся и подобрал раздробленное тело одного из ястребов. Разорвав клыками живот трупа, он, удивительно по-человечески, всосал мягкие внутренности мертвого мифаго. Потом, швырнув тело в реку, глубоко зарычал и оглядел берег. На какое-то долгое мгновение его взгляд задержался на нас, но, конечно, он не мог видеть нас в почти полной тьме.

Белая маска человеческого лица светилась в сиянии луны, и я мог бы поклясться, что его губы неслышно задвигались, как если бы дух моего отца молча говорил со мной и улыбался.

Потом чудовище поднялось на ноги и пошло через реку, подняв гигантские руки на уровень плеч и держа над головой сучковатое копье. Через какое-то время оленьи рога ударились о дерево на той стороне, послышалось недовольное бурчание, и все стихло. Только где-то через час сверху скатились несколько камней и с плеском упали в реку.

Ладья шумно подскакивала, схваченная течением, стремившимся сорвать ее с троса. Я внимательно оглядел корпус. Простой, но элегантный; быть может, немного узкий, но, если натянуть водонепроницаемую оболочку, в нем могут поместиться человек двадцать. Один парус с простым такелажем; суденышко могло идти под ветром, но были и четыре грубые уключины и весла, для спокойной воды.

И опять мое внимание привлекли фигуры гаргулий, вырезанные на носу и корме. При виде их по спине пробежала дрожь узнавания и ужаса, как если бы во мне пробудилась моя родовая память, которую я так долго подавлял. Широкие лица, узкие глаза, выпуклые губы – они были произведениями неведомого искусства, западающими в память.

Сортхалан вырыл яму для костра, набросал туда сухих веток и зажег пламя при помощи собственного огнива.

Он поджарил двух голубей и вальдшнепа, однако мяса в них не хватило бы даже на одного меня, не говоря уже о трех голодных мужчинах.

Вначале мне не хотелось начинать бессмысленный ритуал общения и непонимания. Сортхалан ел молча, иногда поглядывал на меня, но больше был погружен в собственные мысли. И все-таки я попытался поговорить. Указав в направлении первобытного мифаго, я сказал:

– Урскумуг.

Сортхалан пожал плечами:

– Уршакум.

Почти то же самое имя, что использовала Кушар.

Я попытался еще раз. Показав пальцами движение, я сказал:

– Я преследую ус гуериг. Ты знаешь его?

Сортхалан, не переставая жевать, поглядел на меня, потом слизнул птичий жир с двух пальцев, протянул руку и теми же самыми липкими пальцами плотно сжал мои губы.

То есть «Ешь и молчи». Я так и сделал.

Сортхалану уже исполнилось лет пятьдесят, морщинистое лицо, но на удивление черные волосы. Он носил простую полотняную рубашку с надетыми на нее кожаными ребристыми латами, достаточно впечатляющими. Длинные лоскутные штаны и обувь с кожаными ремешками. Можно сказать, что он был бесцветным человеком, поскольку вся его одежда имела один и тот же унылый коричневый цвет. Вся, за исключением ожерелья из раскрашенных костей, висевшего на шее. Шлем он оставил на судне, однако не стал возражать, когда Китон принес его к костру и пробежал по нему пальцами, восхищаясь великолепными сценами охоты и войны.

Китон почти сразу сообразил, что узор на бронзовом шлеме изображает различные эпизоды жизни самого Сортхалана. Он начинался над левой бровью, и цепочка продолжающих друг друга сцен тянулась вокруг гребня к панели над правой защитной пластиной. И еще осталось место для пары сцен.

Узор начинался с кораблей, плывущих по штормящему морю; потом шло лесистое устье реки, поселение, высокие мрачные фигуры, призраки и огонь. Самая последняя сцена – одинокое судно с одним человеком на носу.

Китон ничего не сказал, но явно был поражен изысканной чеканкой и тонкой проработкой деталей.

Сортхалан завернулся в плащ и, похоже, заснул. Китон поворошил костер и положил новый кусок дерева на сверкающие угли. Ближе к полуночи мы оба постарались уснуть.

Но я смог только ненадолго погрузиться в беспокойный сон и через какое-то время, в самый разгар ночи, сообразил, что слышу тихий шепот Сортхалана. Я открыл глаза, сел и увидел, что он сидит рядом с глубоко спящим Китоном, положив руку на голову летчика, и поет что-то вроде ритуальной песни. Костер почти догорел, и я расшевелил его. Пламя вспыхнуло с новой силой; в его свете я увидел лицо Сортхалана, мокрое от пота. Китон задвигался, но не проснулся. Сортхалан поднес свободную руку к своим губам и посмотрел на меня; я поверил ему.

Вскоре песня кончилась. Сортхалан встал, сбросил плащ и подошел к воде; нагнувшись, он вымыл руки и лицо. Потом опять сел на землю, уставился в ночное небо и заговорил достаточно громко; свистящие, волнующие слова чужого языка полетели в темноту. Китон проснулся и сел, потирая глаза.

– Что происходит?

– Не знаю.

Несколько минут мы смотрели на него, удивляясь все больше и больше. Я рассказал Китону, что Сортхалан делал с ним, но летчика это не взволновало и не испугало.

– Кто он такой? – спросил Китон.

– Шаман. Маг. Некромант.

– Саксы называли его Фрейя[26], – возразил летчик. – Я думаю, что это какой-то бог викингов.

– Бог, выросший из памяти потомка могучих людей? – предположил я. – Возможно, в своей ранней форме Фрейя был некромантом.

– Слишком сложно для такого раннего времени. – Китон зевнул, и тут мы оба с удивлением обернулись, услышав движение позади себя. Сортхалан не двинулся с места, но замолчал и наклонился к воде.

Китон и я вскочили и уставились в темноту. Шелест становился все громче; мы увидели что-то, похожее на человеческую фигуру. Она заколебалась, качнулась из стороны в сторону; свет костра вырвал из мрака ее очертания.

– Хелло! – крикнул мужской голос, очень неуверенно. Слово прозвучало скорее как «Алло!»

Мы крикнули в ответ, и он стал приближаться. Вскоре показался совсем молодой человек. В зоне элементалей он задержался, окруженный призраками из свиты Сортхалана, требовавшими, чтобы он шел вперед; он подчинился им с большой неохотой. На нем оказалась драная военная форма, и никакого ранца, винтовки или чего-нибудь другого. Рубашка цвета хаки была расстегнута на шее, слишком свободные брюки угрожали упасть с тощих бедер, и он подвязывал их обмотками. На рукавах рубашки только одна нашивка.

Он настолько походил на британского солдата Первой мировой войны, что поначалу я отказывался верить собственным глазам. Мы видели так много примитивных людей с железным оружием в руках, что такая знакомая и понятная форма ну никак не могла оказаться правдой.

Потом он неуверенно заговорил, с характерным выговором кокни[27].

– Эй, парни, здесь чертовски холодно. Могу я подойти к костру?

– Да, – сказал Китон.

– Наконец-то! – радостно сказал наш ночной гость и сделал к нам несколько шагов. И я увидел его лицо…

И Китон тоже!

Мне показалось, что Гарри Китон ахнул. Я же только посмотрел на одного, потом на второго и воскликнул:

– Бог мой!

Китон отшатнулся от своего двойника. Но пехотинец, похоже, ничего не заметил. Он бросился к огню и стал энергично растирать руки. Потом улыбнулся мне, и я попытался улыбнуться в ответ, но чувствовал себя неуверенно, стоя перед вылитым портретом моего спутника.

– Мне показалось, что я чую цыпленка.

– Голубя, – сказал я. – Но он уже кончился.

Кокни пожал плечами:

– Умираю от голода. Хучь бы кто помог. Не могу охотиться в этих хреновых лесах – нечем. – Он посмотрел на меня, потом на Китона. – Курево есть?

– Извини, – хором ответили мы.

Он опять пожал плечами и повторил:

– Хучь бы кто помог. – Потом просиял. – Билли Фрэмптон. Вы тоже отстали от полка?

Мы представились. Фрэмптон присел к ярко горящему костру. Я заметил, что Сортхалан подошел к огню и устроился за спиной новоприбывшего. Фрэмптон, похоже, шамана не замечал. Его юное лицо, сверкающие глаза, копна непокорных светлых волос, все говорило о юном Гарри Китоне, но без ужасного шрама от ожога.

– Я-то иду обратно, на фронт, – сказал Фрэмптон. – У меня есть эта, как ее, ну, интуиция. Всегда была, даже в Лондоне, когда был пацаном. Однажды потерялся в Сохо, в четыре года. И ни хрена. Нашел дорогу в Майл-Энд. Чувство направления, во. Парни, держитесь меня, и все будет в ажуре. Зуб даю.

Он еще не успел договорить, как нахмурился и беспокойно взглянул на реку. Мгновением позже он перевел взгляд на меня, и я уловил дикое выражение панической неуверенности в его глазах.

– Спасибо, Билли, – сказал я. – Но мы идем внутрь. Через реку и вверх по утесу.

– Зови меня Спад. Все приятели кличут меня Спад.

Китон громко ахнул и вздрогнул. Два человека обменялись долгим взглядом, и Китон прошептал:

– Спад Фрэмптон. Я учился с ним в школе. Но это не он. Тот был жирным и темноволосым.

– Я Спад Фрэмптон, – сказал наш гость и улыбнулся. – Держитесь меня, парни, и мы вернемся на фронт. Никто не знает эти чертовы леса так, как старина «Гордость кокни».

Еще один мифаго, конечно. Он говорил, а я внимательно наблюдал за ним. Он постоянно оглядывался: казалось, что в нем росло чувство замешательства. Что-то было неправильно, и он это знал. Само его существование было неправильно. Мои мифаго чувствовали себя в лесной стране как дома. Но не Спад Фрэмптон. Мне в голову пришел ответ, и я прошептал свою теорию Китону, пока Спад сидел и глядел на огонь, совершенно бессмысленно повторяя: «Держитесь меня, парни».

– Сортхалан создал его из твоего сознания.

– Пока я спал…

Точно. Таланты Сортхалана и малышки Кушар очень отличались, и он не мог сделать так, чтобы я понимал его. Вот он и вытянул из сознания Китона последний сохраненный мифообраз. То ли магией, то ли собственной психической силой, некромант создал этого мифаго час назад и привел в лагерь. Он дал ему лицо молодого Китона и имя его школьного товарища. И маг бронзового века заговорит с нами, через Спада Фрэмптона.

– Я знаю, кто он такой, – сказал Китон. – Да. Папаша рассказывал о нем. О таких, как он. О Сэме Воронке, например. И он рассказал мне несколько историй о капрале-кокни – Гарри Чертов Огонь, так он называл его. Все они о том, как «попасть домой». Гарри Чертов Огонь появляется в тумане, прыгает в воронку от снаряда, в которой ты прячешься, раненый, усталый как собака и потерявший своих, и отвозит тебя домой. И еще всякие вещи в таком же духе. Однажды он взял группу солдат, потерявшихся во время мясорубки на Сомме, во Франции, и вернул их прямо в Шотландию, на их фермы. «Хреново себя чувствую, парни. Кажись, у меня болячка на ноге…» – Китон усмехнулся. – В таком вот духе.

– Самые свежие формы мифаго, – тихо сказал я, совершенно потрясенный. Но я легко мог себе представить, как одуревшие от ужаса и не знающие, куда податься, люди, сидевшие в траншеях Фландрии, создавали мифообраз «надежда», фигуру, которая может привести в безопасное место, ободрить и вдохнуть мужество в потерявшихся солдат.

И тем не менее… Глядя на нашего нового знакомого, эту быстро созданную героическую фигуру, я чувствовал себя растерянным и потерявшимся. Сортхалан создал его с целью, и этой целью был язык, не миф.

Шаман подошел к солдату, сел рядом с ним и положил руку на его плечо. Фрэмптон слегка подпрыгнул, потом посмотрел на меня.

– Он рад, что ты нашел в себе мужество и пришел.

– Кто? – хмуро спросил я и только потом сообразил, что произошло. Губы Сортхалана двигались, беззвучно. Он говорил мысленно, а Фрэмптон уже обращался ко мне. Он рассказал легенду, изображенную на шлеме Сортхалана, и его выговор кокни странно не соответствовал словам:

– Его зовут Сортхалан, на его языке «первый лодочник». На землю народа Сортхалана должен был обрушиться страшный шторм. Та земля находится очень далеко от этой. Шторм был новой магией и новыми богами. Сама земля отвергла народ Сортхалана. Тогда Сортхалан был духом в чреслах старого жреца, Митана. Митан видел черное облако в будущем, но не было никого, кто бы провел племена через землю и воду, к лесистым островам за морем. А сам Митан был слишком стар, и его призраки не могли породить детей в животе женщины.

Тогда он нашел большой валун, на поверхности которого вода прочертила большую борозду, и вложил в него призрак. А валун поместил на верхушку пирамиды. Два сезона камень рос, а потом Митан сбросил его с пирамиды. Камень открылся, и внутри лежал мальчик. Вот так родился Сортхалан.

Митан кормил ребенка тайными травами из лесов и лугов. Достигнув возраста мужчины, Сортхалан вернулся из диких земель к племенам и собрал семьи вместе. Каждая семья построила ладью и на тележке привезла ее к серому морю.

Первый лодочник провел их через море и поплыл вдоль берега острова, мимо отвесных скал, темных лесов и устий рек, разыскивая безопасное место для высадки. Наконец он нашел тростниковые болота, на которых плавали дикие гуси и куропатки. Через сотни проток они вплыли внутрь земли и вскоре нашли глубокую реку, отделяющую лесистые холмы от горных долин.

Один за другим корабли причаливали к берегу, и семьи уходили от реки, чтобы вновь образовать племена. Некоторые выжили, некоторые нет. Они путешествовали в темных призрачных местах, даже более ужасных, чем предполагали. Страна была населена, и спрятавшиеся поначалу жители выступили против захватчиков с копьями и камнями. Они призвали силы земли, и силы воды, и духов, которые обитают в природе, и послали их против захватчиков.

Но старый жрец хорошо обучил Сортхалана. Он мог поглощать зловредных духов и управлять ими.

Вскоре на реке остался только первый лодочник, и он поплыл на север вместе с духами земли. С тех пор он, окруженный древними силами природы, плавает по рекам и озерам и ждет, когда его призовут племена. И он всегда готов прийти на помощь.

Такими словами, произнесенными его человеком-медиумом, закончил Сортхалан свою собственную легенду. Да, сила его была велика. Но ограничена. Он не мог сделать то, что без всякого труда сделала Кушар. И он тоже ждал меня. Как шамига, как роялист, как семья саксов.

– Почему он так ждал меня? – спросил я. Теперь уже рот Фрэмптона беззвучно задвигался, и мгновением позже он заговорил вслух.

– Пришелец должен быть уничтожен. Он чужак, который уничтожает лесную страну.

– У тебя достаточно сил, чтобы самому уничтожить его, – сказал я.

Сортхалан улыбнулся и покачал головой, кокни заговорил:

– Легенда говорит совершенно точно. Только Родич может убить Пришельца – или быть убитым. Только Родич.

Легенда? Наконец-то мои смутные догадки подтвердились. Я сам стал частью легенды. Кристиан и его брат, Пришелец и Родич, их роли давно заданы мифом, возможно, с начала времен.

– Ты ждал меня? – сказал я.

– Земля ждала тебя, – сказал Сортхалан. – Я не был уверен, что ты Родич, но потом я увидел, как на тебя повлиял лист дуба. И я начал хотеть, чтобы им оказался ты.

– Я этого ждал.

– Да.

– Я выполню свою часть.

– Сделай то, что должен. Убери Пришельца отсюда. Возьми его жизнь. Останови разрушение.

– Как может обычный человек быть настолько могущественным?

Сортхалан улыбнулся, но не его «рот».

– Пришелец совсем не прост, и он не обычный человек. Он не принадлежит…

– Но я…

– Но ты его Родич! Ты – светлая часть Пришельца. Разрушает и убивает темная. Он зашел так далеко, потому что стража завлекли к опушке.

– Какого стража?

– Уршакума. Уршака – самые древние из Пришельцев, но они стали близки к земле. Уршакум всегда сторожит проход к долине говорящих-с-огнем, но его позвали к краю. За этими лесами есть великая магия. Голос позвал. Страж ушел, и сердце страны осталось незащищенным. Пришелец съедает сердце. Только Родич может остановить его.

– Или быть убитым им.

На это Сортхалан ничего не сказал. Его проницательные серые глаза внимательно разглядывали меня, как если бы он искал знаки того, что я – тот самый человек и способен исполнить роль, уготованную мне мифом.

– Но как может Уршакум всегда охранять этих – как же он назвал их? – говорящих-с-огнем? Мой отец создал Уршакума. Отсюда. – Я коснулся своего лба. – Из сознания. Как ты только что создал этого человека.

Спад Фрэмптон ничем не показал, что понял мои жестокие слова. Он печально посмотрел на меня, а потом сказал то, что некромант продиктовал ему:

– Твой отец только призвал стража. Все, что есть в этой стране, всегда находится здесь. Великая магия призвала Уршакума к краю страны и изменила. Как когда-то его изменил Аук.

Я ничего не понял.

– Аук? Это еще кто?

– Великий повелитель. Шаман. Повелитель Силы. Он управляет временами года и может сделать так, чтобы за летом шла весна, а за ней – лето. Он может дать человеку силу, и тот будет летать как сокол. У него такой громкий голос, что достигает небес.

– И он изменил Уршака?

– Было десять более слабых повелителей, – сказал Сортхалан. – Они боялись распространяющейся силы Аука, выступили против него и потерпели поражение. Аук превратил их в десять лесных зверей. Он послал их в ссылку, в далекую страну, где только что кончилась зима и земля обнажилась из-подо льда. Сюда. Лед растаял, леса вернулись, и Уршака стали стражами этого леса. Аук даровал им огромную силу, они почти бессмертны. Как деревья, но они не увядают. Каждый из них пошел к реке или в долину и построил себе замок, чтобы стеречь одну из дорог в этот вновь выросший зеленый лес. Они стали близки к земле и друзьями тех, кто приходит селиться, охотиться и жить в этой стране.

Я задал очевидный вопрос:

– Если Уршака друзья людей, почему этот такой агрессивный? Он охотится на моего брата; он убил бы меня не думая, если бы поймал меня.

Сортхалан кивнул, и губы Фрэмптона зашевелились, выпуская наружу слова своего создателя:

– Люди приходят и приводят с собой говорящих-с-огнем, которые могут управлять огнем. Они могут заставить его прыгнуть с неба. Могут указать пальцем на восток, и огонь распространится на восток. А могут и превратить огонь в сияющий янтарь, просто плюнув на него. Говорящие-с-огнем приходят и начинают жечь лес. Уршака противостоят им, энергично и жестоко.

На минуту разговор прекратился, потому что Сортхалан встал на ноги, отвернулся от нас и впечатляюще помочился в ночь.

– В ту ночь, когда пришел Кристиан, с ним были люди, управляющие огнем, – прошептал Китон. – Я не забыл их. Я назвал их неолиты. Они казались самыми примитивными из свиты Кристиана, но могли мысленно управлять огнем.

Я легко представил себе простую историческую обстановку, из которой выросли легенды об Урскумуге и говорящих-с-огнем. Картину из того времени, когда ледниковый период быстро заканчивался. Ледник покрывал половину Англии. Климат был холодным, и лед отступал много столетий, оставляя за собой долины с предательской болотистой почвой, замерзшие и бесплодные откосы. Начали появляться редкие сосны и ели, предвещавшие величественные баварские леса нашего времени. А потом пустило корни первое лиственное дерево, за ним последовали многочисленные вязы, терновник, орешник, липы, дубы и ясени, вытесняя вечнозеленые деревья на север и создавая плотный зеленый покров, частично доживший до нашего времени.

В темных пустых местах под пологом леса бегали вепри, медведи и волки, олени грациозно скакали по полянам и долинами, иногда забегая на горные кряжи, где густой лес сменялся более светлыми зарослями из ежевики и терновника.

Но человеческие животные возвращались в зеленый лес, идя на север, за холодом. И они начали очищать лес, используя огонь. Великое умение нужно для того, чтобы развести огонь, управлять им и расчистить место для поселения. И еще большее умение нужно для того, чтобы не дать лесу вернуться.

Они вели жестокую борьбу за выживание. Лес бился отчаянно, твердо решив сохранить свою власть над страной. Но люди и огонь бились против него. Животные этого первоначального леса стали темными силами, темными богами; сам лес воспринимался как стражник, создающий призраков и баньши и посылающий их против незначительного вторжения людей. Истории об Урскумуге, страже леса, объединились со страхом перед чужаками, новыми захватчиками, говорившими на других языках, обладавшими незнакомыми знаниями.

Пришельцами.

Позже людей, умевших использовать огонь, чуть ли не обожествили и назвали говорящими-с-огнем.

– И чем кончается легенда о Пришельце? – спросил я Сортхалана, когда он опять уселся. Он пожал плечами, очень современный жест, поплотнее закутался в плащ и завязал грубые веревки впереди. Он казался очень усталым.

– Каждый Пришелец – нечто особенное, – сказал он. – Против этого должен выступить Родич. Результат неизвестен. И, безусловно, мы рады тебе не потому, что ты добился успеха. Но у нас появилась надежда на успех. А без тебя страна завянет, как сорванный цветок.

– Расскажи мне о девушке, – сказал я очень уставшему Сортхалану. Китон едва сидел и непрерывно зевал. Один Спад казался свежим и бодрым, но его глаза глядели куда-то вдаль, и в них не было ничего, кроме тяжелого присутствия шамана.

– Какой девушке?

– Гуивеннет.

Сортхалан опять пожал плечами и тряхнул головой.

– Это имя не имеет смысла.

Как же Кушар называла ее? Я перелистал свои заметки.

Сортхалан опять покачал головой.

– Девушке, созданной из любви и ненависти, – предположил я, и на этот раз некромант понял.

Наклонившись вперед, он положил руку мне на колено, громко что-то сказал, на своем языке, и изучающе уставился на меня. Потом, как если бы опомнившись, наклонился к незанятому пехотинцу, чей взгляд мгновенно прояснился.

– Девушка с Пришельцем.

– Знаю, – сказал я и добавил: – Именно поэтому я преследую его. Я хочу вернуть Гуивеннет.

– Девушка счастлива с ним.

– Нет.

– Она принадлежит ему.

– Он украл ее у меня…

Сортхалан вздрогнул и удивленно посмотрел на меня.

– Он украл ее у меня, и я собираюсь вернуть ее, – упрямо сказал я.

– Она может жить только в нашей стране, – заметил Сортхалан.

– Да. Со мной. Она сама выбрала такую жизнь, и Кристиан похитил ее против ее желания. Я не собираюсь владеть ею или обладать ею, но я люблю ее. И она любит меня, я уверен. – Я наклонился к нему. – Ты знаешь ее историю?

Сортхалан отвернулся и задумался, очевидно, обеспокоенный тем, что я рассказал.

– Ее воспитали друзья ее отца, – продолжал я. – Они обучили ее пользоваться магией и оружием. Она знает пути леса. Я прав? Ночная охота охраняла ее, пока она не стала взрослой. Однажды она влюбилась, и Ночная охота привела ее в землю ее отца, в ту долину, где он похоронен. Это я знаю. Призрак отца связал ее с Рогатым богом. И это я знаю. Но что случилось потом? С тем, кто полюбил ее?

«…она повстречала и полюбила юного сына вождя, который решил завладеть ею любой ценой». Слова дневника зазвучали у меня в голове. Но знал ли Сортхалан детали этой версии легенды? Или она была слишком недавней?

Внезапно Сортхалан повернулся ко мне; мне показалось, что он усмехается в бороду, радостный и взволнованный.

– Ничто не случится, пока не случится, – сказал он через Фрэмптона. – Я не понимал смысл присутствия девушки. А сейчас понял. Твоя задача стала проще, Родич!

– Почему?

– Из-за нее, – ответил Сортхалан. – Она была в плену у Пришельца, но сейчас она за рекой. И не останется с ним. Она сумеет убежать…

– И вернуться к краю леса!

– Нет, – сказал Фрэмптон, и Сортхалан энергично тряхнул головой. – Она пойдет в долину. К тому самому белому камню, под которым похоронен ее отец. Она знает, что только там сможет освободиться.

– Но она не знает, как попасть туда! – Отец писал в дневнике о «печали» Гуивеннет: она никак не могла найти долину, которая дышит.

– Она побежит к огню, – сказал Сортхалан. – Долина ведет к месту, где горит огонь. Поверь мне, Родич. Сейчас, за рекой, она ближе к своему отцу, чем за всю предыдущую жизнь. Она найдет дорогу. Ты должен встретить ее там – и сразиться с преследователем!

– Но что будет потом? Истории должны рассказывать…

Сортхалан засмеялся, схватил меня за плечо и крепко встряхнул.

– Потом они будут рассказывать все, что угодно. А сейчас эта история еще не закончилась.

Я стоял и глупо смотрел на него. Гарри Китон недоверчиво тряхнул головой. Затем Сортхалан подумал о чем-то, его взгляд соскользнул с меня, и он выпустил мое плечо.

– Те трое, которые следуют за тобой, не должны идти.

– Те трое, которые следуют за мной?

– Разоряя страну, Пришелец собрал отряд. Родич тоже. Но если девушка пойдет в долину, лучше всего встретиться с ней там без этих троих.

Он прошел мимо меня и крикнул в темноту. Китон вскочил на ноги, испуганный и озадаченный. Сортхалан что-то сказал на своем родном языке, и вокруг нас собрались элементали, образовав сверкающую вуаль.

На свет элементалей из тьмы неуверенно выступили три фигуры. Первым подошел роялист, вторым – рыцарь. Последним, держа щит и меч сбоку, подошел труп мужчины из каменной могилы. Он держался в стороне от двух других, призрачное мифическое создание, рождавшее скорее ужас, чем надежду.

– Ты еще встретишься с ними, в свое время, – сказал мне Сортхалан. Тем не менее я не слышал, как они спускались с утеса! Значит, чувство, что за мной следуют, родилось из знания, а не из иррационального страха.

Что-то промелькнуло между шаманом и воинами, и три человека, которые будут сопровождать меня в другой истории, отступили в мрачный лес и исчезли из виду.

На короткое время сознание Билли Фрэмптона вернулось в мифаго, сидевшего с нами. Глаза пехотинца вспыхнули, и он улыбнулся.

– Парни, а не поспать ли нам? Завтра нам до черта идти к линии фронта. Немного покемарим и будем как новенькие.

– Ты можешь провести нас внутрь? – спросил Китон своего двойника. – В долину с белыми камнями?

Фрэмптон озадаченно посмотрел на него.

– Что б мне провалиться, приятель. Ты о чем? Будет чертовски здорово вернуться в траншею и нажраться консервов…

Потом он нахмурился, вздрогнул и оглянулся. По его лицу пробежало выражение растерянности, и он вздрогнул.

– Что-то здесь не так… – прошептал он, переводя взгляд то на меня, то на Китона.

– Что именно? – спросил я.

– Все это чертово место. Как будто я сплю. И я не слышу канонаду! И я чувствую себя… неправильно. – Он потер пальцами щеки и подбородок, как делает замерзший человек, пытаясь восстановить циркуляцию крови. – Что-то здесь не так, – повторил он и посмотрел на ночное небо и волнуемую ветром листву. В его глазах сверкнули слезы. Он улыбнулся. – Могет быть, мне надо ущипнуть себя. А могет быть, я вижу сон и скоро проснусь. Точно. Я проснусь, и все будет путем.

С этими словами он завернулся в плащ Сортхалана, свернулся, как ребенок, у ног шамана и мгновенно уснул.

Однако я спал мало в ту ночь. Как и Китон, я уверен. И мы оба внезапно проснулись еще до рассвета. День приближался, и берег реки уже начал выступать из темноты.

Нас разбудил далекий выстрел.

Сортхалан, завернувшись в плащ, глядел на нас прищуренными глазами, тронутыми росой. Холодными глазами, лишенными всякого выражения. И никакого следа Билли Фрэмптона.

– Выстрел, – сказал Китон.

– Да, я слышал.

– Мой револьвер…

Мы посмотрели на то место, где на нас напали ястребы, и сбросили с себя простые одеяла. Мы замерзли; после ночи на твердой земле все болело. Но мы встали и побежали вдоль берега реки.

Китон первым увидел его и крикнул мне. Мы остановились около дерева, на тонкой ветке которого висел пистолет. Взяв его в руки, Китон понюхал ствол и подтвердил, что из него только что стреляли.

– Наверно, он закрепил его на ветке, чтобы револьвер не упал в реку, – сказал Китон. Мы повернулись и посмотрели на быстро бегущую воду, но не увидели ни следа крови, ни самого Спада.

– Он знал, – сказал Китон. – Он знал, кто он такой. Он знал, что он ненастоящий. И покончил с собой единственным достойным способом.

«А может быть, я вижу сон и скоро проснусь. Точно. Я проснусь, и все будет путем».

Не знаю почему, но мне стало очень грустно. И еще я довольно бессмысленно рассердился на Сортхалана, который создал человеческое существо только для того, чтобы использовать его и выбросить. Правда, однако, состояла в том, что в Билли Фрэмптоне было не больше настоящей жизни, чем в призраках, порхавших в листве вокруг лагеря.

Долина

Однако времени, чтобы поразмышлять над смертью Фрэмптона, у нас не было. Вернувшись в лагерь, мы увидели, что Сортхалан уже скатал шкуры и готовил маленькое суденышко к отплытию.

Я подобрал рюкзак и копье и махнул лодочнику, обнаружив, что не могу улыбаться.

Но чья-то рука толкнула меня вперед, и я, чуть не упав, прыгнул в реку. Китон пронесся мимо, к ладье, и Сортхалан зло кричал, требуя, чтобы мы забирались на борт.

Вокруг нас беспрестанным ветром носились элементали, они касались пальцами моего лица и шеи; это раздражало и одновременно успокаивало. Сортхалан протянул руку, помогая забраться на борт, и скоро мы уже сидели на грубых сиденьях посреди корабля. Изнутри весь корпус был украшен картинками, нарисованными, вырезанными или просто нацарапанными – возможно, знаками семей, плывших вместе с первым лодочником. С носа на нас глядела, ехидно ухмыляясь, медвежья морда; ее странные косые глаза и два коротких рога заставляли думать об объединении двух божеств, а не о простом звере.

Внезапно парус хлопнул и развернулся. Сортхалан прошелся по ладье, проверяя такелаж. Суденышко качнулось, развернулось и поплыло по течению. Парус наполнился ветром и натянулся, фалы заскрипели, ладья накренилась. Сортхалан встал к длинному рулю, плащ вился вокруг его плеч, взгляд сосредоточился на узком глубоком горлышке, лежавшем прямо перед нами. Срывавшиеся с поверхности воды брызги охлаждали нашу кожу. Солнце стояло низко, высокие утесы отбрасывали темные тени на стремительно бегущую реку. Элементали текли по деревьям и над водой, заставляя волны сиять призрачным светом.

Следуя указаниям Сортхалана, мы с Китоном встали у различных элементов такелажа. Вскоре мы научились натягивать и ослаблять парус, используя все преимущества рассветного ветра. Река изгибалась и ревела, пробиваясь сквозь ущелье. Мы летели над водой с потрясающей скоростью.

Похолодало, и я поблагодарил свой водонепроницаемый плащ. Ландшафт начал меняться, листва стала темнее, потом поредела. Мы плыли по блеклому бесконечному горлышку, а вокруг воцарилась поздняя осень. Я мало что видел, глядя вверх, на далекие вершины утесов, но несколько раз уловил движение на фоне сверкающего неба там и здесь. И время от времени огромные камни с шумом падали в реку за нами, заставляя судно жестоко трястись. Сортхалан только усмехался и пожимал плечами.

Подхваченные течением, мы плыли все быстрее и быстрее. Мы пролетали над порогами, где Сортхалан умело орудовал рулем, а мы с Китоном изо всех сил гребли, спасая нашу дорогую жизнь. Однажды мы настолько близко подошли к стене ущелья, что с трудом избежали катастрофы, буквально в последнее мгновение изменив галс.

И за все это время Сортхалан не моргнул и глазом. Его элементали превратились в темный рой форм, висевших впереди и позади нас, хотя время от времени полоска извилистого света вырывалась вперед, скользя через осенний лес, окаймлявший горлышко.

Куда мы направлялись? Я попытался спросить и получил ответ в виде пальца, неопределенно направленного на плато над внутренней стеной ущелья.

Наконец мы выплыли на солнце, и река засияла золотом, ослепляя. Тогда вокруг сгрудились элементали, образовав темную вуаль; лучи солнца едва пробивались сквозь нее. И тут, опять очутившись в тени, мы увидели ее: огромную каменную крепость, поднимавшуюся справа от нас от края воды вплоть до верхушки утеса. Невероятное, потрясающее зрелище: цепочка башен, башенок и зубчатых стен, ползущих вверх по каменной стене утеса. Сортхалан отвел ладью на дальнюю сторону реки и приказал опустить головы. Вскоре я понял почему. Дождь стрел обрушился на корабль и на воду вокруг нас.

Как только мы оказались вне пределов досягаемости длинных луков и арбалетов, Сортхалан приказал мне вытащить из внешнего корпуса короткие деревянные стрелы; работа намного более трудная, чем кажется.

На стенах ущелья мы увидели много странного, но особенно выделялась гигантская ржавая фигура, по форме напоминавшая человека.

– Талос![28] – пробормотал Китон, пока мы быстро плыли мимо; ветер, завывая, тащил корабль вперед. Гигантская металлическая машина, не меньше сотни футов в высоту, простерлась на камнях, частично поглощенная деревьями. Одна рука протянулась через реку, и мы проплыли через ее гигантскую тень, почти ожидая, что она упадет и раздавит нас. Но Талос был безнадежно мертв, и мы уплыли от его печального пустого лица.

Меня опять охватила сильная тревога, и я громко сказал, по-английски:

– Куда мы, черт побери, плывем, Сортхалан?

Кристиан остался в днях и милях пути.

Река, видимо, изогнулась, как если бы огибала плато. Мы оставили за собой много миль, день почти кончился. И тут Сортхалан резко подвел корабль к берегу, встал на якорь и разбил лагерь. Настал холодный неприветливый вечер. Мы сгрудились вокруг костра и, проведя несколько часов в молчании, отправились спать.

Следующий день стал повторением предыдущего – опасное путешествие через каменистые мели, бесконечные пороги и бурлящие водовороты, из которых прямо на нас прыгали огромные рыбы с серебристыми спинами.

Еще один день плавания, еще глядящие на нас руины, силуэты и знаки примитивной деятельности на окружавших реку утесах. В одном месте мы проплыли под пещерной общиной. Склон утеса был вычищен от деревьев и кустов, и на стене, головокружительной высоты, виднелось около двадцати пещер, из которых на нас смотрели любопытные глаза; большего я не разглядел.

На третий день Сортхалан радостно закричал и указал вперед. Я посмотрел туда, прищурясь от яркого солнца, и увидел высокий крошащийся мост, протянувшийся с вершины одного утеса на вершину другого.

Сортхалан направил ладью к внутреннему берегу, убрал парус и дал течению нести маленький корабль. Вскоре мы очутились в тени огромной каменной арки. Размеры моста поражали, его опоры были сделаны из самого утеса. Странные лица и странные животные покрывали его на всем протяжении. Однако упадок затронул и его, и, пока мы высаживались на берег, огромная глыба, вдвое больше меня, с шумом отделилась от арки над нами и полетела вниз, тихо и устрашающе; поднятая ею волна едва не смыла нас всех.

Мы немедленно начали карабкаться, что оказалось намного легче, чем я ожидал: в быках моста нашлись многочисленные опоры для рук и ног. Вокруг нас витали разреженные тела свиты Сортхалана, и тут я сообразил, что они помогают нам: рюкзак и копье почти ничего не весили.

Внезапно рюкзак опять тяжело надавил на плечи. Китон тоже ахнул. Он висел на крутой опоре на высоте трех сотен ярдов над рекой и в первый раз остался без поддержки. Сортхалан невозмутимо полез дальше, что-то крикнув нам на своем древнем языке.

Я рискнул бросить взгляд вниз. Судно превратилось в маленькую точку, а до реки было так далеко, что мой желудок взбунтовался и я громко застонал.

– Держись! – крикнул Китон. Я посмотрел вверх и вновь почувствовал себя уверенно, увидев его усмешку.

– Они помогали нам, – сказал я, подтягиваясь к нему.

– Привязаны к ладье, – выдохнул он. – Могут действовать на ограниченном расстоянии от нее, без сомнения. Не имеет значения. Почти добрались. Еще полмили…

Последние сто ярдов мы карабкались по вертикальной стене самого моста. Ветер дергал и мучил меня; его руки вцепились в мой рюкзак и пытались сбросить меня с гигантской арки. Мы карабкались по ухмыляющимся лицам гаргулий, используя их губы, ноздри и глаза как зацепки. Наконец я почувствовал, как сильные руки Сортхалана вытаскивают меня на безопасное место.

Мы быстро прошли через крошащиеся ворота моста, деревья за ними и вышли на плато. Потом взобрались на каменный холм и увидели широкий зимний пейзаж внутренней страны.

Было ясно, что дальше Сортхалан не сможет сопровождать нас. Его легенда, его назначение – все привязывало его к реке. В нужное время он пришел к нам на помощь, а сейчас показал дорогу к Гуивеннет, кратчайшую дорогу.

Найдя голый участок камня, он нацарапал на нем карту, которую я должен был запомнить. Очень далеко, на горизонте, я различил смутно видимые пики-двойники, покрытые снежными шапками. Сортхалан изобразил их на камне, нарисовал долину между ними и стоячий камень. Долина вела в лес, частично окруженный большой стеной огня. Отсюда я не видел никакого дыма – слишком далеко. Он отметил и путь, по которому мы приплыли сюда. Отсюда до долины было ближе, чем от того места, где Кристиан пересек реку. Если Гуивеннет уже убежала от моего брата и, сознательно или инстинктивно, нашла дорогу к могиле отца, то Кристиану до того места еще несколько дней пути.

Мы ближе к камню, чем он.

Самым интересным оказался последний жест Сортхалана. Он вытащил мое кремневое копье, которое я приторочил к рюкзаку, и в двух футах от каменного наконечника изобразил глаз. Поверх глаза он выцарапал руну, похожую на перевернутое V, с завитком на хвосте. Потом встал между нами, положил руки на плечи и слегка подтолкнул к зимней стране.

В последний раз я увидел его сидящим на голом камне и напряженно глядящим вдаль. Я махнул ему рукой, он махнул мне в ответ, встал и исчез за деревьями, направляясь обратно к мосту.

* * *

Я уже давно потерял представление о времени, так что сейчас ДЕНЬ X. Очень холодный. Нас обоих беспокоит, что мы не взяли с собой теплых вещей. За последние четыре дня снег падал дважды. В обоих случаях легкий, едва пробившийся через голые ветви зимнего леса и тут же растаявший. Но это зловещее предзнаменование того, что нас ждет. С холмов, там, где лес не такой густой, горы выглядят мрачными и негостеприимными. Мы, безусловно, приблизились к ним, но день идет за днем, а до них еще очень и очень далеко.

Стивен все больше и больше нервничает. Иногда он угрюмо молчит, в другое время сердится и орет, ругая Сортхалана за «непредвиденную задержку». Он стал таким странным и выглядит очень похожим на своего брата. Я мельком видел К. в саду, и хотя С. моложе, сейчас его волосы так же растрепаны, и у него такая же густая борода. И он держится так же высокомерно. Он все более искусно управляется с копьем и мечом, а у меня вообще нет способностей к сражению копьем или ножом. Зато в моем револьвере еще семь патронов.

Я все время ловлю себя на мысли, что Стивен сам стал мифологическим персонажем! Он – мифаго из страны мифаго. Если он убьет К., разрушающийся ландшафт начнет восстанавливаться. И, поскольку я с ним, я тоже часть мифа. Неужели будут рассказывать легенды о Родиче и его спутнике, которого назовут Ки, или Киттон, или еще как-нибудь изменят имя? Киттон, способный летать над землей, сопровождает Родича, идет по странным ландшафтам, забирается на гигантские мосты, встречается с диковинными животными. И если мы действительно станем легендой для людей, разбросанных по этой области… что же это означает? Неужели мы станем настоящей частью истории? Быть может, в настоящем мире уже ходят искаженные рассказы о нас и нашем путешествии, о мщении Изгнаннику? Я не слишком хорошо помню фольклор, но почему бы не подумать, что эти рассказы – об Артуре и его рыцарях (и сэре Кее?) – переработанные версии того, что с нами происходит сейчас!

Время и культура изменяют имена. Перегу, Передур, Персиваль? И Урскумуг – он же Уршакум. Я много думал об отрывочной легенде, связанной с Урскумугом. Изгнанный в очень далекую страну, но эта страна – Англия в самом конце ледникового периода. Но кто изгнал его? И откуда? Я ломаю голову над Повелителем силы, который может менять погоду и голос которого летит до звезд. Аук. Лорд Аук. Я думаю об именах, словах, наполовину забытых, наполовину сохранившихся. Шакум. Аук. Возможно, земной шар. Возможно, Наука. Исследователи земли, изгнанные Наукой?

Не может ли так быть, что самые ранние рассказы о фольклорных или легендарных героях пришли не из прошлого, а из…

Выдумка! Обыкновенная чушь. Это говорит мое разумное «я». Я нахожусь в сотнях миль от нормального мира, в местности, где не действуют обычные законы пространства и времени, и уже готов принять странное за нормальное. Тем не менее пока я не могу принять то, что, по-моему, является ненормальным.

И что случилось, спрашиваю я сам себя, с другом Родича? Что легенда рассказывает о верном Киттоне? И что действительно случится со мной, если я не найду Аватара?

Мы умирали от голода. Этот лес – безлюдное и, похоже, необитаемое место. Я видел несколько птиц, но ловить их было нечем. Мы пересекали ручьи и огибали маленькие озера, но если в них и были рыбы, они очень хорошо прятались от нас. Однажды я увидел маленького оленя и позвал Китона, но тот отказался дать револьвер. Я на мгновение растерялся, и зверь убежал; я бросился за ним через чащу, изо всех сил метнул копье и, конечно, не попал.

Китон стал суеверным. За последние несколько дней он ухитрился потерять все, кроме последних семи пуль. Ими он дорожит больше жизни. Я не раз видел, как он проверяет их. Одну из них он пометил своими инициалами.

– Вот эта моя, – сказал он. – Но одна из остальных…

– Одна из остальных что?

Он посмотрел на меня глубоко ввалившимися, беспокойными глазами.

– Мы не можем ничего взять из этой страны, не пожертвовав ей что-то взамен, – сказал он. Он посмотрел на остальные шесть пуль. – Одна из них принадлежит Охотнику. Она его, и он убьет что-то драгоценное, если я использую их неправильно.

Возможно, он имел в виду легенду о Джагад. Не знаю. Но он точно больше не хотел использовать револьвер. «Мы и так слишком много взяли от этой страны. Пришло время отдавать долги».

– Из-за твоего глупого каприза, – сказал я, – мы умрем с голода.

Его дыхание замерзало, на редких усах начал нарастать лед. Страшный шрам на подбородке и челюсти побелел.

– Не умрем, – тихо сказал он. – По дороге должны быть деревни. Сортхалан нарисовал их.

Мы стояли, напряженные и злые, в замерзшем лесу, глядя, как с серого неба падает легкий снег.

– Несколько минут назад я почувствовал запах дыма, – внезапно сказал он. – Мы не можем быть очень далеко.

– Давай посмотрим, – сказал я, резко прошел мимо него и быстро пошел по твердой лесной земле.

Несмотря на разросшуюся бороду, холод больно щипал меня за лицо. Кожанка Китона хорошо держала тепло, а мой водонепроницаемый плащ, увы, нет. Мне была срочно необходима звериная шкура и толстая меховая шапка.

Через несколько минут после короткой ссоры я тоже почувствовал дым от горящего дерева. И вскоре мы вышли на поляну, посредине которой находилась яма углежога, а над ней земляной холм. По хорошо утоптанной тропинке мы пошли к частоколу находившейся недалеко деревни и позвали жителей, самым дружеским тоном.

Здесь жила раннескандинавская община – не могу сказать «викинги», хотя их легенда и включала некоторые воинские элементы. Три длинных дома, обогреваемые большими открытыми очагами, глядели во двор, переполненный животными и детьми. И здесь мы увидели знаки разрушения: четвертый дом был сожжен дотла; за частоколом находился земляной холм, совсем не похожий на холм углежога – могильный курган, в котором, как нам сказали, лежали восемьдесят общинников, все убитые несколько лет назад…

Ну конечно.

Изгнанник.

Они хорошо накормили нас, хотя я немного нервничал, пока ел из человеческого черепа. Во время еды они сидели вокруг нас: высокие светловолосые мужчины в мехах; высокие угловатые женщины в узорчатых плащах; высокие светлоглазые дети с заплетенными в косы волосами, как у мальчиков, так и у девочек. Нам подали сушеное мясо и овощи и подарили большую бутыль с кислым элем, которую мы выкинули, как только вышли за частокол. Они предложили оружие, совершенно изумив нас, потому что в любой ранней культуре меч являлся не просто имуществом, но предметом, который очень трудно получить. Мы отказались. Однако взяли плащи из шкуры северного оленя, а я взамен отдал им свой. Плащи были с капюшоном. Наконец-то тепло!

Туманным ледяным утром, закутавшись в новые одежды, мы простились с хозяевами и по утоптанным тропинкам пошли через лес. Постепенно туман становился гуще, замедляя нас. Очень противно, и здорово действовало на нервы. И меня постоянно преследовал образ Кристиана, подходящего к стране огня, Лавондиссу, где духи людей не привязаны к времени. За его спиной я отчетливо видел Гуивеннет, связанную и подавленную. Даже мысль о том, что она может убежать, как ветер, в долину отца, стала безнадежно мучительной. Мы слишком задержались. Конечно, они будут там раньше нас!

К середине дня туман поднялся, а температура упала еще ниже. Вокруг нескончаемо тянулся лес, блеклый и серый; угрюмое небо было покрыто облаками. Я часто лазил на высокие деревья, чтобы не потерять дорогу к пикам-близнецам.

Лес становился все более первобытным, преобладали орех и вязы, в местах повыше – березы; привычные дубы почти полностью исчезли, и только на ясных холодных полянах изредка стояли задумавшиеся лесные великаны. Я и Китон не только не боялись этих прогалин, но и считали их убежищами, ободряющими и приветливыми. Мы немедленно разбивали лагерь на такой поляне, как только, ближе к сумеркам, натыкались на одну из них.

Около недели мы шли по замерзшей стране. С обнаженных веток деревьев, стоявших на краях полян и на открытой местности, свисали сосульки. Иногда шел дождь, и тогда мы жались под своими шкурами, несчастные и подавленные. Потом вода замерзала и ландшафт сверкал, будто стеклянный.

Вскоре горы ощутимо стали ближе. Воздух пах снегом. Лес поредел, и мы увидели гребни гор, по которым когда-то проходили старые дороги. С одного из холмов мы увидели дым от костров. Деревня, убежище. Китон стал очень молчаливым и каким-то возбужденным. Я спросил его, что случилось, и он не сказал ничего путного; только пробормотал, что чувствует себя одиноким и пришло время прощаться.

Мне не слишком понравилась мысль остаться одному, без Китона. Однако за эти дни он очень изменился, стал невероятно суеверным и думал только о своей собственной мифологической роли. В его дневнике, особенно в записях о путешествии и боли (плечо все еще беспокоило его), постоянно повторялся вопрос: какое у меня будущее? Что говорит легенда о Храбром К.?

Что касается меня, то я уже перестал волноваться о том, чем закончится легенда об Изгнаннике. Сортхалан сказал, что история еще не закончилась. Значит, решил я, события не предопределены, времена и ситуации изменчивы и непостоянны. Я беспокоился только о Гуивеннет, чей образ манил и вдохновлял меня. Мне казалось, что она всегда со мной. Иногда, когда ветер печально выл, мне чудилось, что я слышу ее плач. Я страстно желал увидеть ее предмифаго: двойник утешил бы меня даже иллюзорной близостью. Но с тех пор как мы ушли из зоны заброшенных строений, я перестал видеть предмифаго – и Китон тоже, хотя он-то очень радовался, избавившись от движущихся на периферии зрения фигур.

Мы подошли к деревне и сообразили, что вернулись к чему-то почти чуждому в своем примитивизме. На высоком земляном валу стоял деревянный палисад. Перед валом в землю были вбиты острые осколки камней; простая защита, легко преодолимая. За частоколом стояли хижины с каменными стенами и просевшими полами. Скрещенные деревянные балки поддерживали торфяные крыши, иногда покрытые соломой. Община жила скорее под землей, чем на земле; войдя через ворота в земляном валу, мы увидели только унылый камень и почувствовали густой запах торфа, как свежего, так и горящего.

К нам подошел старик, поддерживаемый двумя молодыми людьми; все они держали в руках длинные изогнутые посохи. На них были туники из звериных шкур, много раз изорванные и зашитые; на ногах – штаны с кожаными завязками. Головы украшали блестящие головные повязки, с которых свешивались кости и перья. Молодые люди были гладко выбриты; белая растрепанная борода старика спускалась на грудь.

Он протянул нам глиняный горшок, который держал в руках. Там оказался темно-красный крем. Я принял дар, но, очевидно, требовалось нечто большее. За ними толпилось несколько фигур, мужчин и женщин, завернутых в теплую одежду; они внимательно глядели на нас. Я заметил кости, лежавшие на возвышениях за квадратными хижинами.

И в воздухе пахло жареным луком!

Я отдал горшок старику и наклонился вперед, решив, что мое лицо должны как-то обмазать. Старик, казалось, обрадовался, коснулся пальцем зелья и быстро начертил линию на каждой из моих щек, потом повторил то же самое с Китоном. Я взял горшок, и мы вошли в деревню. Внезапно Китон заволновался и сказал:

– Он здесь.

– Кто?

Но Китон не ответил, погрузившись в свои мысли.

Это были люди из неолита. Их язык представлял из себя серии гортанных звуков и долгих дифтонгов[29], странные и непостижимые разговоры, которые совершенно невозможно воспроизвести на бумаге. Я попытался найти в этой блеклой и непривлекательной общине что-то мифологическое, но ничего не привлекло моего внимания, за исключением огромного погребального кургана, насыпанного на вершине холма, ближе к горам, и впечатляющего кольца тщательно обработанных и украшенных камней, окружавших центральный дом. Работа над камнями все еще продолжалась, и ей руководил мальчик не больше двенадцати лет. Он представился как Энник-тиг-энкрайк, но, как я заметил, все называли его «тиг». Он внимательно глядел на нас, пока мы смотрели на резчиков, работавших кусками оленьего рога и заостренными камнями.

Я вспомнил мегалитические могилы на западе, в Ирландии, в которой я побывал с родителями, когда мне было семь лет. Те огромные могильники молчаливо хранили мифы и фольклор тысячелетней давности. Они были замками фейри, и по ночам люди часто замечали маленьких людей в золотых доспехах, вылетавших из тайных проходов в холмах.

Быть может, и этот неолитический народ связан с самыми ранними воспоминаниями о могильниках?

Вопрос, на который невозможно ответить. Мы зашли слишком глубоко внутрь; мы слишком углубились в скрытую память народа. С этими первобытными временами мог быть связан только миф об Изгнаннике и о самых первых Изгнанниках – Уршака.

Серые дрожащие сумерки обняли землю. Замерзший туман окутал горы и долины. Лес превратился в скопище мрачных черных костей, чьи руки торчали из ледяного тумана. В хижинах зажглись очаги, из дыр в торфяных крышах заструился дым, в воздухе сладко запахло горящим орешником.

Китон резко сбросил с себя меха и рюкзак; они упали на землю. Не обращая внимания ни на мой недоуменный вопрос, ни на старика, он пошел к дальней стороне деревни. Белоголовый старейшина озадаченно поглядел на него. Я еще раз позвал Китона, бесполезно. Какая бы мысль ни завладела летчиком, это его личное дело.

Я расположился в главной хижине и наелся овощного супа, в котором плавали весьма непривлекательные на вид куски дичи. Самым вкусным оказалось крупяное печенье с орехами; несмотря на легкий привкус соломы – очень даже ничего.

Уже вечером, наевшись, я почувствовал себя очень одиноким и вышел во двор. Ярко горели факелы, отбрасывая на палисад рельефную тень. Дул резкий холодный ветер, и факелы с шумом оплывали. Несколько неолитов, закутанных в меха, глядели на меня и тихо переговаривались. Из-под навеса слышались резкие удары кости о камень; художник работал допоздна, вырезая символы земли, которые потребовал от него мальчик-«тиг».

Я посмотрел вдаль. Между горами горело много маленьких огоньков; другие общины, разумеется. Но очень далеко сияло настоящее зарево, заставлявшее светиться сам туман. Мы уже находились в области огненного барьера, стены пламени, поддерживаемой говорящими-с-огнем, границы между лесом и равниной за ним. Там мир леса мифаго входил в безвременную зону, совершенно неисследованную.

Китон позвал меня. Я обернулся и увидел худую фигуру без теплой одежды, стоящую в темноте.

Я подошел к нему:

– Что случилось, Гарри?

– Пришло время уйти, Стив, – сказал он, и я увидел слезы в его глазах. – Я предупреждал тебя…

Он повернулся и повел меня к хижине, в которой остановился.

– Я не понимаю, Гарри. Идти куда?

– Бог знает, – тихо ответил он и наклонился, входя в теплую пахучую лачугу. – Но я знал, что это произойдет. Я пошел с тобой не только ради развлечения.

– Гарри, что за бессмыслица! – сказал я, выпрямляясь.

Хижина была мала, но в ней могло спать человек десять взрослых. Посреди земляного пола горел огонь, вдоль стен лежали циновки. В одном из углов стояли глиняные горшки; в другом были навалены всякие орудия из ко́сти и дерева. С низкой крыши свешивались пряди травы и соломы.

В хижине находился только один человек. Он сидел наискосок, у огня, и нахмурился, увидев меня; он узнал меня чуть ли не раньше, чем я его. Его меч был прислонен к столбу, поддерживавшему крышу. Очень сомневаюсь, что он сумел бы встать в этой крошечной комнатке, даже если бы захотел.

– Стив’н! – воскликнул он с тем же акцентом, что и Гуивеннет.

Я бросился к нему, встал на колени и – с невероятным смущением и огромным удовольствием – поздоровался с Магидионом, предводителем Джагут.

Довольно странно, но сначала я подумал о том, что Магидион рассердился на меня за то, что я не сумел защитить Гуивеннет. Меня охватила внезапная тревога; рядом с ним я казался ребенком. Потом чувство прошло. Сам Магидион и его Джагут тоже не сумели защитить ее. И кроме того, с ним что-то произошло. Во-первых, он пришел один. Во-вторых, он казался печальным и растерянным, а его дружеское рукопожатие – коротким и неуверенным.

– Я потерял ее, – сказал я ему. – Гуивеннет. Ее похитили у меня.

– Гуивеннет, – тихо повторил он, потом протянул руку и толкнул ветку подальше в огонь, вызвав ливень искр и волну тепла от угасавших угольков. На глазах огромного человека блеснули слезы. Я посмотрел на Китона. Гарри Китон глядел на другого человека с напряженным участием.

– Его призвали, – сказал Китон.

– Призвали?

– Ты сам рассказал мне историю Джагут…

И тогда я понял! Пришло время, и Джагад призвала Магидиона. Сначала Гуллаук, потом Риддерч, теперь Магидион. И он стал одиноким охотником, выполняющим прихоти лесного божества, странного и древнего.

– Когда его призвали?

– Несколько дней назад.

– И он рассказал тебе все это?

Китон пожал плечами.

– Столько, сколько сумел. Как обычно. Но вполне достаточно.

– Достаточно? Я все еще не понимаю.

Китон посмотрел на меня слегка тоскливо. Потом улыбнулся.

– Достаточно, чтобы дать мне надежду, Стив. Пусть слабую.

– «Аватар»?

Я смутился, сообразив, что сказал, но Китон только засмеялся.

– Да, кстати, я хотел, чтобы ты читал мои записи. – Он вынул из кармана мотоциклетных штанов мокрый, слегка потрепанный дневник. Покачав его в руках, он передал маленький том мне.

Мне показалось, что в его глазах появилась надежда; он изменился, перестал быть погруженным в раздумья человеком, которым стал в последнее время.

– Сохрани его, Стив. Я все равно собирался отдать его тебе.

Я взял томик.

– Моя жизнь наполнена дневниками.

– Этот очень непричесанный. Но в Англии есть пара людей… – Он засмеялся и тряхнул головой. – Пара людей в моем доме, их имена написаны на задней обложке. Эти люди важны для меня. Просто расскажи им, ладно?

– Что рассказать?

– Где я. Куда отправился. Что я счастлив. Особенно это, Стив. Что я счастлив. Вряд ли ты захочешь рассказать все тайны леса…

Меня переполнила острая тоска. В свете огня лицо Китона было спокойно, почти светилось, и он посмотрел на Магидиона, который, в свою очередь, удивленно смотрел на нас.

– Ты идешь с Магидионом… – сказал я.

– Он не очень хочет брать меня. Но возьмет. Джагад позвала его, и он должен побывать в том самом лесу, который я видел во Франции, мельком. Но мне этого хватило. Такое место, Стив, такая магия. Я знаю, там я смогу избавиться от этого… – Он коснулся ожога на лице. Его руки тряслись, как и губы. Только сейчас, в первый раз, я сообразил, что он никогда не упоминал о своей ране. – Я никогда не чувствовал себя целым. Понимаешь? На войне люди теряют руки и ноги и потом нормально живут. Но с этим я никогда не чувствовал себя целым. В том лесу призраков я потерял себя. Он как райхоупский, я уверен. На меня напал… кто-то… – Его ввалившиеся глаза испуганно посмотрели на меня. – Я рад, что мы не повстречались с ним, Стив. Он только коснулся меня и сжег лицо. Он защищал место, которое я видел. Замечательное место. В котором сгоревшее может стать невредимым. Там не только спрятано оружие, но и легендарные воины, и защитники, и всякое такое. И оно очень красивое, и выполняет желания… Я не знаю, как его описать. Утопия? Мир? Быть может, будущее каждого человека. Место, похожее на рай. Или сам рай.

– То есть ты проделал весь путь только для того, чтобы найти рай, – тихо сказал я.

– Найти мир, – ответил он. – Вот подходящее слово.

– А Магидион знает это место мира?

– Однажды он видел его. Он знает звериного бога, который стережет его, «аватара», как я называю его. Он видел город. Он видел его огни, улицы, окна. Он ходил вокруг, видел его башни и слышал ночные молитвы его священников. Невероятное место, Стив. Картины этого города всегда преследуют меня. Это правда, ты сам знаешь… – Он задумался, как если бы что-то сообразил. – Мне кажется, я мечтал об этом месте даже в детстве, задолго до того, как я рухнул на этот лес призраков. Мне он снился. Быть может, я создал его? – Он устало и смущенно рассмеялся. – Может быть. Мое первое мифаго. Может быть, я создал его.

Я устал до мозга костей, но чувствовал, что должен узнать у Китона как можно больше. Я знал, что теряю его навсегда. Мысль о расставании наполняла меня ужасом. Остаться одному в этой стране, совсем одному…

Но он мог рассказать совсем немного. Он упал в том лесу призраков вместе со штурманом, и они оба, испуганные и голодные, два месяца плутали по лесу, такому же густому и странному, как и райхоупский. Чисто случайно они вышли к городу. Их привлекли огни, и они подумали, что вышли на опушку.

Город сверкал в ночи. Чужой им, как никакой другой город, сверкающее, великолепное место, манившее их, и они слепо побрели на его зов. Но город охраняли твари невероятной силы, «аватары»; один из них выстрелил в Китона огнем и обжег его от живота до лица. Штурман, однако, сумел проскользнуть мимо стража, и последнее, что увидел Китон, почти ослепленный слезами и кричащий от боли, как его товарищ идет по сверкающим улицам; далекий силуэт, постепенно растворившийся в ослепительном свете.

Аватар сам вынес его из леса и оставил на опушке. Китон считал, что получил предупреждение. Потом его схватил немецкий патруль, и остаток войны он провел в лагерной больнице. А после войны уже не сумел найти лес призраков, как бы ни пытался.

О Магидионе Китон мог рассказать немногим больше. Джагут призвала его несколько дней назад. Магидион оставил Джагут и отправился в сердце страны, в ту самую долину, которая была моей целью. Для самого Магидиона и его товарищей по мечу долина была могучим символом, местом духовной силы. Там лежал их предводитель, храбрый Передур. Каждый, кого призвали, должен был дойти до камня, а потом уйти внутрь, через пламя, в безвременье, или обратно, наружу; Магидиона ждало второе.

О Гуивеннет он не знал ничего. Она полюбила всем сердцем, и ее связь с Джагут прервалась. Ее тоска призвала их в Оук Лодж несколько недель назад, чтобы успокоить ее, чтобы она могла, с их благословения, взять этого странного молодого человека себе в любовники. И дальше история Гуивеннет развивалась без них. Они воспитали и обучили ее; сейчас она должна прийти в дышащую долину и поднять призрак отца. В истории моего отца она поехала туда вместе с Джагут. Но время и обстоятельства изменили детали истории, и в той версии, в которой живу я, Гуивеннет с разбитым сердцем должна вернуться в долину пленницей злого и бессердечного брата.

Она должна победить, конечно. Как может быть иначе? Ее легенда была бы бессмысленной, если она не победит своего угнетателя, не восторжествует над ним и не станет девушкой-победительницей.

Долина была совсем недалеко. Магидион уже побывал там и сейчас возвращался обратно через внутреннюю область леса.

Наконец огонь потух, и я уснул мертвым сном. Китон тоже уснул, хотя ночью однажды меня разбудил звук плача. Мы оба встали перед рассветом. Было пронизывающе холодно, дыханье замерзало даже в хижине. Пришла женщина и начала разводить огонь. Магидион умылся, и Китон последовал его примеру, сломав корочку льда на воде в тяжелом каменном кувшине.

Мы вышли наружу. Неолитов было не видно, хотя из всех хижин поднимались тонкие струйки дыма. Сильно дрожа, я сообразил, что вот-вот пойдет снег. Все неолитическое поселение сверкало на морозе. Деревья, окружавшие его стены, казались хрустальными.

Китон вынул из штанов револьвер и отдал его мне.

– Возможно, он тебе пригодится, – сказал он, но я только покачал головой.

– Спасибо. Но я так не думаю. Мне кажется неправильным идти против Кристиана с пушками.

Он какое-то время глядел на меня, потом несчастно, почти фаталистически улыбнулся. Убрав пистолет в карман, он сказал:

– Вероятно, так лучше.

Потом, очень быстро простившись, Магидион пошел к воротам, Китон за ним, с большим рюкзаком на спине. И даже закутанный в объемистый меховой плащ, он казался совсем тонким по сравнению с рогатым человеком, уходившим в рассвет. У ворот Китон заколебался, повернулся и махнул рукой.

– Надеюсь, ты найдешь ее.

– Обязательно, Гарри. Я найду ее и заберу назад.

Помедлив в нерешительности, Китон наконец сказал:

– Прощай, Стив. Ты был лучшим из друзей.

У меня перехватило горло, и я едва сумел выговорить:

– Прощай, Гарри. Береги себя.

Магидион что-то повелительно рявкнул, летчик повернулся и быстро исчез во тьме за деревьями.

Быть может, ты найдешь мир в своей душе, храбрый К. Быть может, у твоей истории будет счастливый конец.

На несколько часов меня затопило ужасное чувство одиночества и тоски. Я сгорбился у огня в маленькой хижине, время от времени читая и перечитывая страницы дневника Гарри. Меня охватила такая паника, что какое-то время я совершенно не мог идти дальше.

Пришел старик с белой бородой, сел рядом, и меня обрадовала его забота.

Наконец тоска прошла.

Гарри ушел. Удачи, Гарри. Он рассказал мне, что до долины два-три дня пути. Магидион там уже побывал и сказал, что недалеко от камня находится охотничья хижина. Я буду ждать там, пока не появится Гуивеннет.

И Кристиан тоже. Совсем скоро мне предстоит с ним сразиться.

В ранний полдень я вышел за ограду и пошел через тонкие рои снежинок, падавших с серого неба. Старик раскрасил мое лицо в разные цвета и подарил маленькую костяную статуэтку медведя.

Я понятия не имел, для чего мне краска и фигурка, но был рад обеим и засунул медведя-талисман подальше в карман штанов.

Этой ночью я едва не замерз насмерть в своей полотняной палатке, которую, казалось, поставил в защищенном месте. Однако в полночь поднялся ледяной ветер и дул до рассвета. Все-таки я пережил холод и на следующий день, найдя открытое место на вершине склона, внимательно рассмотрел горы.

Раньше я считал, что долина с камнем Передура лежит между двумя покрытыми снегом пиками. Но теперь увидел, что ошибался – карта Сортхалана обманула меня.

С вершины холма я в первый раз разглядел огромную стену огня. Передо мной простирались крутые лесистые холмы, перемежавшиеся долинами, где-то среди них находилась моя, но поднимавшийся над темным лесом огненный барьер – сверкающая желтая лента, покрытая дымной пеленой, – находился по эту сторону гор.

Значит, горы находились в самом сердце, там, где пространство и время ничего не означали.

Следующую ночь я провел, скорчившись, у маленького огня под каменным навесом. Мне не очень хотелось разводить костер, потому что я находился достаточно высоко и пламя можно было заметить издали. Но в этой тусклой замерзшей местности тепло означало жизнь. Всю ночь я вглядывался в темноту и в зажженное говорящими-с-огнем пламя. Временами мне казалось, что я чувствую запах горящего дерева.

Где-то ночью я совершенно отчетливо услышал приглушенное лошадиное ржанье, доносившееся от освещенных луной далеких деревьев, ниже моего каменного холма. Я подвинулся вперед, стараясь заслонить телом огонь моего тусклого костра. Были ли там голоса? Неужели кто-то путешествовал такой темной и холодной ночью?

Больше звуков не было. Потрясенный мрачными опасениями, я заполз поглубже в пещеру и ждал рассвета.

Утром оказалось, что за ночь землю занесло снегом. Не очень глубоким, но идти стало опаснее. Приходилось глядеть в оба, чтобы избежать предательских ям и извивающихся корней деревьев. Лес шуршал и шелестел, погруженный в белую неподвижность. Иногда я слышал, как где-то движутся животные, но ни разу не видел их. Только черные птицы кричали и кружили над пустыми ветками.

Снег повалил гуще. Я пробивался через лес и чувствовал, что на меня смотрят. Каждый раз, когда скрипела ветка, сбрасывая на землю сноп снега, у меня душа уходила в пятки.

И еще мной овладело странное чувство. Частично страх, а частично воспоминание о той лошади, ржущей и жалующейся замерзшей ночи. Я был убежден, что за мной охотятся, и побежал.

Сначала я бежал легко, тщательно выбирая дорогу среди покрытых снегом стволов. Иногда я останавливался и глядел назад в молчаливый лес; тогда мне казалось, что я слышу скрытое движение. Ничего не двигалось в тенях, в смущающем переплетении белого и серого; только медленно кружили снежинки, сопровождая мое паническое бегство.

И через несколько минут я услышал их. Безошибочные звуки: лошадь и бегущий человек.

Я поглядел назад, в те́ни между деревьями. Что-то негромко сказал один голос, справа от меня ответил второй. Опять заржала лошадь. И, несмотря на падающий снег, я отчетливо услышал шорох ног по мягкой земле.

Я повернулся и помчался изо всех сил. Вскоре преследователи поняли, что их заметили, и перестали скрываться. Лошадь заржала громче, ее копыта ровно били по земле. В криках людей слышалось торжество. Оглядываясь назад, я видел фигуры, пробирающиеся через лес. Всадник и его лошадь чернели через белую пелену.

Я споткнулся, сильно ударился о дерево и повернулся к врагу, как зверь в безвыходном положении, и вынул мое кремневое копье. К моему удивлению, из снега вылетели волки; они перепрыгивали сугробы по обе стороны от меня, некоторые бросали на меня нервные взгляды, но не останавливались. Посмотрев вокруг, я увидел высокого оленя, которого и преследовала прожорливая стая. На мгновение я растерялся. Неужели я ошибся и меня никто не преследует?

Но всадник уже был здесь. Конь каждый раз тряс головой, когда всадник бил его ногами, посылая вперед через летящий снег. Сидевший верхом на коне Болотник, темный и завернутый в плащ, небрежно держал собственное смертельно отточенное копье. Поглядев на меня прищуренными глазами, он поднял копье для удара и заставил коня перейти в галоп.

Я бросился в сторону, запутался в корнях, рюкзак неловко болтался на спине. И наугад махнул копьем в сторону врага. Животное закричало от боли, и копье резко дернулось у меня в руках. Я попал лошади в бок, разорвав ей тело. Она дернулась, Болотник слетел с ее спины и оказался на снегу, все еще глядя на меня и смеясь. Потом начал вставать, помогая себе копьем.

Не думая, я ударил его. Копье сломалось там, где Сортхалан вырезал на нем глаз. Болотник какое-то время удивленно глядел на кусок дерева, торчащий из его груди, потом перевел взгляд на меня, стоящего перед ним с обломком копья и дрожащего от возбуждения. Его глаза закатились, он открыл рот и упал назад.

И снег начал заметать его лицо.

Я оставил его там, где он лежал. Что еще я мог сделать? Отбросив сломанное копье, я, покачиваясь, пошел через лес, гадая, куда подевалась остальная банда. И где прячется Кристиан.

Дрожа от потрясения и путаясь в своих мыслях, я вышел из леса и очутился в самом начале долины.

Дул скорбный ветер. Из снега, прямо передо мной, поднимался камень Передура, огромная, сглаженная ветром башня, поднимавшаяся над землей футов на шестьдесят, по меньшей мере. Я подошел к серому мегалиту, охваченный благоговением и глубоко потрясенный молчаливой властностью памятника. Ничем не украшенный, он был сделан из цельного куска камня, грубо обработанного самыми примитивными орудиями. К верхушке он слегка заострялся и немного отклонялся в сторону стены огня, закрывавшей выход из долины. Снег собрался по одну сторону от камня и наполовину закрыл грубо вырубленную птицу непонятной породы. Безусловно, самый ранний символ, связанный с Передуром и легендой о спасении. Вот он – камень, стоявший здесь во все века существования мифа: камень Передура, под каким бы именем он ни был известен; место, куда должна прийти девушка, спасенная на крыльях, как бы ее ни звали.

Гуивеннет. Ее лицо возникло передо мной, еще более прекрасное, чем раньше; ее глаза изумленно замигали. Каким-то образом я увидел ее – в холмах, среди белых веток, на фоне темной каменной стены.

– Инос с’да, Стивв’н, – сказала она и засмеялась, зажимая рот ладошкой.

– Я скучал по тебе, – сказал я.

– Мой наконечник копья, – прошептала она и коснулась пальчиком моего носа. – У тебя есть сила. Мой драгоценный наконечник копья.

С холмов за моей спиной дул пронизывающе холодный ветер, раздувая установленный говорящими-с-огнем барьер во внутреннюю страну. Голос Гуивеннет растаял, ее лицо расплылось. Я настороженно обошел камень – ястребы Кристиана могли быть рядом, – едва не крича Гуивеннет, чтобы она пряталась и ждала меня.

Только сейчас я заметил неглубокие отпечатки ног, ведущие к деревьям и далекому пламени. Снег почти замел их, но кто-то был у камня и потом ушел.

Я пошел вдоль них, старясь не думать о том, кто мог их оставить. В конце долины деревья росли теснее. Снег поначалу тоже был глубже, но потом исчез с земли, побежденный жаром огня.

Пламя ревело и потрескивало. Вскоре я уже мог видеть его отчетливо через обуглившиеся скелеты деревьев; их почерневшие ветки казались застывшими конечностями жертв огня. Остатки дубов, орешника и других деревьев первобытного леса казались изломанными человеческими фигурами, черневшими на фоне блестящего пламени.

Одна из фигур двигалась; она шла параллельно огню и быстро исчезла в тени высокого дерева. Я бросился в укрытие, потом отважился подойти ближе, стараясь держаться за редкими кустами, и вгляделся в пламя передо мной. Осторожное движение, опять. Высокая фигура – слишком высокая для Гуивеннет – несла что-то блестящее.

Я припал к земле, потом перебежал к небольшому валуну и скорчился за ним. Больше ничего не двигалось, и я осторожно обогнул камень, оказавшись в тени наклонившегося сгоревшего дуба.

Он, как призрак, поднялся с земли, в пяти шагах от меня, тень вышедшая из тени. Я мгновенно узнал его. Он держал меч с длинным лезвием. Потный, с открытой грудью, в расстегнутой темно-серой шерстяной рубашке и свободных полотняных штанах, подвязанных на икрах, чтобы не хлопали. На лице два свежих пореза, один из которых проходил через глаз. Дикий, неистовый человек, ухмылявшийся в темную бороду. Держа меч так, как если бы он ничего не весил, Кристиан медленно пошел ко мне.

– Ты пришел убить меня, брат. Совершить подвиг.

– Ты думаешь, я не могу?

Он остановился, улыбнулся и пожал плечами. Воткнув меч в землю, он облокотился на него.

– Ты меня разочаровал, – наконец сказал он. – Где твое копье из каменного века?

– Я оставил его острие в груди твоей правой руки. Болотника. В лесу.

Кристиан удивленно посмотрел на меня, нахмурился и перевел взгляд за камень Передура.

– Болотника? Я-то думал, что сам послал его в подземный мир.

– Значит, нет, – спокойно ответил я, но мои мысли помчались вскачь. Что он такое говорит? Неужели банда взбунтовалась и он остался один, без своих войск?

Брат выглядел усталым, почти смирившимся. Он не отрываясь глядел на огонь, но стоило мне пошевелиться, как острый сверкающий меч уставился на меня. Он медленно закружил вокруг меня, огонь сверкал в его глазах и освещал пятна засохшей крови на лице.

– Должен сказать, Стив, что меня впечатлила твоя решимость. Вроде бы я подвесил тебя в Оук Лодже. Потом, у реки, я послал к тебе шестерых. И что случилось с ними?

– Стали поживой для рыб.

– Подстрелены, я полагаю, – горько сказал он.

– Только один, – пробормотал я. – Остальные не слишком хорошо владели мечом.

Кристиан недоверчиво рассмеялся и тряхнул головой.

– Мне нравится твой тон, Стив. Заносчивый. В нем есть сила. Ты действительно решил стать мстящим Родичем.

– Я хочу Гуивеннет. Только ее. Убить тебя менее важно. Но я убью, если буду должен, хотя и не хочу.

Кристиан остановился. Я угрожающе держал мой кельтский меч, и он вздернул голову, проверяя оружие.

– Прелестная игрушка, – цинично сказал он и почесал живот через темно-серую рубашку. – Не сомневаюсь, ею хорошо резать овощи.

– И ястребов, – соврал я.

– Ты убил одного из моих людей этим? – удивился Кристиан.

– Две головы, два сердца…

На миг брат замолчал, но потом опять рассмеялся.

– Что за лжец ты, Стив. Благородный лжец. Я бы на твоем месте поступил так же.

– Где Гуивеннет?

– Хороший вопрос. Где Гуивеннет? Где она, черт побери?

– Значит, она убежала от тебя.

В моей груди птицей затрепетало облегчение.

Однако Кристиан кисло улыбнулся. Я почувствовал, как кровь бросилась мне в лицо; огненная стена почти подавляла. Она ревела и шипела, и волна звуков приближалась.

– Не совсем, – медленно сказал Кристиан. – Не убежала… я ее отпустил…

– Отвечай, Крис! Или, клянусь, я перережу тебе горло. – Мой гнев звучал почти смешно.

– Да, Стив… у меня были небольшие неприятности. И я ее отпустил. Их всех.

– А, твои бандиты взбунтовались против тебя.

– И ушли в подземный мир. – Он холодно хихикнул. – Они были настолько глупы, что решили, будто могут победить меня. Они неграмотные, не читали фольклор. Только Родич может победить Изгнанника. Брат, я польщен. Ты пришел, чтобы покончить со мной.

Его слова ударили меня как молотом. Под «отпустил» он подразумевал «убил». Неужели он убил Гуивеннет? Уже и так достаточно разъяренный, я почувствовал, что схожу с ума, глаза заволокла красная горячая пелена ненависти. И я бросился на Кристиана, размахивая мечом.

Он отступил назад, поднял свой меч и засмеялся, когда железо зазвенело о сталь. Я опять ударил, ниже. Как будто тревожно зазвенел колокол. Опять в голову – и тут же в живот. Рука уже болела – каждый удар Кристиан парировал своим ударом, резким и сильным. Устав, я остановился и уставился на дрожащие тени, которые костер отбрасывал на его дикое ухмыляющееся лицо.

– Что с ней произошло? – задыхаясь, спросил я с болью в сердце.

– Она придет сюда, – сказал он. – Со временем. Очень ловкая маленькая девчонка… с ножом… – Он полностью распахнул темную рубашку и показал мне длинное кровавое пятно на животе, которое я принял за темный пот. – Хороший удар. Не смертельный, но очень близко. Я истекаю кровью, но, конечно… Я не могу умереть, – пробормотал он. – Только Родич может убить меня.

И тут в его глазах вспыхнула звериная злоба, и он бросился на меня с такой скоростью, что его меч стал невидимым. Я почувствовал, как клинок пронесся вплотную к обеим щекам, и секундой позже сильный удар выбил меч из моей руки. Кувыркаясь, он полетел на поляну. Я отшатнулся назад и попытался пригнуться и пропустить над собой четвертый удар, горизонтальный. Увы, меч остановился точно у моей шеи. Я дрожал как осиновый лист, нижняя губа отвисла, рот пересох.

– Так это и есть великий Родич, – проревел он с иронией и яростью. – Это и есть воитель, пришедший, чтобы убить брата. Колени дрожат, зубы стучат, жалкая пародия на воина!

Было бесполезно что-нибудь говорить. Горячий клинок все глубже впивался в шею. Глаза Кристиана горели, почти в буквальном смысле слова.

– Придется переписать легенду, – с улыбкой пробормотал он. – Ты прошел длинный путь, Стив, и только для того, чтобы потерпеть поражение. Длинный путь, закончившийся осклабившейся грязной головой, надетой на собственный меч.

В отчаянии я бросился от его меча, пригибаясь и надеясь на чудо. Потом повернулся к нему и с ужасом уставился на маску смерти, в которую превратилось его лицо; он оскалился и обнажил белые, с отблеском желтизны, зубы.

Его меч заходил из стороны в сторону, ударяя регулярно, как сердце, и с такой скоростью, что превратился в расплывчатое пятно. И каждый раз его кончик касался моих губ, носа или век. Я отпрыгнул назад, но Кристиан шагнул за мной, издеваясь и мучая меня своим искусством. Наконец он сшиб меня с ног, огрел плоской стороной клинка по заднице, потом вздернул на ноги и приставил острую кромку к подбородку. Как и тогда, в саду, он прижал меня спиной к дереву. Как и тогда, он был лучше меня. Как и тогда, сцену окружал огонь.

И при этом Кристиан был старым, усталым человеком.

– Мне наплевать на легенды, – тихо сказал он и посмотрел на ревущее пламя, свет которого осветил спекшуюся кровь и пот на его лице. Опять повернувшись ко мне, он наклонился совсем близко – его дыхание оказалось на удивление свежим – и медленно заговорил: – Я не собираюсь убивать тебя… Родич. Я больше не хочу убивать. Я больше не хочу ничего.

– Не понимаю.

Кристиан заколебался, потом, к моему удивлению, освободил меня, отступил, повернулся и сделал несколько шагов к огню. Я остался стоять на подкосившихся ногах, опираясь на дерево, но сознавая, что мой меч недалеко.

Все еще стоя спиной ко мне и слегка горбясь, как от боли, он сказал:

– Ты помнишь кораблик, Стив? «Путешественник»?

– Конечно.

Я был потрясен. Что за время для ностальгии! Но Кристиан не просто так вспомнил детство. Он повернулся ко мне, в его глазах светилась новая эмоция – возбуждение.

– Помнишь, когда мы нашли его? В тот день, когда мы были со старой тетушкой? Он выплыл из райхоупского леса, как новый. Помнишь, Стив?

– Как новый, – согласился я. – Спустя шесть недель.

– Шесть недель, – задумчиво сказал Кристиан. – Старик знал. Или думал, что знает.

Я оттолкнулся от дерева и с трудом подошел к брату.

– Он сослался на искажение времени. В дневнике. Одно из его первых озарений.

Кристиан кивнул. Он расслабился, меч свободно повис. На его лбу появилась испарина, он выглядел рассеянным, погруженным в свою боль. Казалось, он едва стоит. Потом его взгляд опять сосредоточился.

– Я много думал о нашем маленьком «Путешественнике», – сказал он и поглядел вокруг. – В этой стране есть столько всего, не только Робин Гуд или Сучковик. – Он внимательно посмотрел на меня. – Здесь легенд больше, чем героев. Ты знаешь, что находится там, за огнем? – С большим трудом он ткнул мечом в точку за собой.

– Лавондисс, так они называют его, – сказал я.

Он с трудом шагнул вперед, прижимая одну руку к боку и используя меч как костыль.

– Они могут называть его как хотят, – сказал он. – Но это ледниковый период. А лед покрывал Британию десять тысяч лет назад!

– А за ним межледниковый период, я полагаю. А дальше еще один ледниковый период и так далее, к динозаврам…

Кристиан покачал головой, глядя на меня смертельно серьезно.

– Просто ледниковый период. Так мне сказали. Все-таки, – еще одна усмешка, – райхоупский лес, он… очень маленький.

– Что ты имеешь в виду, Крис?

– За огнем лед, – сказал он. – И во льду… тайное место. Я слушал о нем всякие истории… слухи. Место начала… что-то, связанное с Урскумугом. И потом, за льдом, опять огонь. А за огнем – дикий лес, за которым Англия. Нормальное время. Я думаю о «Путешественнике». Разве он был обожжен или поврежден, когда выплыл из леса? А должен был! Он провел здесь намного больше шести недель. Что же произошло, куда делись повреждения? Может быть… может быть, все было иначе. Может быть, пока он плыл через лес, его бросило обратно через время. Ты понимаешь, о чем я говорю? Как долго ты здесь? Три недели? Четыре? А снаружи прошло несколько дней, скорее всего. Эта страна навязала тебе свое время. Но, возможно, можно вернуться обратно во времени, если пойти в нужном направлении.

– Вечная юность… – сказал я.

– Ничего подобного! – раздраженно воскликнул он, как будто злясь на мою неспособность понять. – Перерождение. Полное обновление. Если бы я остался в Оук Лодже, то сейчас был бы на пятнадцать лет моложе. Мне кажется, что та страна, за огнем, избавит меня от этих лет, и шрамов, и боли, и гнева… – Он внезапно вздохнул, как если бы умолял меня. – Я должен попытаться, Стив. Больше мне ничего не осталось.

– Ты уничтожил эту страну, – сказал я. – Я видел разрушение и упадок. Мы должны сразиться, Крис. И я должен тебя убить.

Какое-то время он молчал, а потом хмыкнул, презрительно и неопределенно.

– А ты можешь меня убить, Стив? – спокойно сказал он, с угрозой в голосе.

Я не ответил. Он был прав, конечно. Сейчас я не мог. Я мог бы это сделать раньше, под влиянием ненависти. Но, увидев этого раненого, сломленного человека, поговорив с ним, я не мог нанести удар.

И все-таки…

И все-таки все зависит от меня – от моего мужества и решительности.

У меня закружилась голова. Жар огня истощал, выпивал жизненные силы.

– Кстати, ты уже убил меня, – сказал брат. – Я хотел только одного – Гуивеннет. Но так и не получил ее. Она слишком любила тебя. И это уничтожило меня. Я искал ее много лет. Нашел, и сейчас мне очень больно. Я хочу уйти отсюда, Стив. Дай мне уйти…

– Я не могу остановить тебя, – сказал я, пораженный до глубины души.

– Ты будешь охотиться на меня. А мне нужен мир. Мне нужно найти мой собственный мир. Я должен знать, что ты не будешь у меня за спиной.

– Тогда убей меня.

Но он только покачал головой и иронически засмеялся.

– Ты уже дважды восставал из мертвых, Стивен Хаксли. И я начал бояться тебя. Не думаю, что я рискну сделать это в третий раз.

– Ну, спасибо хоть за это.

Поколебавшись, я рискнул спросить:

– Она жива?

Кристиан медленно кивнул.

– Она твоя, Стив. Вот как будут рассказывать эту историю: Родич выказал сочувствие. Изгнанник изменился и ушел из этого мира. Девушка из зеленого леса воссоединилась со своим любовником. Они поцеловались у высокого белого камня…

Я посмотрел на него. И поверил. Его слова звучали песней, которая вызывает слезы на глазах.

– Я буду ждать ее. Спасибо, что пощадил ее.

– Очень ловкая маленькая девчонка, – повторил Кристиан, касаясь своей раны на животе. – У меня не было другого выхода.

Что-то такое в его словах…

Он отвернулся от меня и пошел к огню. В это мгновение я думал только о том, что навсегда расстаюсь с братом, и даже перестал думать о Гуивеннет.

– Как же ты пройдешь?

– Земля, – сказал он, снял с себя плащ и натолкал в капюшон земли. Потом взял свой плащ как пращу; свободной рукой подобрал с земли комок грязи и бросил в огонь. Раздалось шипение, и пламя потемнело, как если бы земля поглощала его.

– Все дело в правильных словах и нужном количестве грязи, – сказал он. – Слова я знаю, но количество Матушки Земли – настоящая задача. – Он оглянулся. – Я довольно слабый шаман.

– Почему бы не пройти вдоль реки? – спросил я, когда он начал раскручивать плащ. – По-моему, так намного легче. «Путешественник» же прошел, верно?

– Река защищена от людей вроде меня, – сказал он. Плащ уже описывал большой круг над его головой. – Причем Лавондисс за огнем. Тир-на-нОк[30], дорогой Стивен. Авалон. Рай. Называй как хочешь. Неизвестная земля, начало лабиринта. Место загадок. Ее охраняют не от Человека, а от человеческого любопытства. Недосягаемое место. Неведомое, неприступное прошлое. – Он поглядел кругом, не переставая крутить над головой тяжело нагруженный плащ. – В темноте времен потеряно настолько много, что должен был появиться миф о потерянном знании. – И, подойдя поближе к огню, он продолжил: – Но в Лавондиссе знание еще существует. И именно туда я пойду вначале, брат. Пожелай мне удачи.

– Удачи! – крикнул я, и он метнул в огненную стену грязь из плаща. Пламя зарычало, потом умерло, и на мгновение я увидел за сожженными стволами деревьев лед, без конца и края.

Кристиан поспешил к открывшемуся в волнующемся огне проходу, крепкий старик, слегка прихрамывавший из-за болезненных ран. Сейчас он сделает то, чего я поклялся не допустить – но один, без Гуивеннет. И все-таки меня мучила мысль о том, что с ним произойдет в безвре́менье Лавондисса. Я начал с ненависти, прошел полный круг и теперь чувствовал только неудержимую печаль: больше я никогда его не увижу. Я хотел дать ему что-нибудь, какой-нибудь сувенир, кусочек жизни, которую я терял.

И тут я вспомнил об амулете в виде листа дуба, который висел у меня на шее и согревал грудь. Я лихорадочно потянулся за ним, срывая с цепочки, и вырвал серебряный лист из кожаного футляра.

– Крис, – проорал я, – погоди. Дубовый лист. Удачи!

Он остановился и обернулся. Серебряный талисман по дуге летел к нему, и тут я сообразил, что сейчас произойдет. Онемев от ужаса, я смотрел, как тяжелый предмет ударил его в лицо и сшиб на землю.

– Крииис!

Вокруг него сомкнулся огонь. Длинный пронзительный крик, и потом опять только рев пламени; питаемый магией земли огонь отрезал меня от ужасной судьбы брата.

Я никак не мог поверить в то, что произошло. Не отрывая взгляд от огненной стены, я опустился на колени, потрясенный до глубины души и дрожа, как в лихорадке.

Но плакать я не мог. Как бы я ни пытался.

Сердце Леса

Дело сделано, Кристиан мертв. Изгнанник мертв. Родич победил. Легенда дописана, лес победил. Разрушение и упадок должны прекратиться.

Я отвернулся от огня и пошел к деревьям, снегу и долине с камнем. Землю вокруг меня постепенно накрывало белое одеяло. Из-за сильного снегопада я с трудом видел камень. Больше я не боялся наемников Кристиана и, отбросив все предосторожности, пошел прямо к обелиску.

Я ударил камень мечом. Если я ожидал, что звук разнесется по всей долине, то я ошибся. Звон прекратился почти немедленно, хотя и не быстрее, чем мой отчаянный крик:

– Гуивеннет! – Трижды я прокричал ее имя, и трижды мне ответил только шелест снега.

Она либо уже была здесь и ушла, либо вообще не появлялась. Кристиан предполагал, что камень – ее цель. И почему он смеялся? Что он знал и хранил в тайне?

Полагаю, я знал все сам, но после такого мучительного преследования сама мысль об этом была слишком болезненной, и я не собирался признавать очевидное. И тем не менее эта же мысль привязывала меня к монолиту, не давала уйти. Я должен ждать Гуивеннет, что бы ни случилось.

Ничто другое в мире не имело значения.

Ночь и целый день я ждал в хижине охотника, рядом с монументом Передура, согревая себя костром из вяза. Когда снег прекратился, я обошел вокруг камня, зовя ее; ничего. Я осмелился выйти из долины и постоял в лесу, глядя на гигантскую стену огня и чувствуя, как от ее жара тает снег вокруг, принося лето в самый древний из всех земных лесов.

Она пришла в долину на вторую ночь, ступая так легко по снежному ковру, что я едва не пропустил ее. Стояла ясная ночь, освещаемая половиной луны, и я увидел ее. Сгорбленная несчастная фигурка медленно шла между деревьями к впечатляющему монументу.

Почему-то я не стал звать ее по имени. Я потуже завернулся в плащ и, выйдя из крошечной хижины, побрел через сугробы вслед за девушкой. Он шла, покачиваясь. И по-прежнему горбилась, обняв себя руками. Луна, висевшая в небе прямо за монолитом, сделала камень чем-то вроде бакена, манившего ее.

Подойдя к могиле отца, она на мгновение остановилась, глядя на вырезанную птицу, знак отца. И позвала его хриплым изможденным голосом, сломанным холодом и болью.

– Гуивеннет! – громко сказал я и вышел из-за деревьев. Она подпрыгнула от неожиданности и повернулась ко мне. – Это я, Стивен.

Она выглядела бледной. С руками, сложенными на груди, она казалась совсем маленькой, прозрачной. На длинных нерасчесанных волосах лежал снег.

Я сообразил, что она трясется. Я подошел ближе, и она с ужасом поглядела на меня. Я вспомнил, что внешне очень похож на Кристиана, тем более с густой бородой и завернутый в меха.

– Кристиан мертв, – сказал я. – Я убил его. Гуин, я наконец-то нашел тебя. Мы можем вернуться обратно, в Оук Лодж. Нам больше некого бояться.

Вернуться в Оук Лодж! Одна эта мысль наполнила меня теплом надежды. Жизнь без печали, без волнений. Бог мой, как я хотел этого!

– Стив… – сказала, нет, скорее прошептала она.

И упала на камень, скорчившись, как от боли. Наверно, путь сюда отнял у нее последние силы.

Я подбежал к ней и поднял на руки. Она охнула, как будто я сделал ей больно.

– Гуин, все в порядке. Здесь недалеко деревня. Мы сможем там отдохнуть, столько, сколько тебе захочется.

Мои руки проникли под плащ, и я с ужасом ощутил пронизывающий холод ее живота.

– О, Гуин! Нет, бог мой, нет…

Последнее слово осталось за Кристианом.

Из последних сил подняв руку, она коснулась моего лица. Ее глаза затуманились, печальный взгляд задержался на мне. Я почти не слышал ее дыхания.

Я посмотрел на камень.

– Передур! – в отчаянии крикнул я. – Передур! Покажись!

Камень над нами молчал. Гуивеннет еще сильнее съежилась в моих объятиях и вздохнула, тихий звук в холодной ночи. Я обнял ее так сильно, как только осмелился; я боялся, что она переломится, как веточка, но я должен был сохранить тепло в ее теле, должен…

Земля слегка содрогнулась, потом еще раз. Снег упал с верхушки камня и с веток деревьев. Еще и еще…

– Он идет! – сказал я молчащей девушке. – Твой отец. Он идет. Он поможет.

Но около камня появился не отец Гуивеннет. Не он держал мертвое тело Болотника в левой руке. Не призрак храброго воина возвышался над нами, слегка покачиваясь из стороны в сторону и ровно дыша; зловещий звук в темноте. Я глядел на освещенные луной черты человека, который начал все это, и у меня не было силы ни на что. Я громко закричал от разочарования, плотнее закутал Гуивеннет в плащ и прижал к себе, пытаясь сделать ее невидимой.

Он стоял так около минуты, и все это время я ждал, когда холодные пальцы вонзятся мне в плечи и поднимут меня навстречу судьбе. Но ничего не произошло. Я посмотрел вверх. Урскумуг был здесь. Он, мигая, глядел на меня, глаза сверкали, рот открывался и закрывался, показывая сверкающие зубы. Он все еще держал тело Болотника, но потом одним внезапным движением, заставившим меня подпрыгнуть от страха, отбросил его в сторону и протянул руку ко мне.

Его прикосновение оказалось более нежным, чем я ожидал. Оттолкнув мою руку, он подхватил Гуивеннет и стал баюкать ее тело правой рукой, как ребенок баюкает игрушку.

Он собирался забрать ее тело от меня. Меня пронзила острая боль, и я закричал как сумасшедший, глядя на отца через поток слез.

Тогда Урскумуг вытянул ко мне левую руку. Я какое-то время глядел на него и только потом сообразил, что он хочет. Я протянул свою руку, и он крепко сжал ее.

Потом мы обошли камень и мимо заснеженных деревьев пошли к огненной стене.

Я шел рядом с отцом, и на меня обрушилась лавина воспоминаний. На его лице я не видел ненависти и презрения; нет, только нежную печаль и сострадание. Возможно, тогда, в саду Оук Лоджа, Урскумуг так сильно встряхнул меня только потому, что пытался вернуть жизнь в мое умирающее тело. И в горлышке, когда отец колебался, слушая нас, он знал, где мы были, и ждал, пока мы не пройдем.

Он помогал мне преследовать Изгнанника, не мешал. Он – как и все в этой лесной стране – нуждался во мне и открыл в себе сострадание.

Отец положил Гуивеннет на горячую землю. Пламя ревело и поднималось до неба. Деревья вспыхивали и сгорали, ветки падали в огонь. Странное место. С меня тек пот, адский сверхъестественный жар пропитал меня. Вечное сражение, сообразил я. Стена огня никогда не движется – деревья вырастают и питают ее собой. И все это время она поддерживается говорящими-с-огнем, первыми настоящими героями нынешнего человечества.

Я было решил, что мы все трое пойдем через пламя, но ошибся.

Отец протянул ко мне руку и оттолкнул меня.

– Не забирай ее от меня! – взмолился я. Как она была прекрасна; лицо, обрамленное рыжими волосами, кожа, сверкающая в свете яркого пламени. – Пожалуйста, я должен быть с ней!

Урскумуг посмотрел на меня и медленно покачал большой головой зверя.

Нет. Я не могу быть с ней.

Но потом он сделал что-то удивительное, то, что дало мне храбрость и надежду на долгие следующие годы – жест, который будет жить во мне, как друг, всю вечную зиму, которую я проведу в соседней деревне вместе с неолитами, стерегущими камень Передура.

Он коснулся пальцем тела девушки, потом указал на стену огня. А потом показал, как она возвращается. Ко мне. Она вернется ко мне, опять живая, моя Гуивеннет.

– Когда? – умоляюще спросил я. – Сколько мне придется ждать? Сколько?

Урскумуг нагнулся к девушке и подхватил ее. Он протянул ее ко мне, и я прижал губы к голодным губам Гуивеннет. Закрыв глаза, с трясущимся телом, я снова и снова целовал ее.

Наконец отец опять взял ее и повернулся к огню. Он бросил большой ком земли, и на мгновение пламя умерло. Я опять мельком увидел горы; потом вепрь пошел мимо сгоревших деревьев в безвременье. Вот он оказался рядом с почерневшим стволом, выглядевшим как человек, отчаянно вскинувший руки к голове. А потом его фигура исчезла. Мгновением позже опять взметнулись языки пламени, и я остался один, с воспоминанием о последнем поцелуе и с радостью от увиденных в глазах отца слез.

Кода[31]

В то время на жизни этого народа богини судьбы задали работу великану Могочу, и он сто дней шел на север без остановки. Таким образом он оказался на самой дальней границе известного мира, лицом к воротам из огня, которые стерегли Лавондисс.

В самом начале долины стоял камень, высотой в десять человеческих ростов. Могоч поставил левую ногу на камень и спросил себя, почему богини судьбы послали его так далеко от территории его племени.

– Убери свою ногу с камня, – сказал ему голос.

Могоч посмотрел вниз и увидел охотника, стоявшего на вершине каменной пирамиды.

– Не уберу, – сказал Могоч.

– Убери ногу с камня, – крикнул ему охотник. – Под ним похоронен храбрый человек.

– Я знаю, – сказал Могоч, но не пошевелился. – Я сам похоронил его. Своими руками я поставил камень на его тело. И этот камень я нашел в своем рту. Смотри! – И Могоч улыбнулся, показав охотнику дыру в зубах.

– Ну, тогда все в порядке, – сказал охотник.

– Спасибо, – сказал Могоч, радуясь, что ему не придется сражаться с этим человеком. – Но какое дело привело тебя на границу Лавондисса?

– Я жду кое-кого, – сказал охотник.

– Ну, – сказал Могоч, – надеюсь, что они не опоздают.

– Да, я уверен, что она не задержится, – сказал охотник и отвернулся от гиганта.

Могоч почесал спину стволом дуба, за ужином съел оленя и все это время думал, зачем богини судьбы послали его в это место. Наконец он ушел, но назвал долину «риса мьюреог», то есть «место, где охотник ждет».

Позже, однако, долину назвали «имарн уклисс», что означает «где девушка вернулась через огонь».

Но это история для другого времени и другого народа.

Конец

Лавондисс. Путешествие в неведомый край

Благодарности

Спасибо Джорджу, Дороти, Дугласу, Мерси и Рите, прекрасным рассказчикам историй.

Вы все недалеко.

О отважнейшая душа моя, Последуешь ли ты за мной в неведомый край, Где нет ни тропки бегущей, ни земли под ногами?

Уолт Уитмен «О отважнейшая душа моя»[32]

Часть первая

Старое Запретное Место

Огонь горит в Земле Призрака Птицы. Мои кости тлеют. Я должен идти туда.

Песня шамана. 10 000 лет до нашей эры

Белая Маска

Блестящая луна, низко повисшая над Барроу-Хилл, освещала затянутые снегом поля; казалось, что зимняя земля светится под ее слабым сиянием. Безжизненное, ничем не примечательное место, но и на нем отчетливо выделялась тень темных дубов, ограждавших поля. Далеко от этой тени, рядом с лугом, называвшимся Пни, опять задвигалась призрачная фигура, шедшая по незаметной тропинке через маленький холмик; потом она повернула налево, под защиту деревьев.

Там она остановилась, едва видимая старику, глядевшему на нее из фермы Трактли; она тоже видела его. Темный плащ, лицо закрывал капюшон. Постояв, фигура опять направилась к дому фермера, оставив за собой темный лес. Она сильно горбилась, возможно, из-за рождественского мороза. За ней, на свежем снегу, оставалась глубокая борозда.

Стоя у ворот и ожидая мгновения, которое, он знал, скоро придет, Оуэн Китон услышал, как его внучка заплакала. Он повернулся к темному фасаду дома и прислушался. Сдавленное рыдание; возможно, что-то приснилось. Потом ребенок успокоился.

Китон пересек сад, вошел в теплый дом и стряхнул снег с сапог. Перейдя в гостиную, он ворошил поленья в камине металлической кочергой до тех пор, пока пламя опять не заревело, потом подошел к окну и поглядел на дорогу, ведущую в Теневой Холм, ближайшую к ферме деревню. Издалека доносились слабые звуки рождественских гимнов. Посмотрев на часы, висевшие над камином, он сообразил, что Рождество началось десять минут назад.

Он взглянул на открытую книгу с легендами и народными сказками, лежащую на столе. Замечательная печать, толстая прекрасная бумага, изысканные цветные иллюстрации… Он очень любил ее и поэтому подарил внучке. Образы рыцарей и героев всегда вливали в него энергию, а валлийские имена и названия мест заставляли с тоской вспомнить о потерянных местах и забытых голосах из юности, проведенной в горах Уэльса. Эпические рассказы всегда наполняли его голову звуком битв и военными криками, а также шуршанием деревьев и пением птиц на полянах призрачных лесов.

Но сейчас к книге кое-что добавилось: на полях он написал письмо. Письмо внучке.

Он перевернул страницу к началу письма, к главе, в которой рассказывалось о короле Артуре, и быстро прочитал собственные слова:

Моя дорогая Таллис!

Я уже старый человек, и вот пишу тебе холодным декабрьским вечером. Хотел бы я знать, полюбишь ли ты снег так же сильно, как я? Мне очень жаль, что он может лишить тебя свободы. Снег хранит старые воспоминания. Но ты найдешь правильную дорогу; я знаю, куда ты пойдешь отсюда…

Огонь стал угасать, и Китон задрожал, несмотря на тяжелое пальто, которое он так и не снял. Он поглядел на стену, за которой лежал покрытый снегом сад, ведший в поля и к закутанной в плащ с капюшоном фигуре, приближавшейся к нему. Внезапно ему захотелось закончить письмо, написать последние слова. Его охватила паника, сердце и желудок сжало, рука задрожала, но он все-таки взял ручку. Часы застучали громче, но он подавил желание поглядеть на них; он и без того знал, что осталось так мало времени, всего несколько минут…

Он должен закончить письмо как можно скорее. Наклонившись над листом, он начал заполнять словами узкие поля:

Таллис, мы носим с собой живых призраков, они толпятся на краю зрения. Они мудры, по-своему; мы тоже знали их мудрость, но забыли. Но лес – это мы, а мы – лес! Ты еще поймешь это. Ты узнаешь имена. Ты вдохнешь запах древней зимы, значительно более жестокой, чем этот рождественский снег. Вот тогда ты пойдешь по старой важной дороге. Когда-то я прошел по ней несколько шагов, но они бросили меня…

Он писал, перевертывая страницы, заполнял поля, приписывал свои слова к словам сказок, создавая связь, которая в будущем будет для нее что-то означать.

Закончив, он промокнул чернила носовым платком, потом закрыл книгу, завернул ее в плотную коричневую бумагу и обвязал ленточкой.

На бумаге он написал просто:

Для Таллис. На твой пятый день рождения. От дедушки Оуэна.

Потом опять застегнул пальто и вышел наружу, в холод зимнего вечера. Какое-то время он постоял снаружи, чувствуя себя испуганным и растерянным. Фигура в капюшоне уже пересекла поля и стояла у ворот сада, внимательно разглядывая дом. Китон на мгновение заколебался, потом тяжело зашагал к ней.

Теперь их разделяли только ворота. Тело Китона горело, как в лихорадке, и он дрожал под тяжелым пальто. Капюшон закрывал лицо женщины почти полностью, и он не мог сказать, какая из трех пришла к нему. Она внимательно поглядела на него, вероятно, пытаясь прочесть невысказанные мысли. И перевела взгляд на дом. Из-под шерстяного капюшона сверкнула белая маска.

– Это ты… – прошептал Китон.

Еще две фигуры в капюшонах спустились со склона Барроу-Хилл. Как если бы поняв, что он заметил их, они остановились и исчезли, слившись с белой землей.

– Я начинаю понимать, – сказал он почти горько. – Я начал понимать. Ты пришла не за мной…

Ребенок опять заплакал. Белая Маска взглянула на лестничное окно, но плач почти мгновенно прекратился. Китон не отрываясь смотрел на женщину-призрак; слезы жгли глаза, и он ничего не мог с ними поделать.

Она поглядела на него, и ему показалось, что через тонкие щели, бывшие ее глазами, он видит намек на лицо.

– Послушай, – тихо сказал он. – Я хочу тебя попросить. Видишь ли, они потеряли сына. Его подбили над Бельгией. Они потеряли его и много лет плачут по нему. Если ты заберешь дочь… если ты заберешь ее сейчас… – Белая Маска смотрела на него мо́лча, не шевелясь. – Дай им несколько лет. Пожалуйста? Если ты не хочешь меня, дай им пожить несколько лет с ребенком…

Белая Маска подняла палец к вымазанному мелом деревянному рту. И Китон увидел, насколько стар палец, насколько свободно висит кожа на нем и насколько мала рука.

Потом она повернулась и побежала от него, темный плащ развевался, ноги ударяли по снегу. Добравшись до середины поля, она остановилась, обернулась, и Китон услышал ее пронзительный хохот. Потом опять побежала, уже не останавливаясь, на запад, в сторону Райхоупского леса, леса призраков. На Барроу-Хилл к ней присоединились подруги.

Китон хорошо знал местность. Как-то раз он видел, как три фигуры встретились на Лугу Камней Трактли, там, где над древними могилами стояли пять огромных камней с высеченными на них словами на огаме[33].

Ему стало легче, потому что Белая Маска согласилась с ним. Теперь они не придут за Таллис еще много лет. Наверняка.

И в то же время он был заинтригован. И Камнями Трактли, и женщиной-призраком, сейчас бегущей туда на встречу… С кем?

«Ребенок в безопасности».

Он виновато оглянулся. Дом молчал.

«Ребенок в безопасности. Несколько минут… всего несколько минут… он будет дома задолго до того, как родители Таллис вернутся с рождественской службы».

Камни Трактли манили его. Он потуже застегнул пальто, открыл ворота и решительно пошел через глубокий снег по следу Белой Маски. Вскоре он увидит, что они делают на лугу, где лежат эти загадочные камни…

Земляные валы

I

– Ты все еще не знаешь тайное имя этого места? – опять спросил мистер Уильямс[34].

– Да, – согласилась Таллис. – Еще не знаю. Возможно, и не узнаю никогда. Тайные имена найти очень трудно. Они закрыты «думающей» частью сознания.

– Неужели?

Наслаждаясь летним теплом, они медленно подошли к началу Грубого Поля; Таллис перебралась через перелаз[35].

Мистер Уильямс, старый и толстый, очень осторожно перетащил себя через шаткую деревянную постройку. На полпути он остановился и улыбнулся ей, почти извиняясь. «Прости, что заставляю тебя ждать».

Для своих тринадцати лет Таллис Китон была высока, но слишком худа. И ничем не могла помочь: она была уверена, что протянутая рука не поможет ему сохранить равновесие. Так что она сунула руки в карманы летнего платья и пнула землю, выбив кусок дерна.

Спустившись на землю, мистер Уильямс опять улыбнулся, на этот раз удовлетворенно. Он пригладил густые белые волосы, засучил рукава рубашки и перебросил куртку через руку. Потом они пошли к маленькой речке, которую Таллис называла Лисьей Водой.

– Но ты не знаешь и обычное имя места? – сказал он, продолжая разговор.

– Да, – ответила Таллис. – Обычные имена тоже могут быть трудными. Мне нужно найти кого-нибудь, кто был там или слышал о нем.

– Значит… если я правильно понимаю, ты можешь назвать этот странный мир, который не видит никто, кроме тебя, только твоим именем.

– Да, моим личным именем, – согласилась Таллис.

– Старое Запретное Место, – пробормотал мистер Уильямс. – Звучит хорошо…

Он замолчал на середине фразы, потому что Таллис резко повернулась к нему и прижала палец к губам, широко раскрыв темные озабоченные глаза.

– Что я такого сделал на этот раз? – спросил он, идя вслед за ребенком. Лето было в разгаре. Вокруг куч навоза жужжали мухи. Сами овцы собрались в тени деревьев, окружавших поле. Вокруг царило невероятное спокойствие. Старик и девочка шли и разговаривали приглушенными голосами.

– Я же вчера сказала тебе, что личные имена можно употреблять только три раза между рассветом и закатом. И ты уже трижды произнес его. Больше нельзя.

Мистер Уильямс скорчил гримасу:

– Ради бога, извини.

Таллис только вздохнула.

– Да, кстати, об именах, – через какое-то время сказал он. Они уже слышали журчание речки, лившейся через камни брода, положенные в нее Таллис. – Все имеет три имени?

– Нет, не все.

– А это поле, например? Сколько у него имен?

– Только два. Обычное имя – Пусто́ты – и мое личное.

– Какое?

Таллис усмехнулась, остановилась и посмотрела на спутника. Потом сказала:

– Луг Пещеры Ветра.

Мистер Уильямс огляделся и задумался.

– Да. Ты упоминала это место вчера. Но… – Он поднес руку ко лбу, затенил глаза и внимательно посмотрел направо и налево. И через мгновение заявил драматическим тоном: – Я не вижу пещеры.

Таллис засмеялась и указала туда, где стоял мистер Уильямс.

– Ты на ней стоишь!

Мистер Уильямс посмотрел вверх, вокруг, потом приложил руку к уху и покачал головой:

– Не уверен.

– Это очень большая пещера, – уверила его Таллис, – и она идет в глубь холма, но ты и холма не видишь, увы.

– А ты? – спросил мистер Уильямс. Они стояли на сожженном жарой лугу, посреди фермы.

Таллис загадочно пожала плечами.

– Тоже нет, – призналась она. – Только иногда.

Мистер Уильямс подозрительно посмотрел на нее.

– Хмм, – через мгновение прошептал он. – Пошли. Я хочу смочить ноги в холодной воде.

Они пересекли Лисью Воду по камням брода, нашли покрытый травой кусок берега и сняли обувь и носки, а мистер Уильямс закатал штаны. Потом они сели, опустив пятки в холодную воду. Какое-то время они сидели молча, глядя через пастбище – Луг Пещеры Ветра – на далекий темный силуэт дома, в котором жила Таллис.

– У тебя есть имена для всех полей? – наконец спросил мистер Уильямс.

– Нет, не всех. Имена некоторых еще не пришли. Наверно, я что-то делаю неправильно: я еще недостаточно взрослая для такой работы.

– Неужели? – прошептал мистер Уильямс и улыбнулся.

Таллис, не обратив внимания на его слова (но уловив иронию), сказала:

– Я пыталась войти в Райхоупский лес, но не смогла пересечь последнее поле. Его слишком хорошо защищают…

– Поле?

– Лес. Это очень старый лес, он принадлежит райхоупской усадьбе. Ему тысячи лет, по словам Кости…

– Твоего садовника?

– Да. Он называет его изначальным. Он говорит, что все знают о лесе, но никто не может рассказать о нем. Люди его боятся.

– Но не ты.

Таллис кивнула:

– Но я не могу пересечь последнее поле. Я пытаюсь найти другой путь внутрь, но это трудно.

Она взглянула на старика; тот смотрел на воду, погруженный в свои мысли.

– Как ты думаешь, может лес ощущать присутствие человека и держать его на расстоянии?

Его лицо опять скривилось.

– Смешная мысль, – заметил он и, подумав, добавил: – А почему бы тебе не использовать тайное имя? Ты знаешь его тайное имя?

Таллис пожала плечами:

– Нет. Только обычные имена, их сотни, и некоторым из них тысячи лет. Теневой лес. Райхоупский лес. Серый лес. Лес всадника, Занавешенные деревья, Густые лесистые рощи, Во́ющий лес, Чертовы деревья, Серая неразбериха… бесконечный список. Кости знает все.

Мистер Уильямс был поражен:

– И тем не менее ты не можешь пересечь поле и войти в этот многоименный лес…

– Конечно, не могу. По меньшей мере одна.

– Да. Конечно, ты не можешь. Я понимаю. Вчера ты мне все объяснила, и теперь я хорошо понимаю. – Повернувшись, он посмотрел вдаль, но между ним и Райхоупским лесом находилось слишком много полей, подъемов и деревьев; он не увидел его. Мистер Уильямс опять посмотрел на Таллис, которая указала за деревья.

– Отсюда ты можешь увидеть все мои лагеря. В последние несколько месяцев я слышала в них много шума. Гости. Но они не любят нас. Дедушка называл их мифаго.

– Странное слово.

– Они призраки. Они приходят отсюда, – она коснулась головы, – и отсюда. – Она коснулась головы мистера Уильямса. – Я не полностью понимаю.

– Похоже, твой дедушка – интересный человек.

Таллис махнула рукой на Луг Камней Трактли:

– Он умер там, на Рождество. Я была еще ребенком. Я никогда не знала его. – Она указала в противоположном направлении, на Барроу-Хилл. – Вот мой любимый лагерь.

– Я вижу только земляные валы.

– Очень старый замок. Ему сотни лет. А там, – она кивнула в другую сторону, – Луг Печальной Песни. По ту сторону живой изгороди.

– Луг Печальной Песни, – повторил мистер Уильямс. – Как к тебе пришло это имя?

– Иногда я слышу оттуда музыку. Прекрасную, но печальную.

– Пение? – заинтересованно спросил мистер Уильямс. – Или инструменты?

– Как… как ветер. В деревьях. Но мелодия. Несколько мелодий.

– Ты помнишь хоть одну?

– Вот та, которую я люблю, – улыбнулась Таллис и пропела «тра-ла-лаад», ударяя ногой по воде.

Мистер Уильямс засмеялся и хрипло повторил «да-да-даад».

– Она называется «Богач и Лазарь», – сказал он. – Замечательная народная песня. Однако твой вариант… – Он нахмурился, а потом попросил Таллис напеть мелодию опять. Послушав, он сказал: – Звучит более старомодно, верно? Проще. Очень привлекательно. И тем не менее это, безусловно, «Богач и Лазарь». – Он лучезарно посмотрел на нее. А потом подмигнул и так смешно поднял брови, что Таллис невольно засмеялась, как и два дня назад, когда она впервые повстречала его.

– Я не хочу хвастаться, – прошептал он, – но однажды я написал музыкальное произведение, основанное на этой народной балладе.

– Но не это же, – прошептала в ответ Таллис.

– Боюсь, именно его. В свое время я сделал много чего…

II

Они стояли среди зарослей ольхи, склонившейся над широкой речкой, которую Таллис называла Ручей Охотника. Речка вытекала из Райхоупского леса и, петляя между полями и рощами, текла в сторону Теневого Холма, где исчезала в земле.

Сам Райхоупский лес виднелся вдали: плотное переплетение летней зелени, поднимавшееся из желто-красных кустарников. Деревья казались гигантскими, а полог над ними – непроницаемым. Одной стороной огромный непроходимый лес тянулся к холму; другая терялась в живых изгородях, торчавших из него как ноги.

Мистер Уильямс положил руку на плечо Таллис:

– Быть может, я могу пойти с тобой?

Таллис покачала головой и пошла вдоль Ручья Охотника к тому месту, где впервые повстречала мистера Уильямса – к высокому, сожженному молнией дубу, одиноко стоявшему посреди поля, в стороне от плотной ограды из деревьев. Ствол дерева, почти мертвый, был расколот посередине и образовывал что-то вроде узкого стула.

– Старый Друг, – сказала Таллис, как нечто само собой разумеющееся. – Я часто прихожу сюда, подумать.

– Прекрасное имя, – сказал мистер Уильямс, – но немного прозаичное.

– Имена есть имена, – заметила Таллис. – Они существуют. И люди находят их. Но они не изменяют их. Не могут.

– Вот тут, – тихо сказал мистер Уильямс, – я с тобой не согласен.

– Как только имя найдено, его невозможно изменить, – запротестовала Таллис.

– Можно.

Она посмотрела на него:

– Ты можешь изменить мелодию?

– Если захочу.

– Но тогда… тогда это не мелодия, – слегка смущенно сказала она. – Мелодию рождает только первое вдохновение!

– Неужели?

– Я не пытаюсь спорить, – тихо сказала Таллис. – Ну, просто… если ты с самого начала не воспринимаешь имя как дар – или изменяешь то, что услышала или узнала, – разве тогда оно не становится слабым?

– Почему? – так же тихо спросил мистер Уильямс. – Ты сама говорила, что дар – это не то, что слышишь или узнаешь… дар – способность слышать и узнавать. Вещи становятся твоими с того мгновения, как они пришли к тебе, и ты в состоянии сделать из них мелодию, вазу, картину… все, что угодно, потому что они стали твоими. Это то, что я делаю с моей музыкой.

– И то, что я делаю со своими историями, по твоим словам, – заметила Таллис. – Но… – она заколебалась, – но мои истории – они настоящие. Если я изменю их… они превратятся… в ничто. В детские сказки. Верно?

Мистер Уильямс посмотрел на летние поля, на заросший деревьями земляной вал на Барроу-Хилл и покачал головой.

– Не знаю, – сказал он. – Однако, по-моему, в том, что ты называешь детскими сказками, есть много правды.

Он опять посмотрел на нее, улыбнулся и облокотился на расколотый ствол Старого Друга; в его глазах заплясали веселые искорки.

– Говоря об историях, – сказал он, – и особенно о Старом Запретном Месте…

И, едва сообразив, что сказал, тут же шлепнул себя по губам:

– Ради бога, извини.

Таллис округлила глаза и покорно вздохнула.

– И что с историей о нем? Ты обещала рассказать ее два дня назад…

– Только один.

– Хорошо, один. Но я бы очень хотел услышать его перед тем, как…

Он замолчал и нерешительно посмотрел на девочку. Он подозревал, что она не обрадуется его словам.

– Перед тем, как что? – озабоченно спросила Таллис.

– Перед тем как мне придется уехать, – тихо ответил мистер Уильямс.

– Ты хочешь уехать? – пораженно спросила Таллис.

– Я должен, – ответил он, виновато пожав плечами.

– Куда?

– В одно очень важное для меня место. И мне предстоит долгий путь.

Какое-то время она молчала, потом ее глаза слегка затуманились.

– Куда именно?

– Домой, – ответил он. – Туда, где я живу. В сказочное место, которое называется Доркинг. – Он улыбнулся. – Туда, где я работаю. Я должен работать.

– Но разве ты не на пенсии? – печально спросила Таллис.

Мистер Уильямс засмеялся:

– Бог с тобой, композиторы не выходят на пенсию.

– Почему? Ты же очень старый.

– Всего двадцать шесть! – возразил мистер Уильямс, поглядев на дерево.

– Восемьдесят четыре!

Он мгновенно перевел на нее взгляд.

– Кто-то рассказал тебе, – с подозрением сказал он. – Ты не могла угадать так точно. Но все равно композиторы не выходят на пенсию.

– Почему?

– Потому что музыка… она продолжает приходить.

– О. Поняла…

– Рад, что ты поняла. Вот почему я должен ехать домой. Я вообще не должен быть здесь. Никто не знает, что я здесь. И мне нужно дать отдохнуть больным ногам. Вот почему я хочу, чтобы ты сдержала свое обещание и рассказала мне об… – Он вовремя оборвал себя. – Расскажи мне об этом странном месте, которое такое старое и такое запретное. Расскажи мне о СЗМ.

Таллис озадаченно посмотрела на него:

– Но эта история еще не кончилась. На самом деле она только началась. И я знаю из нее всего несколько кусочков.

– Тогда расскажи эти кусочки мне. Сейчас. Ты обещала. А обещание – это долг, который надо платить.

Лицо Таллис – прекрасное, веснушчатое и полное печали – на мгновение стало детским, карие глаза сверкнули. Потом она моргнула и улыбнулась, ребенок исчез, вернулась озорная и почти взрослая девушка.

– Ну хорошо. Садись на Старого Друга. Вот так… Начали. Тебе удобно?

Мистер Уильямс поерзал в объятиях дерева и честно объявил:

– Нет.

– Хорошо, – сказала Таллис. – Тогда я начинаю. И не прерывай меня! – резко добавила она.

– Я даже дышать не буду, – пообещал он.

Она отвернулась, потом опять медленно повернулась к нему, выразительно посмотрела и слегка приподняла руки, как бы подчеркивая свои слова.

– Однажды, – начала она, – жили-были три брата…

– Не очень оригинально, – с улыбкой пробормотал мистер Уильямс.

– Не прерывай меня! – резко сказала она. – Правило. Ты обещал.

– Извини.

– Если ты прервешь меня в критической точке, то можешь изменить всю историю. И это закончится катастрофой.

– Для кого?

– Для них! Этих людей. Теперь молчи, и я расскажу тебе все, что знаю о Старом Запр… о СЗМ.

– Весь внимание.

– Однажды, – опять начала она, – жили-были три брата, сыновья великого короля. Они жили в большой крепости, и король их очень любил. И королева тоже. Но друг друга король и королева не любили, и король запер ее в высокой башне, возвышавшейся над огромной северной стеной…

– Очень знакомо, – озорно прервал ее мистер Уильямс. Таллис посмотрела на него. – И сыновей звали Ричард, Джеффри и Иоанн Безземельный? Не говорим ли мы о Генрихе Втором и Элеоноре Аквитанской?

– Нет! – громко объявила Таллис.

– О, моя ошибка[36]. Продолжай.

Она глубоко вздохнула.

– Первого сына, – сказала она, многозначительно поглядев на своего слушателя, – звали Мордред…

– А. Хмм.

– На языке короля, очень старом, это имя означало «Мальчик, который будет Путешествовать». Второго сына звали Артур…

– Еще один старый друг.

– Что, – яростно сказала Таллис, – на том же самом забытом языке означает «Мальчик, который будет Побеждать». Третьего сына, младшего, звали Скатах…

– Ты упомянула нового мальчика.

– …чье имя означает «Мальчик, который будет Отмечен». Эти три сына были искусны во всех делах…

– О, дорогая, – сказал мистер Уильямс. – Как скучно. А не было ли у них какой-нибудь дочки?

Таллис едва не закричала на нетерпеливого человека, сидевшего на дереве. Но потом смутилась и пожала плечами:

– Может быть. Я еще дойду до этого, позже. А сейчас не вмешивайся!

– Извини, – опять сказал он, успокаивающе подняв руки.

– Три сына были искусны в сражениях, охоте, играх и музыке. И, – сказала она, – они очень любили свою маленькую сестренку. Хотя у нее есть своя отдельная история. – Она резко посмотрела на него.

– Но по меньшей мере мы знаем, что сестра есть.

– Да!

– И братья любили ее.

– Да. Разными путями.

– Ага. И какими?

– Мистер Уильямс!

– Но это может быть важно…

– Мистер Уильямс! Я пытаюсь рассказать историю тебе!

– Извини, – сказал он в третий раз самым примирительным тоном.

Девочка, немного поворчав, опять погрузилась в свои мысли. Потом подняла руки, призывая к полному молчанию.

И тут ее лицо внезапно побелело; она вздрогнула и резко изменилась, как и день назад. Именно этого он ждал и наклонился вперед, с тревогой и любопытством. Одержимость девушки – или то, что он принял за одержимость, – волновала его не меньше, чем раньше, но сейчас вмешиваться было бесполезно. Таллис покачивалась и выглядела такой больной и изнуренной, что, казалось, вот-вот упадет в обморок. Но стояла, глядя неизвестно куда прямо через человека, сидевшего перед ней. Ее длинные рыжие волосы развевались под неощутимым ветром. А воздух вокруг нее – и мистера Уильямса – слегка похолодел. Мистер Уильямс нашел только одно слово, чтобы описать это изменение: жуть. Чем бы она ни была одержима, ей это не вредило – как не повредило вчера, – но полностью изменяло. Голос оставался тем же самым, но сама она становилась другой и говорила не своим обычным языком – впрочем, достаточно изощренным для ее возраста, – а ощутимо архаическим.

Он услышал легкий шелест в кустах за собой и неловко изогнулся, пытаясь посмотреть себе за спину. И на мгновение ему показалось, что он видит фигуру в капюшоне с белым бесстрастным лицом. На солнце набежало облачко, стало слегка темнее, и фигура с лицом из дерева растаяла в воздухе.

Мистер Уильямс повернулся к Таллис, затаив дыхание и трясясь от возбуждения; он знал, что происходит нечто, не поддающееся рациональному объяснению.

И Таллис опять начала рассказывать историю…

Долина Снов

Король правил сорок лет, и его сыновья уже были мужчинами. Они сражались в одном-единственном бою и добыли много чести. Они сражались в одной-единственной битве и очень отличились.

Настал великий праздник в честь Хлебного Колоса. Десять стольников принесли медовуху на стол короля. Двадцать стольников принесли четверть быка. А одна из дам королевы сделала белый, как снег, хлеб, пахнувший осенней землей.

– Кто будет владеть замком? – спросил старший сын, разгоряченный вином.

– Клянусь справедливым богом, ни один из вас, – ответил король.

– Почему?

– В замке будут жить только мое тело и тело моей королевы, – сказал повелитель.

– Мне не нравится эта мысль, – возразил Мордред.

– Я так решил, и все произойдет по-моему.

– Сломанное древко моего седьмого копья говорит, что у меня будет замок, – с вызовом сказал старший сын.

– У тебя будет замок, но не этот.

Разгорелся великий спор, и все три сына сели на ближайшей к огню стороне стола и ели руками в перчатках. Но король твердо стоял на своем. И он приказал, дабы после смерти похоронили его в самой нижней комнате. А все остальные комнаты и двор наполнили землей с поля Бавдуин, на котором произошла самая великая битва в истории человечества.

– Да превратится крепость в огромный поминальный холм в мою честь, – сказал он. – И пусть останется только один путь в самое сердце могилы, в которой будет лежать мое сердце. И его сможет найти только рыцарь с пятью колесницами, семью копьями, жестоким голосом и холодным сердцем. Всем остальным придется сражаться с призрачными воинами, павшими на Бавдуине.

И за все это время кто подумал о королеве? Только Скатах, младший сын.

– Везде будет кровавая земля, – сказал он. – Где же будет лежать сердце матери нашей?

– Если мое речение не обесчестит меня, то там, где она упадет! – ответил повелитель.

– Жестокая мысль.

– Клянусь тысячей кипящих котлов и моей собственной рукой, так и будет.

Да, но сердце королевы было чернее тьмы. Черная ненависть, черный гнев, черная ярость – только не для ее младшего сына. Поцеловав Скатаха материнским поцелуем, она сказала ему:

– Когда придет время моей смерти, помести мое сердце в черный ящик, который сделала для меня мудрая женщина.

– Я с радостью это сделаю, – ответил сын.

– И когда сердце окажется в ящике, спрячь его в замке, в той наполненной землей комнате, где его сможет насыщать осенний дождь, а зимний ветер сможет двигать его вместе с землей.

– Обещаю.

Она была красавицей с черным сердцем, матерью, наполненной гневом, и женой великого жестокого человека. И хотела последовать за этим человеком даже после смерти, даже в Блестящую Страну.

Во время появления почек на ветках король устроил еще один великий пир, на котором раздал сыновьям замки. Мордред получил Дун[37] Гарнун, массивную крепость, построенную среди букового леса на востоке королевства. На каждой ее стене стояло сорок башенок. Тысячи людей жили в Дун Гарнун, и никто из них не произносил и слова жалобы. Лес кишел дикими вепрями, высокими, как лошади, и жирными голубями, и на всех них мог охотиться только Мордред.

Артуру достался замок на юге страны, известный как Камбоглорн, гордо возносивший башни посреди дубового леса. Он стоял на вершине холма, и надо было целую неделю ехать по извилистой дороге, чтобы добраться до его огромных дубовых ворот. С высоких стен можно было увидеть только зеленый лес, дававший приют благородным оленям и диким свиньям; в хрустальных водах реки плавали жирные лососи. И все это было только для Артура.

А что со Скатахом, младшим сыном? В это время он сражался с армией другого короля в далеком черном лесу. И когда он вернулся домой, отец с трудом узнал его. По-прежнему красивый, Скатах был весь покрыт невидимыми глазу шрамами и глубоко страдал.

Узрел он, что старшие братья получили великолепные замки, и попросил замок себе. Король дал ему Дун Краддок, но там всегда дул пронизывающий ветер. Тогда король предложил ему Дорсильский замок, но в нем жили странные призраки. Последней король попробовал крепость Огмеор, но та стояла на самом краю обрыва. Младший сын отверг их все, и король пришел в ярость:

– Тогда ты не получишь ни одного замка из камня. Найди себе что-нибудь другое, если сможешь.

И с того дня Скатах всегда сидел на огненной стороне стола и ел руками в перчатках.

Разозлился Скатах и пошел к матери. Она напомнила ему, что он обещал помочь ей последовать за духом ее мужа в страну Быстрой Охоты, или за Широкую Равнину, или в Многоцветное Королевство – в любое место, куда бы король ни захотел убежать. Скатах не забыл и ответил ей сыновним поцелуем. Тогда королева послала его к мудрой женщине, и та продержала его у себя ровно тридцать дней – от одной луны до другой; войдя в транс, она искала в Девяти Молчаливых Долинах замок, который подошел бы ему.

И, наконец, нашла. Большое мрачное место, сделанное из камня, который не был настоящим камнем. Замок находился глубоко в лесу, спрятанный от мира кольцом ущелий и яростных рек; место зимы. Ни одна армия не могла взять его. Ни один человек не мог жить там и сохранить свой разум. Ни один человек не мог вернуться оттуда в мир, в котором родился, не став животным в душе. Но младший сын принял все условия, поехал в Старое Запретное Место и водрузил свой белый стяг на вершину самой высокой башни.

Прошло много лет. Лет без видений. За это время мать Скатаха сумела пройти при помощи масок в Старое Запретное Место. И его братья тоже, хотя они подошли только к самому близкому ущелью и смотрели на замок издали. Но они видели, как их брат охотится за созданиями, которых невозможно описать, ибо все в этом мире рождается из умов людей, и как только люди становятся безумными, они творят безумных тварей.

III

Мистер Уильямс не сразу осознал, что Таллис замолчала. Он глядел на нее, слушая рассказ – он напоминал валлийские легенды, которые мистер Уильямс часто перечитывал, – и только сейчас заметил, что на щеки девушки вернулась краска и отсутствующий взгляд сменился осмысленным. Она обняла себя руками, слегка дрожа:

– Похолодало?

– На самом деле нет, – ответил он. – Но что с концом истории?

Таллис уставилась на него так, как если бы не поняла его слова.

– Рассказ не закончен, – настойчиво сказал мистер Уильямс. – Что случилось с королевой? Что сделал сын дальше?

– Скатах? – Она пожала плечами. – Я еще не знаю.

– Не можешь хотя бы намекнуть?

Таллис засмеялась. Внезапно она согрелась; то, что владело ею, ушло. Она подпрыгнула, схватилась за нижнюю ветку и закачалась на ней, осыпав маленькой струйкой листьев человека внизу.

– Я не могу намекнуть на то, что еще не произошло, – сказала она, спрыгнув на землю и внимательно поглядев на мистера Уильямса. – Однако это действительно странная история, верно?

– Моментами, – согласился мистер Уильямс. Потом быстро спросил: – А что такого особого в рыцаре с пятью колесницами и семью копьями?

Она озадаченно посмотрела на него:

– То, что он сражается ими в одном сражении.

– А где происходила битва у Бавдуина?

– Никто не знает, – ответила она. – Это огромная загадка.

– А почему сыновья должны были есть руками в перчатках?

– Они попали в опалу, – сказала Таллис и засмеялась. – Рука в перчатке – рука труса. Совершенно ясно.

– А что такое в точности материнский поцелуй?

Таллис вспыхнула.

– Я не знаю, – сказала она.

– Но ты же сама использовала это выражение.

– Да, но это только часть истории. Я еще слишком молода, чтобы знать все.

– А что такое «камень, который не настоящий камень»?

– Я начинаю бояться, – сказала Таллис, и мистер Уильямс, улыбнувшись, примирительно поднял руку, закончив пытку.

– Ты – замечательная молодая женщина, – сказал он. – Ты рассказала мне историю, которую не могла придумать сама. Она принадлежит воздуху, воде, земле…

– Как твоя музыка, – сказала Таллис.

– Да. – Он повернулся и посмотрел на лес за своей спиной. – Но я бы не хотел, чтобы мне шептала призрачная фигура. Особенно когда я сочиняю музыку. Да, я заметил ее. Капюшон, белая маска. – Он посмотрел на Таллис, чьи глаза стали как тарелки. – Я почти чувствовал ветер между вами.

Он соскользнул с неудобного насеста в сердце умирающего дерева. Смахнув с себя кору и насекомых, удобно устроившихся на его штанах, он посмотрел на часы. Таллис мрачно глядела на него.

– Время идти? – спросила она.

– Все хорошее когда-нибудь кончается, – ласково сказал он. – Я прожил два замечательных дня. Я никому не расскажу о них, кроме одного человека, от которого потребую сохранить тайну. Я вернулся в место моего первого настоящего видения, моей первой музыки, встретил мисс Китон и услышал четыре замечательные истории. – Он протянул к ней руку. – И я бы хотел прожить еще пятьдесят лет только для того, чтобы знать тебя. Я бы хотел быть твоим дедушкой.

Они пожали друг другу руки. Он улыбнулся:

– Но, увы…

Они медленно пошли через поля, пока не вышли на проселочную дорогу, ведущую к Теневому Холму. Мистер Уильямс на прощание поднял трость и зашагал быстрее. Таллис печально смотрела, как он уходит.

Немного отойдя, он остановился и поглядел назад, опираясь на трость.

– Кстати, – крикнул он. – Я нашел имя для поля, которое находится прямо перед лесом.

– Какое?

– Поле Найди Меня Опять. Скажи ему, что, если оно будет спорить, старик вернется и вспашет его! Ручаюсь, спор быстро прекратится.

– Я тебе напишу! – крикнула она.

– Уверен, что ты так и сделаешь.

– Напиши немного хорошей музыки, – добавила она. – А не эту шумную не-знаю-что.

– Обязательно! – донеслось издали. Его фигура уменьшилась, ее заслонили деревья, росшие вдоль дороги.

– Эй! – внезапно крикнула она.

– Что еще? – крикнул он в ответ.

– Я не рассказывала тебе четыре истории. Только три.

– Ты забыла Каприз Сломанного Парня, – крикнул он. – Самая важная из всех.

Каприз Сломанного Парня?

Он исчез из виду, но какое-то время она еще слышала, как он напевает мелодию, которую назвал «Богач и Лазарь». Каприз Сломанного Парня, что он имел в виду?

Потом остались только звуки земли и смех Таллис.

Каприз Сломанного Парня

I

Девочка родилась в сентябре 1944 года и была окрещена теплым ясным утром в конце месяца. Ее назвали Таллис в честь уэльской части семьи, особенно дедушки, прекрасного рассказчика, который всегда радовался, когда его сравнивали с Талиесиным, легендарным валлийским бардом. Говорили, что Талиесин родился из самой земли, пережил Всемирный потоп и рассказывал свои замечательные истории долгими зимними вечерами при дворе своего повелителя, короля Артура.

– Я хорошо помню, как делал то же самое! – часто говорил ее дедушка более молодым членам семьи, готовым поверить во все, что угодно.

Никто не сумел найти женское имя, такое же романтичное, как у той фигуры из прошлого, так что изобрели слово «Таллис» и назвали им ребенка.

Так ей дали имя в первый раз. Крещение произошло в церкви Теневого Холма во время самой обычной церемонии, которой руководил старый викарий. Потом вся семья собралась на зеленой лужайке вокруг полого дуба. Стоял ясный осенний день. На траве расстелили подстилку для пикника и с радостью съели скромное угощение. Даже военное время не помешало принести сделанный дома сидр; восемь бутылок быстро опустели. Ближе к вечеру дедушка стал рассказывать веселые истории и легенды, быстро превратившиеся в несвязную последовательность анекдотов и воспоминаний. Его привели на ферму и уложили в кровать, и, засыпая, он сказал последние слова в последний день сентября: «Будем ждать ее второе имя…»

Он как в воду глядел. Три дня спустя, в сумерках, все выбежали из дома в сад. Там они увидели большого хромого оленя, известного всей округе как Сломанный Парень. Он продрался через изгородь и носился по осенней капусте. В панике он побежал к сараю с яблоками, ударился о дерево и отломал кусок правого рога.

Все взрослые собрались в саду и глядели, как огромный зверь пытался убежать. И тут появилась мама Таллис, держа в руках ребенка. Олень внезапно успокоился и, упершись в землю копытами, уставился на спящую девочку.

Наступило мгновение страха и магии, потому что ни один олень никогда не подходил к ним так близко. Сломанный Парень был местной легендой – самец, значительно старше четырнадцати лет. Создание, сейчас застывшее в благоговейном страхе, было известно в округе на протяжении поколений. Несколько лет его не видели, но потом фермер заметил его на высоком склоне, школьник – на проселочной дороге, а охотник – пересекающим поле. Молва подхватила: «Появился Сломанный Парень!» Олень никогда не сбрасывал рога, и на них, как грязные куски черной тряпки, болтались обрывки шерсти.

Поэтому его называли Оборванный Самец. И шептались, что у него на рогах висят обрывки погребальных саванов.

– Что все это значит? – пробормотал кто-то, и, как если бы звук слов вернул его к жизни, олень встрепенулся, перепрыгнул через изгородь и исчез в наступивших сумерках, устремившись к Райхоупскому лесу, находившемуся за двумя ручьями.

Мама Таллис подняла кусок рога и позднее завернула его в полоску белой крестильной сорочки, крепко перевязала двумя голубыми ленточками и заперла в ящик, в котором хранила все свои сокровища. А Таллис назвали Каприз Сломанного Парня и выпили за это, хотя наступила уже глубокая ночь.

Спустя девять месяцев дедушка посадил ее на колено и начал ей шептать.

– Я расскажу ей все истории, которые знаю, – сказал он маме Таллис.

– Она еще ничего не понимает, – ответила Маргарет Китон. – Подождите, пока она станет старше.

Старик пришел в ярость.

– Я не могу ждать, пока она станет старше! – упрямо возразил он и продолжил нашептывать ребенку в самое ухо.

Оуэн Китон умер раньше, чем Таллис узнала о нем. В одну холодную рождественскую ночь он шел через поля и умер; его тело, покрытое снегом, нашли около подножия старого дуба. Глаза были открыты, на замерзшем лице застыл нежный восторг.

Позже Таллис узнала семейные истории о нем (в том числе и о ее имени) и увидела фотографию: Оуэн Китон стоит у ее детской кроватки. И конечно, он оставил ей огромный том сказок и легенд. Замечательная книга, отлично напечатанная и полная цветных картинок.

На титульном листе он написал посвящение Таллис, а на полях главы о короле Артуре – длинное письмо, отчаянная попытка разговора через разделявшие их года.

Только в двенадцать лет она смогла понять, что он хотел сказать, но одно слово привлекло ее внимание намного раньше; странное слово – «мифаго», – приписанное к имени Артур.

Ферма Китонов была чудесным местом для ребенка. Дом стоял посреди огромного сада, наполненного фруктовыми деревьями, ангарами с машинами, теплицами, сараями с яблоками и дровами, и разными местечками, спрятанными за высокими стенами, где в изобилии – и без всякого порядка – росло все подряд. Задняя часть дома выходила на лужайку и огород с проволочной изгородью, предназначенной держать подальше овец и заблудившихся оленей… быть может, за исключением больших самцов.

За садом начиналась бесконечная равнина с полями, огороженными деревьями. А на далеком горизонте виднелся старый лес, переживший множество столетий; в нем спасались олени во время охотничьего сезона.

Только два поколения Китонов владели фермой Трактли, но они уже чувствовали себя частью общины Теневого Холма.

Джеймс Китон, отец Таллис, простой и добрый человек, управлял фермой так хорошо, как только мог, но большую часть времени проводил в Глостере, где владел маленькой адвокатской конторой. Маргарет Китон – которую Таллис всегда считала «строгой, но замечательно красивой» (первое подслушанное определение матери) – занималась главным образом фруктовыми садами и активно участвовала в жизни местной общины.

Так что всю работу на маленькой ферме выполнял Эдвард Кости, который заодно ухаживал за садом и теплицами. Хотя гости часто считали Кости (сам он предпочитал, чтобы его называли по фамилии) «садовником».

Он жил в небольшом доме недалеко от дома Китонов и – после войны – сам владел большой частью скота на ферме. Ему платили самыми разными способами, но он сам говорил, что самый лучший – яблочный сидр.

Таллис очень любила мистера Кости и в детстве провела с ним много часов, помогая в теплицах или в саду, слушая его истории и песни и рассказывая ему свои. Только став постарше, она слегка отдалилась от него, втайне занимаясь своими странными делами.

Первое воспоминание Таллис – Гарри, ее дважды потерянный брат.

На самом деле сводный брат. Джеймс Китон был женат – первым браком – на женщине из Ирландии, умершей в Лондоне в самом начале войны. Он женился на другой, очень быстро, и вскоре после этого родилась Таллис.

Таллис помнила Гарри веселым, ласковым и восхитительно озорным; у него были светлые волосы, блестящие глаза и ловкие пальцы, никогда не забывавшие пощекотать ее. В 1946-м он неожиданно вернулся с войны, причем они получили извещение: «пропал без вести; предположительно мертв». Она помнила, как он нес ее на плечах через поля, отделявшие их сад от Луга Камней Трактли, на котором пять упавших камней отмечали древние могилы.

Он сажал ее на ветки и угрожал там и оставить. Она живо помнила ожог на его лице – ужасное пятно! – и голос, временами печальный. Ожог появился после падения его самолета где-то во Франции. Печаль шла из глубин сердца.

Ей было всего три года, когда эти воспоминания стали частью ее жизни, но она никогда не забывала, как, казалось, весь дом, вся земля пела, когда приезжал Гарри; она воспринимала это по-своему, по-детски, несмотря на тень, которую он носил с собой.

Она помнила и злые голоса. Гарри и его приемная мать не слишком хорошо ладили друг с другом. Иногда из своей маленькой комнаты наверху Таллис видела, как отец и брат идут по полям бок о бок, погруженные в разговор или в свои мысли. Тогда ей становилось невыразимо печально, и звук швейной машинки в комнате внизу казался похожим на сердитое рычание.

На рассвете одного летнего дня, незадолго до ее четвертого дня рождения, Гарри приехал, чтобы попрощаться. Она помнила, как он наклонился и поцеловал ее. Он выглядел больным. Рана в груди, подумала она. Она спросила, и он ответил: «Кое-кто выстрелил в меня стрелой».

Его глаза сверкнули в полутьме, одна-единственная слеза упала на ее рот, и он прошептал: «Слушай меня, Таллис. И запоминай. Я буду недалеко. Понимаешь? Я буду недалеко! Обещаю. Придет день, и я увижу тебя. Обещаю от всего сердца».

«Куда ты собрался?» – прошептала она.

«В очень странное место. Недалеко отсюда. Место, которое я искал много лет и должен был найти намного раньше… Я люблю тебя, маленькая сестра. И постараюсь сообщать о себе…»

Она долго лежала без движения, не слизывая соленую слезу со своих губ, вновь и вновь слыша его слова и запоминая их навсегда. Вскоре она услышала звук мотоцикла.

Тогда она видела его в последний раз; несколько дней спустя она услышала в первый раз, что Гарри мертв.

II

Таллис стала крошечным сконфуженным свидетелем ужасной потери. Дом превратился в могилу, холодную и гулкую. Отец сидел в одиночестве в дровяном сарае, сгорбившись и положив голову на руки. Так он проводил часы и дни. Иногда приходил Кости и садился рядом с ним, опираясь спиной о стену сарая и сложив руки; его губы незаметно двигались, как если бы он что-то говорил.

Гарри умер. Он не слишком часто бывал в семейном доме, хотя жил недалеко; его держали вдали споры с приемной матерью и еще кое-что, чего Таллис не понимала. Что-то связанное с войной, обожженным лицом, лесами – особенно Райхоупским – и призраками. Но что именно – тогда она не могла понять.

Дом стал каким-то неуютным. И когда ей исполнилось пять лет, она начала создавать тайные лагеря – не по годам ранняя деятельность для такой маленькой девочки.

Один из тайных лагерей находился в саду, на аллее, соединяющей два навеса с машинами; второй – на Лугу Камней Трактли; третий – в переплетении деревьев, главным образом ивы и ольхи, сгрудившихся на берегу ручья Виндбрук; и четвертый – любимый – на вершине холма Барроу-Хилл, в разрушенном загоне для овец, посреди земляных валов.

Каждый лагерь привлекал Таллис в разные времена года: летом она сидела и рисовала на Лугу Камней Трактли, но зимой, особенно в снег, шла на вершину Барроу-Хилл и, спрятавшись в укрытии, смотрела поверх Виндбрука на темное лицо Райхоупского леса.

В течение этих долгих месяцев она часто видела вдали Сломанного Парня; но он всегда ускользал, если она пыталась последовать за ним. Но изредка – всегда весной! – Таллис находила след зверя недалеко от дома или видела, как он, хромая, мелькает среди ближайших полей или перелесков.

В течение следующих лет детства ей очень не хватало родительского тепла. Раньше, когда они шли вместе, отец разговаривал с ней; теперь он вышагивал молча, далекий и холодный. И он больше не помнил имена деревьев. А мать, которая бывала с ней такой ласковой и игривой, побледнела, стала похожей на привидение. Покончив с работой в саду, она садилась за обеденный стол и писала письма, раздражаясь при малейших просьбах Таллис.

И Таллис сбегала в свои лагеря. После пятого дня рождения она приносила с собой книгу, которую ей оставил дедушка – замечательный том со сказками и легендами. Она еще не могла легко читать и поэтому поглощала картинки, придумывая собственные простые истории про рыцарей, королев, замки и странных зверей, бродивших по страницам книги.

Иногда она глядела на теснившиеся друг к другу буквы, которые, она знала, были написаны дедом. Она не могла прочитать ни слова, но никогда не просила родителей помочь ей. Однажды она слышала, как мать назвала письмо «глупой чепухой», предложила выбросить книгу и купить Таллис другую, такую же в точности. Отец отказался. «Старик перевернется в могиле. Мы не можем спорить с его последним желанием».

Письмо стало чем-то глубоко личным для девочки, хотя родители тоже читали его. Через несколько лет Таллис сумела прочитать начало, написанное рядом с заглавием, и несколько строчек за концом главы, где было свободное место и буквы стали побольше.

Моя дорогая Таллис!

Я уже старый человек, и вот пишу тебе холодным декабрьским вечером. Хотел бы я знать, полюбишь ли ты снег так же сильно, как я? Мне очень жаль, что он может лишить тебя свободы. Снег хранит старые воспоминания. Но ты найдешь правильную дорогу; я знаю, куда ты пойдешь отсюда. Сегодня вечером ты вела себя очень шумно, но я никогда не устаю слушать тебя. Иногда мне кажется, что ты пытаешься рассказать мне твои детские истории, взамен на все те рассказы, которые я прошептал тебе.

После этого буквы забрались на поля первой страницы следующей главы, стали нечеткими и неразборчивыми. И только в конце страницы она сумела прочитать, что

Он изучает их и называет мифаго. Они действительно очень странные создания и, я уверен, Сломанный Парень – один из них. Возможно, они…

Потом опять неразборчивый текст.

И последние слова:

Имена мест очень важны. Они содержат в себе – и скрывают – великую правду. Твое собственное имя изменило твою жизнь, и я требую, чтобы ты слушала, когда их шепчут. И, самое главное, ничего не бойся. Твой любящий дедушка, Оуэн.

Последние слова глубоко повлияли на девочку. Незадолго до седьмого дня рождения она сидела в своем лагере на берегу Виндбрука, и ей показалось, что она слышит чей-то шепот. Таллис вздрогнула. Голос был женский, но слов она не смогла разобрать. Быть может, ветер прошуршал в ивах или папоротнике, но в его голосе было слишком много человеческого.

Она повернулась и посмотрела в кусты. И увидела смутную тень, метнувшуюся прочь. Мгновенно вскочив, она бросилась за ней. Она была почти уверена, что преследует маленькую фигуру с капюшоном на голове, направляющуюся к густой роще, примыкавшей к Райхоупскому лесу. Фигура скользила между деревьями как тень, как облако; неясная и неразличимая, она быстро исчезла из виду.

Таллис бросила охоту, но не раньше, чем с радостью заметила, что кто-то примял папоротник на берегу реки. Конечно, это мог быть след оленя, но она точно знала, что преследовала не зверя.

Возвращаясь к своим камням, она дошла до брода через Виндбрук и заколебалась. Сейчас она могла бы пересечь широкий ручей, потом Поле Холма и подняться в лагерь на вершине Барроу-Хилл. Но она чувствовала себя замерзшей и испуганной. Здесь росли более тонкие деревья. Впереди местность поднималась, заканчиваясь голым кряжем, черневшим на фоне синего неба; справа вздымался Барроу-Хилл, к которому бежала узкая тропинка; отсюда его вершина казалась нагромождением неровных травянистых холмиков.

Она много раз пересекала Виндбрук и ходила по этой тропинке через поле. Но сейчас заколебалась. Голос ветра нашептывал что-то странное и страшное. Она посмотрела на Барроу-Хилл. Так его называли все; обычное имя, данное холму много столетий назад. Но неправильное, и Таллис внезапно испугалась, что, пройдя по знакомой земле, она окажется в месте, запрещенном для нее.

Сунув книгу под мышку, она опустилась на колени и провела рукой по холодной воде ручья.

И тут к ней пришло имя, так же внезапно, как и недавний страх. Ну конечно, Кряж Морндун. Имя взволновало ее; в нем была темнота и вой штормового ветра. Вместе с именем прилетела цепочка других образов: через крепость проносится ветер, он раскачивает тяжелые деревянные рамы; скрипит тяжело нагруженная повозка; от высокого костра поднимается дым; запах свежей земли, выброшенной из длинного рва; фигура, высокая и темная, стоит около дерева, ветки которого отрублены от ствола.

Морндун. Имя звучало как Морендуун. Старое место, старое имя. И темная память.

Таллис выпрямилась и пошла вперед, прыгая с камня на камень. Но, похоже, вода смеялась над ней; пришлось вернуться на берег. И она понимала почему. Да, теперь она знает тайное имя Барроу-Хилл, но еще никак не назвала реку. И если пересечет безымянную реку, то попадет в ловушку.

Так что она побежала к дому, испуганная и смущенная игрой, в которую начала играть. Она должна узнать все о местности вокруг дома. Раньше она не знала, что каждое поле, каждое дерево, каждая река имеет тайное имя, и эти имена приходят не сразу, но со временем. И она будет пленником в доме, пока не узнает их все: если попытаться бросить вызов земле и пересечь поле, не зная его настоящего имени, то на другой стороне можно оказаться в ловушке.

Ее родители, естественно, посчитали игру «еще более глупой чепухой»; но, с другой стороны, если благодаря ей девочка не уходит слишком далеко от дома, почему они должны жаловаться?

В течение года Таллис преобразовывала местность вокруг дома, каждую неделю отодвигая границы. И каждый сезон она могла уходить все дальше и дальше, все глубже погружаясь в ее воображаемую детскую страну.

Вскоре она сумела попасть на Кряж Морндун, узнав тайное имя Виндбрука – Ручей Охотника; загон для скота на вершине холма опять стал ее любимым убежищем.

Сейчас между ее миром и опасной лесной страной, находившейся в райхоупском поместье и так привлекавшей ее брата Гарри, осталось только одно поле. Она стояла на берегу Ручья Охотника за ольховой рощей, в которой находился ее лагерь, и глядела на зеленую землю, за которой мрачно темнел громадный лес.

Имя, как будто бросая ей вызов, не желало приходить. И она не могла пересечь пастбище.

Каждый день, после школы, она обходила разрушенные валы на Кряже Морндун, петляя между колючими кустами и грабами, росшими там; каждое дерево глубоко впилось в почву крутых склонов. Именно здесь она чувствовала себя наиболее уверенно. Призрачная фигура, которую она видела уже несколько месяцев, все еще кралась позади, и в голове кружились странные мысли: зрелища и звуки, запахи и прикосновения ветра. Таллис приходила на продуваемый всеми ветрами холм и проводила время в загоне, построенном древними руками с забытой целью.

Именно там она впервые увидела Белую Маску, хотя называть так эту мифаго стала намного позже. Она заметила ее уголком глаза: фигура была выше первой и быстрее петляла среди деревьев, то останавливаясь, то опять стремительно уносясь, как призрак. Белая маска сверкала на солнце; виднелись только эльфийские глаза и прямой разрез мрачного рта.

Но когда, одним воскресным полднем, Белая Маска подошла поближе, Таллис почудился замок, и завернутая в плащ фигура, скачущая на коне, и охота, ради которой этот рыцарь отправился в мокрый болотистый лес…

Это было начало рассказа, который возникал в ее сознании несколько недель, пока наконец не ожил.

Поле перед Райхоупским лесом продолжало сопротивляться. День за днем она проводила на берегу Ручья Охотника. Ей уже исполнилось восемь, и в мрачный лес ее тянуло что-то более глубокое, чем желание найти имя для полоски земли, мешавшей ей подойти к деревьям.

Потом, одним августовским вечером, из-за деревьев выскочил высокий темный олень. Таллис ахнула от радости и встала на цыпочки, чтобы лучше рассмотреть его. Она не видела зверя два года и радостно закричала, приветствуя его. Гордое животное махнуло огромными рогами, с которых по-прежнему свисали куски шерсти, взобралось на холм, заколебалось, посмотрело на Таллис и только потом исчезло из виду.

III

– Я видела Сломанного Парня, – сказала Таллис тем же вечером, когда вся семья сидела за столом и играла в лудо.

Отец посмотрел на нее и нахмурился. Мать встряхнула стаканчик с игральной костью и кинула кубик на доску.

– Очень сомневаюсь, – тихо сказал Джеймс Китон. – Старину убили несколько лет назад.

– Он приходил ко мне на крещение, – напомнила ему Таллис.

– Но он был ранен. Он не мог пережить зиму.

– Мистер Кости говорит, что олень живет здесь больше ста лет.

– Кости – старый негодяй. Он любит рассказывать истории и удивлять детей вроде тебя. Как может олень жить так долго?

– Мистер Кости говорит, что Сломанный Парень никогда не сбрасывал рога.

Маргарет Китон передала Таллис стаканчик, нетерпеливо дернув головой:

– Мы хорошо знаем глупости, которые говорит Кости. Твой ход.

Но Таллис только посмотрела на отца. Сейчас он выглядел лучше, не таким бледным, хотя волосы полностью поседели, а в глазах стояла неизбывная печаль.

– Я уверена, что это был Сломанный Парень. Он прихрамывал на бегу. И с рогов свисали куски. Саванов…

– Ребенок, ты будешь играть? – раздраженно спросила мать. Таллис взяла стаканчик и бросила кубик, заставив его закрутиться вокруг доски. Потом опять посмотрела на отца:

– Почему это был не он?

– В последний раз, когда мы его видели, Сломанный Парень был ранен стрелой.

Рана от стрелы. Да. Таллис вспомнила этот рассказ. И еще кое-что.

– Как Гарри, – прошептала она. – Ранен стрелой. Как Гарри.

Джеймс Китон резко поглядел на нее, и Таллис решила, что сейчас он сорвется и закричит. Он, однако, остался спокоен. Только тяжело сгорбился на стуле, опершись руками на стол, и поглядел вдаль. Маргарет Китон вздохнула и убрала доску.

– Никакого удовольствия играть с вами обоими. – Она поглядела на Таллис. – Почему ты заговорила о Гарри? Ты же знаешь, как это волнует отца…

– Я совершенно не волнуюсь, – тихо ответил Джеймс Китон. – Я просто подумал… пришло время найти тот дом. Я все время откладывал, но, быть может, мы что-нибудь узнаем…

– Если ты думаешь, что это поможет… – сказала мать.

– Что за дом? – спросила Таллис.

Отец посмотрел на нее, потом улыбнулся и, не обращая внимания на вопрос, сказал:

– Хочешь, устроим завтра пикник?

– Конечно, хочу, – деловито ответила Таллис. – Что за дом?

Отец подмигнул ей и поднял палец к губам.

– Куда мы пойдем? – настойчиво спросила Таллис.

– Через поля и еще дальше, – ответил он.

Следующий день, воскресенье, начался с утренней проповеди в церкви Теневого Холма. К десяти Китоны вернулись домой и собрали корзину с провизией для пикника. И еще до полудня все трое пересекли Луг Пещеры Ветра, а потом и Лисью Воду. Тропинка провела их вдоль густых живых изгородей и запетляла среди соседних ферм, и очень скоро Таллис с испугом и восторгом поняла, что они идут к Райхоупскому лесу.

Сейчас она шла не одна и, значит, могла войти на Безымянное Поле, находившееся между Ручьем Охотника и лесом. Торжествуя в душе, она ступила на запрещенную траву. На полдороге она рванулась и побежала, оставив родителей позади. Ближе к плотной чудовищной стене из колючек и вереска – лесному кустарнику – земля стала болотистой. Высокая, похожая на солому трава доходила Таллис почти до плеч и шелестела под летним ветерком. Девочка осторожно прошла через молчаливый подлесок, почти потерявшись в нем, и вот перед ней появилась высокая стена из дубов. Остановившись, она прислушалась к темноте за деревьями. Пели птицы, но были и другие звуки, более загадочные.

Отец позвал ее. Резко повернувшись, она краем глаза увидела человеческую фигуру, глядящую на нее. Таллис всмотрелась, но фигура уже исчезла.

Сердце сжалось от страха. Мать часто читала целые лекции о «цыганах», живших в лесах, и о том, как опасно говорить с прохожими или гулять одной после заката. Таллис видела цыган: они приезжали в разноцветных фургонах и, одетые в цветастые одежды, красиво танцевали на зеленой лужайке.

Но этот мрачный лес… глазу не за что зацепиться… совсем не разноцветный… коричневый и высокий… странный во всех отношениях.

Она пошла обратно через высокую траву, сняла кеды и вытряхнула из них воду. Потом вслед за родителями пошла вокруг леса.

Вскоре они оказались на узкой ухабистой дороге, огражденной высокими живыми изгородями, канавами и двумя рядами раскачивающихся под ветром буков, уходящих к горизонту. Где-то – очень далеко – она должна была выходить на проселок, связывавший Теневой Холм и Гримли. Здесь, на краю Райхоупского леса, дорога была разбитой и заросшей, как если бы ее разорвал внезапный сдвиг почвы.

– Великий боже, – сказал Джеймс Китон и добавил: – Какая старая дорога. «Грубая тропа» Кости.

Внезапно дорогу перегородило тонкое ограждение из колючей проволоки. На ней висела потрепанная погодой табличка «ПРОХОД ЗАКРЫТ».

Таллис сообразила, что отец волнуется.

– Возможно, ты ошибся, – сказала ему мать. – Может быть, дальше…

– Я не ошибся, – раздраженно ответил отец. Он стоял около колючей проволоки и глядел мимо деревьев, в полумрак. Наконец он отошел от нее и поглядел на далекие фермы. – Я уверен, что когда-то здесь был дом. Типа сторожки. Оук Лодж. И Кости уверяет, что он стоял здесь. В конце грубой тропы, сказал он.

Джеймс Китон сделал пару шагов по неровной дороге, потом повернулся и опять уставился на густой лес:

– Гарри ходил именно сюда. И мой отец, еще до войны. В гости к этому историку… Хаксли. И еще одному… Уинн-Джонсу.

– До меня, – сказала Маргарет.

Они посмотрели на дорогу, исчезавшую в густом лесу. Высокие дубы, теснившиеся друг к другу, отбрасывали мрачную тень на переплетение боярышника, терновника и колючего шиповника. Ветер шевелил высокую траву, росшую у самого края леса. Табличка дребезжала, ржавая проволока тряслась.

Странное выражение коснулось лица Джеймса Китона, и Таллис поняла, что ее отец внезапно испугался. Он побледнел, глаза расширились. Он задышал быстро и нервно.

Таллис подошла к проволоке и уставилась в полутьму. И через какое-то время разглядела далеко за линией деревьев отблеск солнечного света.

– Там поляна, – сказала она, но отец решил ее не услышать. Отойдя от леса, он остановился возле канавы на обочине дороги и посмотрел вдаль. Мать расстелила скатерть под одиноким вязом и начала распаковывать корзину.

– Пап! Там поляна, – сказала Таллис.

– Не уходи слишком далеко, – ответил он, Таллис, страшно возбужденная, поникла. Он не слышал ее! Он настолько погрузился в собственные мысли и тревоги, что отказывался даже признать, что дом мог затеряться в лесу.

Дом был там, а сейчас исчез. Таллис посмотрела на дорогу, бетон которой был срезан как ножом, как если бы лес проглотил его, целиком. Возможно, точно так же лес расправился и со всем домом, деревья поглотили его.

Она не знала, откуда взялась эта странная мысль, но в голове возникла картина, такая же отчетливая, как и те, что приходили из книги сказок, которую она читала всю жизнь.

Темные леса, далекие замки… и желтые, освещенные солнцем поляны, где можно найти странные сокровища.

Она подошла к ограждению, аккуратно приподняла нижнюю проволоку и скользнула под нее. Оказавшись по ту сторону, она посмотрела на родителей, которые сидели на скатерти, пили чай и разговаривали.

Повернувшись, она пошла через подлесок к далекой полоске света.

Через тонкие подошвы она чувствовала разбитую, но еще твердую дорогу. Бетон оплели корни, и, пробираясь через мглу, ей постоянно приходилось отводить в сторону низкие ветки. Вскоре она подошла к поляне поближе и увидела, что маленькую прогалину со всех сторон окружают огромные дубы с темными стволами. Над густой листвой торчали мертвые ветки, сломанные и изогнутые зимними ветрами.

И тут же она заметила кирпичную стену и два окна, давным-давно оставшиеся без стекол; из них свисали ветки победившего леса, чем-то похожие на мертвые руки.

Отведя в сторону колючую паутину, усеянную красными ягодами, она шагнула вперед; в самой середине поляны, перед домом, стояла высокая деревянная колонна. На ее верхушке было вырезано смутное подобие человеческого лица: простые раскосые глаза, разинутый рот, прорезь на месте носа. Дерево почернело от дождей, крошилось и гнило, расколовшись посредине. Таллис поглядела на столб, и ей стало не по себе, как если бы лицо посмотрело на нее в ответ…

Обойдя ужасный тотем, она вошла в сад дома, раньше называвшегося Оук Лодж. И сразу увидела яму для костра, вырезанную в дерне: все, что осталось от когда-то ухоженного газона. Вокруг были разбросаны кости животных и остатки досок.

Ничего не двигалось, и все-таки у нее возникло сильное ощущение, что на нее глядят. Она нервно позвала, кого-нибудь, но сама почти не услышала свой голос: тяжелые стволы дубов впитали ее слова, и ей ответили только птичьи трели, донесшиеся с ветвей.

Таллис пробежалась по маленькому саду, заглядывая во все уголки: здесь остатки колючей проволоки, тут несколько деревянных планок, проткнутых корнями – быть может, от курятника или собачьей конуры.

И над всей маленькой поляной главенствовал изрезанный ствол, тотем. Главенствовал и отбрасывал мрачную тень. Таллис осторожно коснулась почерневшего дерева, и от него отломался кусок, обнажив кишащих под ним насекомых. Она опять посмотрела на жестокое лицо, злые глаза и оскалившийся рот. И заметила едва видимые остатки рук и ног, почти полностью уничтоженных временем.

Эта древняя фигура смотрела на дом; быть может, стерегла его.

Сам дом стал частью леса. Деревья взломали пол и росли из холодной земли под ним. Ветки оплели окна. Стволы проткнули крышу, и только каминная труба возвышалась над верхушками деревьев.

Таллис заглянула в две комнаты; в первой, кабинете, безжизненно болтались рамы французских окон, плющ покрывал стол, а в середине возвышался V-образный дуб. Во второй, маленькой кухне, она нашла покрытые мхом остатки соснового стола и старую плиту. Ветки, как виноградные лозы, протянулись по потолку. Кладовка была пуста. Она сняла с крюка железную сковородку и едва не вылезла из кожи, когда сук, пробуравивший кирпич за ней, распрямился и прыгнул вперед.

Она заглянула в гостиную и испугалась: деревья заняли каждый фут комнаты, сокрушили мебель и стелились по стенам, пронзая выцветшие картины в рамках.

Таллис вернулась в сад. Солнце стояло прямо над головой, и было трудно смотреть вверх на ухмыляющийся тотем, вырезанный на огромном стволе. Она рассеянно спросила себя, кто воздвиг статую и зачем…

Все на поляне и в разрушенном доме говорило о том, что раньше здесь жили люди. Однако яма от костра была старой, пепел утрамбован бесчисленными дождями, а животные растащили кости по всему саду. Но тем не менее у нее возникло чувство жилья; это не случайный привал – скорее охотничий лагерь.

Что-то проскочило мимо нее, быстро и тихо.

Таллис вздрогнула. В глазах, ослепленных ярким солнцем, еще мелькали искаженные контуры лесной статуи. И все-таки ей показалось, что мимо пробежал ребенок. И мгновенно исчез в подлеске, нырнув в него в том же месте, из которого она сама осторожно вошла в этот маленький затерянный сад.

Лесная страна вокруг нее задвигалась, что-то загадочно замерцало на краю зрения. Знакомое ощущение, бояться нечего.

Наверно, она вообразила себе этого ребенка.

Внезапно Таллис успокоилась, душу охватил покой. Она уселась под огромным стволом и посмотрела через его неровный силуэт на блестящее небо, потом закрыла глаза. И попыталась представить себе, каким был дом, когда в нем жили люди. Дедушка должен был рассказывать ей о нем. Возможно, его слова смогут подняться на поверхность из детской части ее сознания.

Вскоре она представила себе собаку, бродящую по саду; в земле рылись цыплята. Из открытой двери кухни доносились звуки радио; что-то готовила женщина, стоявшая за сосновым столом. Французские окна были распахнуты; из кабинета доносились голоса. Двое мужчин сидели за столом, обсуждая древние реликвии. Потом они начали писать в толстой книге, на белых листах появились слова…

К ограде сада подошел юноша со свежим лицом, загорелый дочерна.

Солнце побледнело, ее укусил холодный ветер. Пошел снег, вокруг закружились черные облака. Снег безжалостно заметал ее, она озябла до костей…

Через бурю к ней шла фигура. Грузная, похожая на медведя. Ей показалось, что это огромный человек, одетый в меха. С ожерелья из белых звериных зубов, украшавших его грудь, свешивались сосульки. Из-под копны темных волос выглядывали два глаза, сверкавшие, как льдинки.

Он присел перед ней на корточки и поднял каменную дубину. Камень был черный и гладкий и ярко блестел. Человек плакал. Таллис в ужасе смотрела на него. От него не исходило ни звука – ветер и снег тоже замолчали…

Он открыл рот и оглушительно закричал.

Имя. Ее имя. Громко, пронзительно, душераздирающе, и Таллис очнулась от видения. Лицо заливал пот, сердце стучало как бешеное.

Перед ней была поляна, одна половина которой погрузилась в глубокую тень, вторая сверкала на солнце. Вдали кто-то опять прокричал ее имя, встревоженно и настойчиво.

Она пошла обратно мимо разрушенного дома и заглянула в кабинет, чьи шкафы, полки и ящики были разбиты вдребезги росшим в нем дубом. И опять обратила внимание на стол. Именно за ним писали два человека в ее сне. Шептал ли ей дедушка о дневнике? Нашли ли его? Есть ли в нем о Гарри?

Она возвращалась к краю леса. И прямо перед опушкой увидела мужчину, стоявшего на открытой земле. Впрочем, она увидела только силуэт. Человек стоял на маленьком холме сразу за колючей проволокой. Изогнувшись в одну сторону, он смотрел в непроницаемую мглу Райхоупского леса. Таллис посмотрела на него, беспокойно и… печально. Даже осанка выдавала в нем пожилого несчастного человека. Неподвижного. Наблюдающего. Беспокойно смотрящего на мир, отвергший его из-за страха, заполнившего его сердце. Ее отца.

– Таллис?

Не сказав ни слова, она вышла на свет и проскользнула под проволокой.

Джеймс Китон с облегчением выпрямился:

– Мы беспокоились о тебе. И думали, что ты потерялась.

– Нет, папочка. Со мной ничего не случилось.

– Очень хорошо. Слава богу за это.

Она подошла к нему и взяла за руку. Потом посмотрела обратно на лес, где совершенно другой мир молча ждал гостей, готовых изумляться его необычности.

– Там есть дом, – прошептала она отцу.

– Хорошо… мы скоро уходим. Ты видела какой-нибудь признак жизни?

Таллис улыбнулась и покачала головой.

– Съешь хоть что-нибудь, – только и сказал он.

В тот же самый день она сделала свою первую куклу; точнее, ее заставили сделать, и она не стала спрашивать себя, откуда пришло принуждение.

Она нашла тонкий кусок боярышника дюймов двенадцать в длину, очистила от коры и скруглила концы, используя нож, позаимствованный из мастерской Кости. Пришлось поднапрячься. Дерево оказалось мокрым и очень твердым. Вырезая глаза, она обнаружила, что даже простые узоры требуют огромных усилий. Тем не менее Терновый Король[38] ей очень понравился, и она гордо поставила его на свой туалетный столик. Таллис внимательно осмотрела его, но он не значил ничего. Она попыталась скопировать ужасный столб, стоявший в саду разрушенного дома, но даже не приблизилась к оригиналу. Первый опыт оказался пустым, бессмысленным.

И тут у нее появилась новая мысль. Она отправилась в дровяной сарай и осторожно пробиралась между вязовыми чурками, пока не нашла достаточно толстый чурбан, еще не очищенный от коры. Если она сумеет снять с него кору и аккуратно расколоть ее пополам, получится изогнутая поверхность, из которой можно вырезать маску.

Вернувшись в комнату, она проработала весь день, вырезая из куска дерева грубый овал – лицо. Кора вяза была очень твердой, и, как и раньше, ей не хватало силы; даже с острым ножом она резала и стругала очень медленно. Тем не менее ей удалось выдолбить два глаза и улыбающийся рот. Устало посидев среди стружек, она взяла коробку с красками и нарисовала вокруг каждого глаза концентрические зеленые круги, а язык, высовывающийся из прорези рта, сделала красным. Остальную кору она закрасила белым.

Поставив маску на туалетный столик, она поглядела на нее и решила, что ее зовут Пустотница.

Спустя несколько минут в комнату вошел отец и очень удивился, увидя страшный беспорядок.

– Что за?.. – сказал он, смахивая стружки с кровати Таллис. – Чем ты занималась?

– Вырезала, – просто ответила она.

Он взял нож и попробовал кромку. Покачав головой, он укоризненно поглядел на дочь:

– Последнее, в чем я нуждаюсь – пришивать тебе отрезанные пальцы. Очень острый.

– Знаю. Поэтому я и использовала его. Но я была очень осторожна. Смотри! – И она показала ему обе руки без малейших следов крови. Отец удовлетворенно кивнул. Таллис улыбнулась, потому что на самом деле у нее была глубокая царапина на тыльной стороне правой ладони, аккуратно заклеенная пластырем.

Отец подошел к двум чудовищам, стоявшим на туалетном столике, и взял в руки маску.

– Отвратительно. Почему ты вырезала ее?

– Не знаю.

– Ты собираешься носить ее?

– Да, когда-нибудь.

Он приставил маску к лицу, поглядел на девочку через узкие щели-глаза и низко загадочно завыл. Таллис рассмеялась.

– Через нее ничего не видно, – объявил он, кладя кору обратно на стол.

– Это Пустотница, – сказала она.

– Что?

– Пустотница. Так называется маска.

– Что такое «Пустотница»?

– Не знаю. Быть может, та, кто присматривает за пустыми путями. Стережет пути между различными мирами.

– Пустой набор слов, – ответил отец, хотя и доброжелательным голосом. – Но ты меня впечатлила: знаешь о пустых путях. Вокруг фермы есть несколько. Однажды мы с тобой прогуляемся по ним…

– Но они же просто доро́ги, – нетерпеливо сказала она.

– На самом деле очень старые. Одна из них идет через Луг Камней Трактли. Трактли, понимаешь? Это тракт, старое слово для улицы. А камни, наверно, отмечают перекресток. – Он наклонился к ней. – По ним ходили мужчины и женщины, одетые в шкуры, с дубинами в руках. И наверняка некоторые из них останавливались там, где сейчас стоит ферма, и съедали кусок-другой сырой коровьей ляжки.

Таллис скривилась. Ей казалось, что есть сырое мясо глупо. И вообще, отец не был хорошим рассказчиком.

– Это просто старые дороги, – сказала она. – Но некоторые из них… – она таинственно понизила голос. – Некоторые из них ведут далеко в поля, кружат вокруг леса и внезапно исчезают. В древности люди отмечали такие места высокими камнями или ставили высокие деревянные столбы с вырезанными на них любимыми животными; такие столбы делали из целого дерева…

– Действительно? – спросил отец, глядя, как дочь по-звериному крадется по комнате: руки подняты, тело напряжено.

– Да, действительно. В те дни мы еще могли видеть камни, на полях и холмах, но старые ворота уже закрылись. Но сотни лет назад, когда мы еще были молоды…

– Спасибо.

– Тысячи лет назад эти места были запретны для всех, кроме Пустотников, ибо они вели в королевства смерти. Мало кто из обычных людей мог пройти по ним. Только герои, рыцари в полном вооружении. И рядом с ними всегда шли собаки, огромные охотничьи псы. Они преследовали страшных тварей из потустороннего мира, гигантских лосей, чьи рога могли косить деревья, огромных рогатых свиней, пузатых медведей и людей-волков, которые ходили на задних лапах и могли прикидываться мертвыми деревьями.

Но иногда, когда один из охотников пытался вернуться в собственный замок, он не мог найти пустой путь, или камня, или леса, или пещеры… и оставался в потустороннем мире, пока его одежда не превращалась в изодранный саван, а мечи и кинжалы не покрывала красная ржавчина. И только хороший друг мог прийти и спасти этого человека. Если… – она добавила последний драматический штрих к рассказу, приложив маску к лицу, и закончила, подражая комическому рыку отца: – Если… Пустотница разрешала ему…

Всего восемь лет, и она устыдилась его «сырой коровьей ляжки». Джеймс Китон удивленно посмотрел на дочь.

– Откуда ты все это взяла? Кости?

– Нет, это просто пришло ко мне, – честно ответила она.

Без всякого сомнения, она пошла в деда. Джеймс улыбнулся и сдался.

– Тебе понравилась сегодняшняя прогулка? – спросил он, меняя тему.

Она какое-то время смотрела на него, потом кивнула:

– Почему ты не пошел со мной? В лес?

Отец только пожал плечами:

– Я уже слишком старый, чтобы шляться по лесам. Кроме того, там была табличка: «ПРОХОД ЗАКРЫТ». Ты представляешь себе, что произойдет с конторой, если меня обвинят во вторжении в чужую собственность?

– Но дом там. Ты пришел туда поглядеть на него и сдался. Почему?

Джеймс Китон неловко улыбнулся:

– «ПРОХОД ЗАКРЫТ» означает, что ходить туда нельзя.

– И кто повесил табличку?

– Понятия не имею. Но, наверно, владельцы райхоупского поместья.

– Тогда почему они не спасли дом? Почему просто бросили? Там все заросло. Хотя и осталась мебель. Стол, плита, шкаф… даже картины на стенах.

Отец посмотрел на нее и слегка нахмурился. Было видно, что слова дочери поразили его.

– Почему они так поступили? – настойчиво продолжала Таллис. – Почему они оставили дом лесу?

– Не знаю… Действительно не знаю! И, должен согласиться, это очень странно…

Он подошел к окну, тяжело облокотился на подоконник и посмотрел на ясное вечернее небо. Таллис подошла к нему, подумала и решилась.

– Гарри пошел в этот дом? Он туда пошел? Ты думаешь, что он там умер?

Китон тяжело вздохнул, потом медленно выдохнул.

– Я не знаю, Таллис. Я больше ничего не знаю. Похоже, что тебе он рассказывал значительно больше, чем мне.

Она мысленно вернулась в тот вечер, когда Гарри попрощался с ней.

– Я рассказала тебе все, что помню. Он сказал, что уходит, но будет очень близко. Он тогда вообще был очень странным. Кто-то ранил его стрелой… и это все, что я помню. И еще он плакал.

Отец повернулся, присел рядом с ней и крепко обнял ее. Из его глаз текли слезы.

– С нами Гарри не попрощался. Только с тобой. Ты знаешь еще кое-что? То, что мучило меня все эти годы.

– Возможно, он не ожидал, что уходит так надолго.

– Он умирал, – сказал Джеймс Китон. – Должно быть, он решил, что должен щадить мои чувства, и не попрощался. Он умирал…

– Откуда ты знаешь?

– Просто знаю. Что-то случилось с ним в последние несколько недель… и он сдался.

Таллис, когда думала о Гарри, никак не могла представить его мертвым холодным телом, зарытым в землю. Она покачала головой:

– Я уверена, что он жив. Он заблудился, только и всего. Я уверена, что он еще вернется к нам.

– Нет, дорогая, – мягко сказал отец. – Он сейчас на небесах, в раю. Нам остается только смириться с этим.

– То, что он в раю, – запротестовала Таллис, – вовсе не означает, что он мертв.

Отец выпрямился, улыбнулся и положил руку ей на плечо.

– Наверно, там совершенно замечательный мир… – Он погладил ее по голове. – Полно гигантских лосей, рыцарей в полной броне и темных замков. Несколько сотен лет назад тебя бы сожгли как ведьму.

– Но я не ведьма.

– Полагаю, что тогда их тоже не было. Пошли. Пора поужинать. И перед сном ты расскажешь нам еще одну историю.

Он засмеялся, и они вышли из спальни.

– Обычно родители рассказывают своим отпрыскам на ночь сказки, а не наоборот.

– У меня есть хорошая, – сказала Таллис. – О человеке, чей сын отправился погулять по лесу. Человек был уверен, что его сына съели волки и он больше его не увидит, хотя на самом деле мальчик спрятался в доме.

– Нахальный маленький дьяволенок, – сказал отец, взъерошил ей волосы, и они вместе спустились в гостиную.

IV

Напряжение, царившее в доме, немного спало. Джеймс Китон повеселел, стал живее. «Он сумел наконец-то рассказать мне о своих чувствах к Гарри и успокоился», – решила Таллис. Она по-прежнему не понимала его боязливого отношения к лесу, но мать сказала просто: «Он думал, что ему необходимо посмотреть на то место, куда пошел Гарри. Сейчас он понял, что этого не хочет».

Плохое и непонятное объяснение, но другого не было.

Тем не менее сама Таллис почувствовала себя намного увереннее и после школы продолжала исследовать и давать имена территории вокруг фермы. И продолжала вырезать маски и маленьких деревянных кукол, все более и более искусно. Бродя по лугам, она постоянно видела мимолетные фигуры, преследующие ее, но они больше не пугали ее. Когда бы она ни подходила к огороженному пастбищу, известному как Камни Трактли, ее периферийное зрение, казалось, жило собственной жизнью и показывало ей текучий дрожащий мир, никогда не видимый отчетливо, но который намекал на странные человеческие фигуры и притаившихся зверей.

И еще там были звуки: из поля, которое все называли Пни, доносилось пение; так она узнала его тайное имя: Луг Печальной Песни. Таллис никогда не видела певца и через какое-то время перестала его искать.

Были загадки поинтереснее. Однажды, сидя в полусне на поле рядом с Лисьей Водой, она внезапно очнулась и обнаружила себя на выходе из огромной, наполненной ветром пещеры, смотрящей через буйный густой лес на далекие высокие горы, перед которыми вздымалась ярко светящаяся стена пламени и дыма. Странный сон продлился не больше секунды, и с тех пор она видела пещеру ветра только мельком, в горячие спокойные дни, когда ее слегка касался прилетевший из ниоткуда чужой ветерок.

Вскоре она установила, что ровно три женские фигуры, никогда не снимавшие капюшоны, часто появляются на краю ее зрения и, прячась в густых зарослях, наблюдают за ней через прорези раскрашенных деревянных масок. В какой-то момент Таллис сообразила, что всякие странности происходят с ней именно тогда, когда одна из этих женщин находится рядом. Если недалеко вертелась Белая Маска, сознание Таллис наполняли отрывки историй; казалось, сама земля рассказывала ей о забытых битвах и диких охотах. Рядом с Зеленой Маской ей хотелось вырезать новых кукол, и она видела на земле странные тени. Третья фигура, с разноцветной маской – белой, зеленой и красной, – заставляла Таллис думать о своей собственной Пустотнице; эта фигура ассоциировалась с такими странными видениями, как пещера ветра и печальная песня.

Таллис не понимала, зачем кому-то «наблюдать» за ней, и пока решила не думать об этом. Но она продолжала создавать маски, копируя те, что носили «рассказчица» и «резчица». И пока она работала, к ней приходили имена…

Белую маску она назвала Габерлунги, странное имя, и она улыбнулась, произнеся его вслух. Габерлунги была памятью земли, и иногда, когда Таллис надевала грубую маску из коры дуба – или несла ее в руках, – истории с такой силой теснились в ее сознании, что она не могла думать ни о чем другом. Третью маску, сделанную из ореха и покрашенную в зеленое, она назвала Скоген, но у нее было и второе имя: тень леса. Маска была связана с местностью; когда она прикладывала ее к лицу, тени на земле, казалось, изменялись, как будто их отбрасывали более высокие холмы и более старые леса.

Через несколько лет она стала искусным резчиком; могла сделать маску из любого сорта древесины, умело обрезала кору и вырезала дыры для глаз и рта. Она сама сделала – или стянула – инструменты, при помощи которых работать было легче, и даже использовала тяжелые камни различной формы как молотки, рубила и стамески.

К первым трем маскам она добавила еще четыре. Самой простой была Жалоба; через несколько дней после того, как она вырезала ее из коры ивы, Таллис услышала первую из нескольких песен, которые время от времени доносились с поля Пни, и почувствовала Пустотницу: та глядела на девочку из-за живой изгороди, и ее красно-белая маска резко выделялась на фоне пасмурного дня. Жалоба была печальной маской: угрюмый рот, полные слез глаза, серый цвет.

Затем ее заставили сделать еще три маски, и они оказались более интересными, более интригующими. Соколица имела второе имя: птица летит в неведомый край. Таллис не любила птиц-падальщиков, но восхищалась маленькими соколами, искавшими добычу над травянистыми обочинами деревенских дорог. И она раскрасила Соколицу так, чтобы она слегка напоминала сокола.

Следующей она сделала Серебрянку. Ей она придала безжизненные рыбьи черты и расписала цветными кругами; и у нее было более спокойное имя, связанное с неодушевленным образом: лосось плывет по рекам в неведомый край.

Последняя называлась Кюнхавал: охотничья собака бежит лесными тропами в неведомый край. Она использовала клочки шерсти домашней собаки и отделала ими бузину.

Всего она сделала семь масок и десять кукол; придумала несколько рассказов и дала имена большинству полей, речек и рощ вокруг фермы. Она была счастлива. Она заимела тайные убежища и примирилась с призраками, трепетавшими на их границах. Ей очень хотелось вернуться в развалины Оук Лоджа, но между фермой и лесом лежало поле, по краю которого бежала речка, и они оба не желали выдавать свои тайные имена.

И все это была игра, часть взросления; она играла в высшей степени серьезно и никогда не думала о последствиях того, что делает… и чем это может для нее обернуться.

Все изменилось незадолго до двенадцатого дня рождения: случайная встреча глубоко взволновала ее.

В это удушающе жаркое июльское утро она шла по саду и внезапно почувствовала запах древесного дыма. Древесного дыма и еще чего-то. Зимы. Такой знакомый запах, невозможно ошибиться, и она побежала по узкой дорожке между сараями в тайный лагерь в саду. Какое-то время она не пользовалась им; дорожка потемнела и заросла крапивой. Ее дальний конец загораживало грязное стекло, взятое из одной из теплиц и приставленное к сараю.

Она уже собиралась проложить себе дорогу силой, когда из теплицы вышел мистер Кости. Он остановился и подозрительно понюхал ветер.

– Играем с огнем, юная мадам? – быстро спросил он.

– Нет, совсем нет, – ответила Таллис.

Он подошел к ней, его тяжелый коричневый комбинезон пах свежей землей. Кости носил его в любую погоду и в такой день должен был буквально жариться в нем. Его голые предплечья загорели дочерна, их покрывали густые белые волосы. Очень узкое лицо – он носил подходящую фамилию – усеянное кровеносными сосудами, сумевшими проложить дорогу к его узкому лбу. Большие капли пота катились по грубому угловатому лицу, но глаза искрились добротой и озорством.

Таллис посмотрела на высокого мужчину. Кости повернул к ней серые глаза:

– Чую запах дыма. Чо ты тут делаешь?

Он говорил с сочным деревенским акцентом, и Таллис приходилось напрягаться, чтобы понять его. Сама она говорила «довольно правильно», то есть благодаря школьным урокам старалась не пользоваться самыми простонародными словечками.

– Ничего, – ответила она, потом тщательно повторила: – Ничо.

Кости поглядел на заросшую крапивой тропинку. Таллис почувствовала, как ее лицо вспыхнуло. Она не хотела, чтобы садовник узнал, куда она идет. Темный проход был ее тайным местом и принадлежал ей, несмотря на короткое мгновение дезориентации несколько секунд назад.

И она с облегчением увидела, как мистер Кости отвернулся от прохода.

– Чую дым. Ктой-то чегой-то жжет.

– Не я, – сказала Таллис.

Садовник вытащил из кармана грязную тряпку, обтер лицо и шею и прищурился на солнце.

– Жарища, чтоб я пропал. Надоть глотнуть сидра. – Он поглядел на девочку сверху вниз. – Пошли, юная мадам, стукнем вместе.

– Мне запрещено.

Он улыбнулся.

– Со мной могешь, – мягко сказал он.

Они подошли к ряду деревянных сараев на дальнем конце сада; шаткая скамья, прислоненная к ним, приглашала посидеть в тени.

Вслед за Кости Таллис вошла в холодный сарай и прошла мимо стеллажей с гниющими яблоками. Она любила царивший здесь запах сырости и плесени, с фруктовым оттенком. Яблоки, коричневые и сморщенные, были покрыты пушистой плесенью. Где-то капала вода, наверно, плохо закрыли кран. Вдоль стен валялись ржавые куски старых инструментов, по большей части закутанные в кружевную паутину. Свет пробивался в сарай через щели и дыры в старой дощатой крыше.

У дальнего конца сарая, в легкой полутьме, стояла высокая бочка, покрытая тяжелой каменной крышкой. Вдоль стены стояли китайские бутыли. Таллис часто бывала здесь, но никогда не заглядывала внутрь бочки. Кости сдвинул каменную крышку и посмотрел на содержимое. Потом улыбнулся Таллис:

– Выглядит неплохо. Хочешь попробовать?

– Да, – храбро сказала она, и старик хихикнул.

– Хорошо забродило, – прошептал он, вытащил из бочки огромную мертвую крысу, с шерсти которой катились янтарные капли, и махнул ею перед наполнившимися ужасом глазами девочки. – Скоро загниет, и будет вкуснотища, как надоть. Но пить уже можно. Ну, юная Таллис, хошь попробовать?

У нее перехватило горло. Черное чудовище поболталось между его пальцами и с плеском упало обратно; опять он дразнится, и на этот раз попал. Таллис покачала головой. Кости опять хихикнул.

Она не могла поверить, что в бочке действительно находится сидр. Почти наверняка там дождевая вода, а крыса – одна из многочисленных жертв Кости. Но вдруг… она никак не могла убедить себя до конца. И когда он наполнил оловянную кружку из одной из китайских бутылей, она отказалась и прислонилась к стене сарая.

Кости недоуменно посмотрел на нее.

– Отличный сидр, юная Таллис. Нет в нем ни черта плохого. А крыс уже нетути, растворились. – Он посмотрел в кружку. – Ну разве что пара зубов и лапа, но на это наплевать. Выбросишь их – и все дела.

– Спасибо, не для меня.

– Как хошь.

Они посидели снаружи, в тени, глядя на широкий сад и тени облаков. Кости осушил оловянную кружку и причмокнул губами. Таллис пнула стену сарая под скамьей, пытаясь придумать, что сказать. Ей очень хотелось поговорить об исчезнувшем доме в лесу, но она боялась; что-то удерживало ее. А Кости, конечно, должен был знать о нем.

Внезапно Таллис сообразила, что он внимательно смотрит на нее. Она поглядела на него и нахмурилась. Кости глядел слишком пристально, наверно, опять собирался спросить ее о дыме. Однако он спросил совсем о другом:

– Ты когда-нибудь видела призрака?

Таллис попыталась скрыть внезапную тревогу. Она, в свою очередь, пристально посмотрела на старика, лихорадочно соображая, что сказать. Наконец она покачала головой.

Однако Кости не сдался:

– Даже на Камнях Трактли?

– Да.

– А в Теневом Лесу?

– Тоже, – соврала она.

– Я видел, как ты играла на лугу… – прошептал он, наклонившись к ней поближе. – И слышал, что в Теневом ты нашла старый дом… – Он выпрямился. – И после этого ты говоришь, что не зырила призраков? Врешь и не краснеешь.

– Нетути такой хрени, как призрак, – по-деревенски возразила ему Таллис. – И я зырила там чегой-то другое.

– Не смейся надо мной, юная Таллис.

Таллис не сдержала улыбку.

– Я видела что-то, – повторила она. – Но не призраков. Тени.

Кости хихикнул, потом кивнул:

– Что еще можно позырить в Теневом? Только тени.

– Почему ты называешь его Теневым Лесом? Это Райхоупский лес…

– У него тысячи имен, – рассеянно сказал Кости, потом махнул рукой и стукнул по скамье. – Он везде, этот Теневой Лес. Даже здесь, где мы сидим. Скамейка, сад, сарай, даже этот чертов дом… все сделано из Теневого Леса. – Он задумчиво посмотрел на Таллис. – В древности так называлась вся округа, ты должна знать. Не только деревня, все. Теневой Лес. Много сотен лет его звали так. Но тени… не от солнца, а скорее от…

Он заколебался, и Таллис рискнула:

– От луны?

– Ну, – тихо ответил мистер Кости. – И даже больше. Тени в уголке глаза. Тени, которые ползут от снов спящих людей, вроде меня или тебя; людей, живущих на земле.

– Лунные сны, – прошептала Таллис, и немедленно, без приглашения, перед ее внутренним взглядом возникла маска, странная и загадочная, которую она должна вырезать из… вырезать из…

Но она не успела сообразить, какой сорт дерева подходит к маске. Кости прервал момент творения:

– Так ты зырила в Теневом чтой-то настоящее, а?

– Фигуры в капюшонах…

Кости испуганно вздрогнул, но она предпочла не заметить этого и продолжала:

– Их три. Женщины. Они все время прячутся за живыми изгородями или в подлеске. Я видела и других. Мужчин, с сучьями в волосах. Животных, которые выглядят как свиньи, но слишком высокие и с черной шкурой. Иногда, в безветренные дни, я чувствую ветер и слышу пение. И я видела высокие деревья, на которых были вырезаны ужасные лица. – Она посмотрела на Кости, который не отрываясь глядел на сад. – И я чувствую снег посреди лета и слышу пчел в разгар зимы…

Последнее было ложью, но только последнее. Она подождала ответа, но Кости молчал.

– Иногда я слышу лошадей, – сказала она; хорошо, воображаемых лошадей, неделю назад. – Рыцари скачут по ту сторону изгороди. Вот и все. И я надеюсь, что найду что-нибудь о Гарри.

Только тут Кости встрепенулся:

– Ты слышала собак?

– Собак? Нет.

– Рев? Как от буйволов?

– Нет.

– Крики людей?

– Никаких криков. Ни мужских, ни женских, ни детских. Никакого смеха. Только пение.

– Народ многоть чего видит у Теневого, – сказал Кости. – И на Камнях Трактли. И у ручья. И все деревья здесь связаны с Теневым…

– Но если все это призраки, – рискнула спросить Таллис, – то призраки чего?

Кости не ответил. Он сидел неподвижно, со сложенными руками, держа в правой пустую кружку, и невидящими глазами глядел через сад на далекие луга.

– Ты когда-нибудь бывал в старом доме? – спросила Таллис. – Деревья растут прямо через него. И там живут люди.

– Никто там не живет, – помолчав, ответил он. – Старый дом мертв и заброшен.

– Но дед когда-то бывал у человека, владевшего им… – Кости вздрогнул, но ничего не сказал. – И Гарри там бывал. Туда он пошел в ту ночь, когда исчез…

Кости медленно повернулся к ней, водянистые глаза сузились, в них появилась тревога, быстро сменившаяся подозрением:

– Ты действительно была в Оук Лодже?

– Да, однажды…

– Ты видела книгу?

Она покачала головой.

– Мужик, который там жил, чертовски много писал, – прошептал Кости. – Вот почему твой дед поехал туда. Он написал чертову уйму всего, но никто не поверил ему…

– О призраках?

– О призраках. И о Теневом. Говорят, что слово «Теневой» очень старое. Так называли лес самые первые люди, которые прошли по реке и поселились здесь. Так что у нашей деревни самое старое имя в Англии. Неча удивляться, что народ видит призраков на каждом углу. Тот мужик в Оук Лодже, он-то звал их по-другому…

Таллис вспомнила странное слово из письма дедушки, которое она сумела прочитать:

– Мифаго…

Кости опять вздрогнул, но все-таки сказал:

– Они приходят из снов. Из теней, лунных теней. Как ты и сказала. Ты права, совершенно права. Он написал о них. Я не очень понял то, что говорил о них твой дед. Создания из подсознания. Ожившие символы. Призраки, которых все мы носим. Призраки, которых оживляют деревья…

– В том доме живут люди, – тихо сказала Таллис. – Я видела их статуи. И их костры. И их самих, во сне.

Внезапно Кости перевернул кружку дном вверх; на траву выплеснулись остатки. Он встал на ноги и исчез в сарае с яблоками. Потом опять вышел на воздух, застегивая коричневый комбинезон.

– Надоть было дозаправить сидр, – сказал он. Таллис скривилась, а он довольно улыбнулся, опять сел на скамью, сложил руки и оперся спиной о стену сарая, закрыв глаза. Внезапно его поза изменилась. Таллис почувствовала в нем недовольство и угрозу.

– Ты делала кукол, молодая Таллис, – негромко сказал он. – Деревянных кукол. Я видел, как ты вырезала их…

Он говорил так, как будто обвинял ее в ужасном преступлении. Она смутилась и несколько секунд молча глядела на сад, не зная, что сказать.

– Я люблю делать кукол, – наконец прошептала она и посмотрела на помрачневшего садовника. – И маски тоже. Я вырезаю их из коры.

– Да, точняк, – сказал Кости. – И я знаю для чего. Не думай, что не знаю.

– И для чего? – раздраженно прошептала она, все еще глядя на их собаку, кравшуюся около далекой кирпичной стены.

Не обращая внимания на сердитый вопрос, он спросил опять:

– Кто показал тебе, как вырезать? Кто показал тебе, что вырезать?

– Никто! – резко ответила она и опять смутилась. – Никто не показывал мне.

– Кто-то должен был быть. Кто-то шептал тебе…

– Любой может сделать куклу, – с вызовом сказала Таллис. – Берешь кусок дерева, нож из сарая, садишься и вырезаешь. Очень просто.

И тут нежданно-негаданно перед ее внутренним взглядом возник образ Зеленой Маски, но она резко выбросила ее из сознания, не давая загадочной фигуре прервать разговор.

– Легко для того, кто знает, – возразил Кости и посмотрел на Таллис, которая храбро встретила его пронизывающий взгляд.

Но серые глаза с темными кругами так тяжело глядели с красного выдубленного лица, что она сдалась и отвела взгляд.

– Одних кукол, юная мадам, делают для игры. Других – чтобы им молиться. И так же точно, как то, что свинья всегда найдет грязь, ты не играешь со своими куклами.

– Играю, все время.

– Нет, ты прячешь их в землю. И даешь имена.

– У всех кукол есть имена.

– У твоих кукол нет христианских имен, эт’ точно.

– Имена моих кукол – мое дело, – сказала она.

– Имена твоих кукол – дело дьявола, – возразил Кости и почти неслышно добавил: – Каприз Сломанного Парня.

Потом неуклюже встал со скамьи, потер поясницу и пошел в сад. Таллис смотрела ему вослед, озадаченная и опечаленная его внезапным гневом. Она не могла понять, что такого она сделала. Он был таким дружелюбным и разговорчивым, а потом внезапно разозлился. И только из-за кукол.

Внезапно он крикнул, не оборачиваясь:

– Ты – внучка своего деда, шоб я пропал.

– Я его не помню, – сказала она и так сильно схватилась за скамью, что костяшки пальцев побелели.

– Не могла ли ты… – сказал Кости, повернулся и уставился на девочку. Какое-то мгновение он колебался, но все-таки решился: – Все, что я хочу знать… если я когда-нибудь попрошу тебя помочь… не сейчас, конечно, и не скоро… но если я попрошу помочь…

Он опять заколебался, и Таллис подумала, что он выглядит очень нервным – она никогда не видела его таким – и смотрит на нее чуть ли не со страхом.

– Если я попрошу помочь, – повторил он, – ты поможешь?

– Помочь в чем? – спросила она, нервно и недоуменно. Она действительно не понимала, о чем он говорит.

– Ты поможешь мне, – опять повторил он, подчеркивая ударением каждое слово. – Если я попрошу помочь… ты поможешь!

Какое-то время она молчала.

– Убить крысу?

Кости хихикнул и покачал головой, как если бы хотел сказать: «слишком умная маленькая чертовка».

– Ну, заключим сделку?

– Да, – сказала Таллис. – Договорились.

– Заметано.

– Заметано, – повторила Таллис и пожала плечами. – Да. Я помогу. Конечно.

– Обещание дано, – сказал он и погрозил ей пальцем. – Обещание сломать – жизни не видать. Назовем его «Просьба Кости». Не забудь.

Таллис смотрела, как он уходит, ее маленькое тело тряслось, его слова глубоко взволновали ее. Она любила мистера Кости. Он дразнил ее, ужасно выглядел, и от него всегда пахло потом. Но с ним она чувствовала себя уютно и не могла представить жизнь без него. Он рассказывал глупые истории и показывал уголки природы. Иногда он сердился на нее, иногда не хотел понимать. Но никогда не противостоял ей.

Она любила его и, конечно, с радостью бы помогла… но как? Что он имел в виду? Помочь ему. Возможно, помочь ему сделать кукол… нет, невероятно. И почему его так взволновали эти куклы (и как он узнал, что она их сделала?). Они имели смысл только для Таллис Китон, для нее одной. Они были развлечением, они были магией, но их магия не имела никакого отношения к садовнику, родителям, кому угодно; только к ней.

Спустя несколько минут она вернулась в лагерь между сараями. Запахи древесного дыма и зимы уже исчезли. Возможно, она ошиблась. И тем не менее мысль о невидимом огне, горевшем непонятно где, заинтриговала ее.

Она нашла кусок растопки и принесла его в свою комнату. Притупив узкие концы, она скруглила голову и сделала глубокую выемку для шеи. Потом вырезала закрытые глаза и улыбающийся рот, добавила руки, скрещенные ноги и похожие на пламя волосы. Вернувшись в узкий проход между сараями, она бросила огненную куклу в дальний конец, рядом с грязным стеклом от теплицы.

Она какое-то время ждала, но кукла не призвала огонь: запах снега и дыма улетучился, побежденный летней жарой.

Кто-то – невидимый кто-то. Весь разговор с Кости внезапно стал очень важным. Он обратился к ней как к «внучке своего деда». И сказал почти то же самое, что она читала в письме дедушки: «Я требую, чтобы ты слушала, когда их шепчут…»

Она медленно вернулась в комнату. Села на кровать – маски вокруг – и положила книгу на колени. Потом посмотрела на книгу через глаза каждой маски. Уютнее всего было смотреть глазами Пустотницы, своей первой маски, самой грубой. «Сколько же масок я еще сделаю?» – спросила она себя. Возможно, конца не будет. Каждый раз, когда она поднималась к загородке на Барроу-Хилл, к ней приходила мысль о новой маске. Возможно, ее заставят делать их всю жизнь.

Она открыла книгу сказок. Медленно переворачивая страницы, она глядела на рыцарей и героев, теснины и леса, и дикие охоты. Она задержалась на изображении Гавейна, одетого в подобие римской туники, на голове – блестящий бронзовый шлем, странно похожий на череп. Потом перелистнула страницу и опять остановилась на рисунке «Всадники мчатся к морю», рядом с которым стоял большой восклицательный знак. Четыре рыцаря мчались во весь опор, низко пригнувшись к холке своих скакунов; их плащи развевались, как если бы они убегали от ужасного шторма.

Наконец она дошла до дедушкиного письма. Семь лет назад его «дали» ей, спустя четыре года после смерти старика.

Моя дорогая Таллис!

Я уже старый человек, и вот пишу тебе холодным декабрьским вечером.

Она заставила себя перечитать самые разборчивые части письма, хотя хорошо знала их. И задержалась на «Снег хранит старые воспоминания».

И еще она долго глядела на «Иногда мне кажется, что ты пытаешься рассказать мне твои детские истории, взамен на все те рассказы, которые я прошептал тебе».

Нахмурившись, она стала разбирать весь текст, на который не обращала внимания все эти годы.

V

Моя дорогая Таллис!

Я уже старый человек, и вот пишу тебе холодным декабрьским вечером. Хотел бы я знать, полюбишь ли ты снег так же сильно, как я? Мне очень жаль, что он может лишить тебя свободы. Снег хранит старые воспоминания. Но ты найдешь правильную дорогу; я знаю, куда ты пойдешь отсюда. Сегодня вечером ты вела себя очень шумно, но я никогда не устаю слушать тебя. Иногда мне кажется, что ты пытаешься рассказать мне твои детские истории, взамен на все те рассказы, которые я прошептал тебе.

Твоя мать говорит, что ты не можешь понять ни слова. Я держусь другого мнения. Белая Маска, Ясень, Лес Кости, Оборванное Дерево. Ты знаешь о них? Уверен, что знаешь. И еще я уверен, что, читая эти имена, ты мысленно видишь их. Однажды ты все поймешь.

Завтра Рождество. Твои вторые Святки, и последние мои. Я видел семьдесят рождественских ночей. И помню каждую из них. Я помню гуся, нафаршированного фруктами; и куропаток, жирных как свиньи; и зайцев размером с оленя; и пудинги, под которыми трескались дубовые столы. Как я хотел бы, чтобы ты была с нами в те замечательные дни, перед войной. А сейчас мы получаем паек. Цыпленок и пять сосисок – вот и все наше святочное угощение, хотя Кости, работающий на нас, намекал на яйца. И все-таки, несмотря на нашу бедность, я хочу, чтобы ты была здесь, веселая и живая. Хотел бы я поговорить с тобой в те дни, которые еще наступят. Такому старому человеку, как я, очень больно представлять себе, какой ты будешь через десять лет: шумной озорной фантазеркой. Я думаю, что ты станешь похожей на мать. Я почти вижу тебя. Но задолго до того, как ты вырастешь и прочитаешь мое письмо, я буду в стране теней.

Думай обо мне по-доброму, Таллис. Кто-то играет с нами в подлые жестокие игры, посылая одного в тайные места земли задолго до того, как он бы мог познакомиться с другим. Но мы всегда будем связаны, как я сейчас с Гарри и, возможно, ты с Гарри. Гарри летал над Бельгией, и в него выстрелили. Все считают, что он еще жив, и только я один боюсь худшего. Уже четыре месяца мы ничего не слышали о твоем брате. Даже если он вернется, меня уже не будет; а если самое худшее – правда, то останешься только ты. Одна ты.

Как я могу объяснить тебе то, что с трудом понимаю сам?

В первый раз они вышли на край леса четыре года назад. Втроем. Они попытались научить меня, но я уже слишком стар, чтобы выучить что-нибудь новое. Так что я не сумел понять их пути. Зато я узнал истории. Конечно, я никому не рассказал о них, хотя, боюсь, Кости чего-то подозревает. Он тоже местный. Если говорить его словами: «Половина этой чертовой земли выросла на костях рода Кости!» Может быть, это и правда, но его на опушку не позвали.

Гарри ушел на войну. И они потеряли его. А сейчас опять начали приходить. И они расскажут тебе истории, все истории. Я знаю так мало! Кто они? Кто знает! Есть один человек, живущий по ту сторону леса. Он изучает их и называет мифаго. Они очень странные и, я уверен, Сломанный Парень один из них. Возможно, они пришли из какого-нибудь мифологического места, давно забытого. Они чем-то похожи на призраков. Надеюсь, ты уже видела их. Но не думай, что они призраки и обладают какой-то спиритической силой. Они вполне реальны. И они приходят из нас. Как и почему, не знаю. Но я оставляю тебе книгу, эту книгу, на страницах которой я пишу тебе письмо. Прочитай ее, все эти рассказы о феях, храбрых рыцарях и мрачных замках; прочитай о них, если, конечно, ты еще не видела их воочию.

Если с тобой случится то же, что со мной, тогда все странное в этом лесу – ты. Ты – начало и конец его, и у тебя есть назначение, которое откроется, со временем. Я жил в страхе того, что это может произойти со мной. Они приближаются; я чувствую запах ужасной зимы, намного более ужасной, чем этот снежный канун Рождества. Я был очень близко… меня могли забрать в это запретное место, но тут ты родилась, и лес выбросил меня, вернул назад. Он вокруг нас, Таллис. Не дай себя обмануть. Не думай о полях как об открытой земле или о кирпичном доме как о чем-то постоянном. Теневой Лес вокруг нас, смотрит на нас, ждет своего часа. Таллис, мы носим с собой живых призраков, они толпятся на краю зрения. Они мудры, по-своему; мы тоже знали их мудрость, но забыли. Но лес – это мы, а мы – это лес! Ты еще поймешь это. Ты узнаешь имена. Ты вдохнешь запах древней зимы, значительно более жестокой, чем этот рождественский снег. Вот тогда ты пойдешь по старой важной дороге. Когда-то я прошел по ней несколько шагов, но они бросили меня…

Посмотри на Сломанного Парня. Я оставил свою отметку на том оборванном дереве. Как только ты поступишь так же, будь готова к всадникам. Посмотри на картинку в книге. Ты слышала их крики? Ржание их лошадей? Сосчитай фигуры, сосчитай подковы. Неужели художник знал? Все это было известно, Таллис, но давно забыто. Нужна особая магия, чтобы все вспомнить.

Ты Таллис. Каприз Сломанного Парня. Это твои имена. Все вещи имеют имена, а некоторые – не одно. Шепотки научат тебя. Имена мест очень важны. Они содержат в себе – и скрывают – великую правду. Твое собственное имя изменило твою жизнь, и я требую, чтобы ты слушала, когда их шепчут. И самое главное, ничего не бойся.

Твой любящий дедушка, Оуэн.

* * *

Поздно вечером Таллис закончила читать письмо и потерла глаза, усталые от попыток разобрать каракули старика. Слова письма были мрачными и одновременно успокаивающими. Дед что-то знал о той странной жизни, в которую направляли его внучку. Он даже намекнул, что какое-то время сам жил такой жизнью.

Пальцы Таллис пробежались по словам, написанным убористым почерком; когда-то они ничего не значили для нее; сейчас она понимала значение каждой дрожащей строчки.

Как если бы она долго сдерживалась, но, в конце концов, не выдержала. Это письмо, с его странным и соблазнительным содержанием, лежало у нее уже семь лет, но она сопротивлялась, не хотела его читать. Возможно, знала, что ничего не поймет, но сейчас некоторые узоры жизни начали повторяться. И она точно ничего бы не поняла в пять лет: тогда с ней еще ничего не происходило…

Но сейчас. Как и дедушка, она слышала лошадей и всадников. Как и дедушка, она видела силуэты на краю зрения. Она видела три фигуры на краю леса, трех женщин в масках… и сначала они приходили к старику. Он знал их. Потом они ушли – и вот опять вернулись.

Дедушка Оуэн тоже чуял странную зиму. Древняя зима, так он ее назвал, и Таллис беспокоил его намек.

В первый раз за всю свою короткую жизнь она сообразила, что с ней что-то сделали. Она беспечно играла, но, как оказалось, все не так просто. У ее игры есть цель. Похоже, у всего есть цель…

Эти призраки – мифаго – появились здесь уже при жизни дедушки; они наблюдали за ним, что-то делали для него, шептали ему…

Ничего не бойся.

Теперь они вернулись и наблюдают за самой Таллис. Поначалу эта мысль напугала ее, но она мгновенно успокоилась.

Ничего не бойся!

Но какая же у них цель? Научить ее делать маски? Или кукол? Или рассказывать истории?

Для чего?

Лес – это мы, а мы – это лес.

Все странное в этом лесу – ты. Ты – начало и конец его.

Не сделала ли она сама женщин в масках? Из… из ее лунных снов. Иначе откуда им знать деда? Быть может, она сделала и песню, человека с сучьями, всадников, пещеру… запах снега. Быть может, она вспомнила истории, которые дедушка нашептал ей, когда она была еще ребенком… бессознательно вспомнила, когда выросла.

Но может быть, Кости прав и все носят призраков в своих головах? Обрывки символов, кусочки прошлого, которые в лунные ночи поднимаются в сознание из самых глубин мозга…

Лунные тени.

Сны.

Гарри…

Ты родилась, и лес выбросил меня.

Таллис посмотрела на последнюю страницу письма и вернулась к иллюстрации с рыцарями. Она сосчитала фигуры – четыре рыцаря мчались, как ветер, – а потом сосчитала подковы.

Восемнадцать!

Так вот что он имел в виду. Четыре рыцаря, но пять лошадей, одна без всадника! Художник нарисовал только ее длинные передние ноги, бегущие позади остальных лошадей.

Все это было известно, Таллис, но давно забыто. Нужна особая магия, чтобы все вспомнить.

Она перечитала эти слова, захлопнула книгу, закрыла глаза и откинулась на подушку, дав словам и образам из прошлого свободно потечь через сознание…

И, уже соскальзывая в сон, она увидела, как Гарри наклоняется к ней, его глаза блестят от слез…

Придет день, и я увижу тебя. Обещаю от всего сердца.

Посреди летней ночи начала дуть холодная зима. Сначала налетел холодный ветер, принеся с собой запах свежего снега, а потом снаружи заревела настоящая буря.

Ее лицо уколола льдинка, и вокруг запорхали снежинки, которым исполнилось десять тысяч лет, снежинки из навсегда забытого времени. Хлопья, похожие на замерзшие лепестки, прилетали из другого мира и таяли, побежденные влажной жарой августовской ночи.

Таллис не шевелясь глядела на них. Она стояла на коленях между кирпичными сараями – в своем садовом лагере, – властно призванная сюда голосом, пришедшим из сна. Огненная кукла была закопана в землю перед ней. Таллис была спокойна, совершенно спокойна. Ветер из ледяного ада ворвался в спокойное лето и схватил ее за волосы; на глазах выступили слезы. Перед ней появилась тонкая серая линия шторма, вертикальный разрез в темном воздухе, длиной в половину ее роста. Из этих неохраняемых ворот доносились разговоры людей, детский плач и нервное ржание лошади. И запах, запах дыма – там горел костер, гревший кости тех, кто ждал.

Было абсолютно темно, и только эта бледная полоска зимы – нить прошлого – трепетала перед ее широко раскрытыми, ничего не боящимися глазами.

Ветер прошептал, принес намек на голос.

– Кто там? – спросила Таллис, и за воротами началась суматоха. Вспыхнул факел – Таллис увидела его ярко-желтое мерцание, – кто-то подошел к воротам и посмотрел через них. Таллис была почти уверена, что видит отблески света факела в любопытном глазу, глядевшем на нее. Лошадь, нет, несколько лошадей беспокойно заржали. Начал бить барабан, быстрый, испуганный ритм.

Человек из мира зимы что-то крикнул. Слова как из кошмарного сна – знакомые, но бессмысленные.

– Я не понимаю! – в ответ прокричала Таллис. – Ты один из шептунов? Ты знаешь, кто я?

И опять в ответ только непонятное бормотание. Ребенок засмеялся. Порыв холодного ветра принес запах пота, животных и одежды, сделанной из оленьей шкуры. Женщина запела.

– Меня зовут Таллис! – крикнула девочка. – Таллис! А ты кто? Как тебя зовут?

Раздался хор испуганных криков. По другому миру заметались темные тени, то закрывая свет факела, то опять открывая. Жестокий ледяной ветер набросился на пламя, и даже Таллис услышала, как далекий огонь заревел, дерево затрещало, ворота осветил слабый отблеск полированного золота.

Прискакали всадники. Она могла слышать, как копыта звенят по ненадежным камням, как зло кричат люди и недовольно ржут лошади, которых заставили подниматься по опасному откосу.

Она попыталась сосчитать их. Четыре лошади, подумала она. Четыре! Но она тут же сообразила, что не может сказать точно: больше, чем один… но не больше, чем много!

Она внимательно слушала. Появление всадников вызвало движение, крики, хаос. Кто-то – мужчина – зло закричал. Собака панически залаяла. Ребенок завизжал еще громче. Налетел порыв холодного ветра, огонь заревел и вспыхнул так ярко, что на мгновение через ворота стало видно беспорядочное движение на фоне сверкающего неба.

И в это мгновение она услышала свое имя.

На секунду она остолбенела и даже не могла думать. Потом вспомнила раннее детство и смех Гарри. Она опять услышала, как он дразнится, посадив ее на нижнюю ветку дуба на поле Камней Трактли. Два голоса затанцевали друг вокруг друга: один из лета, которое давно прошло; второй из огненной зимы потустороннего мира.

И вот они слились, потому что зазвучали одинаково.

– Таллис! – крикнул ее брат из места, которое было так близко и так далеко. – Таллис!

Его голос потряс ее; в нем было отчаяние и печаль. И страсть, и любовь.

– Таллис! – в последний раз. Томительный крик, долетевший до нее через полосу не-пространства, которое отделяло ее от запретного места зимы.

– Гарри! – крикнула она в ответ. – Гарри! Я здесь! Я с тобой!

Через ворота просачивался снег. И едкий дым, заставивший ее задохнуться. Одна из лошадей заржала, всадник закричал на нее и заставил успокоиться.

– Я потерял тебя, – крикнул Гарри. – Я потерял тебя, а сейчас я потерял все.

– Нет! – крикнула Таллис. – Я здесь…

Холодный ветер ударил ее в лицо и отбросил назад. Она слушала, как за воротами ревел шторм и беспокойно переговаривались собравшиеся люди. Она поглядела вокруг. Быть может, есть какой-нибудь способ открыть ворота настежь!

И тут, пока она кричала: «Я приду, Гарри… жди меня! Жди меня!» – узкая щель растаяла.

Услышал ли он ее последние слова? Ждет ли он еще, скорчившись от холода и глядя на нить, позволившую им поговорить друг с другом; думает ли с радостью о мгновениях разговора со своей рыжеволосой веснушчатой сестрой? Или плачет, чувствуя себя брошенным ею?

Поднявшиеся слезы ужалили глаза, и она свирепо смахнула их. Глубоко вздохнув, она опять опустилась на землю и уставилась в темноту, слушая тишину. Потом по другую сторону стекла что-то зашевелилось, и Таллис увидела белую вспышку на маске, которую она называла Пустотницей. Значит, она была там все это время.

Рука похолодела от размазанных слез, но она чувствовала и более глубокий холод, холод снежинок, опустившихся на ее тело. Снег был самым настоящим, значит, и голос брата, контакт с запретным миром, в который он ушел и в котором потерялся, его отчаянное положение… все было настоящим.

Потерялся. В мире, чье настоящее имя она еще не знала. Она называла его Старым Запретным Местом. И в этом личном имени все было правдой.

Таллис встала, вышла в сад и взялась руками за перекладины ворот, ведущих в поля. Стояла блестящая звездная ночь. Она ясно видела Кряж Морндун и деревья, собравшиеся на земляных валах старой крепости. В тишине она слышала и слабое журчание воды, бегущей по Лисьей Воде. Повсюду она видела следы – или слышала звуки – ночной жизни, наполнявшей эту землю…

Повсюду, но только не в направлении на Райхоупский лес, источник печали Гарри. Мрачный лес наполняла только тьма, ошеломляющая черная пустота, которая хотела всосать ее, маленькую рыбку, в свой огромный, всепоглощающий рот.

VI

Загремевший на кухне горшок вырвал Таллис из задумчивости. Она не знала, как долго она стояла у ворот, глядя на тихую землю, но уже рассвело, небо над деревней Теневой Холм пламенело всеми оттенками красок.

Она почувствовала себя свежей и полной энергии, почти возбужденной, и через заднюю дверь ворвалась на кухню. Мать, застигнутая врасплох, от неожиданности даже выронила кастрюлю с водой, которую она несла к плите.

– Боже всемогущий, ребенок! Ты забрала у меня десять лет жизни!

Таллис скорчила виноватую гримасу, обогнула большую лужу воды и подобрала медную кастрюлю. Мать встала раньше, чем обычно. Она была в халате, волосы стянуты платком, без макияжа; ее заспанные глаза глядели на дочь.

– Бога ради, что ты здесь делаешь? – спросила мать, поплотнее запахивая халат. Она взяла у Таллис кастрюлю и сунула ей в руки изодранную половую тряпку.

– Я не ложилась, – ответила Таллис, опустилась на колени и принялась собирать холодную воду.

Мать с любопытством посмотрела на нее:

– Ты не спала?

– Я не устала, – соврала Таллис. – И сегодня воскресенье…

– И мы собираемся в Глостер, к службе, а потом к тете Мей.

Таллис и забыла о ежегодном визите к тете Мей и дяде Эдварду, от которого она не получала никакого удовольствия. В их доме пахло сигаретами и кислым пивом. Кухня всегда была полна стиранным бельем, висевшим на веревках, тянувшихся от стены к стене; и хотя там подавали к чаю свежий хрустящий хлеб, на него можно было намазать только комковатый желтый майонез. Ее двоюродный брат, Саймон, приезжавший домой на каникулы, называл его «тошнотворной приправой».

Они вместе убрали лужу. В ванной задвигался отец. Таллис хотелось, чтобы он был здесь, когда она будет в первый раз рассказывать о странных и удивительных событиях этой ночи. Но потом, глядя, как мать набирает новую воду для яиц и ставит ее на плиту, она порадовалась, что отца не было.

– Мамочка?

– Сходи и умойся. Ты выглядишь так, как если бы тебя связали и протащили через лес. Но сначала передай мне яйца.

Таллис передала яйца, предварительно встряхивая каждое: если оно не булькает – значит, свежее, согласно Саймону.

– Ты рассердишься, если Гарри вернется домой? – наконец спросила она.

Мать клала яйца в воду и даже не вздрогнула.

– Почему ты спрашиваешь такие глупости?

Таллис какое-то время молчала.

– Ты очень много спорила с ним.

Мать нахмурилась и беспокойно посмотрела на нее сверху вниз:

– Что ты хочешь сказать?

– Ты и Гарри не любили друг друга.

– Это неправда, – резко сказала женщина. – В любом случае ты тогда была слишком мала и не можешь помнить Гарри.

– Я очень хорошо помню его.

– Ты можешь помнить, как он уехал, – ответила мать, – потому что это было печальное время. Но ничего другого. И конечно, никаких споров.

– Но я помню, – тихо и настойчиво повторила Таллис. – И они очень огорчали папу.

– А сейчас ты очень разозлила меня, – сказала мать. – Пойди отрежь хлеб, если хочешь хоть как-то помочь.

Таллис подошла к хлебнице и взяла большой батон с обожженной корочкой. Она начала соскребать обгорелую верхушку, хотя ей очень не хотелось этим заниматься. Ей, увы, никогда не удавалось поговорить с матерью о действительно серьезных вещах. На глаза навернулись слезы, она громко вдохнула воздух. Мать недоуменно, с сожалением, посмотрела на нее:

– Что ты там нюхаешь? Я не хочу есть хлеб, который ты обнюхала.

– Гарри говорил со мной, – сказала Таллис, сквозь слезы глядя на суровую женщину. Маргарет Китон медленно соскребала масло со здорового куска, но ее глаза задержались на лице дочери.

– Когда он говорил с тобой?

– Прошлой ночью. Он позвал меня. Я ответила. Он сказал, что навсегда потерял меня, а я сказала, что я близко и найду его. Он говорил таким одиноким, таким испуганным голосом… Я думаю, что он заблудился в лесу и пытается связаться со мной…

– Связаться? Как?

– Лесными путями, – пробормотала Таллис.

– Что еще за «лесные пути»?

– Сны. И чувства. – Ей не хотелось рассказывать о женщинах в масках и отчетливых видениях, которые посещали ее. – В историях, на которых я выросла, есть ключи. Дедушка понимал, – добавила она, немного подумав.

– Он? Да. Я – нет. Я знаю только одно: Гарри ушел, чтобы сделать что-то опасное… он не сказал нам что… и не вернулся. И все это было много лет назад. Твой отец считает, что он мертв, и я с ним согласна. Неужели ты всерьез веришь, что он не послал бы нам письмо, если бы был жив?

Таллис посмотрела на мать. Может ли она что-то объяснить этой женщине? Рассказать, что Гарри не в Англии… и вообще не в этом мире, что он за миром? Он в запретном месте, и ему нужна помощь. Он пытается связаться со своей сводной сестрой каким-то магическим, невообразимым способом… и в том мире нет почтовых ящиков. В раю…

– Мне это не приснилось, – сказала Таллис. – Он действительно позвал меня.

Мать пожала плечами, потом улыбнулась, положила запачканный маслом нож на стол и наклонилась к дочери. Какое-то время она молчала, потом тряхнула головой:

– Ты очень странная девочка и обычно не ошибаешься. Но я не знаю, что делать с тобой. Обними меня.

Таллис подчинилась. Сначала мать обняла ее неуверенно, но потом покрепче прижала к себе. От ее волос пахло шампунем.

Немного отстранившись, Маргарет поцеловала вздернутый носик дочери и улыбнулась.

– Ты действительно помнишь, как я спорила с Гарри?

– Я не помню о чем, – прошептала Таллис. – Но я всегда думала, что он тебя расстраивал.

Мать кивнула:

– Да. Но я не могу объяснить почему. Тогда ты была еще маленькой. Ты вообще слишком тяжело далась мне. Я имею в виду роды. Они вывели меня из равновесия очень надолго. Я была не в себе. Но, конечно, я не была в ком-нибудь еще… – Она улыбнулась, как если бы пошутила, и Таллис тоже улыбнулась. – Но кое-что я потеряла…

– Точку опоры?

– Да, – согласилась мать. – Или даже две. Я была очень злой. Сейчас я даже не могу вспомнить, что тогда чувствовала, но я могла видеть себя со стороны – как если бы была вне себя. Полное безрассудство. И Гарри… ну, он все время толковал о призраках, пропавших странах… как будто хотел потереть меня против шерсти.

Гарри знал способ.

– А Джим, твой отец… он всегда брал его сторону. И почему нет? Он же отец, а Гарри – его первенец. И когда Гарри ушел – исчез без следа – я даже обрадовалась, как если бы опять нашла свои опоры.

Она опять наклонилась к дочери и нежно сжала ее в объятиях. В ее глазах появились слезы и закапали с кончика носа.

– К сожалению, – прошептала Маргарет Китон, – именно тогда твой отец потерял пару своих.

– Я помню, – сказала Таллис. Потом добавила, весело: – Зато сейчас вы счастливы…

Мать покачала головой, вытерла слезы суставами пальцев, опять взяла нож и начала работать над куском мяса из холодильника.

– Однажды, – сказала она. – Однажды все станет на свое место. Мы оба счастливы. И мы особенно счастливы, потому что у нас есть ты. Но если ты хочешь походить по лесу в поисках Гарри… что ж, я не буду тебе мешать. Только не разговаривай с чужими. И не подходи близко к воде. Если ты услышишь, как люди разговаривают, беги или прячься. И каждый день возвращайся к чаю, или… – она махнула ножом, насмешливое предупреждение, – или тебе, юная мадам, самой придется звать на помощь.

– А если я приведу Гарри домой?

Мать улыбнулась и прижала руки к груди.

– Никаких ссор, – сказала она. – Слово чести.

* * *

Этот визит к тете Мей и дяде Эдварду оказался особенно неприятным. Дядя открыл для себя коричневую папиросную бумагу и долго рассказывал, почему она так улучшает вкус грубого табака, который он только и мог себе позволить. Он и Джеймс Китон сидели и дымили целый час. В результате в маленькой гостиной было не продохнуть от этого «аромата».

В машине, когда они ехали домой, отец сказал, что следующий такой визит он не вынесет. Он жаловался точно так же, как могла бы жаловаться сама Таллис.

Но они исполнили свой долг.

Оказавшись дома, Таллис попросила час на то, чтобы поиграть.

– Собираешься искать Гарри? – с улыбкой поинтересовался отец. Она уже рассказала ему о ночной встрече с Гарри, они вместе исследовали проход, и он нарисовал мелом знак на кирпичной стене; быть может, это поощрит Гарри попытаться еще раз…

Таллис знала, что он не воспринимает ее слова всерьез.

– Сейчас еще рано, – сказала она. – Я должна подождать подходящего времени.

– Хорошо… только не заходи далеко. И держи ушки на макушке.

– Я пойду на Кряж Морндун. Возможно, там Гарри свяжется со мной.

– Ради бога, но где этот кряж? – нахмурясь, спросил Китон.

– Барроу-Хилл, – объяснила Таллис.

– А, ты имеешь в виду земляные валы?

– Да.

– Это поле принадлежит Джадду Поттенферу, и я бы не хотел, чтобы он схватил тебя, когда ты будешь гонять его овец.

Таллис очень зло и серьезно посмотрела на отца. И долго молчала. Наконец, когда он занервничал, она отчеканила:

– У меня дела поважнее, чем гонять овец.

* * *

Стоял вечер, приятный и ясный, сумерки только начинались. Из церкви Теневого Холма доносились звуки вечерни, в летнем воздухе негромко и приятно звенел колокол. Таллис спустилась к Виндбруку, Ручью Охотника, и медленно шла между деревьями. Она спрашивала себя, рискнет ли она пересечь Безымянное Поле и войти в Райхоупский лес. Ей настолько хотелось опять побывать в разрушенном доме, что она была готова рискнуть. Но все-таки она чувствовала, что этот дом… он чужой, не ее. В то время как Кряж Морндун – как и проход между сараев, и Луг Пещеры Ветра – был ее творением.

Сегодня, во время бесконечно скучного полдня в Глостере, она пришла к выводу, что самыми важными для нее местами являются лагеря. А разрушенный дом интересовал ее по двум причинам: во-первых, именно из него Гарри рискнул отправиться в Иноземье, в Старое Запретное Место. И, во-вторых, именно там жили два человека, которые изучали лесных мифаго. Согласно дедушке – и ее собственному виде́нию – они должны были записывать свои наблюдения, и эти записи, дневник, возможно, еще там. А в нем ключи к тому, что такое эти самые мифаго. Они восхитили ее дедушку, а тот передал свое восхищение Таллис.

Они сделаны из одного теста. Она – его внучка. Твердый непреложный факт. Все это знали. Дед начал, она продолжит; у них одна цель. И хотя эта цель не поиск ее брата – дедушка Оуэн умер до того, как Гарри исчез во второй и последний раз, – у них тот же самый опыт. Таллис была убеждена, что этот опыт должен помочь найти путь в странный лес, в не имеющее имя запретное место, которое поймало в ловушку брата и которое, кажется, занимает то же самое место, что и мир Теневого Холма, хотя его и не видно.

Вечером Таллис – надеясь, что Гарри опять сможет позвать ее, – отправилась в лагерь на Кряже Морндун. Дойдя до Виндбрука, она присела отдохнуть под деревьями напротив Поля Холма. Слушая плеск воды, она внезапно увидела картину, восхитившую ее своей невинностью: два олененка пили из спокойного водоема в том месте, где ручей расширялся.

Два замечательных создания, одно чуть меньше другого. Таллис слегка пошевелилась за поваленным деревом, из-за которого смотрела на животных, и немедленно более высокий и более нервный олененок вскинул голову и стукнул в землю копытами. Его уши встали торчком, а в огромных темных глазах вспыхнула тревога. Пока его товарищ беспечно пил, более осторожное животное пробежало по берегу ручья, остановилось и прислушалось. За ним лежало поле, протянувшееся к самому кряжу с заросшими лесом земляными валами. Над кряжем висело невероятно синее вечернее небо, солнце только начало заходить. На голую землю кряжа опустились темные птицы и начали деловито клевать. Вечер был настолько ясен, что Таллис видела каждую деталь их тел.

Теперь уже встрепенулись оба олененка, хотя Таллис не двигалась и не шумела.

«Быть может, это дети моего Сломанного Парня? – мысленно спросила она себя. – Быть может, он рядом? Вы создания из книги сказок и совсем не из нашего мира?»

В этом месте, на берегу сонного ручья, петляющего между зелеными деревьями, было легко забыть, что эти невинные творения были частью стада, пасшегося в рощах Райхоупского поместья. Они могли прийти из любого места и времени: из древней страны фей, из доисторической эпохи и даже из сна юной девушки, находившей в их коричневых телах красоту, уводящую за пределы животного мира – в царство магии.

Слева от Таллис скрипнул сучок. В воздухе раздался свист камня, или копья, или какого-то другого предмета, брошенного со страшной силой.

Неожиданное событие поразило ее в самое сердце.

Увлеченная оленями, она не заметила источник звука; однако секундой позже, поглядев на ручей, она увидела агонию более высокого и осторожного олененка. Вода уже наполовину скрыла его, но он еще пытался выйти из потока. Стрела пробила ему глаз и торчала из затылка; отвратительное пятно на его совершенной красоте.

Животное закричало – как ребенок, зовущий родителей. Его товарищ уже сбежал. Таллис заметила гибкую фигуру, бегущую вдоль ручья. Ее затошнило. Из раны оленя хлестала кровь и кружила в хрустально чистой воде. Он закачался и упал на колени, как если бы перед каким-то святым. Слегка повернув голову, он высунул язык и коснулся им воды, в которую медленно и грациозно погружался.

Таллис уже была готова выскочить из своего укрытия и побежать к мертвому животному, когда часть лесного покрова перед ней поднялась на ноги, выпрямилась, и перед ее пораженным взглядом предстал высокий человек в оленьей коже.

Он все время находился прямо перед ней, и она не замечала его. Без сомнения, именно он пустил стрелу, которую она тоже не сумела увидеть; он держал натянутый лук, на тетиве которого уже лежала вторая стрела. Увидев его, она охнула и…

И в то же мгновение он повернулся и поглядел на нее через прорези сделанной из лицевой кожи оленя маски, полностью закрывавшей лицо.

В щеку ударил ветер. Она упала на землю, оглянулась и увидела стрелу, трепетавшую в дереве за ней: оперение из белых перьев, древко раскрашено зелеными и красными полосками.

Человек смотрел туда, где она припала к земле; когда она слегка приподняла голову, он увидел ее и поднял руку с растопыренными пальцами. Маленькая рука, тонкие пальцы. В следующее мгновение он повернулся и вошел в воду, но за эту секунду Таллис показалось, что он молод и, скорее всего, больше не будет в нее стрелять. Его голову и плечи покрывала шкура оленя, изо лба торчали два коротких и толстых рога. Он глядел на нее через мертвые глаза оленя, но глаза самого человека были ясными и блестящими, в них отражался умирающий свет солнца. На ногах он носил сапоги, тоже из кожи оленя, доходившие до колена и перевязанные кожаными лентами. На правом бедре висели ножны с ножом.

В остальном он был совершенно гол: худое мускулистое тело, очень бледное. Какая разница с телом ее отца, единственного мужчины, которого Таллис видела обнаженным! Отец – темноволосый, крепко сложенный, с большим животом и ногами; это странное привидение легче и тоньше, быть может, еще мальчик, но линии мышц ясно очерчены, метка атлета.

И все эти чувства и мысли проскочили в ее сознании за одно мгновение.

Юноша-олень уже хозяйничал около упавшего олененка. Он быстро разделил его на части и разрезал живот; внутренности – красный сверкающий клубок – стекли в воду. Юноша быстро отрезал их, забросил тело на плечи и подобрал лук; потом, низко согнувшись, побежал по берегу ручья и исчез в темноте деревьев, росших вдоль Виндбрука.

На какое-то время воцарилась жуткая потрясенная тишина. Таллис глядела на запятнанную красным воду. В голове крутилась только одна мысль: «Ручей Охотника. Я назвала его так годы назад. И назвала его для этого мгновения…»

Потом она увидела более маленького олененка; он вернулся на место смерти и нюхал воздух.

Таллис встала. Животное увидело ее и испуганно побежало от ручья в поля, а оттуда к пустынному кряжу, где темные хищники увлеченно клевали червей. Таллис перешла вброд ручей и побежала за ним, крича на ходу:

– Это не я! Подожди! Если ты из стада Сломанного Парня, я хочу, чтобы ты узнал мой запах. Подожди!

Она побежала на холм, запинаясь в высокой траве. Олененок перевалил через кряж и исчез, только мелькнул короткий вздернутый хвост; задние ноги решительно и печально били по воздуху.

Таллис не сдалась. Она уже почти добежала до высшей точки поля, начиная с которой оно становилось плоским и тянулось до самого Райхоупа; отсюда она ясно видела черную линию, ярко выделявшуюся на фоне сине-серого неба за ним.

И внезапно оттуда поднялась черная тень с огромными крыльями. Таллис выдохнула и упала на колени, ее сердце билось как ненормальное.

Не крылья. Рога: темные, широкие, древние, ужасные… Огромный зверь вышел из-за горизонта и уставился на нее: передние ноги широко расставлены, из подрагивавших ноздрей шел пар. Таллис никак не могла отвести взгляд от рогов: огромные костяные клинки, искривленные и острые, в десять раз шире, чем у обычного благородного оленя; они, как скимитары[39], слегка закруглялись ближе к концам.

Великий Лось нависал над землей: выше любого коня, глаза больше камней, нереальный, фантастический…

Таллис не отрываясь глядела на него, и вот его черты расплылись, изменились. Это было видение; оно растаяло, и на его месте появился настоящий олень-самец. Да. Сломанный Парень. Обломанный отросток ясно виднелся на фоне серого неба. Рога, несбрасываемые, нереальные, были достаточно широки, но далеко не чудовищны, как мгновение назад. На вершине холма стоял странный, но знакомый зверь, вечный олень, и глядел на нее. Да, именно на нее. И возможно, спрашивал себя, должен ли он напасть на нее, забодать, забить копытами; или оставить ее в покое, потому что она ни в чем не виновата.

Тем не менее он, конечно, чуял кислый запах внутренностей и крови и знал, что его отпрыск мертв. Таллис знала, что он знает. Ее лицо побелело от страха. Зверь глядел за нее, на лесистую речку. Возможно, на призрак своего ребенка. Возможно, высматривал след убийцы. А возможно, ждал запаха костра и поджаренного мяса и запаха охотника, одетого в шкуру оленя и пожирающего свою добычу.

– Это не я, – прошептала Таллис. – Я тут ни при чем. Я люблю тебя, Сломанный Парень. Меня назвали по тебе. Мне нужно отметить тебя. Прежде, чем я пойду за Гарри. Но я не знаю как…

Она встала и пошла к зверю. Он разрешил ей приблизиться на расстояние вытянутой руки и только потом вскинул голову и заревел. Таллис вскрикнула от неожиданности. Она попятилась, споткнулась и упала на землю. Опершись о локти, она посмотрела вверх и увидела, что Сломанный Парень, прихрамывая, шагнул вперед и наклонил к ней голову; черные ошметки кожи, свисавшие с рогов, раскачивались на костях.

От запаха его тела ее затошнило; это был труп; это было дерьмо; это был лес; это был потусторонний мир. Его вонь заполнила весь мир, с его морды капала отвратительная жидкость. Он смотрел вниз, храпел, чувствовал, думал…

Таллис лежала под его ногами, и внезапно на нее опустился покой. Она расслабилась, легла спиной на землю и раскинула руки, глядя на черный силуэт на фоне вечернего неба. Ее тело загудело. Дрожь проникла в грудь и живот, слюна оленя коснулась лица. Его глаза вспыхнули, он моргнул и наклонился еще ближе, вглядываясь в свою тезку, свой каприз…

– Это не я, – опять прошептала Таллис. – Это охотник из леса. Берегись его. Он может убить твоего второго рожденного призраком…

Какое странное выражение. И тем не менее слова прозвучали правильно. Она должна запомнить их на всю жизнь. Рожденный призраком Сломанного Парня. Да. Рожденный его призраком. Мать олененка бегала со стадом по Райхоупскому поместью, его отец из потустороннего мира; однако для этого загадочного охотника он только вкусное мясо и кровь.

– Я найду и остановлю его, – сказала Таллис оленю, молча глядевшему на нее. – Я убью его.

Зверь вскинул голову. Он посмотрел на темный лес, свой настоящий дом, а Таллис протянула руку и коснулась запачканного грязью копыта. Олень поднял ногу, сбрасывая ее прикосновение, и неожиданно неловко отступил назад.

Таллис села, потом встала. Одежда промокла. Слюна холодила лицо, высыхая. Запахи, задержавшиеся в ноздрях, навсегда отметили его. Она обожала их.

Сломанный Парень повернулся и неловко потрусил к кряжу, возвышавшемуся над полем. Таллис следила за ним; высокое гибкое тело шло на запад, к садящемуся солнцу. На его большой голове резко выделялась дыра из-за сломанного отростка, и Таллис виновато вспомнила кусок, лежавший сейчас дома, в ящике с сокровищами родителей, часть воспоминаний о детстве их собственного драгоценного отпрыска.

– Я не могу заменить его, – крикнула Таллис. – Если он не вырос опять, значит, он не хотел вырасти. Что я могу сделать? Я не могу приставить его обратно. Он мой, принадлежит мне. Ты не должен злиться. Пожалуйста, не злись.

Сломанный Парень заревел. Звук прокатился по притихшей земле, и его заглушил мрачный звон колокола Теневого Холма. Знак конца встречи.

Олень скрылся за холмом.

Таллис не пошла за ним. Она стояла, погруженная в свои мысли до тех пор, пока лес не растаял в темноте; только тогда она пошла домой.

Пустой Путь: Земля Призрака Птицы

Зимой она почувствовала, что призраки бросили ее, но сейчас, в раннем мае, красно-белая маска Пустотницы всегда глядела на нее из-за живых изгородей. Быстрая и призрачная, она всегда сопровождала Таллис во время путешествий по ее владениям, но никогда не давала девочке приблизиться.

Но если они оказывались недалеко друг от друга, воздух всегда пах снегом.

Вдохновленная словами Кости, сказанными еще прошлым летом, она сделала новую маску, которую назвала Лунный Сон. Она использовала старую кору бука и нарисовала на ней символы луны. Она работала над маской несколько недель, то поправляя дерево, то снимая лишнее, то рисуя линию на лице, но настоящее имя никак не хотело приходить.

Но однажды вечером оно все-таки пришло: увидеть женщину в земле. Надев маску, она ощутила присутствие призрака, как и несколько лет назад, когда она исследовала поляну разрушенного Оук Лоджа.

Сейчас у нее было уже восемь масок. Но Пустотница начала навязывать свою силу, и женщина глядела из леса…

Пустотница рождала видения, и Таллис начала готовиться к нему, интуитивно чувствуя, что именно оно – смысл постоянного наблюдения. Тем не менее видение застало ее врасплох, и не из-за своей природы, но из-за порожденной им глубокой дезориентации.

Она бежала вдоль линии деревьев, растущих на краю Луга Камней Трактли, пытаясь спрятаться от своего кузена Саймона. Пятнадцатилетний Саймон был на два года старше ее, и они нечасто проводили время вместе. Однако каждые две недели они пускались в приключения – оба ненавидели слово «играть», – обычно воскресными полднями, пока родители бродили вокруг фермы и трепали языками. Саймон и Таллис ходили в одну школу, но там у них были разные компании.

Таллис обогнула огромный сучковатый дуб – «дедушкин» – и бросилась к изгороди, надеясь спрятаться в кустах за ней. И тут услышала звук, настолько странный, что по коже побежали мурашки. Человеческий крик, она была уверена. Звук шел с луга, из-за зарослей ежевики и шиповника, но каким-то образом просачивался через ветки дерева.

Она побежала к воротам и посмотрела на заросший чертополохом луг. Очень тихое, мирное место. И полное камней. Летом бурьян поднимался высоко, и в сильный ветер поле волновалось, как море во время прилива; травяные волны перекатывались из конца в конец по кочковатой земле.

Какое-то время Таллис не видела ничего живого, но потом вдали, у темной живой изгороди, мелькнула бело-красная маска Пустотницы.

Внезапно она вспомнила, как несколько лет назад гуляла с отцом. Они пришли на луг. Джеймс Китон казался печальным. Он задержался у дерева, которое в будущем станет тайным местом Таллис. Именно здесь, у подножия дерева, умер дедушка Оуэн; когда его нашли, на земле, лицом к камням, он как будто на что-то смотрел широко открытыми глазами… и улыбался.

Возможно, из-за горя, которое тогда ожило в отце, Таллис показалось, что где-то недалеко бродит печальный призрак. Последующий разговор она запомнила слово в слово:

– Я чувствую что-то очень странное, – сказала она.

Отец нахмурился и положил руку ей на плечо:

– Что ты хочешь сказать? Странное?

– Что-то очень несчастливое. Кто-то кричит. Кому-то очень холодно…

Отец попытался утешить ее.

– Не думай об этом, – сказал он. – Твой дедушка счастлив, сейчас.

Он подошел к заросшим камням, откинул в сторону траву и клевер и погладил крошащуюся серую поверхность. На прямых краях камня еще виднелись вырубки.

– Таллис, ты знаешь, что это такое?

Она покачала головой.

– Это огам. Старый алфавит. Эти царапины означают различные буквы, видишь? Группы по две и по три, некоторые под разными углами. На лугу Трактли есть пять таких камней.

– Кто писал на них?

Взлетел жаворонок, его восхитительная песня отвлекла ее. Какое-то мгновение Таллис смотрела, как он летит высоко в воздухе. Отец тоже взглянул на птицу и только потом ответил:

– Люди, в древности. Давно исчезнувшие люди. Кости говорит, что давным-давно на этом поле произошла жестокая битва. – Он опустил взгляд на девочку. – Быть может, последняя битва Артура.

– Какого Артура?

– Короля Артура! – Отец удивленно посмотрел на нее. Таллис прочитала много сказок и легенд и хорошо знала романы об Артуре. Но не сразу поняла, что отец говорит именно об этом Артуре.

Однако на камне имени Артура не было. Несколько слов – их перевели много лет назад – без всякого смысла. Они плохо звучали, сказал отец, и не были связаны ни с каким языком, хотя одно из них означало, быть может, «из рода чужака», а другое – «призрак птицы».

Камни оставили природе, их загадочные надписи покрылись серым лишайником, луг стал зеленым пастбищем. Они выпирали из земли, как тела великанов. Эти серые камни называли Люди Трактли, и они дали имя лугу.

Таллис подошла к раскидистому дубу и по стволу залезла на нижние ветки. Сидя здесь, в сердце дерева, она слышала, как Саймон ищет ее, зовет ее. И в следующее мгновение опять прилетел странный звук, печальный и замораживающий кровь, почти предсмертный. Еще какой-то шум, звук глухого удара. Опять крик, западающий в память, как ночной крик барсука, полный печали и потери.

Таллис немедленно подумала о Гарри, и ее пульс застучал. Быть может, на другой стороне дерева Гарри? И с кем он разговаривает?

Она вылезла из сердца дерева и поползла по ветке, вглядываясь в луг под собой. Лучи солнца играли на пышной траве, испещренной желтыми и белыми цветами. Никого, даже Пустотницы. Таллис изо всех сил вдохнула воздух: никакого следа зимы. Заинтригованная, она поползла выше по веткам. Одна из них наклонялась над лугом, и Таллис осторожно поползла по ней. Вскоре девочка очутилась прямо над полем. Она проползла еще фут, и тут случилось нечто странное. Свет изменился. Стало темно. Теплый летний воздух похолодел. Пахнуло дымом, но не приятным дымом костра. Этот был незнакомым и удушливым.

И все ее чувства говорили, что она перенеслась в страну ранней зимы.

Ветку под ней покрывала густая зеленая листва, слегка колебавшаяся. Протянув руку, она отвела веточки в сторону и… опять увидела поле.

Потрясенная, она так громко вскрикнула, что Саймон, рыскавший поблизости, ясно услышал ее. Он быстро прибежал к дереву, наверно увидел ее, распластавшуюся на ветке, и два яблока – их охотничья амуниция – с шумом понеслись в листву. Второе нашло цель, сильно ударив ее в бок.

– Ты мертва! Ты мертва! – с триумфом закричал охотник.

Таллис скользнула обратно в сердце и спустилась с дерева. Спрыгнув на землю, она посмотрела на кузена; ее лицо было пепельно-белым. Улыбка Саймона быстро испарилась, и он удивленно посмотрел на нее.

– Что с тобой? – Она не ответила, и он виновато посмотрел на нее. – Неужели яблоко так сильно ударило тебя? – Он дал ей другое. – Брось в меня. Клянусь, я не пошевелюсь.

Она покачала головой. В ее глазах блеснули слезы, и Саймон озабоченно затоптался на месте, понимая, что двоюродная сестра плачет, но не понимая почему.

– Ты из-за игры? Побежали, возьмем штурмом крепость.

– На лугу, – тихо сказала Таллис. – И он казался таким печальным.

– Кто?

– Я думала, что Гарри, но нет, это был не он…

Саймон бросил яблоки, взятые в амбаре, взобрался на дедушкин дуб и полез по той же самой ветке, на которой она пряталась. Потом спрыгнул на луг, попинал высокую траву и обежал ворота.

– Никого, – крикнул он.

– Я знаю, – тихо сказала она.

Она спросила себя, где прячется Пустотница.

Остаток дня Таллис чувствовала себя расстроенной. Она отказалась охотиться с Саймоном, не рассказала, что она увидела с дерева, и, наконец, он ушел. Появился отец, который хотел попросить ее помочь прочистить лужайку от крапивы, но Таллис спряталась в маслянистом полумраке одного из сараев с машинами, а потом вернулась на Луг Камней Трактли.

Она быстро взобралась на дедушкин дуб и какое-то время посидела в сердце, надеясь услышать тайное имя дерева, но оно не пришло. Не имеет значения. Она была уверена, что узнает имя еще до того, как вернется домой.

Она поползла по ветке. Наконец свет изменился и воздух похолодел. Она сломала несколько сучков и расчистила себе поле зрения. Потом положила голову на руки и осталась лежать, вглядываясь в другое место, юношу внизу и кошмарную сцену вокруг него.

Она бы хотела поговорить с ним, но слова застряли в горле. Он лежал на боку, слегка опираясь на руку, и дрожал всем телом, наверно, от сильной боли. Он повернул голову, и она увидела кровь на его щеках. Он был в расцвете молодости, строен и силен, и выглядел так, как если бы жил достаточно хорошо. Очень длинные соломенные волосы, прекрасная, коротко подстриженная борода. Наполненные болью глаза глядели с мертвенно-бледного лица, такого же зеленого, как и листья, через которые Таллис смотрела на него.

Второй рукой он пытался вырвать короткий клинок, пронзивший его грудь; из все расширяющейся раны хлестала кровь.

Таллис подумала, насколько рыцарственно выглядел юноша. Маленький рот, точеный нос. Дикий, озорной взгляд, но все-таки добрый. Она легко могла представить его смех, и, вообще, он напомнил ей Гарри. Но нет, это не он. Скорее, он походил на картинку в дедушкиной книге легенд, на сэра Гавейна; там, где он сражается с Зеленым рыцарем. Но сэр Гавейн носил блестящую металлическую броню, а этот воин был одет как чучело. Его одежда напоминала ту, которую носил Передур, странствующий рыцарь двора короля Артура. Свободная коричневая туника и зеленая рубаха без рукавов, запачканная кровью. На руках и на талии блестящие желтые браслеты. Короткие облегающие штаны, с узором из коричневых и красных квадратов. Черные сапоги, украшенные кусочками тусклого металла.

Пока он лежал под ней, трясясь от боли, Таллис заметила и короткий красный плащ на плечах, скрепленный сверкающей желтой брошкой. Даже сейчас воин часто касался брошки на левом плече и закрывал глаза, как если бы вспоминал что-то – или кого-то.

Она знала, что он воин, частично из-за способа, каким он умирал, а частично из-за простого, покрытого свежей кровью меча, лежавшего рядом с ним. В книгах сказок – а Таллис прочитала их во множестве – мечи всегда сверкали, их рукоятки покрывала золотая филигрань, а эфес украшали изумруды. Этот меч был из тусклого железа, длиной в руку, и сильно выщерблен по краям. Рукоятку покрывала простая темная кожа. И никаких изумрудов.

Она вытянула шею и посмотрела за дерево. И вздрогнула, увидев разбитые повозки и разбросанных людей; из земли и трупов торчали оперенные стрелы. Горели огни. Вместо поля под ней находилась равнина, через которую текла широкая река, как раз на месте Ручья Охотника. Повсюду лежали мертвые тела, и между ними скользили черные силуэты. За рекой начинался густой лес, тянувшийся настолько далеко, насколько она могла видеть; перед ним горели огни, от которых вверх поднимались клубы дыма. Зимний лес цвета земли – густой и чудовищный, полоса деревьев на пустынной земле.

Над лесом нависало небо, черное как ночь, простиравшееся к реке, к сцене убийства. Под бурей кружились черные птицы.

И Таллис мгновенно поняла, как надо называть дуб, ну конечно: Победитель Бури.

Она не могла уснуть. Стояла горячая влажная ночь, очень тихая. Окно было открыто. Она лежала на кровати, глядя на небо, и спрашивала себя, видел ли умирающий юноша те же самые звезды. Ураган, который она видела, бушевал не в мире Таллис. И ливень, безусловно, промочил прекрасные волосы ее воина и потушил огни пожаров. Она представила себе поле: шипят заливаемые дождем костры, кровь стекает в траву, земля обнимает мертвых, их оружие и их холодные души.

Кости говорит, что давным-давно на этом поле произошла жестокая битва.

Неужели Пустотница показала ей видение той великой битвы или скорее последствия? В сознании Таллис теснилось множество историй и образов. Она встала с кровати и посмотрела в окно. Что за фигура притаилась в тенях за изгородью? Быть может, Белая Маска, из-за которой вымышленные приключения и рассказы наполняют ее голову?

Младший сын, самый младший из трех…

В ней начала рождаться новая история, почти пугающая. Красочные образы, без всякого порядка. Замок – высокие башни, толстые стены – наполняют землей, тысячи людей несут темную почву, которая постепенно заполняет коридоры и залы. Вокруг горят огни, два грозных рыцаря в блестящей броне едут вокруг замка, развеваются боевые флаги.

Три молодых человека спорят с отцом; их выгоняют из зала.

Много замков, некоторые среди дубовых лесов, другие среди вязов, на берегах рек, на вершинах холмов. Скачут охотники.

Самый младший сын, изгнанный в мир, сотворенный снами ведьмы. Он живет несчастной холодной жизнью в замке, сделанном из странного камня; обратный путь преграждает горловина, на северной стене которой растет замок; выщербленные стены дворца поднимаются из выщербленного зимнего леса.

Дикая охота; гигантские лесные твари, освещенные сиянием луны; вепри, колючки на их спинах похожи на боевые копья; олени с рогами, сделанными из сорванных ветром веток дубов; они бегут от охотников, и их тела крушат лес…

И последнее, битва в черных лесах: во тьме мелькают факелы; кричат умирающие воины; кровавые кости и сломанные доспехи висят на голых ветвях деревьев… мрачный мимолетный образ того, что могло произойти только до того, как добрый и гордый юный принц приполз к стволу дуба, в поисках убежища, безопасности и… Таллис.

История… видение… странное чувство, что все это произошло именно здесь, на этой древней земле. Воздух холодил ее, дым душил, от зловонного запаха крови ее тошнило. Она была там. Она открыла путь к «жестокой битве» Кости. Она изменила пейзаж, перенесла древнюю зиму в нынешнее лето.

И она поняла, что Пустотница все время была рядом, показывая еще одну грань ее силы, ее таланта. Таллис: творец масок, творец мифаго, ребенок своего дедушки.

К полуночи она почувствовала себя полностью несчастной. Правильно ли она догадалась или нет, но ей было невыносимо жаль умирающего мужчину.

Какое-то время она стояла у окна – худенькая фигурка в ночной рубашке – и сквозь тьму смотрела на силуэт ее дерева. По щекам побежали слезы, и ей показалось, что она слышит, как плачет ее воин. Она даже не знала его имени, а ей отчаянно хотелось позвать его. Она должна попытаться помочь ему. Она возьмет с собой еду, бинты и антисептик. Она спрыгнет с дерева, утешит его и перевяжет его раны.

Ее воин не просто так приполз к Победителю Бури; возможно, он услышал, как Саймон охотился за ней. И он позвал ее, прося помощи. И что она сделала? Ничего! Только смотрела на него и плакала.

Злясь на себя саму, она сунула ноги в легкие парусиновые туфли и сбежала в сад. Внезапно она оторвала кусок от подола ночной рубашки, решив использовать его как бинт. Потом заколебалась: быть может, стоит вернуться в дом, взять еду и лекарства? Нет; при свете звезд она помчалась к Камням Трактли.

Она думала, что и в запретном месте тоже ночь, но, проползя по ветке дерева, внезапно перенеслась в день. Юноша под ней лежал в точно таком же положении, в котором она оставила его. Буря еще не налетела, огни так же горели.

На мгновение это сбило Таллис с толку. Потом она сообразила, что воин глядит на ветки Победителя Бури. Он что-то прошептал, слишком тихо.

– Как тебя зовут? – сказала Таллис. Потом громче: – Как тебя зовут? Я Таллис. Таллис. Я хочу помочь тебе…

При звуке ее голоса взгляд юноши слегка затвердел, бледное лицо нахмурилось. Потом он попытался улыбнуться, словно забавляясь, и закрыл глаза.

– Таллис, – прошептал он.

– Как тебя зовут? – настойчиво спросила девочка.

Но он только повторил «Таллис…», открыл глаза, и в воздух полетели слова, странные, бессмысленные, выразительные, неуловимые, отчаянные… Таллис сбросила лоскут, оторванный от ночной рубашки: перевязка для раны юноши. На мгновение она потеряла обрывок из виду, но потом он появился, развернутый и дрожащий, прямо над лежащим воином. Тот увидел, как лоскут падает, в его глазах блеснули слезы радости, рот, только что бывший мрачным провалом боли, стал широкой улыбкой надежды.

Он схватил лоскут и поднес его к губам. Потом сильно задрожал, и его тело сверкнуло там, где из раны опять потекла кровь.

– Таллис! – крикнул он, а потом прокричал новое слово: – Скатах!

Он откинулся на спину, рука вытянута над головой, в пальцах дрожит белый лоскут. Таллис с ужасом глядела на него. Он не закрыл глаза, но они резко потускнели, улыбка на губах растаяла, и он замер, совершенно неподвижно. На мгновение девочка решила, что он умер, но потом увидела, как его рука слегка дрогнула. Он не мог умереть. Не должен. Она должна спасти его. Кем бы он ни был, он слышал ее голос. Пустотница поможет, разумеется, или ее собственный талант к пустым путям. Но он слышал голос и, возможно, подумал, что она богиня или дух дерева. У него появилась надежда, и теперь он будет жить. Будет жить для нее, для Таллис. Он останется у дерева. И когда выздоровеет, возможно, построит здесь дом и взберется по широкому стволу Победителя Бури. Или, возможно…

Да. Она спустится к нему. Когда будет старше. Когда придет время объединить души двух миров. Но сейчас она еще не готова, нет.

– Таллис!

Злой голос разорвал мгновение радости.

Она едва не соскользнула с ветки, с трудом удержав равновесие, но запретное место исчезло.

За полем, на конце Луга Камней Трактли, ярко вспыхнул факел. Опять кто-то прокричал ее имя, и она поняла, что это отец.

Он постучал в дверь ее комнаты, потом открыл. Таллис осталась стоять у окна, угрюмо глядя на газон. Она чувствовала себя бодрой, хотя и не спала. Она надела джинсы, белую блузку и кеды. И не вымыла лицо, довольная тем, что на нем остались слезы – напоминание о ее злости.

– Таллис?

– Уходи.

Он уже успокоился. Но еще недавно был зол и испуган. Середина ночи! Но сейчас только встревожен. С дочкой что-то происходит, и его это очень беспокоит. Обычно она так себя не ведет. Ее что-то тревожит, и он должен узнать, что именно.

– Почему ты пошла к дереву? Что ты там делала?

Она не ответила.

– Таллис? Почему ты не отвечаешь? Я больше не злюсь.

– А я злюсь. Ты отправил его обратно.

– Его? Кого я отправил обратно?

Она с яростью посмотрела на отца, закусила губу и сузила глаза, как если бы хотела бросить вызов его глупости. Он улыбнулся. Небритый, в пижаме, седеющие волосы, обычно аккуратно зачесанные назад, растрепаны. Она дико и странно посмотрела на него. Он нежно коснулся руки дочери:

– Помоги мне понять, Таллис. Кто там был? В дереве?

Она посмотрела в сторону Камней Трактли. На глазах опять появились слезы, сердце сжала незнакомая глубокая тоска. Она хотела своего воина, хотела быть там, смотреть на него. Своим юным острым умом она поняла странную правду: для ее раненого героя время существует только тогда, когда она смотрит на него. Буря приближается. И скоро там пойдет дождь.

Каким-то способом, более глубоким, чем обычная логика, она знала, что с приходом дождя ее роман закончится. Как если бы часть ее знала правду, знала, почему потускнели глаза молодого воина, и этот крик, последний, полный облегчения…

Тем не менее она отказалась признавать это. Он не мертв. Он будет жить, опять.

Несмотря на что-то… что-то ужасное…

Она думала об этом всю ночь и в ранние часы рассвета, стоя у окна и глядя на Победителя Бури, ждавшего ее.

Она боялась идти назад. Боялась увидеть его. Каждая минута, проведенная с ним, означала, что буря на минуту приблизилась и его жизнь на минуту сократилась.

Она боялась бури. Она видела мрачные силуэты падальщиков, круживших прямо под облаками. Нет, это не обычная буря. Ветер, посланный из ада, чтобы смести с лица земли ее героя, пожрать мертвых… и умирающих. Она читала о таких бурях. Она знала имена всех адских воронов, воронов скальдов[40], мусорщиков, пожирателей мертвых…

Отец все еще что-то говорил. Она, не слушая, резко оборвала его:

– Что написано на Людях Трактли? На камнях?

Он очень удивился:

– Какая-то бессмыслица. Я же тебе говорил.

– Там должно быть что-то еще. Кроме «чужака» и «птицы». Нет ли там имени?

Он какое-то время думал, потом кивнул:

– Да. Вроде да. Несколько имен. Очень странных. Кажется, я видел их в книге по истории нашего графства.

– Что за имена? – обрадовавшись, спросила она. – Нет ли среди них Скатах?

Его недовольство было почти осязаемым, но в конце концов он только пожал плечами:

– Не помню. А откуда взялось это имя?

– Он был там. Его зовут Скатах. Он из древних людей, но сам совсем молодой. Я его видела, и он… прекрасен. Как Гавейн.

– Гавейн?

Она подбежала к книжной полке и вытащила переплетенный в кожу том. Положив книгу на кровать, она быстро нашла нужную страницу и показала отцу картинку, человек на которой напоминал ей юношу на лугу. Джеймс Китон какое-то время глядел на сэра Гавейна, потом перевернул несколько страниц и нашел письмо, написанное его отцом несколько лет назад.

– Это почерк твоего деда. Ты прочитала письмо?

Таллис не слушала. Широко открыв глаза, она глядела на луг, ее лицо лучилось от удовольствия. Теперь она знала имя юноши. Он сам назвал его. И без сомнения, оно было выбито на камне, среди тех странных имен. Действительно, странное, но для ее ушей оно прозвучало как музыка. Скатах. Скатах и Таллис. Таллис и Скатах. Скатах и Дух Дерева. Камень Скатаха – памятник в честь великого героя, младшего сына, стоящий на поле, где он нашел жизнь и любовь со странной юной принцессой из другого мира.

Она захлопала в ладоши. Она должна опять увидеть его. Потом вспомнила бурю и испугалась. Она слишком молода, чтобы помочь ему по-настоящему. Не сейчас. Надо подождать.

– Таллис? Кто в дереве?

Пришла ее очередь быть нежной, и она быстро пробежала пальчиками по лицу отца, успокаивая его.

– Он не в дереве. Он под деревом. Скатах. Так его зовут. Он очень молодой и очень симпатичный. Когда-то, очень давно, он был великим воином. В бою его ранили, но к нему на помощь пришел дух дерева и спас его.

Отец нахмурился и сказал:

– Я хочу увидеть его, Таллис…

Она покачала головой и прижала палец к его губам.

– Папочка, я не могу. Извини. Он мой. Скатах мой. Он принадлежит мне. Вот почему Пустотница разрешила мне увидеть его. Это часть моей подготовки, разве ты не видишь? Истории, маски… Я должна делать то, что мне скажут, и видеть то, что мне показывают. Я не могу сопротивляться. Я должна спасти Скатаха перед тем, как придет буря. Я уверена, что это моя обязанность, мое предназначение. Прежде, чем придет буря. Прежде, чем прилетят вороны. Ты понимаешь?

Он озабоченно взъерошил ее волосы.

– Нет, моя дорогая, – тихо сказал он. – Я не понимаю. Пока. – Он быстро обнял Таллис. – Но я пойму. Обязательно пойму.

Он встал с кровати и вышел из комнаты. У самой двери он оглянулся. Таллис опять стояла у окна. Она улыбалась, закрыв глаза, и тихо шептала:

Я – последний выживший лист.

Я – охотник в пещерах.

Я – белая память жизни.

Я – кость земли.

Воро́ны летят. И ушастые совы, и кровавые во́роны. Хищники. Птицы из ада. Летят, чтобы обглодать мертвых, разжиреть на их плоти. Она должна остановить их. Она должна защитить его. Она должна найти заклинание, которое заставит их повернуть. Она должна найти их кости. Таллис очистила одну из стен комнаты, сняв все маски, висевшие там, кроме Соколицы, потому что сокол был охотником, и она была охотником, и Скатах был охотником; через глаза сокола она видела ненавистных птиц, пировавших над мертвыми.

Вокруг Соколицы она нарисовала во́ронов и воро́н, используя акварельные краски и уголь. И каждую птицу она ослепила ножом, вырезав глубокие дыры на месте холодных пронизывающих глаз. Она сделала модели птиц, из соломы, бумаги и глины. И каждую из них она похоронила на Лугу Камней Трактли, клювом вниз. Могилы она отметила перьями мертвых птиц, которых нашла в живых изгородях. И привязала черные перья и лоскутки своей белой ночной рубашки к каждому из дубов, окаймлявших Луг Камней Трактли. Из царапины на колене выдавила немного собственной крови, смешала с водой ручья и соком крапивы и чертополоха. Получившейся краской она нарисовала на дубах птиц, разрубленных пополам; стрелы, летящие в облака, в которых они прятались, и отдельно сломанные клювы.

Наконец она вырезала на Победителе Бури две маски: одна смотрела внутрь луга, вторая наружу. Это были маски победителя, и она сделала их в виде соколов.

Таким образом она превратила луг в кладбище стервятников. Тем не менее она чувствовала, что круг воронов еще близко. Так что она собрала птичьи черепа и кости – все, какие только смогла найти, – выдернула из червивых трупиков перья и клещами счистила все мясо. Голые кости она положила в кожаный мешок и каждый день бегала с ними вокруг луга.

Ближе к середине лета Таллис почувствовала, что должна опять увидеть Скатаха, хотя бы на мгновение; скоро опять в школу, и ей нужны силы, чтобы дотерпеть до Рождества и Нового года. А там она станет старше и сможет помочь ему.

Она приходила к Победителю Бури, садилась под него и читала книги. И еще она любила ложиться под дубом – одна рука под голову, вторая вытянута вверх – и изгибать тело точно так же, как Скатах, который лежал здесь. Он глядел вверх, она тоже глядела вверх и, возможно, видела то же самое, что и он – переплетение листьев и темные сучья. Но никто не улыбался Таллис; дух дерева открывался только ему.

Спустя несколько недель она убедилась, что женщины в масках, обитавшие в лесу, носились по подлеску со все возраставшим волнением. Однако она почти не замечала их. Ее поглотил образ молодого человека, Скатаха. Она забыла о Гарри.

Однажды, услышав лошадей, она попыталась последовать за ними, но быстро сдалась. В истории Скатаха, которую она стала называть повестью о Старом Запретном Месте, многое прояснилось. Он не только был потерянным сыном, но и рассказ о нем потерялся во времени, забытый теми, кто сохранил так много других легенд. Она пыталась придать смысл мыслям, чувственному волнению, отрывистым картинам странной страны, крепости, покрытой землей, и всем диким звукам приключений, которые составляли повесть о Старом Запретном Месте.

Она перестала готовиться к школе. Родители страшно разозлились, но у нее просто не было времени. Иногда она сознавала, что мать плачет. Иногда, ночью, она просыпалась и видела, как мать сидит в спальне и глядит на нее. Ее охватывала жалость, но она давила в себе это чувство; нет времени; что бы Пустотница ни сделала, она должна быть готова ко всему.

Но она не могла не видеть их споров. Ее поведение вызвало домашний скандал. Однажды она подслушала, стоя у двери, как родители говорили о Победителе Бури: Маргарет Китон настаивала, что дерево необходимо срубить, но Джеймс сказал «нет». Иначе Таллис навсегда замкнется в своем летнем безумии. Они уже потеряли Гарри… потерю Таллис он просто не переживет.

Летнее безумие? Что за безумие они имеют в виду? Она опять прислушалась. Они говорили о «состоянии сна», «фантазии» и «галлюцинациях». И ни слова о том, что она делала для Скатаха. Ни слова о ее страхе и падальщиках, которые могут напасть на него. Она нахмурилась и закрыла уши руками, чтобы избавиться от болтовни взрослых. Неужели можно назвать сумасшествием попытку защитить раненого человека? Заклинания и чары? У нее есть книги, много книг, в которых волшебники и ведьмы использовали магические пути. И во всех них она читала, что вера – самая могучая составляющая любого заклинания, и она пыталась заставить свое юное сознание поверить в его способность держать воронов на расстоянии. Не имеет особого значения, что она делает; с верой все ее действия, все слова, все ее талисманы обретут силу.

И почти сразу она поняла, как надо делать девятую маску. Сняв кору с молодого ильма[41], упавшего рядом с живой изгородью, она выкрасила ее в белый цвет, потом нарисовала лазурно-синие глаза, знак невинности. Синисало[42] – увидеть ребенка в земле.

На лугу Трактли, между упавшими камнями с надписями на огаме, она нашла другие камни, маленькие, размером с кулак, и удивительно гладкие. Она набрала их так много, как только могла, и сложила под дубом. Разложив камни, она принесла из дома краски и кисти, взяла несколько камней и поднялась на Кряж Морндун, села на краю земляных валов, лицом к Райхоупскому лесу, и попыталась представить себе черное лесное море, некогда волновавшееся здесь.

На некоторых камнях она нарисовала Убивающий Глаз, на других – Знак Хищной Птицы, а еще кресты, круги и спирали из древних времен. Она перебрала все свои книги в поисках подходящих заклинаний. Она скопировала безглазые лица жертв друидов, безжизненные каменные головы времен кельтов и почувствовала, как их наполнила энергия потусторонней жизни. И вырезала десятую маску, мертвую снаружи, но живую внутри. Она назвала ее Морндун; первым, что Таллис увидела через ее недоуменные глаза, были земляные валы на вершине холма. Маска имела и второе имя, тайное: первое путешествие призрака в неведомый край.

Последними она нарисовала Отца Листа и Мать Листа, каждого на отдельном камне. Она нарисовала их зеленым, а потом добавила красные кровавые глаза, сделанные из собственной крови, для связи со Скатахом.

Привязав веревки к Отцу Листа и Матери Листа, она полезла на свою ветку, чувствуя, что делает что-то не то. Она не была на ней почти восемь недель. Она уже решила не глядеть на Скатаха до первого дня осеннего семестра. Если он действительно живет только тогда, когда она смотрит на него, она должна протянуть его жизнь на несколько лет.

Тем не менее ее захватила идея защитить его каменными лицами. Она ползла по ветке до тех пор, пока летняя жара не сменилась холодом запретного места. Только тогда она посмотрела вниз, на спящего воина.

Он был точно там же, где и несколько недель назад. Ничего не изменилось. Она улыбнулась ему, тихонько позвала его и спустила камни-хранители с ветки. Сначала она потеряла их из виду, потом они опять появились. Теперь она видела, как веревка, спущенная с ветки, исчезает, а потом появляется из воздуха несколькими футами южнее, но эта иллюзия больше не тревожила ее. Два лиственных лица закачались над телом Скатаха, медленно поворачиваясь туда и обратно. Она привязала веревки к ветке, проверила узлы и наклонилась вниз, чтобы опять позвать его…

И тут она увидела их.

Ей очень хотелось посмотреть на далекие темные облака. Не выдержав, она взглянула туда, через реку и лес, и увидела, что черных силуэтов птиц стало больше. Но вовсе не птицы заставили ее вскрикнуть. Реку пересекли стервятники, и сейчас они, крадучись, приближались к подножию холма, туда, где в мире Таллис Поле Холма граничило с Ручьем Охотника.

Четыре старые согнутые фигуры, одетые в черные лохмотья. Таллис мгновенно поняла, что это женщины, хотя увидела только длинные седые волосы под темными шалями. И это были не замаскированные женщины, обитавшие на краю леса. Одна из них толкала ветхую тележку на двух огромных крепких колесах.

По полю боя разнеслись их голоса, пронзительные крики и смех; они пришли ограбить мертвых.

Таллис опять позвала Скатаха, громче. Он не пошевелился. В его пальцах дрожал белый лоскут ночной рубашки. В том мире подул сильный ветер, начиналась буря. Внезапно Таллис разъярилась. У нее было с собой еще два маленьких камешка, и она бросила их на потерявшего сознание юношу. Она пыталась попасть в ноги, но камни появились прямо над его грудью; переход между двумя мирами отбросил их в сторону. Таллис ахнула, когда увидела удар, но камни только скатились с тела воина, ничего не повредив. Скатах не пошевелился.

Таллис наклонилась пониже и поглядела на падальщиц. Ветер подхватил их свободную черную одежду, и она хлопала по телам, как крылья летучей мыши. И Таллис содрогнулась, разглядев в точности, что они делали. Они раздевали и расчленяли мертвых. Вытащив очередной труп, они снимали с него рубашку, пояс, штаны, сапоги. Потом одна из них обрабатывала голый торс тускло блестевшим кривым ножом, а другая, самая старшая и больше всего похожая на ведьму, орудовала длинным изогнутым клинком в области шеи. Когда женщины переходили к другому телу, слепые головы качались и бились о дерево тележки; их печальные рты были широко раскрыты в молчаливом протесте.

Тележка женщин наполнилась мертвыми. Теперь ее толкали уже две из них. Посреди холма лежало еще трое мертвых, и потом – да, Таллис не сомневалась – они заметят Скатаха.

Она поползла обратно, в лето. Сердце стучало, мысли разбегались. Что делать? Что делать? Она должна узнать больше. Она знала, что имеет дело с примитивными людьми, и надо найти подходящую защиту – вовремя! Она могла управлять временем. Достаточно только не глядеть на Скатаха. Но нет, это совершенно невозможно. Она слишком беспокоится о нем. А что, если время в его мире перестанет останавливаться? Что, если как раз сейчас три ведьмы идут к нему и радостно каркают, толкая дребезжащую повозку к сочной добыче?

Она вернулась в зиму. И услышала смех женщин даже раньше, чем раздвинула листья, чтобы лучше видеть. Металл трещал, колеса скрипели, с темнеющего поля боя ветер нес запахи крови и дыма.

Там было очень холодно. Далекие деревья качались, зима почти оголила их ветки. Дым огней хаотически поднимался в хмурые небеса. И Таллис поняла, что ведьмы увидели Скатаха.

Не обращая внимания на тела посреди поля, они потащили свою скрипучую повозку прямо к дубу. Ветер трепал их капюшоны, и Таллис увидела пепельно-серые лица, натянувшуюся на костях кожу и открытые рты – черные дыры, из которых неслись хищные крики.

У дуба они остановились. Над телом, которое они пришли ограбить, колыхались каменные головы – Отец Листа и Мать Листа. Возможно, они могли видеть, что головы свисают из ниоткуда. Повозка перестала скрипеть. Женщины опустили ручки повозки – безглазые мрачные головы перекатились – и осторожно пошли вперед.

Они посмотрели на камни. Они посмотрели на Скатаха. Самая старшая взмахнула окровавленным клинком и шагнула вперед.

– Нет! – закричала Таллис с ветки Победителя Бури. – Прочь!

Старухи остолбенели. Они посмотрели вверх, испуганно отступили, потом остановились. Самая старшая опять шагнула к дубу.

– Назад! – крикнула Таллис. – Оставьте его. Он мой. Мой!

Самая старшая глядела прямо на Таллис, но ее бледные водянистые глаза, похоже, ничего не видели. Она смотрела через Таллис, поверх ее головы, мимо…

– Он мой! Убирайтесь! – провизжала девочка.

Наконец женщин осенило. На дереве не было никого, во всяком случае людей. Они закричали и быстро попятились, скрестив руки перед лицами; пальцы правой руки они растопырили, изобразив рога, а левой – глаз. В замешательстве они что-то сказали друг другу, подобрали тележку, развернули ее и понеслись к темному лесу и горящим за полем огням.

Таллис засмеялась, видя, как они уходят. Ее смех подхлестнул женщин, заставил их бежать еще быстрее. Она победила! Она заставила их отступить. Скатах в безопасности!

Увы, торжествовать ей пришлось недолго.

Несколько минут она лежала на ветке, довольная собой, и глядела на приближающуюся бурю; ветер усилился, холм потемнел, его затопили тени. Скатах лежал неподвижно, но она решила дать ему выспаться. Она была уверена, что утром он проснется вместе с солнцем: во́роны его не тронут.

Наступили сумерки, рядом с лесом замелькали огни. Она посмотрела туда и увидела несколько факелов. Ее сердце подпрыгнуло. Реку пересекли темные тени. Факелы вспыхнули ярче, она услышала голоса.

Опять те же женщины. Они все еще толкали тележку, но на этот раз в ней лежали куски дерева и то, что выглядело как длинный камень. За ними шел мужчина с высоким посохом, закутанный в длинный меховой плащ. Он подошел ближе, и Таллис увидела длинные усы, седые волосы, выбритый подбородок и босые ноги. И пять женщин, а не четыре. Лицо последней закрывала странная и пугающая черная вуаль, но остальная одежда была такая же изодранная, как у ее подруг.

– Уходите… – прошептала Таллис, чувствуя отчаяние. Потом в ней вспыхнула злость, и она громко крикнула: – Убирайтесь!

Мрачная процессия на мгновение остановилась, но потом двинулась дальше.

Не дожидаясь, пока они дойдут до призрачного дуба, Таллис опять остановила время. Она собрала несколько раскрашенных камней, выбирая только те, на которых были круги и спирали. Потом вернулась в мир Скатаха.

Ветер ожесточенно развевал огни факелов. Черные грозовые облака быстро приближались к полю, в воздухе пахло дождем, слышались удары грома.

Женщины воткнули факелы в землю, образовав вокруг дуба полукруг. Ветер хлестал их разодранной одеждой по злым телам. И внезапно они во весь голос завыли, сверхъестественно, устрашающе. Все они глядели на ветку дуба, на которой скорчилась Таллис, и делали пальцами магические знаки. Женщина в вуали что-то прошептала мужчине и отступила назад. Старик, напротив, шагнул вперед. Подняв посох, он ударил по каменным головам, висевшим над телом Скатаха. Таллис, никак не ожидавшая такого, громко закричала и бросила камень, целясь в голову. Однако камень ударил в плечо.

Старик заорал от боли и гнева на дерево, подобрал талисман и тут же испуганно бросил его. Однако женщина в вуали быстро шагнула вперед, подняла камень, повертела в пальцах и засмеялась, испугав Таллис.

– Он мой! – опять закричала девочка и бросила второй камень в один из факелов. Женщины продолжали выть, самая старшая взмахнула длинным тусклым ножом.

– Оставьте его в покое! – крикнула Таллис. – Не режьте его! Не трогайте его!

Старик разъярился. Он замахал посохом, одновременно рисуя левой рукой в воздухе странный узор. Направив посох на спящего Скатаха, он ударил юношу в грудь и что-то сказал; простые слова, злые и требовательные.

Таллис бросила в него каменный глаз и на этот раз попала в лоб, заставив его отшатнуться. Придя в себя после удара, он сгрузил с тележки еще несколько факелов, зажег каждый и воткнул их в мягкую землю, замкнув вокруг дерева огненный круг. Таллис смотрела на него. Стемнело; пламя заставило светиться бледные лица ведьм.

Таллис слезла с ветки, чтобы набрать побольше каменных глаз, и сообразила, что в ее мире тоже наступили сумерки. Она взяла приготовленные камни и опять поползла в сердце Победителя Бури.

И попала в ночь, наполненную ураганным ветром. Факелы громко трещали, ведьмы выли как раненые волки. Посмотрев в запретный мир, она увидела, что старик и две женщины сняли с повозки высокий серый камень. С большим трудом они сумели поставить его прямо; другие женщины поддерживали его с боков. Женщина в вуали на мгновение положила на него руки, потом что-то сказала старику, который, ударив камень посохом, заходил вокруг него, выкрикивая слова на странном языке. И каждый раз, проходя между Таллис и камнем, он ударял по гладкой серой поверхности.

Наконец странный ритуал завершился. Старик вынул нож и провел на камне линию, сверху вниз, потом начал энергично что-то царапать по его краям…

Удары не казались достаточно сильными, чтобы оставить глубокие отметки огама, но Таллис заинтригованно смотрела на представление. Он вырезает имя Скатаха? Неужели они используют самое сильное заклинание, которое только знают, чтобы украсть воина?

Внезапно все закончилось. Камень тяжело повалился на землю. (Во время Таллис на этом месте не было никакого Человека Трактли.) Женщины побежали к спящему Скатаху, и их встретил град камней. С громкими криками они отступили, размазывая по лицу кровь. Только Черная Вуаль осталась невредимой; она спокойно стояла немного вдалеке, глядя на дерево.

– Ты не возьмешь его! Ты не возьмешь его! – проорала Таллис. – Он мой. Он принадлежит мне…

Камни кончились. Она быстро скользнула к сердцу дерева, чтобы набрать еще. Ударил гром, сильный порыв ветра затряс ее ненадежное убежище. Она наполнила руки камнями, потом застыла как вкопанная.

Где тихие сумерки? Что буря делает здесь?

– Скатах! – прокричала она. – Нет. Нееет!

Она метнулась обратно на ветку, едва не упав с нее. Забравшись на свое место, она вгляделась в поле между огнями.

Скатах исчез. Она расслышала скрип повозки и наклонилась пониже, стараясь все рассмотреть. Скатаха бросили в нее, его ноги перевешивались через край. Старик шел рядом, держа посох поперек тела. Старухи выли и волокли жертву в безопасное место, чтобы там раздеть его. Вокруг лежачего камня привязали черную вуаль, ураганный ветер раздувал триумф ведьм.

– Скатах! – закричала Таллис, раз за разом безнадежно повторяя имя; слезы хлынули градом.

Она потерпела поражение. Не смогла защитить его. Не выполнила работу, данную ей Пустотницей. Холодная тоска, как изогнутый нож, перерезала ее кости, тело, душу.

По дубу бежал огонь – они бросили к его подножию два факела. Таллис всхлипнула, глядя на пламя. Она изо всех сил пыталась спасти своего любимого воина, но она еще слишком мала, и ее заклинания недостаточно сильны.

Пустотница нашептала ей путь, и она управляла временем в видении, пока не усомнилась в себе: она точно помнила мгновение, когда потеряла контроль над пустым путем, когда испугалась, что одного ее присутствия на дереве будет недостаточно, чтобы руководить потоком жизни Скатаха…

Теперь она заплатила цену. И Скатах заплатил. Она не сумела спасти его. Ее сомнение стало вмешательством, и это вмешательство изменило историю Скатаха.

Я тупое железо.

Тень, брошенная через время.

Я сырая земля. Я стою одна.

Я вторая из трех. Я камень.

Или эта история изменила ее?

Как только отчаяние и упадок духа прошли и ей стало легче, она вновь обдумала события последних нескольких часов и наконец поняла, что ошибалась, полагая, что могла избавить Скатаха от отвратительной судьбы.

С потрясением она сообразила, что вой женщин вовсе не был криком триумфа; наоборот, они пели с отчаянием и печалью, они пытались вызволить тело воина, а не украсть его.

Все, буквально все воспоминания подтверждали ее догадку: она приняла их скорбные голоса за радостные крики падальщиков, нашедших жертву. А этот старик, указывавший то на Скатаха, то на себя? Разве он не хотел сказать, что Скатах принадлежит им? И конечно, ведьмы не обратили внимания на другие тела на поле боя, потому что увидели тело своего принца.

Все стало ужасно ясно. Ведьмы были из его народа, они увидели его под деревом, увидели духа дерева, сторожившего его, и предположили, что дух хочет украсть его. И они попытались спасти Скатаха от духа дерева. И совершенно не понимали, что она делает. Она хотела защитить воина от убийц. Но, похоже, защищала его от собственного народа, собственного клана.

Пожалуй, она может заставить их принести его обратно, если позовет более нежно. Да, это было бы неплохо. Они еще не дошли до реки, и однажды уже слышали ее крик. Она вскарабкается по веткам Победителя Бури в последний раз, позовет их, убедит их, скажет им свое имя, и потом, когда Скатах восстановится от ран, он всегда будет с любовью вспоминать о ней.

Ее время с ним еще не настало. Надо ждать, когда она будет старше.

На какое-то мгновение она будет духом дерева, но таким, которого не надо бояться.

Она три раза обежала вокруг каждого из упавших камней, Людей Трактли, не зная, какой именно из них камень Скатаха, потом вернулась к дереву, быстро забралась на него и проползла по ветке туда, где ярилась буря и освещенная светом факелов ночь была первым памятником всем мертвым, павшим в этой древней битве.

Она ожидала увидеть повозку и женщин в лохмотьях, но с ужасом поняла, что тот мир опять обманул ее. У реки горел огромный погребальный костер, его пламя молча плясало на фоне темной стены леса.

На костре лежал человек. Скатах, конечно. Таллис отчетливо видела его, и огонь уже подбирался к его телу.

Дуб обгорел и почернел, но огонь погас; остался только его призрак, задержавшийся в дымящемся стволе, но Таллис даже не заметила его. И закричала, когда пламя начало пожирать Скатаха и его яркая жизнь унеслась в штормовое небо.

Последним она увидела всадника, галопом вылетевшего из леса; ветер раздувал черный плащ, развевалась темная грива лошади. Таллис сразу же решила, что всадник – женщина, хотя не могла сказать почему. Всадница объехала погребальный костер дважды, справа налево, потом еще раз, отблески пламени играли на ее белых, вымазанных глиной волосах, мрачном лице и обнаженных руках и ногах. Она печально закричала – как будто закричали певчие птицы, изгнанные из этого запретного места зимы, Земли Призрака Птицы.

Тень Леса

I

Спустя неделю настал август. Таллис все так же грустила и не хотела готовиться к фестивалю песни и пляски, каждый год проходившему в Теневом Холме. Она не хотела ничего рассказывать, и родители оставили ее проводить время в мрачных раздумьях где-нибудь на природе.

Однажды мать сказала, что ее тревожат чувства дочери.

– Я должна это загладить, – ответила Таллис. – Я ошиблась, все поняла неправильно. И это повредило ему. Я должна все исправить. Пока я это не сделаю, я не могу начать искать Гарри. Или Охотника.

Маргарет Китон ничего не поняла и оставила Таллис ее собственным затеям.

Каким?

Таллис нелепо ошиблась. Пустотница помогла ей открыть первые ворота в запретный мир, иноземье, древнюю страну, чье настоящее имя до сих пор ускользало от нее, хотя она несколько раз пыталась «услышать» его, мысленно. Пустотница обучала ее, но она позорно провалилась на экзамене. Не желая довольствоваться печальной смертью и чудесным духовным освобождением Скатаха, она вмешалась в процесс, на который была обязана только смотреть. Она что-то изменила. Сделала что-то очень плохое. И Пустотница, замаскированная женщина из леса, очень возбудилась. Сейчас она постоянно следовала за Таллис, но исчезала в тенях, когда девочка пыталась приблизиться.

Таллис изменила видение. Вмешалась. Действовала неправильно.

Она чувствовала неодолимую нужду загладить вину перед Скатахом. Но не представляла себе, как изменить заклинание. Она не представляла себе, как послать призрака своим путем, освободить его от образа в своем измученном сознании, который – она была убеждена – держит его пленником в Земле Призрака Птицы.

Она задержала его между мирами. В чистилище. Она должна найти заклинание, которое освободит его и даст направиться в путешествие. Тогда и она сама освободится для поисков Гарри, для поисков пути в Райхоупский лес.

В день фестиваля Таллис проснулась до рассвета. Она быстро оделась и, на цыпочках выйдя из дома, побежала через поля к Камням Трактли. Какое-то время она стояла около Победителя Бури, глядя на его летние ветки и слушая тишину. Ничего, никакого намека на зимнюю бурю. Лики воронов, нацарапанные на нем несколько дней назад, исчезли. Огромное дерево впитало магию, залечило свои раны. И еще Таллис заметила, что с тех пор, как пустой путь закрылся, ни одна птица не залетела на луг.

Ее сердце рвалось в Землю Призрака Птицы, ей хотелось посидеть на камне, который, как она думала, был посвящен Скатаху, но из-за недавних событий она сдержала себя. И ей представлялось, что сейчас ей запрещено бывать на лугу и его могиле. Поэтому она обогнула поле и пошла к Ручью Охотника, присела на корточки и стала глядеть на Безымянное Поле и темную лесную страну, освещенную холодным светом нового дня.

Тот самый лес, который она видела в своем видении, и всадница с вымазанными глиной волосами, прискакавшая оттуда, плачущая, горюющая по умершему…

«Я должна пересечь поле, – зло подумала Таллис. – Я должна найти его имя. Иначе я не смогу найти Гарри. Но на нем нет никаких знаков, нет камней, холмов, деревьев, рвов; ничего. Как же тебя зовут? Как тебя зовут?»

Внезапно она услышала, как кто-то свистит. Очень веселая мелодия. Она напоминала песни, которые Таллис часто слышала за свою жизнь; Кости всегда насвистывал сам себе. Примерно такие мелодии скоро зазвучат в Теневом Холме, под них будут петь и плясать. Но эта мелодия пришла не от танцоров моррис[43] с цветочными шляпами на голове и не от местных девушек в веселых юбках, в башмаках и шляпках.

Таллис внимательно осмотрела старого человека. Казалось, он только что вышел из Райхоупского леса. Пока она изучала его, на краю зрения мелькали стремительные дрожащие силуэты. Значит, он мифаго; она создала его из своего собственного сознания, как Пустотницу, как Габерлунги…

Старик не торопясь шел по опушке Райхоупского леса через высокую траву и кусты. И вскоре болотистая почва начала засасывать его. Он перестал насвистывать, что-то раздраженно пробурчал и, резко повернув, пошел прочь от леса, через поле, к Ручью Охотника. Он прихрамывал и опирался на палку. Увидев Таллис, сидевшую на корточках по ту сторону ручья, он поднял палку, приветствуя ее. Она встала.

Незнакомец был очень высок и крепко сложен. Зеленые короткие штаны, тяжелые сапоги и водонепроницаемая куртка, висевшая на его плечах как мешковатый плащ. Очень короткие и очень белые волосы были аккуратно зачесаны набок. Довольно тяжелое бледное лицо, с которого глядели дружелюбные добрые глаза. Улыбнувшись девочке, он сложил губы и опять засвистел. Дойдя до ручья, он сел и начал снимать с себя сапоги.

– Не подумал, что делаю, – сказал большой человек Таллис. – Шел и наслаждался ранним утром; и прямо в яму. Наверно, там не меньше двадцати футов в глубину.

«В полях есть ямы, – подумала Таллис, – но не там, где ты ходил».

Она молча глядела на человека, слегка нервничая… быть может, он не мифаго? Незнакомец беспокойно посмотрел на нее.

– Ты рано вышла из дома, – наконец сказал он.

Таллис кивнула, и человек улыбнулся:

– Кот схватил за язык?

Она весело высунула язычок, показывая, котами здесь и не пахло.

Наконец он полностью снял сапоги. Под ними оказались мокрые носки, и он вытянул ноги, давая вставшему солнцу высушить их. Он откинулся на траву и расслабился.

– Ночь я провел в Райхоупском поместье. Очень приятное место. И очень вкусный ужин. Не зря Гарри Восьмой приезжал сюда охотиться. – Он привстал, опираясь на локти. – Я приехал на фестиваль. Ты пойдешь туда?

«Конечно, – подумала Таллис. – Все пойдут на фестиваль народных танцев».

– Если ты пойдешь, мы, конечно, там увидимся. Хотя я и не буду танцевать, увы. – Он хихикнул и оглядел мирный пейзаж. – Имей в виду, – сказал он, – когда-то я танцевал до утра. И однажды приезжал сюда, очень молодым человеком. Я собирал песни. Старые песни. Народные. Фестиваль в деревне очень привлекал людей вроде меня, только что окончивших университет. У этого места есть свое очарование. Магия. Я это не могу объяснить. А ты? Но я знаю, что через много лет меня потянуло сюда, и я чувствую себя возбужденным, как ребенок, которому в первый раз подарили модель поезда. – Он вопросительно посмотрел на Таллис. – Ты боишься меня? Тебе сказали не говорить с незнакомыми людьми?

«Конечно, нет, – подумала она. – Конечно, не боюсь».

– Конечно, не боюсь, – повторила она вслух.

– Ага! Так ты умеешь говорить. А есть какое-нибудь имя, которое ходит вместе с такой осторожной девочкой?

– Таллис, – сказала она.

Незнакомец, казалось, впечатлился:

– Необычное и очень милое имя. И очень хорошее. Когда-то так звали одного очень утонченного человека[44]. Несколько сотен лет назад. Он писал музыку для церкви. Очень хорошую.

Он пошевелил пальцами ног, натянул сапоги и встал:

– Однако фестиваль начинается в полдень, верно? Во всяком случае, мне так кажется. – Таллис молча кивнула. – Значит, у нас есть время чем-нибудь перекусить. Кстати, а ты знаешь какие-нибудь песни?

Мужчина и девочка, разделенные ручьем, посмотрели друг на друга. Таллис улыбнулась и громко пропела:

– Бека-бебека овца-чернавка[45].

Человек засмеялся, его глаза округлились.

– Да. Хорошо. Однако, боюсь, она слишком хорошо известна тем, кто собирает песни.

– Ты собираешь песни? – спросила Таллис.

– Разве я не говорил тебе? Музыка – моя профессия. Я слышал тысячи песен, которые пели тысячами способов; многие из них действительно были старыми и совершенно прекрасными. Но я всегда спрашиваю себя, сколько же песен я пропустил? По меньшей мере одну точно. Я слышал ее еще совсем молодым человеком, и она убежала у меня из головы прежде, чем я успел записать ее. – Он улыбнулся Таллис. – Было бы замечательно найти ее. Если услышишь ее, зови меня. Новая песня может работать как заклинание.

Таллис торжественно кивнула. И подняла руку, когда большой человек пошел прочь. Потом окликнула его:

– А есть ли имя, которое ходит с тобой во время поисков песен?

Он повернулся, поднял палку и засмеялся.

– Уильямс, – крикнул он в ответ. – Самое обычное имя. Очень простое. А вот Таллис – милое имя. Очень милое. Увидимся на фестивале!

Он повернулся и пошел обратно к лесу, немного прихрамывая, но очень целеустремленно.

Вскоре он достиг манившего ее леса и исчез из виду, но его слова ударили по ней с такой же силой, как неожиданное и насмешливое эхо.

В новой песне есть магия.

Да! Конечно! Вот и ответ. Песня. Новая песня.

Наконец-то. Так легко. Так просто. Она споет песню в память Скатаха. Тихую песню, сотканную вокруг его камня из ее собственных желаний и видений, повторенных и обогащенных теми неведомыми краями, которые были ее страстью. И будет петь, пока чары не рассеются.

Песня для Скатаха.

Она побежала на Луг Камней Трактли. Она уже знала первые слова, хотя и странно мрачные, даже холодные, несмотря на яркие образы… и еще нет мелодии:

Огонь горит в Земле Призрака Птицы

В Земле Призрака Птицы лежит моя юная любовь…

Рассею я черных хищных птиц…

Кости часто напевал. Иногда он пел за работой, иногда, когда сидел и пил сидр, а иногда просыпаясь после сна на своем стуле у яблочного сарая. Таллис никогда не понимала слов – он жужжал на слишком сочном диалекте – но мелодии были прекрасны. И однажды, где-то год назад, они заговорили о песнях, и сейчас она вспомнила тот разговор.

– Как ты можешь помнить так много разных мелодий? – спросила она у него.

– Мелодия – это просто, – ответил он. – Самое главное – слова. Как только в тебе возникнут новые слова, мелодия придет сама, из сердца. Она всегда живет там.

– Но твои мелодии – великолепны.

– Ага, значить, тебе нравится мое пение?

– Нет, – призналась Таллис. – Не твое пение. Не слова. Только мелодии.

Кости захихикал:

– Уже хорошо. Потому что я не думаю о них слишком много. Они приходят как бы оттуда, где живут, ну, не украшенные. Мой папаша пел их мне, а евоный – ему. Кости пели их с… разбери меня гром, если я знаю, с какого времени. Небось с тех пор, как Всемогущий бог пел их Адаму.

Таллис побежала к полю, на котором лежали камни, и, подчиняясь внутреннему импульсу, прыгнула на упавший монолит, который, быть может, назывался Скатах. В ветвях деревьев, стоявших вокруг луга, послышался взволнованный щебет. Птицы, конечно. Они прятались в ветках дубов и на живых изгородях, глядели на богатое пастбище и не могли пролететь над ним.

Она тихо запела, не думая о мелодии, разрешив словам течь через себя. Ноты то поднимались, то опускались, размер все время менялся. Поскольку она пела себе, она спустилась с камня и медленно пошла вокруг него, приплясывая в такт, который она наложила на свои неуклюжие слова, давая словам меняться так, как они хотели, давая песне выходить оттуда, где она жила.

И она запела громко, прежде чем сама это осознала. Ветви нервно зашелестели. Ветер зашевелил высокую траву. Ее голос поднялся высоко в небо, нежный сладкий звук, унесший Обещание Таллис далеко от святилища.

В Земле Призрака Птицы пылает огонь.

Моя юная страсть там нашла свой покой.

В Земле Призрака Птицы ярится буран,

Но рассею я птиц, и пройдет ураган.

Я увижу, как глина целует его,

В Землю Призрака Птицы пойду для него.

Пусть пылает пожар, пусть рассеет он тьму,

Тлеют кости мои, я поеду к нему.

Заклинание рассеялось, и Таллис перестала петь. На мгновение ей стало грустно, слезы хлынули рекой. Она посмотрела на камень, потом на Победителя Бури.

Все было посвящено цели. Где-то, в тысячах лет отсюда, ее песня послала Скатаха в место, где охота никогда не кончается, где все люди поют и горячо любят друг друга как зимой, так и весной. Послала в страну со многими красками. В другой мир. На блестящую сторону запретного места…

Больше она ничего сделать не могла, пока. Луг опять стал обычным пастбищем, серый камень похолодел, призрак ушел из него.

Она бы обрадовалась, если бы Пустотница увидела ее триумф, но в тенях леса не было никого.

II

Весь полдень Таллис бродила среди толп людей, собравшихся в Теневом Холме, высматривая старика, мистера Уильямса, которого она встретила у Ручья Охотника. Она хотела рассказать ему, как он помог ей, и спеть ему новую песню, которую она сочинила для Скатаха. Но Таллис не нашла его и очень расстроилась.

Поэтому она уселась с Саймоном и еще несколькими детьми на каменной стене вокруг церкви. Они глядели, как люди танцуют и поют, на странное кукольное представление, известное как Глупая Игра, и, конечно, на то, как через деревню гнали коров. Это зрелище Таллис особенно любила. Время от времени, когда одно из послушных животных заставляли идти между двумя кострами, оно начинало беситься и прыгало среди зрителей, вызывая хаос. Именно мгновения суматохи и опасности делали фестиваль настоящей потехой, но они случались нечасто.

Время после полудня тянулось и не хотело кончаться. Половина быка, жарившаяся на костре, успела почернеть, прежде чем ее сняли и разделили на толстые ломти; от быка остались только розовые кости. Танцы сменились бегами и конкурсами, но Таллис так и осталась на стене, безучастно наблюдая за происходящим. Только когда пришли плясать Теневые люди, она слезла с неудобного насеста и подошла поближе. Саймон последовал за ней.

– И я буду Теневым, когда вырасту, – сказал он, глядя на местных танцоров моррис горящими глазами. – Я буду Железом! – добавил он, глядя на серебряный меч, вышитый на груди одного из них.

На груди всех десяти танцоров была вышита своя эмблема, дававшая им имя. Таллис знала их наизусть: перо, железо, колокольчик, сова – у этого танцора на шее висела набитая голова совы – дуб, боярышник, плющ, камень, кость и огонь, у предводителя. Предводитель нес просмоленный факел, который будет зажжен ровно в девять вечера – во время самых важных частей церемонии. Кость, самый высокий и сильный из танцоров, нес на поясе большой костяной рог.

– Если ты собираешься стать Железом, – тихо сказала Таллис кузену, – значит, ты больше не будешь моим другом. – Саймон, нахмурясь, поглядел на нее, но она не обратила на него внимания.

Теневые люди станцевали четыре раза и только потом уступили место одной из заезжих групп. Те начали хорошо известный танец. Выстроившись в две линии, по пять человек, они делали вид, что наносят удары ореховыми прутиками, которые, как мечи, держали в руках, и защищаются пришитыми к рукавам маленькими щитами. В конце они оторвали щиты и бросили их в толпу. Та, кто ловила щит «огня», становилась «во́дой», и все танцоры бросались за ней, все быстрее напевая на бегу: «В лес, из леса, в лес, из леса…», ловили ее, поднимали вверх и кричали: «Веревку сожжем и порежем, она умрет, если сможет».

Щит «огня» всегда бросали молодой красивой девушке, и Таллис хорошо понимала мрачные намеки этой составляющей народной фантазии.

В сумерки к ней подошли родители. Днем они помогали в нескольких второстепенных зрелищах и теперь собирались домой, ужинать. Таллис решила остаться, и ей сказали не отходить от Саймона. Однако после того, как Китоны исчезли с деревенской площади, Саймон убежал и Таллис осталась одна.

Глядя на толпы взрослых, напиравших со всех сторон, она – наконец-то! – увидела того большого человека, с которым говорила на берегу Ручья Охотника; он шел по дороге на дальней стороне деревни. Его окружала толпа народа, и все они медленно шли к месту, за которым начинались зеленые поля. Именно там, немного позже, состоится последнее представление фестиваля – Теневой танец.

Было уже девять, вот-вот должны были начаться главные церемонии. На светлом небе уже вспыхнули первые звезды, искры от умирающих угольков бычьего костра еще носились в воздухе; два прожектора освещали серый фасад и темные окна церкви. Атмосфера в деревне изменилась, люди притихли, в воздухе чувствовалось растущее возбуждение.

Таллис сжалась и стала протискиваться между взрослыми, пока не добралась до того места на дороге, где только что видела мистера Уильямса. Скоро она нашла его, сидящего на полотняном стуле; рядом сидели два местных старика, еще четыре расположились вокруг. Судя по виду, все они были фермерами: грязные сапоги; с плеч свисают объемистые серые плащи или свободные твидовые куртки; волосы, подрезанные высоко над ушами, открывают белую кожу между темными шляпами и загорелыми лицами. Имена некоторых она знала: Поттенфер, Чисби, Маддерс. Дымились трубки, крепкие желтоватые пальцы сжимали зажженные сигареты. Они медленно говорили на диалекте Кости, и Таллис с трудом понимала их речь, хотя сама родилась в деревне. Но мистер Уильямс, который громко смеялся и тихо говорил, казалось, понимал все.

Все они сидели лицом к улице, на обочинах которой уже расставили незажженные факелы; все было готово к «бегу огней». Предводитель Теневиков зажжет свой факел от угольков костра и даст старт эстафете. Потом он оббежит площадь, пробежится по окраинам деревни и зажжет все пятьдесят факелов. И всю общину окружит двойная стена огня.

И если ни один из факелов не погаснет, когда он вернется к большому дубу, деревня будет в безопасности от самого Темного!

Таллис встала рядом с широкими плечами мистера Уильямса, сморщив нос от тяжелого запаха табака из трубки ближайшего старика.

– Каждый год он бежит все быстрее, – проворчал старик.

– Это мы стареем, – ответил мистер Уильямс. – Поэтому и кажется, что он бежит быстрее.

– В старину факелы часто тухли, – пробормотал курильщик. – И начинались беды.

– Да уж, сейчас факелы делают получше, – криво усмехнулся мистер Уильямс, и все фермеры рассмеялись.

– Зато в старом факеле была магия, – тихо сказала Таллис.

Мистер Уильямс нахмурился и резко повернулся на стуле. Он довольно тяжело дышал, от его одежды пахло табаком и пивом, хотя он не держал в руке ни трубки, ни стакана. Таллис подумала, что у него очень бледное лицо. Увидев девочку, он мгновенно узнал ее, и его глаза весело сверкнули.

– Неужели? А новый факел? В нем нет магии?

– Только в новой песне, – сказала Таллис. – Ты сам сказал мне. Утром.

– Да, – согласился он, очень довольный. – Да, я сказал.

– И как, нашел?

Он скривился.

– Если ты хочешь спросить, услышал ли я новую песню?.. – Он удрученно тряхнул головой. – Несколько хороших вариантов старых. И ничего нового.

– И той потерянной песни?

– Нет, увы.

– А у меня для тебя есть одна, – весело сказала она.

– Да ну?

Толпа взревела. Предводитель Теневиков взмахнул факелом и ударил им по умирающему огню; факел ярко вспыхнул, осветив сгустившуюся темноту. Предводитель пересек лужайку, подбежал к воротам церкви и ударил по второму факелу. Потом юноша помчался вокруг центральной площади, и каждый факел на его пути вспыхивал ярким светом. Казалось, за ним льется огненный поток. Кто-то пробежал мимо группы стариков, сидевших на стульях; пламя реяло в спокойном воздухе; ночь запахла смолой. За ним бежали дети, а за детьми – две собаки. Шум сместился от центра деревни к околице, вдоль которой затаились демоны.

Несколько минут царил покой, хотя местные танцоры хлопали в ладоши и пели простой напев, который назывался «беги, факел, беги». Мистер Уильямс опять повернулся, откинулся на спинку стула и поглядел на девочку.

Все старики тоже поглядели на нее, а некоторые улыбнулись. Таллис даже слегка смутилась под веселыми и доброжелательными, но пристальными взглядами.

– Ну, мы ждем, – сказал мистер Уильямс.

Таллис глубоко вздохнула и запела песню о Скатахе, своим лучшим голосом:

В Земле Призрака Птицы пылает огонь.

Моя юная страсть там нашла свой покой.

Слова собственной песни всколыхнули печальные воспоминания, в юном сердце полыхнула страсть, на щеках появились слезы.

– Это же «Помощник Капитана», – удивился один из фермеров.

– Шшш, – сказал мистер Уильямс.

Таллис, остановившаяся от неожиданного вмешательства, продолжила петь:

В Земле Призрака Птицы ярится буран,

Но рассею я птиц, и пройдет ураган…

Она закончила песню и почувствовала, что та прозвучала плохо. Слова и мелодия изменились. Сегодня утром они были само совершенство, а сейчас они исказились, потеряли силу.

Она посмотрела на мистера Уильямса, который не сразу понял, что песня окончилась.

– Очень мило, – сказал он. – У тебя чудесный голос. Очень милый.

– Это новая песня? – беспокойно спросила Таллис. – В ней есть магия?

Мистер Уильямс неловко пошевелился:

– Это очень милая песня. С самыми странными словами, которые я слышал в своей жизни. Очень мило. Я бы хотел записать их, с твоего разрешения.

– Но это новая песня? Или нет?

– Гмм…

Она посмотрела на него, и его лицо сказало ей все.

– Старая? – печально спросила она.

– Старая, – сочувственно подтвердил он.

– Но я придумала ее сегодня утром.

Мистер Уильямс наклонился к ней. «Похоже, я произвела на него впечатление», – подумала Таллис.

– Тогда… тогда это замечательное достижение.

Она смутилась, опечалилась и слегка расстроилась:

– Я не понимаю… Я придумала эти слова. Клянусь!

Он задумчиво посмотрел на девочку.

– Такие странные слова… – прошептал он. – И такой странный ум… – Он вздохнул. – Но, увы, мелодия… ты не обидишься? Она немного напоминает другую.

– Та же самая чертова мелодия, – сказал один из фермеров, и остальные засмеялись.

Мистер Уильямс не обратил на них внимания, дав Таллис разделить с ним свое собственное презрение к ним легким намеком на улыбку.

– Она называется – по меньшей мере в оригинале – «Помощник Капитана». Я сам однажды использовал ее, в своей сюите. Хотя моя музыка не такая милая, как твоя. Слишком много скрипок. Но это действительно старая мелодия.

– Я услышала ее на Лугу Печальной Песни, – сказала Таллис. – Там не было никого, и я подумала, что могу ее использовать. Я не хотела красть ее.

Мистер Уильямс недоуменно поглядел на нее:

– Ты впервые услышала… где ты впервые услышала ее?

– На Лугу Печальной Песни. Рядом с моей фермой. На самом деле луг называется Пни. Но с тех пор, как мне исполнилось девять, я слышу оттуда пение. И я не боюсь. Дедушка сказал мне не бояться, и я не боюсь. – Она нахмурилась. – Я действительно не собиралась красть ее.

Мистер Уильямс покачал головой и нервно почесал подбородок:

– Почему нет? Для чего же они существуют? Мелодии принадлежат всем. Как и истории.

– Я не крала слова, – тихо сказала девочка.

– Я знаю. Слова, они всегда личные, даже такие странные, как твои. Твоя «юная страсть» в «земле призрака птицы» – очень счастливый молодой человек. Он ходит в ту же школу, что и ты?

Старики опять засмеялись. Таллис взглянула на них, и ей не понравилось, что они смеются над ней. Мистер Уильямс, казалось, раскаялся в своих словах, но не сказал ничего. Таллис решила простить его:

– Его зовут Скатах.

– Песня очень печальная, – заметил мистер Уильямс. – Можно мне спросить почему?

Сначала Таллис не хотелось рассказывать о событиях на Лугу Камней Трактли. Но его глаза глядели очень дружелюбно, в голосе чувствовалась легкая озабоченность, и она поборола себя. Она спела о Скатахе, но еще не разделила ни с кем бремя печали, и сейчас, сражаясь со слезами, она дала словам и чувствам хлынуть наружу.

– Он ушел от меня, – сказала она. – И я не знаю насколько. Я видела его у подножия дуба. Это пустой путь. Дуб, я хочу сказать. Место видения. Ну, ты же знаешь, то место, откуда можно увидеть Иноземье. И конечно, он не принадлежит нашему миру. И он был очень тяжело ранен. Наверно, он жил сотни лет назад. Его пытались заклевать вороны, но я отогнала их. Я сделала место, Землю Призрака Птицы, и они ужасно разозлились. А потом пришли ведьмы. Я не думаю, что они – те самые призраки в масках, которые живут в лесу. Те – мифаго. А эти ведьмы – часть видения. Они утащили его на ужасной тележке, к которой были привязаны головы и руки. Я думала, что они собираются разрезать его, но, как оказалось, они его друзья. И они сожгли его тело на погребальном огне. Но, конечно, не его душу. Она ушла через собственный пустой путь, и я могу позвать ее назад. Но потом… потом появилась другая женщина. Она вылетела из леса, вся намазанная глиной… и громко закричала. И обскакала вокруг пламени. Она была вся не своя, и она, наверно, его любимая… а кто тогда я? Он же не может любить сразу двух. Это было бы неправильно. Я так напряженно думала об этом, что пустой путь ускользнул прочь. И дуб опять стал деревом. Но я чувствую, что однажды должна буду спеть для него, дать ему знать о своей любви, но сейчас я еще недостаточно взрослая и не могу пойти за ним. В любом случае мой брат Гарри ушел в лес, и я обещала найти и его тоже. Но я же не могу искать их обоих, и я не знаю, куда повернуть…

Она вытерла слезы, глубоко вздохнула и посмотрела на мистера Уильямса, который молча сидел с пустым, ничего не выражавшим лицом. Зато фермеры вокруг потрясенно глядели на нее.

Наконец, едва приподняв брови, мистер Уильямс выдохнул и очень тихо сказал:

– Да, это объясняет все.

Из толпы донесся хор голосов. Теневой Огонь вбежал на центральную лужайку и подбежал к дубу, где все еще горел первый факел, который держал в руке Теневой Боярышник. Два танцора подняли факелы над головами и ударили ими друг о друга. Тусклое пламя на мгновение ожило, обновление завершилось.

Наконец крики и аплодисменты закончились. Мистер Уильямс подмигнул Таллис, успевшей восстановить самообладание, хлопнул руками по коленям и сказал:

– Да, отлично. Теперь нам дьявол не страшен, по меньшей мере еще на один год.

Таллис улыбнулась, несколько стариков хихикнули, но Джадд Поттенфер только пожал плечами.

– Береженого бог бережет, – сказал он, и Таллис заметила, что мистер Уильямс внезапно почтительно наклонил голову, обдумывая это простое утверждение.

– И лучшее еще впереди, – продолжил кислолицый мистер Поттенфер. – Сейчас будет Теневой Танец. Мы танцевали его еще до того, как назвали город.

Таллис недоуменно уставилась на него. Это не могло быть правдой.

– Но Теневой – самое старое имя города, – возразила она. – Ничто не может быть старше Теневого.

Поттенфер, не глядя на нее, сказал:

– Это самый старый танец в округе. Он старше, чем Люди Трактли. Старше всего.

– Тогда он старше самой истории, – прошептала Таллис, глядя на белую полоску только что побритой кожи, выглядывающую из-под темной фуражки фермера.

– И нечего спорить, – сказал Поттенфер, и его друзья засмеялись. Какая-то местная шутка, которую ни Таллис, ни мистер Уильямс не поняли.

Мистер Уильямс посмотрел на нее.

– Откуда ты знаешь об имени деревни? – спросил он.

– У меня есть книга, – ответила Таллис. – Имена мест. И наш садовник, мистер Кости, он знает их все. Теневой – это тот, кто отбрасывает тени, но не от солнца. Теневое место – призрачное место, место призраков, теней луны…

Мистер Уильямс выглядел восхищенным:

– Мне кажется, что эта деревня очень тесно связана с призраками.

Прежде чем Таллис успела ответить, Поттенфер прохрипел:

– Этот танец старше слов. Почему бы вам, юная мисс, не помолчать и не понаслаждаться зрелищем?

Мистер Уильямс поднял брови, как если бы хотел сказать Таллис, что пора закончить разговор.

– Встретимся в поле? Завтра? Перед завтраком? – прошептал он.

Таллис с энтузиазмом кивнула, он повернулся и стал смотреть на танцоров, которые уже выстроились и были готовы к Теневому Танцу Теневого Холма.

Сумерки давно сгустились, настала темнота. Встала луна, сияла огнями церковь. На лужайке все еще горели факелы, которые были перенесены сюда с окраин деревни. Их медленно умиравший свет освещал разодетых танцоров.

– Я люблю этот танец, – прошептал мистер Уильямс.

– А меня он пугает, – призналась Таллис. – Он не как другие.

– Вот почему он так очаровывает меня. Танец Рогов Эбботс Бромли[46] и этот Теневой Танец пришли к нам из очень глубокой древности. Это тебе не «счастливые проказы крестьян». За исключением, возможно, дикой джиги в конце.

Таллис вздрогнула, с ужасом подумав об этом.

Теневые Танцоры выстроились в два ряда на лужайке, лицом друг к другу. Между ними стояла высокая, странно выглядящая женщина, с головы до ног одетая в черное тряпье и закутанная в грубый шерстяной плащ. Ее лицо было выбелено настолько, что черты лица исчезли. Ее голову украшала «корона» из перьев, соломы и сучков. В одной руке она держала L-образный кусок рога оленя – перекладину и верхушку короны – в другой льняную петлю. Она стояла молча, не шевелясь.

Скрипка заиграла простую и печальную мелодию, и танцоры начали сходиться и расходиться, медленно кружась вокруг одинокой женской фигуры в центре. Внезапно мелодия превратилась в бурную джигу, и десять крепких парней высоко подпрыгнули в воздух и ударились друг о друга, громко крича:

– Один из нас должен уйти, но не я!

Когда они вернулись на землю, один из них отделился от группы и скользнул в толпу. Осталось только девять, затем восемь, семь… и вот остался последний Теневой Танцор, круживший вокруг неподвижной женщины.

– Эту часть я люблю больше всего, – прошептал мистер Уильямс.

Таллис знала, что произойдет в конце танца, и с опаской посмотрела на толпу. Где же танцоры, убежавшие в поле? Где приезжие танцоры, все эти Пикельманы, Такерманы, Хаббихаузеры из Лестера и все остальные? Они должны рыскать среди зрителей, выбирая себе жертву для дикой джиги. Таллис втайне хотела бы, чтобы ее вытащили на лужайку и заставили танцевать, но боялась даже думать об этом.

И за собой она не видела никакого движения.

Последний из оставшихся танцоров – Теневая Кость – вытащил из-за пояса рог и начал дуть в него, бросая вызов женщине… или призывая ее. Глубокий мрачный призыв длился не больше шестидесяти секунд; зрители, затаив дыхание, смотрели на зрелище.

И внезапно женщина вздрогнула. Из-под ее юбок выскочила девочка в зелено-красной тунике, с полностью зеленым лицом. Толпа зааплодировала, рог замолчал. Девочка выхватила из рук манекена петлю и кусок рога. Она «ударила» рогом Теневого Танцора, а потом «повесила» его. Каждое ее действие сопровождалось одобрительным ревом зрителей, и вот аккордеон заиграл веселую и ритмичную джигу.

Толпа раздалась, и восемь из девяти «пропавших» танцоров – а также все приезжие танцоры – бросились на лужайку; каждый из них тащил за собой брыкающуюся «жертву»: некоторые детей, но, по большей части, взрослых мужчин или женщин.

При виде протестующей публики Таллис с радостью засмеялась, но смех перешел в крик, когда две сильные руки подняли ее в воздух и понесли на лужайку мимо стариков.

– Нет, – закричала Таллис. – Мистер Уильямс!

Но в ответ услышала только громкий хохот.

«Кто схватил меня? Какой из Теневых Танцоров? Я обязана узнать! Я обязана узнать!»

Ее несло в вихре танца, голова кружилась. Казалось, что человек, державший ее, крутится перед ее лицом, превратившись в одно цветное пятно; она чувствовала слабый запах цветов, вплетенных в его пояс, звенели колокольчики, привязанные к его запястьям. Она попыталась рассмотреть его лицо, но увидела только оранжевую бороду. Какой символ он носит?

Сова? Камень? Железо? Перо? Какой? Какой?

И, наконец, она увидела сучок с пятью красными ягодами, вышитый на его груди.

Боярышник, он Боярышник.

Друг.

Перед ней проплыл Дуб, ухмыльнулся бородатый человек, сильный, как дерево. Колокольчик качался вокруг нее, бронзовый колокольчик, приглушенно звеневший с его груди. Ее схватили другие руки и потащили по спирали через туннели нагнувшихся тел и поднятых рук, внутрь хоровода танцоров морриса и наружу, и опять внутрь.

Руки вверх, руки вниз, будоражащие крики, бессмысленные слова (риггери, джиггери, хоггери, хаггери), и опять вокруг, в водоворот тел. Она посмотрела вверх и увидела бледное лицо часов на церкви. Ночное небо было полно искорок от огней, которых бешеная пляска вернула к жизни. Она оказалась рядом с расщепленным дубом и, пролетая мимо, успела заметить белых птиц, вылетевших из пустого ствола. Мгновение тревоги. Что-то ударило ей в голову, шорох крыльев. Она посмотрела назад…

Дуб вздрогнул и наклонился к ней…

Что-то поднималось из него… призрачное…

Танцор кинул ее в воздух, поймал, закрутил, закружил. Она засмеялась, потом споткнулась.

Она упала на холодную землю, ее рука запачкалась, ударившись о вытоптанный дерн. Сильная рука опять поставила ее на ноги. Она поглядела наверх и испугалась, увидев на груди человека голову совы. В это мгновение ее схватила вторая фигура и опять бросила в воздух; она узнала бледные черты лица Пера, на его шляпе щетинились птичьи крылья. Музыка растаяла; круговорот тел и крики людей, собравшихся на фестиваль, стали далекими и призрачными, хотя они неистовствовали вокруг нее. Она слышала только птиц: все птицы на свете звенели, кричали, выли и стрекотали; ночное небо потемнело от крыльев, взбивавших воздух прямо над ее головой.

Сова схватил ее и бросил Перу. Железо, с мрачным серым лицом, встал между ними, в свете факелов блеснул стальной меч.

Внезапно его рука хлестнула по ее лицу, заставив ее закружиться. Еще одна рука, еще один удар. Она провалилась в сон, танцоры превратились в тени, темнота сражалась с огромной стеной пламени, факелы горели слишком ярко и жестоко, чтобы быть реальными.

Птицы издевались над ней. Они били ее крыльями и царапали; из-за слез она ничего не видела.

– Помогите! – крикнула она. – Отпустите!

Но клювы продолжали клевать ее. Откуда-то появился высокий человек, одетый в белое. Его лицо было стянуто в клюв, глаза ярко блестели. Появились и другие люди – птицы, с завернутыми в перья телами и ощетинившимися волосами. Они танцевали коротко и резко, как вороны.

Среди них выступало нечто высокое, страшное на вид; иногда оно открывало длинный клюв и издавало ужасный гневный клекот. Оно походило на плясуна на ходулях: тонкое тело и тонкие ноги, невозможно высокие, в два человеческих роста. Клюв длиной в руку, корона с длинными перьями сползла на шею. Создание важно ходило по кругу, не отрывая взгляд от Таллис. Внезапно оно налетело на девочку, низко наклонилось и ткнуло в Таллис клювом, отдернув его только тогда, когда она закричала. И с тела цапли на Таллис поглядели два сверкающих человеческих глаза.

Создание выпрямилось, развернуло крылья и унеслось в неподвижную ночь на крыльях ветра, который Таллис не могла почувствовать. Музыка прекратилась, танцоры засмеялись, и истощенные люди упали на траву; джига закончилась.

Трясущаяся Таллис посмотрела на Теневых Танцоров. Сова и Перо стали самыми обыкновенными людьми, громко смеявшимися вместе с остальными; они снимали с себя тяжелые наряды, чтобы дать отдохнуть усталым мышцам. Таллис взглянула на небо, на котором светилось несколько звездочек. Никто не летал над ее головой.

Сон? Видение? Неужели только она видела ходившую птицу? Неужели никто не видел, как Перо ударил ее по лицу?

Видение. Последствие событий на пустом пути. Единственное объяснение.

Она увидела на земле кусок рога, брошенный во время безумного танца. Она наклонилась, чтобы взять его, но чья-то рука опередила ее. Таллис взглянула вверх и увидела, как девочка, выкрашенная в зеленое, прижала кость к груди, отступила назад, с глупой улыбкой на лице, повернулась и побежала, исчезнув среди расступившейся толпы.

Домой Таллис вернулась в очень мрачном настроении.

Лес Кости

Сильный ливень заставил Таллис просидеть большую часть следующего утра в своей комнате, уныло глядя на захваченную темнотой землю. И тут она увидела двух всадников, ехавших легким галопом через поля по направлению к Кряжу Морндун. Дождь не давал увидеть деталей, но мозг заработал. Она воскресила в памяти пугающие события вчерашнего вечера и внезапно поняла, что произошло. Она нечаянно создала пустой путь. И пылающие местью духи птиц прошли по нему и на какое-то время овладели танцем. Таллис почувствовала облегчение и одновременно сожаление. Ей захотелось вернуться на лужайку Теневого Холма.

Наконец дождь перестал. Она надела пальто и сказала родителям, что собирается делать. Обычно она ходила в Теневой Холм по проселочной дороге, пересекавшей ферму Китонов. Но сейчас, после дождя, дорогу развезло и она вся испачкается; надо идти по тропинке. Джеймс Китон настаивал, чтобы она всегда говорила ему, когда собирается ходить тропинками.

Десять минут спустя она уже была в деревне. Таллис сразу подошла к расколотому дубу и встала на самый выпирающий из земли корень.

– Я знаю, что ты очень старое дерево, – сказала она ему. – Но ты дуб. И я думаю, что все дубы – мои друзья. Вроде Победителя Бури, который помог мне увидеть Скатаха. И я надеюсь, что все дубы на моей стороне. Но прошлой ночью я очень разозлилась, когда подумала, что ты помогаешь призракам птиц. – Она наклонилась вперед, погладила морщинистую кору и прижала ладонь к дереву, чтобы ее тепло могло проникнуть внутрь дерева. – Но это не твоя ошибка! Я поняла это сегодня утром. Они использовали тебя, вот и все. Это не твоя ошибка. Ты – часть леса. Он далеко, но я точно знаю, что ты – часть леса. И сейчас я знаю твое имя. Одинокий. Они использовали тебя, и я не должна сердиться на тебя…

Уголком глаза она заметила священника, без мантии, стоявшего у открытой двери церкви и подозрительно глядевшего на нее. Она приветливо махнула ему, отошла от дерева и пошла вдоль массивного обнаженного корня, указывавшего на ее ферму и Райхоупский лес.

Она была права, почти наверняка. Всю свою жизнь дерево тянулось к старому темному лесу. Она могла себе представить, как корень тянется под землей на милю – или даже больше – и связывает дерево с краем леса. Возможно, связь и не прекращалась, слабая связь между одиноким путешественником в современном цивилизованном мире и мрачным таинственным миром, в котором он родился.

На дороге остановилась машина и дважды просигналила, вырвав Таллис из задумчивости. С заднего сиденья выбрался мистер Уильямс. Таллис шлепнула себя рукой по рту, виновато и растерянно. Он улыбнулся и пошел к ней, на ходу застегивая пуговицы куртки – сегодняшний летний полдень был достаточно холодным.

– Значит, я сделал правильно, что забыл, – сказал он с нотками раздражения в голосе.

– Ты что-то забыл? – спросила она.

– Мы должны были встретиться.

– Я тоже забыла. Зато мы не вымокли.

Мгновенная вспышка раздражения, он хотел сказать что-то резкое, но потом поборол себя и улыбнулся:

– Да, мы не вымокли. И это хорошо. – Потом он просиял. – Тебе понравился танец?

– Не слишком.

– А мне показалось, что ты неплохо провела время, крутясь вокруг этих здоровенных юнцов. А я устал, захотел подумать о твоей странной песне и вернулся в имение.

Он посмотрел на лужайку с вытоптанным дерном и разбросанным мусором, потом на дерево и опять на Таллис.

– Ты смотришь как-то особенно, – сказал он и нахмурился. – Одним из тех взглядов. Что-то произошло. Можешь мне рассказать?

– Старое Запретное Место, – сказала Таллис.

– Извини?

– Старое Запретное Место, – повторила она. – Я еще не знаю его настоящего имени. Место в другом мире. В нем заблудился мой брат Гарри, я уверена. Я мельком видела его. И кто-то – не Гарри! – приходит оттуда на опушку леса. Прошлой ночью я узнала больше об этой истории, но еще не знаю всего. И не понимаю, как Гарри связан с ней…

Мистер Уильямс улыбнулся и тряхнул головой.

– Не понимаю ни одного твоего слова, – сказал он. – Но мне нравится, как это звучит: Старое Запретное Место. Да, в нем есть песня. Оно звучит загадочно. Как «неведомый край».

– Да. Неведомый.

Он наклонился к ней и тихо произнес:

– О отважнейшая душа моя, последуешь ли ты за мной в неведомый край? Все пусто перед нами. И во сне не приснится, что ждет нас в том неведомом краю.

– Да, – сказала Таллис, вздрогнув. – Да, я пойду.

На мгновение мистер Уильямс растерялся, но потом хихикнул:

– Это отрывок из поэмы[47] Уолта Уитмена. Я вспомнил о ней из-за твоего странного имени.

– О.

– Твое место, запретное место… оно, наверно, существовало давно. Очень давно.

– Да, оно старше, чем память, – сказала Таллис. – Но ты не должен произносить его имя сегодня. До тех пор, пока мы не узнаем его настоящего имени. Ты уже произнес его дважды, и я один раз.

Мистер Уильямс радостно кивнул, соглашаясь, и посмотрел на дуб, на Одинокого.

– Прекрасный образец своего рода. Для него три сотни лет как один день. Как далеко он уходит в землю, как ты считаешь? Быть может, он достигает даже твоего запретного тайного места?

– Это Одинокий, – сказала Таллис. – Его имя только что пришло ко мне. Но на самом деле он вовсе не одинок. Он – часть леса.

– Часть леса? Какого?

– Райхоупского леса, – ответила девочка и добавила: – Вчера ты там гулял.

– Но он где-то в миле отсюда…

– И все-таки дерево его часть, и всегда было. Взгляни на корень, он отчетливо говорит об этом… – И она указала на ту сторону дороги, где корень вышел из земли. – Когда я стою здесь, – она обошла дерево и встала с его дальней стороны, – я вне леса. Но когда я обхожу дерево кругом… вот так… я вхожу в него. Край леса – самое далекое его дерево, и не имеет значения, насколько оно далеко от основной массы деревьев. Вот почему прошлым вечером призраки птиц смогли добраться до меня.

– Призраки птиц? – слабо спросил мистер Уильямс.

– Мифаго. Они напали на меня. Я создала ворота, через которые они вошли. Но я не знаю, создала ли я этих призраков или нет. Тем не менее они, безусловно, мифаго.

– Мифаго?

– Они напали на меня, и я решила, что дерево – мой враг, но деревья ничего не могут поделать: их используют и через них выходят мифаго. Птицы хотели наказать меня за то, что я отогнала их от Скатаха. Ну, я тебе говорила об этом вчера. Я превратила поле, на котором он лежал раненый, в магическое место, тайное место. И ни одна птица не могла проникнуть на него, только призраки. Призраки птиц. И по какой-то причине они рассердились. На меня.

Старик задумался и внезапно рассмеялся:

– Это игра, верно?

– Нет, – ответила пораженная Таллис. – Совсем не игра.

– Значит, ты на самом деле владеешь магией?

– Очень простой. Ну, например, чтобы заставить птиц улететь.

– Ты можешь рассказать мне побольше? О Старом Запретном Месте?

Таллис приложила палец к губам:

– Не повторяй это имя. Иначе случится несчастье.

– Хорошо. А как насчет рассказа?

– Я еще не знаю всю историю и могу рассказать только часть.

– Согласен.

Таллис задумалась.

– Завтра, – сказала она и посмотрела на Одинокого. – Завтра я буду знать больше.

– Завтра, – задумчиво повторил мистер Уильямс. Похоже, он пришел к какому-то решению. Он подошел к автомобилю и поговорил о чем-то с водителем. Машина уехала. Он вернулся к Таллис и улыбнулся.

– Я решил остаться. Я очень хочу послушать твою историю. Я должен написать финал одной своей сюиты, и мне нужно вдохновение. И если я не смог найти оригинальные мелодии, – он улыбнулся рыжеволосой девочке, – быть может, я смогу услышать оригинальную историю.

– Я знаю множество историй, – ответила Таллис. – Хочешь услышать полную историю о Земле Призрака Птицы?

Старик кивнул:

– Но сначала я бы хотел услышать историю о тебе. Расскажи мне ее, пока мы идем. И затем мы сумеем где-нибудь найти чашку чая…

Немного позже они пересекли Луг Камней Трактли и подошли к лежащим камням. Небо очистилось, опять стало жарко. Таллис показала мистеру Уильямсу огам и объяснила, что, по ее мнению, там написано. Она поставила его под деревом там, где лежал беспомощный Скатах; он закрыл глаза и попытался вообразить себе сцену.

Потом они уселись на камень Скатаха, и Таллис погрустнела. Мистер Уильямс, глядя на нее, тоже хранил почтительное молчание. Наконец печаль прошла, и Таллис рассказала ему всю историю. Он, поглощенный рассказом, сидел молча и неподвижно и только покачал головой, когда она закончила.

– Хорошая история, – сказал он.

– Настоящая история, – настойчиво сказала Таллис. – Она произошла здесь. Со мной.

– Ты нарисовала очень темный и мрачный мир. Похоже, эта Земля Призрака Птицы довольно-таки страшное место. Ты веришь, что она существует?

– Конечно, существует, – ответила Таллис. – Я ее создала. Или, по меньшей мере, я ее видела. Мы сидим в ней. Этот луг. И тот мир, где теперь Скатах, он тоже существует.

– Возможно, «в далеком прошлом». Очень далеком.

– Очень далеком, – согласилась Таллис. – Мне показали место, но я вмешалась в то, что увидела. Я открыла пустой путь в мир Скатаха и напала на падальщиков, заставив их улететь. Поэтому призраки птиц вчера напали на меня. Они прилетели на край леса и попытались убить меня, но я танцевала слишком быстро…

Она соврала – и даже вздрогнула, когда поймала себя на лжи. Она была полностью беззащитна, и ее бросали как тряпичную куклу. Но они оставили ее в живых, по непонятной причине, только бросили в грязь… и даже оставили ей кусок рога, хотя его выхватила у нее из-под носа зеленая девочка, призрак земли из Теневого Танца.

Тут она сообразила, что ее друг что-то говорит:

– Это единственный странный мир, который ты создала? Единственное место, где появляются видения? Ты что-то говорила о Старом Запретном Месте.

– Старое Запретное Место везде, – тихо сказала Таллис, глядя на дуб перед собой. – Все пустые пути – его часть.

– Пустые пути?

– Видения. Нет, больше, чем видения… связи между мирами. Но я не могу почувствовать их, как и запретное место. Пока не узнаю настоящих имен.

– Эти имена, – сказал мистер Уильямс, – я не очень их понимаю. Кто в точности знает настоящее имя?

– Люди, которые побывали там и вернулись обратно. Если бы они не знали имя, они бы не смогли вернуться.

– Похоже, ты знаешь все правила…

Таллис покачала головой:

– Нет, и очень жаль. И я знаю не все имена.

– В любом случае мне это место кажется довольно мрачным. Оно похоже на Иноземье, как ты думаешь?

– Да, похоже. Но это мир живых, не мертвых.

– Как Авалон?

Таллис, к его изумлению, широко раскрыла глаза. Она казалась очень удивленной. Потом нахмурилась и прошептала:

– Да… да… что-то в этом роде. Это имя. Старое имя. Авалон… что-то вроде Авалона.

– Авалин? – рискнул предположить мистер Уильямс. – Овилон? Увалайн?

Таллис махнула рукой, призывая его к молчанию:

– Вскоре я услышу его. Я уверена.

– Иволуна? Аванесс?

– Шшш! – встревоженно сказала Таллис. Голова наполнилась гулкими звуками, кричал голос, но ветер уносил слова. Звуки приближались, все ближе, имя, так близко… так близко…

И тут оно улетело прочь, оставив за собой запах влажного воздуха и прикосновение чего-то горячего к щеке: солнце яростно горело между разошедшихся облаков.

Мистер Уильямс беспокойно глядел на девочку. Минуты шли, а она молчала, глядя на него невидящим взглядом. Казалось, она прислушивается к чему-то, находящемуся очень далеко. Что-то шевельнулось за живой изгородью; мистер Уильямс резко обернулся и понял, что за ними подсматривают. Он успел уловить темную накидку и под ней что-то белое. После чего фигура скользнула в тень, но Таллис побледнела, ее лицо стало жестким и почти старым.

– Что с тобой?

– Имя, оно как призыв, – ответила Таллис. – Если ты называешь что-то, значит, ты зовешь его. И я начала понимать…

– Что?

Все поведение Таллис изменилось. Она дрожала, хотя было очень жарко. Исключительно бледное лицо стало суровым, свисавшие на плечи рыжие волосы блестели и вздрагивали в такт телу. Мистер Уильямс почувствовал, как вокруг него закружился легкий ветерок, и посмотрел туда, где несколько секунд назад стояла загадочная фигура.

Белое лицо… движение… а потом только тень.

Внезапно Таллис обезоруживающе улыбнулась.

– Лес Кости, – сказала она. – Да, конечно… теперь она моя.

– Расскажи мне, – потребовал мистер Уильямс, заметив, что девочка успокоилась и просветлела. – О чем ты думала?

– История, – прошептала она. – Я думала о ней, уже несколько дней. И сейчас мне ее рассказали до конца. Разве тебе не хватает историй?

– Чем больше, тем веселее.

– Тогда я расскажу тебе Историю о Лесе Кости.

– Еще одно великолепное название.

– Это старый рассказ, не такой старый, как другие, и не самая старая версия.

Мистер Уильямс взял ее руку в свою:

– Кто-то рассказал тебе эту историю?

– Да.

– Когда?

– Несколько мгновений назад. Хочешь ее услышать?

Мистер Уильямс даже испугался, не зная почему. Он отпустил ее руку и сел прямо:

– Да, пожалуйста.

Она напряглась, стала непохожей на себя. Тот же голос, но слова какие-то чужие. Глаза сверкали, губы двигались, язык касался губ, она дышала между фразами… но ему казалось, что через нее говорит кто-то другой.

И все-таки…

Он смутился, но не успел обдумать свою мысль, потому что Таллис подняла руки, призывая к молчанию, закрыла глаза, потом опять открыла их, и ее отсутствующий взгляд уставился в никуда.

– Это история о Лесе Кости, – тихо сказала она. – Если вы призываете добро, вы всегда призываете зло…

Лес Кости

Юная женщина родилась не в этой деревне и поэтому была вынуждена разбить лагерь за ее стенами. В один весенний день она возникла на краю леса и представляла собой очень жалкое зрелище. Длинные изодранные юбки, сшитые, казалось, из кусков тряпок, которыми осушали пот лошадей. Кофта запачкана соком от ягод. Спутанные волосы были настолько грязными, что только острый глаз мог заметить их скрытый цвет – огненно-рыжий. Возможно, она была довольно симпатичной, хотя у нее и не хватало двух зубов. Помимо мешка с простой палаткой и посудой она принесла две кожаные сумки.

В деревне жил юноша, которого называли Кьюин Хромоног, потому что раньше он бегал как собака и никто не мог обогнать его на охоте, но сейчас он охромел. Он был младшим из трех братьев; два его старших брата с почетом погибли в бою и были похоронены под замечательными курганами из мела и земли. Целый год он глядел на юную женщину со стены деревни и наконец решился выйти за ворота и задать ей три вопроса. Он оделся в зеленый охотничий наряд, а на пояс повесил острый нож. Заодно он заточил два копья и починил сеть.

В деревне над ним посмеялись. Кьюин Хромоног собирается на охоту! Хромой олень живет на севере, сказали ему и засмеялись. А рыба без плавников плавает в медленном ручье.

Кьюин не обратил внимания на их слова. Он был изгнанником в собственной деревне, воином, которого не убили в бою и не похоронили вместе с братьями.

И он узнал в женщине товарища для путешествия.

Он начистил зубы куском очищенного орешника и подошел к лагерю женщины, которая сидела около маленького костра. Она выглядела очень худой и очень голодной.

– Я хочу задать тебе три вопроса, – сказал он ей.

– Спрашивай, – ответила женщина.

– Первый: как тебя зовут?

– Я живу здесь уже год, на меня не обращают внимания или оскорбляют, и никто не спросил моего имени. Так что называй меня так, как тебе нравится.

– Я буду называть тебя Ясень, потому что к твоей правой руке привязана веточка ясеня, и, кроме того, твои кости покроются плесенью, когда ты умрешь.

Она улыбнулась, но ничего не сказала.

Он задал второй вопрос:

– Что ты ела весь этот год?

– Собственное сердце, – ответила Ясень. – Я пришла сюда, чтобы принести всем вам счастье, а вы оставили меня наедине с хромыми волками, вонючими вепрями и хищными птицами. К счастью, у меня большое сердце и оно не дает мне умереть с голоду.

– Рад услышать твои слова, – сказал Кьюин. – И вот мой последний вопрос: что в этих кожаных сумках?

Только теперь Ясень посмотрела прямо ему в глаза и улыбнулась.

– Пророчество, – сказала она. – Я думала, что ты никогда не спросишь.

– Пророчество? – пробормотал юноша, почесал щеку и задумался. – Есть только одно пророчество, которое может принести пользу этой деревне.

– И какое?

– Знание леса. Слишком часто мы охотились и не могли ничего добыть. Этот лес, он слишком темный и дремучий. Ты можешь стоять в шаге от медведя и не увидеть его, как и он тебя.

– Так ты охотник? – спросила Ясень.

– Да, – соврал Кьюин.

– Тогда я могу помочь тебе, – сказала Ясень. – Но только тебе. В обмен на маленький кусок мяса я могу превратить тебя в самого Охотника. Ты будешь даже более бешеным охотником, чем сами демоны. Добыча, которую ты принесешь домой, сможет накормить целую армию.

И Кьюин сел около костра юной женщины и стал смотреть, как она пророчит.

В первой кожаной сумке она хранила веточки всех деревьев, которые росли в лесу. Она собирала их много лет, и на этой земле не осталось дерева, которого не было бы в ее сумке в виде короткой подстриженной палочки.

– Это мой лес, – сказала Ясень и воткнула веточки рядом с ним.

– Здесь весь лес, даже тот, что был до Льда, и до предыдущего Льда, и мало кто из женщин видел его через огонь, в котором тает медь. Все леса всех эпох здесь, в моей руке. И если я ломаю сучок, вот так, – и она сломала веточку ясеня, которую держала в руке, – я уничтожаю лес, который находится далеко от меня, в пространстве и времени. Ты слышишь, как ревет огонь? Ты слышишь, как кричат люди, убегая от его пламени?

– Нет, – сказал Кьюин.

– Ты не умеешь правильно слушать, – улыбнулась Ясень.

Она тряхнула второй сумкой.

– Здесь я храню кости многих животных, маленькие кусочки, которые я собрала во время долгих путешествий. Здесь не все. Но Человек есть. А для еды – свиньи, зайцы, олени и лошади. Ощипанные птицы и жирные рыбы. Более чем достаточно, чтобы насытить такого хилого юношу, как ты.

Он поглядел на обломок коричневой кости, которую она держала в ладони.

– Ерунда. Здесь только обломки тупых костей. Как ты можешь сказать, кто из них кто?

– Я не могу, – ответила она. – Пока не брошу их.

Она закрыла глаза и бросила веточки и кости. По-прежнему держа глаза закрытыми, она протянула руку, выбрала из кучи две палочки и положила перед собой, сделав из них крест. Потом, вслепую, взяла кость и положила ее на крест. Затем открыла глаза, посмотрела на то, что получилось, и сказала:

– В лесу из дуба и орешника рыщет гигантская свинья; она мчится по северным тропам.

Кьюин не стал ждать второй подсказки. Он собрал свои копья, сеть и силки и пробежал двенадцать миль вокруг леса, пока не нашел место, где росли дубы и орешник. Не успел он войти в лес, как свет изменился и стало тихо. Сначала он занервничал, но потом его зрение приспособилось, и ему показалось, что он видит сквозь деревья. Он заметил спину гигантской свиньи со смертельными колючками; она бежала по северным тропам. Тогда он погнался за ней, догнал и после долгой борьбы забрал ее жизнь. Он приволок тело домой, по дороге отрезав кусок мяса и оставив его Ясени.

Через неделю он опять пришел к ней. Почувствовав себя сильнее, он взял с собой два копья и два ножа, хотя и оставил дома силки и сеть. Он сел на корточки перед Ясенью, и она опять вслепую выбрала две веточки и сверкающий кусок кости.

– Есть лес, где растут грабы, стволы которых обнимает терновник. Там ты найдешь оленя, холка которого достигает плеча высокого мужчины.

Кьюин недоуменно поглядел на нее:

– В этой земле нет такого места, где растут вместе грабы и терновник.

– Позови его, и оно появится, – сказала Ясень. – Его можно найти. И я не сказала, что ты будешь охотиться один.

Кьюин, озадаченный, побежал вдоль края леса. Вскоре он устал и вошел в темный лес, где нашел тень и несколько орехов. Он вошел в лес еще глубже, пробиваясь сквозь колючий терновник, и вскоре вокруг него призывно замелькали серебряные стволы граба. Сражаясь с тернистой чащей, он слушал тишину и глядел в странно потемневшее небо, хотя до заката было еще далеко. Стало холодно, землю сковал лед. И он нашел оленя, запутавшегося в чаще, ударил его в шею, согрелся, прижавшись к его пятнистому телу, и отволок обратно в свой мир.

– Ты нашел лес из граба и терновника? – спросила его Ясень, когда он вернулся к ней.

– Да, – ответил юноша и отрезал ей кусок мяса. – Но, клянусь, его не было еще год назад.

– Да, сейчас его нет, – ответила женщина. – Но он рос здесь когда-то, когда земля была моложе.

– Готовь свое мясо, – сказал ей Кьюин. – Твои слова пугают меня.

Так и пошло.

В лесу из ольхи и ивы две лошади плескались в пруду.

В лесу из дуба и липы по южным тропам прыгали зайцы, толстые как свиньи.

В лесном кустарнике из бука и можжевельника он добыл жирных птиц, созревших для охоты.

Девять недель Кьюин бегал вдоль опушки и находил странные леса, и в каждом из них он убивал добычу, которой поддерживал деревню. Его вера в себя росла. Рана на ноге тревожила его все меньше и меньше. Он опять стал легконогим. Никто в деревне больше не смеялся над ним, зато он смеялся над всеми. Он стал отважным и смелым.

В десятый раз он пришел к Ясень только с одним копьем и одним ножом.

Она бросила веточки, выбрала кость, поставила на крест и открыла глаза. И не сказала ничего. Несмотря на грязь, покрывавшую ее лицо, Кьюин заметил, что она побледнела. Она захотела прервать гадание и смешать ветки, но Кьюин остановил ее:

– Деревня голодна. Скажи мне, где можно поохотиться.

– В лесу из березы и боярышника.

– И на кого?

– Ни на одного зверя, известного смертному, – тихо сказала она. – Я вообще не узнаю этот кусок кости.

– Тогда я буду надеяться, что его можно съесть.

– Тебе потребуется больше, чем эта надежда. Тот, кто ждет тебя в лесу, более жесток, чем любой зверь, на которого ты охотился. И он не побежит, он ищет тебя. Он сам охотник. Подожди неделю, Кьюин, и я опять раскину кости для тебя.

– Я не могу ждать. Деревня не может ждать. Я – единственный оставшийся охотник.

Ясень опять посмотрела на лес кости.

– Этот лес – очень плохое место. Даже земля отвергла его. – Она сломала веточки и кость. – Тот, кто бродит там, сумасшедший, и сделан из сумасшедшего ума. Он вышел из тени, чтобы остановить тебя. Ты добыл слишком много. И ничего не заплатил. Моя ошибка. Моя ворожба и твоя охота призвали древнюю и страшную силу.

– Ей придется иметь дело со мной, – ответил Кьюин. – Я принесу тебе кусок мяса еще до наступления темноты.

– Ты будешь мертв еще до полудня.

– Я проживу намного дольше.

– Да, я верю, что проживешь, – сказала Ясень, – но не в этом мире.

И он побежал вдоль края леса.

Ясень обдумала его слова. В полдень она бросила веточки и кость, но они ничего не рассказали ей. Она улыбнулась и обрадовалась.

Значит, он был прав, по меньшей мере в этом.

Часом позже она опять бросила веточки и кость и печально покачала головой, ибо увидела лес из березы и боярышника и расщепленную человеческую кость, лежащую в нем.

В лесу из березы и боярышника человек бежит от тени…

Она подобрала кость и вскрикнула: кость была горячей, как кровь.

Спустя несколько минут ее тело выгнулось от боли, а камень в ладони стал холодным, как смерть.

Ясень собрала свои пожитки и приготовилась уходить из окрестностей деревни. Подняв сломанный сучок ясени, она посмотрела на плесень, появившуюся на костях, лежавших около костра, и улыбнулась.

– Это было хорошее имя, – сказала она вслух. – Ты почти понял. Как только меня ни называли, но это имя – самое близкое. Когда меня называют, я прихожу, а если я пришла, я должна служить так, как меня назвали. Но это имя подошло очень близко к тому, кем я являюсь на самом деле. Ты почти понял мою природу и ту часть во мне, которая не является природой. Кьюин, ты и охотник, и жертва; тень твоих мыслей стала зверем, который убил тебя. Но благодаря доброте моего имени ты ускакал в дикую страну без боли.

Из лесной страны вышел зверь. Призванный Ясенью, он ушел из своего старого места, чтобы насытиться плотью тех, кто жил здесь. Она закончила свою работу. Охотник сделает остальное. Судьба деревни решена. А ей предстоит долгое путешествие, пока она не найдет следующее место и время, которые назовет ее повелитель в этом мире.

Но прежде она сделала маленький холмик из земли и ме́ла, написала имя Кьюина на сломанном сучке и похоронила его вместе с кусочком кости ее умершего сына.

Таллис закончила историю. Мистер Уильямс какое-то время обдумывал то, что услышал.

– Я ничего не понял, – наконец признался он.

Краска вернулась на щеки Таллис. Она поправила волосы и глубоко вздохнула, как если бы избавилась от большого напряжения. Потом удивленно посмотрела на него:

– А что тут непонятного?

– Эта женщина – Ясень – действительно призвала демона?

– Не демона. Охотника.

– Но она призвала его, чтобы уничтожить деревню и юного Кьюина. Почему она убила юношу?

Таллис пожала плечами:

– Не думаю, что она хотела его смерти. Она только выполняла свою работу. Призвать Охотника.

– Но почему?

– Не знаю! – раздраженно ответила Таллис. – Спроси ее! Я думаю, что у нее не было настоящей силы. Все ее пророчества шли от Охотника, и она с удовольствием делала бы добро, но так не бывает, и, в конце концов, она всегда призывала бурю.

Мистер Уильямс посмотрел на нее:

– То есть она всегда призывала его. Разрушителя.

Таллис подняла руки, ладонями вверх, как бы сдаваясь:

– Да. Во всяком случае, мне так кажется. Деревня девять раз удачно поохотилась. И ничего не заплатила.

– Но, судя по твоей истории, Кьюин и Охотник – одно и то же.

– Конечно, – ответила Таллис. – Кьюина забрал лес. Взял его темную часть и сделал из нее Охотника. Именно это должна была сделать Ясень. Неудивительно, что она говорила так двусмысленно.

– И все-таки я кое-что не понимаю, – сознался мистер Уильямс. – Например, эта кость, в конце. Она чья? Неужели Кьюин сын Ясень?

– Это только история, – вздохнула Таллис. – Она произошла много лет назад, но я рассказала тебе очень недавнюю версию.

– Насколько недавнюю? – спросил мистер Уильямс и очень удивился, услышав ответ:

– Самое большее несколько сотен лет.

– Несколько сотен лет. Откуда ты знаешь?

– Мне подсказали, – озорно ответила Таллис.

– А, конечно. Но если бы я был тобой, я бы придумал конец получше.

Таллис замотала головой, возмущенная предположением:

– Тогда бы я изменила историю.

– Да. К лучшему.

– Но ты не можешь изменить то, что есть, – с раздражением сказала она. – История существует. Она – реальность. Если я изменю ее, я что-то изобрету, и она станет нереальной, вымышленной.

– Или улучшенной.

– Бессмыслица. Это же не сказка. Не Энид Блайтон[48]. Это реальность. Почему ты не понимаешь? Если к тебе приходит прекрасная мелодия, ты записываешь ее такой, как она есть…

– Конечно.

– И ты же не меняешь ее потом.

– Иногда меняю.

Таллис его слова ошеломили.

– То есть оригинальная версия была плохой?

– Оригинальная версия… – Мистер Уильямс тряхнул головой в молчаливом изумлении. – Услышать такое от тринадцатилетней девочки…

Таллис, раздраженная, выпрямила спину и отвернулась от него, хотя и не встала с камня.

– Не дразнись, – сухо сказала она.

– Извини. Но все равно я не согласен. История и мелодия, они приходят как кусок волшебства…

– Да. Я знаю.

– Но они принадлежат тебе. Ты можешь делать с ними все, что пожелаешь. Изменить их, как тебе понравится. Сделать их своими, личными.

– Сделать их нереальными. Если ты изменяешь историю, ты изменяешь жизнь.

– Я уверен, что не изменяешь.

– А я уверена, что изменяешь, – резко возразила она.

– То есть ты говоришь мне… – он попытался собраться с мыслями. – Ты говоришь мне, что если опять расскажешь эту историю и заменишь молодую женщину на молодого человека, то где-то в прошлом у этой молодой женщины внезапно вырастет борода?

Таллис рассмеялась.

– Не знаю, – сказала она, – но вполне возможно.

– Смешно.

– Но истории, они такие хрупкие. Как человеческие жизни. Достаточно неправильно сказанного слова, и они изменятся навсегда. Если ты услышал прелестную мелодию и изменил ее, новая мелодия, быть может, тоже прелестна, но первую ты потерял.

– Но если я не изменю первую, я потеряю вторую.

– Кто-то другой сможет обнаружить ее. И она родится.

– А что, первая не сможет?

– Да, – твердо сказала Таллис, хотя в душе немного смутилась. – Она уже пришла к тебе. Если ты ее отвергаешь, то теряешь навсегда.

– Ничто не может быть потеряно навсегда, – спокойно возразил мистер Уильямс. – Я знаю все, что знал когда-то; просто иногда я забываю, что знаю это.

Все это было известно, Таллис, но давно забыто. Нужна особая магия, чтобы все вспомнить.

– Мой дедушка говорил что-то похожее, – прошептала Таллис.

– Вот видишь. Мудрый человек…

– Но ты потерял свое детство, – сказала Таллис. – Оно никогда не вернется.

Мистер Уильямс встал и прошелся вокруг упавших камней, ногами раздвигая траву, чтобы увидеть знаки огама.

– Я в это не верю, – наконец сказал он. – Я хочу сказать в то, что оно потеряно. Да, иногда мне трудно вспомнить события детства. Конечно. Но ребенок еще живет во взрослом человеке, даже в таком старом, как я. – Он подмигнул Таллис. – Он всегда здесь, ходит и бегает в тенях более высоких и более молодых умов. И более мудрых.

– Ты его чувствуешь?

– Разумеется.

Таллис уставилась в небо, думая об одной из своих масок: Синисало, увидеть ребенка в земле. Она поражалась этой маске еще тогда, когда делала ее. Что за ребенка можно там увидеть?

Сейчас она начала понимать. Земля, она старая, но она помнит свою юность, и все еще можно увидеть ее невинность. Да: когда она вырастет, Синисало поможет ей увидеть тень ребенка, то есть тень ее самой.

День начал угасать, слишком быстро; на церкви Теневого Холма зазвонил колокол, призывая к вечерней молитве. Таллис вернулась домой, а мистер Уильямс отправился в особняк.

– Завтра я хочу услышать настоящую историю, – напоследок сказал он ей. – Ты мне пообещала. Не забудь!

Таллис с любовью посмотрела на большого человека. Завтра я сделаю больше. Я не только расскажу тебе историю, я покажу тебе место, в которое отправился Гарри. И ты поймешь. Я точно знаю, что поймешь.

На следующий день Таллис, верная своему молчаливому обещанию, привела мистера Уильямса в узкий проход между сараями. Он осторожно пробирался между зарослями крапивы и все время тревожно оглядывался, не понимая, куда они идут. Наконец они добрались до расчищенного места около окна теплицы, и он с облегчением уселся на землю среди ужасных идолов и странных символов, нарисованных цветным мелком.

– Ты сделала их всех? – спросил мистер Уильямс. Девочка кивнула, ее глаза сверкнули.

Они просидели около получаса. Мистер Уильямс слегка нервничал, и Таллис начала спрашивать себя, откроются ли ворота в зимний мир в присутствии кого-нибудь другого.

Но как только она решила прекратить ожидание, ее щеки коснулась снежинка, резко похолодало и пахнуло морозным воздухом.

– Сюда, – тихо сказала она, подобралась к темному стеклу и встала на колени.

И очень скоро она услышала ветер, воющий в Старом Запретном Месте. Там разыгралась настоящая буря, ледяной ветер обрушился на горную тропинку. Камни стучали, как если бы кто-то двигал их, полотно хлопало, наверно, полотно палаток, поставленных в этой части скрытого мира.

– Ты слышишь меня? – спросила она. Ледяные иглы впивались в кожу, она смахивала их, и они таяли между пальцами; мистер Уильямс глядел на нее нахмурясь. Она наклонилась поближе к щели между мирами, всматриваясь в серые вихри крутящегося снега. Лошадь заржала и попыталась сорваться с привязи, ее сбруя звякала. Женщина пела на незнакомом языке; кто-то размеренно бил по чему-то деревянному, как будто играл на барабане.

– Ты слышишь меня? – опять позвала Таллис.

Она вспомнила, как Гарри звал ее. Я потерял тебя, а сейчас я потерял все.

– Гарри? – крикнула она, заставив вздрогнуть мистера Уильямса. Но она понимала, что зря надеется и, скорее всего, никогда больше не услышит голос Гарри.

Кто-то подошел к дыре, через которую Таллис глядела в серую круговерть. Она увидела движение, почувствовала запах пота. Темная тень, которая уставилась на летний мир Таллис.

– Кто ты? – прошептала девочка.

Голос протараторил нечто невразумительное. Таллис сообразила, что это ребенок. Мгновением позже тень исчезла, летящий снег приглушил ее плач.

Таллис опять уселась прямо, потом повернулась и посмотрела на мистера Уильямса.

Тот настороженно взглянул на нее, потом перевел взгляд на теплицу:

– С кем ты говорила?

Таллис встревожилась:

– Ты слышал слова ребенка?

Мистер Уильямс нахмурился и покачал головой. Таллис указала на тающую щель:

– Но ты видишь? Ты видишь щель?

Он послушно посмотрел туда, куда указывал палец девочки, и признался, что видит только стекло. Таллис едва не запаниковала. Однако тогда, много лет назад, Кости почувствовал запах дыма. Значит, другие тоже могут ощущать Иноземье. Быть может, дело в том, что мистер Уильямс не уроженец этой местности. И кости Уильямсов, в отличие от Кости, не лежат под зеленым дерном?

На ее руку упала снежинка. Она протянула ее старику.

– Снег, – сказала она. Мистер Уильямс коснулся мокрого пятна пальцем и удивленно посмотрел на нее:

– Бог мой. Мне кажется, что я чувствую в воздухе зиму.

– Наконец-то! – обрадовалась Таллис. – Наконец-то ты почувствовал его… почувствовал другой мир. Там Гарри, он в ловушке. Однажды он позвал меня. Я собираюсь идти туда, помочь ему.

– Каким образом?

– Через Райхоупский лес. Он… ну, в нем есть что-то неестественное. Как только я найду дорогу в него, я смогу исследовать его.

Они вышли из прохода и медленно пошли к Ручью Охотника.

– Снежинки, – прошептал мистер Уильямс, и Таллис посмотрела на свою ладонь, все еще холодную от их тихого прикосновения.

– Из ужасного места, – сказала она, и старик посмотрел на нее.

– Ты все еще не знаешь тайное имя этого места?

– Да, не знаю, – призналась Таллис, – и, быть может, не узнаю никогда. Тайные имена очень трудно найти.

Они прошли через перелаз и шли по сверкающим лугам.

– И ты не знаешь даже обычное имя?

– И, быть может, не узнаю никогда, – повторила Таллис. – И обычные имена могут быть трудными. Мне нужно найти кого-то, кто был там или слышал имя.

– То есть, – сказал старик, – если я правильно понял, тебе осталось только найти твое личное имя для этого странного мира.

– Мое личное имя, – согласилась Таллис.

– Старое Запретное Место, – прошептал мистер Уильямс, и Таллис шикнула на него, заставив замолчать.

* * *

Он вспомнил, что нельзя называть это имя больше трех раз в день – приведет к несчастью! – а он уже использовал лимит во время разговора в проходе. И он никак не мог разобраться в «правилах имен». Некоторые вещи имели три имени, другие только два. Иногда личные имена Таллис совпадали с обычными, и их можно было повторять сколько угодно, а иногда они были очень личными и чуть ли не табуированными. И, с иронией подумал он, эти правила игры в имена не очень-то соблюдаются…

Конечно, он ничего не сказал вслух. Он не должен сомневаться в тайном мире, построенном ребенком.

Ребенком? Он внутренне улыбнулся и посмотрел на не по годам развитую девочку, очень худую, даже костистую, нескладную, так похожую на ребенка, но с лицом взрослого. И иногда с этого лица на него глядели глаза очень старой и мудрой женщины. Он видел в ней взрослую женщину так же легко, как и рыжие волосы на ее голове. А когда она рассказывала очередную историю, ее кожа бледнела, скулы заострялись, губы становились тонкими, и он с ужасом видел лицо трупа. Ужасное, пугающее зрелище, и сейчас он не сомневался, что через нее говорил кто-то другой.

Призрак? Ангел? Демон? И что на самом деле все это означает? Идя через поля вслед за Таллис, он вспоминал ее слова, сказанные только вчера: Кто-то рассказал мне эту историю… несколько мгновений назад.

Кто-то в ее сознании? Тихий голос в голове… ее собственный, конечно, некоторая форма подсознательной связи в границах ее детского черепа. И потрясающий эффект.

Да, в этой хорошенькой головке жила не только Таллис Китон.

Он стоял под жарящим солнцем, и ему сообщили, что он находится в пещере. Девочка, обрадованная его удивленным видом, рассказала, что она чувствует глубокую мокрую пещеру, ведущую к невидимому холму. Он ничего не смог ни сказать, ни сделать, и увидел разочарование в ее глазах. Она изо всех сил пыталась показать ему свой мир, но ничего не получалось. Возможно, дело в том, что он недостаточно близок к этой земле.

«Не пытайся так отчаянно, ребенок, – подумал он. – Я тебе верю, хотя бы из-за твоих историй».

Она создала собственный фантастический мир из ручьев, полей и холмов; из всего, что окружало ферму. И сейчас в ней говорил голос предков, населявших эти леса, ходивших через эти поля. И, судя по упавшим камням с огамом, на которых они сидели вчера, у этого места – долгая история. Люди жили здесь тысячи лет назад. Таллис – их потомок как духовный, так и по крови. Возможно, они говорят через нее.

Он шел, и его голову наполнила музыка. Образы прошлого, ощущение темного, чреватого грозой ландшафта, всадники в ночи, бурлящие реки… все они были музыкой, и он слышал, как голоса жалуются, ветер кричит, а собравшиеся в палатках люди поют. Странная, жуткая музыка, и он остро пожалел, что не захватил блокнот и не может набросать основные темы, связать звуки природы со звуками голосов.

Он спросил себя, не может ли он, создав собственную историю, приблизиться к видению странного мира, созданного воображением Таллис.

У каждого свой вход в эту страну. Свои ворота.

Эта земля помнит. Он идет по ней, а она шепчет ему, шепчет Таллис, но на разных языках, вызывая у них разные чувства.

Что-то здесь произошло…

Он не стал высказывать вслух свои мысли. Вскоре они подошли к дереву, которое Таллис называла Старый Друг. Когда-то его ствол расколола молния, образовав неудобное сиденье, которое он попытался занять.

– Тебе удобно сидеть? – спросила Таллис.

– Нет, – честно ответил он и обрадовался, когда девочка сказала:

– Хорошо. Тогда я начинаю.

И она начала рассказывать, используя самый старый зачин к сказке. Он немного помучил ее, вставляя глупые замечания и получая озорное удовольствие от ее растущего раздражения. Слабый ветерок, прилетевший из леса, заиграл на его коже. За спиной, в густом подлеске, установилось тяжелое, почти осязаемое молчание. Таллис стояла лицом к лесу, хотя и не сознавала этого, ругая своего слушателя за то, что тот не хотел всерьез воспринимать ее историю.

А потом это произошло.

Как если бы что-то прошло мимо него, что-то ужасное, заставившее его вздрогнуть. Поза Таллис изменилась, ее лицо вытянулось, стало костистым. Теперь уже он заставил себя замолчать и наклонился вперед, наблюдая за тем, что завладело ею.

Речь девочки изменилась. Он читал Мабиногион, наполовину забытые рассказы из остатков кельтских циклов. Он заметил, что она говорит языком этих историй, очень быстро; диалоги перетекали в диалоги; она использовала формальные неуклюжие конструкции и архаический стиль; очень похоже на современных писателей, которые пытаются вызвать чувство прошлого, используя инверсии и взъерошенные прилагательные.

«Но в ней есть сила, – подумал он. – Клянусь небесами, в ней есть сила!» Он сидел завороженный, ее слова творили мир в его сознании.

Мир, в котором король решил похоронить себя в собственном замке, наполнив комнаты землей, и воздвигнуть над руинами погребальный холм.

Мир, в котором королева при помощи магии охотится за мертвым мужем в Иноземье и даже во всех Иноземьях, во всех реальностях смерти, в которые только может убежать дух ее мужа: на Сверкающей Равнине, в Многоцветной Земле и на Островах Юности.

Мир, в котором три брата борются за власть, важно вышагивая друг перед другом. Самого младшего зовут Скатах, то самое имя, которое Таллис дала призраку с Луга Камней Трактли. Лишенный права на один из замков королевства, Скатах добровольно отправляется в Иноземье, в Старое Запретное Место, где находит крепость, сделанную из некой магической субстанции, камня, который не камень. Он занимается делами, волновавшими умы обыкновенных людей в древности: скачет на лошади и охотится, живой человек в царстве смерти. Он спрятался и от смерти и от жизни в безымянном месте, где нет ни тепла, ни любви. Мертвое место, тюрьма, скрытая от глаз двух миров – настоящего и потустороннего.

И он хотел вернуться домой.

И сестра любила его…

И безумные вещи выбегали через трещины его безумного рассудка.

Слушатель испытывал странные чувства. Он был знаком со всеми составными частями, и тем не менее история оказалась незнакомой. Она не походила ни на одну историю, которую он слышал, возможно, из-за способа и природы представления. В основе ее лежала сказка, но Таллис вложила в нее столько себя, столько необычного, что это сделало путешествие чем-то совсем другим. Целые годы, целые цепочки событий остались скрыты за таинственными словами девочки: Прошло много лет. Лет без видений.

Мистер Уильямс уже достаточно хорошо знал ребенка и понимал, что она ждет, когда видения придут, заполнят щель… и покажут ей, где скрывается Гарри и как она может найти его.

А потом она оборвала рассказ. Как будто ставни закрылись, оборвав поток слов, и не по ее желанию. Так что она соврала, ответив «нет» на вопрос мистера Уильямса о том, закончен ли рассказ.

Таллис потребовалось несколько секунд, чтобы прийти в себя после потока ярких образов, прошедших через ее сознание, запахов и звуков, жара огня. Она все еще видела огонь, пылающий в холле великого замка. Он яростно горел перед ее мысленным взором: огромное пламя, поднимавшееся над пиршественными столами и холодным полом. Она все еще видела яркий свет и темные тени, образованные им, и бледные злые лица юношей, стоявших перед ней. Их опозорили, посадили на огненную сторону стола; их волосы горели как начищенная медь, одежды сверкали красками, но лица были мертвенно-бледными.

Она точно знала, что все произошло именно так – слишком ярким был образ. Она сама испугалась, когда подошла так близко к настоящим событиям жизни Скатаха. И Скатах тоже пугал ее, потому что выглядел намного жестче, чем в видении на лугу. Ужасные шрамы на лице, длинные мягкие волосы, твердые кулаки с царапинами и зажившими ранами.

Он выглядел самым злым из всех трех братьев, и каждый раз, отрезая кусок мяса, он, казалось, вонзал нож в сердце отца – и в сердце Таллис, которая сидела рядом с отцом и глядела на рассерженных сыновей.

Кто она в этой истории? Почему Скатах так жестко смотрит на нее?

По другую сторону от нее сидела королева. От нее пахло мокрым бельем и сладкими духами. Ее руки, как птицы, порхали над столом, длинные белые пальцы, как клюв, подхватывали то хлеб, то сыр. И от нее шел еще один запах, ужасный – запах смерти. Живая телом, она слишком близко подошла к Сверкающей Равнине, на которой ее кричащая тень будет охотиться за жестоким королем.

Но самым живым и тревожащим оказалось место, лежащее за узкой тесниной, место, которое преследовало Таллис. Рассказывая историю, она едва не упала: у нее закружилась голова, когда она посмотрела вниз с огромной высоты. Ветер хватал ее и угрожал сбросить в горлышко ущелья. Река внизу казалась серебряной нитью, но Таллис знала, что на самом деле это бешеный поток, который ревет и мчится среди камней. И она не понимала, как Скатаху удалось пересечь ущелье. Она видела туманы Старого Запретного Места и его ледяной край; лес, покрывший страну; корни деревьев, похожие на гигантские когти, и огромный удушающий плащ смерти и запустения. Из его спутанного клубка поднимались серые руины древнего замка…

Она не хотела видеть все это. Не хотела, но видела. Она чувствовала, как ее язык говорит, чувствовала силу рассказа, но чувствовала и то, что кто-то дотянулся до нее и рассказывает историю мистеру Уильямсу. Или ей? И она оборвала рассказ, на мгновение удивившись самой себе. Однако мысленно она все еще видела Скатаха, освещенного лунным светом. И странная мысль: Он взял имя дерева.

Совсем не подходящая мысль для истории, которую она рассказала мистеру Уильямсу.

Призрак оставил Таллис, и она почувствовала, как если бы громадная тяжесть свалилась с ее плеч. Она почти полетела. Мистер Уильямс стал спрашивать, и она отвечала ему, нетерпеливо и печально – она знала, что он скоро уедет.

Наконец они пошли обратно к дороге на Теневой Холм, уходя от Безымянного Поля, закрывавшего ей дорогу в Райхоупский лес.

– Ты действительно должен уехать?

– Да. Извини. Я должен писать музыку. И у меня осталось не так много времени. Я болен старостью[49].

– Мне будет не хватать тебя, – сказала Таллис.

– И мне, – ответил он. – Но я приеду на следующий год, если смогу. В то же самое место и в тот же самый день. Обещаю.

– Ты пообещал, – напомнила она ему его собственные слова. – А обещание – это долг, который надо платить.

– Да, так оно и есть.

Он вышел на проезжую дорогу и пошел к деревне, где, без всяких сомнений, его ждала машина.

– Напиши хорошие песни, – крикнула ему вслед Таллис.

– Обязательно! А ты приготовь несколько хороших историй.

– Обязательно.

– Да, кстати, – крикнул он ей.

– Что?

– То поле рядом с лесом. Мне кажется, что я знаю его имя. Поле Найди Меня Опять. Попробуй его. Тогда ты сможешь ходить на поляну без страха.

Он ушел, но Таллис этого даже не заметила. Она глядела на далекий лес, в ее широко раскрытых глазах застыло изумление и возбуждение.

Поле Найди Меня Опять.

Зоны Призраков

I

Этим вечером она сделала Куклу Найди Меня Опять. Она использовала кусок боярышника, оставшийся после изготовления самой первой куклы. Имя заставило ее задуматься о возвращении к первым друзьям или первым видениям. Она похоронит куклу на Поле Найди Меня Опять, ближе к Ручью Охотника.

Ночью она прокралась в проход между сараями, надела маску Пустотницы и встала на колени. И немедленно почувствовала Старое Запретное Место. Без всякой тревоги она смотрела, как открывается дорога между мирами, и вот тонкая полоса протянулась от земли к точке над ее головой. За щелью кружился снег, порыв ледяного ветра коснулся ее волос. Ребенок плакал, лошадь ржала, женщина громко жаловалась. Иногда начинал бить барабан, его странное послание становилось все более угрожающим.

Таллис запела, подражая жалобам женщины, и сразу почувствовала силу музыки и устрашающее действие, которое ее голос произвел на это замерзшее место. Теперь она знала, что рано или поздно попадет на этот далекий склон горы. Должна попасть. Это место ей снилось. Она рассказывала о нем. Там странствовал ее брат. Возможно, там она найдет забытую песню мистера Уильямса. Это то самое место, где жизнь заканчивается и можно найти потерянные вещи. Да, обычные люди забыли о нем, но Таллис Китон – не обычный человек. Для нее думать об этом месте было так же естественно, как раньше о том, как бы избавиться от ежевечернего бремени вишневого напитка. Как было приятно просто знать о нем. Она знала, конечно, что создатели масок совсем близко, но знала и то, что их работа закончена… Как-то раз, очень давно, Кости сказал ей: кто-то показал тебе, как делать кукол. И сегодня, когда мистер Уильямс спрашивал ее об историях, которые она рассказывала, он тоже сказал: кто-то должен был нашептать тебе эти истории, кто-то живой и неживой.

– Что вы хотите от меня? – прошептала она духам Старого Запретного Места. – Что я могу сделать? Я даже не смогла спасти Скатаха. Я все сделала неправильно. Я пыталась спасти его от вас. Из-за меня он едва не лишился достойных похорон. Для чего я вам нужна?

Она прошептала слова и мысленно увидела Скатаха таким, каким он был в замке: юноша с жестким, покрытым шрамами лицом, вонзающий нож в деревянное блюдо перед собой; каждый удар – вспышка гнева; взгляд рвет на куски отца, которого он ненавидит, и Таллис… Таллис сидит рядом с королем… Таллис сидит за высоким столом замка… Кто же она? Какую роль она в нем играет? Кто рассказывает Таллис историю о короле и Старом Запретном Месте, кого она не может увидеть?

– Мистер Уильямс ошибся, – вслух сказала она. – Все рассказы мои, они принадлежат мне. Но их мне передал кто-то. По наследству. Кто-то владел ими, раньше. И мне не нужно пытаться портить и изменять их. Они мои только частично и, в любом случае, ненадолго. Но кто же я? Кто?

Сидит около короля… рядом с королевой… Глядит на трех рассерженных братьев… Глядит на огонь…

– Я дочь! Должна быть. Дочь короля. Дочь королевы. Тогда почему я чувствую себя такой старой? И такой равнодушной?

Она вспомнила, как мистер Уильямс дразнил ее, когда она пыталась начать рассказывать историю:

Но по меньшей мере мы знаем, что сестра есть… братья любили ее разными путями… у нее есть своя отдельная история… любили ее разными путями.

* * *

Ворота в зимний мир давно растаяли. На грязном стекле теплицы замерцал тусклый свет, и Таллис сообразила, что начался новый день. Отовсюду доносились звуки суетливой деятельности. Как если бы она проснулась. Звуки рассвета вторглись в ее сознание, и ей опять стало холодно.

Она подобрала новую куклу и пошла в сад, рисуя ногами узоры на росистой траве. Через огород крался пес, вынюхивая следы ночных посетителей. Вдали кричали грачи, беспокойно хлопая крыльями на своих высоких насестах.

Но был и еще один звук, заставивший ее сердце забиться быстрее. Низкий звериный рев, но очень загадочный. Она подбежала к воротам и поглядела вдаль. Плотный туман висел над ручьем, бегущим у подножия холма. Но она внимательно смотрела и, опять услышав рев, уловила, как там движется высокое животное.

Его рога проткнули туман и задвигались, чем-то похожие на твердые пальцы.

Внезапно зверь появился полностью. Он бежал по дальней стороне ручья и, дав ей на мгновение увидеть свое широкое тело, опять исчез среди дубов и вязов живой изгороди, ограждавшей Луг Печальной Песни.

– Подожди меня! – крикнула она и перемахнула через ворота. Пес, громко лая, помчался за ней. Но он не сумел перепрыгнуть ворота и к тому времени, когда Таллис добралась до перелаза, опять замолчал. Девочка вошла в окутанный туманом ручей, перешла его по камням брода и пошла по следу оленя, который вел вдоль живой изгороди.

Через несколько минут, запыхавшись, она оказалась у Ручья Охотника.

Без всяких церемоний, но очень осторожно, она сделала четыре шага в Поле Найди Меня Опять. Из далекого леса на нее кто-то смотрел, но когда она поглядела туда, то не увидела никого и даже не смогла догадаться, где он прячется. Тем не менее она не сомневалась, что это Сломанный Парень. Он ждал ее все эти годы. Думали, что он мертв, убит браконьерами, и, возможно, он действительно пострадал от них. Но Сломанный Парень был чем-то большим, чем старое мясо на старых костях.

И он нуждался в Таллис!

Она низко наклонилась, разбила твердый, обожженный солнцем дерн и стала засовывать куклу из боярышника в глиняную землю под ним. Когда голова оказалась ниже травы, она закрыла рану пальцами, плюнула и положила на нее руку.

– Теперь я знаю тебя, – громко сказала она. – Я знаю твое имя. Ты не сможешь поймать меня в ловушку.

Спустя несколько минут она оказалась на разбитой дороге, ведущей к старому дому. Какое-то время она стояла в высокой траве, слушая звуки движения в густом лесу. Потом подошла к изгороди с выцветшей надписью и быстро перебралась через провисшую проволоку. И в то же мгновение увидела желтый свет на поляне у разрушенного дома.

Она осторожно прошла по дорожке и оказалась – во второй раз в своей жизни – в саду захваченной лесом фермы. И поразилась тому, что увидела.

Кто-то повалил большой черный тотем, расколов его по всей длине, и сейчас по его пустой сердцевине ползала масса жуков; трава облепила его со всех сторон. Злобная улыбка тотема превратилась в смертельный оскал. С деревьев вокруг поляны свисали куски шкур оленей, лис и кроликов. Глубокая яма в середине, несколько лет назад сухая и мертвая, сейчас дымилась. Таллис осторожно подошла к ней, поглядывая на деревья с висевшими на них гниющими остатками шкур.

Яма оказалась наполненной обгорелыми костями. Она ударила ногой по остаткам костра, и в воздухе поплыл пепел, освещенный танцующим светом.

Она громко и нервно позвала, кого-нибудь. Тяжелые стволы дубов поглотили ее слова, заглушили звук и ответили только птичьими трелями. Таллис прошлась по маленькому саду, осмотрев все: здесь остатки проволочной изгороди, там несколько деревянных планок, пронзенных корнями, возможно, остатки конуры или курятника.

Вздрогнув, она внезапно увидела кишащий насекомыми труп овцы; его бросили в подлеске. Казалось, что окровавленное лицо, с которого содрали мясо, смотрит на нее. Она услышала и жужжание мух; наклонившись поближе, она почувствовала запах разложения.

Кто здесь был?

Усевшись на корточки у еще теплого пепла, она подобрала несколько кусочков костей. Маленькие, от маленького животного… кролик или маленькая свинья. Она обхватила их пальцами, но никакой образ не возник в сознании, и она усмехнулась про себя, вспомнив собственную историю о Лесе Кости.

– Увы, нет таланта к пророчеству, – пробормотала она вслух.

Она собрала еще несколько костей и положила их в карман. Она поискала отпечатки ног, но нашла только следы лошадей. Через сухой папоротник и крапиву они уходили в чащу леса.

И тут она вспомнила юношу в шкуре оленя, на коже которого играло солнце, его плавную, как у зверя, походку, его охоту у реки, такую быструю, такую дикую…

– Так вот где ты прячешься…

Что, если он видит ее? И где он? Она медленно огляделась, но не почувствовала опасность.

В любом случае у нее другая цель. Она прошла сквозь строй молодых деревьев, росших прямо у дома, и толкнула разбитые ставни французского окна кабинета, образовав щель, в которую смогла протиснуться. В комнате оказалось достаточно светло, из-за дыр в крыше.

Повсюду лежали книги, разорванные и гниющие. Таллис прошла между ними, ногой отбрасывая их в сторону, и подошла к главной диковинке, огромному дубу, взломавшему пол и раздваивавшемуся уже в кабинете; обвитый плющом двойной ствол пробил раскрошившийся потолок и торчал наружу.

Некоторые из витрин сохранили свои стекла, но они были перевернуты, и их содержимое раскидано по полу. Таллис пробралась через груду разбитой посуды, касаясь осколков и аккуратно отводя их в стороны – на свет появлялись металлические лезвия, сделанные из кремня артефакты и странные костяные статуэтки.

Но она пришла сюда не ради сувениров. Обогнув центральное дерево, она подошла к затянутому плющом столу, который видела во время предыдущего визита.

Начав счищать плющ с выдвижных ящиков, она сообразила, что кто-то опередил ее: плющ был сорван и лежал на столе, как травяная скатерть. Верхний ящик легко вышел, но в нем оказалась мокрая гниющая масса, отвратительно пахнувшая: листы бумаги и конверты, слипшиеся в одно желтое месиво; фотографии и тетради; Библия и словарь; пара шерстяных перчаток и кипящая масса личинок.

Таллис закрыла ящик и перевела дыхание, сморщив нос от ужасного запаха. Но во втором ящике она нашла то, что искала: дневник. Она знала, что он должен находиться здесь: дедушка упоминал о нем в своем письме и ей приснился старик, сидевший за столом и писавший в нем – тот самый человек, который изучал мифаго Райхоупского леса.

Дневник тоже промок и заплесневел, несмотря на толстый кожаный переплет и водонепроницаемый чехол. Слишком много воды лилось через потолок из дыры над столом, и она просочилась на драгоценные страницы.

И опять… кто-то уже читал дневник. Когда она положила дневник на стол, он открылся ближе к концу и между страницами лежал зеленый лист. Она стала осторожно переворачивать страницы и разбирать слова, хотя во многих местах чернила выцвели, а оранжевая плесень съела бумагу. Наконец она оказалась на странице, где точный округлый почерк можно было легко разобрать. Наклонившись вперед, она начала читать:

…Образы мифаго появляются только в моем периферийном зрении. Почему никогда не в прямом? В конце концов, все эти несуществующие образы – просто отражения. Однако образ Гуда слегка отличается от них – скорее коричневый, чем зеленый, и лицо менее дружественное, более призрачное и вытянутое…

Таллис ничего не поняла. Гуд? Робин Гуд? Она осторожно перевернула переднюю обложку, ее руки тряслись. Она пыталась не повредить то, что осталось от книги после многих лет дождей и гниения. На фронтисписе были написаны какие-то слова, и она с трудом сумела разобрать их:

Джордж Хаксли. Отчет наблюдений за лесными явлениями, 1923–1945.

Какую-то минуту Таллис молча глядела на надпись, потом вернулась в середину журнала:

…Мифаго растут от силы ненависти и страха и образуются в природных лесах, из которых они выходят – например Артур или Артурианская форма, медведеподобный человек, харизматический лидер; или остаются в природном ландшафте, являя собой скрытое сосредоточение надежды – форма Робин Гуд, возможно Хервард, и, конечно, героическая форма, которую я называю Сучковик, нападавшая на римлян по всей стране… Уинн-Джонс предлагает вернуться в лес и призвать Сучковика, возможно, на выгнутую поляну, где он попадет в сильный дубовый вихрь и постепенно растает. Однако такая экспедиция в глубь леса займет не меньше недели, а Дженнифер и так очень огорчена моим поведением…

Таллис продолжала листать книгу, пока не дошла до страницы, отмеченной зеленым листом. Буквы расплылись, чернила выцвели, и почти всегда слова казались бессмысленными. Но тут ей в глаза бросился один понятный абзац:

…Придя в себя, он повторил фразу «запретные места», как если бы это была ужасная тайна и жизненно необходимое сообщение. Позже я узнал: на этот раз он проник в лес глубже, чем…

После этого места, ужасающе напоминающего письмо дедушки, слова стали совсем неразборчивыми. Она какое-то время глядела на страницу и наконец решилась. Придется попросить помощи у отца. Так что она опять завернула дневник в водонепроницаемый чехол, сунула его под мышку и закрыла ящик. Она чувствовала себя так, как если бы потревожила мертвого, но знала, что принесет документ обратно.

Она повернулась к французскому окну, собираясь вернуться домой, но тут снаружи кто-то зашелестел в подлеске. Она вздрогнула, но сразу же подумала: «Сломанный Парень!»

Таллис быстро подбежала к окну и начала открывать его, надеясь увидеть оленя, ждущего ее на поляне… но застыла, а потом быстро шагнула назад: через молодые дубки к ней шел очень высокий и странно выглядящий человек. Он был полностью замотан в меха, капюшон на голове, тяжелые сапоги. Черно-серебряный мех блестел от воды, на ногах и руках кожаные браслеты. Талию стягивал кожаный пояс, с которого свешивались осколки белых костей и камней и высохшие трупы крошечных птиц, все еще в темных перьях. Лицо, глядевшее из-под капюшона на дом, казалось очень темным, но Таллис сперва не поняла: это из-за бороды или от грязи.

Мгновением позже, когда Таллис уже спряталась за V-образным стволом дуба, фигура мужчины заслонила французское окно. Он был так высок, что ему пришлось нагнуться, чтобы войти в кабинет. Странно, но в этот жаркий летний день от него пахло снегом и водой. Таллис с бьющимся сердцем скорчилась за холодным твердым деревом, прижав дневник Хаксли к груди. Человек осторожно пошел через мусор, отбрасывая с дороги обломки дерева и стекла. Таллис все время маневрировала, удерживая дерево между незнакомцем и собой.

Он дышал медленно и что-то шептал себе, хотя слова скорее походили на рык.

Где-то в доме послышался треск сломавшегося дерева. Женский голос крикнул что-то неразборчивое. Человек в кабинете прокричал в ответ. Таллис рискнула выглянуть из-за дуба и увидела, что он откинул капюшон и дергает дверь, ведущую из кабинета в холл. Его связанные в пучок волосы оказались густыми и черными; на каждый висок падали две тонкие косички. Похоже, их покрывал слой жира. Над каждой косой была нарисована двойная красная полоса. На вплетенной в пучок кожаной ленте висел череп черного дрозда, желтый клюв утыкался в густые волосы на затылке.

Дверь разлетелась, уступив его усилиям, и мужчина вышел из комнаты. Таллис мгновенно выскочила наружу, упрямо не отпуская тяжелый дневник. Немедленно за ее спиной раздался крик, и одетая в меха фигура с грохотом стала пробиваться через кабинет. Таллис закричала и захлопнула французское окно. Пробежав мимо дубков, она добралась до тропинки, ведущей к спасению. И остановилась, что-то уловив уголком глаза.

Из подлеска на нее смотрел мальчик. Ростом почти с нее, в таких же черно-серебряных мехах, как и мужчина. И волосы тоже были связаны в остроконечный пучок на голове, но короткий. Голову окружала белая повязка, с которой свисало несколько крошечных звериных лап. Щеки выкрашены в зеленое и белое. Он глядел на нее широко раскрытыми, черными, как смоль, глазами. Таллис заметила, что в руке он держал маленькую деревянную фигурку.

Больше она ничего не разглядела, потому что мальчик закричал изо всех сил, указывая на нее. Всего одно слово, как поняла Таллис, улепетывавшая от лесного человека, гнавшегося за ней:

– Райятук! Райятук!

Она летела через темный лес, меняя направление; ей все время казалось, что мужчина вот-вот схватит ее, но, оглядываясь, она не видела никого. Тем не менее она слышала, как высокая фигура из кабинета ворчит, сражаясь с колючками, вцепившимися в него. Наконец Таллис вырвалась на белый свет и перебралась через проволочную изгородь.

Оказавшись снаружи, она быстро огляделась и пошла через высокую траву, подальше от деревьев. Ветер шевелил проволоку, шуршали листья. В лесной полумгле медленно возникло мужское лицо, обрамленное зелеными листьями. Оно уставилось на нее и нахмурилось. Таллис остановилась, спрашивая себя, рискнет ли мужчина выйти из леса и погнаться за ней. Через какое-то время лицо исчезло.

Оно было без бороды и не раскрашено.

И всю дорогу до дома ее не отпускало ужасное чувство, что кто-то невидимый идет за ней, скрываясь за кустами.

Весь полдень она читала и только к вечеру начала находить какой-то смысл в расползающихся строчках, хотя и не понимала большую часть того, что смогла разобрать. Наконец глаза заслезились от усилий разобрать текст. Она закрыла книгу и спустилась вниз. Отец сидел в гостиной, работая за круглым столом; между пальцами дымилась сигарета. Увидев, как Таллис тихо вошла в комнату, он потушил окурок в стеклянной пепельнице.

Из музыкальной комнаты слышались звуки гамм, уже час разыгрываемых Маргарет Китон. Таллис положила дневник на стол, гаммы сменились сонатой, и девочка облегченно вздохнула, радуясь знакомой игре матери.

Отец вдохнул воздух и внимательно оглядел мокрую книгу.

– Что это такое? Ужасно пахнет. И где ты ее откопала?

– В Райхоупском лесу, – ответила Таллис. Отец посмотрел на нее, слегка раздраженно. Он только что вымылся – сегодня вечером Китоны шли в гости – и от него слабо пахло лосьоном после бритья.

– Еще фантазии? – пробормотал он, закрывая гроссбух, над которым работал.

– Нет, – спокойно ответила Таллис. – Это лежало в столе разрушенного дома на краю леса. Оук Лоджа. Я ходила туда, чтобы исследовать.

Отец какое-то время глядел на нее, потом улыбнулся:

– Видела призраков? Или следы Гарри?

Таллис покачала головой:

– Никаких призраков. И Гарри. Но я видела мифаго.

– Мифаго? – Короткое молчание. – Одно из бессмысленных слов твоего деда. Что это такое?

Таллис поднесла дневник туда, где сидел отец. Она открыла одну из страниц, до которой вода не добралась и где почерк Хаксли было разобрать легче, чем в других, более неистовых записях.

– Я пыталась прочитать текст, – сказала она, – но мало что поняла. Хотя почерк понятный…

Китон взглянул на слова и тихо прочел:

«Я открыл два мифопоэтических потока энергии, текущих в коре головного мозга – мифаго-форма из правого полушария, реальность из левого. Но где зона предмифаго? У-Дж верит, что в стволе головного мозга, самой примитивной части нейромифогенетической структуры. Однако, когда он инициирует мифогенезис в лесу, мы регистрируем активность и в мозжечке. Увы, у нас слишком грубое оборудование, быть может, мы измеряем психическую энергию неправильно…» Полная чушь. Не имеет никакого смысла. Звучит научно, но на самом деле абсолютная абракадабра. – Он перевернул страницу. – «Вновь появилась форма Гуд, очень агрессивная. Этот конкретный Робин вовсе не веселый парень, а какой-то доисторический лесной демон…»

Он задумался и посмотрел на дочь:

– Робин Гуд? Тот самый Робин Гуд?

Таллис энергично кивнула:

– И Зеленый Джек. И Артур. И благородный рыцарь сэр Галахад. И Сучковик…

– Сучковик? Ради небес, это кто еще такой?

– Не знаю. Но тоже герой вроде бы. Еще до римлян. Там есть и героини, некоторые очень странные. И все в лесу…

Джеймс Китон опять глубоко задумался, пытаясь понять.

– Что ты такое говоришь? Эти люди все еще живут в лесу? Чушь собачья.

– Они там! Папочка, я видела некоторых из них. Женщины в масках. Дедушка тоже знал о них. Иногда они выходят из леса и шепчут мне.

– Шепчут тебе? Что именно?

Из музыкальной комнаты послышались неистовые аккорды. Таллис посмотрела на разделявшую их стену и повернулась к отцу:

– Как делать всякие вещи. Куклы, маски, все такое. Их имена. Как рассказывать истории… как видеть вещи… и о пустых путях…

Китон тряхнул головой. Он потянулся за новой сигаретой, но только покрутил ее в пальцах и не зажег.

– Ты совсем сбила меня с толку. Это одна из твоих игр, верно? Одна из фантазий?

Таллис разозлилась. Она откинула назад волосы и холодно посмотрела на отца:

– Я так и знала. Ты всегда отвечаешь так на все…

– Остановись, – предупредил он ее, махнув пальцем. – Вспомни, кто в доме главный…

Таллис, не испугавшись, попробовала опять:

– Я видела их. Много раз. И олень. Мой Сломанный Парень. Все знают, что он должен был умереть много лет назад. Но он все еще здесь…

– Я никогда не видел его.

– Нет, видел! Когда я родилась. И его видели у леса, когда ты был еще мальчиком. Все об этом знают. Он – легенда. И реальность, но он вышел отсюда! – Таллис постучала пальцем по лбу. – И отсюда… – Она стукнула пальцем по лбу отца. – Все это написано в книге.

Китон коснулся открытой страницы, аккуратно взял ее пальцами и медленно перевернул. Долгое время он молчал, только крутил пальцами сигарету. Наконец она сломалась, и он бросил ее. Похоже, он разрывался между двумя противоположными точками зрения. Быть может, его дочь слегка поехала мозгами, но вот перед ним дневник ученого, и там написано нечто еще более странное, чем видения дочери…

И да, он своими глазами видел Сломанного Парня и не может отрицать, что в олене есть что-то странное.

Наклонившись вперед, он перелистнул мокрую страницу книги.

– Мифогенетические зоны, – прочитал он и пробежал глазами страницу; потом заговорил, недоверчивым, скептическим голосом, произнося слова так, как если бы хотел сказать: это поразительно, просто невероятно. – Дубовые вихри! Дубо-ясенные зоны… ретикулярная формация ствола мозга… вихри предмифаго… лей-матрицы, боже мой! Основные формы видений…

Он захлопнул книгу.

– Что это все значит? – Он мрачно посмотрел на Таллис, но скорее растерянно, чем зло. – Что это все значит? Это все чушь…

– …собачья! – язвительно закончила она за него, зная все его любимые выражения. – Но это не чушь. Ты видишь сны. Все видят. И здесь сны становятся реальностью. И герои и героини из книг сказок, и все те волнующие вещи, которые мы помним с детства…

– Вы только послушайте эту девицу! Как она говорит! Как одержимая…

– Все эти вещи становятся реальными в Райхоупском лесу, – продолжала Таллис, не обращая внимания на его удивление. – Это место снов…

Потом она вздохнула и тряхнула рыжей головой:

– Дедушка понимал это лучше меня. Он говорил с человеком, который написал этот дневник. И он написал мне об этом в книге сказок.

– Я читал письмо, – пробормотал Китон. – Чепуха. Глупость. Старик совсем спрыгнул с ума. – И с грустью добавил: – Умирающий старик.

Таллис скривилась и укусила губу.

– Я знаю, что он умирал, но он не потерял рассудок. Хотя и понимал не все. Как и ты. Как и я. Но в письме он сказал кое-что, что я начала понимать только сейчас. А в этом дневнике… – она быстро перелистнула книгу к отмеченной листом странице, где чернила почти не сохранились, – вот эта страница очень важна, но я не могу ее прочесть. Я думала… я думала, ты сможешь прочитать ее мне. Видишь? Вот здесь, где он пишет «Запретные места…». Эту фразу я могу прочитать, а дальше нет.

Отец долго глядел на расплывшуюся страницу, покусывая нижнюю губу, потом потер морщинистый лоб, вздохнул, наклонился ближе и вгляделся в текст. Наконец он выпрямился.

– Да, – сказал он. – Я могу понять их. Слова, во всяком случае.

«У-Дж вернулся из леса. Его не было четыре дня. Он очень возбужден и очень болен: переохлаждение, и еще отморозил два пальца. Он был не в нашей холодной осенней Англии, нет, он побывал в зимней стране. Потребовалось два часа, чтобы он «оттаял»; его пальцы я перевязал. Он пил суп так, словно завтра его не будет. Придя в себя, он повторил фразу «запретные места», как если бы это была ужасная тайна и жизненно необходимое сообщение.

Позже я узнал: на этот раз он проник в лес глубже, чем любой из нас. И провел в лесу две недели по его счету; пугающая мысль. Похоже, однако, релятивистский эффект ограничен некоторыми лесными зонами. Могут быть и другие, где время для человеческого организма замедляется, традиционное время мира фей, когда путешественник возвращается после путешествия длиной в год и обнаруживает, что прошли сотни лет.

У-Дж говорит, что у него есть доказательства этого эффекта, однако больше всего его заинтересовало то, что он назвал «зонами призраков», и я должен записать его слова, хотя он говорит сбивчиво и непонятно.

Он пришел к мысли, что мифогенетический эффект создает не только загадочные фигуры из сказок и легенд, но и запретные места мифического прошлого. На первый взгляд в этом нет ничего нового. Легендарные кланы и армии – такие как древние шамига, стерегущие броды, – тоже связаны с местами. Разрушенные замки и земляные валы тоже могут принадлежать к этой категории. Но У-Дж видел мельком такие места – «зоны призраков», – в которых архетипичный ландшафт создан исконной энергией унаследованного подсознания, затерянного в нижних долях мозга. Он нашел мифаго, которого назвал «завывающий человек», или оолеринг, на местном языке: тот всегда пел, прежде чем выйти из леса в зону призраков, которая создавалась – или становилась видимой – после его песни.

Зона призраков – логический архетип, логически сгенерированный сознанием. Он может принадлежать самому желаемому или самому ужасному миру, быть начальным или конечным местом, местом жизни до рождения или жизни после смерти; местом, где нет никаких трудностей, или местом, где жизнь постоянно подвергается испытанию и переходит из одного состояния в другое. Такие миры вполне могут появляться в сердце леса. Доказательства этого можно найти в мифических руинах, которыми изобилуют внешние зоны леса.

У-Дж смотрит на «завывающего человека» как на стража пути в такой мир. Это шаман, довольно ясно. Его атрибуты: лицо раскрашено белым, хотя глаза и рот испещрены красным; тело закутано в рваные полоски невыделанных звериных шкур, некоторые полоски почернели от возраста, а остальные свежие и кровавые; ожерелье из отрубленных птичьих голов с длинными клювами, впереди цапли, аисты и журавли, сзади маленькие разноцветные птицы; он свистит и щебечет, имитируя птичье пение, и танцует как болотная птица, делая вид, что клюет воду и грязь под ней.

У-Дж пытается связать это с мифом о птицах, как о посланцах смерти и носителях предзнаменований. (Птица видит все края земли, и шаман – птица в образе человека – имитирует ее острое зрение, надевая атрибуты полета). Но «завывающий человек», чья функция – вход на небеса (или в ад), не простой шаман. Похоже, он способен создать ворота в этот мир. Зона призраков, вход в которую засвидетельствовал У-Дж, – зимний мир, и ледяной ветер дул оттуда три дня, пока «завывающий человек» сидел перед ним. Даже он является нежелательным посетителем, даже ему почти запрещен вход туда. Именно так пострадал У-Дж, хотя шаман, похоже, остался цел и невредим. Через три дня он встал, вошел в зону призраков и захлопнул за собой пространство».

Закончив читать, Джеймс Китон оторвал глаза от смазанного текста и увидел, что его дочка стоит у окна и смотрит на него через грубо выдолбленные глаза красно-белой маски.

– Завывающий человек? – недоуменно сказал он. – Зоны призраков? Шамига? Ты понимаешь, что это все значит?

Таллис опустила маску. Ее темные глаза сверкали, бледная кожа дрожала. Она глядела на отца и в то же самое время через него.

– Пустотники… – прошептала она. – Оолеринг и пустотник – это одно и то же. Стражи. Создатели пути. Создатели миров призраков. История становится яснее…

Китон растерялся.

– История? Какая история? – Он встал, поправил подтяжки и зашагал по гостиной. В воздухе все еще сильно пахло гниющим деревом и землей.

– История Старого Запретного Места. Путешествие в Старое Запретное Место. Зона призраков Гарри. Так близко и так далеко… – Внезапно она возбудилась. – Это именно то, что Гарри сказал мне. Помнишь?

– Нет. Напомни.

– Он сказал, что идет в очень странное место. Некоторым образом очень близкое. Он постарается поддерживать связь. – Таллис подошла к отцу и взяла его руку маленькими холодными пальчиками. – Он пошел в лес. А потом еще дальше. Он вошел в зону призраков, через пустой путь. Мне казалось, что это только видения, но нет, это ворота. Он здесь, папочка. Где-то очень близко, вокруг нас. Быть может, прямо сейчас он пытается вернуться домой. Он может быть в этой самой комнате, но для него… для него эта комната – что-то другое: лес, пещера, замок. Неведомый край.

Она опять надела маску. На Китона поглядело мрачное лицо из прошлого. Из-за дерева донесся шепот Таллис:

– Но он в плохой части Иноземья. Сейчас я в этом уверена. В аду. Вот почему он позвал меня. Он заблудился в аду и хочет, чтобы я пришла к нему. – Она опустила маску и сказала со смущенным видом: – Я открыла трое ворот. Три раза я открывала пустой путь. Но я могла только видеть, слышать и чувствовать запахи… нет… на Лугу Камней Трактли я бросала камни в другой мир. Но я не знаю, как путешествовать. Я не могу открыть пространство и закрыть его за собой, как завывающий человек.

Отец встревоженно посмотрел на нее:

– Ты же не собираешься идти туда, верно? В ад? Тут я не уступлю. Вот тебе исполнится двадцать один, и делай, что душе угодно.

Таллис улыбнулась и посмотрела в окно, через поля и изгородь, на Кряж Морндун.

Как туда попасть? Вот это настоящий вопрос.

А что ей написал дедушка? Я оставил свою отметку на оборванном дереве. Как только ты поступишь так же, будь готова к всадникам.

Всю свою жизнь она слышала, как скачут невидимые всадники. Похоже, те же самые призраки преследовали дедушку Оуэна. И он знал больше, чем написал в книге сказок…

– Я должна найти Сломанного Парня, – сказала она, не оборачиваясь. – Оборванного Оленя. Я должна его отметить.

– Ты по-прежнему настаиваешь, что он призрак… – тихо сказал отец.

– Да. И ты должен это понять, папочка. Я найду Сломанного Парня, отмечу его…

– Как?

– Еще не знаю. Но только тогда я смогу сделать первый шаг в лес. И я приведу Гарри домой. Обещаю. Это есть в истории, я уверена. Вот если бы я точно знала, чем кончается история…

Есть в истории!

Дедушка точно знал о Лесе Кости: в письме он упомянул «Ясень». Знал ли он остальные рассказы, например о Старом Запретном Месте? «Они расскажут тебе истории, все истории», – писал он. Всю жизнь она сочиняла любовные истории, эпические приключения, печальные рассказы о пропавших рыцарях и веселые истории о людях, живущих в лесах. Возможно, она действительно придумала их сама; возможно, их все нашептала ей Белая Маска. Но Таллис подозревала, что нет. Слишком много рассказов, фрагментов старых историй и эпических путешествий наполняло ее голову; а еще невозможные создания, гигантские деревья и замок из камня, который не камень…

Где-то в этой истории есть ключи, при помощи которых можно найти Гарри. Теперь она была полностью убеждена, что Гарри и история связаны. И она сможет привести его домой, когда услышит, чем кончается история о Старом Запретном Месте.

Отец рассеянно перелистал дневник, подавленный тем, что услышал, и, быть может, измученный странностью дочки и ее странным напряжением.

– У-Дж, – сказал он. – Хотел бы я знать, кто это такой.

Он закрыл книгу. Пианино перестало играть. Раздался звонок велосипеда, и на лужайке перед домом появился кузен Таллис, Саймон; он шел, держа руки в карманах. Сегодняшний вечер он проведет вместе с Таллис, пока родители будут в гостях.

– Я начинаю бояться за тебя, – сказал Джеймс Китон. – Из-за твоих слов.

– Не бойся. Нечего бояться.

Отец устало и печально улыбнулся:

– Нечего? Гарри отправился в какую-то блеклую и снежную зону призраков, которая лежит под землей рядом с адом и которую стережет завывающий человек.

– Оолеринг. Шаман.

Китон безнадежно засмеялся и пробежал рукой по мокрым волосам.

– Бог ты мой, ребенок! Я даже не знаю, кто такой шаман. Я слыхал только о знахарях.

– Шаманы сохраняют знания. Знание о животных и земле. Видения, истории и как найти пути.

– Где ты прочитала о них?

– Просто знаю, – пожала плечами Таллис. – Наверно, одна из женщин в маске сказала мне.

– Прошептала тебе…

– Да.

– Спиритические возможности? Ты их имеешь в виду?

– Эти шептуны принадлежат мне, – сказала Таллис. – Я их сделала. Тем или иным способом, и они знают то, что я знаю.

– Мифаго, – выдохнул Джеймс Китон. – Образы из мифа. И мы все носим их в сознании. Верно? – Таллис кивнула. – Но мы не можем ни видеть, ни слышать их, – продолжал отец, – пока они не станут реальными. Они возникают в лесу, и тогда мы можем поговорить с ними.

– Да.

– Как будто говорить с собой.

– С нами самими, но прежними. Нашими предками. Умершими тысячи лет назад.

– А почему я ничего такого не создавал?

– Возможно, ты слишком старый, – озорно ответила Таллис.

– Но, похоже, твой дед умел с ними общаться.

– У него были правильные чувства, – прошептала Таллис.

– Это меняет дело, верно? – улыбнулся отец. Он наклонился и поцеловал дочку в макушку. – Давай заключим сделку. Не делай ничего необдуманного, вроде твоего сегодняшнего приключения в другом мире, пока мы вечером не вернемся из гостей. Завтра, после работы, я сам пойду с тобой в этот дом в лесу. И мы останемся там, пока не увидим мифаго. Я буду слушать и учиться.

Таллис очень обрадовалась. Его слова – знак, что он начал верить ей. И они вместе пойдут в Оук Лодж!

– Ты искренне считаешь, что Гарри еще жив? – спросила она.

Китон опять наклонился, положил руки ей на плечи и торжественно кивнул.

– Да! – с ударением сказал он. – Да, я уверен. Но не знаю почему. И хочу узнать. Завтра. Лекции начнутся завтра. Для меня и твоей матери. Мы оба должны получить образование.

Таллис обняла отца:

– Я знала, что однажды ты поверишь мне.

Он печально улыбнулся, в его глазах стояли слезы.

– Не хочу потерять тебя, – прошептал он. – Ты должна уже понимать, насколько печален был наш дом. Я очень люблю тебя, хотя ты стала такой странной. Ты – почти все, что у меня осталось. Я получил страшный удар, потеряв Гарри…

– Не навсегда!

Большой палец коснулся маленького носа.

– Я знаю. Но сейчас он не с нами. А еще отношения с твоей матерью… – Он замолчал и сконфуженно посмотрел на Таллис. – Бывает, что два человека становятся чужими друг другу. Маргарет любит тебя так же, как и я. Без тебя мы оба пропадем. Быть может, она не показывает свои чувства так легко, как некоторые, но ты не должна думать, что она не любит тебя.

– Я и не думаю, – тихо сказала Таллис, слегка нахмурившись. – Просто иногда она очень злится на меня.

– С матерями непросто… – многозначительно сказал отец. – А теперь иди и поздоровайся с Саймоном.

II

Ей нужно подумать; день, мягко говоря, был насыщен событиями. Слишком много нового для ее юного ума. Нужно время и спокойная обстановка, чтобы расставить все наблюдения и факты по местам.

Но что-то волновало ее. Что-то в том, что она видела – или читала, – пыталось привлечь к себе внимание. Ей было страшно, но одновременно она чувствовала в себе решимость. Мысль должна созреть, а для этого надо отправиться в одно из тайных мест.

Из окна спальни она видела маленькое стадо коров, шедшее вдоль Луга Камней Трактли. И темную линию деревьев – край Райхоупского леса. В проходе между сараями было пусто и тихо. Зато на Кряже Морндун, рядом с древними земляными валами, сейчас заросшими деревьями, виднелись силуэты людей. Пока Таллис глядела на них, они как будто растворились в тенях позднего полдня, и девочка ощутила призыв.

Таща за собой Саймона, Таллис вышла из дома и направилась к старым валам на холме. Мальчик стал осторожно красться среди деревьев, росших на земляных валах, воображая себя рыцарем, когда-то жившим здесь.

Войдя в земляное кольцо, Таллис остановилась. Когда-то здесь стояли ворота, отмеченные большими камнями или огромными стволами деревьев, крепость стерегли высокие отвесные валы. Сейчас внутри паслись овцы, а тогда… что здесь было тогда? Величественный замок, как ей всегда представлялось? Или деревня? А может быть, святилище! Таллис посмотрела внутрь ограды и вздрогнула: «как будто кто-то ходит по моей могиле», – подумала она. На мгновение она почувствовала запах дыма и чего-то еще, быть может, гниющего мертвого зверя. Вечерний ветер больно укусил глаза; она отвернулась и посмотрела на свой дом, отсюда казавшийся темной тенью. Небо над ней потемнело, на востоке клубились тучи, образовавшие странный узор над полями за фермой Китонов. Стоял теплый ранний вечер, но в воздухе пахло дождем.

Стала собираться темнота. Что-то задвигалось в полях, подражая движению над кряжем. Земля слегка затряслась под ее ногами, но странное ощущение быстро прошло.

Зима.

Все, что она видела, что ее мучило и преследовало, все было связано с зимой. Дедушка написал ей зимней ночью, потом пошел на Луг Камней Трактли, где сел и спокойно умер, возможно видя в последнее мгновение жизни что-то такое, что обрадовало его. Истории, которые она рассказывала, ярче всего представали в ее сознании, если дело происходило зимой. И зима была в том месте, где она видела Скатаха. Лагерь в проходе, пустой путь, который она вызвала туда, – все они пахли морозным временем года и смертью.

И человек в мехах, которого она видела сегодня!

Ну конечно. Вот что не давало ей покоя! Холодная и мокрая шкура, в которую был одет нежданный посетитель разрушенного дома. При такой жаре он бы сварился живьем, и уже начал снимать с себя тяжелую одежду, пока шел через кабинет.

Таллис стала возбужденно вспоминать все его движения и звуки. Он пришел из глубокого леса, и лед все еще висел на нем. В свой предыдущий визит на поляну она видела во сне нечто похожее…

Он – оолеринг, «завывающий человек», который, согласно дневнику Хаксли, стережет ворота в ужасную зиму, пугающую зону призраков.

Тогда вполне возможно, что он пришел в Оук Лодж через такие ворота. Да! В лесу есть пустой путь, дорога в холодный мир. Значит, именно по нему Таллис должна пройти туда, где ее брат стал потерянной и испуганной душой.

Саймон пробирался через густые деревья на северной стороне земляных валов. Как только Таллис вскрикнула, он мгновенно появился недалеко от нее:

– Что случилось?

Она подбежала к нему, запыхавшаяся и лучившаяся от радости:

– В лесу есть ворота. Рядом со старым домом. Должны быть. Сегодня через них прошел одетый в меха человек. Вот почему на них был лед.

– На ком?

– На древних людях. Мужчине и женщине. С ними еще был мальчик. Он назвал меня райятук.

– А я назову тебя сумасшедшей, – сказал Саймон, но Таллис не обратила внимания на его слова.

Пустой путь в зимний мир, да еще так близко от дома. Осталось только найти его. Вот так, решила она, Гарри и вошел в Иноземье. Место, с одной стороны, близкое, с другой – очень далекое.

Наверно, он нашел путь, потому что сумел оставить на олене отметину. Однако возможно… возможно, что не сумел – и заблудился.

Но из чего состоит этот ритуал? И что он значит?

Саймон махнул рукой перед ее лицом:

– Таллис? Проснись, Таллис. Сюда идут люди в белых пальто.

Она стояла спиной к деревьям, на ее лице играли тени сумерек. Саймон, с длинной палкой в руках, отошел от нее, ударяя по дерну. Он крался к загону для животных, глядя через ворота в сторону фермы.

Таллис собиралась последовать за ним, когда рука, протянутая из темноты за спиной, коснулась ее плеча.

Она замерла от ужаса, а сердце понеслось вскачь. Вторая рука коснулась макушки, пальцы нежно пробежались по волосам. От страха у нее закружилась голова. Она не слышала, как они подошли, но сейчас они были прямо за ней, и она чувствовала на шее тихое дыхание.

– Саймон, – еле слышно позвала она. – Саймон…

Мальчик повернулся. И неожиданно на его лице появилось выражение сильнейшего удивления. Его рот открылся, палка вывалилась из рук. Но он остался неподвижно стоять, глядя на Таллис и на того, кто держал ее.

Порыв холодного ветра заставил ее мигнуть. Глаза обожгло, а слишком яркий снег заставил прищуриться. Что произошло? Что случилось с летом? В воздухе повис тяжелый запах близкого пожара. Через огороженное место шло несколько фигур в темных одеждах. Они вышли из ворот и подошли к странно выглядевшей хижине, из которой валил дым. Ворота охраняли два огромных дерева, с толстыми прямыми стволами; их ветви были обрублены. Высокая деревянная изгородь увенчивала отвесные земляные валы. С нее свешивались разноцветные тряпки. Одна из фигур несла длинный шест с огромными оленьими рогами на конце. На отростках трепетали белые флаги.

Недолгое видение другого мира исчезло. Вернулся настоящий мир и Саймон, стоявший в нескольких ярдах прямо перед ней. Стемнело. Старые холодные пальцы пробежали по шее, потом ощупали щеку. От пальцев пахло землей. Ногти были грязными и обломанными. Они коснулись ее губ, она не вздрогнула и почувствовала вкус соли.

Потом руки исчезли. Голову наполнил шепот. Деревья заскрипели и застонали, склоняясь под сильным ветром; лошади ржали и пробивались через снег. Всадники кричали, кожаные кнуты стегали по упругой коже. Звенела упряжь. Плакали женщины. Выли дети, на них шикали. Медленно и размеренно бил барабан. Играли свирели, подражая птичьему свисту.

Таллис медленно повернулась, шепот в голове исчез. Перед ней стояла одна из замаскированных женщин, темная накидка пахла потом и лесом. Старые руки, бледные и костистые, дрожали перед лицом девочки, пальцы сгибались и иногда касались ее кожи. Через прорези маски на нее бесстрастно глядели раскосые глаза. Неулыбающийся рот казался слегка опечаленным.

Таллис протянула руку и осторожно сняла с женщины маску. Старые темные глаза посмотрели на нее из глубоких складок провисшей плоти. Рот улыбнулся, но губы не разжались. Широкие ноздри втянули в себя летний воздух. Из-под капюшона выглянули клочки белых волос.

– Ты та, кто рассказывает мне истории, – прошептала Таллис. – Как мне называть тебя?

Никакого ответа. Старые глаза с большим любопытством изучали лицо девочки. Потом костяные пальцы отняли маску у Таллис, и губы сложились в легчайшую улыбку.

Которая почти мгновенно растаяла. Земля слегка содрогнулась. Старуха встревоженно посмотрела на запад. Внезапное испуганное движение среди деревьев, и Таллис увидела двух подруг Белой Маски, услышала их испуганные крики.

Земля задрожала опять.

Таллис нахмурилась, а потом еще больше, когда Белая Маска со страхом поглядела на нее. В глазах, окруженных сетью морщинок, вспыхнули искры беспокойства. Женщина несильно толкнула Таллис в плечо.

– Оолериннен, – странным голосом прошептала женщина.

– Оолеринг? Завывающий? – переспросила Таллис.

– Оолериннен! – настойчиво сказала Белая Маска, коснулась головы Таллис и указала на дом Китонов. Потом она быстро побежала к деревьям, среди которых уже скрылись ее подруги, взобралась на вал и понеслась туда, где живые изгороди вели в Райхоупский лес.

– Кто они? – спросил Саймон. Таллис буквально подпрыгнула от страха. Она и не заметила, как мальчик подошел к ней. Перед ее внутренним взглядом развертывалась яркая картина: она осторожно идет по краю огромного утеса, отчаяние терзает ей сердце…

– Кто они? – повторил Саймон. На нем лица не было. Он побледнел и выглядел испуганным.

– Мои учительницы, – прошептала Таллис. – Но что-то напугало их. – Она подошла к проходу в земляном валу и взглянула на свой дом, стараясь не смотреть на темную угловатую фигуру на горизонте. – Они говорят… они говорят, что я могу открывать пути, но как это может быть? Я не понимаю. Что они пытаются сказать?

Саймон занервничал. Он подобрал палку и держал ее как копье, подняв над плечом.

– Я иду домой, – сказал он. Закат окрасил небо в оранжевый цвет, с черными прожилками облаков. Это напомнило Таллис об огне, горящем далеко за лесом, за темной страной.

– Погоди, – сказала она, и, мгновение поколебавшись, мальчик вернулся назад.

– Я боюсь, – прошептал он. – Это цыгане.

– Это не цыгане. Они – мои друзья.

Саймон взглянул на лесистый склон.

– Твои друзья?

– Да! И одна из них рассказала мне часть истории. Мне нужно рассказать ее тебе, чтобы сделать ее настоящей…

– Расскажешь дома.

– Я хочу рассказать ее сейчас. Здесь. На могиле.

Озадаченный Саймон посмотрел кругом:

– На могиле? Это старый форт. Сама знаешь. Из него выезжали храбрые воины, сверкали мечи, грохотали щиты…

– Здесь сжигали мертвых, – возразила Таллис. – Дымились кости. А теперь молчи.

Он сражался против отца и был изгнан в место, где не было настоящего камня. В этой странной земле он был один и занимался только охотой. Он охотился с оружием, сделанным из кости, ясеня и полированного обсидиана. Он скакал на диких жеребцах. Он бегал с собаками, высокими, как лошади. Его копья с костяными наконечниками пронзали лососей, чья чешуя отливала серебром. И он обзавелся когтями совы – в этом безумном мире они помогали путешествовать далеко.

И все это время его неодолимо тянуло туда, где он родился. Но пути назад не было, и хотя он скакал на север и на юг вдоль огромной горловины, находил пещеры и древние могилы – там дули странные ветры, – он не мог убежать из сна и достичь своего мира.

Он привязал к рогам оленя свой белый флаг и на его спине забрался в горы, но у самой вершины зверь сбросил его.

Он сделал каноэ из коры дуба и дал реке нести его, но ночью он заснул и проснулся уже на берегу, у самого склона, ведущего к воротам его замка.

Он попробовал использовать магию и вошел в странный лес. Здесь он нашел образ женщины, вырезанный на дереве; в лунные ночи она оживала. Он полюбил ее и прожил в лесу долгие годы.

Но как-то раз из ночи и сна к нему пришла мать. Она взяла его за руку и повела к горловине. Там она посадила его в свою барку, и он положил голову на подушку, сделанную из ее платьев. Она призвала дух своего отца, который появился в виде животного. Выманив из него магию, королева перенесла ее в барку, которую подхватил поток, и на этот раз она пересекла реку. Мать смотрела, как он уплывает. Так началось его путешествие домой.

– Ты закончила? – спросил Саймон. Он выглядел очень испуганным. Таллис услышала его слова, но ее мысли бродили далеко отсюда. Она глядела на то место, где встретила женщин в капюшонах, где они – наконец-то! – коснулись ее.

Но почему они внезапно так испугались?

– Мы должны немедленно возвращаться, – растерянно сказала она. – Здесь что-то происходит. Не знаю что. Но я боюсь.

Вторая подсказка Саймону не потребовалась. В ту же секунду он сорвался с места и побежал.

– Не хочу, чтобы меня зажарили на вертеле, – крикнул он на бегу.

Трусость кузена рассердила Таллис. Выбежав вслед за ним через ворота земляных валов, она крикнула:

– Ты уже достаточно большой и знаешь, что все эти истории о цыганах придуманы только для того, чтобы не дать нам утонуть в пруду!

– Так я и думал, пока не увидел, как старые карги прибежали за нами сюда, – крикнул Саймон, уже достигший подножия холма.

– Саймон, подожди! Что-то здесь не то…

На полпути к подножию холма она остановилась. Земля двигалась, деревья раскачивались; весь холм дрожал, как в лихорадке. Теплый летний ветерок закрутился, превращаясь в вихрь, пахнуло снегом.

– Саймон! Вернись…

– Увидимся дома!

Стало темно. Слишком темно. Неправильно темно. Несколько мгновений назад стояли сумерки, а сейчас настала ночь, хотя на западном небосклоне еще виднелась блестящая оранжевая полоса.

У подножия Барроу-Хилл она припала к земле, сообразив, что весь мир трясется. По Ручью Охотника бежала сильная рябь. Заросли ольхи тряслись так, что почти шипели. В небе над ней ночные облака образовали вихрь, воронка которого нацелилась на земляные валы. Она представила себе, как Белая Маска опять касается ее головы… говорит слово… оолериннен… оолеринница… пустотница…

– Я пустотница, – вслух сказала Таллис. – Все идет через меня. Я делаю ворота. Я поймала в ловушку Саймона. Саймон!

Закричав, она вскочила. Саймон, далекий силуэт, все еще бежал. Внезапно земля вокруг него изогнулась как змея. Что-то вырвалось в воздух, разбрасывая вокруг себя темноту. Мальчик исчез.

– Саймон!

Она бросилась бежать. Раздался громкий треск, земля перед ней открылась, в воздух взлетел фонтан зловонного пара, а вслед за ним в этот мир скользнул камень и поднялся в ночь, разбрасывая в стороны дерн. С него хлынул дождь грязи. Камень закричал, как зверь, устремился вверх, на два ее роста, потом на три. И начал наклоняться…

Таллис, пораженная, отскочила назад.

Огромный монолит задрожал, начал падать, сокрушая деревья, и тяжело ударился о землю; от страха живот девочки завязался в узел.

Я не могла такого сделать…

Она перешла вброд вздувшийся ручей. Перед ней, там, где поле начинало подниматься, показалось огромное дерево, его шишковатый ствол изгибался и корежился под действием невидимых сил. Наконец оно треснуло, как будто его сломал ураган, и там, где сломанная часть упала на землю, образовалась грубая арка, через которую хлынул блестящий зимний свет; потом оттуда вылетел шквал снега и ужалил кожу Таллис.

Там двигалась фигура, мужчина на лошади; лошадь плясала, пытаясь прыгнуть в ворота, мужчина удерживал ее на месте. Свет отражался от полированного шлема, железной сбруи и уздечки. Вспышка света. Металл звякнул.

Таллис повернула направо, обегая сломанное дерево. В воздух взвились корни, они хлестали ее, образовывали петли и арки, через которые врывался холодный воздух тайных миров. Мужчина громко кричал, зовя ее.

– Я еще не готова! – крикнула она в ответ. – Не забирай меня сейчас! Я еще не готова!

Где же Саймон? Что с ним случилось?

– Таллис!

Громкий медленный крик, дразнящий и искушающий, но она не узнала голос. Она отшатнулась, споткнулась об извивающиеся корни и закричала, когда они обвились вокруг ее ног. Она дергалась и лягалась, и корни неохотно освободили ее…

Земля загрохотала и открылась, заставив ее отскочить назад. На поверхности появился серый камень, затем второй, образовав потрепанные временем каменные ворота, через которые хлынул сверхъестественный свет Иноземья.

Ей опять пришлось сражаться с зимним ветром: упрямо нагнув голову и вытянув вперед руки, она заставила себя уйти от замерзшего камня. Со всех сторон в ночной мир поднимались монолиты и сучковатые стволы деревьев. Мертвые возвращались. Время, поймав ее в ловушку, пошло назад, обманывая ее и призывая в лес.

Она достигла Луга Пещеры Ветра. И едва не вошла в дольмен, в свете незнакомых звезд почти ничего не видя между ортолитами. Она обогнула его, споткнулась о толстый корень, выползший из земли, и с трудом добралась до ворот их сада.

И не смогла найти защелку. Тогда она перелезла через ворота и тяжело приземлилась на лужайку с другой стороны.

Наступила странная тишина. Она стояла у изгороди, глядя на мучимые судорогой поля; на фоне серого неба виднелись черные силуэты деревьев и камней. Мужчина опять позвал ее. Теперь тон его голоса казался почти испуганным. Она посмотрела в его сторону и увидела три человеческих силуэта, бегущих к дому.

В третий раз прозвучало ее имя. От ручья на вершину холма поднимались люди, один вел несколько лошадей. За ними горели четыре факела, воткнутые в землю, и белая, похожая на человека фигура хаотически двигалась, как если бы танцевала. В небе летали птицы. Судя по звуку, они кружили над ее головой. Она бросила на них взгляд и тут же услышала, как кто-то движется у дровяных сараев.

На мгновение она подумала, что видит дерево. Потом увидела мужчину. Он вышел из ночных теней, и она заметила, что он носит длинные тонкие веточки боярышника, пришитые к темному капюшону, покрывавшему половину его лица.

– Боярышник, – пробормотала испуганная Таллис. – Я думала, что ты мой друг.

Она ворвалась в дом, с грохотом захлопнула заднюю дверь и заложила ее на засов. Потом остановилась в кухне, смотря на дверную ручку. Когда ее неуверенно подергали, она закричала и метнулась в гостиную. И едва успела закрыть окно, как о стекло ударилась птица. Ее черное тело какое-то мгновение трепетало перед глазами девочки, потом птица пришла в себя и унеслась в ночь.

Передняя дверь была открыта. Она закрыла ее и заложила на засов, успев заметить палку Саймона на полу холла. Значит, он бежал со всех ног и успел спастись.

На лестничной площадке она бросилась к окну и посмотрела в сторону земляных валов.

Между домом и лесом мифаго все еще горели огни. Двигались неясные фигуры.

– Я еще не готова, – прошептала она. – Гарри! Я еще не готова идти. Я еще не отметила Сломанного Парня.

Белая тряпка на конце рога. Она ясно вспомнила образ из видения. Ее крестильная сорочка, белая полоска, привязанная к рогу оленя. Вот то, что она обязана сделать. Первым делом! До того, как уйти!

Она бросилась в свою спальню.

Аккуратно закрыв за собой дверь, она какое-то время прислушивалась, а потом повернулась к окну, намереваясь увидеть, что творится в саду.

Там стоял мужчина, и она закричала. В то же мгновение мужчина пошел к ней. Веточки боярышника, привязанные к его волосам, слегка шелестели. Он остановился посреди комнаты и протянул испуганной девочке какую-то маленькую вещь.

Таллис успокоилась. При слабом наружном свете она увидела, что окно за ним открыто и это тот самый мужчина из сада.

И он держал Куклу Найди Меня Опять!

– Я закопала ее в поле, – прошептала девочка.

Широкая ладонь взяла ее маленькую и вложила в пальцы испачканный землей кусок дерева. Оказалось, что он совсем не высок. И от него пахло листьями. Маска на его лице была сделана из мягкой звериной кожи, покрытой черным мехом…

– Ты Боярышник, – тихо сказала Таллис. – Я думала, что ты мой друг.

Боярышник тряхнул головой. Широкие губы, видимые из-под маски, растянулись в странной улыбке. И в нем было что-то очень знакомое. Он протянул руку и снял колючие ветки с ленты, опоясавшей голову.

– Я оделся, чтобы выглядеть как Боярышник, – мягко сказал он. – Но все еще друг.

Его голос… он отозвался в сознании Таллис… навязчивый звук… такой знакомый…

Он поколебался и добавил:

– Хорошая защита от пожирателей падали.

Таллис вздрогнула. И не только от звука его голоса. Он говорил по-английски! Она ожидала услышать чужую речь лесных созданий, мифаго. Эта неуклюжая, но понятная речь удивила ее.

– Ты говоришь по-английски, – зачем-то сказала она.

– Конечно. Это язык моего отца.

Таллис задумалась:

– А на каком языке говорит твоя мать?

– Амбориосканти, – ответил Не-Боярышник.

Таллис сглотнула.

– Никогда не слышала о таком.

– Ничего удивительного. В этой земле на нем не говорят уже многие поколения. Амбориосканти означает тени-в-камне. Так называл себя народ, построивший огромные каменные сооружения; там из каждого камня глядит лицо мертвого. Моя мать была легендарной дочерью их великого предводителя. Ее звали Элефандиан. Быть может, в вашем мире еще рассказывают о ней истории, хотя мой отец в этом не уверен. Тем не менее ее история ужасна, и ужасно закончилась. Отец знал ее совсем недолго, несколько лет; потом сердце леса призвало ее, и она исчезла. У меня остались о ней очень слабые воспоминания…

– Как печально… – прошептала Таллис. Ее глаза привыкли к темноте, и она сообразила, что юноша – тот самый Юный Олень, которого она видела год назад и в честь которого назвала Ручей Охотника. Однако сейчас на нем было больше одежды: мешковатая рубашка, быть может шерстяная, и короткие штаны, сшитые из неровных полосок кожи и льна, странный и нескладный наряд.

Но этот голос… он все еще шептал в ней. Она уже слышала его, точно. Она знала этого человека, по другому месту, и, возможно, даже сейчас она могла бы вспомнить, где оно находится, но все произошло так неожиданно…

– Последний раз, когда я видела тебя, – сказала она, – на тебе были только маска и сапоги.

Юный Олень засмеялся:

– Тогда я не знал тебя. В тот момент я провел в этом запрещенном мире всего несколько дней и умирал от голода. Тот олененок спас мне жизнь.

– Но почему на тебе почти ничего не было?

– Почему? Во время охоты рога и маска помогают мне думать как зверь, а сапоги из звериной кожи – двигаться как зверь. Земля, покрывающая кожу, помогает мне прятаться. Только так можно убить оленя.

– А сейчас ты тоже охотишься? – храбро спросила Таллис. – Почему ты носишь маску?

Он снял маску, блеснули зеленые глаза. Он обеспокоенно поглядел на девочку, увидел ее изумление и слегка улыбнулся, одними губами.

– Значит, ты знаешь меня…

Пораженная Таллис застыла, глядя на него широко открытыми глазами, почти испуганно.

Что она должна сказать? Что она может сказать? Что несколько дней назад она видела его лежащим у подножия дуба, почти мертвым? Что чувствовала, как уходит его жизнь?

Юный Олень – Скатах! Голос выдал его, и сейчас, при свете луны, она видела те же самые гордые, но нежные черты лица, ту же самую силу, тот же огонь в глазах.

Что она должна сказать?

– Ты знаешь меня? – спросил он.

У Таллис закружилась голова. Она видела его смерть, и вот он вернулся из смерти, чтобы найти ее. Но возможно, все не так: она создала эти видения, новый талант. То есть видела будущее. И вот Скатах, ни о чем не знающий, спокойно стоит перед ней, и только она знает об огненном погребении…

– Скатах… – прошептала она, глаза наполнились слезами. Человек перед ней вздрогнул.

Он не успел сказать ни слова, как снаружи раздался чей-то голос. Подойдя к окну, он что-то крикнул на странном языке. Заржала лошадь. Еще один крик, более требовательный.

На лице Скатаха появился испуг.

– Времени почти нет, – сказал он, поворачиваясь к девочке. – Что-то произошло… ты что-то сделала… мы больше не можем оставаться в запретном мире, слишком опасно…

Опять это выражение. Запретный мир.

– Мы должны идти, – сказал Скатах. – И мне нужна твоя помощь…

– Что такое запретный мир? – спросила Таллис.

Скатах нахмурился, ошеломленный вопросом:

– Этот, конечно. Разве есть другой?

В сознании девочки расцвела ложная идея.

– Ну конечно! Ты мифаго. Я создала тебя. Мои мечты создали тебя. Как написано в дневнике.

Юноша тряхнул головой:

– Я мифаго? Хотел бы я точно знать, кто я такой. Но, кем бы я ни был, ты меня не создавала. Я очень долго добирался до этого места. Много лет. Я разбил лагерь рядом со святилищем и провел здесь год, исследуя этот мир и наблюдая за тобой.

– Ты наблюдал за мной?

Он кивнул:

– Да. Мне потребовалось время, но в конце концов я понял, кто ты. Я видел габерлунги, женщин в масках. Вот они – мифаго. Я видел, что они следуют за тобой. Я видел, что они помогают тебе творить оолеринны, ворота, некоторые простые, а некоторые дикие… очень опасные… поэтому я открыл для тебя Книгу.

Открыл Книгу? Вот теперь Таллис поняла. Он имел в виду дневник и лист, которым он заложил нужную страницу.

– Так это был ты? Ты открыл ее на той странице?

– Да, – прошептал Скатах. Крики снаружи не прекращались. На мгновение Скатах отвлекся, потом повернулся к Таллис и заговорил очень озабоченным голосом:

– Ты не должна была забирать Книгу из святилища. Она для тех, кто, как и я, путешествует между мирами. И мне потребовалось много времени, чтобы отыскать ее. В ней сосредоточена огромная сила. Ее нельзя было забирать.

На какое-то мгновение она растерялась, потом поняла.

– Разрушенный дом? – спросила она. – Ты имеешь в виду разрушенный дом в лесу? Это твое святилище?

Скатах медленно кивнул:

– Об этом месте говорится в легендах.

– Обыкновенные старые руины.

– Это первый Лодж, место первой мудрости, первого прозрения. Человек, который написал слова Книги, родился от союза земли с берега реки и корней ив, которые растут там. У него был глаз, который видит, и ухо, которое слышит; он был голосом, который пропел первые истории, и рукой, которая писала слова. Из его снов возник лес; из леса вышли его пророчества.

– По словам Кости, он был трясущимся от старости чудаком…

– Ты не должна была брать Книгу, – твердо сказал Скатах. – Она принадлежит Теневому Лоджу и обвитому плющом ящику.

Странный рассказ потряс Таллис. «Книга» – самый обычный дневник, написанный ученым (по всем отзывам – очень эксцентричным человеком) и оставленный гнить в разрушенном доме. Но для Скатаха она – икона, Грааль, предмет, наделенный огромной мистической силой.

– Я дам ее тебе, – ответила она, – и ты вернешь ее на место.

– Ты должна вернуть ее на место, – резко сказал он. – Ты взяла ее. Положи обратно в обвитый плющом ящик, где она была. Потом ее найдут другие, те, кто захочет знать, что написано на ее страницах.

– А ты? – нерешительно спросила Таллис. – Ты нашел то, что искал?

Скатах на мгновение замолчал. Потом его глаза сверкнули, и он поглядел на нее.

– Нет, – признался он. – И не думаю, что мог. Я пришел в святилище по странным причинам, очень личным. Я хотел найти кое-что, но даже сейчас я не уверен… мое ли это место? Или оно на самом деле запрещено для меня? Я часто спрашивал себя об этом, но ответа так и не нашел. Однако я знал, что испугался и должен найти тебя. Оказалось, что самое главное – найти тебя.

– Меня? – сказала Таллис. – Почему?

За окном опять кто-то сердито закричал.

– Джагутин беспокоятся, – прошептал Скатах, повернулся и уставился в ночь.

– Джагутин… – повторила Таллис, глядя на трех всадников; один из них держал черного жеребца Скатаха.

– Мои друзья… из сердца леса. Когда-то их было двенадцать… замечательная компания.

И тут он вскрикнул, от удивления, от ужаса. За всадниками, недалеко от Ручья Охотника, появился белый силуэт, выше деревьев. Судя по всему, он увидел его в первый раз.

– Время вышло, – прошептал он. – Ты действительно сделала что-то такое и разрешила этой твари появиться здесь. – Он повернулся к Таллис и схватил ее за плечи. – Какое у тебя гурла? Как ты призвала его?

– Какое что?

– Животное! Твой проводник! – Скатах с ужасом посмотрел на нее и внезапно вскрикнул, как если бы что-то понял.

Таллис смущенно отступила в полумрак комнаты. Она вспомнила о Земле Призрака Птицы. Неужели ее простое действие – отпугивание стервятников от тела принца – призвало эту кошмарную тварь?

– Почему тебе было так важно найти меня? – спросила она.

– У тебя талант к оолерингу. Созданию путей. В тебе есть что-то шаманское. Ты можешь открывать ворота. Но я сомневаюсь, что без гурлы ты можешь проходить через них. А я… Этот мир поймал меня в ловушку. Я надеялся на твою помощь, чтобы вновь попасть в свой мир. Безусловно, этот мир – мир моей первой плоти – не мой, в отличие от отца. Джагутин могут вернуться в сердце леса, но не я. Я не принадлежу этому миру. И этот лес – он тоже не мой. Я не могу проникнуть в место за краем леса, о котором говорил отец, – в Святилище Лошади. Лес отвергает меня. А мне нужно вернуться в дом отца…

Таллис услышала печаль в его голосе. Скатах заколебался, потом прошептал:

– Я хочу опять увидеть его, хотя бы один раз, прежде, чем сердце леса призовет его. Прежде, чем он оседлает призрачный ветер и поскачет в Лавондисс… и за него…

Лавондисс!

Слово загрохотало в ушах Таллис. Сердце забилось. Душа улетела вверх. Слова и заботы Скатаха растаяли, исчезли. В экстазе открытия она забыла о нем.

Лавондисс!

Наконец-то она нашла тайное имя! Долгие годы оно мучило ее и убегало от нее. Она подошла так близко. Она чувствовала имя, нюхала его, но никак не могла поймать; как тень, оно всегда было вне досягаемости.

И вот она схватила его! Имя, о котором говорил мистер Уильямс, похожее на Авалон. И очень похожее на Лионесс[50]. Все эти знакомые имена были эхом этого первоначального имени, памятью в фольклоре и легендах об имени, которое произнесли первым, чтобы описать теплое место, магическое место, запретное место… место мира; имя, которое использовали, когда великая зима простерла крылья над миром, когда холод и лед гнали охотников на юг, пожирали их кости и выдергивали их волосы, и они бежали от замерзшей души земли… мечтая о спасении.

И место мертвых, тоже: там мертвые возвращаются к жизни. Место ожидания. Место бесконечной охоты и постоянного праздника. Место юности, земля женщин, страна песен и моря. Старое Запретное Место. Потусторонний мир.

– Лавондисс… – выдохнула она, покатав имя во рту, попробовав на вкус слоги, дав слову создать образы в сознании, дав звукам, посланным мистическим ветром, пройти через себя.

– Лавондисс…

III

Очнувшись от полуяви-полусна, Таллис осознала, что Скатах исчез. Она бросилась к открытому окну и увидела его, сидящего на корточках на крыше флигеля в нескольких футах под ней и готового спрыгнуть на землю.

– Не уходи! – крикнула она. – Я должна узнать побольше о Лавондиссе!

– Тогда торопись, – крикнул он. – Если хочешь идти, иди сейчас.

Он еще говорил, а она опять увидела далекий силуэт, так напугавший всадников. Нахмурясь, она посмотрела на темные деревья у Ручья Охотника. И отчетливо увидела странное создание, огромное и белое; частично птица, частично человек; возвышающееся над деревьями; не летающее; идущее вдоль ручья и оглядывающее ночь в поисках дома.

– Что это? – прошептала она.

Рассмотреть детали было трудно. Однако она разглядела клюв и, присмотревшись, свет, играющий на огромном теле. И еще темную тучу вокруг него, как будто тысячи летучих мышей описывали круги в ночном небе. Из света, испускаемого телом, выскакивали темные силуэты и начинали медленно кружить над Лугом Пещеры Ветра.

– Нет времени! – крикнул ей Скатах. – Мы должны идти. Немедленно! Слишком опасно оставаться.

– Я иду с тобой, – быстро сказала Таллис, не отрывая взгляда от ужасного чудовища, стерегущего путь в Райхоупский лес. – Но мне нужно взять кое-что… чтобы пометить Сломанного Парня…

– Быстрее! – требовательно крикнул он. У изгороди три всадника звали своего предводителя, их лошади нервно крутились на месте, в ночном воздухе пылали факелы.

В небе мелькали тысячи крыльев.

Таллис бросилась к спальне родителей и открыла ящик, в котором хранились сокровища, накопленные ими за всю жизнь: фотографии, одежда и клочки волос; и стала рыться среди этого хлама в поисках куска рога, подаренного ей Сломанным Парнем. Наконец она нашла его. Он оказался больше, чем она ожидала, изогнутый зубец в несколько дюймов длиной. Он был завернут в пожелтевший кусок белой крестильной сорочки и перевязан двумя голубыми ленточками. Она вынула рог из шелка и повесила его на грудь, спрятав обрывок сорочки за пояс.

Перебежав в свою комнату, она продела веревку в прорези масок, завязала узел и повесила их на шею. Достаточно тяжело! Она неловко подошла к кровати, на которой лежал тайный дневник, захлопнула книгу и метнулась к окну. Скатах уже сидел на лошади. Увидев Таллис, он закричал, почти зло:

– Если ты идешь, иди!

Один из его товарищей поскакал к птицеобразному монстру, высоко держа копье. Он мчался по голой земле, петляя между камнями и деревьями.

Таллис подобрала дневник и вылезла через окно на крышу флигеля. Потом спрыгнула на землю и тяжело упала. У ворот ее встретил Скатах, схватил за растрепавшееся платье и закинул на коня, посадив позади себя. Правой рукой она вцепилась в его шерстяную рубашку, левой держала книгу. Жеребец вздернул голову, маски застучали по боку, когда Скатах и двое остальных помчались через хаос поля.

– Кто это? – спросила Таллис, перекрикивая оглушительное хлопанье крыльев.

– Ойзин, – закричал в ответ Скатах. – Я чувствовал, что он идет. Но думал, что мы успеем сбежать раньше…

Таллис вцепилась в юное тело всадника. Ее ноги были в синяках, зрение затуманилось – лошадь неслась тряским галопом. Она чувствовала себя больной и испуганной и никак не могла оторвать глаз от странного создания у Ручья Охотника.

– Он не может быть настоящим… – прошептала она.

– Самый настоящий, – мрачно пробормотал Скатах. – Но Дженвал не отступит… Вперед! – внезапно крикнул он, и Дженвал, с копьем, пришпорил лошадь, мчась к птицеподобной твари.

Скатах подскакал поближе, и Таллис увидела, что птицы, кружащиеся вокруг Ойзина, вылетают из его вытянутого тела. Они приносили с собой яркий свет зимы, кружили в мрачном небе настоящего мира и уносились обратно в зиму. Гигантские крылья поднимались и опускались. Ночь пронзил исполненный отчаяния журавлиный крик; ветер неистово заметался вокруг сжавшейся Таллис.

Конь Дженвала брыкнулся и встал на дыбы, не желая погружаться в трясущееся тело мифаго. И в последнее мгновение лошадь взмыла в воздух, как если бы полетела. Сверкнуло копье, глубоко зарывшись в мягкую шею твари, и оба, лошадь и всадник, исчезли из виду, пройдя через тело Ойзина в круговорот ветра и снега.

Ойзин взорвался, выбросив из себя фонтан снега и льда, птиц и перьев. Таллис пригнулась пониже, ветер трепал ей волосы, клювы царапали спину. Скатах, отмахнувшись от бешеной стаи, ударил жеребца; тот перепрыгнул ручей, споткнулся, выпрямился и помчался под защиту леса так, будто за ним гналась сама смерть.

Следом неслись оставшиеся Джагутин. Дженвал исчез. Таллис оглянулась и увидела вихрь света, плывший в ночи, и густые стаи птиц, влетавшие в него; он медленно таял.

Скатах вез Таллис по извилистой тропинке, через поляны, заросшие шиповником, и мимо мшистых камней, пока не очутился в старом саду перед домом. Она все еще прижимала к груди дневник Джорджа Хаксли. Она замерзла; книга отдавала ей последнее тепло. На мгновение они задержались на краю леса, глядя на мертвый дом, на залитую светом звезд тихую поляну с упавшим тотемом, на лоскуты и призраков. Убедившись, что вокруг никого нет, Скатах подвел коня к французским окнам и стоял на страже, пока Таллис возвращала книгу в святилище: открывала ящик, клала туда книгу и покрывала это тайное место слоями плюща.

Закончив, она мысленно поблагодарила человека, чья мудрость создала эту икону веры и поиска, а потом вернулась к своему юному оленю.

– Сделано, – сказала она.

– Теперь моя очередь, – прошептал Скатах. – Поехали. Если возник Ойзин, значит, пожиратели плоти не могут быть далеко…

– Пожиратели плоти?

– Ты видела их сегодня. Охотники за головами; они едят человечину. И я все еще не понимаю, при помощи какой магии ты привлекла их сюда.

– Земля Призрака Птицы, – тихо сказала Таллис и почувствовала, как по телу Скатаха пробежал внезапный испуг. Он остановился и в упор посмотрел на нее. Он знал имя.

– Земля Призрака Птицы, – прошептал он, тряхнув головой, как если бы не мог поверить, что услышал эти слова. – Что ты сделала? Что ты сделала?

Таллис нервно коснулась его руки.

– Я покажу тебе, – сказала она. – Это луг. Луг Камней Трактли. Рядом с речкой.

– Тогда быстрее…

Она привела его к колючей проволоке, на которой все еще висела старая табличка. Хоронясь в тенях Райхоупа, они прошли по его болотистому краю и вернулись к Камням Трактли. Ойзин исчез, без следа. В ярком, расчерченном облаками небе не было ни одной птицы. Однако в воздухе стоял отчетливый неприятный запах, как от известки.

Казалось, что высокие дубы, стоявшие вокруг луга, содрогнулись, когда она приблизилась к Победителю Бури. Таллис показала Скатаху маску птицы, которую она вырезала на дереве. Юноша пробежал пальцами по отметинам на коре, скорее чувствуя, чем видя их.

– Когда ты сделала их? – спросил он.

– В начале лета, – ответила Таллис. – Пару месяцев назад.

Он засмеялся и хлопнул по дереву ладонью:

– Именно тогда, когда я почувствовал, что кто-то зовет меня в лес. Кто-то хотел, чтобы мы встретились… И именно пару месяцев назад я начал понимать, кто ты такая…

– Есть еще кое-что, – сказала Таллис. И она показала ему все поле, отмеченное защитительными символами. Показала места, где она зарыла кости черных дроздов, ворон и воробьев. Узлы из перьев, привязанные к терновнику между дубами. Вспомнила и о круге из птичьей крови и собственной мочи, который она нарисовала вокруг поля.

– Земля Призрака Птицы, – сказала она, глядя на Скатаха и боясь даже подумать о том, что она могла бы ему сказать. – Я хотела, чтобы птицы не летали сюда и не клевали друга.

Вот теперь он посмотрел на нее бледными печальными глазами. Она чувствовала в нем беспокойство и поняла, что он знает. Но он все-таки спросил:

– Какого друга?

Что она может сказать? Что будет правильным? Если она скажет ему правду, возможно, он в панике убежит в лес и бросит ее. А она нуждалась в нем. Он знал лес, знал и мир, лежащий за лесом, пленивший Гарри. Она пообещала родителям привести Гарри домой и, повстречав Скатаха, в первый раз почувствовала, что может выполнить эту крайне трудную задачу. Она нуждалась в Юном Олене, а он, похоже, нуждался в ней. Он мог помочь ей понять. И он знал множество уловок и все лесные пути. Рядом с ним она чувствовала себя в безопасности. И в любом случае она уже объявила, что любит его. Он был такой сильный и такой симпатичный. Она знала, что в ее сердце должно проснуться чувство к нему, и оно придет. Со временем.

«Эгоистка! Эгоистка!» – сказала она себе и все-таки опять выбрала путь труса, дрожа, но собираясь соврать.

– Это было видение. Видение битвы. Одна из закутанных женщин научила меня вызывать видения…

– Продолжай…

– Я видела битву, которая произошла здесь. Повсюду лежали мертвые тела. Самое начало зимы, сумерки, и начиналась буря. Вдали горели огни. По полю с мертвыми ходили старухи, отрезали головы от тел и снимали оружие…

– Бавдуин, – сказал Скатах дрогнувшим голосом, как если бы открыл какую-то страшную тайну. Таллис, глядя на помрачневшего юношу, вспомнила это имя – Бавдуин – из ее рассказа о Старом Запретном Месте.

– Проигранная битва, – сказал он. – Забытая армия… Бавдуин. Ты видела его. Видение о нем. – Он положил руку ей на плечо. – И ты там видела друга?

– Я видела бурю, а под ней птиц, много птиц, они кружились, как те, которые вылетали из Ойзина. Ужасное зрелище, и я очень испугалась. Один воин подполз под этот дуб. Он был очень тяжело ранен. Я сказала ему, как меня зовут, и он назвал имя, которым я могу звать его. Мне стало жалко его, и он был таким дружелюбным. Я не могла смотреть, как ему выклюют глаза, и использовала заклинание, чтобы остановить птиц. Потом я напугала старух, и они убежали. Но они вернулись вместе со стариком, друидом или кем-то в этом духе. Его сила была больше моей…

– И что случилось потом?

Таллис пожала плечами:

– Оказалось, что это его друзья. Они забрали его, и я ничего не могла сделать, чтобы остановить их.

Она могла рассказать, что видела погребальный костер у подножия холма, и женщину, прискакавшую из леса, и ее волосы, выкрашенные глиной и яркие, как пламя. Но она не могла сказать Скатаху, что видела его судьбу.

Скатах, однако, стоял перед ней. Возможно, она уже выдала правду, каждым жестом, каждой недомолвкой.

– Как звали твоего друга? – спросил он.

Таллис почувствовала, что ее сердце забилось как сумасшедшее, но прошептала:

– Скатах. Твое имя…

Он мрачно кивнул:

– Так меня назвала мать. На языке амбориосканти «скатах» означает «тот, который слушает голоса». Как только я родился, было произнесено пророчество, обо мне; вот почему я стал «Дур ската ахен». Самое обычное пророчество: «мальчик будет слушать голос дуба». Я всегда считал, что понимаю его смысл: когда я вырасту, то стану сильным, как дерево. Воином. Победителем Бури. – Таллис посмотрела на своего старого друга, молчаливое дерево, место видения. – Но, пожалуй, оно означает что-то другое, – продолжал Скатах. – Как-то раз я спал и услышал твой голос. Он доносился от дерева. И у тебя было видение…

Что он такое говорит? Неужели он верит, что в мире снов их сознания соприкоснулись? Похоже, он не понял, что она говорила о его смерти. И возможно… он прав.

– Кто-то очень хотел, чтобы мы встретились, – сказал он. – И связал нас при помощи видений. Какая-то потерянная душа? Какая-то «судьба»?

– Габерлунги? – рискнула предположить Таллис.

Скатаха она не убедила.

– Они мифаго. Они приходят из наших воспоминаний…

– Или воспоминаний моего дедушки, – тихо сказала Таллис, подумав о женщинах, которых видели в округе задолго до ее рождения. – А что с пожирателями плоти? Быть может, они должны были связать нас?

– Нет, – сказал Скатах. – Они прошли в этот мир только сегодня… И в любом случае их сюда призвала ты. О, конечно! – Он хлопнул по твердой коре дуба. – Когда ты создала Землю Призрака Птицы в этом мире… ты создала ее и в других. Многих других! Таллис, ты очень молода и многого не знаешь, но твое сознание намного более могущественно, чем я предполагал. Твои таланты протянулись за лес и за время. Ты делаешь то, что могут делать только шаманы: изменяешь лес в своем мире и тем самым изменяешь леса во многих эпохах. Если твой талант использовать с осторожностью, то можно попасть во множество эпох и множество тайных мест. Джагутин, этот отряд странствующих рыцарей, используют пустые пути с того времени, как были сложены первые легенды. Каждый из них во власти времени и сна; они используют магию людей, вроде тебя, чтобы завершить цикл собственной легенды. Ты, создавая пустой путь, можешь воззвать как к будущему, так и к прошлому, и тебя должен контролировать шаман. – Он погладил лицо птицы, вырезанное на Победителе Бури. – Но ты творила без всякого контроля. И натворила дел.

Таллис осознала, что юноша трясется. Она взяла его руку, холодную как лед.

И тут она вспомнила историю о Лесе Кости и Ясень, которая терла веточки друг о друга, добавляла кость и посылала легконогого охотника в странный лес, где охота была магией.

«Я – Ясень, – подумала она. – Я – Ясень».

– Я помню, как отец рассказывал о Земле Призрака Птицы, – продолжал Скатах. – Ужасное место. Место зимы и медленной смерти, место великой битвы. Место, где томятся в ловушке души. Темная часть Лавондисса. Когда ты создаешь его, оно призывает злых призраков из глубин двадцати тысяч лет. Вот почему пришли Ойзин и пожиратели плоти. Придут и другие. Земля Призрака Птицы – злое место. Бедолага Дженвал… Часть историй, которые рассказывают о Джагутин, содержит их Семь Путешествий под Луной. В одной из них рыцарь уничтожает гиганта, переодетого в птицу. Но я не ожидал, что он так быстро призовет свою судьбу. Обычно сначала появляются признаки зова…

Он нервно оглядел ночную землю, посмотрел в небо, понюхал воздух и послушал шуршание ветра.

– Так мало времени, – сказал он. – Мы должны вернуться на край леса перед рассветом. Мы должны найти твое животное-проводник.

Он взял Таллис за руку, и они вместе добежали до дороги, ведущей в Райхоупский лес. Запыхавшаяся Таллис остановилась и сумела выдохнуть:

– Кто твой отец?

– Сейчас, боюсь, холодные кости, – ответил Скатах. – Я не был дома много лет, и мы бегали по разным лесам. Но, если он жив, он может нам много рассказать. Много лет он жил на самом краю Лавондисса. И он может объяснять намного лучше меня. Он понимает путь призраков, путь шамана, путь сна…

– Но кто он? Ты сам сказал, что он из моего мира.

– Ты читала о нем в Книге. Он – главная причина того, что я здесь. Он послал меня сюда. Но, боюсь, я подвел его…

– У-Дж… – сказала Таллис. Скатах остановился у края леса и напряженно смотрел на то место, где Дженвал уничтожил Ойзина. Он казался напряженным, готовым к любому действию.

– Человек, живший в святилище, был большим другом моего отца. Его звали Хаксли. Он умер в этом, запретном мире; в него попала стрела, выпущенная десять тысяч лет назад. Но мой отец вошел в лес, подошел близко к сердцу и стал Уин-райятуком. Он нашел и мир, и магию.

Уин-райятук.

Часть слова Таллис узнала сегодня утром, после встречи с пожирателями плоти. Ребенок выкрикнул странные слоги, как если бы испугался… или узнал. Райятук.

А Уин?

Уинн-Джонс, ну конечно! Коллега Хаксли, маленький человек, помогавший Хаксли исследовать первобытный лес и живущих в нем мифаго.

Уинн-Джонс был ученым. Значит, Скатах – получеловек-полумифаго, сын плоти и леса, ученого и мифа; сын дочери легендарного вождя, призванной духом земли и выполнившей соглашения своей собственной забытой истории.

Таллис хотелось подбежать и обнять своего мужчину, своего Юного Оленя. По причинам, в которые ей не хотелось вникать, она чувствовала к нему любовь и печаль. Но тут он внезапно радостно закричал и через высокую траву помчался туда, где человек вел хромающую лошадь к Полю Найди Меня Опять.

Дженвал пережил встречу с Ойзином.

IV

– Джагутин – легендарные охотники, – прошептал Скатах Таллис позже, уже ночью, когда они сидели вокруг маленького костра, зажженного на поляне. Он рассказал, что в той легенде было много форм мифаго, восходивших ко времени, полностью неизвестном в запретном для Скатаха мире, Англии. Первые формы Джагутин были скорее искателями, чем воинами. Из всех кланов выбрали лучших охотников и поручили следить за тем, что позже назвали «Ледниковым периодом». Они обыскивали долины, плато и леса в поисках стад животных и помогали кланам найти тепло и еду в мире, который решил их уничтожить.

Во время жизни в диких лесах Скатах встречал поздние формы всех двенадцати. Их число никогда не менялось, почему – не знал никто. Двенадцать всадников скакали вместе, двенадцать одиноких душ, которых схватил и тянул за собой ветер судьбы. Их могли призвать в любое мгновение, и голос, призывавший их, был голосом Земли, а фигура – фигурой Женщины. Ее называли Джагад. И когда она сгибала палец, один из Джагутин отправлялся путешествовать через века и никогда не возвращался. И входил в легенду.

Сейчас от всего отряда героев осталось только три всадника. Сам Скатах был «чужаком», фигурой, тоже прославленной в мифах. Сегодня вечером он решил, что Джагад решила призвать Дженвала, но нет: на этот раз героический поступок не оторвал воина от товарищей.

В последнее время появились другие формы Джагутин. Некоторые из них были дикими и странными: высокие, одетые в меха мужчины, с рогатыми головами или с ветвями дерева, маскировавшими их настоящую природу. (Одним из таких деревьев был Боярышник, под который сам Скатах маскировался в земле «первой плоти» и к которому – наряду с дубом – Таллис чувствовала особую симпатию.) Уинн-Джонс рассказывал истории об Артуре, круглом столе и о рыцарях, одетых в броню, сверкавшую, как вода при луне; ее не могла пробить самая быстрая стрела. На самом деле это были последние формы Джагутин, потерявшие свои древние имена. Скатах видел их мельком, и ему они показались призрачными, почти нематериальными. В основном он встречал более ранние формы, скорее дикие; они искали места и тотемы, смысл которых он не мог понять.

Но Таллис могла бы.

– Если бы я более внимательно слушал отца… – мрачно пробормотал Скатах. – Он так много понимал! Но, как я уже говорил тебе, в цикле легенд о Джагутин есть одна, рассказывающая об «изгнаннике», чужаке, сверхъестественной фигуре, обладающей знаниями и талантами, которыми не обладают сами Джагутин. В лесу такие персонажи изменяют легенду, придают ей другой вид. Если Гарри пришел в лес, он, скорее всего, путешествует вместе с Джагутин, в одной из их форм. Для тебя он настоящий человек, но для нас – существо из странного и загадочного Иноземья.

При свете факелов улыбка Скатаха казалась очень знакомой.

– Завтра мы пойдем в глубь леса. И что бы ни случилось со мной, ты должна слушать истории о Джагутин и смотреть во все глаза. Только так ты сможешь найти своего брата.

Внезапно он горько рассмеялся:

– Видишь? Я уже исполняю свою роль в рассказе. Я – существо из запретного мира, вернувшееся в землю отца и обнаружившее, что она для него закрыта. Я не принадлежу ни одному миру. Дженвал этим очень взволнован. Курундолок считает, что меня надо принести в жертву. Гвиллос согласился сопровождать меня к месту моей смерти. И все поступки моих друзей – часть легенды. Ты еще увидишь это. Ты будешь искать брата, но все, что ты сделаешь, все, что люди сделают вместе с тобой или для тебя, – часть их мифа. Они не могут помочь сами себе. Как моя мать не смогла сопротивляться призыву к продолжению ее легенды. Она жила с изгнанником, призраком из запретного мира. И родила этому призраку ребенка. Потом Земля позвала ее, и она ушла.

– Делать что?

– Нечто одновременно ужасное и чудесное, – печально сказал Скатах. – Закончить цикл рассказов, которые поразили бы тебя до глубины души, если бы ты услышала их.

– Расскажи…

– В другой раз, – твердо сказал он. – Сначала мы должны найти твое животное-проводник. Такое должно быть. Должно быть животное, которое постоянно наблюдает за тобой…

– Сломанный Парень, – прервала его Таллис. Она поняла это еще в своей комнате, несколько часов назад, когда Скатах впервые заговорил о гурле. – Но имей в виду: он жил в округе еще до моего рождения.

– Конь? – спросил Скатах.

– Олень.

– Ждал тебя, – уверенно сказал юноша. – Его послали ждать. Скорее всего, ты сама.

– Разве такое может быть?

– Попытаюсь объяснить, – ответил он. – Годы, месяцы… в лесу они не имеют смысла. Когда я уходил, отец предупредил меня только об одном: разные части леса живут с разной скоростью. Поэтому в лесу все времена года перепутаны.

– Я должна найти зиму. Я точно знаю, что найду Гарри именно там.

Скатах успокаивающе улыбнулся:

– Конечно. И я сделаю для этого все, что в моих силах.

– Но я не могу бросить дом! – громко сказала Таллис с паникой в голосе. Курундолок зашевелился под толстыми шкурами, потом опять уснул. Таллис вспомнила слова отца. Мы не вынесем, если потеряем тебя; не после потери Гарри.

Она много лет пыталась заставить родителей поверить ей, понять ее, и в первый раз – в этот самый вечер, до того, как земля стала рожать камни и птиц, – они согласились пойти с ней и посмотреть на то, что не давало ей покоя.

Она предаст их, если уйдет сейчас.

И разобьет их сердца.

Скатах, освещенный пламенем гаснущего костра, внимательно посмотрел на нее. Наконец он тихо спросил:

– На какое время ты можешь позволить себе уйти?

– Не поняла…

– Ты можешь уйти со мной на день?

Она никогда не думала о таком.

– Конечно.

– На два?

– Семь дней, – сказала она. – Они будут волноваться. Но если я дам им знать, что меня не будет только неделю, за это время они не сойдут с ума. Если я вернусь через неделю…

Скатах наклонился вперед и многозначительно поднял палец:

– На краю леса, не в чаще, ты можешь прожить месяц, а в твоем мире пройдет неделя. Отец был уверен в этом.

Таллис вспомнила дневник Хаксли и запись об отсутствии Уинн-Джонса.

– Месяц, чтобы слушать, смотреть и спрашивать, – продолжал Скатах. – За месяц ты вполне можешь узнать, где держат твоего брата. Ты уйдешь на четыре недели, а вернешься через одну. И ты можешь уходить и возвращаться, используя собственные таланты. А я смогу попасть домой, с твоей помощью. Что скажешь?

– Нам нужен Сломанный Парень. Я должна отметить его…

– Он придет, – уверенно сказал Скатах.

Таллис улыбнулась и кивнула.

– Я согласна, – сказала она.

– Тогда давай спать. Завтра нас ждет трудное путешествие.

Несколько раз она видела Сломанного Парня в сумерках, дважды на рассвете, но никогда днем или ночью. Так что она последовала совету Скатаха, завернулась в грубое шерстяное одеяло, свернулась у горячих угольков костра и устремилась в сон.

И желанный отдых пришел к ней, усталой и растерянной. Ей снилось, что она, как призрак, летит через густой лес, вылетает на широкое горлышко и через глубокое ущелье с отвесными склонами глядит на странный замок, возвышающийся на лесистых утесах в миле от нее. Она опять поворачивается лицом к лесу, но деревья ускользают в сторону, и к ней устремляется огромная стена из снега и льда, приливная волна зимы. Перед ней, спасая свою жизнь, бегут несколько человеческих фигурок.

Они пробегают мимо, от них пахнет смертью. Среди них ребенок, несущий маленький деревянный тотем, совсем не похожий на огромного гниющего идола в саду разрушенного дома. Ребенок кричит: райятук. Снег настигает их. Они барахтаются в нем и громко кричат, и Таллис тоже кричит, стараясь подняться над крутящимся льдом; она хватается за холодные мертвые ветки деревьев и карабкается к свету, а жидкая зима пытается утопить ее.

Сражаясь с набегающим приливом, она видит пещеру, зев которой широко открыт. Рев оглушает ее.

Звериный рев, он все ближе и ближе…

Опять и опять, и она узнает его. Она почти утонула, но кто-то трясет ее; друг, он заставляет проснуться…

Проснись… проснись…

Она открыла глаза, но часть ее продолжала спать. Огонь еще мерцал, его сладкий дым поднимался в ночное небо. Около нее на корточках сидела женщина. Образы из сна закувыркались, огонь мерцал и менялся. Проснулась, но еще сплю. Таллис оказалась в мире, расположенном между двумя состояниями сознания, где ходят мифаго, где женщины-габерлунги легко могут дотянуться до нее.

«Шшш», – сказала Белая Маска.

Старая рука на молодом лбу, гладит мягкую кожу. Сознание Таллис течет через летнюю ночь как быстрая сверкающая река, вода в которой – поток слов; мимо скользят берега, наполненные образами из легенд: зверями, людьми, высокими каменными замками и странными пейзажами.

«Шшш», – сказала Белая Маска.

И Таллис почувствовала, как в ее текущее сознание вливается история, оставляя отпечаток простоты, силы, древности… Та самая история, вытекшая из начала, из источника, из магии… И в ней была музыка: в порывах ветра, в хлопанье шкур о деревянные рамы, в ударах камня о камень. И в криках охотников, глядевших в лицо смерти в ужасное время льда и кошмарных животных; они шли на юг по замерзшим рекам в поисках места, где можно найти еду и согреться…

Снег хранит старую память.

Земля помнит все.

Мы прошли через бурю к концу неудавшейся охоты.

Ясень замерзла, устала, состарилась.

Мы поместили ее в лоно снега.

Мы выдохнули наши души на ее бледную кожу.

Она запела о великих охотах.

Она запела об огнях в больших убежищах.

Она запела об огнях, которые горят бесконечно.

Юный Арак держал костяной нож.

Он вырезал деревянный глаз для умирающей Ясень.

Он вырезал лицо Ясень на живом дереве.

Мы поставили новый глаз Ясень на ее замерзшее тело в снежном лоне.

Новое дерево посмотрело на Ясень.

Буря разделила нас, клан от клана, род от рода.

Когда земля открылась, мы были молоды.

Мы обнимали темноту и безопасность.

Наш огонь почти погас.

Волки размером с медведя убегали от снега.

Медведи, кусающиеся как волки, умирали на ходу.

Замерз гордый олень.

В глазах оленя застыла память о стаде и охоте.

В наших телах текла холодная кровь.

В черных деревьях вода стала льдом.

Деревья стояли холодные и безжизненные, как камни.

Дух солнца не утешал нас теплом.

Наши животы наполнил холод.

Земля стала нашим врагом.

Те, на кого мы охотились, убежали от ледяных рек вслед за зимним гусем.

Род медленно шел за ними.

Снег пропах сладким запахом свежей крови.

Быстро прибегал волк.

Земля родила хищных птиц.

Огонь горел в Земле Призрака Птицы.

Кости рода дымились, и они шли туда.

Весь род плакал от деревянной улыбки Ясень.

И весь род слушал голос из дуба.

Юный Арак странствовал по невиданным местам земли.

Арак странствовал по запретным местам земли.

Но он потерял все и вернулся домой.

Снежные стены берегли его.

Он опять вернулся домой.

Снег хранит старую память.

Земля помнит все.

Вот то, что я помню.

Проснись, Таллис! Проснись!

Зверь ревет. Он уже над ней. Его зловоние окутало ее.

– Таллис! Вставай!

Таллис, слишком быстро вырванная из сна, села, смущенная и напуганная. Потом страх исчез, и вместе с ним холод. Она была закутана в попону лошади Скатаха, костер почти догорел. Все трое Джагутин стояли, глядя мимо темных деревьев. Раннее утро освещало их темные лица, кусочки золота на выдубленной непогодой коже и изодранную одежду. Пепел от костра медленно поднимался вверх, подхваченный легким ветерком, дующим на лужайке. Лошади тихо дышали, трясли головами и натягивали привязь.

Я прикоснулась к источнику. Это история с самого начала… Я прикоснулась к источнику. Я подошла близко к Гарри. Он там, я уверена. Я прикоснулась к источнику. Гарри – источник…

Скатах глядел на нее, но не видел; он прислушивался. Мгновением позже звук повторился, безусловно рев оленя-самца.

– Сломанный Парень! – сказала Таллис.

– У ручья, – согласился Скатах. – За Землей Призрака Птицы.

Таллис вскочила на ноги, с серой шерстяной попоной на плечах. Вокруг нее уже кипела бурная деятельность. Лошадей нагрузили и повели по узкой тропе к краю леса. Скатах закидал костер и надел кожаный рюкзак. Таллис повесила на шею маски и нащупала в кармане крестильную рубашку.

Слишком много всего случилось, и слишком внезапно. Она подумала о доме; родители, наверно, еще спят. Она не сказала им, что уходит, не попрощалась с ними. Они будут беспокоиться, даже если она уйдет всего на несколько дней. Она обязана оставить им весточку.

Утро было туманным и мокрым. Вместе с Джагутин она обогнула лес, пересекла болотистое поле и оказалась у тонких деревьев, окаймлявших Ручей Охотника.

– Олень должен быть где-то здесь, – прошептал Скатах. Курундолок завел лошадей в холодную воду и дал им напиться, а сам нервно выискивал любой знак Оборванного Оленя. Таллис пошла через мокрый папоротник, вытаскивая попону каждый раз, когда она запутывалась в шиповнике.

Стояла полная тишина, даже птицы замолчали. Росистый туман неторопливо плыл в воздухе. Лес застыл, как животное, сдерживающее дыхание и наблюдающее за хитрыми движениями хищника.

И внезапно в этой тишине кто-то громко выкрикнул ее имя, тоном даже не беспокойства, а ужасного страха.

Скатах посмотрел вверх, его бледные глаза сверкнули. Но Таллис глядела на поле у далекого горизонта, где еще вчера вечером стояли странные камни и деревья; сейчас они исчезли и не осталось ни одного следа силы, проявленной землей. Там бежал человек, мужчина.

– Таллис! – закричал ее отец с паникой в голосе. Она содрогнулась, на глазах появились слезы. На нем была ночная рубашка, полы которой хлопали на бегу. Он запнулся, потом выпрямился, маленькая темная фигурка, едва видимая в полутьме.

– Быстрее, – пробормотал Скатах в сторону леса. Лошади забеспокоились. Дженвал что-то сказал им, гортанным голосом, и погладил одетой в броню рукой морду одной из них, пегой.

– Я должна сказать ему, что у меня все хорошо, – сказала Таллис. – Попрощаться…

Но Скатах потянул ее вниз.

– Нет времени, – сказал он. – Смотри! Там!

Из тумана вышел Сломанный Парень и чопорно вошел в ручей недалеко от беспокойных лошадей. Джагутин подались назад, разрешая огромному зверю пройти мимо. Его рога задели свисающие ветви ольхи, растущей у ручья, изо рта вырвался клок тумана. Он заметил девочку, и его темные глаза сверкнули. Перед ним летел его запах и уносился к Райхоупскому лесу.

Скатах стянул попону с плеч Таллис и подтолкнул ее вперед.

– Быстрее. Привяжи тряпку. Отметь его. Сейчас этот зверь – твой господин. Он покажет дорогу.

Таллис пробралась через подлесок и вошла в воду. Отец все еще звал ее. С деревьев вокруг Земли Призрака Птицы взлетели вороны, поля огласила птичья песня.

Оказавшись перед оленем, Таллис почувствовала знакомое потрясение. Она поглядела на гигантского зверя, протянула руку и пробежала пальцами по грубым волосам на его морде. Сломанный Парень медленно наклонил голову. В его зрачках отражалось лицо: темная кожа, глаза широко открыты, рот странно искажен – без сомнения ее; за ним виднелась зимняя картина: снег, по нему идут три темные фигуры, и еще одна; они выходят из зверя и уходят в сознание Таллис.

Ее окутали запах и тепло. Она почувствовала дыхание у себя на шее, вес его тела на своем. Кожу закололо, тело возбудилось, неожиданно и смущающе. Он был так близко. Она поглядела за него, как в синее небо. И почувствовала давление в его движениях, входившее в ее тело и выходившее из него…

Мгновение прошло. Таллис, запыхавшаяся, покрасневшая, привязала клочок крестильной рубашки на сломанный отросток рога, сделав двойной узел, для верности. Пока она вязала узел, пальцы ощутили три глубоких зарубки на роге; возможно, метки Оуэна.

Сломанный Парень поднял голову и заревел, потом протиснулся мимо девочки, так сильно толкнув ее телом, что она тяжело плюхнулась в воду. От неожиданности она схватилась за ожерелье из тяжелых масок, и веревка лопнула. Маски упали в ручей, и ей пришлось собирать их; одна из них уплыла, и не было времени ее догонять. Скатах, оказавшийся сзади, подтолкнул ее, направляя вслед за широким крупом оленя в сторону Земли Призрака Птицы и Райхоупского леса. Джагутин уже сидели на лошадях. Лошадь Гвиллоса запаниковала, встала на дыбы и начала беспокойно метаться по кругу. Он крикнул на нее, и она успокоилась. Недалеко от него, согнувшись и оперев руки о колени, стоял запыхавшийся отец Таллис; его лицо пылало, из глаз бежали слезы.

– Папа! – крикнула девочка.

– Таллис! – прокричал он в ответ. – Не уходи. Не уходи, ребенок. Не бросай нас.

– Папа, я ненадолго. Всего на неделю.

Но злой крик Скатаха заглушил ее голос:

– Вперед. Нет времени… Ты уже открыла великолепные ворота. Смотри!

Он закинул ее на узкую спину самой маленькой из лошадей. Джагутин, расплескивая воду, быстро поскакали по руслу ручья вслед за оленем. Таллис устроилась в седле, одной рукой держа маски, а второй вцепившись в поводья. Скатах возбужденно закричал, радостно и торжествующе, и с такой силой хлопнул ее лошадь по заднице, что Таллис подпрыгнула в седле, потом промчалась сквозь занавес из веток.

И тут же увидела, о каких «воротах» говорил Скатах: пустой путь, который она создала при помощи животного-проводника. Здесь, в мире ее отца, он выглядел как ограда из высоких деревьев и густых кустарников. Но в мире Таллис земля между высокими, заросшими кустами откосами резко опускалась в лощину, загадочную и лесистую, которая, казалось, уходила в самое сердце земли; солнечный свет сверкал впереди, прорываясь через плотную крышу нависшей над лощиной листвы.

А вдали крутился белый вихрь, заставивший ее вздрогнуть; первый знак зимы, преследовавшей ее с рождения…

Холодное место. Запретное место. В котором странствует Гарри. В котором потерянная песня мистера Уильямса стала мелодией ледяных ветров.

Границы Лавондисса…

Скатах ударил лошадь ногами и поскакал вниз, в лощину, в потусторонний мир. Джагутин последовали за ним; только Дженвал повернулся и поманил за собой Таллис, его лицо сморщилось от улыбки. Дружеской улыбки. Он крикнул что-то на родном языке; вперед, без сомнения.

Таллис почувствовала, как ее лошадь тоже поскакала галопом, как если бы хотела поскорее вернуться в мир, так долго закрытый для нее. Скача вперед, Таллис увидела камни, ограничивающие пустой путь, и подумала о дедушке и о пути, который он нашел, сидя на сером камне и глядя в том направлении; возможно, он даже мельком увидел мир, который не позвал его. На его мертвом лице застыло довольное выражение.

Перед тем как плеск воды заглушил все остальные звуки, она услышала голос отца, выкрикивающий ее имя, скорее настойчиво, чем печально, очень далекий, как если бы он был в миле от нее, в сотнях лет.

Она оглянулась и увидела его. Он стоял в ручье, его промокшая ночная рубашка повисла на плечах; он смотрел на нее, тянулся к ней. В последнее мгновение перед тем, как расстояние и потусторонний мир поглотили ее, она увидела, как он нагнулся и подобрал маску, которую она уронила.

Часть вторая

В Неведомом Краю

Все пусто перед нами. И во сне не приснится, что ждет нас в том неведомом краю.

Уолт Уитмен

Домик Мертвых

В мир пришло новое воспоминание; произошло изменение. И должно было остаться на несколько недель. Оно подействовало на все: на лес, реку, поляны духов с гигантскими деревянными статуями, домик мертвых на холме… Оно подействовало даже на тутханахов, неолитический клан, живший в этой части лесной страны.

Вначале старик, известный в клане под именем Уин-райятук, думал, что изменения произошли из-за его дел – последняя рябь генезиза от первозданных частей его сознания, все еще связанных с первобытным лесом. Но скоро сообразил, что это невозможно. Он нашел покой, и его подсознание освободилось от неясных древних грез. Уже много лет он жил в покое.

Нет, это сверхъестественное неуловимое изменение произошло из-за чего-то другого.

Он пришел на поляну духов, побродил среди гигантских идолов, изучил каждое мрачное лицо и послушал их голоса. По охотничьей тропе прошел через удушающий лес и вышел на усеянный калиной склон низкого холма. Сквозь плотную поросль деревьев, усеянных красными ягодами, виднелась стена из меловой земли, возведенная вокруг верхушки холма; ее покрывала ограда из колючего терновника. Уин-райятук прошел через густой подлесок, отодвигая в стороны колючие ветки, и добрался до разрушенных ворот, чьи деревянные столбы упали, не выдержав натиска земли и камней.

Потом он протиснулся за ограду, на травянистую лужайку.

Еще вчера ворота стояли, а через кусты вела широкая дорога.

Он забрался на земляную стену и посмотрел на север. Солнце только что взошло, красноватый туман покрывал лес. Листва казалась темным морем, бесконечно вытянувшимся к горизонту. Ветер, дувший из сердца леса, стал ледяным; в воздухе пахло зимой, времена года смешались.

Уин спустился на землю и пошел вдоль полукруга высоких изваяний, которые стерегли дорогу в домик мертвых. Ровно десять, и на их лица было трудно смотреть; за ним неотступно следили древние глаза.

Наконец он остановился и мрачно улыбнулся. Лицо одной из статуй изменилось, и очень значительно. На мертвом дереве выросли молодые ветки. В молчаливом тотеме появилась новая жизнь, прорвавшаяся наружу через черную гнилую кору.

Он должен был знать. Ну конечно! Он должен был понять. В конце концов, он не только Уин-райятук: Уин-голос-из-земли. Он чужак. Ученый. Единственный человек, изучавший живые мифологические образы собственного подсознания… здесь, в лесу мифаго.

Он насладился мгновением иронического самоунижения, потому что видел только кусочек магии, которая жила, скрывалась и выходила наружу – обнаженная и вонючая – из опавших листьев этого странного мира.

Тем не менее он должен был распознать причину изменения намного раньше.

Тутханахи называли этот тотем Тень-невидимого-леса. Создатель-Холмов. Но у него было и древнее имя, которое Уин обнаружил давным-давно; оно содержало в себе силу, благодаря которой запечатлевалось в молчаливой части сознания: скоген.

Скоген шел внутрь, в Сердце Леса, и он пришел снаружи. Из мира, который Уин-райятук помнил очень смутно.

Он шел к земле тутханахов, и вся земля, весь лес сжимались перед его безумием.

* * *

– Уин! Уин-райятук!

Девичий голос прилетел издалека. Он потревожил его покой, нарушил ход его размышлений о лесе. Какое-то время он не обращал на него внимания. Потом сообразил, что сидит на холодном дерне уже несколько часов и его семидесятилетние кости болят. Солнце стояло намного выше. Ближе к сердцу леса еще стоял туман, но на испещренной тенями земле уже играл яркий свет.

Уин неловко встал, сбросил с себя насекомых и отряхнул грязь с пятнистых штанов, сделанных из шкуры волка, потом растер сведенные мышцы. И обратил внимание, что тени от тотемов собрались вместе: одна тень, один голос. Повернувшись, он посмотрел на большой полукруг сломанных и гниющих идолов: райятуки. Все разные, они уже стояли здесь, когда он пришел в эту землю. Кто-то побывал здесь перед ним, создал тутханахов, тотемы и поляны духов. Он живет во сне другого человека. Но он знал имена тотемов, всех: Скоген (тень леса), Соколица (полет птиц), Оолеринница (открытие старого тракта), Морндун (призрак, который ходит)… и всех остальных; знакомые имена, знакомые функции, и все-таки странные, даже ужасные.

Оказавшись здесь, среди тутханахов, он стал Уин-райятуком. Теперь эти тотемы принадлежали ему, и он влиял на них, менял их по-своему. Управлял ими. Он слушал их голоса и узнал, что они говорят одним голосом. Они стали его оракулом. Так они действовали в мифах, так работала магия этого мира, работала для него. Но ученый, стоявший за шаманом, давно распознал в каждом из раскрашенных лиц бессознательный механизм высвобождения символов, находящихся в первозданных областях его сознания; десять тотемов, собравшихся вместе, обеспечивали могучее высвобождение видений как внутрь, так и наружу.

Его оракул.

Стоя между деревянными монолитами, он мог видеть то, что они охраняли. Домик Мертвых. Краиг-морн, на языке тутханахов: кожа-холодный-земля-место. Он всегда думал о нем как о пристанище для костей.

Насколько он смог судить, тутханахи были кланом из позднего неолита, приплывшим сюда с запада Европы: они строили домики мертвых; резали дерево и камень; охотились больше, чем выращивали; были не жестоки и обладали развитой концепцией потустороннего мира: они запускали в большие водовороты маленькие лодки и уходили по спирали внутрь земли, в «море-света». Он исследовал их легенду, которая превратила этот конкретный клан в миф. Безусловно, они были теми самыми легендарными строителями гигантских мегалитических могильников, разбросанных по Ирландии, Британии и Франции. И ими правило божество – дух реки.

Конечно, тутханахи были мифаго, но их создавал не он. Кто-то побывал здесь до него, усеял этот мрачный лес осколками своих снов. Но среди тех, кто вышел из его «первоначального эха», нейромифологической зоны первозданного подсознания, был ребенок. И этот ребенок зачаровал Уина. В высшей степени. И вселил в него ужас.

Десять гигантских деревьев глядели на него, их лица не столько представляли предков создателей тотемов, сколько являлись символами бессознательного. Похожие на собаку, луну, рыбу, сову или призрака, они были проявлениями более глубокого образа и вместе давали силы творить видения.

Как бы он хотел попасть в мир, в котором родился – только для того, чтобы обсудить эти идеи с другими учеными. Он так много видел. Он нашел потерянные легенды. Он понял механизм наследования из прошлого. И не было никого, ни одной души, кому он мог бы рассказать об этом. Он все записал на листах пергамента, добытых у странствующих мифаго из будущих времен или сделанных им самим из мела и обрывков одежды, найденной в лесу: материальные остатки растаявших мифаго, поглощенных лесом.

– Уин!

Через колючий кустарник пробралась девочка и забралась на земляной вал. Она изумленно посмотрела на изменения и, видимо, встревожилась. В руке она держала маленькую черную куклу, а на ее груди висело грубое костяное ожерелье, которое задребезжало, когда она скользнула вниз, внутрь загородки.

– Почему ты пришла? – спросил Уин у дочери.

Она стояла перед ним, круглолицый ребенок, завернутый в серые и коричневые меха, в сапогах и брюках[51] из оленьей кожи. Светлое лицо, темно-коричневые, почти миндалевидные глаза. На верхней губе бусинки пота. Несколько дней назад ее черные волосы заплели в косички и смазали жиром, для блеска. Сейчас они расплелись и в них застряли кусочки листьев.

– Это мой первый райятук, – сказала Мортен, протягивая куклу отцу. – Я сделала ее сегодня утром.

Уин взял куклу и повертел в пальцах. Мортен обожгла ее на огне. Узнаваемого лица не было, но она выцарапала круги, достаточно характерные. Чутье, рожденное годами опыта, подсказало ему, что она использовала терновник.

– Как она может быть райятуком? – многозначительно спросил он. Мортен озадаченно посмотрела на отца. – Из какой части дерева ты ее сделала?

Внезапно она поняла и усмехнулась:

– Из ветки…

– Значит, это?..

– Иньятук! – крикнула она. – Голос ветра!

– Верно! Ствол переносит голос костей, которые живут среди камней земли; ветви распространяют голос семян, насекомых и крыльев птиц. Совершенно разные функции.

Мортен посмотрела на десять огромных идолов, райятуков.

– Скоген изменился, – нахмурившись, сказала она. – Он другой.

– Опять ты права… – Уин был доволен собой. Он предсказал, что Мортен – наполовину человек, наполовину создание леса, как и ее пропавший брат, бедный Скатах – будет замечать изменения, как человек. Тутханахи, мифаго, их не ощущали.

– Скоген изменился. Что это говорит тебе?

Она пробежала пальцами по костяному ожерелью; прикосновение к холодным гладким бусинам вселяло в нее уверенность. Чудесные сияющие глаза девочки завораживали его; ее мать тоже была прекрасна. Теперь от красоты остались только холодные кости, ставшие коричневыми в затхлом воздухе домика мертвых.

– У земли новый голос, – ответила Мортен.

– Да. Голос снаружи, из мира призраков, о котором я часто рассказывал тебе.

– Англия, – сказала она, верно произнеся имя.

– Да. Кто-то из Англии. Он идет сюда. И он вызвал изменение.

Уин протянул дочери руку. Она с радостью взяла ее одной рукой, держа куклу в другой. Они медленно обошли полукруг статуй. Что-то мелькнуло в открытом входе в дом костей.

– Шакал! – прошептала встревоженная Мортен.

– Птицы, – возразил отец. – Птицам разрешено летать между мертвых. Но только им.

Девочка расслабилась. Они продолжали медленно идти. Над лесом собралось темное облако. В воздухе пахло снегом.

– Десять масок, чтобы видеть деревья, – продекламировала Мортен слова отцовской магии, – и десять деревьев, чтобы переносить голоса…

– Когда они говорят? И о чем?

Она забыла ответ. Уин взъерошил ее волосы и улыбнулся:

– Тогда расскажи, что они видят!

– Да! Деревья отбрасывают более длинные и старые тени, чем тутханахи. Они видят дальше, чем могут видеть люди.

– Отлично! В конце концов мы сделаем из тебя Мортен-райятук!

Опять что-то зашевелилось в домике мертвых. Уин нахмурился и толкнул Мортен назад. Она была еще маленькой, и ей не разрешалось заходить за охранный круг деревьев.

– Это не птица, – сказала Мортен, широко открыв темные глаза. Она прижала куклу к груди, как если бы защищала ее.

– Кажется, ты права.

Уин-райятук осторожно прошел между идолами, задевая их массивные тела плечами. Ему показалось, что земля слегка вздрогнула, когда он вошел в запрещенное место. Узкий вход в домик мертвых был темным и пустым. На человека обрушился сильный запах разложения, пепла и гниющих тел. Трава, росшая на покрытой дерном крыше, стала слишком длинной; верхушки камней, образовывавших вход, спрятались под землей. Самые естественные изменения. Но то, что произошло в течение ночи, было работой скогена. Вдоль входа стояли шесты с унылыми тряпками, одеждой мертвых, хлопавшими на ветру; тишина дома костей поглотила плоть, которую они когда-то согревали.

Уин-райятук вошел в темноту его владения и пошел по длинному внутреннему проходу. Крышу поддерживали два ряда дубовых колонн. Между стволами стояли урны с прахом тех, кого сожгли, и выдолбленные камни, в которые помещали серое вещество из их черепов – угощение для птиц. В других местах находились кости тех, кто умер бездетными. В дальнем конце дома лежали сморщенные воняющие тела двух утонувших тутханахов. Их нельзя было сжигать, пока дух воды не выйдет из их тел.

Безусловно, здесь побывали шакалы. На каменном полу валялось несколько мясистых костей со следами зубов. Свою долю получили и падальщики: для них было оставлено несколько дыр в крыше. Через эти травянистые окна в дом проникал слабый свет. В тенях летали две птицы.

А вон там…

В полумраке зашевелилась испуганная тень мальчика, прилипшего к полу. Он держал длинную кость ребенка.

– Положи ее обратно, – мягко сказал Уин-райятук.

– Мне она нужна, – возразил Тиг.

– Положи ее обратно. Ты должен был сначала спросить меня.

Мальчик метнулся за одну из деревянных колонн. Уин вышел на свет и встал перед входом, ожидая. Через несколько минут появился Тиг, прижимая к груди бедренную кость ребенка. Он остановился перед Уином и оскалил зубы, как зверь, готовый к схватке. Дикое зрелище.

– Верни кость в краиг-морн, Тиг.

– Мне она нужна. Ты не должен забирать ее у меня.

– И для чего она тебе? Что ты будешь делать с ней?

Тиг съежился и посмотрел направо, на охранный круг тотемов; они отвернули от него лица. Он был напуган, но вел себя вызывающе, и Уин уже какое-то время ожидал этого момента. Не так давно Тиг изменился. Он остался восьмилетним мальчишкой с острым эльфийским лицом, кошачьими глазами и черными волосами, завязанными лентой из шкуры выдры, но детского в нем стало меньше, и он начал выглядеть как труп: вытянувшийся, изможденный и смертельно бледный. Уин достаточно хорошо знал, чем мальчик занимается: он «путешествует», «летает…», выходит из своего тела; часть обычной практики шамана. Самое нормальное изменение, скоген тут ни при чем. Но напряжение и физическое истощение уже брали с него дань. На нем были такие же штаны из волчьей шкуры, как и на Мортен, но он воткнул в них сотни острых костей птиц; некоторые из них вошли в его тело, черная кровь запятнала серый мех. И он исполосовал себе все лицо (хотя и не очень глубоко). Он хотел стать шаманом, стражем памяти. Но еще не стал даже райятуком.

– Что ты будешь делать с ней? – опять спросил Уин.

– Я изрежу ее и высосу призрак, оставшийся в ней.

Уин покачал головой:

– Призрак этого ребенка уже вернулся к людям. Когда они съели его тело. В кости нет никакого призрака.

– В кости всегда есть призрак. Я высосу его и как следует наемся. И стану белой памятью жизни, могильным привидением, самой костью. А кости всегда переживают перья. Моя костяная магия станет сильнее твоей птичьей.

– Ты, Тиг, еще мальчик. У тебя нет магии. И ты – мой сын.

– Я не твой сын… – зло прошипел Тиг, тряхнув головой.

От жестоких злых слов мальчика Уин вздрогнул и замолчал. Он посмотрел на Тига. В раскосых глазах не было слез, но все-таки мальчик заколебался.

Итак, он догадался. Удивительное дело, для мифаго. Уин всегда знал, что рано или поздно Тиг узнает правду о своем рождении. Так рассказывал миф – Тиг должен был догадаться. Он уже давно понял, что у него нет матери. И тутханахи, кормившие и одевавшие его, всегда относились к Тигу настороженно. Вместе с Уином и Мортен он жил в маленькой квадратной хижине, за деревней, но большую часть времени проводил на лесных полянах, редко заглядывая домой.

Тутханахи были олицетворением легенды. Как и Тиг. Два мифа – тутханахи и Тиг – наложились друг на друга. Такое странное сращение двух историй создало новую, одну из самых ранних из цикла о «чужаках»: мальчик со странным талантом живет среди народа, которому предназначено стать великим под его руководством. Через несколько тысяч лет этот миф повторится в более запоминающемся виде! Но суть не изменится, останется той же, что и четыре тысячи лет назад. Много столетий этот неолитический клан жил странной жизнью, поклоняясь не одному, а десяти тотемическим существам. Тиг должен что-то сделать с ним, возможно преобразовать своей магией, подействовать на сознание людей. В любом случае ко времени рождения Уина эта история давно стерлась из живой памяти людей всего мира; тем не менее она обладала огромной силой и, конечно, сохранилась в тенях…

Сам Уин не играл никакой роли в историях Тига и строителей мегалитов. Его проницательность, мудрость, понимание природы, понимание людей – все это неизбежно привело к тому, что он стал шаманом клана. В конце концов, не зря же он закончил Оксфорд! Он хорошо ел и хорошо одевался. С ним советовались по поводу охоты. Он женился в клане и ухитрился зачать ребенка (и сам поразился своей потенции).

Раньше он жил в самой деревне, сейчас выстроил дом за ее изгородью. И его постоянно беспокоила одна мысль: теперь, когда он стал шаманом, не должен ли он сыграть какую-то роль в истории Тига?

– Я считаю, что земля меняется, – сказал Уин-райятук мальчику. – А ты что скажешь?

Тиг понюхал воздух:

– Пахнет новой зимой. Новым снегом. Да. Меняется.

– И почему?

Тиг какое-то время напряженно размышлял, потом что-то понял.

– Новый призрак в стране, – зло прошептал он и громко сказал: – Я должен сразиться с ним. А для этого мне нужна сила людей!

И он вызывающе тряхнул костью.

Мортен, стоявшая за спиной Уина, беспокойно поскребла ногтями по одному из тотемов. Тиг посмотрел в ее сторону, но ничего не сказал. На самом деле они не были братом и сестрой, но жили в одном доме и оба когда-то называли Уина «папой». И за все это время не сказали друг другу ни одного слова. Похоже, Тиг вообще не видел девочку.

Движение Мортен отвлекло Уина. Испугавшись, что девочка войдет на запрещенное для нее место, он слегка повернулся, и в это мгновение Тиг вылетел из домика мертвых, проскользнул мимо него, перебрался через земляной вал и бросился в кусты.

– Черт побери!

Уин бросился за ним, но слабое тело и старые кости не могли тягаться с молодыми мышцами. Он успел только взобраться на вал, а Тиг уже несся через заросли терновника. Вскоре он исчез в лесу. Потом Уин заметил отблеск солнца на бледном лице: Тиг слегка высунулся из убежища в подлеске и смотрел на своего создателя.

Мортен и Уин спустились с холма и пошли по хорошо заметной тропинке среди огромных раскидистых дубов. Они обогнули большую поляну, на которой стояла деревня, мельком посмотрели на палисад из жердей и кольев, увенчанных мрачными черепами зверей. В деревне бил барабан и слышался веселый детский смех.

Наконец они вышли к широкой реке.

Здесь было светлее – над водой листва редела. Всюду стояли покрытые перьями шесты, каждый представлял одного из мертвецов клана: трупы переносили сюда, чтобы они полежали в объятиях духа реки, потом забирали в домик мертвых и оставляли гнить; через какое-то время их расчленяли и сжигали.

Мортен ненавидела это место, предпочитая более зеленые и веселые охотничьи тропы вниз по реке, где река становилась глубже, а рыба – жирнее; там стояли странные руины, которые можно было исследовать и в которых обычно разбивали лагерь.

Тутханахи сюда не приходили, если, конечно, не несли разлагающийся труп, но Уин не боялся духа реки, и его дочь частично унаследовала его здравый смысл.

Однако сейчас она рассталась с ним и побежала вдоль берега, надеясь найти добычу для своего короткого копья, костяных крючьев и сплетенной из кишок сети. Он услышал, как она шлепает по мелководью, и какое-то время глядел, как темный силуэт движется на фоне блестящей желто-зеленой листвы, пока не смешался с тенями.

Уин остался один. Негромко журчала река, осенний ветер шевелил ветки, слышалось пение птиц.

Он забрался в свое любимое место: глубокую нишу между высокими, сглаженными дождями камнями на самом краю леса. Когда-то вода стояла выше; она вымыла известняк и образовала навес, под которым можно было сидеть и писать, а также всякие трещины, в которые он складывал предметы и тотемы своей другой профессии, ученого.

Он поудобнее устроился между валунами и стал смотреть на реку, разрешив себе мысленно вернуться в Англию.

Каждый день он проводил здесь часы, а иногда оставался на ночь. Мортен знала об этом и временами беспокоилась, но никогда не спрашивала о том, что он делает. Однажды он сказал ей, что из этого места он «путешествует» в мир призраков; ответ вполне удовлетворил девочку.

Как дочь шамана, она занималась домашним хозяйством и помогала ему добывать и готовить еду; отец же занимался более важным делом: помогал клану.

На самом деле он приходил сюда, чтобы убежать от каменного века! Он хотел подумать о прошлом и предаться никогда не надоедавшему занятию: регистрировать передвижение мифаго по реке.

За последние несколько месяцев движение резко возросло, что заставило Уина вновь заинтересоваться рекой и широкой областью болот и озер, из которой она вытекала.

Он был убежден, что этот огромный водный путь является продолжением маленького ручья, пересекавшего Райхоупское имение рядом с тем местом, где жил его коллега Джордж Хаксли и в котором он часто бывал. Этот ручей входил в Райхоупский лес в двух сотнях ярдов от дома Хаксли и через четверть мили выходил в поля фермеров.

И тем не менее…

Проходя через первобытный лес, простой ручеек испытывал фантастическое превращение, становясь где-то цепочкой стремительных потоков, бурлящих между высокими утесами, а где-то тихими болотами, которые Уин узнал и полюбил за годы жизни вместе с тутханахами. Река текла в сердце леса, в сам Лавондисс. А потом вытекала оттуда, обратно в дикий лес, обратно в Англию…

Тутханахи жили на вытекающем из Лавондисса потоке реки; дом Уина лежал вниз по реке. И мифаго всегда шли в противоположном направлении, на север, в сердце лесной страны…

Чаще всего мифаго шли пешком. Несколько раз проплывали маленькие лодки, гребцы усердно сражались с течением; он видел и всадников. Все они с опаской проходили мимо шестов-тотемов, зная, что в этом месте призраков задерживаться нельзя.

За годы, что он просидел здесь, изучая создания своих и чужих снов, он видел больше пятидесяти легендарных героев. Артур, Робин Гуд, Джек-в-Зеленом… Он видел множество модификаций и чувствовал, что знает их все. Северные берсерки, кавалеры, британские солдаты, вооруженные рыцари, римляне, греки, люди с чертами животных и животные с чертами людей; изобилие жизни, обязанное своим появлением как лесу, так и людям, носившим их в себе. Однажды он видел Турх Труйта, гигантского кабана, на которого охотился сам король Артур; огромный зверь набросился на шесты мертвых, его щетина срывала листья с веток, клыки полосовали стволы деревьев. Кабан пробежал по берегу реки и исчез в лесу. Встреча вдохновила Уин-райятука, потому что он видел и воинов из середины Европы, принадлежавших культуре железного века, чья жестокость и флаг с «диким кабаном» вызвали к жизни рассказы об «охоте на гигантских животных». Так миф, человеческий по форме, преобразовался в новый, анималистический, и тем не менее основная история о неподчинении, противоборстве и подавлении осталась без изменений.

Если бы я мог поговорить о том, что видел! Если бы…

Он прогнал эту мысль; надо подумать о кое-чем более важном.

Из всех созданий, прошедших на север через это место, в сторону недостижимого Лавондисса, только одно было из плоти и крови, а не творением чьего-то ума.

Уин не мог сказать, почему он считал незнакомца мужчиной, таким же, как и он сам, но это был, без сомнения, человек из внешнего мира… и он прошел по берегу реки всего за несколько лет до Уина. И оставил за собой тутханахов, руины и еще многое другое, и засеял эту часть леса семенами своей мифогенической силы.

А сейчас…

А сейчас идет другой.

Уин-райятук чувствовал его приближение всеми фибрами души и был уверен, что идет такой же человек, как и он сам. О природе изменений в лесу его предупреждал старческий здравый смысл, а не шаманизм, не путешествия в мир призраков.

Он поглядел вдаль, где яркий свет лениво пробивался через плотную листву.

«Кто ты? – подумал он. – Когда появишься здесь? И как ты собираешься войти в Лавондисс?»

Внезапно он осознал, что рядом стоит Мортен и наблюдает за ним. Она казалась испуганной и озабоченной.

– Что случилось?

Она посмотрела на реку:

– Я что-то слышала. Мне кажется, кто-то идет.

– Быстро. В камни.

Девочка забралась в укрытие, за спину отца. Несколько минут царила тишина, потом птицы истошно закричали и резко взлетели с веток деревьев. Мгновением позже с юга появились три всадника; они скакали по зеленоватой воде, поднимая фонтаны брызг. Четвертый вылетел из леса и помчался галопом по берегу реки, прямо на шесты-тотемы. Первые три громко закричали – воинственно, как показалось Уину, – и выскочили на берег, рядом с шестами духов. Здесь они все остановились, повернули лошадей и нервно посмотрели на тотемы, одетые в лохмотья, потом быстро оглядели ландшафт и окружающий лес. Предводитель, казалось, посмотрел прямо на Уина, и старик съежился в своем укрытии.

Все всадники были похожи друг на друга: высокие сильные мужчины, одетые в теплые зимние одежды. Рыжие бороды, заплетенные в толстые косички. Кожаные шапки, свободные концы которых хлопали; на лицах нарисованы черные полосы. На огромных черногривых конях очень простая сбруя; седло и уздечка украшены узором из широких квадратов.

Один из них подскакал к тотему и яростно взмахнул бронзовым мечом; раздался громкий треск, и верхушка шеста, вместе с остатками тряпок, отлетела футов на двадцать и упала в воду. Все четверо громко захохотали. Всадник убрал меч в ножны. Поводья стегнули по холкам, кожаные сапоги ударили в бока; лошади помчались по мелководью от места смерти и скоро исчезли из виду.

Медленно и осторожно Уин и Мортен вернулись на берег, задумчиво глядя вслед дикому отряду.

– Это они скоген? – спросила Мортен.

– Нет.

– Тогда кто они?

– Ты не поймешь, даже если я скажу тебе…

– Попробуй! Раньше я понимала очень странные вещи…

– Позже! – прошипел Уин; внезапно оказалось, что он должен безотлагательно действовать. – Идем. Я хочу увидеть, что они сделают, когда достигнут болота.

– Болота? Какого болота?

– Больше не задавай вопросов. Быстрее. За ними…

И Уин побежал со скоростью, которая удивила его дочь. Хотя она бежала впереди, но он никогда не отставал далеко. На чистых участках берега девочка вела их вдоль линии деревьев, но когда гигантские деревья подступали к самой воде, она бежала лесными тропами. Уин помогал себе посохом, но чувствовал себя энергичным и возбужденным и даже укорял Мортен, удивлявшуюся его прыти.

Сыновья Кириду… неужели они действительно были предшественниками Придери[52] из раннего бронзового века? Из великой саги о Придери многое потеряно, поглощено более поздними рассказами об Артуре… но уже в самые отдаленные времена он, несомненно, был легендой.

Уин видел достаточно много персонажей этого цикла рассказов, но главного героя – никогда. На старом языке его звали Кириду. И у него было четыре сына… в первоначальном варианте легенды…

Могут ли эти всадники быть его сыновьями? С черными сердцами, черными душами, обреченными на…

Тогда они должны достичь озера до появления лодки! Уин ускорил шаг, отчаянно надеясь увидеть эту часть мифологического цикла, которая мучила его все эти годы. Лодочник, если он появится, подтвердит идентификацию всадников…

К концу дня река потемнела от грязи. Лес поредел. Ольха заменила дуб, появились огромные ивы и рощи серебристой калины. Над ними витала тишина, над каждой рощей – своя.

– Озеро уже близко, – сказал Уин.

– Я никогда не заходила так далеко, – тихо произнесла Мортен.

– Я часто прихожу сюда, – прошептал ее отец. – Озеро – естественное место встречи всех тех, кто живет в диком лесу. Мимо него не пройдешь; простое, но запоминающееся. С ним связаны сотни историй, по большей части мрачных.

Он посмотрел на девочку, ловившую каждое его слово:

– От перевозчика мертвых до погребальной барки Артура.

– После моего времени, – многозначительно сказала девочка. Разумное замечание, но было очень странно слышать такое от нее.

Уин хихикнул.

– После твоего времени, – согласился он. – Быстрее. Я покажу тебе четыре тысячи лет твоего будущего на одном грязном и несчастном пустыре, заросшем тростником.

Они пошли через грязную воду, неохотно расступавшуюся перед ними.

Спустя несколько минут Уин, шедший впереди, привел их на широкое болото.

Действительно, несчастное, одинокое место. И он не зря назвал его пустырем, пустой водой; грязная печальная вода лениво струилась среди туманных берегов обширного озера. Дальняя сторона болота терялась в густом тумане, через который едва виднелись верхушки деревьев. Ветер шевелил высокие камыши и плотные заросли тростника. В мелкой воде носились стремительные черные силуэты водяных птиц. Повсюду росли ивы, их ветви низко наклонялись над водой, а корни образовывали что-то вроде мостов между островками твердой земли.

В воздухе пахло гнилью, небо было темным и туманным. Вода тускло блестела, лениво плескалась о берег и поглощала все звуки.

Низко пригнувшись, они прошли по отмели и оказались на твердом берегу. Мортен указала на следы лошадей, еще остававшиеся на грязи, и сломанные камыши – знаки прохода всадников.

– Куда они делись? – спросила она.

Уин только покачал головой. Выпрямившись, он внимательно осмотрел закутанные в туман ивы и густой кустарник, потом коснулся плеча Мортен, прося ее сделать то же самое. Осмотрев озеро, она заметила расплывчатый силуэт большого человекоподобного создания, идущего вброд и медленно погружавшегося в воду. Внезапно он нырнул, по поверхности прошла рябь, и все затихло. Через несколько минут на другой стороне пруда из воды поднялась черная спина, отряхнулась и исчезла, только задрожали две гигантские ивы.

Всадники должны быть где-то недалеко. Уин занервничал, ему показалось, что они услышали слова девочки и сейчас окружают их. Но все было тихо и спокойно… не считая внезапного появления стаи цапель, которые пошагали через тростники к укрытию Уина. Иногда одна из птиц пронзительно визжала, поднимая к небу длинный клюв, пока остальные скользили по воде.

Мортен, на плече которой все еще висели ее рыбные крюки, едва слышно запела охотничью песню тутханахов; она вертела в руках крюки, прикидывая, успеет ли она добежать до самой медленной птицы и заплести ей ноги до того, как та взлетит.

Увы, ее нетерпеливые ожидания разбились вдребезги. Внезапно одна из цапель закричала и начала дико извиваться, а вся стая шумно взлетела, покружила над своей обреченной подругой и исчезла за ивами. Мортен выдохнула. Уин зачарованно смотрел.

В сотне шагов от них из воды поднялись два куста камыша и стали двумя человеческими силуэтами – мужским и женским. К их телам выше пояса были привязаны высокие растения, поднимавшиеся над головами на половину человеческого роста; все остальное оставалось обнаженным. Камыши, привязанные к груди и голове кишками животных, образовывали над ними густую корону, оставляя только узкие вертикальные щели для глаз; женщина привязала их немного повыше, чтобы дать грудям побольше свободы.

Именно она держала сеть и медленно выбирала ее, неприязненно глядя в сторону Уина. Мужчина подошел к бьющейся птице и занес каменную дубинку.

Он так и не нанес удар.

Охотники на цапель исчезли так же быстро, как и появились, – нырнув в воду, они слились с болотным ландшафтом.

Между ними и Уином из-за тростников показалась лошадь с всадником. За ней вторая и третья. Лошади били копытами по грязи, люди приглушенно и тревожно переговаривались.

Четвертый всадник появился почти рядом с укрытием Уина, но, как и товарищи, он напряженно вглядывался в дальний край озера, туда, где замер в ожидании завернувшийся в туман лес.

– Что они ищут? – прошипела Мортен.

– Флот из черных кораблей, – в ответ прошептал Уин, – который должен вести за собой человек гигантского роста. На них они поплывут в неведомый край за озером…

– Кто они такие? – опять спросила Мортен, и на этот раз, секунду поколебавшись, Уин ответил:

– Индоевропейские всадники. Кочевники. Их клан называется аленти. Очень дикое племя, жившее за две с половиной тысячи лет до Христа… Они грабили земледельческие поселения Восточной Европы, пока не смешались с ранними кельтами.

Почти все он сказал по-английски. Мортен хмуро и печально посмотрела на него.

– Ничего не поняла, – призналась она.

Он улыбнулся и щелкнул ее по носу:

– А чего ты ожидала? Ты же неолитическая дикарка. А эти люди из развитого бронзового века. Убийцы. На самом деле… – Он немного привстал и вгляделся в нервных всадников на беспокойных лошадях. – На самом деле я считаю, что они – сыновья Кириду. Они ищут путь в потусторонний мир, где собираются украсть тело женщины, которая стережет тьму. И изнасиловать ее. Забрать наверх и подчинить себе призраков из ее души.

– И что произойдет?

– Я еще не знаю всю историю. Они попытаются войти в потусторонний мир, но их поймает лабиринт, который будет появляться там, куда они поедут. Я не очень уверен в последствиях и не знаю, сумеют ли они убежать…

Мортен кивнула, как если бы поняла каждое слово. Она с восхищением посмотрела на беспокойных всадников, ждавших на болоте.

– Так вот куда они собрались… – сказала она. – В потусторонний мир. Лавондисс…

Уин-райятук, не выдержав, засмеялся, хотя и очень тихо. Мортен тоже неуверенно улыбнулась:

– Что здесь смешного?

– Ничего, – ответил ее отец. – Ничего смешного. Ты совершенно права. Все, кто идет по этой реке, ищут путь в Лавондисс. Говорят, что там души людей не привязаны к времени. Лавондисс – свобода. Лавондисс – путь домой…

Внезапно ему стало грустно. Он знал о Лавондиссе только то, что ему рассказали мифаго, с которыми он сумел пообщаться. В этом месте время взбунтовалось, возможно, там не было времени вообще… и там был его дом. Сейчас он почувствовал это особенно сильно. Думать о Лавондиссе – все равно что думать об Оксфорде и Энни; думать о жизни, о которой он никогда полностью не забывал.

Он должен был более настойчиво пытаться проникнуть в Сердце Леса. А он поддался слабости тела, возрасту и здравому смыслу, которые твердили: остепенись, отдохни, сдайся.

Он – путешественник, который должен вернуться назад. Большую часть жизни он смотрел, как мимо него проходили люди всех возрастов, семьи, кланы, даже армии – все одержимые духом приключений… Они выходили из тесных пространств человеческого разума и – через время, лес и опавшие листья – шли туда, где могли найти свободу.

Он уже собирался прошептать все это девочке, но она с широко раскрытыми от страха глазами ухватила его за руку и указала на озеро:

– Человек! Идет по воде!

Сыновья Кириду тоже увидели призрака и беспокойно хлестнули лошадей, заставив их поглубже войти в озеро. Уин-райятук встал на цыпочки, чтобы лучше видеть.

Перевозчик – достаточно высокий, но вовсе не гигант – стоял в лодке, при помощи шеста направляя ее к берегу; издали действительно казалось, что он идет по воде, но только из-за извилистых движений его тела: отталкиваясь, он крутился направо и налево. Борта его плоскодонки еле выступали над водой. Тело и ноги покрывала странная плетеная конструкция, усеянная листьями, омелой[53] и водяными лилиями; она служила скорее броней, чем одеждой. В некоторых местах плетенка порвалась, и прутья торчали из нее, как сломанные шипы. На его шее висел скелет выдры.

Пока он, изгибаясь, направлял плоскодонку через туман к ждущим охотникам, за ним появился флот из черных кораклов[54].

Уин улыбнулся. Он вспомнил более поздние истории, которые очень романтизировали эту картину. Перевозчик, перевозящий лодки: очень разумно. Все очень практично, за исключением одежды, придуманной себе перевозчиком: ветки ивы, покрытые лилиями (вода), омелой (зима) и широкими листьями (лето).

Сыновья Кириду слезли с лошадей и, расплескивая воду, пошли к лодочнику.

– Дай мне посмотреть, – прошипела Мортен, пытаясь встать, но Уин, распознав угрозу в движениях воинов, заставил дочь вернуться в укрытие, несмотря на ее громкие протестующие крики. Он обладал сильно развитой интуицией.

И оказался прав, как всегда.

Лодочника очень быстро и жестоко зарубили и сбросили в воду с его ненадежного суденышка. Он успел крикнуть трижды, странный звук, похожий на пронзительный птичий грай. В тумане мелькнул окровавленный бронзовый меч, и тело перевозчика поплыло через тростники; лошади, встревоженные запахом крови, нервно зашевелились на мелководье и в панике заржали.

Сыновья Кириду успокоили животных и привязали их к пяти кораклам. Из лодки перевозчика они сделали грубые весла и погребли через озеро, быстро исчезнув в тумане; они искали место, где река вливалась в этот пустырь из тростника и грязи.

Скоро опять все стихло, и только изредка издали доносилось ржание лошадей, которых волокли по глубокой воде; сыновья Кириду не знали, что благодаря их бессмысленной жестокости путешествие в потусторонний мир закончится самым ужасным образом.

Уин-райятук уже по-другому разглядывал гигантские ивы, росшие у самого края озера; каждое дерево так вытянулось над водой, как если бы пыталось вернуться в более древнюю страну, лежащую за туманом.

«Здесь убийство – самое обычное дело», – подумал он. В следующий раз, когда он придет сюда, на берегу вырастет новое дерево, вырастет из грязи, в которую медленно погружалось исковерканное тело лодочника, кружась вокруг корней деревьев.

Почувствовав, что опасность миновала, а отец в шоке, Мортен медленно встала на ноги и уставилась на пустое озеро.

– Они убили его? – спросила она. Уин мрачно кивнул. Он увидел все, что хотел увидеть, что был должен увидеть. Взяв дочь за руку, он повел ее к твердой земле. Но всадники по-прежнему интересовали Мортен.

– Почему ты засмеялся, когда я спросила тебя, куда они идут? – опять спросила она, когда они вернулись к реке и пошли обратно по лесной тропинке.

– На самом деле я не смеялся, – ответил Уин. – Просто вспомнил эпические рассказы из моего времени. В них герои легко попадали в потусторонний мир. Иногда ты сражаешься с гигантскими собаками или змеями, но обычно всегда находится подходящая пещера или колодец, и ты немедленно оказываешься в потустороннем мире.

Он остановился, чтобы отдышаться, и сел на мшистый ствол дуба, протянувшийся через реку на другую сторону; под ним метались рыбы с серебряными плавниками.

– Но в Лавондисс ты не можешь войти просто так, – продолжал Уин. Он говорил больше себе, рассеянно глядя вдаль. Мортен глядела то на него, то на речную жизнь. – Ты должен найти правильную дорогу. И каждый путешественник – свою. Настоящая дорога в сердце неведомого края лежит через лес намного более древний, чем этот. – Он посмотрел вверх, на блестящее осеннее небо, видневшееся сквозь плотную листву. – Но вот вопрос… как мы можем войти в этот старый лес? Когда-то давно сила действовала и дорогу можно было найти. Но уже ко времени твоего народа, тутханахов, остались только деревянные символы, идея, слова и шаманские ритуалы людей вроде меня… – Он улыбнулся Мортен, которая закрутила одну из косичек вокруг пальцев и с напряженным участием смотрела на него карими глазами; возможно, она думала, что отец расстроен. – Шаман-обман – это я. Поддельный. Райятук.

– Иньятук, – добавила она, не понимая.

– Да, иньятук. Волшебник. Варлок. Маг. Друид. Ученый. Я знаю множество имен, которые использовали на протяжении истории человечества, но все они означали одно: эхо потерянного знания. И никогда – страж силы. Это справедливо даже для ученого. – Он отвернулся от девочки и посмотрел на бушующую силу природы, молчаливую силу леса. – Хотя, возможно, я не прав… возможно, ученый может найти свою дорогу в первый лес…

Мортен прервала его, подняв руки; знак, что обличительная речь на двух языках, в том числе мистическом, расстроила ее.

– Но если в Лавондисс действительно так трудно войти, почему эти всадники все равно пытаются? Если ты не можешь войти в место, где душа убежала от времени, зачем пытаться?

Сложный вопрос от неолитического восьмилетнего ребенка. Уин помолчал, отдавая должное дочери, ласково ущипнул за щеку и улыбнулся:

– Потому что так действует легенда, миф.

– Я не понимаю, что такое миф, – сердито пробормотала она.

– Источник, – поправился он, хотя и понимал, что ее это не успокоит. – Дорога к тому, что лежит в сердце легенды. Самые древние животные приходили в страну, распространялись и плодились, но сначала они должны были найти эту землю. Райятук должен обойти весь мир в течение бесконечной ночи, и только тогда он сможет найти древнейшую кость и накормить себя ее жизненной силой, только тогда он сможет вырасти и протянуть руки к небу, только тогда из его пальцев родится иньятук, запоет спрятанному Солнцу и принесет в мир свет.

– Все это я знаю, – прошептала Мортен.

– Очень хорошо, что знаешь. Все ищут свое место в мире. Искать. Находить. Рисковать. Искать путь домой. Находить путь в самый первый дом. Рисковать… в историях всегда есть мысль об исследовании потустороннего мира. Эти путешественники – сами по себе легенда. И они – мифаго, сны… и ведут себя в соответствии с воспоминаниями, сном, из которого вышли. Они не могут поступать иначе. Человек, который уже прошел по этой дороге, который сотворил твой народ и болото, оставил за собой жизнь, действующую так, как он помнил. Сыновья Кириду не могли пощадить лодочника, потому что в легенде они его не пощадили. Узор легенды связывает их по рукам и ногам, они совершенно беспомощны. Их призвали, и они пошли. Только человек, прошедший здесь раньше… и я… только мы двое свободны делать то, что хотим. Мы не из сна. Мы из настоящего мира. Мы сами творим мир вокруг себя. Мы наполняем лес людьми и животными. Наши забытые предки материализуются перед нашими глазами, и мы не можем остановить этот процесс…

Мортен заботливо и беспокойно посмотрела на отца. До дома еще далеко. Однажды она рассказала ему свои ощущения, и теперь Уин в точности знал, о чем она думает. Его слова вызывали в ее голове сладкие звуки, создавали мысли и образы, хотя он часто говорил о том, что она не могла понять. Однако она постепенно пугалась. Его слова были призраками, а призраки не могли спокойно лежать в сознании, они тревожились и беспокоились. И заставляли сердце бежать быстрее.

Уин замолчал, и она опять спросила:

– А этот человек-который-прошел-раньше, он добрался до Лавондисса?

Уин-райятук улыбнулся:

– Именно этот вопрос я часто задаю себе. Хотел бы я знать ответ…

Его дочь уселась на гниющий ствол, наклонилась вперед и положила подбородок на руки:

– А я спрашиваю себя, кто он такой.

– Человек, обреченный на путешествие, – ответил ее отец. – Отмеченный судьбой. Человек, ищущий победу. Кто-нибудь из них или все сразу. В нем могла быть личность из любой эпохи, предшествующей его рождению. Он мог переодеться в плащ, украшенный перьями тысяч легенд. Но он был изгнан из своего мира. Из запретного места. Когда изгнанник входит в лес, изменения бегут под листвой как огонь. Лес высасывает из него сны…

– Как Тиг, который высасывает призраков из костей.

– Да. Я так думаю. Но, вытягивая сознание, лес теряет что-то свое. Так и должно быть: миф создается из объединения, как пламя возникает из искры и дыхания. Пламя означает изменение. Именно это мы и видим сейчас: тотемы изменились, домик смерти переполнен, терновник покрыл холм. Кто-то из моего мира идет сюда, и лес наклоняется навстречу ему, напряженный и нервный, щетинится силой. Ты видишь это? Чувствуешь?

– Нет. Только скогена.

– Это одно и то же. – Он озабоченно посмотрел на нее, спрашивая себя, может ли она понять. Однако она вся светилась. Вообще, она схватывала идеи с потрясающей легкостью. – Скоген установил с нами контакт потому, что думает о нас. Значит, он знает нас. Строго говоря, меня. Он установил бессознательную связь на очень большом расстоянии, и сама связь указывает на…

Он заколебался. Глаза девочки, широко открытые, знающие, выдавали восторг, который она чувствовала, углубляясь в секретный мир отца. Сегодня он использовал больше слов из своего языка силы – английского, – чем раньше, и тщательно переводил их.

Но сейчас она ничего не поймет.

– Связь демонстрирует себя изменением мифогенического ландшафта.

– А?

Он засмеялся:

– Чужеземец приближается. И духи животных забеспокоились. Они предвидят большие изменения.

– Почему ты так не сказал с самого начала?

Вторую ночь они провели в лесу, усталые и голодные, вплоть до раздражения. К территории тутханахов они добрались только к полудню следующего дня, и Уин-райятук увидел дальнейшие признаки изменения, дальнейшие свидетельства того, что скоген приближается. Земляной вал вокруг домика мертвых стал слегка ниже. Даже форма его собственной хижины немного изменилась!

Посмотрев обратно, на лес, он заметил сломанные ветром дубы, пробившие стволом полог леса; их ветви торчали как черные конечности и рога.

Еще несколько дней назад их не было.

Мортен начала готовить еду – рыбу, которую она поймала, луковицы чеснока, которые собрал Уин, и, конечно, у них был большой запас свежемолотой пшеницы для крекеров. Уин-райятук отправился на верхушку холма и вошел в разлагающуюся загородку. Скоген с безжизненными глазами стал выше. В огромном стволе бурлила новая жизнь, он покрылся новыми ветками и листьями. Уин протянул руку и хотел сорвать один лист, но тут земля содрогнулась. Глубокий, вырубленный топором рот – черный и очень длинный – побелел по краям, как свежеободранная кора.

– Кого ты вызвал? Или он вызвал тебя? Я хочу знать. Я хочу знать, где находится источник силы…

Дерево не ответило.

Уин-райятук повернулся и какое-то время глядел на лес; ему очень хотелось вернуться в его холодные объятия. Он посмотрел на полукруг резных тотемов. Их глаза не хотели встречаться с его.

Он почти боялся входить в домик мертвых, чтобы посмотреть, не изменились ли кости; но все-таки заставил себя и в первое мгновение не увидел никаких изменений. Потом глаза привыкли к темноте.

Ну конечно. В краиг-морне побывал мальчик и похитил кости из нескольких погребальных урн. И потревожил сохнувшие кости у входа. Однако он не коснулся останков женщины, которую когда-то называл «мама». На самих недавно появившихся трупах остались следы зубов шакалов, но, похоже, Тиг их прогнал. Кровь запятнала пол и каменный нож.

Уин-райятук обыскал дом, потом вышел наружу и встал перед входом, держа в руке посох. За его спиной птицы влетали в место разложения и вылетали из него, но он ждал движения, которое должно было прийти с другого направления.

И скоро понял, что Тиг незаметно прокрался в загородку. Он мельком увидел одежду мальчика: тот прятался за райятуком, которого тутханахи – как и люди до них – называли Морндун.

Посмотрев за тотемом, Уин-райятук ударил посохом по каменной притолоке домика мертвых; знак, что он увидел ребенка. Тиг немедленно вышел из укрытия, держа в руках множество костей.

– Ты опять вернулся в место смерти, хотя я тебе и запретил приходить сюда, – зло сказал старик.

– Я принес кости обратно, – нервно сказал Тиг. Свои длинные волосы он стянул в острый пучок, перевязанный белой меховой лентой. Предплечья покрывали свежие раны, быть может, от шипов терновника, но Уин-райятук решил, что мальчик нанес их сам себе.

– Ты что-нибудь вытянул из сухой кости? – спросил он.

Тиг усмехнулся и шагнул вперед:

– Ребенок был слишком мал. Ты был прав, там ничего не было. Но из этих костей я высосал призраки пяти человек. Кости многое помнят.

– Когда ты ел в последний раз? День назад?

– Да, день назад. – Мальчик заколебался, его эльфийское лицо исказила неуверенность, острые глаза бегали. – Я должен положить кости обратно?

– Дай их сюда.

Уин-райятук взял кости у трясущегося мальчика. Сейчас, когда Тиг полон, когда он выполнил свой странный и непостижимый ритуал шамана, он опять стал ребенком, возбужденным тем, что он поглотил… или вообразившим себе, что он поглотил. Мальчик нацарапал на костях спирали и ромбы, напоминающие те, которыми тутханахи украшали камень, дерево и одежду.

– Пойдем внутрь…

Тиг радостно шагнул в зловонную тьму домика мертвых. Уин-райятук вернул кости на место – Тиг в точности знал, где он взял каждую кость. Закончив, они вернулись в каменный проход, ведущий наружу. Там они и сели, мальчик напротив мужчины, освещенные проникающим в здание светом.

– Ты собираешься съесть каждого призрака, живущего здесь?

– Да, каждого, – согласился Тиг. – И это займет долгое время.

– Кто научил тебя есть призраков? С кем ты говорил?

Тиг недоуменно покачал головой.

– Это то, что я должен сделать, – равнодушно сказал он, и Уин-райятук улыбнулся. Другого ответа быть не могло.

Ритуал «поедания призраков» являлся частью забытой истории Энника-тиг-эн’краига (имя означало «Тиг-никогда-не-коснется-женщины, никогда-не-коснется-земли»). Для Уина он ничего не значил. Но очень много значил для племен, живших за четыре тысячи лет до нашей эры, которые первыми создали легенду о мальчике, евшем призраков.

– Если один из тутханахов найдет тебя здесь, тебя немедленно убьют. Детям запрещено появляться в доме костей. Они тебя утопят.

– Конечно. Поэтому я прячусь.

Почти не думая об этом, Уин-райятук смирился с неизбежным; он не мог помешать развитию мифа маленького мифаго…

– Слишком опасно все время входить и выходить. Лучше бы тебе пожить в краиг-морне, пока не съешь все. Но тебе придется научиться переносить запах и выживать при встрече с шакалами. И при каждом новом погребении ты будешь уходить и не возвращаться два дня. Согласен?

Тиг обрадованно кивнул.

– Допустим, ты съешь всех призраков, – сказал Уин. – Что будет потом?

Мальчик покачал головой. Мужчина улыбнулся:

– Ты не знаешь, верно? Но я знаю. Я знаю о тебе все, Тиг. Ты уйдешь в лес, как все мифаго. Я уже видел тебя, раньше. И слышал о тебе. Я знаю твою историю от рождения до смерти, хотя я и не понимаю, почему ты делаешь это, почему стал легендой. Я знаю, что ты заставишь тутханахов измениться… и то, что один из них в конце концов убьет тебя.

Тиг широко раскрыл глаза, но было ясно, что он не понял ничего, кроме угрозы.

– Ты узнал об этом от твоих гнилых деревьев? – мрачно спросил он. – Или от скрипучих голосов?

– Нет. Я слышу голоса из моего прошлого. Я создал тебя. Это хоть ты знаешь? В мое время ты был легендой, забытым рассказом; но ты все еще здесь, в моих снах; лес взял у меня сон и создал тебя. Часть сна рассказывает о том, что мальчик принесет в мир новую магию. Он опрокинет тотемы старого клана. И победит человека, который стережет смерть. Другая часть рассказа – мальчик съест человеческую голову, украшенную птичьими перьями. Я собираюсь уйти, пока этого не произошло.

– Твои старые тотемы уже мертвы, – прошептал Тиг. – Я слушал их, но у них нет голоса. Твои птичьи перья больше не летают. Но твою голову я бы хотел съесть, чтобы понять твои странные сны…

– Сначала съешь домик мертвых, – содрогнувшись, сказал Уин.

Тиг исчез в темноте между деревянными колоннами и высокими камнями. Вскоре Уин-райятук мог видеть только его глаза, раскосые, блестящие, пугающе напряженные.

Мортен, вооруженная костяным крюком, со множеством переживаний поймала щуку. Вернувшись в маленький дом шамана, стоявший вне земляной загородки деревни, она, под руководством отца, разделила рыбу пополам. Кусок с головой она положила в мешочек из лисьей шкуры. Позже она отдаст его старухе, живущей в длинном доме. Все остальное для них, и Мортен изжарила хвост с ягодами, глядя, как Уин-райятук делает обширные черные метки на одном из листов пергамента, которые он прятал в каменном ящике у задней стены дома.

Наевшись, Уин накинул на плечи плащ птичьих духов и завязал его спереди. Взяв свой посох, он положил его на колени. Мортен с беспокойством глядела на него, ее глаза сверкали. Конечно, она чувствовала, что он собирается уходить. Она даже надела свою «лучшую одежду», маленькую ритуальную повязку на голову, которую она хранила для весенних костров и летней охоты. В ленту, сделанную из кишок, были вплетены цветные раковины улиток. Ей потребовалась неделя, чтобы сделать повязку, которая покрывала ее голову и шею как монашеский покров.

– Я когда-нибудь рассказывал тебе об этом посохе? – спросил он. Мортен посмотрела на длинный ряд цветных перьев, прикрепленных к дереву, и покачала головой. В последние несколько недель отец начал знакомить ее с тайнами своей жизни. Это ее возбуждало и одновременно печалило. Она могла придумать только одну причину, по которой он начал учить ее перед тем, как послать к женщинам в дом на воде, где она будет учиться их мудрости.

Уин указал на два черных пера на нижнем конце ряда.

– Два пера лысухи, – сказал он. – Они черные, потому что первые два года в лесу я был полностью одинок. Потом я сумел пробраться через дикий лес и попал к племени, которое в легендах называется амбориосканти. Они первые узнали магию блестящей каменной руды. Они хоронят своих мертвых в погребальных урнах, много больших, чем урны тутханахов. Они ездят на диких лошадях и делают ножи из блестящего камня. Они нагревают руду на огне, и она бежит как грязная вода. Когда она опять затвердевает, ей придают форму и заостряют, как вы заостряете волчью кость, которой делаете дырки.

– Ты уже рассказывал мне эту историю, – сказала Мортен, вытирая пальцем глиняный горшок, в котором варила рыбу; палец она облизала. – Камень, который бежит как вода. Только раньше ты говорил о горячей воде, а не о грязной. И ты говорил, что у нее цвет осеннего дубового листа. Блестящий цвет блестящего камня. И ты называл ее металл.

– У тебя хорошая память. И я действительно утратил умение говорить поэтически. Часть более поздней легенды о твоем народе, тутханахах, утверждает, что они первые украли у богов секрет этого странного магического вещества и дали ему земное имя. Это самая ранняя версия происхождения кузнечного дела, невыносимо скучная для человека вроде меня… но твоя версия уйдет в подсознание за три тысячи лет до рождения Христа.

Он уловил нетерпение дочки. Его перевод некоторых понятий оставлял желать лучшего; наверно, девочка ничего не поняла. Уин нахмурился, пытаясь вспомнить:

– Я тебе рассказывал о Христе?

– Призрак-родил-человека-идет-по-воде-рассказывает-истории-умер-на-дереве. Да. Ты рассказывал. Покажи мне другие перья.

– Очень хорошо. Какое-то время я провел с амбориосканти, потом женился на Элефандиан, удивительной женщине с трагической судьбой, о которой я могу рассказать тебе пять потрясающих историй и о которой в моем мире, – он печально улыбнулся, – не помнит никто. Она родила мне сына. Моего первого. Ее третьего. Раньше она была замужем за охотником, но это совсем другая история. Моего сына назвали Скатах. Вот это перо, рыжее, отмечает год его рождения. Перо орла, сидевшего на дубе; его я увидел первым, когда Скатах открыл рот и заявил о себе миру. Я назвал его по дубу, не по орлу. Понимаешь? Кое-что никогда не изменяется. Мы всегда называем по моменту рождения. Как Мортен…

На языке тутханахов «внезапный полет птиц».

– А если бы ты увидел задыхающегося волка? – спросила она. Старая шутка тутханахов, и Уин понимающе улыбнулся.

– Родившись, ты изменяешь мир, – просто ответил он. – Я всегда считал, что родители должны называть ребенка по первой изменившейся вещи, которую увидят. Очень элегантный обычай.

Он взглянул на дочь:

– В моем мире призраков мы выбираем имена из книг. И многие люди имеют одинаковые имена.

Мортен подумала, что это приводит к большой путанице.

Уин опять посмотрел на посох:

– Вот эти двенадцать белых перьев означают мои двенадцать лет с амбориосканти, двенадцать лет со Скатахом. Черное перо указывает на год, когда он уехал; он хотел узнать, действительно ли его настоящее сердце лежит в мире за лесом. Как и ты, он был наполовину человеком, наполовину лесом.

Он заколебался, от беспокойства. Мортен глядела на него, но в ее глазах не горела страсть к приключениям, которую он видел у Скатаха. Возможно, она останется в этом мире. Возможно, ей и не нужно знать, к какому миру она принадлежит…

– Вот эти перья – мое время у тутханахов, – продолжал он. – Это журавлиное серое – ты родилась. Всего двадцать четыре пера; двадцать четыре года. Мне уже семьдесят четыре… но пятьдесят из них я прожил в стране призраков, в теневом мире.

– В мире призраков у тебя есть дочь, Энни, – весело сказала Мортен. – В стране, которая называется Оксфорд. Видишь? Я помню!

Уин посмотрел на угасающий огонь:

– Мне не хватает ее. Я часто думаю о ней. Бедная Энни… несчастная, по множеству причин. Я часто спрашиваю себя, как она живет сейчас?

– Возможно, она повстречала Скатаха. Возможно, он сумел найти ее.

– Возможно.

Мортен коснулась рыжего и серого перьев, отмечавших рождение Скатаха и ее:

– А Тиг? Для Тига нет пера?

– Вот это, – сказал Уин-райятук и коснулся пера за два года до рождения Мортен. Белого, как остальные.

– Это не перо рождения.

– Мать Тига – Лес. Он вышел из леса намного более древнего, чем тот, в котором ты охотишься. Это тот самый лес, о котором я тебе рассказывал вчера. Он находится здесь. – Уин постучал себя по голове. – Он очень стар, выглядит как сеть и дрожит как береза на ветру; он говорит и поет. Чем-то он похож на молнию. Ты видела молнию, верно? Она ударяет вниз, в лес – но здесь, в этом лесу, – он опять постучал себя по голове, – огонь бьет все время, он полон огня. Огонь зажигает лес вокруг себя, лес дымится, образует кости, мясо и душу; вот так родился Тиг. Он встал с мокрой глины, облепленный гнилыми листьями… но он вышел из леса, находящегося в голове его отца.

– А я вышла из живота матери, – сказала Мортен.

– Да. Ты – да. Но твоя мать… и весь ее клан… они вышли из леса, родились из огня человека вроде меня, который прошел по берегу реки много лет назад. Здесь он остановился… и уснул. И создал сон.

Уин видел, что Мортен еще не до конца поняла концепцию, хотя он несколько раз рассказывал ей о природе мифаго. Но если бы она была чистокровным мифаго, то не сумела бы даже разговаривать на эту тему.

Он встал и вырвал желтое перо из воротника своего плаща. Мортен тоже встала и подобрала мешочек с порцией рыбы. И печально поглядела на него, как если бы знала, что он скажет.

– Ты должна идти в водяной дом и укрыться там, вместе с женщинами. Тебе давно пора туда, но у меня есть и другая причина, чтобы отослать тебя именно сейчас. Скоген напряженно думает о домике мертвых – вот почему около него все меняется – и тебе опасно оставаться так близко от меня. Если скоген действительно тот, о ком я думаю, он узнает о тебе. Я не хочу, чтобы ты изменилась, но этот лес в твоей крови, а он может влиять на лес.

– Неужели скоген – мой сводный брат?

– Да, я полностью уверен в этом. Мой сын возвращается. И, как мне кажется, он очень зол…

Он приложил желтое перо к концу посоха и примотал его высушенными кишками.

– Быть может, последнее перо на посохе. Пожалуйста, когда станешь Мортен-иньятук, возьми его и отметь им первый свой год. Обещаешь?

– Обещаю, – сказала девочка и посмотрела на сверток в своей руке.

Скоген близко. Очень близко. Он может появиться в любое мгновение.

Уин-райятук опять осмотрел тотемные деревья на холме мертвых и обнаружил, что они почернели и начали гнить, даже Тень-невидимого-леса, из которого еще недавно торчали новые ветви. Сейчас дерево умерло.

Для человека, который, несмотря на свой интеллект, понимал путь шамана, отсюда следовало два вывода: во-первых, источник контакта, ожививший Тень-невидимого-леса, так близко, что видимые знаки его приближения перестали появляться. Во-вторых, появилась новая магия. Магия Тига. И магия райятука тает, как в сказке.

Новая система символов, порожденная бессознательной силой некоторых личностей в общине… новая магия, вышедшая из древнего пласта сознания, который был тутханахами.

Уин знал, что такие внезапные изменения в вере и понимании уже происходили в истории; менялись концепции собственного «я», самоидентификация, понимание природы, концепция загробной жизни и даже смысл, вкладываемый в слово «концепция». И все эти эволюции мысли начинались с детей, с нового поколения; их символом становился один ребенок: одаренный, талантливый, святой…

Таким и был Тиг. Этот странный жестокий ребенок – Тиг-никогда-не-коснется-женщины, никогда-не-коснется-земли, – создаст новую культуру, новое представление о загробной жизни, которое останется в умах людей на две тысячи лет.

Тиг организует строительство больших земляных могил; он по-своему интерпретирует случайные символы из среднего каменного века и положит начало преобразованию их в стройную систему резьбы по камню и дереву. Он просто ответит на внезапное изменение связи между человеческим сознанием и его подсознанием. Но для Ирландии и Западной Европы, за четыре тысячи лет до нашей эры, таким образом заговорит потусторонний мир, заговорит громким голосом, и возникнет более упорядоченная система поклонения природе, в большой степени основанная на предвидении.

И все это начнет Тиг.

Конечно, такой ребенок никогда не существовал, никогда его не рожала мать. Он был мифом, интерпретацией, принадлежащей к более поздней эпохе. Жизнь Тига, его жестокость, пожирание призраков – все они обязаны своим существованием воображению тех, кто яростно пытался понять, как возникла новая система веры и поклонения.

Но Тиг жил так же по-настоящему, как и любой другой ребенок. Как все человечество.

Он был создан из архетипа.

Он был силой.

А сейчас он стал сильнее, чем Уин-райятук, потому что действовал согласно легенде: он столкнулся со стражем старого дома костей и грозил съесть его голову. Шаману оставалось только бежать из страны. Тиг погонится за ним и убьет его; потом вернется и призовет силы земли. И весь клан, каждый мужчина, женщина и ребенок, погрузится в земляную могилу и восстанет обновленным. Только сам Тиг избежит погребения; он будет помнить истории клана, станет их памятью. Вот почему он высасывает воспоминания из костей мертвых. Он расскажет эти истории, тоже обновленные, вновь родившимся тутханахам, и они начнут строить первые большие могилы и в первый раз пообщаются с предками.

Когда все это произойдет, юношу по имени Тиг насадят на острый камень и стервятник съест его глаза, язык и сердце и будет сидеть на нем, пока душа Тига не убежит из тела.

Тем не менее Тиг останется живым, уйдет от своего народа и будет жить, безглазый, безъязыкий, бессердечный и бездушный, живое напоминание клану об их предательстве.

Хотя и это не самая ранняя форма мифа…

Однако Уин-райятук считал, что неплохо бы сохранить свою голову, так хорошо сидевшую на плечах, хотя она и была, конечно, лакомым кусочком для Тига. Но он никак не мог уйти, пока не появится скоген. Потому что скоген был его сыном и он не видел мальчика уже десять лет.

Да, Тиг близок к тому, чтобы овладеть миром тутханахов, но сейчас он набивает себе рот в домике мертвых.

«Еще есть время, – подумал Уин. – Я могу позволить себе подождать несколько дней. Мортен позаботится обо мне».

Он принял решение. Следующие несколько шагов были просты. Подойдя к поселению тутханахов, он остановился в воротах и какое-то время наблюдал за хаосом: люди бежали, разговаривали, рубили, поддерживали огонь, крыли соломой, мыли и безостановочно кричали. Его заметили, и на какое-то время наступила относительная тишина; только тявкали щенки и пищали цыплята. Мортен играла с девочкой своего возраста. Она посмотрела на отца, поймала его взгляд, но в остальном не выразила ни заинтересованности, ни озабоченности.

Уин-райятук вбил посох в землю и покачал им направо и налево, зарывая его поглубже. Из длинного дома вышла Старая-женщина-которая-поет-реке. Ее поддерживал сын, самый старый мужчина в поселении, такой же седой и морщинистый, как Уин, хотя и был лет на двадцать моложе. За ними шли другие женщины и Джикъяр – Первый-боров-лета – со своим посохом, украшенным клыками вепря, и пугающим взглядом охотника; он устал ждать времени, когда можно будет пустить в ход свою охотничью магию.

Старая-женщина-которая-поет-реке подошла к Уину и взяла шамана за руку:

– Почему ты это делаешь?

– Я вам больше не нужен.

– Но кто защитит домик мертвых? Кто будет петь солнцу? Кто бросит вызов луне? Кто поможет мне петь реке?

– Слушайте голос молодого человека, – сказал Уин. – Он не коснется женщины. Он не коснется земли…

– Тиг?

– Тиг. Он явится среди вас и принесет народу новый голос.

– Мы – тоже твой народ.

– Уже нет, – ответил Уин. – Я пришел снаружи. Я должен вернуться наружу.

Старая женщина отступила, коснувшись глаз – знак великого уважения. Остальные тутханахи поступили так же, даже Первый-боров-лета.

Уин-райятук развязал свой плащ из перьев и повесил на магический посох. Ветер ухватился за воротник, желтые перья встали дыбом, как будто от беспокойства.

Он сорвал с себя грубую тунику и скинул сапоги. Совершенно голый, он вышел за частокол и пошел прочь от общины, от вечно глядящих на него глаз десяти тотемов, от своей жизни.

Лишенный силы, изгнанник, он остался один в мире, действующем по законам сна, и пошел к реке, в то самое место, где мертвые прощались с водой и начинали свой долгий мистический путь в Лавондисс. В то самое место, где он так часто танцевал, пока Старая-женщина-которая-поет-реке пела свои странные напевы, заставляя элементалей метаться и кружиться.

Здесь он сел и пять дней не пил, не ел и не спал.

Из обломанной ветки ольхи он сделал посох. И плащ из листьев. Каждый день он мылся в воде, облегчался, когда чувствовал необходимость, очищался. И никогда не пил.

И став пустым, до головокружения, он ощутил, насколько близко скоген.

Он пел приближающейся силе. Он пел своему сыну. Он танцевал кругами, когда луна могла видеть его. Он вспомнил все ритуалы призыва; и он ухитрялся жить в месте мертвых, несмотря на всю магию мальчика. Он был последним из призраков, последней костью, в которой еще оставалась сила. Хотя однажды новый шаман съест даже скелет Мортен.

Но не его. Не Уина. Никогда. Его призрак имел привкус мертвого места, которое называется Англией. Для этого мальчика, Тига, оно не имеет значения. Оно помешает его силе…

Уин-райятук танцевал. И пел.

Вечером пятого дня на дальнем берегу поляны внезапно взлетели птицы. Он перестал танцевать и уставился на лес в поисках тайного движения, которое его острые глаза сумеют увидеть, а острые уши – услышать. Кто-то или что-то двигалось среди деревьев. Он подобрал свой ольховый посох, сделал медленный круг, оглядывая сумеречную поляну, и опять поглядел в сторону птичьего переполоха.

И пошел в темноту, с тревогой и волнением. Там стояла фигура, высокая, одетая в меха; она ждала его…

Он ударил основанием танцующего-с-рекой-посоха по камню:

– Выходи. Я знаю, кто ты. И очень скоро ты меня узнаешь…

Подлесок дрогнул. Фигура задвигалась, вышла на свет и внимательно поглядела на него. Уин-райятук почувствовал, как его ноги ослабели, но он заставил себя не упасть.

Перед ним стояла женщина. Высокая, с длинными льняными волосами, дикая.

Широко расставленные темные глаза глядели на него слишком пристально. Очень привлекательное лицо, замечательное теплотой и болью, которые она молча передавала человеку, стоявшему перед ней. По ее левой щеке бежал старый шрам, белый и выпуклый, портивший лицо; такие уродства Уин-райятук связывал с мифаго. Призрак, властный и потрясающий, в буквальном смысле слова: от нее шел запах частично женский, частично лошадиный – она скакала верхом много недель. Земля и пот пропитали меха, в которые она завернулась; животный жир еще не исчез с ее кожи и гнил. Значит, она не охотник.

Под левой рукой она держала узел из волчьей шкуры, через плечо были переброшены маски, связанные по двое: маски из коры, очень старые и гниющие. Их мертвые лица постукивали, когда она двигалась; пустые глаза и пустые рты напомнили Уину вырезанные на камне головы, которые он видел во время долгого путешествия сюда, в место покоя.

Он тотчас же понял, кто она. И узнал черты тех двух масок, которых мог видеть. Те же самые лица глядели на него с мертвых деревьев холма смерти.

– Ты Уинн-Джонс? – внезапно спросило привидение, и человек отшатнулся, не ожидая услышать свое тайное имя. Он очень давно не слышал его, и оно показалось чужим, из другой жизни, другого мира.

– Я Уин-райятук, – прошептал он, качаясь на ногах; голова кружилась, от голода и потрясения. Где же его сын? Он был уверен, что новоприбывший – его сын: скоген, который ищет его.

– Я искала тебя, – сказала женщина. Внезапно она стала смертельно бледной, очень усталой; глаза погасли, как если бы она успокоилась. – Я облазила весь лес. Я провела здесь слишком много лет. Слава богу, наконец-то я нашла тебя…

– Я не… – пробормотал Уин, понимая, что он слишком ослаб и тело больше не слушается его. – Я не понимаю…

Он почувствовал, как ноги начали гнуться. Он слишком уверил себя, что домой идет его сын. Кто эта женщина? Что она несет с собой? Откуда она знает о нем? Как она узнала о масках?

Внезапно в ее глазах появился страх. Он услышал шаги у реки. И тяжелое дыхание. Уин обернулся.

Тиг пошатнулся, потом выпрямился. Быстрое движение. А потом каменный молоток, который он бросил в отца, ударил Уина в лицо и бросил на землю; сознание начало покидать его, в момент боли и потери…

Странная женщина зло закричала.

Тиг радостно заорал.

Вода яростно брызнула; мальчик бежал к своей первой жертве.

Уин попытался сесть, но тело не послушалось. Он чувствовал запах собственной крови, попробовал ее на язык; она начала заливать глаза. На лицо опустилось летнее тепло и стало быстро распространяться. Лиственный полог над ним закружился; дикий танец, танец смерти.

Тиг шагнул к нему. Свет сумерек сверкнул на белой кости, нож вонзился в податливую плоть. Боль ударила, потом исчезла. Мальчик дико пилил еще живую голову. Его эльфийские глаза, казалось, говорили: «Я хочу съесть тебя. Высосать твои странные сны…»

Мгновением позже Тиг завизжал, как побитая собака. Его вздернули на ноги. Женщина крепко держала его, схватив запястье руки с костяным ножом. Нежная пара рук – не Тига! – приподняла голову Уина; пальцы ощупали глубокую рану.

– Мне нужна игла. Любая. Рыбья кость. Все, что угодно…

Он знал этот голос. Мужчина, который держал его, наклонился и прошептал:

– Это была долгая охота. Ты – лукавый, вечно ускользающий зверь. Но сейчас я тебя поймал…

Уин-райятук больше не боялся; он погружался в сны о мире. И услышал последнее слово, наполнившее его радостью.

– Отец…

Внезапный Полет Птиц

Узкое злое лицо с дикими глазами выглядывало из-за прутьев самодельной загородки. По коже мальчика плясали желтые отблески костра, горевшего в ограждении. Его пальцы вцепились в дерево, оскаленные зубы сверкали, бросая вызов чужакам.

Я убегу. И съем твои кости.

Таллис, не испугавшись, подошла ближе. Тиг не пошевелился, но раскосые глаза слегка сузились, маленькие блестящие зрачки следили за ее приближением. И когда женщина нагнулась и подняла первую из своих масок, Тиг засмеялся, сплюнул и с удивительной силой тряхнул прутья своей тюрьмы.

Он с вызовом посмотрел на Пустотницу, презрительно на Габерлунги и откровенно засмеялся при виде Серебрянки. Но затих, когда Таллис надела Соколицу и на мальчика поглядели холодные глаза и острое лицо птицы.

– Почему ты пытался убить Уин-райятука? – спросила она, не снимая покрытое перьями дерево.

Он проорал ответ (хотя и не понял вопрос) жестокими словами на родном языке. Таллис разобрала только «Уин» и «Мортен». Одно выражение он повторял снова и снова: Уин бааг на йис! Уин бааг на йис!

Наконец Тиг успокоился, и Таллис сказала эти слова ему. Он удивленно посмотрел на нее, потом рассмеялся.

Протянув руку через прутья, он коснулся полета птиц и просунул палец через рот маски в неведомую и непонятную область за ним. Таллис ощутила вкус мочи и соли на кончике пальца, но разрешила неуверенному щупу войти в свой рот. Мальчик, кажется, обрадовался этому знаку доверия.

Таллис сняла маску и коснулась мокрого кончика пальца одним из своих; Тиг мгновенно превратился в зверя и заметался внутри загона для скота, ударяясь головой о землю и воя, как от неизбывного горя.

Внезапно он вернулся назад и уставился на Таллис. И начал бить кулаком по левому глазу, пока не полились слезы. Потом заговорил на отрывочном хтоническом[55] языке. Таллис слушала молча, не понимая слов; однако она чувствовала в голосе мальчика страдание и сожаление, то и дело сменявшиеся разочарованием.

– Ничем не могу помочь тебе, – сказала она, и раскосые глаза опять сузились, глядя на ее движущиеся губы, произносившие угрожающие и загадочные звуки. – Мне нужен человек, которого ты хотел убить. Я знаю, что ты должен сделать, поэтому и остановила тебя. Твоей новой магии придется подождать. И тебе придется подождать – сначала я узнаю его сны.

Тиг покачал головой, как если бы понял ее. Он свесил волосы вперед, сплел из них веревку и приложил ее к лицу так, чтобы она прошла через нос и левый глаз. Потом взял грязь с земли и вымазал ею всю левую половину лица, медленно и угрожающе.

Таллис положила на землю свою ношу, выбрала куклу длиной в палец и воткнула ее в землю, направив на него: дерево-наблюдатель.

– Теперь мои глаза всегда увидят тебя… – сказала она и опять повесила на плечо тяжелые маски.

Тиг засмеялся и поднял свои меха, обнажив гениталии, крошечные и белые как кость, потом громко завыл.

К утру он убежал, смочив своей кровью кончик одного из кольев. Он сломал пополам дерево-наблюдатель, которое Таллис зарыла рядом с загоном, бросил его на землю и обложил кругом из ракушек улиток. Ракушки были с дырками. Он взял их из ритуальной повязки Мортен. Ночью, после побега, Тиг прокрался в длинный дом, нашел Мортен, спавшую рядом с умирающим отцом, и украл повязку, которую она с таким тщанием сделала.

Таким способом он продемонстрировал свою силу. Тогда он мог бы убить Уинн-Джонса, если бы захотел, но его покорила собственная сила Таллис.

Он бросил ей вызов. Но Таллис припугнула его, и страх никуда не делся. Страх птиц и старой магии, которую он еще не победил.

Пока Таллис глядела на остатки своего дерева-наблюдателя, в утреннем небе над поселением появилась стая журавлей. Внезапно одна из птиц испуганно забила крыльями; невидимый охотник, стоявший у опушки леса, попал в нее камнем из пращи. Она начала медленно падать, изогнув шею назад. Вдали залаяла собака. Журавли повернули на север, и опять все затихло.

Охотник на журавлей вышел на пустую землю, окружавшую поселение тутханахов. Таллис присела на корточки. Странная фигура, несущая на плечах безвольную добычу, быстро пошла на восток. К паху человека был приторочен, как футляр для пениса, клюв журавля. Его шею и руки украшали черепа, перья и высохшие трупы маленьких птиц. На ногах – тростниковые сандалии. Значит, охотится и на болотах. За ним бежала болотная гончая. В свете нового солнца футляр для пениса сверкал, как копье. Перед тем как войти в лес, охотник на журавлей снял с себя триумфальную одежду; теперь ему будет легче бегать по лесу и искать место для костра.

Собаки – костлявые тупоносые животные – завыли, приветствуя новый день. Из углей повалил дым, вспыхнуло пламя. Неяркое солнце низко висело над лесом, сражаясь с осенним туманом. Таллис услышала голос Скатаха, где-то закашлялась женщина. Заплакал ребенок, засмеялся мужчина.

Деревня, еще недавно тихая, взорвалась звуками. Мужчина прошел через потрепанные шкуры одного из круглых домов, встряхнул свой тяжелый меховой плащ, в знак приветствия махнул рукой Таллис и с любопытством смотрел на нее, пока шел к земляным валам; там он присел в тени над землей и удобрил почву.

Таллис подобрала сломанную куклу и вернулась к длинному дому. Наклонившись, чтобы не удариться об изрезанную магическими знаками деревянную притолоку, она спустилась под землю. Свет лился из двух отверстий для дыма, сделанных в плотной дерновой крыше. Повсюду валялись связки мехов, шкуры, шесты, глиняные кувшины и тарелки, ткацкие рамы и части тотемов. Веревки с нанизанными на них ракушками, маленькими камнями, костями, корнями растений и высушенными тушками птиц свисали с почерневших поперечных балок, шуршали и шевелились под порывами ветра, приникавшего снаружи.

Через полумрак двигались силуэты людей, собираясь вокруг центрального костра, на вновь разгоревшихся углях которого медленно подогревалась вода в глиняных горшках. В лучах бледного света кружилась зола. В тенях сгорбились женщины, одетые в меха; их беспокойство выдавал только блеск темных глаз, глядевших на странную высокую женщину из Иноземья: Таллис.

Она прошла в дальний угол, где Скатах и его сводная сестра, Мортен, дежурили у израненного тела их отца.

Старик умирал. Раны на лице и шее распухли и воняли; заражение. Таллис нашла лечебные травы, неизвестные тутханахам, и Скатах продемонстрировал немалый талант хирурга, прочистив раны и подготовив их к лечению. Однако в условиях столь низкой культуры атака Тига должна была увенчаться успехом.

Более глубокая сила еще держала Уинн-Джонса в земле живых. Скатах говорил с ним, и Таллис тоже прошептала свою историю человеку, лежавшему без сознания, требуя вернуться, выйти по ступенькам из колодца, ведущего в трясущееся, наполненное костями чрево земли.

На третий день живой мертвец повернулся на бок и начал махать руками и бить ногами воздух. Скатах ничего не понял, в отличие от Мортен. Таллис же с самого начала поняла смысл его действий. Ему снилось, что он бежит как собака, как охотничий пес во время охоты. Он находился глубоко в лесу и искал воду. К вечеру, когда гончие тутханахов завыли на невидимых духов, Уин-райятук раздвинул губы и заскулил.

На следующий день он начал двигаться так, как будто плавал, изгибая тело и открывая и закрывая рот. Он был рыбой, плававшей в хрустально чистой воде. И плыл два дня. Таллис посмотрела на него через Серебрянку, но увидела только намек на холодную воду, в которой путешествовал его дух.

Наконец он превратился в птицу. Его голова дернулась, глаза открылись, он растопырил пальцы – крыло с перьями. Где бы он ни парил, тело Уин-райятука осталось лежать на камышовой циновке в длинном доме, и только по его птичьим крикам и подергиванию мускулов можно было догадаться о его полете.

– Аист, – сказала Мортен. – Последняя часть путешествия между двумя мирами.

– Он уходит от нас или возвращается домой? – тихо спросила Таллис. – Куда он летит?

Она не подходила к Скатаху, не в таком состоянии духа, хотя, когда она садилась рядом с ним, он часто брал ее руку холодными пальцами. Но его дух бродил далеко, возможно, преследуя животное-проводник, которое вело Уинн-Джонса через потусторонний мир. И он не сводил с отца глаз. Он дышал медленно и глубоко, пил воду из кожаного мешка, но ничего не ел.

Таллис стала расчесывать его спутанные волосы костяным гребнем. Он не сопротивлялся и даже прошептал «спасибо». Он сидел сгорбившись; вся его энергия и физическая сила, столько лет верно служившие ему, утекали через печальный взгляд темных глаз в сторону умирающего.

Таллис сказала себе, что его душевное отстранение ненадолго, что человек, которого она любит, скоро вернется. Но меланхолия, только увеличившаяся за эти несколько дней, сделала ее малообщительной и напряженной; она начала горевать о том, что еще не произошло.

Дочь Уин-райятука видела это – и старалась с ней сблизиться. Девочка и женщина – такие разные во многих отношениях – стали подругами. Таллис жила в женском доме, но так отличалась ростом (шесть футов, по подсчетам Таллис), рыжими волосами и смелым взглядом от маленьких и более темных женщин клана, что те относились к ней со смесью страха и почтения. Первые два дня Таллис носила изодранную волчью шкуру и только потом согласилась надеть одежду из шерсти выдры, обычную для клана. Женщины слегка успокоились, хотя самой Таллис этот мешковатый наряд сильно и печально напомнил детство, когда одежда вот так же вздымалась и ходила волнами на ее еще не оформившемся теле.

Выходя за палисад, она немедленно надевала свою дорожную одежду – своеобразный ритуал, восхищавший мужчин помоложе. Но маски достаточно убедительно свидетельствовали о том, что Таллис иньятук, а от тех, кто работает с голосами земли, ожидали странного поведения, и они должны были иметь свои личные ритуалы связи с небом.

Оставшись одна, Таллис исследовала густой лес, ведший – по меньшей мере в одном направлении – к реке, где она и Скатах впервые появились в мире тутханахов. Туда шли тропинки, по большей части заросшие, многие из которых были отмечены звериными черепами или шестами с перьями. Их перегораживали огромные упавшие деревья, старые, гниющие и покрытые мхом, и Таллис, теряя терпение, приходилось перелезать через них, ища полянки, освещенные ярким желто-зеленым светом.

В таких лощинах тутханахи строили лесные райятуки. На терновом холме, рядом с домиком мертвых, стояли десять огромных статуй, но в лесу находилось множество копий каждой из них, и у каждой была собственная тихая поляна. С них свешивались шкурки, мешки, глиняные горшки и звериные кости: обетные жертвоприношения, решила Таллис.

Вскоре она поняла, что грубо вырубленные топором лица почерневших тотемов очень походили на ее маски. Детали отличались, да и их было трудно различить на фоне ясного неба. Немного другие, но, безусловно, очень похожие… как если бы их породило одно и то же воображение. Особенно на ее рожденные детской фантазией маски походили Соколица и Серебрянка.

Чаще всего тутханахи посещали поляну, на которой стояла Пустотница. Таллис видела следы красного языка на бело-охряном лице; тотем усмехался над ней. Здесь с деревьев свисали расчлененные тела людей, хотя Таллис и не видела черепа; на сломанные ветки были насажены только длинные кости и грудные клетки, выглядевшие странно одинокими. Повсюду висели белые лохмотья и клочки человеческих волос. Однако под комковатой землей были зарыты именно черепа; всюду царил ужасный запах разлагающегося человеческого тела. В листве над ними прыгали и хлопали крыльями птицы, но никогда не пели.

Неужели это вонючее место с его гниющей статуей – ворота в Лавондисс? Неужели Гарри пришел сюда, нашел эту печальную поляну и отсюда ушел в жестокую зиму, из которой воззвал к дому, к внешнему миру? Таллис надела собственную Пустотницу. В тенях задвигались духи; человеческие силуэты, беспокойные и испуганные, втягивались в темное дерево. Статуя отклонилась от нее, кора треснула, и она ощутила беспокойное движение в стволе.

Испугавшись, она сняла маску. Поляна немедленно стала прежней.

Пустые пути Таллис обнаружила в восемь лет, но все еще не нашла тот, который хотела. И хорошо знала почему: ей не хватало маски Лунный Сон. И ей не хватало силы. После того, как олень так эффектно исчез, стал частью местности, она уже никогда не чувствовала себя такой могущественной, как в тот день, когда поля вокруг ее дома извергали из себя корни и камни других эпох.

Она выросла. Ей больше двадцати, по ее счету. Скоро она начнет стареть. Она уже видела признаки старения. Лес всяческими путями высасывал из нее душу и сны. Опустошал ее.

С внезапным гневом она сообразила, что опять погружается в меланхолию. Она резко вдохнула воздух, встала и ударила по лицу Пустотницы. И только тогда заметила, что половина ухмыляющегося лица казалась мертвой; странная разница с ее маской.

Если лес действительно осушил ее, то сейчас что-то случилось, что-то вдохнуло в нее энергию. Она подошла так близко… в первый раз… к Гарри. Чужаки привлекают чужаков. Теперь, найдя Уинн-Джонса, она была уверена, что достигла места, где внутренняя сущность брата вызвала короткий переполох в лесной стране, после чего он отправился дальше, вверх по реке.

В первые несколько дней она часто приходила к реке. Дважды она видела Мортен, но пряталась от нее, хотя сама заметила тайное место, в котором девочка скрывалась от любопытных глаз: высокая груда камней в нескольких ярдах от грязного берега; издали она казалась монолитной, но при более внимательном рассмотрении открывалась пустота, естественное укрытие. В ту ночь, когда дух Уин-райятука поплыл, как серебристая рыба, Таллис пришла к этому укрытию, свернулась калачиком и проспала в нем всю ночь.

Рано утром ее разбудили четыре пса, огромные гончие, лающие и плещущиеся на мелководье. Один из них подбежал к камням, поставил передние лапы на высокие булыжники и уставился на лежащую женщину. Таллис угрожающе взмахнула железным ножом, и гончая отступила, побежав за товарищами. Таллис еще какое-то время оставалась в укрытии. Человек в плаще и с посохом в руке прошел по берегу реки, держась ближе к подлеску; каждый раз, обходя шест с перьями, он коротко пел один и тот же пронзительный напев. Бородатое лицо, голова покрыта капюшоном. Таллис заметила, что на спине он несет две деревянные маски, и содрогнулась.

Он быстро прошел мимо, не став задерживаться в месте смерти. Таллис долго шла вслед за ним вверх по реке, пока не дошла до участка, где река превращалась в быстрые пузырящиеся ручьи, текущие между склонившимися к ним деревьями. Человек в капюшоне, не оглядываясь, стал прыгать с камня на камень, переходя от одной густой рощи к другой.

«Все идут вверх по реке…»

Даже лошади!

Одна из них сейчас подошла к Таллис – черная кобыла, с порванной гнилой упряжью. Металл въелся в тело животного, на боках затвердели пятна крови.

– В книге сказок тебя не было, – пробормотала Таллис, осторожно подходя к усталому животному. Да, не старая, но очень уставшая. На остатке попоны большое темное пятно – засохшая кровь прошлого всадника.

Таллис поймала и успокоила кобылу, потом убрала орудия пытки, которыми предыдущий владелец мучил ее. Когда она пошла обратно к месту смерти, черная кобыла последовала за ней. Несколько недель назад камнепад убил лошадь Таллис. Скатах, потерявший своих друзей-Джагутин, тоже ходил пешком по запутанным лесным тропам, возможно таким образом выражая скорбь; говорить о своем горе он не мог.

– Ты будешь моей долгожданной подругой, – прошептала Таллис животному. – Если ты задержишься до завтра, я поеду на тебе. Но я не дам тебе имя, так что ты навсегда останешься свободной. Но если я поеду на тебе, то ожидай, что мы отправимся в неведомый край.

На следующий день Мортен подошла к Таллис, храбро решив подружиться.

Таллис узнала о приближении девочки за несколько минут до того, как та прокралась на поляну духов и села на корточки позади нее. Таллис осталась спокойной. Вокруг себя она положила маски, лицом вверх. Мешок из волчьей шкуры с ее особыми реликвиями лежал рядом, еще завязанный. Таллис не отрываясь смотрела на глаза деревянной статуи; в их странной форме она искала ключ к «Лунному Сну».

Тотем Лунный Сон был сделан из ствола ивы. Статуя представляла собой женщину, но настоящая красота райятука выдавала себя вырезанными на дереве едва заметными символами земли и луны и умелым сочетанием этих символов с человеческими чертами лица. Тотем уже начал общаться с женщиной из далекого мира.

– Таллис? – тихим голосом спросила девочка. Она нервничала. Какое-то время Таллис не обращала на нее внимания. Ее сознание дрейфовало где-то в ночи, и маска приближалась к ней, уже почти сформировалась. Она будет не похожа на предыдущую маску Лунный Сон, которую Таллис сделала после разговора с Кости. Да и как она может быть похожей? То особое воспоминание, хранившееся в глубинном подсознании, было использовано и потрачено. И когда Таллис уронила маску, потеряла ее, она потеряла и связь с женщиной этой земли…

Иногда она спрашивала себя, действительно ли отец, подобрав маску, уничтожил ее, или, возможно, он надевает ее лунными ночами… и если он так и делает, что он видит? И слышит?

– Таллис? Что ты делаешь?

Таллис с трудом понимала английский Мортен, в котором было слишком много небных звуков и дифтонгов, как в языке тутханахов (например, «Таллис» она произносила как «Таллиш»). Но все-таки отец немного научил девочку своему странному языку, и понять ее было можно.

Таллис резко повернулась; волосы упали вперед, закрыв лицо, и шрам на скуле, и ее улыбку. Мортен не шелохнулась, и Таллис подозвала ее к себе; девочка заискивающе подошла. Волосы она намазала белым и перевязала красной лентой, с которой свешивались кости и ракушки. Протянув руку, она коснулась сухих волос более старшей женщины, соломенно-желтых, так восхищавших женщин тутханахов. Робкое исследование не возмутило Таллис, но и не обрадовало. Проказливые глаза Мортен, сейчас полные восхищения, поглядели прямо в глаза Таллис.

– У тебя глаза немного зеленые. Точно.

– Никогда раньше. Стали за последние несколько месяцев.

Она уже слышала разговоры в поселении: как иньятук, она не могла нести небо в костях своей головы, но зеленая шерсть землеголоса пробивалась наружу; она становилась райятуком.

Таллис суеверия тутханахов казались бессмысленными; она обладала силой, вот и все. Но изменение цвета глаз действительно беспокоило ее…

С запозданием отвечая на первый вопрос девочки, Таллис сказала:

– Я делаю новую маску. Последнюю из всех. С ее помощью мне будет легче открывать пустые пути… оолериннены… Ты понимаешь меня?

Но мысли Мортен уже бежали по другой лесной тропинке.

– Неужели Скатах действительно мой брат? – спросила она.

– Конечно, – ответила Таллис. – Твой сводный брат. У вас разные матери. А с Тигом – одна.

Детские глаза Мортен полыхнули гневом.

– Тиг мне не брат! – сплюнула она, презрительно изогнув губы. – У него вообще нет матери. Он пришел из первого леса. – И она яростно стукнула себя по голове.

Таллис улыбнулась. Тиг был более свежим мифаго. Уинн-Джонса, несомненно.

Гнев Мортен погас так же быстро, как и вспыхнул. Таллис собрала маски, пропустила через их глаза веревку и повесила на правое плечо. Мортен взяла было второй узел, но Таллис осторожно отвела прочь любознательные пальчики. Потом с сожалением посмотрела на ивовый столб с лунными чертами.

«Почти. Еще час, и я поймаю тебя…»

Потом пошла за девочкой по извилистой тропе, которая вела к реке через самый густой лес.

– У меня есть кое-что для тебя, – возбужденно сказала Мортен, а потом повторила еще трижды, как если бы хотела, чтобы Таллис не потеряла к ней интереса.

Наконец они дошли до реки. И Таллис вспыхнула от гнева, увидев черную лошадь, привязанную к низкой ветке; ее шею крепко держал аркан. Она билась, но сейчас успокоилась. Мортен с триумфом представила свой подарок:

– Я поймала ее. Она была одна.

Таллис посмотрела на кобылу, потом осторожно погладила ее по морде.

– Я все еще хочу ездить на тебе, – сказала она, и лошадь заржала. Таллис сняла привязь: – Иди, если хочешь.

Черная кобыла заколебалась, но осталась. Таллис улыбнулась Мортен:

– Спасибо за подарок.

Мортен знала, что Таллис имеет удивительную власть над животными, и довольно шлепнула себя по щеке:

– Я дала ей имя. Теперь ты можешь ездить на ней. Озерная Пловчиха. Ты еще увидишь, как это важно…

Озерная Пловчиха. Странное имя для кобылы. Похоже, Мортен знает об этой земле больше, чем считала Таллис.

Она заключила с черной кобылой окончательный договор:

– Ты переплывешь для меня одно озеро, и я переплыву для тебя одно озеро. Это – обещание Таллис.

Она надела на кобылу попону и упряжь, которая не врезалась в тело. Потом разрешила свободно пастись вокруг изгороди тутханахов и защитила от собак.

Тем временем Мортен с удовольствием показывала, что она и ее отец обнаружили в лесах около реки: камни с вырезанными на них безглазыми мертвыми лицами; башня, шиферная крыша которой обвалилась, но в руинах все еще виднелись остатки мебели, богато украшенной и позолоченной, хотя пленник и смысл его плена давно улетели в штормовое небо; «конец леса» – римская крепость с высокой стеной, заросшая плющом, но все еще впечатляющая. Уборной Таллис воспользовалась. Простое каменное сиденье над глубокой и сухой сточной трубой, но все равно намного лучше, чем сидеть на корточках над червями. Имелись склады с зерном и казармы, а надписи на стенах казались такими свежими, как если бы их сделали сегодня. Мортен нашла меч, а потом флаг в кожаном футляре. На флаге были вышиты орел и шлем, но он порвался, когда Таллис попыталась развернуть его и прочитать надпись.

В одном из зерновых складов обнаружилась стая крыс, каждая размером с дикого кота. Таллис увидела по меньшей мере двух, удирающих без оглядки.

Были там и могилы: от черных мраморных мавзолеев, очень впечатляющих и поднимавшихся над окружившими их кустами, до простых земляных холмиков и узких входов, отмеченных обтесанными камнями и ведших глубоко вниз, в естественный мир под корнями леса.

Однако самым странным обломком кораблекрушения оказался горн, в сорок футов длиной и с таким широким раструбом, что Таллис могла стоять внутри и кричать. И никаких следов соединения! Судя по всему, он был вырезан из рога какого-то животного… Мортен попыталась подуть в мундштук. Сначала Таллис услышала только дыхание, а потом сообразила, что голос девочки был преобразован горном в завораживающие слова, но не на английском и не на языке тутханахов…

Они даже не пытались забрать горн с собой, но через день-два заметили, что лес в этой области стал активным, как если бы что-то потревожило его покой.

Уинн-Джонс все еще летал. «Он возвращается домой или улетает от нас?» – спросила Таллис через пять дней. Мортен засмеялась, но Скатах тяжело опустился на пропитанный потом соломенный матрас. Бодрствование у тела отца высосало из него всю энергию. Сам он был из плоти и крови, но его дух бился в ворота неведомого края. Туда ушел отец, а сын не мог войти и передать старику силу, нужную для путешествия домой.

В конце концов Мортен привела Таллис к укутанному туманом озеру, с его гигантскими ивами и болотными тварями. Озерная Пловчиха легко довезла до озера двойную ношу, но когда Таллис потребовала от нее войти в грязную воду между тростниками, лошадь заупрямилась. Таллис слезла и вернулась на сухую землю. Она еще не хотела заставлять вновь найденного друга пересекать это место.

Но именно к этому болоту подходили путешественники, и все они ухитрялись пересекать его спокойную серую воду. За озером лежала земля, взывающая к призракам, – там находился Гарри!

Таллис разложила вокруг маски и надела Пустотницу. Мортен стояла сзади и с беспокойством смотрела, как чужая женщина совершает непонятный ритуал. Беспокойство сменилось открытым страхом, когда небо внезапно потемнело, вода в озере яростно вспенилась. Темные корни изогнулись в воздухе, как змеи, и образовали мрачный тоннель. Ивы вокруг озера наклонились и затрещали, сбрасывая птиц с веток; в воздух взвился мириад крутящихся хлопьев черного пепла.

Штормовой ветер пригнул камыши – и из пустого пути вылетел огромный крутящийся ком снега, заставив Мортен с криком броситься под защиту деревьев.

Через тоннель из корней Таллис увидела зимнюю долину с крутыми склонами. Дубы и кусты цеплялись за камни, их ветви покрывал снег. Темные пальцы каменных столбов торчали на фоне бледного мертвого неба; угрюмый шершавый палисад. Река с грохотом проносилась между валунами, и Таллис заметила острые углы и прямые линии камней, упавших из разрушенной крепости, когда-то стерегшей узкий путь.

Пустой путь свернулся, опять стала видна крутящаяся вода озера. Деревья, как животные, отдернули извилистые пальцы от мелководья. Ветер разогнал туман, и Таллис увидела далекую стену леса и обломанные утесы за ней, после которых река выбегала на равнину и опять успокаивалась, становилась спокойной и молчаливой. Туман поднялся опять, и тростники зажили собственной жизнью, сгибаясь и выпрямляясь, хотя ветер утих.

Таллис собрала маски, нашла мертвенно-бледную Мортен в укрытии из кустов и повела ее домой.

Возможно, напуганная случившимся, Мортен внезапно отдалилась от Таллис и стала проводить больше времени со Скатахом, часами сидя в долгом доме, рядом с очагом, и глядя на мрачное лицо мужчины, бывшего ее сводным братом. Она всегда приносила первой любую вещь, какую бы он ни захотел. Она пользовалась любой возможностью коснуться его, погладить его руки и голени и пригладить кончиками пальцев бороду на впалых щеках. Замечая Таллис, она опускала глаза, заставляя ту чувствовать себя очень грустно.

Через два дня после происшествия на озере Таллис увидела, как девочка наклонилась и лизнула щеку Скатаха прямо под глазом.

– Ты мой настоящий брат, – сказала она. – Твоя кожа пахнет человеком. – Она опять лизнула его. – Тиг – не настоящий. Его кожа пахнет сухими листьями. Ты мой настоящий, вышедший из леса брат…

Таллис всю перевернуло, непонятно почему. И только дома она с болью поняла причину: глубокое сходство между двумя полулесными созданиями. Раньше она не обращала на это внимания. Поэтому они и чувствовали друг к другу такое сильное влечение. Их взаимная любовь чувствовалась во всем. Ему было удобно в ее присутствии, и он ласково глядел на нее; ухаживая за умирающим, они с полуслова понимали друг друга и без усилий дополняли действия товарища.

В первый раз за долгие и мучительные восемь лет, которые Таллис провела с юным воином, она почувствовала себя отделенной от него. Незнакомое чувство взволновало ее, ей хотелось быть как можно ближе к Скатаху, но она понимала, что в длинном доме происходит что-то важное… возможно, осуществляется какая-то часть легенды…

Она подобрала свой драгоценный узелок из волчьей кожи, вышла из дома женщин и направилась к камням у реки, чтобы провести еще одну ночь в одиночестве.

Теперь она была уверена, что Уинн-Джонс не придет в сознание. В ее лесной жизни она часто встречалась со смертью, хотя ужаснее потери Дженвала не было ничего; кошмарная рана на шее вместе с ударом молотка по черепу означали только одно: медленный спуск в объятия потустороннего мира. Но она не должна ничего делать, пока человек не уйдет. А пока она прошептала Уинн-Джонсу имя брата, описала его внешность и рассказала все истории, особенно историю о Старом Запретном Месте.

И спросила его:

– Что все это означает? Как мне попасть в Лавондисс? Если ты действительно высоко летаешь, можешь ли ты посмотреть вперед и увидеть дорогу?

На рассвете, возвращаясь от реки, она заглянула в длинный дом. Ночью она пришла к решению, очень болезненному. Она оставила маски в маленьком доме шамана, но по-прежнему несла с собой узелок с реликвиями.

В загородке кипела жизнь, главным образом животная. Дул холодный ветер, несший вечный запах снега, следовавший за ней из лета в лето. Где-то уже горел огонь, скорее всего в маленьком доме, где спали дети. В чистом воздухе чувствовался резкий запах дыма; к нему примешивался странно сладкий аромат новых шкур, растянутых на рамах вдоль тропинки, ведшей к дому старейшин. Женщина громко вдувала жизнь в почти погасшие угли, изредка что-то напевая.

Пригнувшись у входа, Таллис поглядела в полутьму, в дальнем конце которой лежал Уинн-Джонс. На мгновение она увидела человека без сознания, потом с гневом и болью увидела Скатаха, вынырнувшего из-под одеяла из медвежьей шкуры и пощупавшего пульс отца; под одеялом осталось второе тело и голова с вымазанными белой глиной волосами.

Без единого звука Таллис вышла из дома. Прижав к груди сверток, она прошла через лес и оказалась в густом кустарнике у низкого холма мертвых. Рассудок прояснился, но она почувствовала холод, смертельный холод. Закрыв глаза, она попыталась разжать огромные когти чувства конца, вцепившиеся в сердце и превратившие желудок в свинец.

«Все кончено. Это надо сделать. Я знаю, что это надо сделать. Все кончено. Сейчас самое время. Конец. Я не смогу уйти, пока не сделаю…»

Спотыкаясь, она полезла на холм; пустота в сердце сушила слезы раньше, чем они возникали. Грубая тропинка довела ее до вершины. Она перелезла через разрушенный земляной вал и прошла между гниющих колонн ворот. Потом повернулась и посмотрела на лес.

Где-то там, в этой огромной древней стране, бродил одинокий путник, Гарри; сейчас Таллис чувствовала себя ближе к нему, чем восемь лет назад, когда он впервые позвал ее через один из первых пустых путей.

– Я избавлюсь от него перед тем, как прийти к тебе… – прошептала она далеким пикам и неведомому краю. – Потому что вы одно и то же. Вы одно и то же. Я всегда знала, что вы…

Она обвела лес взглядом. Он проглотил Гарри, потом отнял у нее Скатаха. Он наполнил ее голову легендами, всосал в себя, как рыбу, и отправил в полет. Там, за лесом, ее дом. Иногда, в некоторые особенные ночи, она почти видела свет, лившийся из-за деревьев, свет ее дома; если бы она прошла всего несколько ярдов через подлесок, там был бы сад, и дровяной сарай, и мать, и Кости, и отец в ночном халате…

«Не уходи. Не уходи, ребенок. Не бросай нас… Таллис, не уходи…»

«Я ненадолго. Всего на неделю».

Неделю!

Она никогда не перестанет корить себя; такая наивная, такая глупая! Неделю, сказала она. А потом я вернусь.

Но лес закрылся за ней; затем ушел Сломанный Парень, странный и ужасный конец их связи; и вот Скатах, несмотря на все свои обещания, тоже потерялся. И совершенно непонятно, что лежит в конце. Теперь Таллис только изредка удавалось открывать ворота; они проходили через них и всегда оказывались на берегу реки, опять.

«Я должна избавиться от него. Я должна избавиться от уз, привязавших меня к нему. Я должна стать свободной».

Какое-то мгновение Таллис стояла перед домиком мертвых, обеспокоенная и неуверенная в себе. Потом, согнувшись под каменной притолокой, вошла в узкий темный коридор. Оказавшись среди костей, Таллис растерялась. При слабом свете, лившемся из дыр в крыше, она увидела, что здесь побывал какой-то зверь. На полу лежало наполовину разложившееся и растерзанное тело. В узких нишах под крышей стояли маленькие погребальные урны, лежали кучки черепов и конечностей. Таллис прошла мимо них, вглядываясь в полутьму и пытаясь нарисовать в уме полную картину хаоса, царившего в домике мертвых. В крыше непрерывно сновали птицы. На каменный пол валилась грязь. Таллис выпрямилась, огляделась и посмотрела вверх. И вскрикнула от ужаса, когда темная фигурка свесилась со стропила и повисла в нескольких дюймах от ее лица.

Странные глаза Тига голодно посмотрели на нее.

Потом он спрыгнул на пол, обошел ее и припал к земле прямо в проходе, ведущем наружу.

Таллис подождала, пока сердце не успокоится, потом огляделась и увидела часть дома, где находилась слабо освещенная каменная гробница. Подойдя к ней, она положила узелок на землю и развязала волчью шкуру. Кости ее сына увидели свет; печальное дерево, раскрошенное и обломанное после многих лет, в течение которых она таскала их через лес вместе с другими своими сокровищами.

Тиг сгорал от любопытства. Не выдержав, он подполз к ней, как осторожно приближающийся зверь. И выдохнул, когда увидел крошечные кости. Он протянул руку вперед, но заколебался и посмотрел на Таллис, остававшуюся спокойной и равнодушной. Многие годы она носила с собой смерть своего первенца. А теперь пыталась думать об этих реликвиях как о сломанной деревянной статуе, разрушенном воспоминании. Ребенок прожил всего пять месяцев… он был ненастоящим. Он был?

Невозможно забыть его крики. Взгляд его детских глаз. Забыть его внезапное спокойствие, когда лесные птицы оглашали криком сумеречный лес. Невозможно забыть чувство, что ребенок знал свою судьбу…

Тиг подобрал кусочек сломанного черепа, который раскрошился между его пальцами, распался на щепки, желтоватые дубовые щепки. Тогда мальчик схватил длинную кость, быстро поднес ее к губам, осторожно пососал и покачал головой. Не понимая, он посмотрел на Таллис. Потом опять покачал головой и почтительно положил кость обратно.

– Да, – сказала Таллис. – Его сны все еще принадлежат мне.

Она завязала узелок и отдала его мальчику. Тиг взял погребальный узел, огляделся и канул во тьме. Таллис услышала, как заскрипел отодвигаемый камень; потом заскрипел опять, возвращаясь на место.

Мгновением позже Тиг появился, ползком. Таллис с изумлением увидела, что он все еще держит узелок в руках.

Он выглядел смущенным, может быть, растерянным. Его пальцы гладили острую кость, проколовшую грубую одежду и вонзившуюся в юное тело. В глазах плескалась боль. Он встал и пошел к выходу из домика мертвых. Таллис услышала, как он неистово нюхает воздух. И плачет. Потом он вернулся, держа в руках сухую траву и два кремня. Опять уселся на землю и разжег маленький костер.

Он брал сухие деревянные кости, одну за другой, и подкладывал их в огонь. Вскоре среди мертвых забегали тени. Пламя костра отражалось в глазах мальчика, как, наверно, и в слезах, бежавших по щекам Таллис. Они сидели в молчании, пока мертвое дерево трещало и вздыхало, уходя в пепельно-серый свет другого мира.

Ближе к концу Тиг вытащил из маленького мешочка, притороченного к поясу, кусок сухой рыбы, насадил его на кость и сунул в огонь. В воздухе приятно запахло едой. Подождав несколько мгновений, Тиг лизнул рыбу, понюхал ее и передал Таллис, которая приняла подарок и съела его, задыхаясь скорее от горя, чем от жара еды.

Наверно, это часть погребального ритуала в новом мире Тига – поедание огня-жизни ее умершего ребенка, которого символизирует сожженная плоть пловца в неведомый край, – но Тиг насадил два куска и для себя, и еще облизал губы, когда рыба запеклась в пламени.

Таллис потянуло в сон. В свете угасающего костра ей казалось, что глаза Тига глядят на нее через сверкающие линзы. Какое-то время она чувствовала, что не должна спать – кто знает, что взбредет ему в голову? Но более разумный голос мягко успокоил ее, и она соскользнула в сон. Мальчик осторожно коснулся ее лица, маленькие пальцы ласково ощупали скулы и череп. Образы и воспоминания нервно задрожали, неохотно откликаясь… маска выпадает из рук… мужчина наклоняется к воде, его красная ночная рубашка намокла… он выкрикивает ее имя, с горечью и печалью…

Голос кричит:

– Быстрее! Через пустой путь! Давай, Таллис!

Ее собственный голос отвечает:

– Я не могу скакать так быстро. Я умею ездить только на пони… – Она поворачивается в грубом седле и видит лицо отца, гигантское в видении, маска прижата к груди; ее охватывает чувство неуверенности…

Потом внезапно лес сжимается вокруг нее, как будто захлопнулись лиственные ворота, отрезая ее от лета.

Жестокий ветер… Осень…

Она скачет, потом падает, Скатах смеется, виновато извиняется, помогает встать на ноги, волнуется из-за пореза на ее ноге, сажает на лошадь. Он сам забирается в седло вместе с ней, быстро целует и обнимает за плечи.

– Я сохраню тебя целой и невредимой, пока твои ноги не станут длиннее. И ты вернешься настолько быстро, что твой отец не успеет осушить свои слезы.

Она никак не ожидала, что отец увидит, как она уходит. Это нечестно. Жестоко. Но теперь, когда он увидел, она должна вернуться. Объяснить. Лошади скачут легкой рысью. Она плачет, горько, зло.

– Обратно. Отвези меня обратно…

Но Скатах и его друзья несутся вниз по течению, как подхваченные волной, все глубже и глубже в лес; хромой олень бежит перед ними, задевая рогами за низкие ветви. Иногда они переваливают через холмы, иногда осторожно едут по мелководью, исчезая в густом тумане, часто собиравшемуся над рекой. И внутрь, только внутрь, все дальше и дальше удаляясь от полей фермы Китонов.

И Таллис едет с ними. Выбирать не приходится.

Лес становится густым и молчаливым. Душная тишина опускается на зелено-желтую землю, лежавшую под пологом. Что-то шепчет вода; деревья протестуют неощущаемым ветром, коротким потрескиванием и взмахами ветвей. Тонкие лучи света танцуют на мокрых листьях папоротника и мшистых камнях. Даже олень больше не ревет, а молча бежит через полумглу подлеска и пересекает речки, спотыкаясь на скользких серых камнях; он ведет их в самое сердце леса, наклоняясь и поворачиваясь большим телом.

Холодает. Взлетают птицы, нарушая тишину. Колеблется листва, солнечный свет льется на поляны и лесные лощины, разгоняя зеленый полумрак; одна поляна сменяется другой, они все дальше уходят в древний мир.

Поле Трактли… тракт… тайный путь, известный уже тысячи лет… но поворачивает ли он назад, может ли он привести к дому?

Дни и ночи. Таллис теряет счет времени.

Она не провела здесь и недели, но уже сбита с толку усталостью, скачкой, клаустрофобией и беспокойством. Стоит ли он еще там? Ждет ли, что лес расступится и его дочь, с триумфом разбрызгивая воду, вернется домой по Ручью Охотника?

– Я хочу вернуться домой, – шепчет она Скатаху.

Один взгляд на мрачное лицо Скатаха говорит ей, что такую роскошь она не может себе позволить. Он качает головой и хмурится; его симпатичное лицо искажено страхом, глаза беспокойно бегают: пока они ехали вслед за Сломанным Парнем по краю реки, через узкие проходы в камнях и глубокие гулкие пещеры, через ольховый лес и рощи из падубов и дубов, он тоже чувствовал держащую их взаперти силу леса, сопротивление ветвей, давящий вес стволов и огромных валунов.

– Нам придется пробыть здесь немного дольше, чем я рассчитывал, – отвечает он. – Я ожидал, что мы очутимся в зиме, а не здесь. Я не знаю это место, просто скачу за твоим гурла…

«Сломанный Парень отведет меня назад», – думает она.

Но Сломанный Парень сыграет с ней злую шутку и умрет у ее холодных мокрых ног.

Внезапно олень мчится со всех ног, лошади летят за ним. Дженвал едва усидел в седле, когда его чалая кобыла встала на дыбы, а потом поскакала галопом, ударяя всадника о низкие ветки. Над пологом леса встает солнце, воздух наполняет пение птиц. Они скачут и скачут, вырванные из сна ревом их проводника. Рога зверя, еще более обломанные, чем раньше, лишенные обычных тряпок, сверкают от росы. Его круп дымится. Он несется через лес так, словно за ним гонится стая псов. Таллис скользит с седла, и только сильная рука Скатаха не дает ей упасть под копыта лошади. «Скачи лучше!» – рявкает он. Она хватается за длинную гриву лошади, но когда животное, перепрыгивая через очередной ручей, спотыкается на грязном берегу или поскальзывается на упавших стволах гнилых деревьев, ее подкидывает в воздух и нещадно кидает из стороны в сторону. Она не переставая кричит от боли и страха. Маски стучат о седло, но не падают.

Внезапно они оказываются в туманной лощине. Сверху падают полосы света, почти божественное сияние. Сверкает крутящийся желтый туман; блестят листья. Все вокруг дрожит и переливается бесконечными оттенками волшебных, не имеющих названия цветов. Туман, казалось, вытекает из темных стволов деревьев. Лощина тонет в папоротниках и молодых деревьях. Сломанный Парень поворачивается и смотрит на запыхавшихся всадников.

Смотрит на Таллис.

Он трясет сломанными рогами, из открытого рта сочится слюна. Потом мотает головой, как если бы от боли или страха…

В следующее мгновение олень застывает. Ноги превращаются в дерево, голова откидывается назад и вверх, как бы в последнем приступе боли. Челюсти расходятся, лощину оглашает низкий гулкий рев. И, слишком быстро для глаза, он меняется, становится огромным: голова тянется к верхушкам деревьев, сломанные рога превращаются в огромные костяные клинки, ноги расходятся, удлиняются и уплотняются, и образуют ворота, через которые в холодную лощину врываются клубы снега.

Лошади брыкаются. Таллис опять скользит из седла, но ее удерживает сильная рука, на этот раз Дженвала. Воин усмехается. Маски тяжело болтаются вокруг шеи. Голова гудит от рева умирающего зверя.

Олень, ставший выше деревьев, поворачивает к ним гигантскую голову, его рога теряются в листве. Вода бежит по бокам и животу, как будто над его спиной идет дождь. На похожих на стволы ногах вырастает плющ, тянется вверх, окружает тело, и через несколько мгновений оленя накрывает зеленое одеяло. На коже вырастают кусты падуба. Корни деревьев проползают через трещины и змеятся по покрытой листьями шкуре.

Вскоре все затихает, только свистит ветер и шелестят листья на гигантских деревянных воротах, уже гниющих. Сломанный Парень стал дорогой в сердце этого мира. За воротами лежит зимний лес. Скатах закутывает дрожащую Таллис в меха, а потом, вслед за Джагутин, скачет в замерзшую землю.

Быть может, он осознает, что Таллис плачет, но не говорит ничего.

Мы заблудились?

Да.

Ты сказал, что вернешь меня домой…

Теперь я не знаю, как это сделать. Я не могу повернуть. Я не могу вернуться по своим следам. Меня тянет все глубже и глубже, в мой собственный дом.

А что будет со мной? И моими родителями?

Хотел бы я иметь ответы на эти вопросы. Но у меня их нет.

Гарри поможет мне. Я знаю, он поможет…

Тогда чем скорее мы найдем его, тем лучше.

(Пальцы Тига побежали по ее лицу. Сны потекли из костей, сгрудились в ее дремлющем сознании, наталкиваясь друг на друга, острые и мучительные; слишком яркие воспоминания о потерянных годах, одиночестве, тоске по дому и родителям, по ясным солнечным дням; по комнате и по книгам.)

Но Скатах становится ближе к ней. Он берет ее на охоту, и они носятся по лесу, преследуя мелкую дичь. Он учит ее пользоваться луком и пращой, но она так и не научилась хорошо стрелять. Ее тело растет, вытягивается, как у оленя, и очень скоро она становится нескладной юной женщиной, высокой, тонкой как прутик, в меховой рваной одежде и плаще, сшитом из жестких полосок кожи и скрепленном у горла костяной застежкой.

Она по-прежнему носит свои маски и часто глядит на мир то глазами ребенка, то рыбы, то охотничьей собаки. В лесу живут самые странные создания. Заблудившийся отряд идет внутрь, зная о глазах, смотрящих на них из темноты, и замечая вооруженных людей, часами идущих недалеко от них и только потом исчезающих в густом подлеске.

Они стараются держаться рек. Из шкур, добытых на охоте, Таллис делает грубую палатку. Она смотрит на нее как на свой дом, дом провидца, и жмется внутри, пока мужчины сидят вокруг огня, разговаривают или сдирают шкуру с добычи.

Несколько лет она расширяет палатку, и однажды, после охоты – несколько часов они бежали по лесу, преследуя маленькую свинью, – они возвращаются в палатку вместе, зажигают маленький огонь и крепко обнимаются, чувствуя тепло вспыхнувшей кожи, глядя на свет в глазах друг друга и на губы. Внезапно Таллис чувствует, что Скатах очень близок к ней. Пришло время изменений. Боль потери, постоянно терзавшая ее, уменьшилась: она открыла мужчину и его тайную силу, обнаружила в себе желание быть рядом с ним, слышать его смех, прижиматься к его телу.

…и боль. Такая боль. Река мчится, как сумасшедшая; горит огонь; глубокая ночь; Скатах сидит рядом, вытирая пот с ее лица. Дженвал, сгорбленный и озабоченный, глядит из-за огня: бледное лицо, прямые длинные волосы, руки играют с маленькой куклой, которую сделала Таллис и которую он согласился держать, чтобы помочь погасить боль.

– Держи меня…

Скатах наклоняется вниз, к ней, прижимает губы к ее щеке и крепко обхватывает ее руками. Движение. Взлетают птицы; их беспокойные крики разрывают ночную тишину. И она кричит, дико, по-звериному, разбивая вдребезги ночь. Она хватается за руки Скатаха, откидывает голову назад, выгибает тело и разводит колени. Она высасывает тепло у огня. Лицо Дженвала искривлено от боли, но он держит куклу и трясет ей; и все равно боль терзает Таллис, пока она не открывается – как будто гнилое дерево лопнуло в бурю, – и горячая новая жизнь выходит из нее, даруя освобождение.

…ребенок умер.

Я знаю.

Рука на ее плече. Падающий снег поглощает все звуки. Белое, все вокруг белое. Река замерзла. Ребенок в палатке, все еще завернутый в меха. Скатах сидит рядом, положив руки ей на плечи. Она дает голове упасть на грудь. Он склоняет голову ей на шею и трясется всем телом от горя и печали. Она плакала всю ночь, пока Скатах охотился в самой чаще. И выплакала всю печаль. Встав, она смотрит на опечаленного мужчину, волосы которого были все еще выкрашены в зеленый и коричневый цвет; так он маскировался для охоты. Она касается его волос, щек, губ. Он берет ее пальцы, прижимает ко рту и трясет головой, не в состоянии найти слова, чтобы выразить свои чувства.

– Я похороню его, – наконец говорит он.

– Нет, я понесу его с собой, – отвечает Таллис. – Он слишком много значит для меня.

…никакого смысла в временах года. Иногда зима, потом лето, потом весна. Они едут через разные временные зоны, охотятся во всех лесах, встречающихся на пути, проводят недели в руинах, спасаясь от жестоких морозов; они оставляют метки и лагеря, надеясь найти их на обратном пути, надеясь навести порядок в их бесцельном путешествии внутрь.

Сколько лет мы уже здесь? Сколько? А сколько лет родителям? Забыли ли они обо мне? Может ли отец видеть меня через глаза маски? Может ли он слышать меня через грубое дерево маски, которую я уронила? Его ли это голос?

Да! Он зовет меня. Отец. Я слышу его… он зовет меня, выкрикивает мое имя. Таллис, Таллис… так печально. Нет, возбужденно.

Таллис. Таллис!

Он идет ко мне. Отец идет ко мне. Он кричит мое имя… он ищет меня… он нашел меня…

Все, Что не Приснилось во Сне

– Таллис! Таллис! – Очень далекий девичий голос. Наверно, он и вырвал ее из сна. Таллис посмотрела на выход из домика мертвых, потом нахмурилась и оглянулась. Тига нигде не было. Судя по холодным углям, она просидела здесь несколько часов.

Она встала, постояла на ноющих, закостеневших ногах и захромала из краиг-морна, разминая мышцы; кровь опять побежала по телу. Пройдя через мрачный полукруг райятуков, она увидела Мортен, беспокойно стоящую у входа в загородку. Она казалась злой или, возможно, взволнованной.

– Привет, Мортен.

– Отец, – сказала Мортен, не здороваясь. – Он вернулся домой.

– Очнулся?

– Да. – В ее голосе прозвучала безрадостная нота. Она определенно отделяла себя от более старшей женщины.

Таллис бросилась было к поселению, но Мортен схватила ее за руку. В темных глазах девочки светилась жестокость. Она вскинула голову; ракушки улиток, связанные в свободную сетку на ее волосах, негромко застучали.

– Он мой брат, – сказала она. – Я ждала его всю жизнь. Ты должна дать мне ухаживать за ним.

Таллис попробовала улыбнуться, но из-за жестокости Мортен лицо одеревенело.

– Я провела с ним всю жизнь. Я не отдам его вот так легко.

Мортен фыркнула, как дикая кошка, повернулась и побежала через терновник. Таллис отправилась следом, мельком взглянув на огромные деревянные статуи; их гротескные лица глядели на нее, некоторые участливо, другие насмешливо. А Синисало – ребенок в земле – поглядывал злобно.

Они прошли через ворота поселения, поплутали между новых шкур, растянутых на рамах, и, согнувшись, вошли в длинный дом. Мортен осталась у двери. Через царивший внутри полумрак Таллис увидела Скатаха, скорчившегося около соломенного матраса, его рука поддерживала голову старика. Тусклый свет отражался в глазах Уин-райятука; он глядел на сына и слушал его тихие слова.

Таллис бесшумно прошла по дому, села на грубые маты за спиной охотника, обняла свои колени и стала слушать.

Скатах рассказывал о своем первом путешествии через лес.

– …Ты был прав, Джагутин всегда призывают, рано или поздно. Но призывают по-разному. Некоторое время я скакал с одной группой, которую призвала старуха, охраняемая гигантскими псами. Она вышла из центра земли, окруженная черными собаками. Но Джагутин, ставших моими близкими друзьями, призвали ночью, при свете полной луны. К ним подлетел ночной дух, призрак. Он спустился через ветви деревьев, и из тела каждого охотника вылетел такой же дух. Странное и ужасное зрелище: души моих друзей покидают тела, потом сами тела встают и бегут в ночной лес, преследуя свои души.

Послышался слабый хриплый голос Уинн-Джонса:

– Они соединятся… тело и душа… в месте великой битвы… там они выполнят свой долг… все легенды о поисках похожи на эту… главное в них – найти внутреннее я…

Скатах заставил старика замолчать, хотя тот пытался поддержать поток слов.

– Я потерял их всех. Всех моих друзей. Последним был Дженвал, несколько сезонов назад. Таллис горевала по нему больше, чем по любому из них. Похоже, он сопротивлялся призванию, из-за любви к Таллис. Между ними было особое чувство.

Таллис заледенела. Она закрыла глаза и лицо руками, сердце стучало. Что знает Скатах, что он видел? Ее захлестнули страх и почти невыносимое воспоминание о потере; она опять увидела, как тело Дженвала сражается с лесом и насаживает себя на острый сук, как если бы это могло уберечь его от расставания с душой.

Пустой сломанный труп прошел мимо Таллис, идя прямо через огонь; призрак кружился над полупрозрачным образом воина и волок его через листву, хотя душа Дженвала стремилась обратно в лесной лагерь.

Только железная хватка Скатаха помешала Таллис последовать за Дженвалом в лес, попытаться привести его назад. Не произнося ни одного слова, она сопротивлялась Скатаху, пыталась вырваться.

– Он ушел, – прошептал Скатах. – Мы потеряли его…

«Моя потеря больше, чем ты думаешь, – тогда горько подумала Таллис, – но это знание я сохраню для себя».

И только сейчас в длинном доме она сообразила, что Скатах полностью понимал ту особую боль, которую она чувствовала.

– Мне было больно терять их всех, – продолжал Скатах. – Трое из них, Дженвал, Курундолок и Гвиллос, были со мной, когда я проник в запретный мир и нашел в руинах святыню.

– Оук Лодж, – выдохнул Уинн-Джонс и повторил имя, как если бы смаковал название места, которое он когда-то хорошо знал. – Ты сказал руины. Значит, там никто не живет…

– Заросшие лесом. Деревья вошли во все части дома. И лес никогда не выйдет оттуда. Но я нашел дневник. Я прочитал его, как ты и просил, хотя из-за дождя часть магии расплылась. Было трудно понять символы. Сбивало с толку.

– Там говорилось что-нибудь о моем уходе… в лес?

Скатах кивнул:

– Да. Там написано, что ты обнаружил оолериннен. И тобой завладела мысль открыть ворота в сердце леса. В один прекрасный день ты вернулся, пахнувший снегом и очень замерзший. Неделю спустя ты ушел в мир зимы и больше не возвращался.

На какое-то мгновение воцарилась тишина. Потом Уинн-Джонс слабо вздохнул. Он рассеянно поглядел внутрь дома. Таллис слегка наклонилась вперед, чтобы увидеть его, но он ее не заметил.

– Я проник внутрь, – прошептал он, – к собственному изумлению. Это была зона дуб-боярышник, рядом со Святилищем Лошади. Мы очень тщательно исследовали эту зону и составили карту лей-матрицы. Дуб и калина всегда порождают могущественные зоны генезиса, а дуб-калина – основная зона для мифаго из очень древних времен. Многие из них больше животные, чем люди. Но для меня оолериннен стал ловушкой. Я прошел по нему и не смог вернуться…

Скатах опять заставил отца замолчать, поднеся к его губам кувшин с холодной водой, чтобы тот мог напиться. Уинн-Джонс вздохнул, и его рука, схватив запястье сына, задрожала как нелетающая птица, неожиданно нашедшая новый, более надежный насест на сильной руке.

– А как Хаксли? Что с моим другом, Джорджем? Что со старым магом?

– Его жена умерла. Он создал мифаго девушки и влюбился в нее. Его старший сын пришел домой с великой войны…

– Как ее звали? Эту девушку?

– Гуивеннет.

– Из какого она времени?

Скатах задумчиво опустил голову:

– Лесная принцесса бриттов. Я думаю, что прочитал именно это.

Уинн-Джонс затрясся. Таллис подумала, что его корчит от боли, но он просто смеялся.

– Самый спокойный человек, которого я знал… породил самую дикую женщину… саму Виндогениту… Джиневру… – проскрипел он и еще какое-то время смеялся, потом расслабился.

– Насколько я понял, – продолжал Скатах, – отец и старший сын стали соперниками…

– Предсказуемо.

– И это все. Никакого разрешения. Никакого последнего абзаца. Я не знаю, что произошло потом.

Наступила тишина. Какое-то время ее нарушало только тяжелое дыхание старика, болезненное и затрудненное. Потом он спросил:

– А ты? Ты сумел отойти от края леса?

– Только на день ходьбы, – ответил Скатах. – Потом ужасная боль в голове, головокружение и беспричинный страх. Даже в полдень мир казался темным. Я видел только тени деревьев, голые, как обнаженный камень, а за деревьями – призраков, которые издевались надо мной. Мне пришлось вернуться к святыне. И все-таки я провел год в этой стране теней. Я переодевался в одежду местных. Работал на ферме. Помогал строить один из их домов. И мне платили монетами. Я спрашивал о тебе и о Хаксли, но ничего не узнал. Потом, когда я вернулся к святилищу – в Оук Лодж, – я понял, что дочка Китонов установила со мной связь.

– Позже, – сказал старик. – Расскажи мне об Энни… моей дочери. Ты сумел увидеть ее?

– Нет, но говорил с ней по телефону. С большого расстояния. Она все еще живет в Оксфорде, как ты и думал. Я очень легко нашел способ позвонить ей. Я назвался и рассказал о себе; потом сказал, что ты состарился, но все еще хорошо себя чувствуешь, и живешь очень глубоко в лесу. Потом я рассказал о моей матери, Элефандиан, твоей жене, и хотел рассказать больше, но она закричала на меня и обозвала лжецом. Она очень разозлилась. Сказала, что я обманщик, что полиция схватит меня и отправит в лагерь для скотов, как дикое и опасное животное. Тогда я рассказал ей о мертвой змее, которую ты и она однажды нашли и о которой не знал никто. Как бы я узнал о ней, если бы не был твоим сыном? Но она перестала говорить и опустила трубку, не оставив тебе сообщения.

Скатах нежно потер запястье отца:

– Мне очень жаль. Очень-очень.

Старик разочарованно вздохнул и осторожно улегся на соломенный тюфяк.

– Не имеет значения… – прошептал он и закрыл глаза. Очень скоро он уснул.

Таллис еще какое-то время посидела рядом со Скатахом, но атмосфера длинного дома тяжело давила на нее, а от дыма она начала задыхаться. И еще было очень холодно, через соломенную крышу и дыры в земляной стене дул ледяной ветер. Пахло горькими травами и экскрементами Уинн-Джонса, и очень скоро стало невозможно сопротивляться мысли о чистом мире снаружи.

Если бы Скатах захотел, она бы осталась, но он погрузился в себя и не ответил на прикосновение Таллис. Он сидел, сгорбившись и слегка повернувшись на север, и через полутьму длинного дома глядел вдаль, как если бы мог через стены и лес увидеть место великой битвы, холодное место, к которому он и Таллис – как и все в этом мире – неуклонно двигались.

В дом скользнула Мортен и осторожно обогнула Таллис, глядя в другую сторону. Сначала она нервничала, но потом чуть ли не открыто возмутилась присутствием более старшей женщины. Таллис решила немного задержаться, но отвернулась от нее.

– В долине укротители, – прошептала девочка брату. – Они расчистили землю для ловушек в полудне ходьбы на юг. Их мало, но у них есть лошади.

– Укротители? – равнодушно спросил Скатах. – Это еще кто?

– Укротители лошадей, – азартно ответила Мортен. – У них очень плохое оружие. Очень грубые копья с каменными наконечниками. Мы можем легко перерезать их сети. Это большие люди, но очень глупые; и они украшают тело полосами глины. Мы легко справимся с ними.

– Ты только девочка, – прошептал Скатах, и Мортен ошарашенно посмотрела на него. Похоже, брат не слишком заинтересовался ее новостями, но она твердо решила добиться его расположения.

– Я сама перережу привязь. Первый-боров-лета и другие охотники собираются в набег. Я приведу тебе лошадь. И назову ее для тебя.

– Спасибо. Но будь осторожна.

Мортен протянула руку и коснулась лица брата.

– Скоро я буду старше, – прошептала она, метнула на Таллис злой взгляд и ускользнула; проходя мимо очага, она оставила за собой серый клубок дыма.

Таллис тоже ушла. У нее уже есть подруга для путешествий, Озерная Пловчиха. Подумав о диких лошадях в долине, она спросила себя, существовали ли легенды об укротителях: подчинить волю дикого коня, сесть на его спину, скакать на нем… да, ранняя мысль не обходилась без магии, и, безусловно, вокруг охотников, ловивших эти быстрые и гордые создания, должен был сложиться круг легенд.

Она вернулась в домик мертвых. Тиг уже исчез, уничтожив костер и разбросав пепел по полу. С земляного вала она посмотрела на север и вскоре увидела завернутые в меха фигуры Мортен и трех охотников; они прошли по краю леса, повернули на юг и быстро исчезли из виду.

Опять на север: серый клубящийся туман, за которым угадывались горы и зима. Детали почти не видны; все накрывал полог леса, серый и бесформенный, и только вздрагивающие гигантские вязы вздымались над лиственным морем. Она услышала, как кто-то назвал ее имя, потом еще и еще. Таллис очнулась и обнаружила, что прошло много времени. Посмотрев вниз, она увидела Скатаха, медленно поднимавшегося к ней через густой кустарник. На спине он нес Уинн-Джонса; старик откидывал колючки палкой, одной рукой держась за шею сына. Наконец они вошли в загородку. Уинн-Джонс воткнул посох в землю и, помогая им себе, спустился со своего коня. Потом он набросил плащ с перьями на посох, и Скатах помог ему усесться в этом ненадежном убежище, лицом к райятукам. Шаман посмотрел на статуи, его здоровый глаз сверкнул. Таллис спустилась к ним и увидела, что он испуган. Белая борода растрепана, намалеванная глиной синяя линия бежит по лбу и вокруг коротких белых волос.

Скатах вошел в домик мертвых и тут же вышел:

– Никаких следов Тига.

– Будь начеку, – беспокойно сказал Уинн-Джонс. – Он не может быть далеко… – Потом повернулся, мрачно улыбнулся Таллис и добавил тихо, но разборчиво: – Я не хочу, чтобы этот маленький убийца находился от нас ближе, чем в броске камня. Он слишком точен.

Мужчина и женщина обменялись долгими изучающими взглядами.

– Таллис… Ты Таллис.

– Да.

– Ты говорила со мной во сне. Ты рассказывала о приключениях. И задавала вопросы.

– Да. Ты помнишь их?

– Смутно, – ответил он и подозвал ее к себе. Она подошла и села на холодную землю. Он взял ее руки, и она почувствовала в нем скрытое напряжение; и он весь дрожал. Тень Тига беспокоила его больше, чем ужасная рана, ослепившая его на левый глаз и разукрасившая щеки шрамами. Уинн-Джонс, не обращая внимания на ее встревоженный взгляд, взял ее лицо руками, потом коснулся пальцами губ.

– Сколько лет тебе было, когда лес забрал тебя?

– Тринадцать, – ответила Таллис. – Но меня забрал не лес. Я ушла вместе со Скатахом. Я не собиралась оставаться так долго.

Старик, казалось, развеселился, но потом сказал:

– Ты много помнишь об Англии? О твоей жизни? О мире?

– Много, – ответила она. – Я расскажу тебе все, что помню, но я была довольно замкнутым ребенком…

– Позже, – сказал он. – Я хочу услышать об этом позже. Сначала я хочу кое-что показать тебе, кое-что такое, что приободрит тебя. Потом я подумаю обо всех странностях, которые случились с тобой в детстве; мой первенец уже рассказал мне немного о твоей жизни и о вопросах, которые ты хочешь задать мне.

Таллис печально посмотрела на домик мертвых; последняя дрожь потери заставила ее поплотнее закутаться в меха.

– Что с тобой? – спросил Уинн-Джонс озабоченным и доброжелательным голосом.

– Несколько часов назад я сожгла останки моего первенца, – ответила Таллис.

– А…

Через какое-то время Уинн-Джонс спросил:

– Сколько прожил ребенок?

– Сезон или два. Несколько месяцев. – Таллис улыбнулась. – Я плохо помню старые способы счета времени.

– Сколько детей… всего?

– Трое. Двое не сумели родиться.

– И все от моего сына? – спросил Уинн-Джонс.

– Да, – быстро ответила Таллис, хотя и опустила взгляд, частично солгав; посмотрев обратно на Уинн-Джонса, она увидела, что он уже не улыбается.

Внезапно он выдернул черное перо из бахромы своего плаща. Холодный ветер ухватился за его обстриженные белые волосы и заставил затрястись, как лихорадке, но он, не дав Таллис застегнуть на себе потуже плащ, толкнул перо ей в руку.

– Обряды и ритуалы позднего неолита, – сказал он, криво улыбнувшись. – Черное перо – знак моей печали. Завтра принеси его в дом шамана, и мы сожжем перо с жирной птицей, медом и полоской сушеной волчьей кожи. В выдолбленном камне, конечно, и тебе придется оставить на камне след своего тела; позже я его раскрашу. – Он почти смеялся и даже прикрыл глаз от удовольствия: шутка для цивилизованных людей. – Это поможет духу мальчика найти дорогу. Во всяком случае, они в это верят.

Таллис пожала плечами:

– Возможно, так оно и есть. В этом мире все это работает. Магия. Спиритизм.

– Да, верно. И это по-прежнему страшит меня. Ребенок может быть из плоти и крови, и все равно сгниет в лесу. Какие биологические процессы происходят при этом? Из всех моих детей выжили только двое – Скатах и Мортен. Странно, но, как я понимаю, это означает, что в них больше леса, чем плоти. Мой сын почти не мог выйти из леса и исследовать фермы вокруг Райхоупа.

– Знаю.

– И, я боюсь, твоя собственная судьба была запечатана в тот момент, когда ты впервые вошла в лес вместе с ним. Он находился в запретном для него месте – Англии – и сумел вернуться; его подхватил отлив, могущественный поток, вынесший его обратно в сердце леса. Но ты… тебе разрешено только путешествие в ад… Скатах не сможет вернуть тебя в Англию, как бы ни пытался.

Таллис мрачно кивнула:

– Я собиралась исследовать лес в течение месяца. И заблудилась здесь на восемь лет.

– Приготовься заблудиться до конца жизни.

– Я никогда не приму это, – твердо сказала Таллис. – Так или иначе, я выберусь отсюда.

– Ты никогда не вернешься домой. Смирись.

– Я найду брата. И верну его домой. Меньшего я не приму.

– А, да… – Уинн-Джонс мимолетно улыбнулся. – Твой брат. Помоги мне встать. Я хочу показать тебе кое-что.

Он неуверенно встал на ноги, тяжело опираясь на Таллис, и палкой указал на мрачные тотемы.

– Ты, конечно, знаешь их всех.

Таллис поглядела на деревянные статуи, и у нее возникло ощущение, что они ей знакомы. Она вздрогнула, слишком близко подойдя к пониманию.

– Да и нет, – сказала она. – Они напоминают мне мои маски.

– Я видел твои маски, – сказал старик. – Однажды. Это Соколица.

– Полет птицы в неведомый край.

– А этот, вновь зазеленевший, Скоген…

– Тень леса, – выдохнула Таллис. – Я всегда чувствовала странную близость с ней.

Уин хрипло рассмеялся:

– Вот так я узнал, что ты идешь. Тотем изменился. Скоген – изменяющаяся тень леса. Я думал, что идет мой сын, что он изменяет тотем, стремясь ко мне. Однако это была ты. Ты – скоген. Ты – тень леса… как Гарри до тебя. И ты найдешь его в тенях.

Он опять посмотрел наверх и указал на тотем, который Таллис знала лучше всех, из-за собственной одержимости.

– Лунный Сон.

– Глаза, которые видят женщину в земле. Я потеряла эту маску. Уронила ее, когда уходила из своего мира. Сейчас она у моего отца. – Таллис улыбнулась. – Иногда я спрашиваю себя, не видит ли он меня через нее.

Уинн-Джонс забеспокоился:

– Ты должна опять сделать ее. Если эти маски так важны для тебя, ты обязательно должна сделать ее.

– Важны для меня? – Таллис пожала плечами. – Некоторые из них я использую, другие – нет. И, кажется, они работают. Через них я вижу мир другим…

– Ты не понимаешь суть масок, – прошептал Уинн-Джонс, поглаживая седую бороду и глядя на Скогена. – Возможно, ты еще не готова и не можешь использовать их правильно.

– Я использую Пустотницу, когда хочу пересечь порог между мирами…

Уинн-Джонс хихикнул:

– Конечно. Что же еще ты можешь использовать? Но, Таллис… в терминах легенд маски, как и райятуки, аспекты пророчества! Голос земли говорит через них шаману: мне, тебе или Тигу. И ты не можешь использовать маски как пророчество, если одной из них не хватает.

Он повернулся к Таллис, которая скривилась:

– Но они работают.

– Да, работают, в какой-то мере. Но могут работать намного лучше. Думай о каждой из них как о цепи. Ты надеваешь маску, и цепь идет от нее глубоко в твое сознание. А в нем есть много мест, запретных или забытых. Каждая маска связана с таким закрытым местом. Рисунок на маске, форма дерева, касание дерева, запах дерева, твой запах, яркие цвета и тусклые тени… все это часть основного узора, основного знания, неведомого знания, являющегося сердцем магии. Каждая маска отпирает закрытую, потерянную память; каждая маска дает доступ к потерянному таланту: открывает дверь, если хочешь, и разрешает легенде выйти наружу… перейти через порог. Если одна маска делает такое… подумай о силе всех десяти вместе!

Таллис ничего не сказала, испуганная словами старика. Он пожал плечами, коснулся ее посохом и опять указал на райятуков.

– Подумай о предсказаниях, позже. А пока погляди внимательно на лица моих масок. Видишь? Они кривые. На каждой из них один глаз кажется разрушенным. Одна половина рта опущена. Видишь?

На Таллис снизошло понимание. Она ждала слов Уинн-Джонса, и ее трясло.

– Годы назад, – сказал он, – человек из другого мира прошел вдоль реки к Лавондиссу. Лес всосал его сны и создал мифаго. Он сделал все, что ты видишь: тутханахов, домик мертвых… тотемы. Об этом человеке я могу сказать только одно – в тотемах он оставил ключ к себе. У него есть метка на левой стороне лица. И он был одержим ею. Болезнь или, возможно, рана? Врожденное безобразие?

– Ожог, – ответила Таллис. Она посмотрела на Скогена. Внезапно мертвое лицо ожило. Уинн-Джонс прав. Все эти тени – тени Гарри, не леса. Раньше лицо казалось жестоким и пустым, теперь она увидела печаль и настойчивое желание. Неужели он отправился в лес, чтобы вылечиться?

Обожженный на войне. Сбитый. Обожженный. Он приходил к ней в ту ночь.

Я не могу просто так уйти. Есть что-то, что я должна сделать. Призрак, который я должна изгнать.

Призрак его ожога; отвратительная маска – огонь, страх и зло – метка, которая распространилась по его лицу, но не полностью покрыла его. И он ненавидел эту маску: ее, в отличие от Соколицы, Синисало или Пустотницы, нельзя использовать когда хочется… Нельзя просто так снять.

Все это Таллис рассказала шаману. Уин-райятук слушал молча, держал ее за руку и не сводил глаз с лица Гарри, глядевшего на них из кусков мертвого дерева.

– Значит, именно твой брат прошел вверх по реке много лет назад, передо мной. Он опередил тебя на много лет, но он здесь. Эти годы, быть может, они расстроят тебя, но все не совсем так. В лесу время играет в странные игры. Мне повезло: Скатаху всего на четыре года больше, чем я ожидал. – Он громко вздохнул и крепко сжал руку Таллис. – Но имей в виду, может так случиться, что, когда ты войдешь в Лавондисс, Гарри будет в миллионе лет от тебя. Я не понимаю законов, которые правят Лавондиссом. Я только подбирал колоски от живого мифа леса. Но будь готова.

Таллис помогла ему сесть и укутала плащом. Ветер стал холоднее.

– Приближается зима, – сказал Уинн-Джонс.

– Ужасная зима, – согласилась Таллис. – Похоже, она следует за мной всю жизнь.

– О Лавондиссе я знаю очень мало, но в одном уверен: это место снега, льда и зимы, той эпохи, когда земля замерзла. И я не знаю, почему он так важен для тебя и меня, да и всех остальных из середины двадцатого века. Поздние мифы превратили Иноземье в мир бесконечной охоты, бесконечного праздника, бесконечного удовольствия… солнечное место. Блестящий мир. Туда попадают через пещеры, могилы, тайные горные долины. Но все это только воображаемое исполнение желаний. Искатели приключений стремились в Лавондисс с начала времен. Я спрашиваю себя, сколько из них знали, что найдут голый мир, место смерти и холода… никакой магии… только воспоминание о ней. И тем не менее в нем что-то есть. Что-то такое, что зовет. Привлекает.

– Я убеждена, что мой брат проник туда. Он позвал меня оттуда. Он попал в ловушку, и я пообещала – дала Обещание Таллис – освободить его. Он пошел вверх по реке, и я туда пойду.

– Что ты найдешь там? – с улыбкой спросил Уинн-Джонс.

– Огонь, – мгновенно ответила Таллис. Она узнала о нем от путешественника, которого повстречала несколько лет назад. – Стена огня, которую поддерживают говорящие-с-огнем, вышедшие из эпохи даже более ранней, чем тутханахи. Я пройду сквозь огонь и войду в Лавондисс.

– И сгоришь, – многозначительно прошептал шаман, покачав головой. – Никто не может пройти через огонь. Никакой человек. Я слышал о мифаго, которым это удалось, но они часть мифа, который говорит, что могильные холмы и охраняемые огнем долины – дорога в Иноземье. Ты должна идти совсем в другом направлении, через лес намного более странный, чем этот крошечный Райхоупский.

– Гарри прошел там.

– Если Гарри действительно прошел там, – возразил старик, – он нашел свой собственный путь. Он никак не мог пройти через огонь. И ты не пройдешь. Ты человек, как и я. Мы не принадлежим этому миру. Мы – путешественники по нашему ожившему безумию. Вокруг тебя сны твоего брата, позже измененные мной, а в последнее время и тобой. И у нас есть то, чего нет у этих несчастных созданий. Свобода. Свобода выбирать. О, я знаю, Скатах тоже может выбирать свой путь, пока… Но посмотри на него, коснись его, почувствуй его сознание… Я проснулся совсем недавно, но могу тебе сказать…

– Что? – обеспокоенно спросила Таллис.

– Что лес, живущий в нем, позвали. Легенда призывает его. Его время с нами быстро кончается. Он должен идти в Бавдуин и присоединиться к своим товарищам-рыцарям.

Таллис стало плохо. Она посмотрела на земляной вал, где стояла высокая фигура Скатаха. Он смотрел на север, в даль за рекой.

– Однажды у меня было видение, – сказала Таллис. – Я видела твоего сына именно в тот момент, когда он заслужил имя, которое Элефандиан дала ему при рождении: мальчик, который слушает голос дуба. Я еще не готова дать ему достичь мгновения славы. Еще нет…

Она хотела еще кое-что добавить, но Уинн-Джонс внезапно закрыл рукой ее рот. Она отшатнулась, удивленная гневом, исказившим его лицо, который быстро сменился извинением. Рука опустилась.

– Прошу прощения, – сказал старик. – Как и ты, я не готов узнать окончательную судьбу моего сына. Тогда у меня будет искушение вмешаться. А если мы вмешаемся, мы запутаемся. И попадем в ловушку… Я обнаружил это много лет назад.

Таллис наклонилась вперед, возбужденная его словами. Она подумала о брате, запутавшемся, пойманном в ловушку.

– Неужели Гарри вмешался в легенду? Быть может, он нашел дорогу в Лавондисс, изменил что-то и из-за этого попался?

– Очень может быть, – просто ответил Уинн-Джонс.

– Но как он сумел позвать меня?

– Чтобы ответить на твой вопрос, – сказал старик, – я должен узнать историю твоего детства. Расскажи мне все, что ты помнишь о Гарри. Все, что случилось с тобой во время учебы. Мне часто снится замок, сделанный из камня, который не камень…

– Старое Запретное Место, – сказала Таллис. – Или, по меньшей мере, часть рассказа. Я прошептала тебе о нем, пока ты спал.

– Расскажи опять, – тихо сказал ученый. – Быть может, я видел это место. Очень далеко отсюда, но оно очень похоже на то, о котором ты мне шептала.

У Таллис оборвалось сердце.

– Ты был в замке?

Но он покачал головой:

– Только видел издали. Он хорошо защищен ураганом, который удивит даже тебя. Прежде чем осесть у тутханахов, я пошел вверх по реке и пересек большое болото. Но там было так холодно, что я вернулся. Далеко отсюда. Очень далеко. Для людей, вроде меня и тебя, приходит время, когда лес выкачивает из сознания все мифическое. Трудно описать это чувство: усталость, истощение души… Я чувствовал себя сильным, работа очаровывала меня, я оставался энергичным и мог любить женщин… – Он улыбнулся и тряхнул головой, в такт воспоминаниям. – Но что-то вернулось в землю и вошло в меня. И я пошел сюда, к тутханахам. Они – люди земли; их легенда – ужасающая, драматическая, почти бессмысленная. Каждый из них умирает, его хоронят, и он рождается заново. Это часть легенды, конечно; ни ты, ни я такого не переживем.

– С юга на холм поднимается Тиг, – крикнул Скатах с другой стороны загородки. – У него в руках топор.

– Помоги мне добраться до дома, – прошептал Уинн-Джонс. – Я устал и замерз. Ты расскажешь мне твои истории в тепле моей хижины. Я хочу услышать все истории.

– Меня уже просили, раньше, – улыбнулась Таллис. – Кажется, это было целую вечность назад.

– В воспоминаниях детства скрываются древние истины, – тихо сказал Уинн-Джонс. – Соверши это путешествие для меня… а потом опять сделай Лунный Сон. Я помогу тебе всем, чем смогу…

В сумерках появился орел и долго летал над деревней. Дети, подражая поведению птицы, ходили с вытянутыми руками. Юноши разделись и выкрасили себя в белое и черное, подражая узору на перьях хищника; знаком клана был охотничий глаз орла.

Пока все глаза глядели на величественную птицу, парившую высоко в небе, Таллис заметила значительно более мрачную стаю, устроившуюся на высоких деревьях около реки. Одна из птиц, хлопая крыльями, подлетела к высокому ильму, чьи ветви обломали жестокие ветры; осталось только две, торчавшие из верхушки дерева как узловатые рога. Черный аист, черный силуэт на фоне неба, опустился на один из рогов, и вскоре за ним последовали другие. Долгие минуты они наполняли северное небо, а их крики достигали деревни.

Скатах тоже увидел их. Он подошел к Таллис, поплотнее запахнув плащ. Долгие часы он ухаживал за отцом в длинном доме, и сейчас от него сильно пахло дымом.

– Это пророчество? – спросил он.

Таллис посмотрела на него. В его глазах светились участие и привязанность, но, как ей показалось, исчезли любовь и взаимопонимание, которые она разделяла с ним так много лет, пока они искали путь через лес.

– Не знаю, – ответила она. – Но они меня беспокоят.

Он опять посмотрел на птиц.

– Все идут на север, – прошептал он. – Все. И меня что-то гонит за ними…

Таллис кивнула, соглашаясь:

– И я должна туда идти, если хочу найти Гарри. Но сначала я должна сделать Лунный Сон.

Скатах нахмурился, не понимая. Таллис никогда не подпускала к маскам никого.

– Это позволит мне увидеть женщину в земле. Твой отец говорит, что я должна вырезать ее опять. Я не думала, что это так важно, но, возможно, ее отсутствие повлияло на мою способность открывать пустые пути.

– Я помогу тебе, – сказал Скатах и положил свою руку на ее. Таллис благодарно сжала ее пальцами.

– А что с Мортен? – многозначительно спросила она. Девочка вернулась с охоты преждевременно, но поблизости ее не было.

– Мортен моя сестра, и ребенок. Я ее брат из леса, и больше ничего, пока она не станет старше. А к тому времени, когда она достигнет подходящего возраста, меня давно не будет.

– Она это знает?

– Знает. И еще. Все, что я делаю с Мортен, я делаю из-за леса в моей крови. Все, что я делаю с тобой, я делаю из-за любви.

– Я и не догадывалась, – сказала Таллис, – что ты знаешь о Дженвале.

– Я знал, что ты любишь его. Но никогда не чувствовал, что ты перестала любить меня. Так что, с моей точки зрения, все было в порядке.

– Как хорошо, – сказала Таллис с радостью и облегчением. – Как я рада услышать это. И ты совершенно прав.

Она наклонилась к Скатаху и провела губами по нечесаной бороде, росшей у него на щеках. Он обнял ее за талию.

Краем глаза она уловила злое движение. Из-за палисада вылетела Мортен, ударяя на бегу шкуры, растянутые на рамах; ее вымазанные глиной волосы развевались. Она кричала как птица, защищающая гнездо с птенцами.

Теперь Таллис знала, как надо делать маску, и вернулась на поляну с райятуком Лунный Сон, на которой была только вчера. И обнаружила, что райятук исчез, на его месте рос ильм. Массивные, покрытые землей корни достигали краев поляны и вились среди дубов и орешника; они как змеи разлеглись на земле, чувствуя себя хозяевами леса. Почти черный ствол усеивали толстые грибы, глубокие выемки в коре заросли мхом. Дерево гордо вздымалось в вечернее небо; три изогнутых ветки запутались в облаках, все остальные были обломаны. На поляне царила тишина. Воздух наполнял сильный запах травы, поднимавшийся от земли. Света еще вполне хватало, и Таллис ужаснулась силе, которую чувствовала в этой лесной стране мифаго.

Она дважды обошла гигантское дерево. Найдя остатки сломанного тотема, она подобрала их, ощутив их сухую и мертвую поверхность. Скатах ждал в лесу, озабоченно глядя на небо, заполненное черными аистами; еще больше птиц смотрели на землю с голых ветвей.

– Они за тобой или за моим отцом? – прошептал он, когда Таллис вернулась.

– Не знаю. Но каким-то образом они уничтожили райятук. Я надеялась посидеть здесь и сделать маску…

– У тебя есть образ?

Таллис посмотрела на обломок и с радостью осознала, что есть: она держала образ женщины в земле. И образ белой луны. Образ рогов, лошади и улыбки, образ материнского поцелуя. И образ крови, конечно. Образ горящих костей ребенка. Образ дикой всадницы, с белой глиной на длинных волосах, скачущей вокруг погребального огня, на котором лежит ее любимый. Образ кости в теле, раны на теле ребенка, острых обломков костей; рана излечена, кровь засохла.

И Дженвала… милого Дженвала. И он был на образе, его смех, его участие, его готовность принять то, что для Таллис он что-то вроде призрака; он, как и Скатах, был тенью, за которой пришла неодолимая ночь.

Такой нежный, когда любил ее.

Даже когда его сломанное тело последовало за душой в ночной лес, он пытался сражаться: его пальцы согнулись, как если бы он пытался подать ей знак; лицо перекосилось, как если бы он пытался посмотреть на женщину у костра; и искры в глазах – мертвых глазах – слезы, которые молча говорили: я страстно хочу остаться.

Таллис посмотрела вверх, в глаза Скатаха.

– Да, – сказала она. – У меня есть образ.

Она выровняла обломок тотема и сделала из него круг; обтесала так, чтобы стал виден естественный поток линий; проковыряла глаза и рот; раскрасила, подчеркивая женщину в земле; и вот мертвое дерево начало жить и дышать.

Скатах, присев на корточки, зачарованно смотрел на саму Таллис, а не на быстрые пальцы, творившие волшебство.

– Ты действительно одержимая.

– Да.

Красный цвет для щек и крови ребенка, зеленый для тонких линий, белая глина для луны. Все из красок и охры, используемых тутханахами.

– Она уже говорит тебе?

– Она говорит со мной всю жизнь…

И вот она, призрак, женщина в земле. И снег. И память. Белая память, грязная, позорная…

Земля помнит. Снег хранит старые воспоминания.

Нежное прикосновение для нежной смерти.

Я тебя не забуду.

Она закончила. Она держала ее перед собой, глядела в ее глаза, целовала ее губы, дышала через ее рот в неведомый край, лежащий за лесом. Потом повернулась и приложила к лицу.

– Не смотри на меня ее глазами…

Таллис села, слова Скатаха испугали ее. Она посмотрела через маску на Уин-райятука, старого сломанного человека, завороженно глядевшего на создание маски. Сузив глаза, он посмотрел на сына-из-плоти-и-леса, потом обратно на Таллис.

– Не смотри на него.

– Почему?

– Не смотри на него.

– Что я увижу?

– Не смотри на него!

Она опустила маску. Внезапно налетел ветер, и маленький огонь в хижине шамана задрожал. Камни и раковины, подвешенные на веревках, затрещали. Заколыхались листы пергамента, на которых Уин вел дневник. На короткое мгновение в теплый дом ворвался зимний холод.

Скатах исчез. Таллис услышала, как он выходит из хижины. Заменявшие дверь тяжелые шкуры опять успокоились, огонь запылал спокойнее.

Она посмотрела на маску и нежно прикоснулась к мокрому дереву, как любовник прикасается к сырой коже возлюбленной.

– Я не понимаю.

– Он уходит от тебя, – тихо сказал Уин. Он коснулся жидкой белой бороды, потом потуже натянул на покатые плечи темный плащ. Он выглядел очень больным и испуганным. Таллис знала, что он беспокоится о мальчике: где его сын? Где прячется Тиг?

Однако при этих словах она пронзительно посмотрела на него. Скатах уходит от нее? Уин приложил палец к губам и сказал:

– Мне кажется, что тот самый призрак, который забрал Дженвала и его друзей, преследует его самого, зовет в Бавдуин. Он не хочет, чтобы ты увидела его; быть может потому, что еще не хочет узнать правду.

Таллис озадаченно тряхнула головой. Она знала, что путь Скатаха лежит в Бавдуин, но он же не Джагутин; он просто присоединился к отряду. Почему его зовут, как и других?

– Он стал одним из Джагутин, когда его жизнь в лесу стала неотделима от их судеб, – сказал старик. Он взял дневник, полистал его и нашел лист, который молча прочитал. Какое-то мгновение он смотрел на него, как если бы хотел дать Таллис, но потом передумал. Подбросив дерево в огонь, он выудил из-за спины мешочек из тонкой кожи, в котором лежали обожженные кости. Он тряхнул мешочком, кости загремели.

– Узнаешь?

Таллис кивнула. Уин-райятук еще раз встряхнул мешочек, стукнул им по земле и по каждому плечу и негромко запел, ритмически раскачиваясь; его слова не имели смысла.

Таллис мгновенно поняла, что он делает, что пытается рассказать ей. Воображение унесло ее обратно в Теневой Холм, к танцорам и тем бессмысленным словам, которые они часто пели во время танца.

Риггери, джиггери, хоггери, хаггери.

– Воспоминания земли, – прошептала она. – Люди поют и танцуют, сражаются палками, скачут на лошадках, дерутся пузырями, наполненными камнями… мы не забыли…

– Но забыли почему, – согласился Уинн-Джонс. – Танцоры пляшут на фестивалях, проходящих в Оксфорде, Гримли и других местах; в этом нет никакой магии, если не знать, что фестиваль показывает, как открывать ворота в первый лес…

Опять это выражение. Первый лес.

– …и сколько раз я стоял и смеялся, глядя, как человек на деревянной лошадке, дурак, чужой, прыгает вокруг танцоров? Дьявол. Джокер. Коварный злодей. Сам Старый Койот. Трикстер. В наше время превратившийся в дурака на лошадке с палкой в руке, машущий символом забытого шаманизма. Мы всегда видим это зрелище, но забываем, что вначале он тоже был воином. Он вне отряда, но все равно часть его. Как охотник, который умрет в лесу и станет воином. Как воин, который умрет в битве и возродится мудрецом. Три части короля. Помнишь твои истории об Артуре и его рыцарях? Артур сам был всеми тремя частями: охотник, воин, потом король. – Уин улыбнулся, возможно, вспомнив эти рассказы или какую-то связь их с тем, что он видел в лесу. – Конечно, мой сын призван, – прошептал он. – Он был охотником. Оказавшись в Англии, он умер, в определенном смысле. Сейчас он воин. Смерть и воскрешение в виде шамана – вот его будущее. Через много лет его ожидает полет на крыльях песни и сна.

– К тому времени меня уже не будет, – сказала Таллис. Она наклонилась вперед и провела рукой через пламя маленького костра, разрешив теплу и сиянию пробудить в ней память о прошлом.

Первый лес… где же первый лес?

– Во мне сражаются два убеждения, – нерешительно начала она, не зная, как выразить мысль. – Я верю, что смогу найти дорогу домой. И мне снилась смерть в большом дереве… в пламени костра… это первый лес?

– Ты стоишь на краю первого леса, – сказал ей Уин-райятук. Выражение его раненого лица изменилось, в здоровом глазу появилась легкая раздражительность; Таллис заподозрила, что он что-то скрывает, но предпочла промолчать. – Всю жизнь ты шла по его краю. Ты переходила порог за порогом и подходила все ближе и ближе к сердцу мира, к сердцу леса – к Лавондиссу. Но тебе предстоит еще одно путешествие – ужасное путешествие. Да, оно приведет тебя домой, но одновременно ты окажешься намного дальше от дома, чем себе представляешь. Ты поедешь в двух направлениях сразу. И скорее всего, умрешь. Ты войдешь в первый лес, но не для приключений и удовольствия. И, войдя, больше из него не выйдешь.

– Там Гарри. В неведомом краю. Я обещала, что освобожу его.

– Ты никогда не освободишь его. Во всяком случае, тем способом, который ты имеешь в виду. Из неведомого края не возвращаются.

Какое-то время она молчала. Голод раздирал когтями ее внутренности. Недалеко пела женщина, ее голос с трудом пробивался через поднимающийся ветер. Потом послышался другой голос, мальчишеский, кричащий во всю мощь легких. По спине Таллис пробежала дрожь, а Уин-райятук побледнел еще больше, выпрямился и через стену дома посмотрел в сторону холма мертвых. Издевательский крик мальчика сменился смехом, далеко разносившимся в холодном ночном воздухе. Он дразнил старика, выкрикивал его имя, вырывал из снов; он жаждал съесть его сны.

– Он не сможет войти сюда, – успокоила Таллис Уин-райятука. – Он даже не сможет подойти к дому. Все семьи наблюдают за ним и гонят прочь…

Уин внезапно задрожал и откинулся назад, впитывая тепло огня. Через какое-то время он успокоился, и Таллис попыталась побудить его продолжить:

– Похоже, ты хочешь сказать, что первый лес – вымышленное место. И я не могу поскакать туда на лошади, открыть туда пустой путь или пройти через пещеру. Я должна найти порог, через который я пройду внутрь. Как я могу найти этот порог?

– История о Старом Запретном Месте. Через замок.

– Где он?

– Ты уже видела его, когда открывала пустой путь. За болотом. Ты знаешь о нем всю свою жизнь…

Таллис опять почувствовала себя сбитой с толку и не поверила; странный ответ в мире, где ходят призраки и тени могут колдовать.

– И я случайно нашла его? Это не ответ.

– Никаких случайностей. Ты ищешь его уже восемь лет. И обречена найти.

– Значит, я увидела его во сне? Как я могла увидеть его в шесть лет? Почему я увидела его в истории? Кто эти женщины-габерлунги, которые рассказали мне о замке, и откуда ты знаешь об этом. Как так может быть, что я увидела Скатаха в видении, назвала страну Землей Призрака Птицы – по моим детским снам, – а оказавшись здесь, обнаружила, что ты знаешь о Земле Призрака Птицы и о Бавдуине? Твои тотемы имеют те же имена, что и мои маски, но я сама назвала их! Почему мы так связаны?

Уин-райятук подложил в огонь маленькие веточки, дав резким и настойчивым вопросам Таллис повиснуть в воздухе. Его бледное тело слегка порозовело. Он улыбнулся:

– Почему? Благодаря твоему брату Гарри, конечно. Вроде бы я уже говорил тебе об этом. Ты нашла Гарри много лет назад! Ты нашла его и вошла в него. Посмотри вокруг. Здесь все – Гарри. Река, лес, тутханахи, птицы, камни, тотемы… Первый лес, который он навязал миру – это тот самый мир, в котором я живу и через который ты путешествуешь. Мир, в котором ты и я находимся, не существует в природе, он существует только в сознании! Ты уже восемь лет странствуешь внутри черепа брата! И еще не научилась разговаривать с ним.

– Но он в ловушке, – запротестовала Таллис. – Он позвал меня из мира зимы. Я должна найти его физическое тело, не только сознание.

Уин-райятук на какое-то время задумался, потом медленно кивнул:

– Это не то путешествие, которое я бы хотел предпринять. Но я не ты, и, за исключением ильмов-теней, я почти не вижу созданных тобой мифаго – пожалуй, ты движешься слишком быстро. Но ты еще не осушена до дна, в тебе осталась сила созидания. Возможно, ты сможешь найти его.

Таллис его слова не понравились.

– Ильмы-тени? Эти гигантские деревья? Ты думаешь, что это мои мифаго?

– Безусловно. Необычная для мифаго форма, но, разумеется, очень старая. Они олицетворяют страх леса, мифы о рождении птиц, связь между землей и небом по толстому стволу дерева… – он засмеялся над собой. – Мы создаем простые легендарные личности, вроде Робин Гуда, Джека-в-Зеленом или золотоволосой принцессы; ты приносишь в лес ожившую землю. Ты – источник значительно более древних и могущественных воспоминаний, чем я, Хаксли или два его сына, Кристиан и Стивен – один Бог знает, что случилось с ними.

Он подтолкнул ветку в огонь, в хижине стало теплее.

– Но это другой вопрос. Ты и твой брат… в определенном смысле вы одно и то же. Только так я могу объяснить совпадения, о которых ты рассказала мне. Ты считаешь, что женщины-габерлунги – мифаго твоего деда. Не думаю, что ты права. Фермеры очень давно видели оборванного оленя. Его послал Гарри! Олень – та часть его сознания, которая может путешествовать к краю леса и найти спасителя. Похоже, что брат сам направил тебя в лес. Но такие путешествия души стоят очень дорого. Он пожертвовал своей силой, чтобы послать тебя в дорогу. Наверно, его путь из неведомого края был ужасен: часть души бежит по земле, не в состоянии взлететь или поплыть… и она пришла слишком быстро…

И эти три женщины – его мифаго, то есть он сам; они взяли образы и таланты из той первобытной эпохи, в которой он заблудился. Ты должна помнить, что габерлунги – настоящие элементы легенды. И они действовали так, как положено в легенде: учили магии. Так ты научилась открывать ворота между мирами и временами и пересекать пороги; в ту эпоху это умели делать только великие шаманы. И они научили тебя делать кукол и маски, простым пророчествам, простой магии земли.

Только тогда все обретает смысл. Гарри связан с тобой – кровью, сознанием, родством. Женщины сделаны Гарри, а также – немного – твоим дедушкой и тобой. Твой дедушка был слишком стар, но он знал, что ты поймешь и пойдешь, рано или поздно. И почему нет? Твой брат оставил свои метки на всем, и на тотемах в особенности. Его мифаго имеют такую форму именно для того, чтобы ты могла узнать их. Идя по лесу, он оставлял за собой след, по которому ты могла бы пройти: не булыжники, хлеб или цветные бусины, но воспоминания и образы; они как кровь, как запах – нечто такое, что ты знала всегда, хотя тебе часто кажется, будто ты их не знаешь.

– Ты хочешь сказать, что я только думаю, что ищу Гарри; на самом деле он тянет меня к себе, как рыбу на леске…

– Да. Это единственный имеющий смысл ответ на твои вопросы.

– Он послал женщин, которые показали мне, что искать. Они прибыли слишком рано, потому что время в этом мире ведет себя очень странно. Они ждали меня. И показали, что искать.

Уин-райятук растер золу между ладонями и посмотрел на получившееся серое пятно.

– Да.

– А Скатах, твой сын? И Бавдуин? Они тоже часть Гарри?

Уинн-Джонс нахмурился:

– Не вижу, как они могут быть.

– Тогда почему они так подходят к тому, что произошло со мной? Почему я и ты так связаны?

Если Уинн-Джонс и знал ответ, высказать его он не успел. Внезапно мир снаружи истошно завопил. Ученый схватил посох и каменный нож и с искаженным ужасом лицом посмотрел на шкуры, заменявшие дверь.

– Это Тиг… его магия…

Встревоженная Таллис мгновенно выскочила наружу; ее сердце билось как сумасшедшее, отвечая ужасному вою из леса.

Мертвые деревья подобрались совсем близко к поселению; они сгрудились вокруг палисада и холма, с его костями и деревянными идолами. Лесные птицы метались между рогов этих деревьев. Некоторые сидели на мертвых ветках, кричали на луну и яростно клевали стволы ползших гигантов в тех местах, где ветер обнажил их; гневные птичьи трели смешивались с треском раскалывающейся коры.

Тутханахи кричали на них, трясли костями, били в барабаны. Они носились вокруг стены деревни, размахивая огнями. Двадцать факелов зажглось в темноте, еле тронутой светом луны – оборонительный круг. Женщины ударяли полосами раскрашенной кожи по палисаду, дети кидали в ночь камни. Воздух наполнил сильный запах сжигаемых растений, который должен был прогнать элементалей.

В темном небе кружили птицы. Деревья тряслись, их движения заставляли сотрясаться землю. Облака поредели; в свете выглянувшей из-за них блестящей луны казалось, что мертвые руки ильмов кого-то призывают. Так же поднимались к небу руки первых шаманов, обломанные рога первых оленей и сломанные воспоминания самой жестокой из зим. Таллис попыталась убедить себя, что ничего особенного не происходит, только движутся облака. Но вспомнила о маске Лунный Сон и поняла: ильмы пришли, чтобы уничтожить именно ее.

Визжащая ночь. Ветер крыльев. Невидимый полет черных созданий, яростно пикировавших на женщину, которая посмела изгнать их.

Всю жизнь она убегала от зимы. И только сейчас она сообразила, как близко подобрались к ней птицы, снег и мертвые деревья.

Маленькая белая фигурка метнулась через линию факелов и подбежала к земляной стене, окружавшей деревню. Тиг, конечно, совершенно голый. Ледяной ветер развевал длинные волосы. Он пел своим детским голосом и крутил что-то над головой. Внезапно он перестал крутить, и что-то с грохотом ударилось о палисад. С тела Тига текла кровь из ран на груди и руках, которые он сам нанес себе. Он быстро проскочил перед пламенем, и Таллис увидела глубокие царапины на его теле; она представила себе, как он продирается через густые колючие кусты между деревней и его владениями на холме, украденными у шамана.

Тиг присел на корточки перед воротами, вымазал тело землей и бурно рассмеялся. Неестественно, но издевательски. Потом снова побежал между факелами, крутя пращой и бросая камни с такой скоростью, что они исчезали в полете.

Он замер прямо напротив Таллис, стоявшей на стене. Она глядела на него через концы кольев. Мальчик медленно и демонстративно провел руку через огонь ближайшего факела, не отрывая от нее взгляда. (Он видел ее в хижине шамана! Он был так близко! А она сказала Уинн-Джонсу, что нечего бояться. Мальчик подражал ее игре с огнем. Он видел!)

Таллис напряглась, готовая наклониться, если он выстрелит в нее из пращи. Но он запел, мрачно и протяжно:

– Отец мой, где ты? Выходи! Твои мечты я съесть стремлюсь. Меня терзает страшный голод.

Он пел тонким и пронзительным голосом, едва слышным за воем леса, но потом прокричал, громко и отчетливо:

– Я хочу съесть твои сны. Выходи к сыну из леса. Выходи прямо сейчас…

Таллис быстро пошла к длинному дому, куда ушел Уинн-Джонс, в поисках спасения. Он там и сидел, забившись в уголок, завернувшись в шкуры и свой плащ с перьями и трясясь от страха. По его лицу струился холодный пот; он расцарапал рану, которую Тиг нанес ему раньше, кровь и желтый гной стекали на воротник из перьев.

– Со мной ты будешь в безопасности, – сказала ему Таллис.

– Где мой сын? Где Скатах?

– Я найду его. А пока сохраняй тепло. Со мной ты будешь в безопасности. Я не дам Тигу подойти к тебе.

Уин-райятук растерянно улыбнулся, его здоровый глаз сверкнул.

– Бедный Тиг. Он делает только то, что должен делать. Но у меня нет снов, которые он мог бы съесть. Лес высосал из меня все. Лучше бы он ел землю – там для него больше пищи…

Выскочив наружу, Таллис позвала Скатаха, и он отозвался из дома детей. Он выглядел взволнованным и смущенным. Он искал Мортен, чтобы защитить ее от жестокого сводного брата, но не мог найти.

Они вернулись на стену и стали смотреть, как Тиг опять закружил вокруг деревни, бегая между факелами; его тело походило на фарфор с красными прожилками-ранами: такое же хрупкое, почти прозрачное. Земля громко урчала. Крылья били зимний воздух.

Тиг стал шаманом. Его песня вселила ужас в души семей и в сознание старого умирающего человека, его отца. Уин-райятук уснул, охраняемый одним из тутханахов, но даже во сне продолжал дрожать. Он открывал и закрывал рот, словно сражался за каждый глоток воздуха, как умирающее животное, кровь и жизнь которого уходят через жертвенную рану.

Через какое-то время Таллис, слушавшая кричащий лес, решила, что с нее хватит. Она взяла тяжелую палку и пошла к воротам, чтобы загнать Тига обратно на холм мертвых. Но тут Скатах позвал ее, и она вернулась на стену.

Из леса вылетела темная всадница. Она молча подскакала к мальчику, размахивая колючей веткой, которую держала в руке. Внезапно она закричала, и Таллис узнала Мортен. Подскакав к брату, она ударила его по голове, заставив закричать от боли. Он не мог использовать пращу и, защищаясь, поднял руки; тогда она хлестнула его сзади, по ягодицам. Он схватился за разорванную кожу, и тогда она стеганула его по животу, и очень скоро мальчик-который-шаман, вопя от злости, убежал обратно на холм, в безопасность домика мертвых и костей. Убегая, он прихватил с собой факел, и Таллис какое-то время смотрела, как пламя мечется в темноте и исчезает за деревьями.

Мортен ударила пятками дикую лошадь и подскакала к земляной стене. Она вычернила себе лицо, руки и маленькую грудь. Но волосы по-прежнему были выкрашены белой глиной. С ее плеч и талии свисали обрывки ее старой туники. Таллис спросила себя, не искалечила ли себя девочка, по-своему. Лошадью Мортен управляла при помощи лианы, и животное слушалось ее; заржав, оно гордо пошло к воротам.

Не обращая внимания на черные крылья, мелькавшие у ее головы, Мортен въехала в поселение. Жестокие глаза глядели из-за черной боевой раскраски. Она дважды объехала вокруг Таллис, глядя на нее сверху вниз тяжелым пренебрежительным взглядом. Потом подъехала к Скатаху, который стоял со сложенными на груди руками и, прищурившись, рассматривал сестру. И даже не вздрогнул, когда она, наклонившись с лошади, схватила его длинные волосы и мотнула его голову из стороны в сторону. На самом деле он слегка улыбнулся.

– Мой брат из леса, – громко сказала она.

– Моя сестра, – спокойно ответил он, все еще разрешая грубо дергать себя за волосы.

– Жди меня! – злым голосом сказала Мортен. – Будешь ли ты ждать меня?

Вот теперь Скатах нахмурился:

– Куда ты собираешься?

– Стать старше! – крикнула девочка. – Догнать тебя! – Внезапно ее лошадь взбрыкнула, пытаясь отступить назад, но Мортен ногами послала ее вперед, вывернула голову брата так, чтобы заставить его посмотреть ей в глаза. Но он по-прежнему стоял с руками, скрещенными на груди.

– Будешь ли ты ждать меня? – опять крикнула она скорее утверждение, чем вопрос.

Скатах ничего не сказал, но, протянув руку, освободил голову от ее хватки.

– Не думаю, что смогу, – наконец ответил он. – Но мы еще встретимся, я уверен.

Мортен заколебалась, потом ударила сжатым кулаком в плечо брата. В ответ он шлепнул ее по бедру и улыбнулся, но она отвернула лошадь от него, с диким последним криком вынеслась из деревни, поскакала к реке и исчезла в темноте за деревьями.

Птицы полетели за ней.

Немного позже обеспокоенный лес затих, ночные звуки замерли вдали и воздух, так долго наполненный крыльями, очистился. Уинн-Джонс ел бульон. После короткого сна, наполненного кошмарами, он чувствовал себя опустошенным и больным. Его руки тряслись, когда он держал ложку из рога оленя. Скатах сидел рядом с ним, наполовину погрузившись в собственные мысли.

Старика очень огорчила новость об отъезде Мортен. Она отправилась на поиски места, где сможет быстро стать старше. Скатах, как поняла Таллис, отверг ее любовь, но Мортен неодолимо тянуло к нему.

Она хотела остаться с братом, но он называл ее ребенком, а Таллис – любимой женщиной, и юное сердце не могло смириться с обоими определениями. Она вычернила свое тело – символ черноты мыслей.

– Как же она пересечет болото? – спросила Таллис.

Уин-райятук посмотрел на нее, потом вздернул голову и уставился на горящий очаг.

– В Мортен есть что-то от птицы, – сказал он. – Возможно, она перелетит… кто знает? Болото можно пересечь многими путями.

Снаружи раздались крики. Сильная рука откинула шкуры на двери, и в полутьму, освещенную огнем очага, беспокойно поглядело лицо Первого-борова-лета.

– Огонь. На холме, – сказал он.

Таллис помогла Уину встать на ноги и выйти наружу.

Огонь рвался в небо с холма мертвых; десять потоков пламени лизали облака.

– Райятуки… – выдохнул потрясенный Уинн-Джонс. – Он поджег тотемы.

Таллис, заинтересованная, оставила ненадолго старика и бросилась в лес, лежащий между деревней и холмом. Вынырнув из него у подножия холма, она вгляделась в ярко горящие погребальные костры старой вере. Тиг стоял у стены загородки, вытянув руки в стороны и откинув голову назад. Неясный силуэт на фоне яркого пламени, он открывал и закрывал рот – безусловно пел.

* * *

Огни горели в ночи, извещая лес, что эра райятуков закончилась. Землей будет править новая сила. Она призвала свои войска, и те играли в умирающем огне, прыгали по пеплу, уносились в небо с вихрями дыма, плясали с пляшущим мальчиком.

Но огни подали сигнал и еще кое-кому…

Прямо перед рассветом Таллис разбудил далекий звук охотничьего рога. Какое-то мгновение она не понимала, что происходит. Скатах сидел рядом и тихо дышал; он прислушивался. Рог прозвучал опять, четыре мощных взрыва; ему ответили другие четыре. В то же мгновение Скатах и Таллис вскочили на ноги и разбудили Уинн-Джонса и всех остальных; тутханахи бросились собирать пращи, копья, посохи и камни. Таллис выскочила наружу; было еще темно. Собаки лаяли и метались под ногами, возбужденные внезапной паникой в поселении. Дети, разбуженные матерями, плакали; их быстро переносили из маленьких хижин в главный дом.

Первый-боров-лета и остальные охотники подбежали к палисаду и уставились на лес. Скатах подошел к воротам и проверил, крепко ли они закрыты. Таллис стояла неподвижно, накинув плащ на плечи и сжимая в руках копье с железным наконечником. Посмотрев на огромные ильмы, она не заметила за ними никакого движения; только птицы взлетели на короткое время, потом опять успокоились.

У края леса кто-то зашевелился.

Воздух слегка зашипел, тутханахи раскрутили пращи. Скатах окрикнул их, призывая к спокойствию. На деревню опустилась сверхъестественная тишина. Женщины успокоили детей; собак заставили замолчать. Только Озерная Пловчиха беспокойно фыркала и била копытами по земле. Таллис метнулась в загон для лошадей и вывела кобылу наружу, гладя ее помятую морду и бока; потом повела к воротам. Скатах открыл тяжелую деревянную дверь, и Таллис выпустила лошадь на свободу, послав ее на юг, подальше от возможного сражения. Вскоре кобыла исчезла в тенях деревьев.

Рог пропел в третий раз, один-единственный звук, долгий и мрачный. Тутханахи опять раскрутили пращи. Скатах, сбросив тяжелый плащ, вынул копье с бронзовым наконечником и длинный саксонский меч, который он добыл в лесном бою несколько лет назад. Вооружение большинства тутханахов было сделано из кости и полированного камня.

От реки появился всадник, повернул в сторону от загородки, поглядел на низкую защитную стену и заставил своего коня ровно ходить вдоль края деревьев; несколько шагов в одну сторону, несколько в другую. Скоро света стало больше, и Таллис увидела гребенчатый шлем с шипами и тусклую кожу его нагрудника. Его наряд составляли короткие клетчатые штаны и красноватая туника; на ногах покрытые металлом сапоги; на плечах короткий плащ. Эту одежду и вооружение Таллис знала очень хорошо. Она посмотрела на всадника, на Скатаха и улыбнулась. Копье налетчика лежало поперек луки седла, первые лучи солнца блестели на его длинном отполированном наконечнике.

Скатах завистливо поглядел на воина.

Несколько минут они молча разглядывали друг друга, потом налетчик поднес к губам изогнутый рог и трижды дунул в него.

– Началось! – крикнул Скатах. Таллис почувствовала, как во рту все пересохло, и внезапно она совершенно отчетливо увидела все.

В следующее мгновение лесной полог исторг из себя кричащую тучу птиц, испуганных внезапной суетой внизу: восемь всадников, вооруженных копьями и топорами, вылетели из леса и помчались к поселению, сердито покрикивая на лошадей. Никаких военных кличей. Шлемы были только у двоих. У некоторых блестело металлическое оружие и звенели кольчуги, но большинство носило странную смесь из кожи, металла и мехов. Струились рыжие волосы, порванные плащи развевались за плечами. Достигнув земляной стены, они поскакали вокруг нее.

В воздухе зажужжали камни тутханахов, и два всадника упали на спины лошадей. В дерево втыкались копья. Резкие гортанные крики смешивались с топотом копыт. Предводитель бросился к воротам. Его конь, огромный черный жеребец, встал на дыбы и ударил копытами по воротам, которые не выдержали и рухнули.

Воин крикнул, послал коня вперед, и Первый-боров-лета бросился ему навстречу. Камень, брошенный из пращи, пролетел мимо, и меч всадника резко ударил. Первый-боров упал на колени, прижимая руки к горлу. Таллис с ужасом подумала, что он выглядит так, как будто молится. Она побежала к нему. Предводитель повернулся, опять взмахнул мечом, и Первый-боров упал на бок; его голова была раскроена над ухом. На темные штаны из оленьей кожи хлынула кровь. Лучи всходящего солнца отразились от гребенчатого шлема воина, он повернулся и поскакал прямо на Таллис.

Увидев скачущего на нее всадника, Таллис застыла на месте. На мгновение ей показалось, что это Скатах, в голове вспыхнуло видение: дуб; окровавленный юноша в такой же одежде сражается со смертью…

Черный жеребец уже дышал ей в лицо. Бородатый всадник усмехнулся, наклонился вниз и занес руку с копьем; сверкающий бронзовый наконечник понесся к ней. Она метнулась в сторону. Острие срезало прядь волос. Лошадь заржала, повернулась и нависла над ней, но в это мгновение Скатах схватился за древко копья. Мужчина против мужчины, сила против силы; налетчик тянул вверх, охотник вниз.

Кругом царил кавардак: дерево ударялось о дерево; крики и вопли; собаки с бешеным лаем носились через переплетение ног и копыт.

На ее лицо брызнула кровь Скатаха, наконечник копья ударил его в плечо. Он покачнулся; неглубокая рана, но на мгновение его оглушило. Запятнанное красным бронзовое острие метнулось к ней, но Таллис бросилась с его пути, вцепилась в ногу всадника и изо всех сил дернула.

Налетчик тяжело упал на землю. Таллис встала над ним, направив на него копье, но в это мгновение каменный топор ударил его в голову; глаза предводителя помутнели, губы безвольно раскрылись. Он медленно повалился на правое плечо. Скатах оттолкнул ее в сторону и резко повернулся, как раз вовремя, чтобы отразить удар другого всадника. Камень из пращи ударил налетчика в грудь, сбросил на землю, и Скатах заколол его. Таллис посмотрела на предводителя. Тот медленно садился, нащупывая рукой меч. Скатах вырос за ним, взмахнул мечом и, вложив всю свою силу, одним ударом снес ему голову.

Две женщины тутханахов успели закрыть ворота. Внутри еще оставались четыре налетчика, но им не давали покоя собаки, постоянно хватавшие лошадей за ноги; те брыкались и вставали на дыбы.

Таллис почувствовала ветер на лице: в нескольких дюймах от нее просвистел камень. Она пригнулась. Налетчики падали один за другим, дорого продавая свою жизнь: трое жителей деревни лежали в луже своей крови, еще одного ослепил камень из пращи. Но всадники, кто бы они ни были, не ожидали камня, и сегодня в жестокой схватке камень победил металл.

Скатах снимал одежду с всадника. Таллис, опершись на копье, глядела на него. Понюхав штаны, он сморщил нос. Стянув с трупа кожаный нагрудник и тунику, он смыл с них кровь, потом снял сапоги. Проверил тяжелый гребенчатый шлем, по краю которого шел воротник из меха; его удар прорезал воротник и повредил нащечник. Но, надев его, он тем не менее стал выглядеть как принц.

Он улыбнулся Таллис и снял шлем. Поднял меч убитого всадника и прикрепил ножны к поясу, поверх тяжелых мехов.

Нагруженный трофеями, он повернулся к Таллис, но в его глазах горел огонь кровавого боя. Он видел ее, но видел и пожар великой битвы. И он дышал почти как охотничья собака, преследующая оленя.

– Более подходящая одежда для того, что ждет меня на севере.

– Там холодно.

– Я имею в виду битву. – Он поднял одежду солдата. – В разгар боя мне не понадобятся меховые брюки.

Тутханахи собирали своих мертвых. Уинн-Джонс осматривал трупы, опираясь на руку более молодого человека; тела лежали на боку, колени слегка согнуты, руки закрывали лица. Стояла неожиданная и странная тишина. Ни воя, ни стука барабанов, ни рыданий. Даже собаки притихли.

Таллис посмотрела вдаль, на невероятно синее сверкающее небо с темными полосками. Новый день, ее последний день здесь, теперь она знала это совершенно точно. В небеса еще поднимался дым от сожженных райятуков. Внезапно Таллис поняла причину жуткого и растерянного молчания людей клана.

Сила Уин-райятука исчезла; как похоронить мертвых? Значит, придется звать на помощь Тига. Тиг-эн-краиг; Тиг-никогда-не-коснется-женщины, никогда-не-коснется-земли.

Сейчас вся сила перешла к нему. Таллис, послушав молчание, поняла, что Уин-райятук прошептал что-то Старой-женщине-которая-поет-реке. Та мрачно выслушала его, откинула голову и закрыла глаза. Открылся рот, и спустя несколько мгновений послышалось странное завывание, отчаянный крик, крик смерти.

Уинн-Джонс освободился от поддерживающей его руки и подошел к Таллис. Посмотрев на оружие Скатаха, он коснулся маленькой раны на плече сына, потом посмотрел на юное лицо. И увидел далекий, отсутствующий взгляд.

– Что случится с этими людьми? – спросила его Таллис.

Уин покачал головой, потом взглянул на круг жителей деревни и воющую женщину.

– Они зовут Тига. И мы должны уйти раньше, чем он придет. Если Тиг прикажет убить меня, они сделают это без малейших колебаний. Я сказал им, что моя сила иссякла, что Тиг – новый страж порога. Какие бы ритуалы он ни придумал, это будут их ритуалы. Пока он не придет, они не знают, что делать.

Действительно, в лесу уже что-то двигалось. Сначала она подумала, что это Озерная Пловчиха, но та спокойно паслась на поляне к востоку от деревни. Через лес несся мальчик.

И вот он появился, в каждой руке по посоху. Лицо вычернено, как у Мортен. Раны на теле перевязаны кусками серой материи, и Таллис с содроганием узнала в них одежду, которую снимали с мертвых перед тем, как их расчленяли и сжигали.

Таллис быстро вошла в длинный дом и собрала свои маски и немногочисленные пожитки Уинн-Джонса. Было уже слишком поздно идти в дом шамана за драгоценными записями. Уинн-Джонс стоял, оцепенело глядя перед собой. Скатах повесил добытую одежду на одну из лошадей, нервно выхаживавшую по загону. Успокоив животное и быстро проверив его, он подвел жеребца ко второй лошади, убедился, что и на этой нет ран, подвел ее к Уинн-Джонсу и помог старику взобраться в седло. В это мгновение Уинн-Джонс пришел в себя:

– Моя работа. Дневник…

– Нет времени, – ответил Скатах. – Мы должны уходить, немедленно.

Из длинного дома выбежала Таллис, держа в руках меха, одеяла, веревку и мешки с овсом и ячменем. Скатах подошел к воротам, распахнул их и сел на своего жеребца. Подъехав к Таллис, он забрал ее простые пожитки и запас еды. Таллис подбежала к Озерной Пловчихе, взлетела на спину кобылы и мгновенно надела на ее шею простую веревочную упряжь. Тиг не обратил на нее внимания. Он по-прежнему стоял на краю леса, неподвижно; по всей видимости, ожидал, когда они уйдут.

Старая-женщина-которая-поет-реке продолжала наполнять рассвет воплями и песнями. Скатах направил жеребца к реке, ведя за собой лошадь Уинн-Джонса на кожаном поводу.

– Мой дневник, – закричал Уинн-Джонс. – Мои записи. Дай мне забрать мои записи. Иначе все было зря… мои записи!

– Нет времени, – опять рявкнул Скатах. Таллис скакала за ними.

Въехав на узкую тропу, ведущую через лес к реке, она оглянулась назад.

Тиг стоял у ворот палисада, глядел внутрь поверх земляных стен и, судя по всему, напряженно думал о чем-то другом, а не о старом шамане.

Первый Лес

I

До края древнего озера они добрались только на второй день путешествия вверх по реке, и в неожиданной компании.

Ехать быстрее они не могли: Уинн-Джонсу постоянно требовался отдых. Он был очень слаб, его била дрожь, и он всегда потел, когда пытался уснуть. Скатах, нетерпеливо стремившийся вперед, проявил, по мнению Таллис, недюжинную предусмотрительность. Уинн-Джонс слишком много знал о лесном мире, и они не могли себе позволить бросить его и помчаться на север.

И Уинн-Джонс плакал, много плакал – о потере дочери, Мортен, и о потере рукописи, оставшейся в деревне. «Дело всей моей жизни», – жаловался он, и Таллис, как могла, успокаивала его. Скатах пошел на охоту и убил дикую свинью. Они приготовили мясо на костре, но старик почти ничего не съел. Он жевал и глядел на юг, туда, где его драгоценные листы наверняка превратились в пепел, который носила над землей буря, вызванная новым шаманом.

В первый же день пути Таллис осознала, что не только они едут на север, в страну болот. Сначала, слыша осторожные шаги по обе стороны реки, она подумала о волках. Они – кем бы они ни были – путешествовали параллельно трем всадникам, слегка отставая. Но все стихло, как только Скатах нырнул в лес. Он вышел, немного озадаченный и растерянный, в его длинных волосах застряли листья; он смахнул их. Он не увидел ничего. Тем не менее пока они ехали по мелководью вдоль берега, потревоженные птицы описывали над ними круги и кто-то шелестел в подлеске.

Таллис на ходу отвязала Скогена – тень леса – и надела маску, а потом еще накинула на голову шерстяной капюшон. Вот теперь, внимательно поглядев назад, она увидела костистые и жилистые фигуры мифаго, следовавшие за ними и метавшиеся из одной тени в другую. Она подъехала к Скатаху и прошептала:

– Это не волки. Люди. Или похожие на людей.

Скатах повернулся в седле и через нависшие над рекой ветки деревьев внимательно оглядел небеса. Уинн-Джонс, сгорбившийся в седле, поднял голову. Копья света заставили светиться его бледное лицо. Он почувствовал движение вокруг, увидел лицо Таллис, покрытое маской, и узнал Скогена.

– Что ты видишь? – спросил он. – Они зеленые?

Все трое выехали на берег и скользнули в подлесок, ведя за собой лошадей. Там они нашли разрушенную стену, сложенную из кремня и булыжника – остатки крепости, защитной стены деревни, кладбища или, может быть, святилища. За стеной начинался дикий лес, переплетение маленьких дубков и пестрых цветов, еще не уничтоженных зимой. Они разбили лагерь с подветренной стороны стены и привязали лошадей, положив оружие перед собой. Уинн-Джонс развел костер и подвесил над пламенем куски дикой свиньи.

Скатах видел только лес и мерцание света, пробивавшегося через истончившуюся листву. Но через глаза маски Таллис замечала движущиеся тени – человеческие фигуры. Они прятались за стволами дубов и вязов, потом убегали, следуя за тенью осенних листьев, избегая входить в колонны серого света.

И они подходили все ближе к кремневой стене, за которой ждал Уинн-Джонс, задыхаясь от предвкушения.

– Ты знаешь, кто они? – спросил его сын.

– Видел издали, – прошептал старик. – Но я слышал о них. Все слышали о них. Я никогда не видел их так близко.

Пятеро. Один казался смелее, чем другие, и подошел настолько близко, что его уже можно было видеть обычным зрением. Далеко у реки слышались звуки осторожных шагов шестого, спешащего присоединиться к товарищам. Лес начал наполняться жуткими звуками, чем-то похожими на птичий стрекот. В звуках было и что-то человеческое, как если бы несколько женщин быстро цокали языками. Странный свист заставил птиц нервно взлететь. Таллис увидела, как невидимые ноги пнули листья, сломали и растоптали папоротник; трудноуловимые движения, видимые как бы краем глаза. Движение, потом ничего; только ветки какое-то время дрожали там, где они прошли.

Ближайший из мифаго отделился от края леса и появился на свету. Скатах ахнул и потянулся за копьем. Уинн-Джонс поднял руку, останавливая его; глаза бывшего шамана не отрывались от худого создания, стоявшего перед ними.

– Даурог, – прошептал он. – Зеленый Человек. Становится скарагом… зимняя форма… будь осторожен.

– Зеленый Джек, – сказала потрясенная Таллис. – Я видела их в церквях, вырезанных в камне. Древние люди из леса. С головой из листьев.

– Более ранняя форма того, что ты видела в церквях, – заметил старик. – В даурогах нет ничего веселого или средневекового. Они из очень ранней эпохи и проникли в сознание во времена великого страха. В своей зимней форме исключительно опасны…

– Зеленый Джек, – сказала себе Таллис, и, словно фантастическое фольклорное имя привлекло его внимание, даурог неловко шагнул вперед, жилистое тело крякнуло, как старый валежник. Он глядел на нее, щетинился… шелестел… Потом вошел в полосу света, не осветившую его темное лицо, но стали видны зеленые листья, окутывавшие череп, плечи, торс и длинные многосуставчатые пальцы, похожие на сучки. То, что Таллис приняла за раздвоенную бороду, оказалось изогнутыми деревянными клыками, росшими с каждой стороны круглого мокрого рта. Клыки ветвились: одна ветка тянулась к листьям на голове, вторая спускалась вниз, превращаясь в усики, обвивавшиеся вокруг торса и рук и устремлявшиеся еще ниже, к веретенообразным ногам; тело, коричневое и шероховатое, скорее походило на кору, кое-где покрытую дубовыми листьями. Во время движения все члены существа покачивались, а изогнутые колючие усики, как черви, выгибались между шелестящих бедер.

В одной руке он нес копье с тремя наконечниками, в другой – грубый полотняный мешок. Увидев Таллис, он принюхался, кора его лица разошлась, открыв плоские ноздри. Он гнил, этот даурог, и сбрасывал с себя летнюю листву. Его лицо походило на череп с неправильными очертаниями. Кости вспухали и изгибались не в тех местах и не под привычными углами, глаза находились слишком близко друг к другу. Похоже, он не умел мигать; из краешков глаз тек сок. Когда он открывал рот, из влажного нечто медленно стекали, извиваясь, струйки слизи; блестели клыки. Зубы у него были зеленые, как если бы тронутые плесенью, и заостренные.

Он опять понюхал воздух, потом обратил внимание на Таллис, повернулся к ней и неуверенно шагнул вперед; опять вдохнул и выдохнул воздух, как будто ветер прошелестел: по-видимому, знак изумления. Уинн-Джонс схватил Таллис за руку. Над пламенем зашипела свинина, разбрызгивая жир; даурог вздрогнул.

– Он нюхает твою кровь, – сказал старик. – В нем течет сок, но твою кровь он чует.

– А твою?

– Это мужчина. Я стар, ты молода. Он чувствует выделения твоего тела: кровь, пот, грязь…

– Что?

– И выделения сознания, как мне кажется. Он нюхает твое сознание. Вероятно, он видит путь, каким ты манипулируешь лесом.

Таллис посмотрела на Уинн-Джонса и нахмурилась:

– Я?

– Конечно, – ответил он. – Ты создаешь жизнь каждую секунду. Обычный генезис мифаго. Ты очень живая, активная… и путешествуешь слишком быстро, чтобы увидеть конечный результат процесса, начинающегося с дрожи в заплесневелых гнилых листьях. Ты можешь увидеть его только тогда, когда тело встает с земли. Но даурог видит даже мельчайшую деятельность. Сейчас, похоже, он боится; и пытается понять нас. Стой очень спокойно.

Даурог медленно положил копье и мешок на землю. Он осторожно обошел маленькую поляну; попадая в колонну света, он мгновенно бросался в тень. С его тела все время сыпались коричневые листья. Слабый ветер доносил до Таллис кошмарное зловоние, шедшее от его тела: болотный газ и еще запах смерти, знакомый по домику мертвых.

Наконец старый даурог подошел ближе. Его товарищи трепетали на краю света и тени, скрытые за дубами. Однако их щелкающий разговор почти прекратился. Скатах протянул руку и медленно коснулся трехзубого копья. Даурог посмотрел на воина, нервно и внимательно. Потом медленно подошел к Таллис, присел перед ней и – с шелестом и треском сухожилий – протянул длинный заостренный палец-сучок и коснулся ее руки. Его ноготь был шипом розы; она разрешила ему оставить на коже тонкую красную царапину. Даурог вдохнул запах собственного пальца и облизал сверкающий ноготь. Таллис показалось, что изо рта выскочила ящерица и укусила шип, но потом сообразила, что это язык. Даурогу вкус понравился. Он произнес какие-то слова, писклявые и бессмысленные: птичий стрекот, треск сучка, шелест листьев на ветру.

Вздрогнув, Таллис сообразила, что в его теле живут мокрицы, некоторые размером с листья.

Существо встало и отступило назад. Листья на его спине кое-где опали; через проплешины виднелись пышные ползучие лианы и черное сучковатое дерево скелета. Подобрав копье и мешок, он что-то крикнул теням. Его товарищи вышли из леса и подошли к маленькому костру, но остановились на некотором расстоянии, скорее опасаясь пламени, чем людей, решила Таллис.

Двое из даурогов оказались юными женщинами, одна с кожей, сделанной из листьев падуба, другая – белой березы. Их глаза были меньше, чем глубокие щели мужчин, глядящие из-под ребристого лба, покрытого лозами.

Из их ртов торчали серебряно-серые ветки-клыки. Они даже носили «украшения»: с колючих голов свисали красные и голубые ягоды боярышника и терновника.

Двое мужчин тоже оказались молодыми: одного покрывала кожа из коры ивы, второго – из орешника, у обоих сучковатые клыки. Но в одном отношении они замечательно отличались от более старшего даурога: спереди на их телах рос гребень из длинных черных колючек; центральная линия шипов бежала вниз к изогнутым беспокойным половым органам, свисавшим с гниющих животов.

Появился шестой член группы, и Таллис едва не улыбнулась, узнав тип.

Никакого плаща из перьев, но кожа-плащ из всех возможных листьев. На голове широкие ветки лайма, борода из остролиста, хохолок из груши, плечи из рябины, грудь из коричневатого дуба и вяза, живот из плюща и блестящего осеннего явора.

Вокруг рук был обернут шиповник, с которого свисали пышные гроздья красных ягод. Ноги протыкали тысячи иголок сосны и тсуги[56]. К поясу привязаны шишки тсуги и дикие яблоки, а из головы рос остроконечный тростник.

К удивлению Таллис, чей взгляд проник за маску из листьев и дерева, шаман был молод, не старше Ивы или Орешника. В руке он нес заостренный посох, на который нанизал пять гниющих деревянных голов. Он взмахнул посохом, и загремели мертвые ветки-клыки на отрубленных головах.

– Он известен как Дух Дерева, – прошептал Уинн-Джонс. – Что-то вроде шамана.

Таллис опять улыбнулась.

– Я заметила, – прошептала она в ответ.

– Скоген имитирует эту древнюю форму. Твоя маска. Мой тотем…

– Все старше, чем мы думаем.

Группа даурогов села на землю на почтительном расстоянии от огня. Старший открыл мешок и бросил на землю самые разные ягоды, орехи и желуди. Он вопросительно посмотрел на Таллис. Таллис срезала несколько ломтей с обжигающе горячего окорока дикой свиньи и пододвинула их поближе к даурогам. Дух Дерева, не вставая, неловко пододвинулся вперед, подозрительно глядя на людей. Он поднял куски свинины, обнюхал их и презрительно отбросил. Потом указал на две выброшенные кости, и Скатах передал их ему. Шаман голыми руками сломал кости и заостренными концами почесал свою кору. Потом отдал один кусок Дубу, старейшему.

Таллис встала и подошла к куче орехов и ягод. Здесь было все: ягоды кизила, падуба, крушины, терновника; немного вишен и даже земляника. Она выбрала кое-что, зная, что сможет съесть очень мало из предложенных лесных блюд.

Обмен состоялся, и обе группы стали есть, демонстрируя свои добрые намерения. Зеленых Джеков беспокоил огонь, но Уинн-Джонс положил несколько кусков кремня между ними и костром. Этот символический жест успокоил их.

Стемнело, взошла яркая луна. Огонь сверкал, и Уинн-Джонс продолжал кормить его. Только он и старый даурог остались бодрствовать, поглядывая друг на друга.

В какой-то момент более полнотелая из женщин – Падуба[57] – подошла к Дубу-старейшине, села на землю и посмотрела на Таллис, очнувшуюся от полусна. И о чем-то защебетала с предводителем. Потом подошла к Таллис, наклонилась над ней и уставилась на человека. На девушку обрушился гнилой мерзкий запах, но она видела и сок, стекавший по веткам-клыкам, юные глаза, молодую силу. Женщина-даурог вдохнула воздух и прошептала несколько слов. Наклонившись ниже, она издала звук, что-то вроде смеха, коснулась пальцем Таллис, а потом себя, пытаясь как-то пообщаться.

Таллис сама коснулась пальцами острых листьев падуба, росших на животе у женщины, и что-то затрепетало в дереве-теле, быть может, ей стало больно. Черная грибная масса ее полового органа задрожала, из полого рта раздались странные звуки, похожие на свистящие выдохи.

И в ее теле боролись крылья…

Падуба отступила, лунный свет играл на ее вечнозеленых листьях, выделяя из увядших товарищей.

В ночной тишине Уинн-Джонс прошептал Таллис, что он сразу узнал этих мифаго по рассказам о них. Они были намного старше тутханахов; вероятно, легенды о них появились в первых послеледниковых лесах неолита, где-то за десять тысяч лет до рождения Христа. Ко времени бронзового века «зеленый человек» – Зеленый Джек или средневековый Робин Гуд из веселого леса – стал одинокой лесной фигурой, в которой частично отразились и смешались такие основные формы, как Пан, Дионис и полузабытые дриады. Но для охотников-кочевников из мезолита они образовывали лесное королевство, являясь соперниками в охоте, спасителями, оракулами и мучителями в одно и то же время; они проникли и в мифогеническое подсознание, объясняя враждебность природы к действиям человека, а также выражая надежду на выживание в борьбе с неведомым.

Уинн-Джонс знал только один миф даурогов – миф о создании – и рассказал его Таллис:

Как только на небе появилось Солнце, во льду открылась пещера, спускавшаяся вплоть до замерзшей земли. На застывшей почве ледяной пещеры лежали кости, человеческие кости. И Солнце начало согревать их.

Человек съел волка, прежде чем умер; все остальные звери убежали от зимы. Кости волка легли рядом с костями человека.

Волк съел птицу, прежде чем человек смог поймать и убить его. Сова оказалась медленной и холодной и не насытила волка. Кости совы смешались с костями волка и человека.

Сова съела полевку. Крошечные кости мыши тоже легли к остальным.

Полевка съела семена и орехи; она чувствовала, что приближается долгая зима, и съела немного от всего: желуди, ягоды терновника и боярышника, сладкие вербные сережки, кислые яблоки, мягкую ежевику. Кости леса легли среди костей полевки, совы, волка и человека.

Солнце согрело кости, но именно семена начали расти и наполнили собой внутренности костей, потрескавшихся от мороза. И появилась новая жизнь, полудерево, получеловек. Он бегал так же быстро, как волк. Он был такой же хитрый, как мышь. Он мог спрятаться в лесу, как сова.

Весной его тело покрывалось белыми цветами. Летом на нем трепетали листья дуба. Осенью из него вырастали ягоды. А зимой он сбрасывал листья и ягоды и питался соком деревьев или кровью зверей. Потом опять приходила весна, природа зеленела, и он давал жизнь птицам; а потом забирался в самую густую чащу и слушал крики Людей, охотившихся и собиравших дрова. Весной, летом и осенью он смеялся над ними из зеленого леса. Только зимой он ломал им шеи, чтобы выпить их теплый сок.

Болезненное рождение птиц приносило в лес еще больше семян и костей и еще больше волков. Скоро даурогов стало много. Они подражали форме и путям Человека, но видели, как Человек уничтожает лес и как из-за этого из земли высвобождаются когда-то замерзшие духи элементалей.

Так дауроги распространились до границ сердца леса. Ни одному Человеку не разрешено входить в сердце и там жить. Но за пределами сердца Зеленые Люди приносят ягоды, плодородие и птиц в деревни и фермы.

Только зимой появляется волк и рыщет по снежным пустошам и голому лесу в поисках добычи. Люди называют его скарагом.

Таким образом Люди и Дауроги живут в гармонии много поколений, каждый в своем мире, каждый ищет силу в другом, каждый распознает другого в себе…

– Есть и другие легенды, – продолжал Уинн-Джонс, отдышавшись и подумав, – но только в отрывках.

– Мы, в конце концов, идем в Сердце Леса. Не собираются ли они убить нас? – поинтересовалась Таллис.

Уинн-Джонс так не думал. Эти дауроги идут на север, у них свое приключение. Среди медленно преобразующихся в скарагов даурогов есть Падуба – вечнозеленая женщина; он слышал рассказы о ней, но не помнит детали. За следующие дни они узнают больше.

Ночью Таллис проснулась от звука ветра, стонавшего в ветвях. Скатах спал, свернувшись клубком. Она села, смущенная и растерянная, голова все еще кружилась, но тут протянулась рука и закрыла ей рот. Уинн-Джонс не спал. Он указал на дальнюю сторону поляны, едва видную в серебряном свете луны, и Таллис на мгновение содрогнулась, увидев, что происходит там. Падуба сидела верхом на одном из лежащих молодых самцов, трудно было сказать на каком. Выгнув спину, она дрожала всем телом, держась руками за голову, как если бы хотела остановить боль. И слегка раскачивалась. Листья Падубы дергались и подпрыгивали, когда шипы терновника входили в ее мягкое лоно. Именно она стонала. От удовольствия.

Самец молчал, глядя на свою любовницу со странным безразличием.

Спустя несколько мгновений Падуба спрыгнула с груди любовника. Потом встала и медленно повернулась; из того места, куда проникали шипы, сочился блестящий сок. Заметив Таллис, она коснулась рукой рта и пробежала пальчиками по раздваивающимся ветвям клыков. И убежала в ночной лес, в сторону реки.

Несколькими минутами позже закричал человек; на какое-то время ночь наполнилась ударами крыльев.

Таллис, потрясенная представлением, несколько минут молчала; потом повернулась к Уинн-Джонсу:

– Они мои? Мои? Неужели их создала я?

– Мне так кажется, – неуверенно сказал старик. – Похоже, они знают тебя. Что-то в тебе привлекает их. Во всяком случае, Падубу. И они восхищаются тобой. Да, я склонен думать, что они возникли из предмифаго твоего сознания…

Удовлетворившийся самец заснул. (Таллис разглядела, что это Ива.) Колючая змея на его брюхе сворачивалась и разворачивалась, как в экстазе, слегка уменьшившись.

Внезапно появился Дух Дерева, держа в руке посох с головами. В слабом свете луны Таллис показалось, что он крутит посох, нанизывая на него какую-то вещь, пока с треском она не встала на место. Только тогда он успокоился и посмотрел на людей. И очень скоро Таллис перестала его видеть. Он стал маленьким деревом, лесной тьмой, шелестящей под слабым ветром. Только легкое подергивание левой руки выдавало его, этого Зеленого Человека, приближавшегося к зимней смерти.

Таллис, взволнованная странным и жестоким событием, заснула с большим трудом. Проснувшись с первыми лучами рассвета, она через силу разлепила глаза и осмотрелась. Лес дремал, закутавшись в плотный туман. Все было тихо. Костер уже угас, только его запах смешивался с острым ароматом подлеска. Она посмотрела на даурогов, но те исчезли – или, во всяком случае, так ей показалось. В дальнем конце поляны выросла густая роща колючих деревьев; птицы, метавшиеся между их ветками, клевали красные и голубые ягоды, свисавшие с сучьев.

Внезапно взлетела маленькая птичка. Роща закачалась, зашевелилась и разделилась на шесть частей, у каждой из которых появились голова, руки и ноги.

В середине стоял Дух Дерева, в одиночестве; в руках посох с черепами, голова наклонена.

Дауроги занялись своими делами, так же настороженно поглядывая на Таллис, как и накануне вечером. Скатах зашевелился, сел и потер глаза; прищурившись на рассвет, он почесал бороду и тряхнул Уинн-Джонса, который зашептал во сне и начал плакать. Но у Таллис не было времени на старика и его печальные сны о потерянном достоянии, потерянном знании. Она глядела на Зеленых Джеков. Прошлой ночью их было шесть, одна ушла… но сейчас их опять шесть. Она узнала одну из женщин – Белую Березу, но сейчас была еще одна, и, как и у женщины из прошлой ночи, на ее груди и спине росли листья падуба.

И точно такие же красные ягоды. Она во всем походила на Падубу, но была заметно тоньше и менее женственна.

Пока старший даурог собирал орехи и ягоды и раздавал их членам семьи, Падуба подошла к Таллис и растянула свой рот в подобие улыбки. Она потерла рукой о покрытый листьями живот и мягко развела зелень в стороны, как если бы распахнула складки юбки. Таллис чуть не вытошнило, когда она разглядела сверкающую пустоту, появившуюся на животе Падубы, через которую виднелись шишковатый позвоночный столб и ребра, походившие на полированные коричнево-красные палки. Дыру в животе наполняли разбросанные перья. Падуба взяла некоторые из них и разрешила им улететь, с наслаждением вытягивая мягкие губы. Серебряные клыки затрепетали.

Падуба избавилась от своего бремени из птиц, сообразила Таллис.

И таким образом освободилась. Она послала в лес новую жизнь и теперь опять стала пустой и молодой. Значит, Дух Дерева вчера ночью повесил на свой посох не ее голову. Посмотрев на юного мага, Таллис увидела, что самый новый череп является маской с пустым лицом, грубо вытесанной из круглого и мокрого куска коры.

Она подняла к лицу Скогена и через глаза маски увидела, как Дух Дерева насмешливо и проницательно смотрит на нее. Он излучал мягкий зеленый свет, усики которого пронзали влажный рассветный туман, достигая полога леса наверху и земли внизу. Нежный свет омывал его, струился из него; деревья впитывали этот свет, как воду.

* * *

Дауроги приготовились к путешествию. Они собрали свои пожитки и почти растаяли в лесу, ближе к реке. Но Падуба и Белая Береза бежали так, чтобы люди могли их видеть; они кричали и щебетали на ходу, без труда держась рядом с лошадьми своих новых друзей.

Таллис ехала рядом с Уинн-Джонсом, который с большим интересом наблюдал за даурогами. Он считал, что они тянутся к Таллис. В ней есть что-то такое, какое-то качество, которое заставляет их доверять ей. Он не видел и не понимал, что именно, но в одном не сомневался: они мифаго, созданные Таллис, и реагируют на сознание, породившее их. И они, безусловно, сотворены не Гарри: слишком свежие.

Падуба – из-за вечнозеленой кожи – казалось, настаивала, что даже зимой останется другом людей; она была самой странной из первобытных героинь. И в группе даурогов не было Плюща. Падуб и плющ, зеленые зимние листья… от одной этой мысли Таллис запела рождественскую песню; Уинн-Джонс присоединился к ней, добавив свой надтреснутый голос к воспоминаниям о рождественском празднике.

Самцы находились в нескольких днях от полного превращения. Преобразование будет очень быстрым. Сок в их телах высохнет, а вместе с ним и ум в их странных головах. Они станут животными, жестокими и дикими, яростно желающими сока жизни, который согреет их во время холода.

– В это время нам придется бросить их, – предупредил Уинн-Джонс.

– Пересечем болото вместе, – согласилась Таллис. – А потом расстанемся.

Несколько часов спустя, к полудню, они достигли болота. Было холодно и пасмурно. Таллис потуже закуталась в меха, натянула капюшон и – вслед за Скатахом – осторожно поехала через плато из камыша и тростника. Он не бывал здесь, и его тревожила огромная поверхность воды, простершаяся перед ним. Его меховые брюки намокли, хотя он и ехал по самому краю.

А Таллис поразило целое море ив, сгрудившихся у самого берега; их ветки образовывали свод, закрывавший собой воду, толстые стволы тяжело клонились к центру озера. И их было намного больше, чем в прошлый раз.

Дауроги засвистели и запищали, а потом, расплескивая воду, пошли вброд между массивными задумчивыми стволами ив. Таллис и Скатах поехали за ними и вскоре увидели причину возбуждения своих попутчиков: на воде качалась сломанная длинная барка. Носовая фигура исчезла, возможно, когда узкое суденышко волокли среди деревьев.

Невысокое судно, с плоским дном, заостренные нос и корма. Мачта тоже исчезла, но остались белые обрывки парусов с красной эмблемой, по мнению Скатаха – медведем. Слишком маленькое для драккара викингов, почти без украшений – значит, не королевское судно.

Во всяком случае, Таллис так решила, вначале.

Корпус был пробит в нескольких местах, вода заполнила чуть ли не все судно. Но под остатками парусины – Скатах умело обрезал и скатал их – обнаружились одежда, пояса и броши. Плащи и накидки – некоторые черные – и платья со следами золотой филиграни, пришитой по краям. Таллис скатала и их: одежда всегда пригодится.

Она нашла бронзовые заколки, пряжки, амулет из бус и расчески. И еще обрезанные локоны: густые, черные, некоторые из бороды.

– Три женщины и один мужчина, – решил Уинн-Джонс, внимательно оглядев артефакты. – И кровь на корпусе, видите? Мужчина умирал.

Таллис посмотрела на лес, спрашивая себя о судьбе загадочных пассажиров корабля.

Дауроги поставили корабль прямо. Оба самца забрались внутрь и принялись заделывать дыры в корпусе, используя связки тростника, которые приносили женщины. Дух Дерева и старейшина Дуб присели на корни ив и смотрели за их работой, иногда что-то напевая.

Уинн-Джонс боялся оставаться слишком долго в обществе этих поющих духов леса, однако сейчас успокоился. Старейшина, чьи дубовые листья топорщились, когда он глядел на Таллис, жестом предложил им поплыть вместе. Таллис отказалась. Корабль никогда не выдержит веса их троих вместе с лошадьми. И действительно, как только дауроги забрались на борт, в гнилых досках корпуса появились новые щели. Судно закачалось. Падуба защебетала и с любопытством посмотрела на Таллис; сейчас она снова стала девочкой, крылья внутри нее исчезли… на какое-то время.

Дух Дерева тряхнул посохом, и мертвые клыки-сучья прогремели вызов духам озера. Один из самцов оттолкнулся ореховым шестом от ближайшего ствола ивы, и судно выплыло на чистую воду. Падуба махнула рукой, прощаясь, и указала им на север. Наконец туман, даль и озеро поглотили зеленых людей. Таллис спросила себя, знают ли они, что плывут в зиму…

Она надела Пустотницу и начала создавать пустой путь, портал на север. Скатах держал лошадей. Озерная Пловчиха была спокойна, но лошади налетчиков, быть может еще помнившие прежних хозяев, нервно били копытами, топча камыш и расплескивая грязную воду. Уинн-Джонс зачарованно глядел, как пустое пространство перед ней изменяется и выдыхает из себя первые клубы тьмы, объявляющие о возникновении порога в новую зону призраков.

Маски образовали вокруг нее круг; через их глаза и рты текла вода. Таллис поставила Морндун – проход призрака в неведомый край – перед собой: она знала, что хочет путешествовать и в этом мире она призрак, как и Уинн-Джонс и часть Скатаха. Маски говорили с ней голосами из прошлого. Она держала каждую перед собой, глядя на их узоры и мертвые глаза. И чувствовала, как каждая открывает какую-то часть сознания. Потом Таллис встала на колени, вода потекла в меха, и ей показалось, что маски запели. Порог приблизился, Соколица взлетела над ней и…

Я дам тебе крылья, чтобы ты могла взлететь на стены замка.

…Серебрянка барахтается в мелкой воде…

Плыви со мной, через подземные реки, через потоки.

…Кюнхавал, огромный пес, нюхает воздух…

Я знаю лучшие лесные тропы. Беги со мной. Я ничего не боюсь.

…Лунный Сон сверкает…

Замок омыт лунным светом; замок дышит; берегись, берегись.

…Жалоба поет старые знакомые мелодии, Таллис узнала слова, и по спине пробежал холодок…

Огонь горит в Земле Призрака Птицы. Мои кости тлеют. Я должна идти туда.

– Я иду, – прошептала Таллис. – Но я не могу идти быстрее.

…Призрак Морндун запустил холодные пальцы в голову Таллис, неуверенно пытаясь добраться до самой темной области подсознания, и завыл…

Освободи призрака из твоих костей. Призрак последует за призраком в мир призраков. Освободи жизнь из твоих костей. Другого пути в неведомый край нет.

– Я сделаю все, чтобы найти брата. И не собираюсь умирать.

Голос Синисало – игривый ребенок бежит между деревьев, прячется и дразнится…

Выпусти призрака, выпусти призрака.

Таллис со злостью закрыла уши руками. В воде прыгнула рыба. Корень дерева согнулся, потом опять стало тихо. Сквозь прижатые к ушам пальцы Таллис слышала, как лошади тихонько ржут, протестуя против ледяного ветра. Зыбун из тростников закачался, она едва не упала.

Пустой путь. Наконец-то!

Переход оказался таким внезапным, что застал ее врасплох. Ее рот, открытый от удивления, мгновенно наполнился снегом и мертвыми листьями. Она яростно сплюнула. Между камнями бурлила вода. Ураганный ветер гнал облака по темному небу, деревья гнулись, как цветы. Крутые склоны ущелья. Снег, всюду снег, и она не могла сказать, видела ли она именно это место: там были высокие каменные стены замка, возвышавшиеся над толстыми замерзшими деревьями. Но ущелье точно то самое – и по другую сторону озера!

Она собрала маски и пошла к пустому пути, сражаясь с ураганом, дувшим в более спокойный мир болота. Уинн-Джонс торопился следом. Скатах тащил упиравшихся лошадей. Таллис перешла порог и невольно вскрикнула, когда в нее ударил настоящий холод. Она стояла по колено в замерзающей реке, а до берега было несколько ярдов. Она повернулась и помогла Уинн-Джонсу пройти в ущелье. Он мигнул и оглянулся, с полуусмешкой на губах. Снег бросился на него, но он только отряхнулся. Такого с ним еще не было: в первый раз он прошел в зону призраков под руководством оолериннена; первый безопасный переход через порог, так долго охранявшийся костью, лесом и птичьей магией шамана.

– Быстрее! – закричала Таллис Скатаху. Тот появился в воротах, трясясь от возбуждения и неожиданности. Он уже ходил пустыми путями, но никогда не бывал в таком свирепом мире. Раздался громкий треск, и в бурлящую воду за Таллис упали ветки; та потуже натянула на себя плащ и капюшон – хоть какая-то защита от урагана.

– Быстрее!

Ветер угрожал сбросить ее в воду. Скатах тащил трех лошадей за грубые поводья, и животные, испуганные переходом от тишины к ярости, громко ржали и упирались. Таллис перехватила повод Озерной Пловчихи, и кобыла неожиданно успокоилась. Она вывела ее на берег, потом вернулась к Уинн-Джонсу и помогла ему выбраться из ревущей реки. К этому времени Скатах тоже сумел вывести на берег двух оставшихся лошадей; дверь между мирами уже растаяла; свет озера сменился зимней тьмой.

– Мы находимся севернее болота, – стуча зубами, сказал Уинн-Джонс. – Но не так далеко на север, как я надеялся.

Увертываясь от падающих сучьев, они поспешили под защиту камней и леса; только огромные деревья могли укрыть их от штормового ветра. Ночь почти настала, оставалось мало времени. Снег ослеплял, но ветер дул с такой силой, что земля не могла укрыться от него снежным покрывалом. Скатах развесил между деревьями парусину, которая тут же задрожала и заколебалась. Таллис привязала лошадей спиной к ветру, а Уинн-Джонс сумел развести маленький костер.

Сгрудившись вместе, они завернулись в парусину севшего на мель корабля.

К утру яростный ветер прекратился. Какое-то время еще падал мягкий пушистый снег, но потом и он перестал идти. Лошади успокоились, и Уинн-Джонс заснул. Скатах лег поближе к Таллис, они обнялись, она уткнулась лицом в его меховой воротник, его руки обняли ее теплое тело под плащом.

Создание пустого пути – трудный процесс, требующий напряжения всех сил организма, и Таллис требовалось несколько часов, чтобы прийти в себя. Она заснула и, проснувшись, почувствовала себя полностью отдохнувшей. Они съели скудный завтрак, приберегая запасы сушеного мяса и ягод для трудного путешествия, потом свернули лагерь и пошли на север по заваленным снегом лесным тропинкам, стараясь держаться как можно ближе к реке. Иногда Таллис надевала Серебрянку и глядела на воду, но ни разу не увидела рыб. Через Соколицу она однажды увидела серого гуся, но Скатах, великолепно владевший копьем и мечом, не сумел попасть в него из пращи. Только глазами Кюнхавала она видела в лесу жизнь, но это вовсе не побуждало их останавливаться и ставить ловушки.

Волки. Совсем близко. Неотступно бегут за ними через черный зимний лес.

Никто ничего не говорил, но все и так знали, что это за стая.

II

На второй день их медленного пути вверх по реке они наткнулись на следы Мортен: на ветке висела сеточка для волос, украшенная ракушками улиток; рядом остатки костра. Знает ли девочка, что они идут за ней? Таллис сняла сетку и тщательно ощупала сломанные раковины. Судя по всему, Мортен оставила этот странный сувенир умышленно.

Уинн-Джонс взял сеточку, аккуратно сложил ее и сунул к себе. Подойдя к воде, он понюхал воздух.

– Она всегда оставляла за собой маленькие предостережения, когда была поменьше, – сказал он и вернулся к лошадям. – Охотились ли мы или что-то исследовали, она шла впереди и предупреждала меня о животных, руинах или мифаго…

– Значит, это предупреждение? – удивился Скатах. – И о чем она предупреждает нас? О зиме? – он улыбнулся.

– О весне, как мне кажется.

– Весне? – воскликнула Таллис и посмотрела на темную, занесенную снегом землю.

Уинн-Джонс улыбнулся:

– Разве ты не чувствуешь? Она в воздухе. Сезоны летят нам навстречу. Та странная буря, о которой я предупреждал тебя… Пошли! Мы приближаемся к очень важному для тебя месту.

Весна.

Она набросилась на них между двумя поворотами реки. На деревьях появились свежие почки, вода стала теплее, а воздух – светлее. Два часа они скакали через весну – и оказались в лете. А в сумерках вернулись в осень и разбили лагерь среди приятного ландшафта. Однако ночью поднялся странный ветер, повалил снег, а за ним последовала потрясающе сырая жара.

Смущенная и растерянная, Таллис никак не могла уснуть. Она сидела рядом с угасающим костром и смотрела на зверей, движущихся вдоль реки. На рассвете вернулась осень, а через несколько часов неторопливой езды они очутились в зиме.

Так они ехали четыре дня, и каждый день дважды пересекали сезоны. Но Уинн-Джонс начал чувствовать себя плохо. Кроме того, дул очень странный ветер; его запах и голос очень раздражали.

В недолгие периоды лета Скатах охотился, а Таллис собирала съедобные растения. Весной и осенью они ехали как можно быстрее. Но зимой двигались медленно, с трудом пробиваясь через ледяной ураган.

Останавливаясь на стыке сезонов, Таллис иногда чувствовала поток времени, гигантский мистический шторм, крутившийся вокруг центра, находившегося в нескольких днях езды на север. Уинн-Джонс даже нарисовал диаграмму, углем на голом камне.

– Это как ураган. У него есть глаз, вокруг которого расположены круговые потоки сезонов, очень медленно проходящие через несколько четких зон. Мы едем насквозь; вот поэтому они и меняются так быстро. Я уже бывал в таком урагане, и самое опасное в нем – внезапные порывы.

Днем позже стены ущелья немного разошлись, хотя и стали еще круче, а река расширилась. В сумерки через лето пронеслась радужная зябь, расширилась, и отряд, мгновение назад ехавший через зеленую лесную страну, оказался в золотисто-коричневой. Это произошло так быстро, что Таллис с трудом успела увидеть перемены, хотя и смотрела во все глаза. Только что лес был сочным и пышным, а в следующее мгновение увял; в воздух взлетели листья, как если бы произошел взрыв. Вот тогда Таллис поняла, что имел в виду ученый.

Всадники остановились. Лошадь Скатаха запаниковала, стала бить копытами воду, изгибаться и дергать повод; он прикрикнул на нее.

В следующее мгновение на черных ветках появились почки, из которых за несколько секунд выросли листья. Лесная страна замерцала и затихла – установилась удушающая летняя тишина; потом завыл ледяной ветер нового времени года, несущий смерть и угасание, и во второй раз за пару минут землю завалили снег и упавшие листья.

Путешествие через зону меняющихся сезонов оказалось настоящим кошмаром. Низко пригнувшись к холке, они гнали лошадей, используя короткие спокойные мгновения; в остальное время приходилось отворачиваться от пронизывающего холодного ветра, который нес куски льда, жалившие как насекомые.

Через несколько часов изменения стали происходить реже. Обнаружив место, где весна и лето сменяли друг друга, они разбили в нем лагерь, сознавая, что в нескольких ярдах от них горит и умирает колючая зима, деревья зеленеют, потом опять сбрасывают листву, как если бы их почки были крошечными созданиями, которые выскакивают наружу, хватают толику света и тут же возвращаются обратно в дыры в коре.

Наконец они добрались до «глаза» урагана, лежавшего под угрюмым зимним небом, и Таллис мгновенно узнала глубокое ущелье, которое видела – вместе с Мортен – через пустой путь.

– Здесь, – прошептала она Скатаху. – Мы близко. То самое место…

Юноша смахнул лед с растрепанной бороды, из его рта вырывались клубы пара.

– Я тоже чувствую это, – сказал он, внимательно глядя на крутые стены ущелья. Он казался встревоженным, его лошадь нервно поводила ушами. – Слушай!

Таллис прислушалась, но услышала только вой ветра и грохот катящихся камней. Она посмотрела на Скатаха и нахмурилась. В ответ он усмехнулся, в его зеленых глазах внезапно загорелось возбуждение.

– Битва! – сказал он. – Слышишь? Битва!

Она покачала головой:

– Только ветер…

– Намного больше, чем ветер! Мечи звенят… лошади скачут… ржут… Ты должна слышать! – Он по-прежнему глядел на вершину утеса. – Это наверху, за лесом. Мои друзья, они там… – Он посмотрел на Таллис жестокими глазами, потом порывисто схватил ее руку. – Теперь мы связаны. Твой замок, мое поле боя, так близко друг от друга…

Уинн-Джонс тоже узнал это темное и замерзшее место. Эхо повторяло топот их лошадей, громко журчала река, но только один Скатах слышал далекие звуки битвы. Стены ущелья резко сблизились, они скакали в сгущающейся тьме. Каменные пальцы скал и ветки деревьев почти полностью заслонили небо: руины заросли черными деревьями, разрушенные здания этого древнего места покрывали каньон, казавшийся вырубленным из камня. И среди этих руин, среди дубов и кустарников горели огни.

Таллис прислушалась и действительно услышала далекий тревожный бой барабанов, так знакомый ей. Быть может, именно он возбудил Скатаха. Посмотрев во тьму, она увидела высоко на обрыве разрушенные башни и крошащиеся стены, пробитые корнями гигантских деревьев. Там двигались черные тени, некоторые сгрудились под наклонившимися стенами, другие хлопали крыльями в сером небе.

– В видении я видела другое место, – сказала Таллис. – Горлышко было шире, а замок – не такой разрушенный. Из этого младший сын мог бы легко убежать.

– Это место притягивает меня, – сказал Скатах, не слушая ее. – Оно тянет к себе мою душу.

Привстав на грубых стременах, он энергично понюхал воздух и довольно сказал:

– Запах битвы! Ни с чем не спутаешь. Бавдуин близко. Я узнаю этот запах где угодно.

– Если бы у меня был мой дневник, – пожаловался Уинн-Джонс. – Я бы записал все это, сохранил на память.

Они медленно ехали вдоль излучины реки.

– Оглянитесь, – внезапно прошипел Скатах. Он повернулся в седле с встревоженным лицом. – Они повсюду!

Среди деревьев трепетали белые лохмотья. Вспыхивали доспехи. В темноте медленно двигались фигуры. Таллис ахнула, увидев кости людей и лошадей, сложенные вдоль берегов реки и висящие на ветках – мрачные останки тех, кто не пережил этот день. Около реки сгрудились воины; кто-то пил, кто-то просто смотрел в никуда. Таллис почувствовала запах крови и разящую вонь нечистот. По льду заскользила лошадь и, падая, громко заржала. Потом вскочила на ноги и, уже без всадника, галопом поскакала из ущелья; ее попона развевалась.

Когда ее глаза привыкли к дьявольской тьме, Таллис увидела, как много жалких трупов собралось на северном берегу реки. Умирая, они не обращали внимания друг на друга, хотя иногда лежали на расстоянии вытянутой руки и даже соприкасались, соскользнув по льду. Им осталось одно-единственное путешествие – вниз; боевой задор, любовь и гордость давно уже ушли из их глаз, оставив за собой бездушную оболочку, покрытую бронзой, кожей, меховым плащом или блестящими штанами. Сверкали шлемы, некоторые украшенные высокими перьями, другие – изображениями зверей, третьи – ничем. Линия берега щетинилась наконечниками копий и мечами, вбитыми в грязь, больше не нужными…

– Бавдуин – вечная битва, – сказал Уинн-Джонс, пока они глядели на мрачное собрание павших. С дерева соскользнула кость и со стуком покатилась по ржавым доспехам. С обломанных ветвей свешивались щиты, рваные флаги и целые гроздья гниющих голов, подвешенных за волосы; ветер трепал их, отвисшие челюсти пели молчаливые жалобы, тусклые глаза следили за путешествием душ в неведомые края своей эпохи.

На скальных полках, на склонах утесов, среди крушащихся развалин сверкала целая россыпь огней. И над ними, на фоне неба, тоже горели костры; ветер разносил скорбный плач труб.

Скатах громко крикнул и поднял меч, потом сунул оружие в ножны и сгорбился в седле, возможно, опечаленный мыслями о друзьях.

Таллис вспомнила его отрывочный рассказ о битве на поле Бавдуин – воспоминание о легенде, поймавшей его в ловушку.

Около Бавдуина течет река, и каждую ночь мертвые приходят к воде на пути в холодную землю их времени и пространства. Здесь они призывают богов и стражей мертвых своего народа, и призраки, как бешеные псы, носятся в воздухе, в слепой ярости сражаясь и убивая.

Она надела Морндун и через ее призрачные глаза увидела воздух, наполненный элементалями: мерцающие остролицые существа, похожие на призраков, свивались и изгибались над рекой, вылетали из ртов и глаз людей и текли из черепов, висящих на деревьях. Рогатые, покрытые чешуей, принявшие форму пауков и насекомых, птиц с юными женскими лицами… Таллис содрогнулась, увидев молчаливое собрание сверхъестественных сил всех эпох.

– Покажи мне, – прошептал Уинн-Джонс, но, надев маску, он увидел только темноту. Таллис описала ему свои видения, и они поехали через тихое мертвое место, с опаской глядя на мертвых и умирающих. Вскоре они оказались у подножия утеса – извилистая тропинка вела наверх, в замок; дальше, вверх по течению, простирался лес и за ним та самая равнина, где под темным небом кипела странная вечная битва.

Они украли огонь у мертвого воина, кельта, судя по вымазанным известью волосам, голой груди под отороченным мехом плащом и килту. Он покончил с собой и сейчас сидел, держа рукой рукоятку меча, который воткнул себе в сердце. Длинные пряди женских волос обвивали пальцы левой руки. Слезы замерзли; на щеках и глазах сверкал лед. Скатах оттащил окостеневший труп к деревьям и положил на бок. Потом выпрямился, вздохнул и уставился на откос. До боли сжав кулаки, он прошептал имена Джагутин.

– Они были здесь, – прошептал он. – Все. Я должен присоединиться к ним.

– Не бросай старика, пока, – сказала Таллис. – Дай мне время добраться до руин и поискать следы Гарри.

– И уйти в Лавондисс? И ты бросишь меня, оставишь ждать, навсегда?

– Я не уйду. Пока не пойму, что здесь происходит, и не выслушаю совет твоего отца.

Скатах неуверенно посмотрел на нее. Она ущипнула его за щеку:

– Несколько минут в руинах. Самое большее час. Я не такая опрометчивая, как ты! А потом мы сможем попрощаться как следует.

Она обняла Скатаха, и он прижал ее к своему сильному телу. Их меха были слишком плотными, и они не могли чувствовать друг друга, но Таллис расстегнула его плащ и быстро поцеловала его холодное горло. Скатах ответил более страстно, и на мгновение отсутствующий взгляд в его глазах сменился веселым пониманием.

– Попрощаться как следует, – повторила она, в глазах закололо. – Даже в этом холоде. Жди меня…

– Я буду ждать тебя, – тихо согласился он, потом добавил, взглянув на темную реку: – Я найду тебе пищу, если смогу. На несколько дней. Мы можем есть мифаго…

– Нет!

Он осклабился:

– Тогда я найду кого-нибудь с кожей потолще и мясом пожестче. Будь осторожней по дороге. Избегай всего, что звучит как битва – и любого, выглядящего мертвым. И не задерживайся…

* * *

Крутая тропа, уходящая от реки, извивалась между низкими крепкими деревьями. Шатающиеся камни и снег делали путь довольно опасным. Тропинка, вырезанная в склоне, иногда суживалась, становилась не шире тела лошади, а иногда шла сквозь тело утеса.

Из-под копыт Озерной Пловчихи срывались камни и падали в сверкающую далеко внизу воду. Забравшись довольно высоко, на площадку перед замком, Таллис остановилась и услышала звуки, которые помнила со времени детства, с того мгновения, как вызвала образы другого мира и Гарри позвал на помощь.

То самое место. Душа Таллис заликовала. Она узнала храп своей лошади, звук ее шагов по ледяной тропинке, запах горящего в кострах дерева и треск грубых, сделанных из шкур палаток, стоявших сразу за арочными воротами разрушенной крепости.

Из-за колючих деревьев на нее смотрели глаза. Она проехала мимо костров. Люди жили здесь годами и успели создать хоть какой-то уют. Но только дети осмелились выскочить наружу и поглазеть на нее. Лупоглазые, в меховой одежде, волосы завязаны в пучки, к рукам и ногам привязаны связки костей и полированных камней… Как тот мальчишка, которого она видела в Оук Лодже.

Из низкой палатки на нее посмотрела женщина в темном капюшоне, наполовину скрытая шкурами, мехами и деревянными украшениями. Она не переставая била в барабан. Таллис увидела в стене утеса зияющую щель, в глубине которой горел маленький огонь, освещавший несколько деревянных статуэток; некоторые из них стояли, другие висели над входом в пещеру.

Она поехала дальше, нагнувшись, чтобы не задеть головой ветки деревьев, и вздрогнула, проезжая мимо сторожевых статуй у разрушенных ворот. Статуи изображали животных, не людей, но во всех них было что-то от кошмара и призраков; по зубам, глазам и когтям она узнала лесных зверей, но сильнее всего ее поразили элементы безумия в каждом из них.

«Все в этом мире рождено из человеческого сознания; все люди – сумасшедшие, вот они и создали безумные создания, безумно действующие…»

Вот так Таллис наконец вошла в каменные коридоры и галереи, которые когда-то привели Гарри в первый лес и в запретную землю, в зимних объятиях которой он заблудился. Она взобралась по лестнице, слушая шепот холодного камня, и через широкие окна посмотрела на стены ущелья и лесистую страну, протянувшуюся на юг и запад. Пройдя через анфиладу маленьких комнат, она вошла в огромный зал с прогнившей крышей; темные существа бесшумно влетали в него между согнувшихся балок, через упавшие карнизы. Она хорошо знала этот зал, его огромный камин и мраморный пол. Она подошла к месту, где сидел король, и встала там, откуда видела Скатаха; лицо героя ее истории было невозможно отличить от лица того юноши, с которым она путешествовала. Она опять вспомнила, как он глядит на нее поверх стола, и гнев в его глазах. И только тут она сообразила, что он злился не на нее. Он звал на помощь – яростно умолял сестру помочь ему… тогда, в юности, он не мог управлять своими чувствами и лицом, и она задрожала от этого вымышленного гнева, только сейчас распознав отчаяние в его глазах.

«Кто я такая? Почему я чувствую себя такой старой? Если я сестра, почему я такая старая и холодная?»

Если бы она могла вглядеться в его глаза, то смогла бы увидеть свое отражение. И тогда смогла бы понять почему.

Было что-то знакомое и удобное в этих безумных руинах, замке-мифаго, много лет назад созданных обожженным летчиком во время путешествия в самое сокровенное и древнее место в мире. Отблески собственных историй заставили ее улыбнуться, эхо шагов Гарри – опечалиться. Она почувствовала, как тепло окружило холодное тело, как если бы брат обнял ее, прижал к груди; ей стало уютно и безопасно. Она коснулась каменной стены, как если бы коснулась щеки, осторожно и медленно. Какой странный камень, какой темный. Мокрый и необычайно липкий. Узоры, высеченные на нем, казались знакомыми; ажурное сплетение линий заставило ее вспомнить великолепные завитки и арки готических окон, такие же тонкие и прекрасные, как черты маминого лица.

Она поняла, что перед ней камень, который не настоящий камень, но что он такое? Мысль еще не созрела, не всплыла на поверхность сознания, и она продолжала искать ответ на несложную головоломку, хотя он лежал прямо перед ней.

Бродя без всякой цели, она поднялась на башню и по извилистым галереям пошла в глубь утеса. Сумерки уступили место ночи; за воротами ярко горели костры. Пошел мелкий снег и выкрасил лес в белое. Порывы ветра разгуливали по пустому черепу крепости, тяжело вздыхая, как умирающий человек. В одной из комнат она нашла обрывки штандарта, белые, с эмблемой птицы.

Через широкое окно комнаты она увидела раскидистые деревья, сгрудившиеся вместе, но не сумевшие спрятать тропинку, ведущую в маленькую пещеру. Таллис находилась очень высоко, на скальной полке, близкой к темному небу. И ей показалось, что если она пройдет по скальному карнизу и заберется на грубо обтесанный камень рядом со входом в пещеру, то окажется на самом верху ущелья. И оттуда сможет увидеть всю лесную страну – от края до края.

В комнате – простой, холодной и мокрой – было темно. Она пошла вдоль стен, пытаясь представить себе, как Гарри жил здесь, как жался у костра, который разводил в середине, как глядел на пещеру, как ходил в первый лес, становясь ближе к Древним.

Тусклый свет луны пронзил зимнее небо, облака на мгновение разошлись, и бледный мокрый камень сверкнул, отражая холодные лучи.

Что-то такое в этом камне…

Она пересекла комнату и нащупала предмет, вделанный в камень. Все выглядело так, как если бы камень обтек вокруг револьвера; его извивающиеся полосы охватили дуло и спусковой крючок. Металл заржавел, дерево сгнило. И все-таки на основании рукоятки остались инициалы владельца.

Г.К.

Гарри Китон!

Револьвер брата, никаких сомнений. Она с радостью смотрела на него, касалась его. Конечно, она не могла вытащить револьвер и просто стояла, глядя на оружие. Дуло указывало на пещеру. Дух Гарри наполнял всю комнату. Инстинктивно, следуя оставленным им воспоминаниям, она пришла к месту смерти брата…

Отсюда до возрождения один шаг…

Она вышла из замка через широкое окно и пошла к пещере. Слева находился обрыв, крутой и устрашающий, на дне которого искрилась река и мерцал костер Уинн-Джонса.

Со стороны горлышка послышалось странное жужжание, и что-то темное и круглое стало подниматься из пропасти к верхушке утеса. Сверху оно походило на темное колесо с белыми крапинками. И оно щебетало… Таллис завороженно смотрела, как «колесо» приближается к ней, и только через несколько секунд сообразила, что к ней подлетает визжащее облако птиц, стремящихся вверх, к свободе небес. Замерев, она смотрела, как огромная стая с клекотом пролетала мимо, крылья жужжали. Некоторые птицы запутались в деревьях, некоторые, запаниковав, разбились о камни крепости или залетели внутрь; но большинство покружило над ее головой и умчалось на юг, растаяв в темном небе.

Чувство близости к брату исчезло. Балансируя на краю обрыва, Таллис взглянула вниз, на реку. И услышала, как кто-то позвал ее; эхо подняло искаженное имя со дна бездны. Встревоженная, она бросилась назад к тому месту, где привязала Озерную Пловчиху.

Ведя кобылу в поводу, она спустилась по крутой тропе к палаткам. Огибая костры, она не заметила никакого движения и только потом осознала, что кто-то бежит ей навстречу через темные деревья. Фигура выбежала на тропинку, остановилась, освещенная слабым светом костров, зачирикала и бросилась прочь, размахивая руками.

– Падуба! – крикнула Таллис, и та на мгновение остановилась, словно поняв свое имя, и печально посмотрела на женщину и лошадь. Это была она, вечнозеленая даурог, вот только кожа ее была изодрана, а тонкое тело тряслось. Она выглядела так, как если бы на нее напали. Таллис увидела, как несколько колючих листьев упало с ее груди, и Падуба, коснувшись сломанных черенков, болезненно скривилась. Потом повернулась и побежала к воротам руин. Возможно, она знала, что лежит перед ней, а возможно, неслась, не разбирая дороги.

И только тут Таллис сообразила, что она убегает от страха.

К палаткам прыгнул волк и выпрямился, как человек.

Озерная Пловчиха запаниковала и встала на дыбы. Таллис успокоила кобылу, ласково поглаживая по морде и шепча нежные слова. Скараг стоял, едва различимый в полумраке, легонько покачивался и что-то жевал мокрыми челюстями; от него сильно пахло зверем и лесом. Потом быстро шагнул в сторону, под защиту темноты, его морда-череп уставилась на тропинку. На ходу он скрипел и потрескивал, как старое дерево, размахивающее хрустящими листьями. Поднялись скелетоподобные руки, одна указала на Таллис; глаза – дыры в червивом дереве – казалось, искали человеческого сочувствия. Трясущийся рот открывался, обнажая острые зубы-шипы, и закрывался – возможно, он пытался что-то сказать; только сейчас Таллис рассмотрела, что создание лесной страны было скелетом волка: ни шкуры, ни меха; с торчащих голых костей свисали куски сморщенного мяса.

Опустившись на четвереньки, он повел головой вправо и влево, нюхая воздух. Потом, по-собачьи завыв, выпрямился и, двигаясь на задних лапах и наклонившись вперед, с невероятной скоростью пролетел мимо Таллис; она заметила только смазанное движение. Вбежав в одну из палаток, он мгновенно выбежал оттуда и метнулся к Таллис; в тусклых глазах отражался свет костров.

Она успела только поднять свое короткое копье и ткнуть им в скарага. Копье прошло сквозь тело, как через поганку. Но существо остановилось. Вытащив оружие, она ударила в голову, и волк покачнулся. Она вторично воткнула копье в ребра, и на этот раз наконечник застрял внутри; она дернула, и скараг пошел за ней, зажав в себе убивающее дерево.

Пронзительный волчий вой, почти человеческий крик смертельной боли, и Таллис сбросила зимнего монстра со скальной полки. Он закувыркался в воздухе, раскинув руки и ноги. Ей показалось, что она услышала крик совы, и тут падающее тело, черное и уже почти невидимое, внезапно отлетело влево, вспорхнуло и перевернулось; на нее взглянуло белое лицо; потом он опять стал падать и исчез во мгле.

Озерная Пловчиха, до смерти испуганная скарагом, оказавшись на свободе, немедленно сбежала. Таллис услышала, как кобыла скачет по тропинке вниз, поскальзываясь на льду, и пошла вслед за ней. Спустившись, она обнаружила, что лошадь стоит, опустив голову, и как будто стыдится себя. Увидев Таллис, она громко заржала, ударила копытом по земле и попятилась в глубь деревьев. И Таллис поняла, что не стыд заставил ее съежиться, а страх.

Рядом с костром Уинн-Джонса стояла одна лошадь, и никакого признака людей. Однако Таллис увидела что-то… высокое, похожее на животное… совершенно неподвижное…

Она осторожно подошла.

Точно. Скараг, насаженный на воткнутое в землю копье Скатаха, прошедшее через челюсть. Тварь дернулась и опять затихла. Длинные пальцы скрючились от боли, потом расслабились. Судя по трепетавшему на горле дубовому листу, коричневому и мертвому, это был предводитель. Голова второго скарага лежала на костре: рот разинут, волчьи черты едва различимы. Тело лежало на земле, руки и ноги отдельно. Из темной кожи-коры уже начали появляться перья; внезапная смерть остановила их рост.

Где же Скатах? Где Уинн-Джонс? Справа фыркнула лошадь, Таллис повернула голову и увидела привязанного за грубый повод жеребца Скатаха. Сзади в реку упал камень. Она резко повернулась и посмотрела наверх, на горящие на утесе огни и темные облака, нависшие над развалинами крепости.

Движение…

Вокруг нее. Она повернулась, безоружная и испуганная. И потянулась к огню, за головней, но что-то схватило ее за руку и развернуло. В щеку вонзились зубы. Она закричала и ударила волка. Наконечник копья прорезал ее одежду, задел кожу и отдернулся. Долгое мгновение волк стоял неподвижно, потом начал медленно оседать, переворачиваясь на бок; она не выпускала его из рук. Скатах ударил сзади, наконечник вышел с другой стороны и слегка поцарапал Таллис. Она потерла живот, смахнула кровь с лица и зажала неглубокую рану от укуса. Скатах молчал.

– Я убила одного на обрыве, – сказала Таллис. – Падуба убежала.

– Значит, остался только шаман, – ответил Скатах.

– Он нападет на нас, как остальные?

– Ему нужна жизнь. Они убивают ради крови. – Он оглянулся. Таллис подошла к нему. Запах оглушал; зимняя зелень вокруг них гнила с потрясающей скоростью.

– Где Уинн-Джонс?

– Взял лошадь и уехал на юг. Сказал, что не может жить без своих записей.

– И ты дал ему уехать? – взорвалась Таллис.

– Он ушел, – ровно сказал Скатах. – Я ничего не мог сделать. Скорее всего, эти твари убили его день назад.

День назад? Но она провела на горе часа два, самое большее три. Что он хочет сказать? Она спросила его, и он, похоже, удивился.

– Ты ушла туда два дня назад. Я был очень терпелив.

– Два дня!

Ее искреннее удивление смягчило его.

– Значительно дольше, чем обещала. Сейчас моя очередь. Я должен идти к полю. Отец мне все объяснил. Там Джагутин, мои друзья… моя жизнь. Я должен быть с ними, сражаться рядом с ними. Только так я могу освободиться от них, вернуть себе свободу.

– А потом?

– Вернусь в твой мир. Продолжу работу отца.

«Но ты умрешь, – печально подумала она. – Ты умрешь под дубом. И тебя сожгут на погребальном костре. Только такую свободу ты обретешь на великом поле Бавдуин. Свободу смерти».

От хода событий у Таллис закружилась голова. Уинн-Джонс уехал к тутханахам. Но она не может дать ему уйти! Он нужен ей, особенно теперь, когда она нашла место, откуда Гарри вошел в Лавондисс. Ей нужен его совет, его интуиция… даже его помощь. И как он пересечет болото? Он же не умеет открывать пустые пути и пороги…

– Он умрет. И никогда не доберется до дома. Без помощи кого-то другого.

Таллис посмотрела на Озерную Пловчиху. Поняла ли лошадь то, что она пообещала ей? Если поняла, если такая магия работает в этом мире, то кобыла – единственная надежда старика. И если он благополучно вернется домой и сумеет какое-то время прожить с Тигом, успеет ли она вернуться и расспросить его после путешествия, в которое она должна очень скоро отправиться: в самую высокую комнату крепости, в пещеру, по следам Гарри.

Она объяснила свой план Скатаху:

– Быть может, он сумеет выжить, если у него будет моя лошадь. Но не уходи без меня. Не поднимайся на утес, пока я не вернусь. Я хочу пойти с тобой в Бавдуин. Я хочу быть там, когда ты найдешь других.

– Тогда торопись, – ответил он. – Я буду ждать тебя два дня. Остальные ищут меня. Мы должны начать сражаться вместе. Я не могу дать им умереть.

– Жди меня, – требовательно сказала она. – И берегись шамана даурогов. Он молод и очень опасен.

– Я могу присмотреть за собой, – мрачно сказал Скатах и кивнул на подергивающееся тело предводителя скарагов, все еще насаженное на копье.

Таллис забралась на Озерную Пловчиху и, подгоняя лошадь, поскакала через ночь на юг, в зону сменяющих друг друга времен года.

Она нашла Уинн-Джонса. Он сидел на скальном выступе, истощенный, несчастный, умирающий от голода. Она поймала птицу, ощипала ее и приготовила на костре, нарезала мясо ломтиками и дала ему. Из костей она сварила бульон, используя корни, выросшие летом, и через какое-то время он почти восстановил силы. Но наотрез отказался возвращаться на север.

– Не вижу смысла продолжать искать место смерти сына. Я знаю, что его ждет. И не хочу это видеть. Спасибо тебе, ты спасла меня от неминуемой смерти. Но я лучше попробую найти дневник и сразиться с Тигом, чем умру от холода или стану добычей волков там, где ничто не напомнит мне о том сплошном удовольствии, которое я испытывал всю свою жизнь. Эти записи слишком дороги мне.

– Тиг намеревался сжечь их, – сказала Таллис. – Как он сжег твои райятуки.

– Да. Он может сжечь несколько листов пергамента. Но я прожил в лесах много лет и написал намного больше того, что осталось в хижине шамана. Несколько страниц, скорее всего, потеряны, но основное спрятано. Только Мортен знает, где… моя дорогая Мортен…

Он печально посмотрел на Таллис:

– Если ты найдешь ее, пошли ко мне.

– Попробую. И притащу с собой Скатаха.

– Как? Ты не сможешь. Ты уже видела его смерть.

Таллис улыбнулась:

– Дикая всадница, прискакавшая, чтобы стащить его с погребального костра. Похоже, она его любит. И он еще не умер. Но ты сам сказал мне в хижине, что после смерти он родится воином. Нужно только узнать его…

Рука Уинн-Джонса легла на ее запястье.

– Желаю тебе удачи. И надеюсь, ты найдешь Гарри.

– Конечно, найду. Я уже нашла его револьвер. Он был там, в замке. Это дорога в Лавондисс. Там есть пещера. Мне осталось только открыть через нее портал.

Уинн-Джонс слабо улыбнулся, его изувеченное лицо потеплело. В здоровом глазу появился знакомый взгляд.

– Что? – спросила она.

– Запомни, если сможешь… – начал он. – Когда пойдешь за ним через первый лес, не переставай спрашивать себя: почему он не сумел вернуться? Что держит его в ловушке? Не сделай ту же самую ошибку. Не иди слишком быстро. Внимательно следи за знаками зимы, леса, птиц. Где-то в сумятице образов и рассказов, которые ты носишь в себе, спрятана причина, по которой Гарри не сумел вернуться. – Он откинулся назад. – Хотел бы я помочь тебе чем-нибудь еще. Увы, нечем. Но я уверен, что ошибку можно найти в твоих историях. Ты должна войти в Лавондисс как наивный ребенок, а не как опытная женщина. Смотри и слушай как дитя. Тогда ты увидишь ошибку и избежишь ее…

– Спасибо за совет, – сказала Таллис. – И вот ответный подарок – моя лошадь.

– Но у меня есть лошадь.

– Моя умеет переплывать озера.

– А. Это действительно может помочь.

– Она твоя. Обращайся с ней нежно.

– А ты присматривай за моими сыном и дочкой. И не очень расстраивайся.

– Если я смогу направить события в нужное русло, я спасу и Гарри, и Скатаха. Обоих. Я пойду до конца.

– Мне нравится твоя решимость, – сказал Уинн-Джонс, нежно сжимая ей руку. – Раньше я был пессимистом. И считал, что тебе суждена неудача. Но теперь уже не уверен. Этот мир разрушается, но ты заново творишь его, очень быстро. Ты создаешь истории. Вызываешь изменения. В твоих зимних песнях и странных мелодиях есть магия, благодаря которой у твоей истории может быть счастливый конец.

Таллис поцеловала его холодные тонкие губы и ласково провела рукой по ужасным следам дикой атаки Тига.

– Счастливого пути, старый человек.

– Не беспокойся за меня. И ты – не забудь. Пускай ребенок всегда едет рядом с тобой.

– Не забуду.

В глубине души Таллис понимала, что Скатах не дождется ее, но все-таки была потрясена, обнаружив, что он обманул ее. Костер догорел больше дня назад. Она со злостью пнула пепел и завыла, от тоски и разочарования.

– Ты должен был дождаться меня! Я могла бы спасти тебя!

Глазами Скогена она увидела только тени давно прошедшего лета. Через Морндун – корчащихся духов и призраков, уплывавших в деревья, когда они понимали, что на них глядят. Мертвые были повсюду, они истекали кровью в холодной воде, ожидая начала своего путешествия.

И ни малейшего следа человека, которого любила.

Хотя он и поохотился в лесу, для нее. На ветках висели куски маленьких животных, аккуратно упакованные в кожаные мешочки. Она со злостью схватила еду и швырнула на берег реки, но, подумав, подобрала драгоценное мясо и привязала к тощему жеребцу.

Конь – беспокойный, замерзший и голодный – в ответ на ее прикосновение топнул копытом и коротко заржал. Таллис дала ему горсточку овса, которую везла с собой. Жеребец быстро таял, как все лошади в этом жестоком мире. Долго он не протянет.

Таллис разрешила своему взгляду подняться по крутой тропе и побродить среди остроконечных скал, горящих костров и выпирающих кирпичных стен крепости. Туда убежала Падуба и, наверно, все еще прячется в холодных, насквозь продуваемых комнатах. Из каменного черепа замка Таллис звал призрак Гарри. Образы зимы и летнего леса мучили ее… взывали к ней. Дорога в Лавондисс там, за коротким подъемом; нужно только подчиниться неизбежности путешествия и бросить Скатаха.

Но она не могла. Она видела, как, крича от горя, из темного леса вылетает женщина; как развеваются ее вымазанные глиной волосы; как она скачет вокруг погребального костра. И потом – за эти годы мимолетное воспоминание стало ярким и отчетливым – потом она потянулась к юноше.

Что она собиралась сделать? Спасти Скатаха из огня?

Женщина, которая любила его… последовала за ним… длинные волосы и лицо, выбеленное глиной. Тогда Таллис еще не сделала Морндун – маска разрешила бы ей увидеть женщину в земле, – но, интуитивно, знала, что видела собственное будущее. И всю жизнь стремилась в тот день. Если бы тогда с ней была Морндун, она бы увидела больше, смогла бы понять разницу между присутствием Гарри в ее детской жизни и ее собственной…

Пускай ребенок всегда едет рядом с тобой. Смотри и слушай как дитя.

Она поискала в седельной сумке и вытащила маленький узелок, в котором лежала белая глина, взятая из дома Уинн-Джонса; Таллис использовала ее для Лунного Сна. Глина немного затвердела, поэтому Таллис смочила ее ледяной водой и только потом стала разминать, пока из нее не выделилась белая жидкость; ею она вымазала лицо и волосы.

Немного, пока. Позже она добавит еще глины. Такая раскраска – ритуал любви и одновременно смерти. Она забралась в седло беспокойного жеребца и поехала вверх по течению реки, от крепости.

III

Вскоре вокруг нее сомкнулся лес, местами такой темный и плотный, что даже в полдень она чувствовала себя в мире полуночи. Характер и природа леса менялись с каждым фарлонгом[58], с каждым следом бойни, происходящей в нем. В дубовых рощах она проезжала поляны, на которых люди в капюшонах монотонно пели над вырезанными деревянными головами или ходили вокруг груд оружия павших воинов. Искромсанные кожаные щиты, украшенные позолоченными эмблемами вепрей и оленей, сломанные мечи, длинные цветные плащи и маленькие плетеные повозки, сломанные или сожженные; на каждой скорчилась обнаженная фигура мертвого возничего. С веток свисали головы, сверкавшие как намасленные. Жрецы пели, кажется, призывая крылья, хотя, огибая кельтские святилища, Таллис не видела ничего; только слышала грубые довольные восклицания вороньих божеств.

Спрятавшись в чаще из боярышника и остролиста и зажимая руками морду коня, она с изумлением смотрела на шеренги потрепанного легиона, шедшие мимо. Полное молчание, только глухо звенело оружие. Римляне, решила она, хотя и не узнала их оружие и не могла отличить форму одного легиона от другого. Тупые железные шлемы, длинные красные плащи; некоторые несли огромные овальные щиты с нарисованными на них орлами и выпуклыми умбонами[59]. Посреди пехоты ехали всадники, колесницы грохотали по лесной дороге, стукались о деревья и переваливали через упавшие стволы. «Что за ум сотворил этих мифаго?» – с удивлением спросила она саму себя.

Она поехала дальше по постоянно меняющемуся лесу и увидела следы их поражения.

Деревья стали почти черными; прямые стволы сосен и пихт – некоторые совершенно гигантских размеров – сгрудились вокруг, почти полностью закрыли свет и погрузили мир в тишину: землю устилал толстый ковер из упавших иголок, поглощавший любой звук, черные деревья впитывали даже храп лошади. Таллис перепугалась. Иногда она видела огни, но, подъезжая ближе, находила людей, привязанных к горящим столбам. Мимо нее проносились лошади, так быстро, что она едва успевала заметить всадников, высоких мужчин с желтыми длинными волосами, в шлемах, украшенных полумесяцами, шипами или изогнутыми вниз рогами. Они перекрикивались гортанными голосами.

Она выехала на большую поляну и замерла, потрясенная ужасным зрелищем. Посредине были навалены головы, целый холм из голов. Вокруг, как солнечная корона, лежали отрубленные руки и ноги. Туловища были наколоты на ветви сосен, целый круг посеревших тел, издевательски украшенных изодранными плащами и килтами. Щиты, прислоненные к соснам; сломанные копья, лежавшие рядом с ними; тусклые железные шлемы потерпевшего поражение легиона, прибитые к коре.

На гниющих мертвецов глядели четыре тонких деревянных бога, сделанных из переплетенных березовых веток; каждый толщиной в руку, но вдвое выше Таллис, с волосами, сплетенными из волос римлян. На каждого из них был насажен череп, к телу прибито много пар рук, посредине – съежившиеся печальные остатки отрезанного мужского члена. Черты лиц березовых богов были нарисованы кровью, сейчас почерневшей.

Тела терзали огромные стервятники. Таллис подошла к святилищу, и они в панике взлетели, но тут же, возмущенно крича, уселись снова: они настолько раздулись, что не могли улететь далеко.

Таллис быстро проехала через поляну, и вскоре лес опять изменился. Ей пришлось продираться через заросли падуба и зимний кустарник, осыпавший ее мертвыми листьями. Высокие мшистые дубы вывели ее на опушку, и немного погодя она почувствовала дым костров: перед ней простиралось открытое поле. Однако ни топота лошадей, ни звона клинков – звуков, которые у нее ассоциировались со стычкой или битвой; только странная тишина, далекий знакомый вой ветра и крик подлетающей стаи птиц…

Она подвела лошадь к самому краю лесной страны и, укрывшись в кустах, всмотрелась в слегка приподнятую местность перед собой. О да, она знала ее, помнила каждую деталь. И знала, где стоит, потому что уже видела этот лес с того изогнутого древнего дуба. Отсюда дерево казалось смутным силуэтом, на одной из веток которого мерцал огонек; пламя то взвивалось к самой верхушке, то опадало и исчезало, чтобы появиться опять… как если бы огонь приходил и уходил… огонь не из этого времени; он проводил на дереве краткие мгновения, потом вспыхивал в другом мире и вновь возвращался на заснеженные ветки.

И под деревом не было никого. Приближалась буря, и поле, через которое тек маленький ручеек, потемнело. Темное поле, усеянное трупами… Битва, которую она видела ребенком, кончилась. Она узнала зловоние мертвых тел. Сломанные копья, разбитые вдребезги колеса от повозок и тела мертвых, которые так волновали ее, когда она пыталась защитить Скатаха от скальдических воронов.

Стая стервятников летела где-то далеко за ней, высоко над лесом. Возможно, как раз сейчас они начинали кружить, вытягиваясь в длинную зловещую линию, которая спиралью спустится в ущелье…

И будет отброшена назад магией огня, мерцавшего через время, магией духа дерева – ее самой, глядевшей на всадницу с вымазанными глиной волосами.

Погребальный костер должен гореть справа. Она опоздала, не сумела спасти его. Ее охватили тоска и печаль, внутрь проник смертельный холод. Она знала, что должна выехать из леса, вопя от горя… но чувствовала только ужасную холодную неизбежность. Где страсть, которую она видела ребенком? Где печаль? Где решимость почтить смерть возлюбленного, горящего на погребальном костре в Земле Призрака Птицы?

Только лед. Только знание. Только неизбежность…

И тут, справа от нее, раздался отчаянный женский крик. Таллис на мгновенье опешила, в голове пронеслась ужасная мысль. Потом послышался удар плетки, захрипела загнанная лошадь, копыта яростно застучали по пропитанной кровью земле. Таллис выбежала из кустов, ведя жеребца в поводу.

Черный дым от погребального костра Скатаха поднимался в сгустившиеся сумерки. Пламя лизало дерево и труп. Казалось, что пламя сгибает руки мертвого воина, двигает их, поглощает их. Фигура в черном только что исчезла в лесу. Таллис подумала, что слышит стук колес тележки…

Из леса вылетела всадница, перемахнула через узкий ручей, подскакала к погребальному костру и объехала вокруг него; за ее спиной вился черный плащ. Сверкающее тело, руки в красных царапинах, черно-белые полосы на лице. И она кричала, печально и гневно, как птицы на рассвете, изгнанные из запретного поля битвы, Земли Призрака Птицы…

Мортен схватила труп за ногу и стащила тело Скатаха с погребального холма. Спрыгнув с лошади, она потушила горящее тело своим черным плащом. Она выкрикнула его имя. Она стала баюкать его. Она поцеловала его в губы, смахнула сожженную плоть и ударила по лицу, пытаясь разбудить его… но брат из леса был мертв, и она, прижавшись к его телу, тихо зарыдала; темная птица над мертвым птенцом.

Девочка превратилась в женщину, стала взрослой. Таллис поняла это, несмотря на глиняную маску. Несколько минут она стояла в безмолвном потрясении; она была уверена, что всадница – она сама, но теперь… Поняв, что любовница, которую она видела ребенком, – Мортен, Таллис разозлилась и растерялась, но не заревновала. Ведь не могла же она пересечь поле и попытаться отобрать у дочери Уинн-Джонса труп человека, которого они обе, по-своему, любили.

Внезапно Мортен почувствовала, что на нее смотрят. Она медленно повернулась и посмотрела на Таллис, в ее глазах вспыхнула ярость, а рот зло искривился. Она казалась ведьмой, старой каргой, вся ее юная красота исчезла под маской ненависти. Положив руку на рукоятку грубого меча, она откинула плащ, обнажив прекрасное тело, вздернула голову и прокричала небесам имя Таллис, потом Скатаха, потом свое; а потом опять, молча и яростно, посмотрела на Таллис, нерешительно мешкавшую в темноте на краю леса.

Оскорбление заставило Таллис действовать, хотя она знала, что впоследствии пожалеет об этом. Шагнув на открытое место, она вытащила кинжал и закричала:

– Уходи ты. Он мой. Я возьму тело твоего брата в подходящее место и достойно похороню.

– Он мой! – проревела Мортен пронзительным голосом, похожим на крик дикого зверя. – Он мой брат из леса. Ради него я постарела. Много лет я искала его. И теперь, когда я нашла его, ты наложила на него свою магию. Ты и только ты виновата во всем…

– Не глупи. С тех пор, как ты уехала, я была с ним. Он уехал от меня день назад. Я ничего не сделала. Я его не бросала…

Мортен подбежала к своей лошади, прыгнула на ее голую спину и яростно повернула кобылу, нацелившись на Таллис. Потом ударила ее пятками и поскакала вперед. Таллис стояла как вкопанная, не в силах пошевелиться, и меч Мортен ударил ее в челюсть, по линии старого шрама. Таллис упала, чувствуя не боль, но онемение и какую-то нереальность всего происходящего. Мортен ударила ее плоской стороной меча.

Она встала и опять посмотрела на дочь Уинн-Джонса. Как же она выросла! Стала почти такой же высокой, как сама Таллис. И глаза, такие же прекрасные, как раньше, даже в гневе, даже сквозь боевую раскраску. Волосы на голове стояли, как шипы, белые и заскорузлые от глины. Опять отбросив назад плащ, она обнажила грудь, и ее тело задрожало от зимнего холода. Совершенно взрослая женщина, а мускулам на руках и ногах могли бы позавидовать мужчины. Таллис, сгорбившись в своих мехах, с ужасом смотрела на голую амазонку, идущую к ней. Два страшных удара, нанесенных быстро и яростно, и она почувствовала рану на левой руке; потом подломилась левая нога, и Таллис, окровавленная, упала на землю, приготовившись к смерти.

Еще три удара по левой стороне тела, разрезавших завязки на плаще, и Таллис, лежа между жизнью и смертью, почувствовала, как ее раздевают… голова шла кругом… потеря, страх, нужда. Ледяной ветер укусил ее обнаженное тело. Мортен надела на себя меховую одежду и штаны из волчьей кожи, предварительно смахнув с них кровь.

– Он мертв, – издевательски сказала она. – Земля знает, как мне жаль. Но и ты умрешь, а вот тебя мне не жаль, совсем. А теперь я вернусь к отцу. И при помощи его первого леса опять найду брата. Скатах выйдет из леса… Я не допущу, чтобы моя жизнь пропала. Но для тебя: холод. Только холод.

Убрав меч в ножны, Мортен оттянула голову Таллис назад, впилась в ее губы жадным поцелуем и опять швырнула ее на землю.

Она взяла меня слишком легко. Она бы убила меня, если б захотела…

Таллис посмотрела на тело Скатаха, обожженное, покрытое волдырями. Едва не теряя сознание, она стянула с него дымящийся плащ, тот самый короткий красный плащ, который он забрал у налетчика. Полуоткрытые глаза Скатаха глядели в небо. Губы, распухшие от жара костра, выглядели отвратительно; по челюсти и прекрасной шее бежал след свежего ожога. Она стянула с него клетчатые штаны и кожаную куртку и, надев их на себя, начала согреваться. Ее жеребец подошел поближе и смотрел на нее. Таллис подползла к погребальному костру, впитывая его тепло, и уснула. И очень быстро проснулась. Найдя еще светящиеся угли, она приложила их к ранам, чтобы остановить кровь, и заставила себя встать.

Мортен исчезла. Стащив с костра тело брата-любовника, она бросила его и вернулась на юг. «Наверно, к отцу», – решила Таллис.

Она исчезла из жизни Таллис навсегда, перерезав последнюю ниточку, связывавшую ее с Уинн-Джонсом. Впервые за восемь лет Таллис осталась один на один с этим непостижимым миром.

Мысль расстроила ее и бросила на колени рядом с изуродованным телом Скатаха.

Нашел ли ты своих друзей? Дженвала? Они все там? Если я обыщу поле, найду ли я их?

Сейчас она пожалела, что стянула одежду с трупа.

Она поглядела на завядшее тело. Все раны закрылись, все краски исчезли, кроме кровавой, из рук и ног ушла сила, из лица – жизнь. Она оскорбила гордого воина. Умирая, он звал ее, и она бросила ему кусок своей ночной рубашки, который он схватил, поцеловал и держал как величайшую драгоценность. А сейчас она раздела труп и даже не вспомнила о том клочке белой материи…

Таллис разжала кулак правой руки и нашла обгоревший по краю кусок ночнушки. Лен. Грубо сделанный. Ничего не стоящий. Какой драгоценностью он был!

Она так и не рассказала ему в деталях то, что видела восемь лет назад, в тот летний день. Она спросила себя, действительно ли он держал этот осколок надежды, уже все понимая?

Она подъехала к дереву. Скатах лежал на холке коня, его руки болтались; она не могла устроить его изувеченное тело более достойно.

Таллис посмотрела вверх.

Голые ветки под выцветшим небом. И тем не менее, когда она глядела с дерева на тело Скатаха, она видела листья, летние листья. Сейчас огонь погас, не осталось никаких признаков жизни; не было даже призрака, который когда-то кричал на местных жителей, вышедших из крепости, чтобы ограбить трупы и воздать честь павшим воинам: на четырех женщин в черном и мужчину в сером, с седой бородой, который знал мифологию камня. И камень лежал здесь, исцарапанный его ножом, холодный, отмечая место освобождения.

Они увезли тело на тележке. Но и построили погребальный костер, чтобы почтить Скатаха; значит, они знали его.

Таллис посмотрела вверх. И полезла на дерево, мучительно переползая с ветки на ветку.

Иди в Лавондисс как ребенок…

Да, дерево не то, каким она его помнит. Действительно ли она залезала на него? И на какой ветке она лежала, глядя на умирающего Скатаха? Да, в этом мире дерево другое, найти положение можно только примерно.

Она с трудом нашла место, с которого открывался знакомый вид, и какое-то время лежала, замерзающая и раненая, глядя на труп Скатаха, перекинутый через черного коня.

Никакой романтики, только тошнотворные остатки сражения, ограбленные мертвые, ждущие стервятников.

Приближалась ночь.

Скатах лежал там… она была здесь… и смотрела туда…

Быть может, изогнувшись, она увидит свой собственный мир, луг… как же он называется? И ручей… у него тоже когда-то было имя, но она никак не могла его вспомнить. И широкое поле. Поле Ветра? И дом, ее дом…

Возможно, надо использовать маски. Возможно, одна из них позволит ей увидеть более ясно: призрак в земле, или ребенка, которым она была, или старую собаку, или грачей на деревьях, или женщину…

Она изогнулась, рана на ноге сильно болела и кровила, но она предпочла не замечать боль. И посмотрела на мир зимы через ветки старого дерева. Где-то под ней, всего в нескольких минутах, но в совершенно другом мире, она бежала домой, вслед за Саймоном.

«Что ты видишь? Таллис, скажи! Что ты видишь?»

Где-то совсем близко – да! в нескольких минутах! – она опять ребенок, и Кости лениво копошится в теплице, а отец сердится на нее из-за кукол…

И там лето, позднее лето. Мистер Уильямс идет по деревне, слушает странные песни, ищет магию, скрытую в новой песне. Скоро начнется фестиваль. Танцоры затанцуют моррис, манекен задрожит и родит зеленую девочку. Рог и петля будут использованы в притворной казни танцора, дикая джига бросит всех на лужайку; смех, крики, темная летняя ночь…

Но вокруг только зима. И поле мифической битвы: Бавдуин, Бэдон[60] или Тевтобургский лес[61], любое из этих имен означает конец эпохи, конец надежде… Дерево стояло посреди поля, отмечало это место, центр, куда всегда приходит герой среди героев…

Она видела Скатаха.

Она могла увидеть… кого? Любого из тысяч принцев, которые выползли из огня, чтобы пролить свою кровь и начать легенду…

Если я спрыгну с дерева, я окажусь дома. И смогу начать все сначала. Если я спрыгну…

Искушение оказалось слишком велико. Она прыгнула и упала, конь встал на дыбы; плохо закрепленное тело Скатаха соскользнуло с его холки и неуклюже свалилось на землю, нескладная масса костей и плоти, голова свернута набок, тусклые глаза. Ей не удалось попасть в другой мир.

Таллис втащила тело на лошадь и сама взобралась в седло. У нее не осталось ничего, совсем ничего, не считая Гарри. Она не верила, что может вернуть Скатаха к жизни, но по меньшей мере он будет с ней, когда она отправится из крепости в первый лес, когда она будет искать то, что держит Гарри в Старом Запретном Месте.

Через черные леса и святилища она вернулась к теснине, спустилась вниз по течению, потом поднялась к разрушенным воротам и оттуда на утес, на котором стоял замок. Маски она оставила в пещере, рядом с платками и горящими кострами.

Потом отпустила коня на волю – возможно, бессердечный поступок, учитывая жестокий холод – и протащила тело возлюбленного по пустым коридорам в ту самую комнату, где находился пистолет Гарри, в место его ухода.

Прислонив тело к краю широкого окна, она устроила в центре комнаты что-то вроде гнезда из мехов, тряпок и остатков флагов. Раны все еще жгли, сил не было, и она осталась сидеть, глядя на трещину в обрыве поверх костистого лица мужчины, которого когда-то любила.

Таллис ждала, когда Гарри позовет ее, и вскоре уснула.

Ее разбудил странный свет. В комнате резко потеплело. Встав, она пошла по коридорам, из каменных стен сочилась вода. Коснувшись камня, она обнаружила, что он липкий. Ее пальцы побежали по узорам, следуя завиткам и кольцам…

Свет изменился. Иногда, когда она проходила через пустые залы, он был желтым, а иногда – зеленым, с примесью оранжевого. И все время теплело. Тяжелый всепроникающий запах начал наполнять руины, стало трудно дышать. Стены крепости как будто смыкались вокруг нее.

Вернувшись наверх, она обнаружила, что стена почти полностью втянула в себя заржавевший револьвер. Каменные усики обвили металл и рукоятку, прекрасные завитки напоминали корни растений. Она коснулась их, и они задрожали. На пальцах осталась липкая жидкость. Она попробовала ее – древесный сок!

И только тогда она поняла природу камня, из которого был выстроен замок. Вернувшись в свое гнездо, она огляделась и увидела все так ясно, что даже засмеялась.

Окаменевшее дерево!

Блоки были вырезаны из окаменевших стволов огромных деревьев. Ближайшая стена представляла собой большой камень, пересеченный сотнями линий и колец, выдававших невероятную древность умершего лесного гиганта.

Сок сочился на пол, образовывал лужи, медленно стекал под уклон. Стало тепло и уютно. Зеленый свет струился из самих стен, хотя снаружи стояла суровая зимняя ночь.

Она закрыла глаза, буквально на мгновение. Но когда вновь открыла их, тело Скатаха сгнило до костей. На стенах выросли ветки, они бежали по камню, как вены.

Таллис опять закрыла глаза. Внутри нее двигались образы. Сменялись сезоны. Прилетели птицы, свили гнезда и улетели на юг. Ушли стада, пошел снег. Она открыла глаза. На том месте, где лежал Скатах, вырос падуб. С его ветвей свешивались раздавленные куски человеческих костей, сверкавшие в зеленом свете. Падуб дрожал. Комната вокруг Таллис двигалась, усики дерева бежали по полу и потолку, вверх по стенам, высовывались в окно. Она оказалась в деревянной клетке. Усики мягко погладили ее по щеке, потом коснулись руки. Пальчики пробежали по волосам, погладили горло, осторожно попробовали рот. Таллис закрыла глаза и подняла руки, и странные пальцы, шишковатые, но не грубые, мягко схватили ее.

Ее подняли в воздух. Сильные руки держали ее за талию, сильные пальцы обвились вокруг ног. Она висела неподвижно, широкие лица листьев защищали ее, накрывали, как кожей. У губ трепетали ягоды, она лизнула их и проглотила. Замок вокруг нее стремительно менялся: камни превращались в дерево, комнаты – в поляны, крепость – в лес. Тело зажало, как между большими деревьями. Ей стало больно, и она закричала, испуганные птицы взлетели к пологу леса.

Ее подняло, скрутило, перевернуло и поглотило. Неестественный зеленый свет осветил дуб и вяз, скользнувшие ей навстречу; они росли с фантастической скоростью, их ветви тянулись друг к другу и переплетались. Граб двигался мягко, как змея, лианы изгибались, плющ полз по мшистой коре, тянулся к ней, щекотал мягкими пушистыми прикосновениями.

Потом прикосновения стали сильнее и грубее; ветви раздвинули ее ноги, грубая кора царапала тело, билась о нее, все тяжелее, все болезненнее. Таллис корчилась от боли, но ничего не могла поделать: возродившийся лес крепко держал ее, и она почувствовала, как отростки вошли в нее одним бесконечным движением, наполнили ее, разбухли, стали терзать изнутри – пальцы боли, осколки смертной муки; извивавшиеся змеи протянулись по всему телу, до кончиков пальцев, поднялись по спине, завились вокруг ребер, поднялись еще выше, наполнили живот, легкие, горло…

Таллис старалась держать глаза открытыми, чтобы видеть свет; давление изнутри раздувало ее, и она беспомощно чувствовала, как горло разбухает. Голова кружилась, живот бурлил. В горле что-то двигалось. Оно медленно и мучительно ползло ко рту, дюйм за дюймом. Она попыталась срыгнуть, ничего не получилось; сжалась и опять отчаянно попробовала выплюнуть душившее ее нечто.

Внезапно оно вышло само. Таллис открыла рот до предела, закричала, и изо рта проросла огромная ветка, похожая на плотную коричневую змею. Змея разделилась на две, каждая половина свернулась вокруг ее головы; лопнули почки, из них появились листья, крепко обнявшие череп. Ветка стала толще, и губы Таллис разошлись, челюсть треснула. Потом все стихло.

Что-то трепетало внутри нее, в самом сердце. То замирало, то дрожало опять. Лес, освещенный загадочным зеленым светом, молчал. Она находилась в его сердце. Она видела, как над ней шествуют солнце и сезоны. Иногда лес окутывал влажный туман, иногда дул ветер, раскачивая ветви и стволы; потом все замирало. Иногда свет исчезал, листья опадали и шел замечательный снег, исчезавший под ней. Потом зелень возвращалась.

Движение внутри стало беспокойным, почти требовательным. Иногда оно подкатывалось к горлу, в остальное время не выходило из желудка. При этом Таллис равнодушно осознавала, что у нее не осталось этих органов. Кости черепа сгнили, плоть исчезла, в дереве осталось только впечатление от ее лица. По венам тек сок. Под кожей ползали насекомые и рыли в ней ходы. Над лесом кружили перелетные птицы. Они садились на нее, клевали насекомых и улетали; их клювы больно жалили ее кору.

Одно дерево стало падать. Таллис с печалью смотрела на его медленное угасание. Его ветки упали на руки соседей. Сезоны сменяли друг друга, и оно наклонялось все ниже. Ствол зарос толстым мхом, обвис и треснул. Сильный ветер пронесся по первобытному ландшафту, и дерево умерло. Распустились яркие цветы, их смочил снег, из земли появились новые побеги, безмятежно устремившиеся вверх; они сражались между собой, как звери, и сплетались усиками; наконец один победил всех, уничтожил соседей и превратился в огромный черный дуб. Кончики его листьев касались ее, и она впитывала его энергию.

Она постарела. Кора потрескалась, ветки опали. По ногам побежали линии болезненного гниения. Движение внутри наполнило ее полностью, в животе бесконечно трепетали крылья и требовательно били клювы.

И однажды живот лопнул. Ствол дуба открылся, не выдержав напора сил земли. Ее обожгла невыносимая боль, и она закричала страшным голосом леса. Треснула кора, жесткое дерево под ней раздалось в стороны, как лопнувший нарыв, и из него хлынули наружу черные птицы, тысячи стервятников, с блестящими глазами и клювами. Внезапные роды лишили ее сил, и она равнодушно смотрела, как они взлетают, мечутся и прорываются через полог леса вверх, к яркому свету. Она чувствовала себя опустошенной, но выполнившей свой долг.

По лесу бродили огромные звери, некоторые походили на вепрей, другие на медведей; они становились на задние ноги, толстые, как дубы, и жевали ягоды и листья с верхушек деревьев. Плотные шкуры, черный, коричневый или белый мех, зараженный паразитами; ничего похожего Таллис не видела. Лица покрывали странные выросты, сверху росли рога, зубы во рту торчали во все стороны. Но по лесу бродили и другие звери, поменьше и побыстрее. По веткам прыгали банды обезьян, их острые глаза глядели на нее, маленькие руки щипали кору ее лица. О ее ноги терлись олени. Однажды бежавший мимо большой лось запутался в ветвях дерева. В панике он обломал об нее рога, кусок за куском. Еще долго она с печалью вспоминала его отчаянный крик. Его тело лежало у ее ног, медленно погружаясь в мох и грязь.

Похолодало. Зеленый свет сменился серым. Завесы падуба и плюща защищали ее от приближающейся зимы, но лес стал черным и мрачным. Под ней крались волки, сражались друг с другом и пожирали мертвых. Ее обдувал беспокойный ветер, лед намерзал на ветках, проникал в раны ее тела, расширял их; ствол начал трескаться.

Она почувствовала, как из тела уходит сила. Она начала наклоняться и внезапно сломалась, упала на руки соседа и осталась лежать, постепенно погружаясь в его ветви. И провела так почти вечность. Но вот налетел жестокий ветер, весь лес содрогнулся; она выскользнула из объятий любовника-гиганта и тяжело упала на землю. Он осыпал ее листьями. Много лет они падали на нее, а потом ее полностью закрыл снег. Маленькие зверушки прятались в ней, прорывая ходы в ее гниющих недрах.

Внезапное движение. Мимо прошла серая тень, вернулась, посмотрела вниз. Таллис почувствовала человеческий пот. И увидела шкуру лося и волчий мех.

Со сморщенного от холода лица на нее ласково поглядели блестящие глаза. Руки мальчика пробежали по ее лицу. Он покачал головой, коснулся ее глаз, рта, носа, и Таллис поняла, что он видит намеки на лицо внутри дерева.

Он улыбнулся; ледяной ветер ужалил сломанные зубы, и мальчик прикрыл рот ладошкой; на глазах выступили слезы боли.

Вынув из-за пояса каменный топор, он осторожно ударил ее по шее. Он дрожал от холода и голода. Мороз сковал волосы и мех его капюшона, но мальчик рубил и рубил дерево, и вскоре его кожа засветилась, на лице блеснул теплый пот. От него шло тепло, и Таллис это понравилось. Он рубил и обтесывал, и вскоре она почувствовала, что отделилась от гнилого дерева. Он легко поставил ее вертикально, хотя она была выше его. Он погладил ее тело, посмотрел на лицо, срезал топором остатки веток и счистил кору вместе с выступающими шрамами старых ран.

Положив ее на плечо, он вышел из замерзшего леса в снежное поле за ним.

Он пришел из несчастного места.

Он положил Таллис в палатку, растянутую между деревьями. Внутри горел скромный костер.

Там были и другие серые тени. Они тихо переговаривались, пили жидкий суп и дрожали. Яростный буран загнал их внутрь. Со своего места Таллис видела их черепа и кости, лица смерти, слишком близко подошедшие к поверхности. Самый высокий из серых, мужчина, вернулся с замерзшими корнями. Ни охоты, ни надежды. Зима застала их врасплох.

В палатку ворвался ветер и набросился на огонь, подняв в воздух пепел. Они бросились закрывать полог. Деревья качались. Иногда издали доносился рев умирающего оленя и рычание волков. Тогда самый высокий выскакивал из палатки с ножами и копьями, но через какое-то время возвращался, сгорбленный и плачущий.

Его череп был готов появиться на свет. Торчали оскаленные зубы. Он был настолько близок к смерти, что даже глаза казались пещерами в потусторонний мир.

К Таллис подошел мальчик и начал обрабатывать ее ножом. Она почувствовала, как пошире открылись глаза и губы, ноздри вдохнули запах страха и смерти, шедший от этих несчастных.

Теперь она ясно увидела, что это семья. Отец и мать. Ножом орудовал самый младший. Было еще двое детей, постарше, оба мальчики. Один – с диким взглядом в глазах, второй – с мечтательным. Он развлекал мать, рассказывая ей маленькие истории. Заставлял ее смеяться. Отец, с черной бороды которого свисали сосульки, внимательно смотрел за работой младшего сына. Таллис слышала, как у него урчит в животе.

Мальчик закончил, поставил Таллис вертикально, и пять лиц уставились на нее; кто-то с улыбкой, а кто-то равнодушно, потому что был почти мертв. Мальчик вынес ее наружу и воткнул в землю, повернув лицом к палатке и маленькой кучке деревьев – грубому ненадежному укрытию. Земля спала, накрытая сверкающим белым одеялом; над ней – абсолютно серое небо. Вокруг виднелись только заметенные снегом холмы и черные стволы деревьев. Ни одного животного. В этой запретной стране ничего не двигалось и не росло. Семья была обречена.

Под Таллис лежало тело женщины, ее лицо было сведено гримасой боли. Таллис воткнули в труп, и она почувствовала, как кости зашевелились. В ней поднялся сок, вены дерева наполнило человеческое тепло. Глухие бессмысленные слова людей стали яснее. Члены семьи поцеловали деревянный образ бабушки. Женщина заплакала и втерла свои слезы в глаза Таллис; мужчина усмехнулся. Младший сын гордо поглядел на них и прикоснулся к дереву. Он не поминал мертвую женщину, но, как творец, проверял свою работу. Мечтатель ей улыбнулся. Жестокие Глаза холодно посмотрел на нее, кивнул и уставился на дремучий лес за ее спиной. Потом понюхал воздух. Он вел себя как будущий охотник.

Налетела метель и загнала их в хрупкое убежище.

Таллис с почтением глядела на зиму. Такого она еще не видела. Снег шел несколько дней подряд. Деревья трескались от мороза и падали. Семья постоянно старалась сохранить свою хлипкую палатку, а снег бился в нее, угрожал разрушить, но постепенно стал твердым и плотным и сам начал защищать ее.

Метель кончилась. Сероватый свет на севере говорил о льде. Ничего не двигалось.

Младший сын подошел к покосившемуся тотему, к Таллис, и выпрямил ее.

– Бабушка Ясень, пошли нам еду. Ну пожалуйста. Где ты? В теплых лесах юга? Я сделал тебя из дуба. Я использовал костяной нож, который ты дала мне. Ты сказала мне, что в нем живет особый дух. В озере утонул олень, и из его костей сделали нож. Он прорезал твой дуб. Буря убивает дубы, но ты – ты в тепле, там, где растут зеленые листья. Бабушка Ясень, не пошлешь ли нам еды из этого теплого места?

К Таллис подошла женщина и обняла ее замерзшую кору. Через кожу женщины скалилась смерть. Она теребила пальцами ожерелье из оленьих рогов. И тряхнула костями, пытаясь вызвать из дерева дух старухи.

– Мама… мама… Я потеряла ребенка. Это была бы девочка. Она вышла из меня без крови. У меня больше не идет кровь. Скажи мне, что делать. Остальной клан слишком далеко от нас. Большинство из них уже замерзли, умерли… Мы слишком медленно убегали от зимы, она никогда не уйдет. Мои сыновья никогда не станут отцами. Что делать?

Подошел Мечтатель и поклонился. Несмотря на мороз, он откинул капюшон, обнажив рыжеватые волосы, ресницы и заросшие льдом брови. Симпатичный, с черными глазами. От него шел запах выживания. Он видел смерть, но думал о жизни. И он тоже позвал бабушку Ясень через дубовую статую, Таллис:

– Ты – часть первого леса. Ты все видела, жила во все времена. Бабушка, ты из костей и дерева, ты должна знать, как спасти нас. Пожалуйста, пошли нам еды. Даже птицы улетели. Пошли их обратно. Пожалуйста, покажи нам дорогу в теплое место, теплый лес, покажи нам дорогу к зеленому свету, где под листьями прячутся птицы. Я спою тебе, Бабушка…

И он запел детским ломающимся голосом, немелодично, иногда сбиваясь на писк, пытаясь подражать шаману:

– Огонь горит в теплом лесу, где летает вальдшнеп. Мои кости тлеют при мысли о теплом лесе. Помоги мне попасть туда, в страну, полную птиц. Я буду всегда петь об этой зиме, и о твоем смехе, и о моем путешествии в страну теплого леса, подальше от холодного места призрака птицы.

Он вытащил каменный нож и вырезал щепку из руки Таллис, достаточно острую. Не отводя взгляда от глаз тотема, он распахнул меховую одежду и вырезал щепкой на голой груди знак, четыре линии. Из отощавшего тела потекла слабая струйка крови.

– Этим знаком я забираю себе твою душу. Клянусь знаком, что навсегда запомню тебя, бабушка. Клянусь знаком, что расскажу о жизни нашей семьи и о нашей охоте. Клянусь знаком, об этой жизни будут говорить всегда.

Он ушел. Следующим пришел Жестокие Глаза и оттолкнул ее. Завыл ледяной ветер, и на них обрушилась огромная стена снега, но мальчик докопался до гниющего трупа. Он вырвал кусок плоти из тела бабушки и отбросил его в сторону.

– Мы должны были уйти вместе с остальными. Отец ошибся, и следующая буря убьет нас. В этой земле не осталось ничего. Бабушка, ты знала, что с севера идет Великая зима, но не сказала ничего. Я обрадовался, когда ты умерла. Но сейчас я бы хотел, чтобы ты осталась жива. Тогда я мог бы убить тебя и выпить твою теплую кровь. Ты знала, что с севера идет Великая зима, но ничего не сказала отцу. Мы охотились и путешествовали, а должны были бежать на юг!

Он сильно ударил Таллис кулаком. Она накренилась еще больше.

На мгновение у мальчика проснулась совесть.

– Ты многому научила меня. Ты показала, как искать следы, где охотиться и за кем следовать. Я должен был возглавить семью во время длинного путешествия. Ты готовила меня для победы. А сейчас на нас опустилась Великая зима. Ты должна была подготовить меня лучше.

Налетела метель и загнала его обратно в палатку. Ветер мучил землю, по ней били сверкающие кулаки льда. И земля, казалось, выла от боли. Той долгой ночью мимо прошло что-то гигантское. Семья с опозданием узнала о нем, и оно успело уйти на юг. Мать голосила от злости, а Жестокие Глаза танцевал от ярости. Охоты не было, и они уснули, скорчившись под тонкими одеялами, страдая больше от холода, чем от голода.

Опять темнота. Появился хромой волк; обнюхав тотем, он выкопал из-под твердого снега тело бабушки, оторвал одну из рук и со скудной добычей заковылял в ночь, чтобы найти место, где сможет добраться до замерзшего костного мозга.

Утром из изодранной палатки вышел отец. Он с трудом шел, обняв себя руками, из груди вырывалось холодное морозное дыхание. Пройдя по глубокому снегу, он подошел к могиле, которую молчаливо охраняла Таллис. Он опустился на колени и наклонил голову:

– Делать нечего. Прости меня, Ясень. Так не поступают люди нашего клана, но делать нечего. Прости.

Он еще долго стоял неподвижно.

Вскоре на серый свет зимы вышел младший сын и молча пошел к тотему. Его глаза потухли, на костях почти не осталось мяса, он был едва жив. В руке он держал блестящий костяной нож и, казалось, немного приободрился, когда подошел ближе к своему творению.

Не обращая внимания на отца – замерзшего сгорбившегося человека с темной бородой и склоненной от стыда головой, через медвежьи и волчьи шкуры которого просачивался холод, – он подошел к Таллис:

– Я должен открыть твой рот. А ты должна заговорить. Так приснилось моему брату этой ночью. И он сказал мне, что я должен открыть тебе рот.

Он поднял нож к деревянным губам, и она почувствовала первый нежный разрез.

Внезапно за спиной мальчика из снега поднялась застывшая фигура отца. Серый свет блеснул на заостренном и отполированном куске рога. Быстрое движение, почти беззвучное, только топор глухо ударил по кости. Глаза мальчика окостенели. Рука отца отдернула капюшон. Топор ударил опять. Кровь и мозги обрызгали Таллис. Топор ударил в третий раз, и голова мальчика откатилась в сторону. Топор опускался раз за разом, человек яростно работал. Снег впитывал кровь и звук. Мужчина выбросил одежду, вытащил внутренности. Погрузил лицо в дымящуюся теплую печень и начал жадно есть, со слезами на глазах. По черной бороде потекла кровь. Губы отвисли, рот набит едой. Он быстро сглотнул, потом, как шакал, вернулся к трупу и стал есть мягкое мясо, втягивая ноздрями воздух и кровь и задыхаясь от жестокости своей трапезы.

Наевшись, он опять опустился на снег и поглядел на месиво из крови и плоти. Мгновением позже он повернулся, и его вырвало. Он плакал, выплевывая куски сына, и задыхался. Потом вытер снегом бороду и лицо и опять затих.

Ветер набросился на палатку, но из нее никто не вышел.

Через какое-то время мужчина встал. Его шатало. Он поглядел на кровавые пятна на руках, потом на труп, лежавший рядом с тотемом. Оглянувшись на палатку, он быстро собрал куски тела, завернул их в сорванные с мальчика шкуры и грубо перевязал сверток. Скудная еда, но она даст ему возможность продержаться несколько дней, если он сумеет защитить ее от волков.

Выпрямившись, он положил сверток на плечо и пошел на юг; вскоре он затерялся в тусклой ледяной пустыне.

Вернулся хромой волк. Понюхал воздух, не веря в свое счастье. Ткнулся носом в Таллис, потом повернулся; из сморщенной пасти упала крошечная вонючая капля. Лизнул окровавленный снег и, глухо рыча, стал глотать кишки и разгрызать кости. Услышав, как хлопнул полог палатки, он вздрогнул, но голод победил осторожность: он не мог заставить себя бросить недоеденную добычу. Набив утробу снегом и едой, волк повернулся и дерзко посмотрел на Жестокие Глаза и Мечтателя, разрываясь между жаждой мяса и страхом.

Жестокие Глаза ударил его копьем в плечо. Волк завыл и прыгнул, но удар отбросил его в сторону. Тогда он прыгнул на Мечтателя, полоснув лицо мальчика когтями. Мечтатель упал, схватившись за левую щеку. Волк прыгнул опять, но нож перерезал ему горло, а удар топора раздробил череп. Жестокие Глаза победно запел и стал сдирать с него шкуру, не обращая внимания на останки младшего брата.

Из палатки вышла женщина. Она упала на колени, взяла в руки голову младшего сына, стала ее баюкать и громко протяжно завыла. Потом зарыла в снег раздробленный череп и завалила его льдом. Ее руки потянулись к окровавленному снегу; она сгребала его к себе, поднимала к груди, нюхала и лизала выброшенную жизнь последнего ребенка. Жестокие Глаза жевал сырое мясо волка и глядел на нее.

– Мясо, – сказал он. – Подойди. Съешь. Будь сильной.

Подошел Мечтатель и опустился в снег рядом с мамой.

Жестокие Глаза бросил в него снежок и засмеялся. Собрал мясо. Мечтатель молча глядел на него.

– Здесь мясо, но не для мечтателей, – с издевкой сказал Жестокие Глаза. – Нас ждет долгий путь на юг. Оставь свои мечты северным льдам.

– Мне не нужно твое мясо, – ответил Мечтатель.

– Тогда ты умрешь, – сказал Жестокие Глаза, сжевал очередной кусок и гордо вскинул голову. Мальчик, не больше десяти лет, он смеялся как мужчина, жуя жилистое замерзшее мясо. – Хороший вкус. Оно поддержит меня. Оно поддержит мать. Сражайся со мной за мясо.

– Я буду есть снег.

– Ешь, а я посмотрю.

Мечтатель сел на землю там, где отец убил сына. На снегу еще оставалось много красных пятен.

Мечтатель вынул нож и вырезал из снега несколько кубиков. Держа их в руках, он смотрел на останки умершего родича, чем-то похожие на окрашенные камни. Мать сидела рядом. Он поцеловал ее сыновним поцелуем, потом съел кусок брата. Она тоже взяла кусок красного льда, посмотрела на сына-мечтателя, поцеловала его материнским поцелуем и съела кусок младшего сына. Акт свершился.

Жестокие Глаза смягчился. Пожевав волка, он вернулся в палатку, убегая от лютого мороза. Мечтатель и мать бросились к волку и ели, пока им не стало плохо. Они жевали маленькие куски горького мяса и плакали, а Таллис смотрела на них из дуба, глазами дуба. Живительный сок потек по телу, она вспомнила детство и вопрос старика:

«Что такое материнский поцелуй?»

Бывает поцелуй признания. И поцелуй познания. Поцелуй тоски. Поцелуй любви. Но в поцелуе матери есть все, и еще больше. И в поцелуе сына тоже. Это знак, знак справедливости сделанного поступка. Знак признания. Знак любви, большей, чем плотская любовь. Да. Теперь она это знала.

Началась жестокая метель. Два мальчика остались в палатке, но их мать выскользнула наружу с оружием и мешком. Закутавшись в меха и низко пригнувшись, она направилась на юг, напоминая охотящегося грузного зверя. С собой она несла мясо волка. Таллис знала, что она собирается сделать.

Позже женщина вернулась, очень уставшая. В руках она несла мешок. Споткнувшись, она упала на снег, встала и медленно пошла к палатке. Она едва не прошла мимо Таллис, но, заметив статую своей мамы, остановилась, подошла к ней и положила останки сына у ног тотема.

Кровь пропитала ее меха, спереди.

– Мама, – прошептала женщина, крепко закрыв глаза. – Этот человек мертв. Я убила вот этим… – Она бросила сломанный топор-рог на снег перед Таллис. – Я нашла в себе зеленую силу юности и сделала это. Зеленый ребенок во мне выскользнул из старой женщины. Я убила мужчину, который был твоим мужем и моим отцом. Я убила мужчину, который был моим мужем и отцом моих детей. Я принесла сюда его сердце, потому что до великой зимы оно любило меня. – Она вынула из мехов серую массу и протянула к статуе. Потом убрала ее обратно и слегка сгорбилась. – И я принесла домой Арака, моего последнего сына. Мой мечтающий сын рассказал, как это сделать. В этом мальчике живет душа более мудрая, чем я. В этом мальчике живет душа, которая видит дальше, чем я. В этом мальчике живет душа, которая чувствует запах других лесов. Он запомнит, что случилось здесь. Память о великом снеге будет стареть вместе с народом. Ничто не будет забыто.

* * *

Вечером, несмотря на снегопад, Мечтатель вернулся к Таллис и посмотрел на нее более понимающим взглядом. И опять запел:

– Огонь горит в лесу, где летает вальдшнеп. Как тлеют мои кости, как я хочу к огню. Как я стремлюсь улететь…

Таллис почувствовала, как в ней всплеснулся сок, кора стремилась к мальчику. Ее деревянные губы страстно захотели крикнуть: Гарри, я узнала тебя, в этом мальчике живет твоя душа!

– О Старое Молчаливое Дерево, – сказал Мечтатель. – Я страстно хочу улететь на юг. Но не могу найти птичью песню, которая вдохновит меня.

Старое Молчаливое Дерево, однажды ты дало жизнь птицам, они вылетели из твоих ветвей. Приведи ко мне крылатого мечтателя. Помоги мне уйти на юг, увидеть дорогу. Арак мертв. Он знал страну. Он был близок к молчаливым деревьям. Он понимал воздух и звезды. Мой брат – охотник. Он понимает следы. Он может ставить ловушки и убивать зверей. Но нам нужны птицы. Только они могут показать нам дорогу на юг. Где они? Без них я не могу освободить беспокойный призрак, живущий в моих костях. Мои кости тлеют от желания, я хочу увидеть огни в теплом лесу.

Он долго молчал, и снег заметал его сгорбленную фигуру. Наконец он опять поднял лицо:

– Старое Молчаливое Дерево, я преображу мир своей великой магией. Я запомню этот снег. Но в моих костях живет беспокойная душа, призрак, стремящийся обрести крылья. Он рвется на свободу. Призрак птицы. Я вижу его во сне. Я вижу его высоко в воздухе. У него огромные крылья. Он летит над облаком. Он сверкает. И ревет на лету. Очень странный призрак птицы. Старое Молчаливое Дерево? Мама рассказала мне странную историю. Когда я родился, из моего рта крикнули два голоса. И один из них – голос птицы. Но все птицы улетели, когда родился мой младший брат. С тех пор мы странствуем по земле, где нет крыльев. Нет птицы, которая показала бы нам путь к надежде. Нет птицы, которую бы мы съели. Нет птицы, за которой бы мы пошли.

Старое Молчаливое Дерево… ты помнишь? Когда это произошло, ты сказала, что я должен позвать душу дерева. И вот я зову ее, душу дуба. Ты здесь. Я здесь. Наши души вместе. Но ты должна показать мне, что делать дальше.

Он подошел совсем близко к Таллис, рыжие волосы выбивались из-под мехового капюшона, из шрамов на левой щеке текла бледная кровь. Он поцеловал Таллис в губы и поглядел в ее глаза:

– Брат хорошо вырезал тебя. Ты больше, чем бабушка. Ты – душа моей мертвой сестры. Ты – душа женщины этой замерзшей земли. Брат хорошо вырезал тебя. Эх, если бы ты могла говорить! Меня отметил волк. Как я могу быть одновременно волком и птицей? Ты могла бы сказать мне. Ты бы поняла меня…

Он вернулся в палатку. Через какое-то время из палатки появилась женщина. Спотыкаясь и ежась, она прошла через летящий снег и воющий ветер. За ней шли ее сыновья. Все трое упали на колени перед Таллис.

– Мама… – приветствовала ее женщина.

– Старое Молчаливое Дерево, – пробормотал Мечтатель.

– Старая мертвая женщина, – усмехнулся Жестокие Глаза.

– Тебя сделал мой младший сын, – сказала женщина. – Мама, в этом дереве живет твоя душа. И душа моего младшего сына плачет, пытаясь объединиться с тобой. Вместе вы можете вывести нас из этого замерзшего места. Мой мечтающий сын нашел путь.

Мечтатель подошел к Таллис:

– Ты станешь огнем, горящим в Земле Призрака Птицы. Твое пламя уничтожит заклинание.

– Хватит болтать, – хмуро сказал Жестокие Глаза. – Мы выживем, если немедленно уйдем на юг. Там, брат, можешь рассказывать свою историю, пока не умрешь. Но если мы останемся еще ненадолго, то превратимся в лед.

Мечтатель вынул Таллис из замерзшей земли и через шквальный ветер унес в холодную палатку. Каким-то образом им удалось сохранить тлеющий костер. Они положили Таллис в тусклое пламя. Жестокие Глаза дул на угли, пока они не разгорелись. Таллис почувствовала укус тепла. Огонь изгнал из нее всю воду. Она зашипела, потом огонь охватил ее, и она почувствовала, как пламя прыгнуло на кору. Трое людей поднесли к ней руки, радуясь теплу. Таллис показалось, что она долго тлела, прежде чем огонь начал проникать в нее.

Женщина взяла костяной нож умершего сына и положила перед Таллис с печалью на лице. Сняв костяное ожерелье, она выплела из него три кусочка рога. Потом подняла бледную ногу убитого сына, согрела в огне и начала аккуратно снимать с нее шелковистую белую кожу. Отделив большой кусок, она разрезала его на полосы и завернула в кожу каждый кусок кости. Закончив, она опять вплела их в ожерелье, которое отдала Мечтателю. Тот повесил ожерелье на шею, спрятав в мехах память об убитом брате.

Женщина отдала нож старшему сыну, который поднял его вверх; на его повзрослевшем лице заиграла хищная довольная улыбка. Свет отразился от полированной кости. Он держал нож как меч, возможно, представляя себе, как убивает и вспарывает живот лезвием, которым его брат вырезал женщину в земле.

– Он сделан из кости утонувшего зверя, – сказала его мать. – Когда состаришься, верни его воде. Он принадлежит миру зверей.

– Сделаю, – сказал Жестокие Глаза.

Мечтатель посмотрел на него и улыбнулся, несмотря на холод и голод. Руку он держал на груди, прижимая к себе память о брате. Огонь проник еще дальше в Таллис.

Длинной иглой женщина сшила вместе куски сына. Братья опустили взгляд, чтобы не видеть ее кошмарной работы. Тело осталось неполным. Мать понянчила его в руках. Потом положила в огонь.

Жестокие Глаза вышел наружу, на ураганный ветер, и вернулся с черепом бабушки; замерзшие седые волосы торчали из него, как шипы. Он обломал их и бросил в огонь; они зашипели, потом вспыхнули. Сам череп поставили среди костей Арака. Через огонь и дым Таллис видела глаза трех человек из каменного века, вспоминающих мертвеца и отдающих ему честь.

Вскоре она сообразила, что снегопад прекратился, ветер больше не трепал грубые шкуры палатки. Огонь под Таллис перестал метаться и реветь. Жестокие Глаза выскочил из палатки и радостный вернулся обратно. Найдя манок, он проверил его и вышел наружу. Мечтатель тоже ушел. Женщина откинула полог, и умирающая Таллис увидела, как над заснеженными полями появилось бледное солнце. Жестокие Глаза крутил манок над головой; в тихом воздухе раздался ритмичный звук. Вскоре странный инструмент начал издавать устойчивый жалобный вой. Мечтатель стоял рядом с братом, глядя на небо. Там появились черные точки; они приближались.

Таллис услышала крики. Птичьи крики. Птицы вернулись, вторглись в Землю Призрака Птицы и закружились над погребальным костром.

Жестокие Глаза и мать ловили их сетями и убивали ударами по голове. Убив не меньше двадцати, они громко засмеялись. Другие птицы опускались на Таллис; они клевали и ее, и обгорелую плоть младшего сына.

Охотники на птиц сложили добычу, мгновение восторга прошло. Женщина вошла в палатку и грустно смотрела на смертельный полет своего последнего сына. В клювах птиц он отправился в место, которое примет его душу. Наконец черные создания захлопали крыльями и унеслись в серое небо.

– До свидания, Арак, – шептала она каждому из них, со слезами на глазах. – До свидания, Ясень.

Пришла ночь. Огонь почти погас. Таллис превратилась в плотный кусок обгорелого дерева, все еще сознающий, что происходит вокруг нее. К костру подошел Мечтатель и порылся среди пепла. Он взял в руку маленький уголек, которым стала Таллис, поцеловал ее и прижал к груди, которая согревала кожу младшего сына и на которой висел рог оленя, хранивший жизнь и память о младшем сыне.

Она глядела на него из сожженного дерева, через ворота в первый лес. Через осколки рога виднелось небо, затянутое снежными облаками. (Образ из другой жизни: она лежит под Сломанным Парнем и смотрит в небо через обломанные рога оленя. Сексуальное чувство. Сильное чувство. Признание связи между ней и Гарри…)

Мечтатель, тихо ступая по снегу, ушел в ночь. Небо светилось, как если бы за облаками скрывалась луна; через туман пыталась пробиться жизнь. Прилетели птицы и захлопали крыльями вокруг него. Он остался спокойным. Тогда одна из них села ему на плечо, подскакала к голове и клюнула в глаз.

Она клевала и клевала.

Из глаз потекла кровь; мальчик ослеп.

Таллис упала на снег.

Из костей мальчика вылетел призрак и прорвался через тело и меха. Мужчина, обнаженный. От него шел желто-синий свет. На лице не было шрама от ожога, но Таллис мгновенно узнала его. Гарри, каким она его запомнила. Через его нематериальное тело она видела Мечтателя.

Мечтатель заговорил с ней, но не своим голосом.

– У нас всех есть свой путь из первого леса, – сказал Гарри. – Я был в ловушке. Ты поймала меня. И сейчас освободила. Спасибо. Я буду недалеко. И опять найду тебя. Ты не мертва. Просто путешествуешь. Я буду недалеко.

Внезапно захлопали крылья. Элементаль взлетела в воздух и превратилась в темное пятно на фоне лунного света, пробивающегося сквозь облака. Мечтатель запел песню шамана, напев странствий, празднуя освобождение в мире духов.

Ворон-Гарри покружил над головой юного шамана и подлетел к угольку, своей сестре; подмигнул ей, опять взлетел и улетел на юг, домой, к теплу, к свободе.

Мечтатель упал на колени, слепой, окровавленный, странствующий на крыльях песни.

Но он улыбался.

Пошарив рукой по снегу, он нашел Таллис, поднял ее и поцеловал почерневшее лицо. И крепко сжал обожженное тело. Он уставился на нее глазами, видевшими тени многих земель. Он впитал в себя Арака и мог видеть тени лесов. Он обрел зрение творца и его память. Жестокие Глаза, с костяным ножом в руке и триумфом в душе, приведет их к теплу. О них будут рассказывать легенды. Их семью не забудут никогда. Весь мир узнает о том, что произошло здесь.

Арак странствовал по запретным местам земли.

Но он погиб и был принесен домой.

– До свидания, – сказал он Таллис.

Женщина уже собрала нехитрые пожитки. На ее поясе висели мертвые птицы, ощипанные и высушенные. Холод хорошо сохранит их. По дороге на юг они будут есть падаль пожирателей падали. Жестокие Глаза заволновался и пошел. Мать, его женщина, потянулась за ним.

Мечтатель позвал их обратно.

Он достал похороненные во льду крошечные кости девочки, родившейся мертвой. Слепой, но видящий все, он положил их к костям брата. Потом собрал останки волка и осколки костей бабушки; вынул из тайного кармашка несколько ягод и положил между черепками трех жизней. Сверху он положил череп птицы, на ее клюв насадил сердце отца. Набрал снег и закидал им останки. Все это происходило в теплой палатке, служившей им убежищем. Спрессовав снег, он сделал холмик, погребальный холмик. Жестокие Глаза и его мать соорудили вокруг холмика снежную стену.

На вершину холмика Мечтатель положил Таллис, лицом к югу, к дому.

Потом понюхал воздух, взял руку брата и разрешил увести себя на юг.

Где-то, в неведомом краю, его дух, пропавший призрак, летел над темными лесами.

Долгая зима пришла к концу. Таллис провалилась в снег и устроилась среди костей. Снег таял. Землю покрыла тундра. Мимо проходили животные, и почва дрожала, вырывая Таллис из ее земного сна. Выросли маленькие растения, их семена упали к костям.

Там, где лежала Таллис, выросли боярышник и падуб, они впитали костный мозг волка и вороны, печальную жизнь нерожденного ребенка, а также воспоминания Старого Молчаливого Дерева и черепа бабушки, угнездившихся среди них. Из земли появились молодые деревья, они выросли и превратились в лес. Главным деревом стал обвитый плющом падуб. Таллис, затененная гордыми деревьями, спокойно ждала, глядя на движения лета через зеленые острые листья.

Начал формироваться даурог. Падуб вздрогнул. Сок потек в странных направлениях. Листья завились и образовали плоть, ветки изогнулись и стали костями. Падуб сжался, потом опять распрямился и распух, приняв форму женщины. Отделившись от деревьев, она вонзила колючие пальцы ног в твердую землю. Сдвинув почву в сторону, она нашла окаменевший кусок дерева, бывшего когда-то сердцем леса; черный, обожженный пожаром, бушевавшим тысячи лет назад, на нем все еще можно было увидеть лицо. Даурог открыла живот и положила камень туда. И сразу начала высиживать птенцов. Согревшаяся Таллис, чье сердце билось, как беспорядочное кружение птицы, пошла еще глубже в лес вместе с Падубой; она глядела на мир глазами даурога.

Много дней она бродила одна. Но как-то раз, обернувшись, увидела человекоподобное существо, низко припавшее к земле и ждущее. На его шее висело ожерелье из лесных плодов, кожу покрывали листья, на голове росли камыши. Таллис-Падуба узнала шамана даурогов. Он встал и подошел к ней. Листья зашуршали. Он лег на землю, его змеиный член изогнулся и поднялся. Захваченная силой магии, Таллис-Падуба встала на колени над улыбающимся деревом и разрешила ему войти внутрь, наполнить ее и оплодотворить.

Вместе с ним она ушла в лес. Он танцевал в залитых лунным светом долинах, трясся в рощах, усмехался путешественникам из зеленых кустов. К ним примкнуло еще несколько: предводитель, два воина и женщина. Все они имели разные листья. Быстро и молча дауроги проходили через самые густые и мокрые леса, ели мягкие грибы, растущие на коре деревьев, и жевали лишайник, покрывавший мшистые камни.

Подойдя к реке, они остановились. Таллис-Падуба внимательно смотрела, и вскоре из мира людей выехали три всадника: старик, юноша и молодая женщина с лицом как камень[62]. Таллис улыбнулась. Таллис-Падуба последовала за людьми вместе с остальными. Встреча состоялась в сумерках.

Вечером Таллис-Падуба подошла к лежащей на земле женщине, настороженно глядевшей на даурогов, и увидела страх и усталость в ее глазах. Она не могла рассказать человеку, кто она такая на самом деле, но вспомнила чувство близости и указала пальцем на себя, а потом на человека; однако ей ответил только пустой взгляд этой завернутой в меха, бледнолицей Таллис. Тем не менее обеих женщин охватило сильное чувство близости, похожести, и Таллис-Падуба улыбнулась, узнав его.

Они разделили пищу. Таллис-Падуба дала жизнь птицам. Боль, страшная боль. Освободившись, она присоединилась к остальным. Вместе они прошли по реке до большого болота. Вместе с остальными Падуба много дней плыла через туман на сломанной лодке, помогая толкать древнее суденышко через вонючую гнилую воду. Перед тем как уплыть, она печально оглянулась на Таллис, тонкую фигурку на берегу, смотревшую на нее с участием, но без понимания, потому что человеческая женщина не догадалась надеть на лицо маску Лунный Сон и поэтому не смогла увидеть женщину в земле.

Пришла зима, и дауроги сбросили листья. Они превращались то в волков, то в птиц, и Таллис-Падуба сжималась, одинокая и нелюбимая; ее вечнозеленая кожа раздражала остальных, бросала им вызов. Вскоре они оказались около развалин. Аппетит волков разгорелся, один из скарагов накинулся на нее. Таллис-Падуба побежала к воротам замка, пробежав мимо женщины, которую слишком хорошо знала, вспомнив, как ее поразила эта неожиданная встреча. Из ворот она смотрела, как Таллис убила скарага и сбросила его в пропасть. Спрятавшись в тихих каменных комнатах, она смотрела, как женщина опять пришла в замок, волоча с собой тело мужчины.

Она видела, как руины забрали Таллис, сидевшую в своем гнезде из тряпок: стены и камни опять стали деревьями, отвечая на зеленый свет, лившийся из спящей в гнезде женщины. Они забрали и мужчину. Деревья разрушили их тела и впитали в себя; сама Таллис-Падуба оказалась запертой в трясущемся молчаливом лесу, наполнившем каменный замок.

Она носилась из комнаты в комнату, пробивалась через листву и наконец нашла место, где лежал гниющий труп женщины. Она легла рядом и уснула сладким сном. Долгая ночь. Ей снилось детство. Она вспомнила мистера Уильямса. Она пела старые песни и хихикала над легендами, которые помнила с детства.

Проснувшись, она поняла, что сбросила листья; вокруг нее лежали груды деревянных костей. Деревья исчезли, опять превратились в камень, из которого медленно сочились последние капли зеленого сока.

Таллис было холодно, на ее обнаженной коже собрались кристаллики льда. Она побежала к людям, жившим в палатках, и они дали ей темную одежду и меха.

Там она оставалась несколько дней. Эти люди жили на краю мира и на краю битвы. Иногда они грабили мертвых, иногда воздавали им почести. Их палатки, стиснутые в объятиях деревьев, стояли на скальных полках; они использовали каждую пещеру. Одна из пещер была святилищем.

Там она оставила маски.

Через какое-то время боль от случившегося притупилась. Она побывала в первом лесу. И Уинн-Джонс оказался прав: это не было простым путешествием.

Ее руки состарились. Она почти не могла смотреть на них. Они стали похожи на узловатое дерево. В конце концов она отважилась посмотреть в чистую воду, увидела свое лицо и горько заплакала; оттуда на нее поглядело лицо старухи.

– Но я нашла Гарри. Я видела своего брата. Верно? Я освободила его из могилы. Он позвал меня. Я пришла. И сделала то, что он хотел. Он улетел. Но я видела его. Наверно, я не могла ожидать большего.

Дух Дерева

Через бесчисленное количество дней и множество препятствий она вернулась в поселение тутханахов. В начале болота она нашла полную воды барку даурогов. Но Таллис видела, как они затыкали дыры тростником, и удачно повторила их работу. Со всей силы она налегла на утлое суденышко, стронула его с места, залезла внутрь и легла, полностью истощенная.

Слабое течение протащило лодку через туман и спокойную воду, и вскоре Таллис очутилась на той самой поляне духов, где она и Скатах нашли Уинн-Джонса. Там Таллис едва не стало плохо от мрачных опасений. Что она найдет? Вернулся ли старик домой? Прошел ли Скатах через первый лес, как она? Быть может, он тоже постарел, но триумфально вернулся из потустороннего мира?

Она пошла по заросшим тропинкам. Стоявшие у воды шесты мертвых сгнили, покрылись грибами. Она вышла из леса и увидела, что поселение заброшено. Поляна заросла густым кустарником, палисад упал, земляной вал обвалился. Дома тутханахов стояли разрушенными, соломенные крыши исчезли, дождь смыл глиняные стены.

И ни одного человека. Но среди новых деревьев, захвативших поселение, виднелись загадочные холмики, в форме креста. Таллис прошла между ними, пробуя их посохом. Смахнув немного земли с одного из них, она вздрогнула, увидев серое тело человека, лежавшего вниз лицом.

Они пройдут через смерть и погребение и возродятся.

Из домика мертвых, стоявшего на вершине холма и охранявшего кости, шел дым. Оттуда неслась тоненькая пискливая мелодия. Странные, но приятные ноты летели через застывший воздух, то поднимаясь, то опускаясь, как морской прилив. Таллис подошла ближе. С легкой улыбкой и бьющимся сердцем она узнала простую мелодию, которую слышала в детстве на Лугу Печальной Песни.

Она сама не знала, почему ожидала найти Уинн-Джонса; возможно, потому, что сразу вспомнила мистера Уильямса и перед глазами появился завернувшийся в меха старик, сидящий на вершине холма и играющий на дудке.

Она взобралась на заросший терновником холм и, конечно, нашла Тига. Молодой человек опустил костяную свирель и посмотрел на нее бледными испуганными глазами. Потом улыбнулся, и она увидела заостренные зубы; двух уже не хватало. На том месте, где стояли гордые райятуки, он вырыл яму для костра. Тиг вскочил на ноги, свободный плащ упал на землю, и Таллис увидела высокого юношу с мускулистым телом, покрытого шрамами и волдырями; на груди виднелся старый выцветший узор, сделанный охрой, медным купоросом и соком черники. Изуродованная разрисованная кожа и крепкое тело, готовое пережить все года, лежащие перед ним.

– Ты пришла повидать Уин-райятука, – хрипло прошептал он, немного насмешливо подчеркнув титул шамана. И, к удивлению Таллис, он говорил по-английски.

– Он здесь?

– Да, уже довольно давно. Я приютил его.

Он вернулся в разваливающийся краиг-морн, низко пригнувшись, чтобы не удариться о каменную притолоку, и исчез в темном коридоре. Таллис, тряхнув головой, пригнулась и пошла за ним. Она не сомневалась, что Тиг покажет ей – горстку костей и, возможно, череп. Но у самого входа в дом костей заметила сидящего старика. Тот откашлялся и встал. Таллис от радости крикнула, увидев знакомое белобородое лицо, хотя и окоченевшее от холода; он с трудом улыбался. Однако с него глядели блестящие глаза, полные ума. К нему вернулось зрение.

– Здравствуй, Таллис, – хрипло прошептал он.

– Уин… – начала она и вдруг почувствовала, как сердце застыло. Старик вздрогнул, его лицо сморщилось и осело, из серых губ высунулся язык.

– Здравствуй, Таллис, – пискляво передразнил Тиг. Он поднял руку и снял сделанную из кожи маску, смяв лицо старика в кулаке. Он сбросил меховой плащ Уинн-Джонса и остался голым.

Таллис с трудом сдержала слезы. Внезапно над ее головой закружилась птица, и Тиг отшатнулся, с его хитрого лица исчезло выражение триумфа. Огромная птица с черно-белым оперением, длинная шея, страшный изогнутый клюв. Таллис никогда не видела такой. Птица устремилась вверх, пронзила теплый воздух, закричала, повернула на север и исчезла среди деревьев.

Юноша разволновался. Он смотрел на птицу, пока она не исчезла из виду, потом почесал изуродованную воспаленную кожу, тихо бормоча неслышные слова.

– Почему ты убил его? – спросила Таллис, и злое лицо юного шамана повернулось к ней.

– Я был должен, – ответил он, на этот раз без издевки. – Он это знал. Вот почему он вернулся. Но мне нужны были только его кости, вот почему я сохранил плоть.

Как если бы внезапно устыдившись своей жестокости, он повернулся к ней:

– Можешь забрать его, если хочешь. Я намазал его маслом и смолой, и тело цело. Кости я тоже вернул на место, мне они больше не нужны. Он был богатой едой.

– Нет. Благодарю, – прошептала Таллис, ее едва не вырвало. Она посмотрела через лес туда, где лежали тутханахи. – Остальных ты тоже убил?

– Они не мертвы, – сказал Тиг. – Просто касаются земли. С ними происходят замечательные изменения. Старые души вытекают из их тел, новые шепчут в уши; на груди танцуют волко-птицы, медведе-олени и лягушко-свиньи; давно забытые леса откладывают семена в их животы. Скоро они встанут и будут моими. Я съел их сны и теперь знаю этих людей. Они начнут вырезать камни и раскрашивать их, и проложат ход к сердцу холма, туда, где солнце светит среди мертвых. Они пробьют путь, освещенный светом земли, ведущий в чудесный край…

Таллис посмотрела на него и вспомнила слова Уинн-Джонса: «Ты не сможешь войти в потусторонний мир через пещеры или могилы. Это все легенда. Ты должна пройти через более древний лес…»

Таллис криво усмехнулась, сообразив, что Тиг и есть легенда, по меньшей мере для тутханахов. Для него путь в Лавондисс будет намного легче.

«А не убьет ли он меня?» – внезапно подумала Таллис. Она сделала себе грубое деревянное оружие, но у Тига были каменные топоры и ножи, костяные копья, крюки, пращи и камни. Он разложил их вокруг святилища, там, где когда-то стояли райятуки. Внезапно Таллис сообразила, что они положены так, чтобы защищать холм от атаки с разных сторон. Поглядев внимательно, она увидела и приготовленные кучи камней, и пять копий, стоявших на равном расстоянии друг от друга, и оперенные трупы птиц, насаженные на шесты. Тиг построил Землю Призрака Птицы! Он боялся птиц и создал собственную магию, которая защищает его как от крылатых хищников, так и от остатков его рода.

Тиг испуган, он чувствует себя в осаде. Рад ли он Таллис?

Она решила, что лучше всего спросить прямо:

– Ты собираешься съесть меня?

Тиг кисло рассмеялся.

– Я думаю, что ты боишься. – Он покачал головой. – Я не собираюсь использовать тебя так. Я и так съел все сны о твоей Англии. Похоже, что это совершенно ужасное место: много голой земли и мало лесов, в деревнях слишком много народу, всегда темнота и дожди…

Таллис улыбнулась:

– Однажды Уин-райятук сказал мне, что я никогда не вернусь в это «ужасное место». Я уверила его, что вернусь. Но я думала, что заберу с собой брата, а смогла только мельком увидеть его. Он все еще где-то здесь. Если я вернусь в мою страну, то никогда не найду его. А если останусь, то здесь и умру. Я бы хотела поговорить об этом с Уинн-Джонсом. – Она вздохнула. – Но ты высосал его кости и сделал страшную маску, лишь бы обмануть меня…

Тиг оскалился и стукнул кулаком по земле:

– Ты забыла кое-что…

Крик. Гневный крик. Он донесся из леса между краиг-морном и поселением. Тиг побледнел как смерть, вскочил – из его шрамов потекла кровь – и бросился к пращам. Таллис взбежала на вершину земляных укреплений и посмотрела на линию деревьев, ее сердце забилось от безумной надежды. Там стояла женщина. Высокая женщина. Раскрашенная в черно-белое. Завернутая в плащ из птичьих перьев, стянутый на талии. И на голове повязка, украшенная длинными бледно-желтыми перьями.

– Мортен! – крикнула Таллис. Она хотела бы подружиться с девушкой, несмотря на все, что произошло во время их последней встречи. Она осталась одна в этом огромном лесу и отчаянно нуждалась в союзниках, в людях, которых знала.

Мортен что-то крикнула на своем языке. Тиг затанцевал, потом завыл: дикий вызов, то затихавший, то снова усиливавшийся. Кровь хлынула из его многочисленных ран, и он растер ее правой рукой, а левой раздавил череп ворона.

Мортен запрокинула голову и захохотала, повернулась и убежала обратно в лес. Таллис бросилась за ней. Идя по следам девушки, она промчалась через поселение, выскочила на берег реки и… И тут следы внезапно исчезли. Молча стоя на поляне духов, она посмотрела на север и на юг, по течению и против, но не увидела никаких следов Мортен. Только над ее головой, в ветках деревьев, шла какая-то возня.

Она посмотрела вверх и не увидела ничего.

Настали сумерки, и Таллис, замерзшей и голодной, пришлось вернуться в домик мертвых.

На земляном валу горело пять костров. Между ними бегал Тиг, играя на костяной свирели. Наконец он остановился и хрипло прокричал, наверно бросая вызов птицам. Потом нервно посмотрел на небо и подозрительно на Таллис. Она, не обращая на него внимания, вошла в ограду и почувствовала запах жарящейся еды. Тиг заколол копьем несколько маленьких животных, и они шипели над пламенем костра.

Ничего не спрашивая, она съела несколько кусочков жилистого неприятного мяса, после чего ей совсем расхотелось есть. Тогда к костру подошел Тиг, немного поел и облизал пальцы. От него отвратительно пахло, и он весь трясся.

– Мортен пытается убить меня, – сказал он. – Я убил ее отца, старого шамана. И она разъярилась. Она попытается отомстить за его смерть. А потом убьет тебя.

– Она уже могла это сделать, – ответила Таллис. – Она ударила меня трижды и оставила истекать кровью.

– А ее брат, Скатах, он мертв?

– Да.

Тиг задумчиво кивнул:

– Часть меня думает «как хорошо». Но другая часть, старик, опечалена, хотя он знал, что так и будет.

Волнение, вызванное его словами, на какое-то время лишило Таллис речи, и она молча глядела, как он оторвал себе еще один кусок мяса, быстро сжевал его и настороженно огляделся.

– Старик живет в тебе? Уин-райятук?

Тиг улыбнулся. Наверно, он ожидал, что Таллис сама все поймет. Он спокойно посмотрел на нее, почти с нежностью:

– Я уже говорил тебе. Я съел его сны. И сейчас говорю на его языке. Я помню все то, что помнил он. Оксфорд. Его друга, Хаксли. Дочь, Энни. Англию, ужасное место.

– Не настолько ужасное, как то, где я была все это время.

Какое-то мгновение он колебался, возможно искал подходящий сон Уинн-Джонса.

– Значит, ты нашла место льда? Лавондисс?

– Да, как кажется. Я прошла через первый лес. Я сама стала лесом. Наверно, я вошла в собственное подсознание… даже не подозревала, что может быть так больно. Я чувствовала себя изнасилованной, поглощенной, но все-таки любимой. – Она покачала головой. – Я не знаю, что я чувствовала. Всю жизнь я думала, что Лавондисс – мир магии. Холодный, да. Запретный, да. Но я считала его огромным, во всех отношениях. И обнаружила, что это место убийства. Вины. Ужаса. Место, в котором родилась вера в переселение душ.

– Это и есть огромный мир, – медленно сказал мальчик голосом Уинн-Джонса. – И каждый видит его по-своему. Ты вошла в часть, предназначенную для тебя. И для Гарри, конечно. Вы оба родились с памятью о некоем древнем событии и множестве мифов и легенд, которые оно породило. Чем ближе ты подходила к месту, поймавшему Гарри в ловушку, тем больше твое подсознание и лес взаимодействовали, создавая путь, через который ты должна была войти в этот мистический ландшафт. Для тебя, как и для всех нас, Лавондисс – память о древних временах.

– Да, сейчас я это поняла, – тихо сказала Таллис, видя пустоту в глазах юноши, рот которого выговаривал слова ученого, жившего через пять тысяч лет после него. – Я еще в детстве создала место нашей встречи, по образцам, которые мне оставил Гарри.

– И ты нашла Гарри? – прошептал Тиг.

– Он попал в ловушку в то мгновение, когда я создала Землю Призрака Птицы из видения о великой битве на поле Бавдуин. Именно я закрыла для Гарри путь из Лавондисса. Я прогнала птиц от могилы Скатаха и одновременно изгнала их из снежного мира, где Гарри находился в виде призрака в костях одного мечтательного мальчика, второго в семье. В конце концов они сожгли меня и заклинание рассеялось, птицы вернулись. Он добыл себе крылья и улетел. Я видела его только одну секунду и не могла обнять его. Мне кажется, что я потерпела поражение.

– А как вернулась ты? – спросил Уин.

Таллис улыбнулась:

– Ты сам сказал, что даурогов создала я, а не Гарри. Ты был прав. По меньшей мере в отношении одного из них. Я была Падубой. Я вошла в нее и видела, как мы – ты, Скатах, я – скачем по берегу реки. В первом лесу я провела тысячи лет, старым деревом. Я видела странных созданий и вымерших животных. Меня называли Старым Молчаливым Деревом, и я росла в самом сердце леса, там, откуда все начиналось. Но когда я вернулась оттуда, в виде Падубы, время пошло быстро. Я хорошо помню, как она смотрела на меня, когда мы путешествовали вместе. И как я смотрела на нее. Падуба и я были одним созданием. Я создала ее для пути домой. Даже когда я вошла в тот мир, это был путь домой. До сих пор это мне кажется странным, хотя ты и предупреждал меня. Ты сказал, что путешествие в неведомый край часто оказывается путем домой. Я проделала путь в обоих направлениях.

На мгновение Тиг сгорбился, потом опять выпрямился и посмотрел на нее:

– Это то, что слышал старик. Он сам не понимал истинный смысл.

Он замолчал и пошевелил огонь под почерневшими тушками маленьких животных. Он, как и Таллис, съел мало, но никто из них не хотел есть. Серебряный свет луны пробивался через чреватые грозой облака, дул свежий ветер. Таллис поискала в сверкающих глазах Тига следы Уинн-Джонса, но старик был только беспокойным духом, элементалью, порхающей в ветках призрачных деревьев – сознании Тига. Его голос стал дуновением древнего ветра. И он быстро таял. Впрочем, Тиг тоже не походил на долгожителя.

Ударили крылья; потом птица улетела. Таллис уловила холодный взгляд юноши.

– Она приходит за мной, опять и опять, – прошептал он, своим голосом.

– Я могу защитить тебя, – сказала Таллис.

– Я прогоню ее сам. Моя работа еще не закончена. Надо еще многое сделать, чтобы вернуть людей. Я – страж знания о путях земли. Она должна держаться подальше от меня, пока я не закончу.

Таллис вспомнила рассказ Уинн-Джонса о легенде Тига. Он умрет ужасной смертью. Она вспомнила и то, что – если верить Уинн-Джонсу – Мортен однажды станет Мортен-райятук. Таллис попала в мир магии. Все вокруг нее казалось отражением одной и той же магии. Она была в Тиге, в Мечтателе-Гарри, в ней самой. И если Скатах сумеет восстать из мертвых, он будет человеком с магией. И, конечно, магия была в Мортен.

Тигу суждено умереть молодым. Но до того он должен передать свои знания воскресшим тутханахам. Странное видение, очень старое воспоминание. В земле действительно жила старая память, и Тиг стал ее носителем. Если он умрет, тутханахи не возродятся. Хотя, быть может, Мортен?

– Уинн-Джонс, ты еще здесь? – тихо позвала Таллис.

Он вышел вперед, раздвинув прутья деревянной клетки и заставив юношу улыбнуться.

– Он здесь, – прошептал Тиг.

– Что я видела? Что такое Лавондисс?

– Расскажи ему все, что видела…

Таллис рассказала о превращении и о встрече.

– Ты видела не легенду, но убийство, которое создало легенду. Такова природа Лавондисса: это место сделано из памяти о произошедших событиях, о тех, которые породили мифы и были запомнены детьми. Мечтатель выживет и расскажет людям об этом ужасном времени. Не исключено, что остаток клана, ушедший вперед, погиб. Так что в землях лета останутся только потомки этой семьи. Рассказы Мечтателя, запомненные и расширенные, превратятся в легенду; убитый сын и украденное тело станут принцем, изгнанным из замка в запретный мир. Бабушка, учившая ребенка вырезать и видевшая его смерть от руки собственного сына, станет – в мифе – женщиной по имени Ясень, научившей хромого ребенка охотиться в странном мире только для того, чтобы увидеть его смерть от руки Охотника, которого создала сама. Когда Гарри позвал тебя на помощь, он использовал все версии истории. Он вошел в событие. Он вошел в память о событии. Он вошел в тот кусочек факта, который есть в сознании любого. И попал в ловушку. Тогда он создал своих мифаго и отправил их сестре…

Таллис закрыла глаза. Слова кружились вокруг ее головы. Она пришла за Гарри, но сумела только освободить его призрак. Но что-то… да, что-то не давало ей покоя. Тот самый вопрос, который она задавала раньше. Она спросила и на этот раз сама поняла ответ.

– Я сама поймала Гарри в ловушку, – сказала Таллис. – Но после того, как он позвал меня. Если бы он это не сделал, я бы не стала изучать пустые пути и не увидела твоего сына, Скатаха. А если бы я не увидела Скатаха, я бы не стала защищать его и не создала Землю Призрака Птицы. А если бы я не создала Землю Призрака Птицы, я бы не поймала брата в ловушку, запретив птицам летать в неведомый край…

– Создав Землю Призрака Птицы, – прошептал Тиг, – ты изменила все: время, путешествие Гарри, даже детали первого убийства. Поле боя, Бавдуин – позднее эхо этого события, связанное с прошлым благодаря вам двоим.

– Да, сейчас поняла. Всю жизнь я знала, что не должна была изменять историю.

– Начало всего – создание Земли Призрака Птицы. Гарри тянулся к тебе через смешение времен и эпох. И дотянулся слишком рано.

– Теперь поняла. Но почему все это началось? Для меня все началось со Скатаха. Почему? Я сделала землю призраков после того, как твой сын оказался в Англии, через год после его появления. Так что все это начал твой сын. Скатах – вот настоящее начало. Он вдохновил меня увидеть его будущее и смерть. Пытаясь защитить его, я поймала в ловушку брата… Как я могла такое сделать? Кто такой Скатах? Почему мы так связаны?

– Он сын старика от Элефандиан из племени амбориосканти, – медленно ответил Тиг.

– Элефандиан? Кто она такая? – спросила Таллис.

– Дочь Гарри. Так что она лес только наполовину, – усмехнулся Тиг. – Ты – тетка[63] Скатаха. Вот почему вы так связаны.

Таллис медленно уселась на землю, тряхнула головой и тяжело выдохнула. Тиг вздернул голову и странно посмотрел на нее. Было трудно сказать, сколько в нем от мальчика, сколько от старика.

– Ты знал это все время. Почему не сказал мне?

– Ничего он не знал, пока не вернулся сюда из Бавдуина. Твой вопрос о связи не давал ему покоя. И внезапно он понял. Так что он вернулся сюда как из-за этого знания, так и из-за дневника.

– Почему?

– Почему? Потому что Элефандиан – часть того же цикла легенд. Она мать, которая идет к месту гибели сына. Там она находит призрак ее отца, замаскировавшийся зверем…

– Я! – воскликнула Таллис. – Я была призраком Гарри. А она – той самой женщиной в черной вуали…

– …которая пожертвовала своей жизнью, чтобы дать сыну новую. Старик бы не выдержал такого зрелища.

Какое-то мгновение Таллис смотрела на юного шамана; в ее голове беспокойно трепыхались слова, сказанные старым усталым голосом с молодыми интонациями.

– Значит, Скатах тоже придет домой? – спросила она, почти не надеясь услышать ответ от съеденных костей старика.

– Он-то точно здесь будет, – зло усмехнулся Тиг. – Ты говорила старику, что защищала тело его сына камнями…

Отец Листа и Мать Листа.

– Да. Я повесила их над телом. Отца Листа и Мать Листа.

– Ты сама стала Матерью Листа, чтобы вернуться. Ты призвала даурогов. Ты путешествовала в виде даурога, Падубы. И сбросила ее, как змея кожу.

Отец Листа. Листоман. Шаман[64]. Даурог, убежавший от зимних убийств. Он тоже путешествовал со Скатахом, его душа вернулась из Лавондисса, неведомого края, и стала Духом Дерева. Возможно, это был сам Скатах, в виде шамана! Они не узнали друг друга, но, тем не менее, именно близость между ними бросила их в объятия друг друга во время первой же встречи.

Тиг сражался с собой. Он искал создание, преследующее его, и яростно шарил глазами по небу. Костер ярко пылал, по обнаженному телу Тига тек пот. Таллис сообразила, что потеряла Уинн-Джонса. Юноша победил съеденные воспоминания мужчины.

Таллис встала, спустилась с холма, прошла через тихое поселение и пошла на север, вдоль реки. Позади себя она слышала, как Тиг играет на свирели и поет. Кошмарные звуки.

Где-то – похоже на западе – громко закричали птицы. Воздух взбудоражили огромные крылья; они летели туда, где на земляном валу древнего склепа стоял молодой человек.

По крутой тропинке она взобралась в разрушенный замок, прошла через ворота и нашла комнату, где лес взял ее. На полу лежали гниющие поломанные ветки, остатки Падубы. Среди костей виднелось несколько зеленых листьев.

А у окна лежали останки Духа Дерева! Таллис присела рядом с ними, погладила пальцами деревянные кости, сухие листья, раскрошившийся череп. Даже если останки были здесь, когда она вернулась из Иноземья, Таллис их не видела.

Ее маски по-прежнему лежали в пещере. Она перебрала их. Какую надеть? Она выбрала Морндун, но вокруг оказалось слишком много призраков; ей было неприятно сознавать, что они носятся в воздухе, пусть и на другом плане бытия.

И не было маски, через которую она могла бы увидеть Скатаха.

Она обыскала утесы, лес, скальные полки. Побывала у каждого костра. Она снимала капюшоны, поворачивала лица к свету, пыталась найти язык, который понимала. Она искала несколько дней.

Даже если он и был здесь, он ушел. Не стал ждать. Возможно, как и сама Таллис, он решил вернуться к тутханахам. Они прошли вдоль реки, зимой, сражаясь с бурей и не видя друг друга.

Она ошибалась.

Она вернулась в пещеру-святилище, голодная и замерзшая. Около ее масок сидел человек, перебирая их узловатыми трясущимися пальцами. Она подошла к нему сзади, и он слегка выпрямился, потом обернулся, услышав ее приближение. Редкие седые волосы и сморщенное лицо. Глаза были открыты, но огонь в них погас.

Она положила руки на его плечи и поцеловала его в макушку.

– Дух Дерева, – прошептала она. – Как я рада увидеть тебя.

Он вздохнул и дал голове с облегчением упасть на грудь. Потом улыбнулся и заплакал, его голова затряслась, потом накрыл ее руку своей. И долго молчал, прерывисто дыша, понимая, что время ожидания окончилось и Таллис вернулась домой, к нему.

– Где ты была? – спросил он.

– Ходила по лесу, – ответила она.

Кода

Я вижу во сне сны, которые снятся другим спящим, И я становлюсь другими спящими.

Уолт Уитмен, «Спящие»

Боль отступила, но голова еще слегка кружилась. Она лежала на кровати, закутанная в меха, лицом к свету, лившемуся из маленького окошка ее хижины. Снаружи дул сильный ветер, пахло снегом. Она надеялась, что буря будет не очень жестокой. Год за годом холм из земли и камня, покрывавший Скатаха, становился все меньше. Скоро будет некуда ходить и не по чему бить. Она приходила к Скатаху каждый день. И пинала землю. Ты должен был продержаться дольше. Ты нужен мне.

Он слишком постарел. Путешествие в Лавондисс потребовало от него слишком многого. Но эти несколько лет были хорошими, хотя ей пришлось заботиться о них обоих.

Застучали копыта лошадей? Она попыталась сесть, но не сумела. Ветер пошевелил шкуры, закрывавшие окна. Молодая женщина, поддерживавшая огонь в доме и ухаживавшая за старухой-которая-предсказывает-будущее, и не подумала подойти и помочь. Все знали, что Таллис умирает. Все знали, что оракул умирает. Все боялись.

Слава богу, боль ушла.

Она опять легла на спину и уставилась в потолок. Она была голодна, но есть не хотелось. Ей страстно хотелось пойти в священную пещеру, но она с удовольствием лежала здесь. Она хотела поговорить, но нуждалась в молчании.

Так странно умирать.

Лошади? Да, звук лошадей. Далекий. Они скачут по тропе. Барабаны. Они всегда бьют в барабаны, когда приезжает кто-то новый.

Молодая ленивая сиделка запела. Знакомая жалоба. Сразу вспомнился Райхоуп. Таллис заплакала без слез, засмеялась без улыбки и беззвучно позвала. Да, очень знакомо, но не было сил встать и понюхать воздух.

Недавно она вспоминала Райхоуп, воспоминания теснились в голове, как если бы чувствовали приближающуюся смерть и стремились стать частью будущего путешествия. Она подумала об отце и опять опечалилась, как все эти годы; она опять увидела одинокую безнадежную фигуру, стоящую в ручье и сжимающую в руке Лунный Сон, осколок жизни дочери. И она с любовью вспомнила о маме, хотя недавно поняла, что ей почти больно думать о молчаливой печали матери, о глубокой потере, которая должна была преследовать Маргарет Китон все те годы, когда Таллис жила с ней.

Две голубые ленточки, обвязанные вокруг обломка рога, лежащего в шкатулке с драгоценностями – две голубые ленточки для ее мертвых сыновей.

Два мальчика (родившихся во время войны!), которые не выжили; платье Таллис – младшего ребенка – было обшито голубыми полосками от их крестильных рубашек.

Ее история – о короле и трех его сыновьях, о младшем сыне, жестоко сосланном в Иноземье, – это отражение ее собственной жизни; она все знала, но не понимала по-настоящему.

Она закрыла глаза, но скоро опять открыла, услышав мальчика, ребенка, шельму. Его звали Кирду. Она любила его, но он всегда задавал вопросы. И обрадовалась, когда он стал постарше. Сейчас он кричал:

– Бабушка Таллис! Бабушка!

Он ворвался в дверь, отбросив все шкуры; вслед за ним в комнату влетел холодный воздух, заметался по полу и раздул пламя очага. Он осторожно подошел к Таллис, встал над ней и обеспокоенно посмотрел сверху вниз. Ему не нравилось, что старая женщина резко сдала. Он пытался разделить ее боль, но еще не умел правильно использовать заклинания.

Он дернул ее за плечо.

– Я уже проснулась, – сказала она. – Что ты хочешь?

– Едут всадники, – взволнованно прошептал он. – Они уже в ущелье. Пять всадников.

Стук копыт стал ближе. За все эти годы она не потеряла острый слух. Она улыбнулась Кирду. Боль полоснула по груди, выжав слезы из глаз. Мальчик озабоченно поддержал ее голову.

– Это должен быть Гарри, – весело сказал он. – Наконец-то!

– Сколько всадников проходило каждый год через святилище? – прошептала Таллис.

– Много.

– Сколько из них было Гарри?

– Ни одного.

– Вот именно. Я нашла Гарри много-много лет назад, когда была девочкой. Я рассказала эту историю тебе и только тебе, но я не ожидала… – она жестоко закашлялась, и Кирду опять поддержал ее голову, беспомощно глядя на нее. – Но я не ожидала, – продолжала она, тяжело дыша, – что ты будешь с азартом мучить меня, что-нибудь увидев и услышав. Ты сводишь меня с ума. Уходи. Я чувствую себя очень странно.

– Есть еще кое-что, – сказал он, положив ее обратно. Он убрал волосы с ее глаз и посмотрел на нее так, как когда-то глядел отец.

– Что?

– Твоя священная пещера… оракул.

– Что с ней?

– Голос девочки. Он зовет. Я все осмотрел и не увидел ничего. Но там был голос девочки. И такой странный запах… ну, сладкий. И горячий. Как горячий ветер.

Таллис посмотрела на него. Сердце стучало так сильно, что боль вернулась, вместе с головокружением и тошнотой. Она схватила руку мальчика. Всю жизнь он видел только зиму и не знал о других временах года. Но Таллис знала, что он испытывает, и попыталась улыбнуться, несмотря на трясущееся лицо и внезапное чувство конца…

– Лето, – сказала она. – Ты чувствуешь лето. Я хорошо помню лето…

Это Гарри. Точно, Гарри. Он едет. А голос из пещеры – ее собственный голос – ее-ребенка, слушающей в это мгновение жестокую зиму. Возможно, несмотря ни на что, она еще вернется назад, домой…

Тело попыталось встать, но не смогло. Она отослала мальчика. И молодую женщину. Она лежала на кровати, тряслась, потела и пыталась думать, что боль ушла. Голова едва не взорвалась. Что-то поднялось в горле, и она проглотила это. Влажное тепло улизнуло, несмотря на меха. Грудь, казалось, трещала. Били барабаны, ржали лошади. Она схватилась за меха, пытаясь сохранить последние капли тепла. Она поглядела на крышу хижины и начала считать планки, стебли камыша, каждую деталь.

Быстрее.

Боль расправила крылья.

Быстрее.

Дыхание бурлило в горле. Потемнело… ночь?

Свет, казалось, ускользал. Она не чувствовала собственных рук. Ноги онемели. Были на крыше эти птицы? Почему все кружится?

ГАРРИ! ГАРРИ!

– Я здесь. Я рядом…

Он вошел, а она даже не услышала. Но сейчас почувствовала теплый ветер на лице. Он взял ее руки в свои, поднес их к губам и поцеловал. Внезапно зрение прояснилось. Он стал таким симпатичным, каким и должен был быть. И никакого шрама от ожога на лице. Он был снаряжен для войны и долгой скачки: кожаная одежда, меховой плащ, волосы стиснуты железным обручем. Он широко улыбался, его прекрасные глаза искрились. И он был так молод!

– Гарри…

– Таллис. Неплохо выглядишь.

– Я старуха.

– Ничего подобного. – Он наклонился и опять поцеловал ее. – Мне потребовалось время, чтобы найти тебя.

– Предполагалось, что я должна спасти тебя.

– Да. – Он засмеялся. – И ты спасла. Теперь моя очередь. Я отвезу тебя домой.

– До дома далеко, – сказала она.

– Не слишком. Ты можешь ходить?

– Не знаю.

– Почему бы не попробовать? Вставай.

Она почувствовала, как с нее сняли меха. Она ожидала, что смутится, почувствовав запах недержания, но воздух пах снегом; ноги внезапно окрепли. Она схватилась за руку Гарри, и тот поднял ее на ноги. Смеясь, он вывел ее наружу. Землю покрывал толстый слой мягкого снега. Они побежали по нему, Гарри впереди, волоча ее за собой. И ее старые ноги опять стали сильными. Она почувствовала ветер на лице.

– Давай! Давай! – подбадривал ее Гарри. – Дом недалеко.

– Ты слишком быстро бежишь, – крикнула она, провалившись по колено в сугроб. Они, как лошади, пробивались через снег; и смеялись, когда спотыкались и падали. Они выбежали на холм, на его вершине рос лес. Стало теплее, деревья покрывали блестящие листья.

– Подожди! – раздраженно крикнула Таллис и засмеялась: – Я не могу так быстро. Твои ноги длиннее моих.

Брат обнял ее обеими руками и закрутился вместе с ней, так быстро, что ее ноги летели по воздуху. Она захихикала. Она всегда пугалась, когда он так делал, но только потому, что представляла себе, как он отпускает ее. Но он никогда не разжимал объятий.

На холме стоял Победитель Бури. Они подбежали к нему, Гарри опять поднял ее и усадил на нижнюю ветку. А сам встал внизу, улыбаясь.

Она сидела с опаской, боясь потерять равновесие.

– Сними меня.

– И не подумаю, – поддразнил он ее.

– Гарри! Пожалуйста, помоги мне спуститься.

Он вздернул голову. Она вспомнила, что он всегда так делал.

– Посмотри вокруг себя…

Она повернулась на ветке. И сквозь темный лес увидела поле. На краю леса стоял человек, наверно, мужчина, хотя она видела только силуэт. Она заволновалась. Человек стоял на возвышении, перед изгородью из колючей проволоки. Наклонившись вперед, он вглядывался в непроницаемую лесную мглу. Таллис глядела на него, чувствуя его тревогу… и печаль. Стареющий опечаленный человек. Неподвижный. Со страхом в сердце. Беспокойно глядящий на недоступный ему мир.

Отец.

– Таллис? – крикнул он.

Не говоря ни слова, она спрыгнула с дерева, побежала вперед, к свету, вырвалась из леса и подбежала к проволоке.

Джеймс Китон выпрямился, с облегчением на лице.

– Мы беспокоились о тебе. Мы думали, что потеряли тебя.

– Нет, пап. Я в полном порядке.

– Отлично. Слава Богу за это.

Она подошла к нему и взяла его за руку. Он повел ее домой.

Ледяной ветер не мог потушить огонь. Они сожгли ее на великолепном погребальном костре, прямо напротив священной пещеры, в которой висели ее маски. Кирду безудержно плакал. Мать прикрикнула на него; он убежал и спрятался. Вернувшись, он осторожно прокрался в пещеру и уселся на пол рядом с раскачивающимися масками. Он всегда любил Синисало, детскую маску. Иногда из ее детских губ доносился голос девочки.

Но сейчас он не думал о ней. На огне сгорала бабушка Таллис. Поднимался дым, обретал крылья и уносился прочь. За ним улетали причитания. В зимнее небо поднималась печальная песня, которую пела женщина, ухаживавшая за бабушкой. Казалось, что песня тоже извивается, как и дым, и летит на запад, туда, где – как говорила сама бабушка – находится ее настоящий дом. Барабан размеренно бил.

Всадники начали волноваться. Четверо, слегка наклонившись в седле, сидели на лошадях, но их предводитель никак не мог успокоиться.

Высокий и сильный командир. Состарившийся, он носил не только плащ охотника, но и оружие воина; кожа была раскрашена, как у шамана. Он был ими всеми, и сейчас совершенно обезумел.

Кирду смотрел на него сквозь слезы. Большой человек обошел костер, его лицо блестело от пота и слез.

Внезапно он яростно закричал, выпуская на волю горе:

– Таллис! Таллис!

Лошади встали на дыбы и попятились, их всадники с трудом удержались в седле. В его крике слились отчаяние и печаль. И страсть.

И любовь.

– Таллис! – опять закричал он, отчаянно и протяжно.

И Синисало ответила! Из ее губ послышался детский голос, прошептавший на странном языке старухи, лежавшей на костре:

– Гарри. Гарри. Я здесь. Я с тобой.

Кирду забыл о слезах и уставился на мертвое дерево маски. Налетел порыв ветра, и маска застучала по соседям. Бесхитростные глаза, невинный рот. От нее сладко пахло и шло тепло.

Человек на скальной полке не услышал голоса, который звал его. Он продолжал горевать, жестко обвиняя в несчастье себя:

– Я потерял тебя. Я потерял тебя, а сейчас я потерял все.

– Нет! – прошептал призрак из Синисало, и Кирду вздрогнул, услышав магические слова. – Я здесь. Я приду, Гарри. Жди меня! Жди меня!

Значит, в священной пещере действительно есть путь в другой мир, тот, в котором родилась бабушка Таллис, летний мир. Кирду поглядел на маски, вспоминая слова и шутки бабушки. Пустой путь – так она называла его. Отец однажды говорил со старухой о нем. Бабушка засмеялась. «Ты пойдешь туда, – сказала она. – Ты пройдешь через святилище и окажешься в странном доме. Ты пойдешь со своей женой и сыном, Кирду. Дом будет разрушен. И вы все очень испугаетесь. Там ты увидишь райятук, маленькую девочку, тоже очень испуганную. Но ты не узнаешь ее. Только Кирду сумеет увидеть женщину в испуганной маленькой девочке, бегущей к свету и своему отцу».

Кирду знал, что его мать давно мечтает уехать из этого ужасного ледяного места. Возможно, он сумеет использовать маски и найдет магию для такого путешествия. Бабушка Таллис всегда говорила, что сила живет в детях. Возможно, она имела в виду его.

Всадники ускакали, копыта простучали по дороге, ведущей к замку и к лесу за ним. Но еще долго после того, как погребальный костер стал пеплом, мальчик сидел в священной пещере и глядел на струйку дыма, которую ветер нес через лес, к садящемуся солнцу и неведомому западному краю.

Он спрашивал себя, как туда попасть.

Примечания

1

Саре: с любовью от дикого зверя (валлийский). (Прим. перев.)

2

Евангелие от Луки, 24:19. (Прим. перев.)

3

Вполне себе реально существовавшая дивизия, основанная еще герцогом Веллингтоном, но в 1939 г. она была преобразована в 6-ю пехотную. (Прим. перев.)

4

Oak Lodge – Дубовая Хатка (англ.). (Прим. перев.)

5

Имя Jennifer происходит от корнского варианта (Jenniver) среднеанглийского имени Guinevere (вспомним королеву Гиневру), которое, в свою очередь, восходит к валлийскому имени Gwenhwyfar, что означает «белая фея» или «белый дух». Др. – валлийск. gwen «белый» + hwyfar «дух». (Прим. перев.)

6

Ration books были введены в январе 40-го года и представляли собой книжечки с купонами. В дальнейшем я буду их называть просто «карточками». Карточки выдавались на каждого члена семьи отдельно. Каждая семья прикреплялась к одному конкретному продуктовому магазину, и карточки можно было отоварить в нём и только в нём. Вырванные из книжечки купоны не принимались, они должны были быть выстрижены из книжечки владельцем магазина в момент покупки. (Прим. перев.)

7

Линии лей – предположительно линии, по которым расположены многие места, представляющие географический и исторический интерес, такие как древние памятники и мегалиты, природные хребты, вершины и водные переправы. Их существование было предложено в 1921 году археологом-любителем Альфредом Уоткинсом.

Уоткинсом позже разработана теория, что эти линии были созданы для удобства сухопутного перемещения и навигации во времена неолита и существовали на протяжении тысячелетий. В последнее время термин линии лей стал связан с духовными и мистическими теориями о форме земле, включая китайский фэн-шуй. (Прим. перев.)

8

Один из вождей англосаксонского народного движения против норманнских завоевателей. (Прим. перев.)

9

Во время полового акта, соединившиеся (лат.). (Прим. перев.)

10

Шетландские острова – острова к северо-востоку от Шотландии, известные, в частности, огромными отарами овец. (Прим. перев.)

11

В мистицизме, мифологии и алхимии элементаль – это создание (обычно дух), состоящее из одной из четырех стихий: воздуха, земли, огня, воды. Элементали находятся в равновесии посредством противоположностей: вода гасит огонь, огонь кипятит воду, земля сдерживает воздух, воздух раздувает землю, земля не липнет к воде. (Прим. перев.)

12

Сборно-разборный барак полуцилиндрической формы из гофрированного железа; во время Первой мировой войны использовался в качестве временной армейской казармы или хозяйственной постройки; назван по имени автора конструкции – подполковника П. Ниссена. (Прим. перев.)

13

6 миль примерно равны 9,7 км; для наглядности: такой периметр у круга диаметром ~3,1 км и у квадрата со стороной ~2,4 км. (Прим. перев.)

14

Традиционный перевод на русский – рогатое копье, но не все ученые с этим согласны, возможные переводы: животное копье, смертельное копье (древнеирландский). (Прим. перев.)

15

Древний ирландский алфавит. (Прим. перев.)

16

Джодпуры – разновидность брюк, схожих с шароварами, просторные на бедрах и сужающиеся к голеням. Их название происходит от одноименного индийского города, где их в начале XX в. повсеместно использовали наездники в качестве спортивной одежды для игры в конное поло. (Прим. перев.)

17

Бытие, 18:27. (Прим. перев.)

18

His Masters Voice – марка патефонов/граммофонов и грампластинок. (Прим. перев.)

19

Эйвбери (англ. Avebury) – относящийся к эпохам позднего неолита и ранней бронзы культовый объект, состоящий из мегалитических гробниц и святилищ. Находится в графстве Уилтшир, в Англии, и получил своё название от находящейся поблизости деревни. (Прим. перев.)

20

Брох – тип круглого крепостного сооружения железного века, выложенного методом сухой кладки (то есть без использования скрепляющего раствора). Брохи характерны только для Шотландии, где их существует более 100. Слово broch происходит из древненорвежского языка и означает «крепость». (Прим. перев.)

21

«Великан из Серн-Эббас» (англ. Cerne Abbas Giant), в просторечии «Грубый мужик», – геоглиф на склоне холма близ деревни Серн-Эббас к северу от Дорчестера в Дорсете, Англия. (Прим. перев.)

22

Тюдо́ры (по традиционному русскому ударению; английское ударение на первый слог) – королевская династия Англии в 1485–1604 гг. (Прим. перев.)

23

Суконная или ковровая подстилка под седло лошади. (Прим. перев.)

24

В Древнем Риме – отопительная система под полом или в стене. (Прим. перев.)

25

Жидкость, богатая белком и содержащая форменные элементы крови; образуется при воспалении. (Прим. перев.)

26

В германо-скандинавской мифологии Фрейя – сестра-близнец Фрейра, бога плодородия, богатства и мира. Атрибуты Фрейра – чудесный корабль Скидбладнир и вепрь Гуллинбурсти. (Прим. перев.)

27

Кокни (англ. cockney) – пренебрежительно-насмешливое прозвище уроженца Лондона из средних и низших слоев населения, а также один из самых известных типов лондонского просторечия. (Прим. перев.)

28

Талос – герой критских легенд, медный великан, сын эпонима острова Крит Креса. В некоторых мифах сделанный Гефестом Талос называется медным человеком, в других – медным быком. Талос был подарен Зевсом Миносу (вариант: Европе) для охраны Крита. Три раза в день Талос обходил остров и, когда приближались корабли чужестранцев, бросал в них огромные камни. (Прим. перев.)

29

Дифто́нг (буквально «с двумя звуками» или «с двумя тонами») – звуки, артикуляция которых подразумевает переход от одного гласного звукотипа к другому. Отсутствуют в русском языке. (Прим. перев.)

30

В кельтской мифологии «остров юных», страна вечной молодости, остров вечной молодости – место, в котором все, по преданию, оставались молодыми, где нет болезней, а климат всегда не жарок и не холоден, нет голода и боли; место жительства Племён богини Дану. (Прим. перев.)

31

Ко́да (итал. coda – «хвост, конец, шлейф») в музыке – дополнительный раздел, возможный в конце музыкального произведения и не принимающийся в расчет при определении его строения. Кода звучит в главной тональности произведения и содержит основные его темы. (Прим. перев.)

32

Перевод В. Левика.

33

Огам – древнейшая форма кельтского алфавита, употреблявшаяся на территории Ирландии и Великобритании в IV–X вв. н. э. Огамические знаки представляют собой черточки, нанизанные на основную линию. Огам иногда называют Алфавитом Деревьев, поскольку каждая из его букв связана с названием какого-нибудь дерева. (Прим. перев.)

34

Ральф Воан-Уильямс – британский композитор, органист, дирижер и музыкально-общественный деятель (1872–1958), приходился внучатым племянником Чарльзу Дарвину. (Прим. перев.)

35

Перелаз – специально устроенное место в ограде, преодолимое для человека, но являющееся преградой для скота и домашней птицы. Как правило, на перелазе высота ограды сделана меньшей – такой, чтобы через нее можно было переступить, перебросив ногу. У перелаза может быть устроена ступенька. (Прим. перев.)

36

Мистер Уильямс вспомнил историю о том, что, поддерживая притязания старших сыновей, Элеонора вместе с ними подняла мятеж против Генриха II. Верх взял Генрих, Элеонора попала в плен и провела последующие 16 лет в заточении, пока Ричард Львиное Сердце не вернул матери свободу. (Прим. перев.)

37

Дун – кельтский термин, обозначающий прежде всего крепость, иногда также холм. В Британии дуны появляются вместе с приходом кельтских племен в VII в. до н. э., с наступлением железного века. (Прим. перев.)

38

У многих видов боярышника (англ. hawthorn) имеются колючки. Англичане в обиходе называют боярышник просто thorn, то есть «колючка, шип». (Прим. перев.)

39

Скимитар – обобщенный европейский термин для различных восточных сабель. (Прим. перев.)

40

Скальды – древнескандинавские поэты-певцы. Скальды жили преимущественно при дворах и дружинах конунгов и творили в период с IX по XIV в. Наиболее известны вороны Хугин и Мунин, служащие Одину. (Прим. перев.)

41

Вяз, или ильм (лат. ulmus, англ. elm) – род деревьев семейства Вязовые. (Прим. перев.)

42

По-видимому, для имени маски Роберт Холдсток использовал финскую фамилию Синисало (Sinisalo). В переводе с финского sini – это «синь, синева, синий цвет, синий оттенок». Salo означает большой и глухой лес, дремучий лес. (Прим. перев.)

43

Танец моррис (или танец с мечами) получил особую популярность в Средние века. Он возник как часть празднования Майского дня и представлял собой небольшое театрализованное действо возле майского дерева, в котором принимало участие семь человек. Танец походил на игровой поединок и исполнялся, соответственно, только мужчинами. Один из танцующих вживался в роль врага, остальные были его сыновьями. В ходе танца сыновья убивали отца, но к окончанию зрелища убитый воскресал. Эта традиция имеет языческие истоки и, как полагают, возникла на основе более ранних ритуалов. Танец с мечами исполнялся под аккомпанемент волынщиков и барабанщиков. Как можно понять, изначально моррис – часть деревенских праздников. Танцоры должны были выглядеть определенным образом: одетыми в белую рубашку, чулки и шорты до колен, шляпы и кожаные ботинки, а в руках держать трости или платки. (Прим. перев.)

44

Имеется в виду Томас Таллис (30 января 1505 г., графство Кент – 23 ноября 1585 г., Гринвич, под Лондоном) – английский композитор и органист эпохи Возрождения. Между прочим, Холдсток тоже родился в Кенте. (Прим. перев.)

45

Baa, Baa, Black Sheep – популярная английская детская потешка, переложенная на французскую мелодию 1761 г. «Ah! Vous dirai-je». (Прим. перев.)

46

Танцы рогов, которые проводятся в Эбботс Бромли, ведут свою историю с Бартелмийской ярмарки 1226 года. Это один из немногих сельских ритуалов, который сумел пережить века. В наше время танцы рогов проводятся каждый год в первый понедельник сентября и собирают тысячи гостей со всего мира, любящих захватывающие и необычные зрелища. (Прим. перев.)

47

Уитмен «О отважнейшая душа моя». Перевод В. Левика. (Прим. перев.)

48

Известная британская писательница, работавшая в жанре детской и юношеской литературы. Она стала одной из наиболее успешных подростковых писательниц XX века. (Прим. перев.)

49

Бедному мистеру Уильямсу осталось не более месяца жизни, быть может, год. Если считать, что Таллис на момент их встречи было 13 полных лет (д.р. сентябрь 1944 г.), то их встреча состоялась в августе 1958 г. Ральф Воан-Уильямс умер 26 августа 1958 г. (Прим. перев.)

50

В мифологии кельтов страна, лежащая в море у южного побережья Корнуолла. Согласно легенде, именно там оказались остатки придворного рыцарства Артура после кончины самого короля. Море обрушилось на берег и не позволило остальным воинам последовать за своими предводителями-рыцарями. (Прим. перев.)

51

Если вас смутило слово «брюки», то они возникли по результатам дискуссии на FantLab.ru. В оригинале leggings. Тем не менее вот что пишет современный исследователь: «Брюками мы привыкли называть скорее современную одежду, а не ту, которую можно увидеть только на картинках в исторических книжках. И все же я настаиваю на брюках, потому что само это слово пришло в русский язык из галльского.

Дело было так: в галльском языке этот предмет одежды именовался braca. Римляне, ранее со штанами не знакомые, не стали выдумывать новое слово для иностранной одежды. Так braca проникло в латынь, а оттуда – во французский, который из этой самой латыни и произошел. Позже слово заимствовали другие языки, в том числе и германские. А уже из немецкого или голландского во времена Петра I попало и в русский язык. Но брюками стала называться уже одежда западноевропейского покроя, а не родные порты (слово «штаны», кстати, тюркского происхождения, хотя это к делу не имеет никакого отношения)».

(А.Р. Мурадова. Кельты анфас и в профиль) (Прим. перев.)

52

Придери, в валлийской мифологии сын Пуйла, властелина Аннона, потустороннего мира, и несчастной красавицы Рианнон. Придери был похищен из колыбели отвергнутыми претендентами на руку Рианнон и воспитан вождем Теирноном, который обнаружил младенца в своей конюшне. Жена вождя назвала ребенка Гври, «золотые волосы», но когда через семь лет мальчик вернулся в родной дом, Рианнон дала ему имя Придери, «забота», потому что в его отсутствие жизнь ее была полна забот и тревог. Ложно обвиненная в убийстве сына, она должна была сидеть у ворот замка Пуйла и рассказывать прохожим о своем мнимом преступлении, а затем переносить их в покои мужа на собственной спине. (Прим. перев.)

53

Омела – вечнозеленый кустарник, паразитирующий на ветвях многих деревьев. Основное традиционное рождественское украшение в Англии, до распространения рождественской елки. (Прим. перев.)

54

Рыбачья лодка, сплетенная из ивняка и обтянутая кожей или брезентом (в Ирландии и Уэльсе). По форме коракл напоминает половинку скорлупы грецкого ореха. Несущая конструкция – каркас из ивовых прутьев, переплетенных между собой и скрепленных жгутами из ивовой коры. Изначально каркас обтягивался шкурой или кожей животных, например бычьей или лошадиной, которая покрывалась небольшим слоем смолы для придания материалу большей водонепроницаемости; каждая могла вместить двух человек. (Прим. перев.)

55

Хтонический – в представлении древних греков – олицетворяющий собой дикую природную мощь земли, относящийся к подземному царству и т. п.; восходит к древнегреческому khthon – «земля». (Прим. перев.)

56

Тсу́га – род хвойных вечнозеленых деревьев семейства Сосновые. Их родина – Северная Америка и Восточная Азия. Хвоя мягкая, плоская. (Прим. перев.)

57

Па́дуб, или остроли́ст – род деревьев и кустарников. По-видимому, здесь подразумевается Падуб остролистный; вечнозеленое дерево. До сих пор остролист является традиционным рождественским растением. (Прим. перев.)

58

Фарлонг (фурлонг) – британская единица измерения длины, равная 220 ярдам (201 м); в одной миле 8 фарлонгов. Термин произошел от словосочетания «длинная борозда» (др. – англ. furh – борозда, колея и long – длинный); фарлонг был стандартной длиной борозды на квадратном поле в 10 акров в Средние века. (Прим. перев.)

59

Умбон – металлическая бляха-накладка полусферической или конической формы, размещенная посередине щита, защищающая кисть руки воина от пробивающих щит ударов. Под умбоном находится ручка, за которую воин держит щит. (Прим. перев.)

60

Сражение на Холме Бэдон – валлийский Mynydd Baddon – произошло между армиями британцев и англосаксов, вероятно между 490 и 517 гг. нашей эры. После этой битвы вторжение англосаксов в Британию надолго приостановилось. (Прим. перев.)

61

Битва в Тевтобургском лесу – сражение в сентябре 9 года между германцами и римской армией. В результате неожиданного нападения восставших германских племен под предводительством вождя херусков Арминия на римскую армию во время ее марша через Тевтобургский лес, 3 легиона были уничтожены, римский командующий Квинтилий Вар погиб, а Германия освободилась из-под власти римлян. (Прим. перев.)

62

В Шотландии, ты королеву встретил / С лицом, как камень, белым и, как пламя, / Власами рыжими. Уильям Йейтс, «На берегу Байле». (Прим. перев.)

63

Таллис – двоюродная бабка Скатаха или, как говорили в старину, великая тетка. Скатах – внук Гарри, внучатый племянник Таллис. Однако не нужно забывать и то, что Гарри и Таллис неполнородные брат и сестра. (Прим. перев.)

64

В английском слова Leaf Man и Shaman оканчиваются на один слог. (Прим. перев.)

Content

Роберт Холдсток
Лес Мифаго. Лавондисс

Лес Мифаго

Прелюдия

Часть первая Лес Мифаго

Один

Два

Три

Четыре

Пять

Часть вторая Охотники в глуши

Один

Два

Три

Четыре

Пять

Шесть

Семь

Восемь

Девять

Часть третья Сердце леса

Внутрь

Жизнеголос

Заброшенные Места

Некромант

Долина

Сердце Леса

Кода

Лавондисс. Путешествие в неведомый край

Часть первая Старое Запретное Место

Белая Маска

Земляные валы

Долина Снов

Каприз Сломанного Парня

Пустой Путь: Земля Призрака Птицы

Тень Леса

Лес Кости

Лес Кости

Зоны Призраков

Часть вторая В Неведомом Краю

Домик Мертвых

Внезапный Полет Птиц

Все, Что не Приснилось во Сне

Первый Лес

Дух Дерева

Кода

Примечания