Alise Ilrinisney D'Arsi

(Ilrinisney Leywlan)

ИСТОРИЯ КОЛЬЦА РАДУГ

(прибл. авг. — сент. 2911 г.)

…Птица, родная…

Каждый вечер прилетала к распахнутому окну Ортханка. Кормил с руки, улыбался уходящим дням.

Дни за днями. Одиночество. Последние дни лета.

…И тогда две радуги, светлая и темная, слились в единое Кольцо, — и не было имени тому сиянию, что излучало Кольцо это, ибо стало Кольцо Радуг первым истинным воплощением в Средиземье Музыки Эру.

Саруман осторожно взял Кольцо и положил его на ладонь; странно, оно было абсолютно невесомым, казалось, стоит только отпустить руку — и будет парить оно в воздухе, парить странным нереальным сиянием света и тьмы. Саруман сжал кулак… Почувствовал, как радужная легкость Кольца опустошила его душу…

Как тяжел этот мир, как нелеп он; стоит ли он моего Кольца?

А — я?

Острые ногти впились в тонкую белую, со странным голубоватым оттенком, кожу.

Тоска… какая тоска!

Больно. Ничего… Тяжело?..

Можно ведь наоборот…

Как?

Тяжесть — в Кольце.

Но ведь там и так свет отражается во тьме, а тьма — во свете, как же еще наоборот?

Но ведь свет — это не не-тьма, а тьма…

То есть, перевернуть еще и весь мир?

Начни с себя!..

Саруман разжал кулак — на узкой, не помнящей ни меча, ни резца, ладони, в бледно-красной короне капелек крови майя лежало невесомое Кольцо.

Что оно может?..

Все…

Саруман улыбнулся и плавно надел Кольцо на безымянный палец левой руки. Ничего не произошло. Кольцо по-прежнему не имело веса; а на душе по-прежнему было пусто и тяжело.

Что случилось? Саруман прислушался — вокруг тишина, не было слышно ни ветра за окном, ни… Саруман, толком сам не понимая, зачем это делает, — резким жестом смахнул со стола поднос с фруктами, яблоки покатились по мраморному полу, смешно подпрыгивая… желто-зеленые шары — по серо-голубому полу… Распахнулось окно — в залу влетела птица.

Птица, родная…

Кормил ее каждый день с руки. Дни за днями. Птица прилетала в Ортханк обедать.

Ничего не изменилось. Это просто ветер распахнул окно. Почему же страх, словно холод? До заморозков ведь еще дней пять, ну, может, чуть поменьше… Почему вокруг тепло, а мне холодно? Вот если наоборот…

…Птица, не замечая мага, принялась клевать яблоки; одно из яблок подкатилось к ноге Сарумана, и Птица, вытянув свою длинную шею дотянулась до яблока, — и Саруман только сейчас понял, что происходит что-то неестественное, нелепое…

Больно? Вкусно?..

Птица пробила клювом ногу Сарумана и желто-зеленый шар разлетелся на сотни съедобных кусочков…

Не шелохнуться, видеть и слышать…

Проковыляв сквозь разбитую ногу, птица продолжила свой страшный обед…

И — тогда все понял. Почему же я еще знаю этот мир, почему его чувствую?

Но ответом ему была Музыка, — Музыку, казалось, источает само Кольцо, — кем же я стал?!..

Хотел закрыть лицо руками — продолжал видеть: и птицу, и рассыпанные яблоки, и распахнутое окно; ни рук, ни лица; глаз закрыть невозможно; Сарумана не стало — лишь мир вокруг него, — просто нелепый лучик Радуги на миг замерцал непонятным сиянием там, — где у стола стоял в белых своих одеждах первый и последний радужный маг Эа…

Птица, вытянув длинную шею, закричала пронзительным гортанным голосом; испугав ее, вспыхнул и погас лучик Радуги, — Ортханк опустел.

* * *

Где мое тело?

Ты сам его придумал? нет ведь? какое же оно твое?

Я хочу вернуться.

Куда? в мир, который ты предал?

Предал…

Не ты ли пожелал Истинной Музыки? не ты ли соединил несоединенное?

Я знаю многое, но этого не знаю… такова была воля…

Чего же ты теперь не знаешь? не моей ли волею ты соединил Радуги?

Ты — Единственный и Изначальный, почему же ты спрашиваешь?

Должен ли кто-то спрашивать, когда все пытаются найти ответ?

Да, я ищу ответ.

И ты нашел его, не так ли?

Да — это Кольцо, Кольцо Радуг?

Ну и что ты теперь хочешь? зачем оно тебе?

Я лишь нашел то, что искал, я не знаю, зачем я это сделал…

Так ты раскаиваешься и просишь забрать Кольцо туда, откуда оно было вырвано твоим желанием слышать и видеть?

Я вижу и слышу, я хотел бы, чтобы и другие слышали; пусть мой голос станет Голосом Кольца.

Зачем миру это Кольцо? зачем миру эта Музыка?

Неужели и ты этого не знаешь, о Всеведущий?!

Так зачем воздуху небо?

Позволь мне вернуться с Кольцом…

Ты просто хочешь напомнить миру о его бесполезности и несостоятельности?

Дозволь мне уйти с Кольцом… я… полюбил его; оно — мое.

Не я ли первым назвал тебя предателем? не ты ли пожелал вернуться в мир с Кольцом, в мир, который никогда не изменится, потому что еще более великое Кольцо, чем твое Кольцо Радуг, окружает его?

Ты о чем?

Может ли любовь и боль, или опять свет и тьма, или то, чему вы еще не придумали имен? так какое же тебе дело?

Прости, но я уже не пожелаю другого Кольца, я просто хочу вернуться… чего бы мне это ни стоило.

Позор? недостижимая тьма? бесчестие? боль? что же?

Пусть там — решит за меня Кольцо.

Ты думаешь, что постоянно задающее вопросы Кольцо способно что-то решать? и разве сейчас ты сам не прочитал себе приговор?

Я знаю; путь двух Дорог…

А не трех ли?

Третья Дорога — это две Дороги…

Так какую же из них ты обагришь кровью?

Я решил: цвета станут более яркими, а боль — реальной; я, уходя, заберу с собою то зло, на которое буду иметь право.

Но не свет ли ненавидит тьму, и не тьма ли стремится поглотить свет, ужели ты хочешь потерять свет в темноте и тьму во свете? ужели ты предашь оба пути, чтобы сохранить чистоту Музыки Кольца и — изначальной Бездны?

Да…

Зачем?

Когда-нибудь Силы уничтожат друг друга, и Покой и Вечная Музыка станут основою Нового мира, и я…

И ты будешь его Повелителем? да?

Но ведь ты сам позволил мне услышать! зачем же тогда?!.. зачем?

Может быть просто кто-то должен был ее услышать? или мир уже слишком поглощен великими битвами за мои иллюзии?

Я боюсь… верни меня… я выбрал, и пусть отныне меня судит Кольцо.

Кольцо ли тебе покажет добро и зло? сам ли ты пожелаешь судить себя? будешь ли ты более жестоким, чем те, кого ты пожелаешь уничтожить, дабы сохранить Кольцо в чистоте?

Поймешь их Добро? поймешь их Зло? — в Кольцо ли соберешь, чтобы силу они потеряли, тебя уничтожив?..

Кольцо Бессилия…

Кольцо Безвластия…

* * *

…Слов не было: две Радуги пожирали друг друга, замыкаясь в одно пустое и бессильное Кольцо. Вот оно — желай его, умри за него, глаза открой — ничего в мире уже не изменится!..

Ничего не случится.

…Было темно. Саруман убрал ладони с лица, где-то сбоку послышался хриплый клекот — птица… яблоки… все вернулось; на безымянном пальце левой руки сияло Кольцо Радуг, прозрачное и невесомое.

Ну что ты, ничего не случилось?.. Но страх, невнятный и явственный, овладел Радужным магом.

Дрожь… да нет, что ты, — это просто первые заморозки…

Саруман опустился на пол, прислонился спиною к холодной мраморной стене.

Унять страх и просто подумать…

Саруман улыбнулся; птица, словно почувствовав какое-то странное тепло, исходившее от майя в белых одеждах, положила свою маленькую плоскую головку на узкое плечо Сарумана…

Унять страх? Это я сейчас… это я мигом…

Задушить тонкошеюю птицу — дело трех секунд… Саруман резко встал, сбросив с плеча плоскую головку мертвой птицы; и страх исчез… Что-то приходило на смену страха — что-то нелепое, безымянное…

Бесчестие? боль?..

Саруман брезгливо посмотрел на разбросанные по полу яблоки, на труп птицы… Чушь. Чего мне бояться? Просто холодно, последние дни лета; топить камин и отдыхать — сегодня был сложный день, — Саруман тоскливо посмотрел на Кольцо, — будущему Повелителю мира надо выжидать и наблюдать, а истинная власть — это только там, где — покой…

Так, тихо посмеиваясь, Саруман покинул мраморную залу.

* * *

…Но в Кольце должна быть кровь, которая свяжет воедино вырванные у мира стихии воздуха, огня, воды и земли.

Кровь Повелителя Кольца? Причем здесь кровь?

Ты должен умереть для этого мира, чтобы войти в Кольцо.

Я никому ничего не должен. Кольцо — мое.

Быть добром и злом. Одиночество. Презрение. Позор.

И некуда уходить?

Тебя встретит выживший из ума старик, жадный и завистливый.

Ты прав, я боюсь его.

Научись не бояться падения. Кольцу нужна твоя кровь — только твоя.

Сделаю все, что они от меня хотят. Нет сил.

Правильно. Непричастность — это дар. Надо платить. Только безымянное может обладать истинной силой: безымянное добро, безымянное зло. Ненависть к безымянному. Справедливая ненависть.

Я выбрал. У меня нет выбора.

Хочешь смерти этого мира?

Начни с себя.

* * *

(прибл. 3017 г.)

…Он стоял в кольце людей, нет, прищурился… ветер, почти пурга — плохо видно, — не только людей… лица стоящих угадывались с трудом…

Гендальф? почему ты в белом, почему с мечом? Гендальф, брат, у тебя такие злые глаза, что случилось с тобою? Ты словно не узнал меня… Почему твои руки в крови… и в огне?..

А ты?.. хоббит, кажется, так вы себя называете? Мальчик с огненным колесом на груди… великий мальчик… Нет, вас пятеро? что-что, меня хотят убить? это ведь невозможно!..

Фангорн? ты плачешь? да, будет война… честно? я тоже ненавижу Изенгард…

Дал приют оркам, мерзким, грязным? или мне просто скучно, или как это можно еще объяснить, а?… А кто же еще пойдет вслед за мною, если все же — война?! жестокие люди, жаждущие власти?..

Ты — наследник Изилдура? Меч? но ведь не он лишит жизни Повелителя Колец… хотя, какое мне дело…

Вот и ты, Саурон… и назгулы твои… а могли бы моими быть, впрочем, вряд ли уже, на что мне все это? все равно…

Ведь никогда не смогу объяснить, зачем я ввязался в эту войну… но, может быть, если после всего, что произойдет, хоть кто-то спросит…

Ты права, Галадриэль, вероятно, я просто испугался… нет?.. но ведь вы сами ко мне приходили?! ведь это я вам был нужен!.. Не надо так… смотреть на меня… Я лишь делал то, что предначертано было… Да! всеми вами предначертано!.. И что — я виноват? Что же я вам еще должен? Что?!..

Он стоял в кольце.

Это мы…

Что?

Это мы должны.

Все понял. Нет-нет, высокие не имеют права. Совесть бессмертных… какую пользу бессмертным принесет моя смерть? Муки совести лишь… было уже! было!.. но ведь тогда только я смог… Человек?

Кто ты? ответь…

Странный гортанный выговор, лицо, изъеденное оспой, пронзительные глаза — жестокие, пустые; горбатый… старик? а ведь всего сорок человеческих лет… Кто ты?

Грима…

Порванная ткань, сломанный жезл. Ты?

Прости меня, но я даже не знаю сам, на что я тебя обрекаю!..

Саруман опустился на колени и поцеловал рябую костлявую руку с короткими кривыми пальцами… Грима…

Прости.

Глаза их встретились.

И тогда Саруман увидел: сбудется… Третья Дорога…

Одиночество…

И кольцо разомкнулось.

* * *

(прибл. 2997-98 г.)

— Давно хотел тебя спросить…

— О чем?

— Это правда, что… ну, как бы…

— Что-то случилось?

— Давно. Так, правда ль, что ты Мелкору глаза?..

— Что, глаза выколол?

— Да.

— Ты как думаешь?

— Я думаю, что — нет.

— А я думаю, что — да…

— Так значит — прав был Манвэ, когда…

— Да, милый мой Митрандир, Манвэ был прав, как всегда, впрочем, неправда ли? Ну а ты, сам посуди, Мелкор ведь тоже живой… был… да и кровь его… А кто бы еще решился сделать такое? На иных проклятия падают свыше, иные сами забирают себе эти проклятия, крадут их, так сказать… И уносят с собой.

— Куда?

— Что!

— Куда уносят?

— Уносят? да это я так… я отвлекся. Нет-нет, все было гораздо проще, чем вы думаете: в этом мире я — лишь Светлый слуга, вроде бы, за изначальное не в ответе, а посему — какое мне дело до людских проклятий? Впрочем, порою кажется мне, что уйду еще более страшной дорогой… Вам и не вообразить даже… Так кто ж, как не я?! Ведь нет у меня совести! Да, я сам тогда захотел совершить это, потому что мне легче вас всех — быть проклятым! Манвэ не виноват! Потому что я люблю их, добра им хочу, — чтоб все желания исполнялись, все. И Мелкора люблю тоже… и завидую ему… немного. Но он слишком долго выбирал. Слишком велики и явственны были его желания. И тогда — ну кто бы за ним пошел? Он ведь был слишком горд, чтобы простить себе свою собственную волю и слишком самонадеян, чтобы просто отказаться от своей силы и стать неуязвимым. Или он просто понял, что вслед за кровью идет вода, и когда утихают страсти былых побед и поражений, когда настает время не разрушать, а хранить; тогда — кто пошел бы за ним? Ведь не сумел он сохранить даже то, что было лично им вызвано к жизни. Все его мечты обратились в навь. Ну и кто бы теперь за ним пошел? Гордые да жестокие? На новые войны за какую-то темную справедливость? Поверь мне, справедливость ценой крови — безобразна, как… как… выколотые глаза! История устала от крови; а Мелкор… Он так и не научился бесстрастно созерцать, впрочем, что я говорю, ему-то как раз это и не нужно было. Но я думал, что та кровь — последняя, последнее насилие над злом, да видно — ошибся. Прав был Манвэ: покой достигается только в покое. Впрочем, он сам скоро в этом убедится, сам… ибо бездна моя… порою, я ее чувствую здесь, внутри, почти везде, но, Митрандир, мне страшно! Неужели…

— Брат, что с тобой? Успокойся. О чем ты? Все будет хорошо, мы вернемся в Валинор, а Враг будет разбит; но… Слушая вот всю эту твою чепуху, я так понял — ты не хочешь быть с нами, я так понял…

— Ты ничего не понял, Митрандир. Я пошутил, а? Никто никакие глаза никому не выкалывал. Ты не видел, не знал… Пустое. Сказки для, например, твоего Арагорна, кстати, как он там — умнеет?

— Ну и сволочь же ты, а я почти поверил…

— На том спасибо. И, знаешь, я рад, что ты хоть, допускаю, совершенно случайно, понял: я действительно не буду воевать, ни с вами, ни против вас…

— Против?! Ну, спасибо, Саруман, удружил! Он не будет с нами воевать! Да кто ты такой?

— Вот и я говорю: никто; потому что — отольется вам моя помощь… И потом, извини, Митрандир, я устал, надоело. И хотел бы теперь побыть один. Я же не смогу тебе всего обьяснить… Странно, не правда ли, все постоянно таки жаждут моих обьяснений, а я устал… Да и прошу, будем считать, что этот разговор окончен.

— То есть как! Да знаешь ли ты, что Саурон?.. Что теперь, когда выхода нет, и мы будем драться до последнего…

— Позволь, кто ж это — мы? Ты хочешь сказать, что сейчас здесь, в Средиземье, найдуться силы, Светлые силы, которые могут себе позволить уничтожить и Врага своего, и все, что с ним связано? Да?

— Я уверен! Да, у нас найдутся силы.

— Полно, брось, не тебе обманывать меня; что, толпы ненасытных, несчастных, нищих людей, даже толком не понимающих, что на самом деле-то хотят, да вот ты за них, конечно, знаешь все… горстка алчных гномов, давно растерявших свои дурацкие сокровища, обагренные опять-таки кровью, но ведь хочется новых, да побольше, не так ли? А эльфы? Кто же из них? — ведь те, кто еще помнят Войну, так они же не пойдут опять, они — знают, а вот другие, кто помоложе да поотчаяней… Может им лавров феанорингов не достает, или Мелкор не научил…

— Хватит, Саруман, твоя болтовня…

— Конечно, ладно. Да и не кажется ли тебе, что не получается у нас нормальный разговор — сам видишь, мы все время перебиваем друг друга. Ты, конечно, прав — не пекусь я о свободных народах Средиземья, не мое ныне это дело, но если будет настоящая война, и что, Митрандир, ты… возьмешь меч?

— Я уже взял его.

— Странно, а мне почему-то кажется, что ты опять прав. Как Манвэ… И тяжела участь твоя, — ибо, если в этой войне победишь ты, глупое и гордое людское стадо судить тебя будет, а вот если нет — тогда судить тебя будет один Саурон, и неясно чей еще суд…

— Да, Саруман, ответят после все, но предатель — прежде всего, и если…

— Как?

— И, может быть, ты припомнишь тогда этот разговор… неполучившийся…

— Я все знаю.

— Что, что ты знаешь, предатель?

— Как? Почему вдруг — назвал меня предателем?

— Предателем? не знаю, сказалось как-то случайно, а что?

— Да так… да, впрочем, что это я опять? И очень тебя прошу — сейчас уходи, вся эта глупая, да? беседа меня крайне утомила.

— Тебя, значит, утомила! Ты забыл, зачем мы здесь?!

— У каждого свое Кольцо, Гендальф.

— Да какое твое дело до моего кольца!

— Никакое, да вот только…

— Я слушаю, слушаю.

— Нет, что ты, я только лишь — попрощаться. А у нас впереди еще предостаточно подобных очень странных бесед.

— Ладно, брат, ты просто не выспался. Сам же говоришь: устал… А то приезжай в Ривенделл, вот и Элронд о тебе справляется: как там Саруман; а как Саруман?

— А как — Саруман?

— Вот ты и улыбнулся, да не сиди таким мрачным, пусть Саурон мрачным будет, а мы-то…

— А мы-то?

— Хватит тебе! Впрочем, конечно — дел у меня много, много дел у меня; пора мне.

— Увидимся скоро.

— Само собой. И насчет Ривенделла подумай, честно говорю: рады тебе будут.

— Спасибо, я подумаю.

— Ну, прощай.

— Да-да, брат, до скорой встречи…(С чего это он о Мелкоре заговорил, ведь неспроста же…)

— (Кольцо, значит. Дело ясное, откуда ветер дует — с Мордора. Что-то за этим кроется, и как ни хитер Саруман, я кажется, понял: ему нужно Кольцо, Мелкору вишь завидует… Ясно, что еще бед понаделает, а так за ним бы — хоть Элронд присмотрел, что ли. Вот кольцо бы и пригодилось эльфиниту нашему…)

— (И что же так ему неймется? Сказал бы сразу: коли не с нами, так позор тебе и проклятия вечные… А так, нет, издевается… Догадался про палантир? Да нет, куда ему! С Сауроном, видно, полегче будет договариваться… Хотя, какое мне дело теперь, после таких смешных и глупых бесед, до исхода этой войны?.. Оставшимся в живых не будет ни тепла, ни света… И кровь добра — черная.)

* * *

(30 ферв. — 1 марта 3019 г.)

…Он торопился вернуться в Изенгард — в любой момент могло произойти немыслимое. Орки, онодримы… Извращенное живое, извращенное мертвое…

Саруман не мог забыть, как сдирали с эльфов их благостные маски, обнажая тяжелые жестокие души, — вот то, чем будет жить ваш мир: их гордость и страх.

Схлестнулись оболочка с сутью; в дикой, страшной битве масок и лиц — маски победят, магия масок так велика и ничтожна!

Эльфы — орки, они такие же, как эльфы, но — настоящие, эти же — нелепые мутанты, табун, стадо!

Жестокая эльфийская месть за свое, Мелкором проклятое, нутро… Я помню, как сдирал он с них маски; — и ужасались прочие Великие, узрев плоды побед своих… Ностальгия по мраку, забвению? Ведь — нет, я так не сумею; иначе, немного иначе… все одно: поглотит Бездна.

Однако же, словно боюсь онодримов, что я теперь знаю о них, что посмеют они?..

Он торопился вернуться, ибо блуждая тихо тайными тропами Фангорна, слышал невнятный гул — различал слова: Изенгард…кровопийца…убить…

Усмехался, хотя и не до смеха: вот она, война, подкатила, проклятая, подобралась, вцепилась своими ледяными когтями в сердце, в разум — и не отпустит уже. Да-да, вероятно, я тоже ненавижу этот Изенгард, но что я теперь могу поделать — не я придумал эту грязную войну, я лишь долго, слишком долго, пытался ее не замечать, она не прощает такое бесчувствие… Быстрее, быстрее — собрать может самых умных из них, объяснить им многое, хотя и не время сейчас…

Дрожал в приступе дикого смеха.

Повелитель грязного стада. Доигрался. Дурак.

Как там мой Грима?..

* * *

(2–3 марта 3019 г.)

Светлейший!..

Они не придут, светлейший, не придут!

Откуда вам знать!..

Наши братья гибнут там, на юге, а мы тут торчим… мы тут как дерьмо в проруби!

Да идите же… идите…

Ты приказываешь нам?!

Да? — Саруман резко поднялся с высокого мраморного, убранного пушистыми тяжелыми шкурами, трона, — отражения радужного мага замелькали в шестнадцати зеркалах — множество отражений, безликих, зыбких — под легким зеленовато-розовым потолком, — сверкнула белесая молния, и воздух на миг будто бы стал каменным… Орки в ужасе попятились к раскрытым дверям.

Внезапно Саруман рассмеялся.

Унять страх? Сейчас, сейчас, мигом…

А внизу послышались чьи-то взволнованные голоса, крики, ругань; вероятно, вернулись живые… от Теодена.

Саруман выглянул в окно.

Серебристая искра-слеза пробежала по мрачному небу, ночному, горелому. Видел: туман над Фангорном… Океан леса, древняя сила, переродившийся брат… Спасусь и теперь; третий путь, Кольцо… Фангорн? что мне… Да вот они…

Все — вон!

Это не от Теодена, с ним теперь чистая смерть, белая! это лес идет стереть Изенгард с лица земли!

Да куда хотите же! сдавайтесь людям, эльфам, или перебейте их всех, если не хотите сдохнуть… со мной… в этой помойной яме!..

Это приказ?

Глупцы! всех убьют!! а я… Дыхание перехватило…

Трус.

Не я ведь вам должен….

Я же вас ненавижу!! — с невероятной злобой выкрикнул наконец Саруман.

Скоро здесь будет Фангорн… Но почему же они так молчат, эти мерзкие несчастные создания, неужели они хотят, как это — расправиться со мной… Да ведь это какое-то наваждение, бред… А я не имею никакого права, тем более — теперь, тем более — власти…

Все пути — в бездну.

Уходите, глупые…

Ничтожные…

Высокий одноглазый орк медленно подошел к пустому трону и, брезгливо сплюнув, прохрипел: Трус, кудесник сраный, — и добавил, уже чуть громче: Я — в Мордор, кто со мной?..

Вон!

Все — вон!

Жалкий старик… но, уходя, они боялись смотреть ему в лицо.

Они — как и все — и всегда — уходили умереть.

Тронная зала опустела. Саруман закрыл руками лицо и отвернулся от окна. Внизу мелькали яркие огни. Кричали.

Стойте!

Бросился догонять.

Остановитесь, или — нет! идите дальше, на восток — за болота, а там…

С чудовищным лязгом и грохотом распахнулись тяжелые ворота Изенгарда. Уходили орки.

Что ж они… умирать… Шли не оборачиваясь; блики багровые играли на камнях и на лицах, кровавые сполохи света роились, взрывались — гром огня и железа… и крови…

Смотрел им вслед.

Холодно!

Опять один.

Где Грима?

И вдалеке раздавался неясный, величественный гул. Онодримы… пришли, родные…

Бежать, запереться в Ортханке и ждать, ждать — скоро вернется Грима, скоро уже.

Отражения в зеркалах завизжат, перерождаясь, умирая снова, и снова жизнь их — смерть…

Отражения станут им жизнью, сковав все их зло в неизъяснимость двух радуг; и горе твое — станет им богом; из черной жемчужины выточенный жезл сжала рука, нежная, странная кожа с легким голубоватым оттенком, длинные узкие пальцы, острые ногти, закрывая глаза, музыка-боль, бегство от боли — в бесчувственный страх: будет — мир, погребенный в Кольце!..

Ждать, скоро вернется…

Грима…

* * *

(5 марта 3019 г.)

Грима, они ушли?

Кровопийца, предатель, горло стальных стен… огни, много огней… принесите воды им… Больно, ничего; тяжело? Не видеть, не слышать, замыкать на себе, знать — больно как теперь больно… бессмысленно больно…

Не услышат уже: покой им, тишина. Гладил легкой ладонью холодный камень стены, холод замкнет в себе все. Что осталось ныне: не вечно… Камень чрез кончики пальцев вливался в пустоту сознания. Как там земля — пропадала внизу: далекие грохот и крики заставляли вернуться; да не хотелось уже никуда, мысли были — в пустоте. Сломанный жезл, порванная ткань. Ломаясь, оцарапал белую ладонь — на сером холодном камне тускло блестели капельки крови. Не было ничего. Теперь исполнилось: Бездна.

Коронован бесчестием. Еще полгода — и, видимо, — все.

Навсегда…

Грима!

Испугался — говорить больно, больно звать: не звуки — в горле заурчали и завертелись стальные колеса. Прошептал: Грима, посмотри, они ушли?

Осторожно приблизился, наклонился…

— О, светлейший!

Замолчи… нет, тише, Грима, тише… Ты слышишь, как там — далеко шумит лес, хорошо шумит, славно так… и грохочет вода, добрая, они так любят вымывать… Однажды, будет время, расскажу я тебе, как вымывали раньше, для всех вас — давно еше: после Войны… И как люди кричат… кричали всегда, поливая кровью друг друга, убивая и братаясь, великие воры с великими клятвами, они же не могут иначе, постарались Изначальные: гордые да жестокие люди достойно продолжили Высокое светлое эльфийское дело. Далеко же они зашли… в борьбе со Тьмой… внутри своих омерзительных страхов… лелеяли страхи, строили из них любовь и свет: пора — разрушать: в бездну. А ты запоминай, Грима, запоминай, теперь тебе придется многое запоминать, не бойся, это не страшнее, чем — просто жить здесь, в этой борьбе…

О чем? о чем?..

Ах, да, что, — страшно? Да время вроде как — есть еще, успеется, узнаешь… Да, и потом… Глаза Сарумана подернулись странной дымкой. Улыбнулся. Больно.

Ты совершил.

Прости!

Не кричи так…

Прости меня, там было… там, как это…

Палантир? Саурон? У меня — прощения? хотя… может теперь быть и так… Рассмеялся.

Ты видел Саурона? Нет, не отвечай, кивни только. Да успокойся ты! что, ну что ты…

Было: пламя и мрак. Невозможное. Огонь не обжег бы так. Когда там — рухнул молнией белой разъятый жезл черный, когда Саруман, вцепившись в каменные перильца балкона, беззвучно кричал в пустоту, в туман, Грима, словно повинуясь какой-то неизъяснимой силе, кинулся к высокому трону Радужного владыки, над троном сверкнула мутносиняя сфера — распалась на миллионы белесых искр, — и из гранитного тайника на разноцветные шкуры, устилающие трон, выкатился палантир, а Грима уже не мог не схватить его, точно спасая от кого-то, не мог не звать… о помощи… не вглядываясь туда, — не мог, потому что...

Где! — прогрохотало из палантира. И Грима увидел: пламя и мрак. Дико завизжав, бросил в окно, словно опять: не сам, а кто-то…

…Посмотри, они ушли?

Прости, там…

Что с твоими руками, Грима?

Больно.

Ну ничего, это уже не так страшно, это можно потом пережить, забыть; я боюсь, что теперь так и будет… тайник, хотя и не только он… запечатан жезлом…

Я многое потерял, да?

Улыбнулся.

Что, вдвоем — до Конца времен? Хотя, что ж это я, не случиться ведь. Саруман посмотрел на безымянный палец левой руки. Что ж, кольцо как кольцо… Всем гореть во мне…

А ты, Грима… мне не подняться сейчас, устал я, словно и не знал, что будет больно так, словно и не сам все это придумал… Митрандир прав, всем нам действительно пора, — да, увы, не знал брат, что — имеет в виду, говоря такое; и надо собираться, путь нам предстоит странный, нелепый… но сперва отдыхать. А ты выгляни, посмотри, не ушли ли они? И воду найди, руки-то — ополосни хотя бы, больно ведь… И оставь меня оставь, дурак, вон иди! вон!

* * *

(3 ноябр. 3019 г.)

Лица стоящих в Кольце угадывались с трудом. Лица взрывались и плакали, словно кипели темным тяжелым звездным огнем: бесцветное пламя жгло лица, превращало их в бурлящие клубни пустого тумана…

Черный пар объял его зыбкое тело, над его головою воздвиглось и ринулось в бездну его страшного рассудка Кольцо — навсегда разрушить этот мир, бездной родиться, бездной воскреснуть мертворожденным, над бездной сплестись двумя радугами, пожирающими друг друга, — бегством внутри себя — себя найти, навсегда уничтожить, увенчав себя прозрачным Кольцом!.. Отныне…

Радужный Повелитель!

Нет…

Не бойся страха.

Вырваться, разрушить Кольцо?

Кольцо-Корону…

Поздно.

Бесцветный вихрь уже завертел лица стоящих в Кольце — миллиарды несчастных и счастливых — они будут убиты, они смотрят в него, из него вырываясь в Кольцо, венчая его своим страхом: прости, прости…

Их бег становился немыслимо быстрым.

Пусть меня судит Кольцо!

Быстрее, быстрее!..

Поздно…

Небо вспыхнуло и погасло в один миг, не было неба, — а ветреный лучик радуги грохнул далеким парусом — там черная молния пробила седой небосвод, расколов его надвое, а сполохи света тяжелого, будто бы кровью налитого, вырвали лицам глаза; и он услышал их крик, как пламя истаявших в миг беспросветных эпох бросило меч свой в кричащую бездну, вонзить его в белую плоть повелителей воли и страха.

Короли мира… прокляты…

Непричастный… ответит за все.

Бегство вдоль-внутри лиц: ты узнал? ты это помнишь? а это, это ты помнишь?.. Живи в нас, умри в нас — за нас…

Смотри. Ты понял, что тебя ждет?

Не хочу…

Только… освобождения…

Пусть разомкнется Кольцо.

Я понял. Пусть.

Он бежал. Так он бежал.

И бег его был мгновенен и вечен, он читал их пустые глаза, их свет и тьму, их правду и ложь… и не знал уже ничего, потому что…

Умрет, только чтобы снова родиться, но не таким, не здесь, не для себя; как… это прекратить?!

Бежал, но поток их лиц слился в лицо одно, и лицо было кровью, и пепел тяжелый, стальной кипел в его страшных глазах… Ты узнал? ты вернулся?.. Это хриплым гортанным голосом-эхом кричала птица.

Ты… ты… родная…

Пусть разомкнется Кольцо.

Саруман замер. Перед ним стоял Грима. Два радужных крыла вспыхнули и бесцветием пали на землю — в круг Кольца. Все: кончено, ведь это последнее, что я увижу, да?! Грима!

Грима, прости меня…

Спаси.

Я не смог это сделать, я ничего не знаю, я хочу вернуться…

Упал на колени.

И тогда над его головой засияло безликой Короною прозрачное Кольцо Радуг.

О, святейший! Повелитель нового мира…

Надо умереть…

Не хочу — больно!

Кричало его Кольцо, дрожало в руках Гримы, распахивая бездну над ними… Выше! обратить их во прах — в музыку! Вернуться!

Владыка Безвластия…

Освобождает мир… от воли…

Коронует себя!

Пусть.

Кольцо разомкнулось — разорвалось.

Миг — и острые концы разорванного Кольца впились ему в горло. И — брызнула кровь.

Кровь! замкнет бездну и ничего… ничего уже не повториться! не вернется! Освобожденная Кольцом, она — умрет!

Кровь — станет им светом, выше их света, сомкнет их: и зло, и добро. Его кровь станет им криком… умирающей бездны…

Больно. Хриплый словно смех вырвался из рассеченного горла: Грима, Грима… Промерцает искрами боль на блеклом клинке, кровь этой боль сгорит за миг.

Жалкий и алчный старик плакал и смеялся, заламывая руки… качнулся, прохрипел что-то; упал.

* * *

(3 ноябр. 3019 г.)

…А в Кольце стоял один Грима, и Кольцом был Грима; страшным было лицо его: глаза — высокие, ледяные, ибо в протянутых руках своих держал он Кольцо…

Воздуха!.. Саруман отпрянул назад, но только сейчас понял, что стоит на коленях и над головою его парит Кольцо; — узнал в Кольце Корону…

Шестнадцать ярких немыслимых цветов слились в одно безликое пламя, когда разжал Грима пальцы, и разомкнулось Кольцо. Больно!

Твоя кровь? Да?..

Не смогу… так…

Бледные острые края Кольца-Короны взметнулись крылами радужными — распахнули бездну, и пали врата, и мир реальный поглотил Прозрачную бездну — не стало ее…

Повелитель новых времен!

Коронуется…

Безвластием!..

И тогда острые края разомкнутого Кольца впились ему в горло.

Радужная кровь.

За горло рванули, крикнули — дикий радостный крик грохотом безмолвных рыданий отозвался там, далеко: внутри навек и вновь умершего мира: на темных краях разрешенного мира кипела радужная кровь. Но — вместе с кровью ушла и боль. Так.

Саруман упал лицом в рыжую колючую траву, и кто-то рванул его назад, за Кольцо, цепко впившееся в горло. Так — радуги пожирали друг друга; радовался, кричал как ребенок, как птица, и мертвое солнце пронеслось у него над головой.

Короли мира… прокляты…

Смотри же: вот то, что случится: будет все — Арда разверзлась, мир, распавшийся на миллиарды безумных неродившихся звуков, смертью — жил, кипел омутом кровяного огня, радовался ребенком, плакал, задыхаясь от воздуха — горла не хватало… Коронуется безвластием!

Коронованыый — видел гибель Арды: грани миров, грозящиеся сорваться вниз, в бездну… Не будет более бездны: замкнет их грани, вернется в немыслимое.

Не могу этого знать! Не хочу — выше боли: нет имени, нет больше имен…

Но так даже хорошо, что нет уже боли…

Уходить. Из Кольца — уходить, навсегда. Упал лицом в рыжую колючую траву.

Отвечу за все, все заберу. В Кольцо.

И звал Гриму, захлебываясь кровью ледяною, белесою, звал за собой. И сверкнули в воздухе три черных стрелы, и Грима пал мертвым. Все…

Проходит…

Что было болью его? В чем была его власть? Страх, тоска, бессилие? Где, боль — собеседник бессмертных?

В Кольцо ушла его кровь, а плоть его была сожжена бездной. Что осталось? Лишь серый облак над вызженной страшно спасенной землею вознесся, и — холодный ветер разогнал облак тот.

И не осталось ничего.

* * *

(3–4 ноябр. 3019 г.)

…Фродо словно услышал слова прощания.

Мы, вероятно, еще встретимся?

Вероятно.

Но каким я увижу тебя?.. Не молчи, скажи мне что-нибудь, я чувствую: история наша еще не кончилась, хотя и война завершена, и Кольцо ушло, но — будто бы зовет кто-то…

Нет, милый мой хоббит, ну что ты ждешь от меня? зачем тебе этот навий прах, забудь. Глупо, правда? Впрочем, мне теперь все равно… Да и всем нам уже — все равно.

Дважды я видел тебя, но странно: ни о чем не жалею, а вот лишь тебя… жаль… Наверно, когда-нибудь пойму и это.

Да стоит ли? пустое…

Хотел бы понять, какая темная сила заставляла тебя вершить дела больные, пустые, страшные, почему ты, маг, майя, пришел к нам, в Хоббитон, почему покинул Ортханк, почему, ты ведь мудрый, мне Гендальф рассказывал, но — спутник твой мерзок и жалок? Я Гендальфу привык верить, а о тебе, том, прежнем, он отзывался с теплотой, кажется, он уважал тебя… Почему же такое падение? что вдруг случилось?

Рассказывал, говоришь. Понимаю. Ты верь ему, — ему только повспоминать получше — многое может рассказать; войны там, клятвы, предательства. Да ладно уж, я забыл. Встретят вас… А что касается меня… Не ты ли носил Кольцо? Не ты ли как-то хотел стать Властелином?

Не надо! прошу тебя, если ты можешь понять…

Я могу. И прошу прощения за то, что не оправдал твоих надежд, ты ведь хотел, чтобы я жил теперь с вами, а? Иметь такого друга, врага — какая разница, хорошо бы вам было, я ведь и ответить за все могу, если что, как — забавно, не правда ли? …Одиночество, милый мой хоббит, почти только оно, вообрази, даже когда онодримы громили Изенгард — я был почти счастлив. За двести нелепых и пустых лет я почти впервые ощутил себя кому-то нужным! хоть и такой ценой… да мне тогда было почти все равно… Признайся, ты удивлен, но я не смогу тебе объяснить сейчас всего — пришлось бы начинать еще с Войны… зачем тебе это знать? Грустно. Но не просто усталость захватила мое сердце… Ведь я мог бы стать Истинным Властелином Средиземья, честным, справедливым, мудрым… и воле моей не было бы дела до грязных войн темных и светлых; о, я попытался стать лишь непричастным, полагая, что поймут меня и воздадут должное безымянной силе моей, — но я ошибся, жестоко ошибся! Да, это был вам хороший урок, знаешь, ведь обо мне просто забыли… Двести шестьдесят лет в Ортханке, на виду у всех и совершенно один, злой, жестокий, бесчестный… Потом у меня же — Кольцо, да и что с того? А эти долгие скучные беседы с Митрандиром, с Сауроном, — маньяки, истерики… ненавидели они меня, презирали; непонятно им было мое нездешнее величие. И тогда я сказал себе: они не хотят меня видеть добрым, они увидят меня злым; они не слушали меня — так пусть же оглохнут. Так я начал поиски чужого Кольца. Да, я хотел бы обладать им, да, я опутал темными сетями Теодена и Денетора, да, мои орки убивали людей, рубили Фангорн… что ж, таким я был им более интересен… Я ломал их дела, перекраивал планы… Меня в конце-концом возненавидели все. Как это мило! Убивая друг друга, думали обо мне. Впрочем, ладно, зачем тебе знать, — не скучно ли, а? Пусть Митрандир сам все когда-нибудь объяснит. Я объяснять уже не в силах. И еще прошу: не тешь, пожалуйста, себя славными мыслями о чем-то конечном и безвозвратном, поверь мне: все встретятся, и еще успеют наговорить друг другу много разных печальных историй… Зачем же заранее портить себе настроение, а? Ты уж прости, коли что не так…

Саруман!

Что… милый… Фродо?..

Я еще хотел спросить тебя…

После, после! Говорю тебе: до скорой встречи.

Где?!

У-у-у… забудь, забудь… настанет еще время вспомнить, время вернуться… До встречи же!..

Где ты?

Где?!

Что убьет вновь тебя?

Что нам простит эту жизнь?

Кто нам вернет нашу смерть?

Музыка ли?..

* * *

(3–4 ноябр. 3019 г.)

…Что стало болью его?

Промерцали белесые искры на хладном клинке, и кровь этой лживой, безжалостной боли истлела за миг…

Куда — радужный облак его над падшей в сумрак времен своих землею — вознесся? Круг упал в явь.

Что — не осталось?

Одно: бездна.

…Холодный и ясный северо-западный ветер разогнал серые склизкие тучи, и пронзительными острыми огоньками впились в ночной воздух бледно-красные звезды.

Он бы поежился от холода, так, по привычке; всю свою нелепую долгую жизнь майя он боялся этого холода, явственного, земного… Он бы вздрогнул, услышав далекие голоса спасшихся хоббитов, смех, крики… И он бы крикнул сам, пошел, побежал к ним все объяснить, понять, — теперь уж все равно: прав, не прав — одно: смерть.

Но — нет: ныне пустота — ни страха, ни голоса.

Где-то там, в глубине своего разъятого бездной сознания чувствовал невыразимую боль, она должна была быть, эта боль, да вот почему-то… Кольцо, впившееся в горло, высосало кровь, а ветер бездны иссушил плоть… А дух его стал пустотою.

Пустотою… Время его, больное, неловкое, — кончилось. За гранью жизни и смерти. Радость?

Это же — любой облик, любая плоть, и теперь — любая смерть! Вернуться? Он почувствовал, что — смеется… Пустота способна принимать любые формы жизни и смерти?

Бледнокрасная корона звезд… Вечность… Одиночество… Выбрал сам. И — не выбирать уже.

Откинул прозрачный, переливающийся всеми цветами радуги, капюшон, наклонился… Тело человека — легкое, мертвое; вечное. Гримаса ужаса и отчаянной тоски застыла на мертвом некрасивом лице.

Против Твоей воли, о, Единственный и Изначальный, забираю его с собой.

И он поднял с земли труп человека.

Улыбайся. Все… кончено.

Я — видел: не будет миру покоя; не будет миру ни света вечного, ни бесконечной тьмы, до Конца времен они прикованы к реальному, им выхода нет, не поглотит их бездна, до Конца времен — ничего не случится… Ну а Конец их… никто не заметит, никто не вспомнит. Ничего не случится.

Саруман истлел. Черный скелет, тускло мерцающий в ночи голубоватыми огоньками, лежал тут же, рядом — мертвый Саруман; мертвый всегда, уходящий в пустоту, и — сама пустота, первый и последний Радужный маг Эа.

Становилось жалко его — он действительно умер: а мир не станет плакать о нем. Только лишь бездна — скорбная музыка бездны Кольца — напомнит им… будет напоминать всегда, и — она не умрет уже.

Пожелавший власти над неизъяснимым; он стоял над тем, что было телом его, держа на руках труп несчастного убийцы.

Плакать? И — пустые прозрачные слезы скатились на мертвый лик человека; казалось, — человек сейчас проснется…

А холодный порыв ночного ветра взметнул необъятными крылами радужную мантию его, и засияла вновь над челом его Корона-кольцо… Там — далеко собирался взлететь над землею покойный, тусклый рассвет. Заискрились в холодной предутренней дымке радужные слезы… меркло серебро звезд — навеки.

Мы прошли это… Все уже там, где рассвет — и слезы, и кровь… и вечные песни. Нам — только навь. Ты прости, я виноват перед тобою. Ты просто жил, повинуясь реальным чувствам своим, ты был жестоким и алчным, несчастным и больным, странно добрым… Не я — ты выбрал меня и пошел за мною, и не мог я тебя остановить, ибо помнил: что будет, но ты просто жил, ничего не зная, и незнание твое было свято, светлее знаний моих; истинно: завидовал лишь тебе, незнающему… вот и сейчас: твоя боль — моя боль, a ты мертв. Прости же меня. И одно тебе утешение — Кольцо мое и — вечность.

Я забираю тебя с собой.

Саруман истлел. А на серой земле лежали грязные лохмотья его, когда-то радужного, плаща и тускло мерцающие голубоватыми огоньками черные кости немыслимой давности.

Так — ветер с востока усиливался…

Пора? Там, далеко; так далеко, что и не вообразить даже — не понять, не увидеть — там — всходило солнце.

Подумал: видим его последний раз таким. Рассмеялся.

Кольцо-корона вспыхнула над миром, над Верхними морями, над безумьем и злом, над умирающей вечностью жизни, — вспыхнула всем своим шестнадцатицветным прозрачным пламенем и — раскрылась, навсегда исчезая…

Пора!

…Он шел к морю — над морем — над небом, и на руках его спал человек, спал ясным и вечным сном, спал, чтобы проснуться там, где сон и явь — реальны и безымянны… Уходил навсегда…

А далеко — на востоке всходило вновь солнце.

Навь же отошла: в сон.

И была — Бездна…

И — не было…

* * *

Все сбылось, почему же ничего не случилось?

Что-то должно было случиться?

Я видел картины гибели мира, я видел…

Но ведь ты видел то, что хотел видеть? и ты счастлив?

Я не знаю теперь, что такое счастье.

Но ты счастлив?

Пусто мне. Все было зря.

Но кольцо?

Где, где мое Кольцо?!

Вокруг ли тебя? внутри ли тебя? кто ты?

Все зря…

Ты жив или мертв? ты рад новому миру?

Все зря… Сам пришел…

Так ты вернулся?

Сквозь Добро и Зло, сквозь Тьму и Свет…

Ты вернулся?

Немногие этого хотели… а я… я ведь не смог… так… больно…

Навсегда?

Властелин Безвластия… Кто я?

Навсегда?

Более жестоким, чем те, чью гибель понял, но ведь это… то, что я видел — уйдет со мною? Когда кончатся времена…

Будет ли он, этот конец?

Теперь…

Что ж, я говорю Кольцу: да.

Возвращенный замкнет кольцо.

Навсегда.

Возвращенный в музыку.

* * *

Мы не уйдем навсегда, мы вернемся в неизъяснимом, и одни проклянут нас, другие же восславят нас и будут молиться нам, но не услышим мы звуки их славы и их проклятий, ибо лишь музыка пустоты, живущая нами, — наш слух, и голос наш — голос кольца радуг. изначально в шестнадцатицветии заключили мы дарованный нам в кольце мир, открылось же после: нет числа цветам радуг, и потеряли нам и числа наши, и цвета наши свой изначальный смысл. не бойтесь же бездны, бойтесь страха — он порождает бесстрашие битвы добра и зла. бойтесь добра — всякая жизнь приводит к смерти, и зла тоже бойтесь — смерть отвратительна, ибо не стоит она боли. любите пустоту: нет пустоты в мире — и мир тот мертв, потому что все в нем названо, а значит кончено. но когда перестанут жить и умирать, и умирать и жить снова ваши имена, когда они потеряют свои и добро и зло, потому что станут причиной последней великой войны, тогда мы вернемся, чтобы вновь, распахнув бездну, поглотить вашу кровь и вашу боль. мы вернемся и ничего не случится. все — будет.

* * *

(19–20 сент. 3019 г.)

…Кто здесь?

Спи, мой милый хоббит, спи, лови каждое свое чувство, каждую мысль, смотри, не задохнись — какая ночь, какие звезды, слушай, слушай… тебе предстоит долгий путь, но потом, — сейчас спи. Где ты еще можешь простить себе все, что совершил — только во сне лишь, где еще ты можешь забыть Кольцо и отречься от своей великой и беспомощной участи — только во сне, спи — тебе снится другое Кольцо, хотя, впрочем, что ты можешь знать о кольцах, что тебе кольца? ты одно-то не смог распознать, а ведь мог, мог, да? А, милый мой хоббит?

Ты, Саруман?

Я, я, само собой, я обещал же: вернуться, так, не на долго — просто поговорить. Скажу, а ты, увы, поверишь: разговор не мне — тебе нужен, ибо знаю я: плохо тебе, помочь, вот, правда — не могу, но объяснить что-то — пожалуйста, объясню. Меня нет теперь, меня и раньше не очень-то было, ныне же — все равно. Ты и сам скоро станешь таким: вроде был, а вроде — и не был.

Ты опять, Саруман, ошибся, меня будут помнить, а вот тебя…

Что до моей участи — пустое, все это потом: вернется само собой, объясниться, вам ждать долго, да и не дождетесь вы, а вот правнуки правнуков ваших, коли не умрут дети ваши, — дождутся, так что обо мне — не будем: не интересно, всякое горе хорошо к месту… Поговорим лучше о тебе.

Если ты пришел…

Увы, я нахожусь в более выгодном положении, чем ты, — я могу уйти сейчас, куда угодно, а ты вот не можешь, ты уйдешь позже, так что пока тебе предстоит меня выслушать, тем более, что мне совершенно все равно — говорить тебе что-то дельное или нет. Итак, Фродо, ты вроде как умный, через многое прошел; проходил, правда, с полузакрытыми глазами, да ладно уж, — иные вообще ослепли. Говоришь, помнить будут? кого? ведь не тебя славили на Кормалленском поле, а миссию твою; кто ты для них? — великий малыш, несчастный мальчик… участь твоя! долг твой! а теперь тебе плохо, да? что ж, они высосали у тебя все, что им было надо! наигрались! защитились! и — забирают, всласть ублажив свои черно-белые похоти, тебя — забирают, увозят! да, мой милый хоббит, ты тоже поплывешь на Корабле мертвецов среди прочих выродков с печатью гордыни и скорби на челе, хороши бессмертные: развязали войну, сколько не в чем не повинных людей перекалечили да навязали им свои жестокие милости, — а ныне — ха-ха! — уплывают! Грязная война, глупый конец. Что, не так? слушай меня, слушай: я тебе еще и не такое скажу: скоро ты умрешь, нет, погоди, — ответить после всего того, что с тобой случилось надо так: да, конечно, я умру, и смерти уже не боюсь, умирал… А ты поверь мне, Фродо — не сравниться белый яд с черным ядом, что черный? калечит душу и тело, убивает, по-вашему; а вот белый… тебя замуруют в собственные мечты и воспоминания заживо, до Конца ваших времен, что ты этого хотел, когда, словно малый неразумный щенок, — радовался своей высокой участи, колом в горле тебе встанет эта щенячая радость! Уходи, уходи за Море! ты же для них — рухлядь, старая вещь, любимая игрушка; и когда ты поймешь, что также Старому тюремщику Намо будет просто плевать на тебя — припомнишь и назгулов, и Око, и Горлума, а, может, и меня ненароком припомнишь, да, впрочем, что я тебе, ты не знал меня, ты не видел меня, того, в радужной мантии Повелителя… Да и кого ты видел? отчаявшихся гордецов, не умеющих марать свои бессмертные ручки в, как орки выразились тогда… в дерьме… что, — нет? Не обмарались великие, сидели по башням, глазели в палантиры чужие, что? я не лучше их? так я ведь в первые же дни вашей войны говорил, говорил: хватит, полно вам, война — это пустое; так нет же — им всем счастья подавай одноцветного: иль светлого, иль темного, они не могут просто жить им мысль покоя не дает, что кому-то радость приносит, скажем, не жизнь, а смерть! Дураки. Да и Саурон-то сам за всю войну так и не вылез из башни своей, да и эльфы — Арагорна послали, Арвен посулив. Жестокие рабы своих дурацких амбиций! А теперь — иные сдохли в собственном навозе, иные — бегут, бегут — может, у них совесть пробудилась? глядеть на труп убитой ими земли — противно, противно? А, может, там им пообещали новых игрушек — целые земли, не грязные еще!.. И вот туда-то и лежит твой последний путь, но — радуйся, не дойдешь, не доплывешь, слушай: твой любимый дядюшка переживет тебя, — продолжить им развлечение, я ты умрешь на Корабле! Просто и мерзко. А потом твой смешной трупик положат на Благословенную землю, ошпаренную кровью бессмертных, и возопят: слава ему! ибо он победил нашими стараниями самого Саурона и теперь умер, так и не вкусив…

Замолчи.

Тебе больно, тоскливо? Прости, я ведь не должен был так говорить, иначе бы ты просто меня не выслушал, не понял… Впрочем, я пришел только тебя предупредить: о смерти. И еще, я думаю: уж мне-то Намо не откажет… ты понимаешь меня?

Кажется… Тебе мало одного Гримы?

Гримы?! глупец! несчастный глупец! ты ничего не понял! Грима — это я, я! Сарумана нет и уже не будет! Саруман был — да весь вышел — в Кольцо, в Бездну! что, страшно, да? скверно, ай-ай-ай, как скверно вышло — думал поговорить с Саруманом, а я — я только его память, его разум… смешно, очень смешно? какой красивый сон!

Сон, так это — сон…

Ты сам себе снишься, а, что — хочешь уйти прямо сейчас? О, если б не твоя кольчуга тогда, мы бы ушли втроем… Кто убил меня? чьи были стрелы? вы испугались, конечно, испугались… а, мой милый хоббит? ты же не из пугливых, столько прошел, стольких видел и — слышал, пошли же сейчас: есть клинки поострее чародейских, есть жала поопасней паучьих, собирайся, пора! ну что ты ждешь, — смерти среди мертвецов?! да?

Саруман, где ты, Саруман?..

Никого — не было.

Светильник опрокинулся на пол, тени взметнулись и упали, за дверью затопали, крикнули.

Что с вами, сударь, что с вами?

Так и пожар устроить недолго…

Сэм, Сэм… меня обманули, жестоко обманули, что мне делать теперь?

Что случилось, хозяин? чем я могу помочь?

Только сон, такой нелепый сон… я таких снов не видел еще…

Ничего страшного.

Возвращение Гримы

……………..

…Там тебе дано было другое имя.

Да, Аран Шоэль.

Я почти не помню тот язык. Переведи.

Владыка способен забывать?

Владыка способен на все.

Извини. Освобожденный; но это…

Не совсем точно, понимаю. Грима, — кажется так?

Не смей!..

Но почему, ты сам ведь пришел ко Мне, Я не спросил — зачем, но Я могу судить тебя сейчас за убийство… Моего ученика.

Он никогда не был твоим учеником!

Зато Я был его Учителем. Они оба воплощали Мою волю, мир в бесконечных кругах Всевластия и Безвластия в конце концов не выдержал бы — рухнул.

К твоим ногам?!

Не кричи. Ты наверно презираешь Меня.

Это ты убил его!

Нет. Смотри же: убил бы Я — Я бы и вернул. А он ушел в Невозвратное.

Но ты, ты же вернулся!..

Так было. А его волей была Музыка.

Красивые слова! ты думаешь, я пришел просить за него? да плевать я хотел…

Грима!

Да не Грима я тебе! Я ты… ты просто жалок! ты же боишься его, потому что он смог сделать то, о чем ты даже и не смел подумать!.. Твоя зависть погубила его: он ведь предал тебя; нет, ты лгал самому себе, а он просто поднялся выше тебя, так высоко — где нет твоей всепобеждающей воли!.. И вот теперь, когда я вернулся, а вернулся я с Кольцом, и вернулся я мстить!..

Превосходно. Кому, скажи, пожалуйста? Последние эльфы, например, сгинули бесследно так давно, что… хотя об этом у тебя еще будет возможность поговорить с Намо. Да, а магия, та самая, о которой ты до сих пор не имеешь ни малейшего представления, Моя, Грима, магия — стала уделом склеротичных корыстолюбцев. А что до магии Моего брата… скверно затянувшийся финал Великой войны, теперь уже — зла со злом… Так кому ты будешь нужен ныне со своей Безымянной бездной? Тот, чье имя звучало как Эру, неизмеримо давно покинул наш мир; что же теперь откроет оставшимся Кольцо Радуг? А твоя история? — Я один ее слушал, и Я один говорил с тобою на твоем языке… Тебе нет места в земном мире. Ты останешься здесь.

Ты боишься, что я верну Кольцо в реальность и уничтожу ее? ты что, испугался Бездны?!

Твое, Грима, счастье, — ты не учился, а лишь запоминал; итак, обратись к своей памяти: Кольцо, замкнутое кровью, заключило в себе Изначальное и обратило его в навь. Так уж получилось, что наш общий друг спас этот мир, правда, не знал он, что спас — для Меня, но такова была последняя, увы, воля Эру. Кому теперь нужны твои, прошу прощения, ваши — Радуги? Кто помнит Сарумана? Кто знает его нелепую историю?.. Ну что ты, Грима, успокойся, может быть, пройдет еще эпохи две-три — и ты наконец поумнеешь; а что, лорд Грима Аран Шоэль, может будет у Меня третий ученик?

Нет, Моргот! мучает тебя совесть!.. Я понял — ты хочешь отыграться на мне, но никогда…

Тебе не следовало так Меня называть. Однако ж, давно Я не слышал этого имени. Они не понимали тогда, что называя Меня — имя дают себе. Вечное имя. По росту, по вере — и саван. Вот и ты скроил. Хорошо, Я убью тебя. Иди. Неси Кольцо. Им ты многое расскажешь. Думай. Не торопись. Все равно вернешься ко Мне. До свидания.

Я… хочу говорить с Намо, где он?

Найдешь — поговоришь.

* * *

Суть Гримы — смерть, он бессмертен. Кольцо Радуг дает ему силу, возможность беспрепятственно преодолевать все грани миров; Кольцо — центр мироздания. От него до любой точки времени-пространства расстояние равно нулю.

Постепенно, в поисках Великих, Грима теряет ориентацию как во временах, так и в пространствах.

Встреча с Намо.

Встреча с Ирмо.

Истинная история Войны Гнева, рассказанная Ирмо. Все тайны, все самые сокровенные желания Великих были ему известны. А после ухода Манвэ, Ирмо занял место Златоокого.

…Схватка Ирмо и Гримы. Последняя шутка Ирмо — Грима теряет и память, и имя.

История Абсолютных Владык.

Уход Мелкора.

* * *

…Как Меня теперь называть? как хотите. Называя Меня, вы себя называете, себе даете Имя.

А Я — Владыка этого мира, не все ли мне равно?

А вы — только Мои представления о Музыке, до вас настоящих мне дела нет. Есть, если хотите, Эру.

Корона? какая Корона еще вам нужна, у Меня уже была одна ваша Корона — на горле. Нет, не будет вам больше Короны.

И эти руки никогда не возьмут оружия и никогда не подымут его против Детей ли Моих, против ли Детей братьев и сестер Моих, ибо Я слишком хорошо знаю, что такое Боль; и любая, даже самая малая, или чужая — напомнит Мне о той, которою забыть не в силах.

Ко мне придут любящие Меня и любимые Мной. Враги Мне противны, и их чувства и деяния Меня не беспокоят, не тревожат.

Бесчестно повелевать дураками.

Бессмысленно учить рабов.

Все повторится в Иных мирах?

Самообман. Нет ничего Иного.

Время — реальнее пространства, его просто нет.

Content

Alise Ilrinisney D'Arsi
(Ilrinisney Leywlan)
ИСТОРИЯ КОЛЬЦА РАДУГ