Алиса Ганиева

Оскорбленные чувства

Бесспорно, теперь уже нет того священного и трепетного отношения к доносу, какое было раньше.

Александр Зиновьев. «Гомо советикус»

Глазастые такие.

Федор Сологуб. «Мелкий бес»

Художник Владимир Мачинский

Фото автора на переплете Георгий Кривошеев

1

Под моросящим дождем неуклюже бежал мужчина. «Пьяный, – подумал Николай, притормаживая на красный, – вона как его шатает». Улица уже плавала в сумерках, неверно помаргивая фонарями на алюминиевых столбах. В городских лампах, судя по всему, заканчивалась ртуть. Иван Грозный, – вдруг вспомнилось Николаю, – отравился ртутной мазью, которой лечился от сифилиса. Он втирал ее в ноги. Или ему втирали? На речке, на речке, на том бережочке, мыла Марусенька белые ножки, с кем ты, Маруська, всю ночку гуляла, с кем ты, Ма…

В мокрое боковое окно плашмя ударила большая ладонь. Николай опустил стекло: тот самый бегун. Дорогая куртка, золотое кольцо на пальце, отчего-то взбудораженная, но весьма солидная физиономия. Пьяный, но не забулдыга.

– Подвези, приятель! – неожиданным басом взмолился мужчина, нервно потирая мокрое от дождя лицо.

Я что, на таксиста похож? – обиженно хмыкнул Николай.

Надо, брат, очень надо! Я заплачу!

Ясно ж сказано, я тебе не извозчик!

Светофор вспыхнул зеленым, и сзади нетерпеливо загудели. Но странный мужчина навалился на автомобиль всем тюленьим весом, мешая ходу.

Слушай, топай отсюда! – взбрыкнул Николай, однако неизвестный вывернул перед самым его носом кошелек – тугой, пахнущий молодой телячьей кожей, и вдруг начал швырять пятисотки в салон автомобиля. Купюры посыпались Николаю на плечи, на обозначившийся мячиком живот, полетели куда-то под кресло. Сзади, на дороге, продолжали злобно сигналить.

Да ты совсем того, что ли? – бормотнул растерявшийся Николай и, секунду поколебавшись, разблокировал заднюю дверь. Мужчина, тяжело дыша, залез внутрь и плюхнулся на сиденье. Дверь захлопнулась, машина, ухнув, тронулась с места.

Николай поправил зеркало заднего вида, всполошенно закачались прицепленные к зеркалу четки. «В руках четки, в голове тетки…» – некстати мелькнуло в голове у Николая. Отражение пассажира взволнованно всматривалось в залитое моросью автомобильное окно.

Тебе вообще куда? – строго поинтересовался Николай.

А тебе? – встрепенулся мужчина.

Мне на Центральную.

И мне. Только давай в обход, покружим маленько.

Убегаешь, что ли, от кого?

Мужчина смолчал, продолжая шумно и часто дышать. Спиртным от него не воняло, и это было удивительно. Николай задумчиво уставился на мокрую дорогу. Он читал где-то, что каждую минуту семь процентов человечества находится в опьянении. Это сколько же получается? Николай поморщился, прикидывая. Пятьдесят миллионов?.. Если этот сопящий батька действительно вдрабадан, от него должно порядком нести. Возможно, запах заглушал кисет с травами, подвешенный женой у лобового стекла. Эфирные масла. Аромасаше своими руками. Неровная вышивка.

Жена сказала, машина подержанная и поэтому отравлена энергией прежних хозяев. Нужен обряд очищения. Держишь над капотом свечку, подожженную бумажной денежкой, да хоть сторублевкой, главное, чтобы та полностью прогорела, и выкрикиваешь: «За успех уплачено!» Обходишь машину двенадцать раз по часовой стрелке, задуваешь пламя, выкидываешь огарок на пустыре, и дело сделано.

Николай втянул ноздрями лавандовый воздух.

Вы слыхали? – обратился он к пассажиру, переходя внезапно на «вы». – Недавно коллега рассказывал, муравьи, они, это, общаются по запаху, знаете?

Что-что? – зашевелился на заднем сидении мужчина.

Муравьи, говорю. У них феромоны. И вот если один муравей умрет, то на нем еще эти их феромоны остаются, и вся остальная братва с ним неделю балакает, прикиньте. Пока биохимия не выветрится. Думают, что живой. И наоборот, побрызгаешь на живого муравья запахом гнилья, как будто он уже разлагается, и все, конец ему. Несут на кладбище, – Николай засмеялся. – Он, бедняга, сопротивляется, убегает назад, в муравейник, а его снова хвать – и тащат хоронить. Ну вообще, да? Дают!

Пассажир, кажется, сообразивший, о чем речь, согласно закивал. Он продолжал сопеть, и рука его нервно сжимала модную куртку в районе груди.

Я не знал, что у муравьев есть кладбища.

Да у них, наверное, и тачки есть свои, я не удивлюсь, – хохотнул Николай. Он вдруг развеселился оттого, что без всякой мысли, вот так, с кондачка поймал пассажира. – А чего «убер»-то не взяли?

Мужчина помрачнел.

Убер-бубер… Чтобы меня выследили, куда я, откуда? Нет, с меня хватит.

Да кто за вами следит?

Но попутчик снова замкнулся и замолчал.

У каждого свои страхи, – задумался Николай вслух. – Некоторые боятся телефон дома забыть. У меня дочка такая. Даже название у этого есть. Забыл. Какая-то там фобия. Микробов боятся. Постареть. Кротов, самолетов, золота, слепоты. Заболеть раком, наступить на дерьмо. Жениться. Влюбиться. Пернуть на людях. Оказаться на сцене перед толпой. Врачей, тещу, собственного отражения в зеркале. Вшивости, радиации, СПИДа, террористов. Заснуть и не проснуться, обнаружить волос в тарелке с ужином. Клоунов, компьютеров, сквозняков. Неприятного запаха изо рта. Пустых залов. Тоннелей, высоты, воды, денег, лекарств. Нечистой силы…

Вы кем работаете? – неожиданно прервал его пассажир.

Я? В строительной фирме. А вы?

В строительной? – оживился мужчина. – В какой?

И вы, что ли? – Николай снова поправил зеркало, пытаясь поймать в нем лицо собеседника.

Но вместо ответа мужчина снова вглядывался в мокрую темень.

Это мы где?

Как вы просили. Сейчас здесь по обходной проедем, а там – на Центральную.

Мужчина, кажется, стал успокаиваться. Он отвлекся от окна и произнес доверительно:

А насчет страхов… Я тоже телефона в последнее время бояться стал. Всюду глаза, понимаете?

Николай, кажется, понимал. Помутнение рассудка. Бред преследования. Эта, как ее, параноидальная шизофрения. Она прокрадывалась в город постепенно и теперь, кажется, душила каждого встречного-поперечного. Знакомые Николая все чаще во время беседы садились на свои мобильные, подложив их под теплые ягодицы, заклеивали видеоглазки ноутбуков изоляционной лентой, входили в Сеть на цыпочках, через анонимайзеры…

В уме у Николая воскресали смешные старые плакаты. «Не болтай у телефона, болтун – находка для шпиона». «Враг хитер, в нем зверина злоба – смотри в оба»… Теща прибежала из поликлиники возбужденная. Вскрылось, что склянки с мочой и калом пациентов отправлялись в коммерческую медлабораторию. И оттуда – якобы прямиком зарубежным агентам для какой-то чудовищной диверсии. Какой именно, никто не мог вразумительно объяснить, но лабораторию уже прочесывали люди из органов. А вся шумиха из-за одного случайного заявления куда следует. Бдительный гражданин. «Где бдительность есть, там врагу не пролезть»…

Николай еще раз прокрутил в голове по-птичьи растревоженные жесты тещи… Хорошо, ему далеко до пенсии. Гиблое дело. Гречка и черный хлеб. Вспомнился анекдот, услышанный вчера от Степана, коллеги по генподряду:

«– Справочная слушает.

– Алло, внученька, дай мне телефончик, ну, где пенсию платят.

– Извините, международные переговоры не заказываем…»

Николай ржал, мымра Беляева косилась на них неодобрительно. Это, мол, на что вы такое намекаете.

С работой, кстати, Николаю повезло, устроился через друга. Отдел снабжения, крупные заказы от мэрии и правительства. Недавно сдавали ледовую арену для спортивного праздника. Мелькали камеры, колыхались красные ленточки, журчали пышные речи. Потом у арены потекла стена: не успели правильно залатать стыки. Все шишки – на субподрядчика… «Надо было, – шутил Степан, – делать как китайцы, когда они свою великую стену строили. Добавлять в цемент вареного риса».

Риса Николай не любил, а часть заказанной на арену металлочерепицы, говорят, обнаружилась на новенькой крыше хозяйкиного загородного коттеджа. Марина Семенова – генеральный директор. Молодая кровь, холеные руки. Николай видел ее живьем лишь однажды, на новогодней пьянке. Зато масляный ее портрет висел в приемной для посетителей. Кисть модного художника Эрнеста Погодина. Соболиная шуба, дерзкий прищур. Легкие мазки, глазурь или лессировка. Золотая неподъемная рама. Постоянным клиентам скидки.

Машина пошла толчками, черная дырявая дорога щерилась ямами, колеса шлепали по лужам. Николай выругался. Асфальт лежал прошлогодний, заливали прямо в снегопад, вперемешку с грязью, лишь бы успеть к отчету. И вот, пожалуйста, хлябь и овраги.

Скоро? – захрипел пассажир.

Да вы ж меня сюда и загнали, что урчите теперь. Сейчас вылезем, – кинул Николай через плечо.

Дождь участился и лил густо и жадно, шлепая по кузову нахраписто, как будто мужская ладонь по мясистым женским бокам. Дворники отбивали беспокойный тахикардический ритм. По сторонам уже не видно было деревянных жилых бараков и пошел сплошной бетонный забор. Плита ограды ПО-2. Выпуклые ромбики. Надписей в наступившей темноте не разглядеть, но парочка самых крупных держалась годами, Николай их помнил. Разлапистое объявление «Тамада-баянист» с номером телефона и скособоченное, полустершееся восклицание «Россия для грустных!»

Ну что, сейчас за угол и свернем. Вы там как? – окликнул Николай болтавшегося сзади пассажира, но тот, кажется, начинал клевать носом и только прохрипел что-то неразборчивое.

«Еще не хватало, чтобы его там стошнило», – подумал Николай. Под колесами стало совсем рыхло, автомобиль заревел, взбалтывая лужу в грязную пену.

Буксуем! – закричал Николай, давя на педаль до упора. Еще и еще. Шина зацарапала сломанный край асфальта, тяжелый перед приподнялся, машина задрожала со стоном, но, не выдержав, скатилась назад, в водное месиво. Тяги не хватало совсем капельку. Вот если бы пассажир на секунду вылез из машины…

Николай обернулся. Мужчина полулежал, прильнул к боковой двери и, кажется, совсем вырубился.

Эй, дядя! – позвал его Николай. – Застряли! Вылезай.

Молчание. Никакой реакции.

Йогурт-маракуйя, – процедил Николай раздраженно, задрал ворот плаща и стал аккуратно выбираться наружу, в бурлящее и мокрое нечто.

Нога его сразу провалилась по колено в холодную воду. Николай ругнулся еще сильнее и начал осторожно, стараясь наступать в самые мелкие места, огибать утонувший багажник машины. «Этот гусь там, сзади, совсем в зюзю, он меня не подтолкнет. Ничего, сам не вырулю, кто-нибудь тормознет, поможет», – подумал Николай, ежась от зябкой дрожи. На дороге, правда, стало совсем безлюдно, только прогромыхал, обдавая его издали серой волной, неказистый большегруз.

Добравшись до задней двери, Николай пару раз стукнул костяшками пальцев по стеклу, но попутчик его даже не шевельнулся в ответ. Нос его, прижатый к стеклу, белел бесформенной блямбой.

Давай же, – промычал Николай, дернул за ручку, распахнул дверь настежь.

В тот же момент мужчина вдруг вывалился из салона и, как подкошенный, рухнул Николаю под ноги. Лоб его ударился о кривой, торчащий из лужи бордюр, руки неестественно смялись под тяжестью туловища. Короткие ноги в изящных лакированных полусапожках скрылись под черной водой. Мужчина не двигался.

Слушайте! – лихорадочно глотнув, закричал Николай не своим, а каким-то чужим, визгливым голосом. – Вы что, играетесь тут?

Присел на корточки и затряс мужчину за плечо. Тело его было совсем бесчувственно, а по лбу бежала тонкая кровавая струйка, которую тотчас смывало дождем. Один глаз замороженно пялился на пляшущую от капель дорогу. Второй прятался в землю. Мелко постукивая зубами, Николай положил подушечки пальцев мужчине на кадык и соскользнул в сторону, до мягкого углубления в шее. Замер, подождал. Пульс не прощупывался. Тогда его осенило: в мобильном должен быть фонарик; главное, не привлекать внимания проезжающих. Впрочем, машин на дороге так и не было. Выходной, нежилая окраина. Ни освещения, ни живой души.

Он включил фонарик и направил пучок света в обращенный наружу глаз. Зрачок не реагировал. По груди Николая, несмотря на пронзительный холод, покатились капельки пота. Надо было действовать. Звонить в полицию? На него, конечно, сразу повесят убийство. Нет, ни за что. Порыться в куртке мужчины, поискать паспорт, сотовый? В кошельке покойного должны быть кредитные карточки… Нет, нельзя – отпечатки.

Бежать, оставалось только бежать! Николай схватил мужчину за ворот кожаной куртки и потащил наверх, на подобие тротуара, прямо к забору. Мокрая куртка, ставшая совсем гладкой и как будто жидкой, как деготь, выскальзывала из скрюченных от натуги рук, сердце глухо бахало в своей костяной клетке. «Скорее, скорее», – долдонил Николай про себя. Оттащив труп, ударил по карманам плаща – всё на месте, ничего не выронил в лужу. Побежал к водительскому сиденью. Запрыгнул, закрылся, положил ладони на руль, выдохнул. Тронулся.

Он почему-то подумал, что купюры, брошенные погибшим в салон, сейчас мокли у него под креслом, под капающим плащом. «Зачем, зачем я впустил в машину этого чудилу!» – крутилось в голове Николая шарманкой. Он выехал на освещенную улицу и помчался сам не зная куда сквозь ливень. Валявшийся под дождем несчастный его попутчик вцепился клешнями в память. Прямо сейчас его тело лежит у бетонного забора, лицом вниз, ноздрями в грязи. Новопреставленный… Если и был по случайности жив, то теперь уж точно задохнулся. Загривок приподнят, мокрый кожаный ворот задран. Николай подумал о том, что мертвые могут двигаться и после смерти. Электрохимия. Движение сократительных мышц. Дергание конечностей, сцепление пальцев рук. Шальной поворот головы под давлением внутренних газов. Внезапный стон от игры воздуха по голосовым связкам… Может, и этот сейчас выгнулся кошкой, вздыбился колесом.

Где-то в бардачке трезвонил медленным колокольным перезвоном телефон. Разыскивала жена. Николай должен был давно вернуться домой от бывшего однокурсника. Тот зазвал Николая к себе в гости, в частный домик, которых много попадалось в городе. Хотел по дружбе заказать натяжной потолок в гостиную по оптовой цене.

Бензопила «Дружба» – неожиданно вспомнил Николай и ужаснулся, что думает о какой-то беспросветной чуши, но чушь цепко клеилась к сознанию. «Дружба». Одноцилиндровый карбюраторный двигатель. Мощность – четыре лошадиные силы. Названа в честь трехсотлетия воссоединения Украины с Россией в 1954 году. Гетманщина и Русское царство. Пятьдесят четвертый, это значит, через шесть десятков лет… Сначала восстановление дружбы, потом восстановление исторической справедливости, потом… Восстановление влажного гипсокартона… «Черт, черт, что это прет мне в голову?» – простонал он вслух.

Перезвон настойчиво повторялся. Нет, сейчас Николай не мог ни с кем говорить… «С какого колокола начинается мелодия? – вдруг встревожился он. – С малого или большого? Если с малого, то перебор похоронный. Так, кажется. Или не так?» Николай навострил ухо, как будто от порядка колокольных нот зависело его будущее. Но мелодия внезапно оборвалась.

Он в который раз обогнул облупившийся бывший Дворец пионеров и понял, что кружит вокруг одного и того же квартала, по одним и тем же перекресткам. А что если его приметили дорожные веб-камеры? Впрочем, потоп, наверное, выбил их из строя. Николай притормозил у ближайшей обочины, заглушил двигатель и тупо уставился на пузырящееся лобовое стекло. У его матери была аллергия на дождь. Когда с неба лило, у нее краснели глаза, сип голос, вскакивали прыщи. Она боялась дождя, запирала окна, уходила в дальнюю комнату. Боялась… Тот мужчина сказал, что он боится.

Николай снова и снова прокручивал в памяти, как неизвестный вываливается из его автомобиля. Лбом о бордюр. О бордюр. Вибропрессованный бортовый камень… Рука Николая дернулась с дужки руля и судорожно нажала на клаксон. Какие-то размытые силуэты, бегущие мимо, по тротуару, замерли посмотреть, откуда гудок, и тут же юркнули в дом, складывая зонты. Это была кофейня.

Уже через несколько минут Николай тоже сидел внутри. Он услышал, как его собственный голос совершенно независимо от него и довольно бойко обратился к официантке и потребовал чашку кофе.

И молоко не забудьте.

Молоко закончилось, – ответила официантка. – Могу предложить американо.

Николай согласно кивнул. Официантка была юной, наверное, ровесницей его дочери. Волосы, заплетенные в косу. Бордовый фартук. Легкое косолапие. Она скрылась за столиками, где, сдвинув макушки, жужжала веселая молодежь. Кафе оказалось людным. Мужская компания громко гаганила в углу. Широко обнажали десны, блестели золотыми зубными коронками. Николай почему-то вспомнил подругу жены, которая подцепила гепатит в городской стоматологии. Зубная паста Colgate. Якобы в переводе с испанского это означает «иди и повесься». Иди и…

Николай схватился за гудящую голову, не в силах избавиться от крутящейся в ней ерунды. Думать о чем угодно, лишь бы не вспоминать пустой и влажный взгляд того, кто расстилался сейчас ничком под дождем, в темноте. Николай пощупал свои штаны – мокрые насквозь, недолго и простудиться, оледенеть. Снова промелькнул в голове никчемный вопрос: почему горячая вода превращается в лед быстрее холодной?.. Если ночью ударят заморозки и лед скует лужи, что станет с его покойным попутчиком? Его, небось, уже совсем затопило.

Официантка звякнула перед Николаем кофейной чашечкой. Черное донышко, белая каемка. Отвернулась, пошла на зов смеющейся компании. Вот самый громкий, с золотыми коронками, рассказывает что-то шутливое, она смущается, вертит косой. Над ними, на плоском экране, подвешенном на стену, беззвучно идут местные новости, кадр за кадром. Осмотр поврежденных электропроводов, старушка в байковом халате, с коричневыми руками жалуется на отсутствие света, гладко причесанная ведущая в студии беспорядочно двигает ртом.

Николай пригубил кофе и зажмурился от горечи. Снова поднял взгляд на экран. Показывали какого-то чиновника на фоне городского пейзажа. Знакомое, но при этом незапоминающееся лицо, овальная фигура, лихо расстегнутая модная куртка…

Неужели! Вдруг Николая пронзила острая, буравящая догадка. Он вперился в лицо говорящего. Как же он его не узнал? С экрана прямо на Николая глядел и вещал его недавний попутчик. Верно ли, правда ли? Николай зажмурился и вновь распахнул глаза. Да, это был тот самый мужчина. Тот самый, оставшийся валяться на дороге. Сомнений быть не могло. Николай от волнения сделал огромный глоток, обжегся, спешно выплюнул кофе на блюдце, вытянул губы трубочкой, всасывая воздух. На экране продолжал энергично покачивать подбородком Андрей Иванович Лямзин, не кто иной, как областной министр экономического развития. Ныне покойный, о чем пока никто, кроме Николая, не догадывался.

Его затошнило, и мучительно захотелось в туалет. Он встал и пошагал в уборную быстрой, но заторможенной походкой.

2

– Стойте, совсем ничего не украли? – изумилась секретарша Анечка.

– Официально никаких комментариев, но журналист из «Сирены», как его, Катушкин, пишет, что у покойного при себе нашли кошелек и телефон. Только плата промокла, – кивнул Степан.

– То, что сочиняет ваш Катушкин, надо делить надвое. Вот передадут в нормальных новостях, тогда и узнаем, – раздраженно окоротила его Беляева и начала с шумом заправлять степлер.

Николай сидел в углу кабинета отдела снабжения и подавленно чинил карандаш. Коллеги с утра обсуждали кошмарную новость, перемалывая одно и то же на разные лады. Начальство побежало куда-то наверх совещаться. Внезапная смерть министра Лямзина угрожала большим строительным проектам фирмы. Информационная лента волновалась. Интернет стоял на ушах.

– Странно, как он оказался на обходной один, – в который раз произнесла Анечка.

– Странно, что его вообще нашли, – с охотой откликнулся Степан. – Туда «Водоканал» никогда не доходит. Они даже на главной площади лужу третий год не могут выкачать. А тут вдруг решили проехаться по городу, осмотреть последствия ливня. Слышь, Коля? Опомнились. А не то министр до сих пор бы на обочине валялся. Его бы уже собаки ели.

Николай мыкнул нечленораздельно. Беляева яростно защелкала степлером. Все в отделе откуда-то знали, что у нее алопеция. Очаговая потеря волос. Беляева тщательно скрывала проплешину шиньоном. «Шиньоны и парики, покупаем волосы дорого» – такое объявление висело у Николая в лифте. Дочь вчера за завтраком рассказывала, раньше при дворах по утрам носили черные парики, днем коричневые, а вечером белые. Принцип контраста. Вчера за завтраком – еще до катастрофы… Деревянные юбочки с красной каймой падали из-под точилки, карандашный грифель матово поблескивал.

А сколько он там пролежал? – спросила Анечка.

Елкин пень, мы ж вместе сводку читали. Не больше двенадцати часов. Ничего другого пока не сообщают, – отозвался Степан, вышагивая по комнате. – Ты, Коль, как думаешь, сам умер или кокнули?

– Мог и сам… – промямлил Николай.

Слыхали анекдот? – гоготнул Степан и, как всегда, не дожидаясь ответа, продолжил: – Спорят банан и сигарета, у кого смерть страшнее. Банан говорит: «Моя смерть ужасна. С меня снимают кожу и съедают живьем». А сигарета ему такая: «Это еще ничего. Вот мне поджигают голову, а потом еще сосут через задницу, чтобы голова не гасла».

Степан сипло заржал. Анечка покраснела. Беляева поджала губы и возмущенно загромыхала ящиками стола.

А такой знаете? – воодушевился Степан, не обращая на нее внимания и продолжая ходить из угла в угол. – Появилось у мужика черное пятно на потолке, а через день он умер от инфаркта. Потом в другой квартире – то же самое, жилец заметил черное пятно на потолке. И тоже на следующий день умер от инфаркта. И тогда пятно возникло в квартире у Иванова…

Надоели эти анекдоты, – шумно вздохнула Анечка.

Пятно, значит, у Иванова, – повысил голос Степан. – Тот звонит в ЖЭК. «Але, – говорит, – у меня тут черное пятно на потолке. Можно отремонтировать? Хорошо. А сколько это будет стоить?» Ему на том конце что-то ответили. «Сколько?» – переспросил Иванов – и умер от инфаркта.

Степан снова захрюкал.

Когда вы умрете, Степан, я тоже посмеюсь, – отрезала Беляева, встала и вышла из комнаты. В коридор хлынули оживленные голоса; мимо их кабинета, в облаке мужского гомона, простучали женские каблуки. Анечка подскочила к двери, выпорхнула следом, потом просунула голову внутрь, оповестила страшным шепотом: «Семенова приехала!» – и снова скрылась.

Ну, гендиректорша здесь, значит, дело горячее, – заключил Степан и подсел к Николаю. Тот кончил крутить карандаш и теперь тупо хлопал глазами, глядя на лежавший перед ним настольный календарь, на котором снизу стояли числа месяца, а сверху, под надписью «России верные сыны», на фоне золотых куполов скакали куда-то в закат конные богатыри.

Степан посмотрел на Николая, вздохнул и спросил еле слышно:

– Знаешь ведь, что Семенову нашу на допрос вызывали?

Николай встрепенулся:

Зачем?

Как зачем? Лямзин ведь ее хахаль был. А ты не в теме, что ли?

До Николая все время долетали какие-то смутные намеки и слухи, но за всю прошлую бессонную ночь он почему-то ни разу о них не вспомнил.

И что? – уставился он на Степана.

А то, что вчера она вроде как ждала его к себе. Лямзин шофера отпустил, поехал к ней на такси. И вроде как доехал. Но к ней не поднялся. Семенова так его и не дождалась. Якобы. Может, звездит. Теперь, небось, прибежала документы жечь.

Какие документы?

Коля, не тупи, – Степан затараторил быстрее, скатившись в скороговорку, – ты думаешь, почему мы самые крупные тендеры брали? Лямзин все чужие заявки отклонял, придумывал поводы. Сроки, мол, не те или оформили криво. А мы в дамках. Ледовая арена – у нас, новая поликлиника – у нас, реконструкция вокзала, на которой мы три года сидели, пилили, – тоже у нас. А это, помнишь, транспортный мост…

Помню, как же. Там неожиданно оказалось, земля не городская. Пришлось выкупать у левой конторы.

Правильно, а контора чья? – хитро прищурился Степан.

Хрен его знает.

Семеновой! Только на мужа сестры оформлена. Так что ей из бюджета аж дважды отстегнули. И за землю, и за подряд. А Лямзин помогал. Ну и себя не забывал. Баловал откатиком.

И как его не раскусили до сих пор? – удивился Николай, стряхивая с себя оцепенение.

Видать, все-таки раскусили. Лямзин в последнее время ходил по лезвию. Мне ж наш управляющий сегодня выдал, что, по слухам, покойника травили этими, как их, анонимками. Типа, всё знаем, всё расскажем кому надо. Доложим губернатору. Ну или что-то в этом духе. Вот он и мандражировал.

– Значит, доносчик его и убил? – выпалил Николай.

Степан зацыкал, махнул на него рукой:

Это только слухи, и ты лучше помалкивай.

В коридоре снова раздались отдаленные звуки, гул шагов, чьи-то неразборчивые восклицания. Степан встал, приоткрыл дверь, выглянул наружу, пожал плечами, потом метнулся на свое рабочее место и заерзал мышкой компьютера в поисках новых известий. Николай тоже уставился на экран, на страницу городского форума. Обсуждали убийство министра. Но взгляд его плавал, и он не мог сосредоточиться. «Возрастной жир боится, как огня, обычной дешевой…» – завлекала его яркая пульсирующая картинка сбоку. «Чтобы в 65 лет выглядеть на 43, возьмите в привычку за 10 минут до сна…» – не договаривала вторая. Отовсюду моргали висящие бока, розовые бородавки, раздувающиеся до третьего размера женские грудки.

Степ, у нас же перерыв вроде. Я с дочкой обещал пообедать, – произнес наконец Николай, отрываясь от экрана. – Через час вернусь.

Давай, – отозвался Степан не глядя.

Николай спешно оделся и вышел на улицу. Было ветрено, зябко, промозгло. Иногда в лицо ударяла заблудшая капля. Небо как будто распарывалось по швам на серые, клочковатые лоскуты. Николай вспоминал потерянный взгляд Лямзина. Выходит, за ним и вправду следили. Это не паранойя, а ровно наоборот. Или ровно наоборот – это тоже диагноз? Кажется, прония. Когда веришь в заговорщиков, которые пытаются тебя не погубить, а спасти. В памяти всплыла некстати история учителя музыки из Хорватии, пережившего одно крушение поезда, одно авиапроисшествие, три автоаварии. Два раза горел, один раз тонул в ледяной воде. Падал в пропасть – зацепился за дерево. Невидимое спасение.

Путь Николаю преградил одноногий молодой мужчина в военной форме, на старых деревянных костылях. Резиновые рубчатые наконечники костылей ввинчены в мокрую грязь, на грудном кармане куртки – бант из георгиевской ленточки, на загорелом лбу – гармошка морщин.

Не будет сигаретки ветерану Донбасса? – вежливо поинтересовался безногий.

Не курю, – ответил Николай и, аккуратно обогнув ветерана справа, двинулся дальше, к своей машине.

Слушай, ты, борзый, – застучал ветеран костылями следом, – пока ты грел свою задницу в тылу, я нашу общую родину защищал, понял?

Понял, – покорно ответил Николай, роясь в кармане в поисках ключей.

Я за таких же русских, как ты, ноги лишился.

Я вас не просил, – ответил Николай.

Дай на протезы, добрый человек. На лекарства дай, а! Нас, ветеранов, чинуши кинули! Поматросили и бросили! Пожертвуй пару тысяч, слышишь! – голос попрошайки вдруг резко стал добрым, масленым.

Николай молча полез в машину, а ветеран кричал все громче и громче, пока не раззадорил сам себя до ругани.

Да ты не лучше фашистов, унитаз обдолбанный. Я, гондурас вареный, твои номера запомнил, понял? Я не один, нас много! Мы тебе, педрила, капот расцарапаем…

Дальнейшие угрозы потерялись в реве заводящегося мотора. Николай медленно развернулся. «Фашист! Фашист!» – снова послышался ор разгневанного ветерана, и машина стала осторожно выезжать со двора, еще залитого глубокими лужами после вчерашнего ливня. В зеркале заднего вида дрожало отражение одноногого. «Еще десять лет, – подумалось Николаю, – и людям начнут выращивать конечности искусственно, только плати». Нужна только чья-нибудь мертвая нога. Каркас. Потом добавляешь туда мышечные клетки нового хозяина, кладешь в инкубатор, подключаешь кислород… Можно ли было оживить Лямзина? Искусственное дыхание. Николай даже не попробовал. Возможно, тот был еще жив. Как определить? Заявление о смерти – статья 66…

После бессонной ночи голова его работала вполсилы. Дома жена допрашивала, где он так промок. Соврал, что не мог завести машину, толкал сзади. Придавал импульс. Импульс – масса, умноженная на скорость? Кажется, так. Скорость семяизвержения – пятьдесят километров в час… Николай посмотрел на качающуюся стрелку спидометра, потом выше, на лобовое стекло – и вдруг заметил, что под дворником к стеклу прижата сложенная бумажка. Он затормозил, выскочил из машины, выковырял пальцами… Плотный лист для принтера, черные порошковые чернила. Крупными буквами горизонтально отпечатано: «Убийца». Всего одно слово. Николай одеревенел. Кто? Кто подложил бумажку? Он оглянулся воровато. На выезде со двора – никого. Только усталая мамаша тащила за собою мальчика с ранцем и угрюмо чесал куда-то мужчина с пакетом. Ветеран, неужели ветеран?

Николай вернулся в машину смятенный и газанул. Руки на баранке дрожали, и несколько минут в мозгу его копошилась одна тяжелая чернота. Потом из обрывков начали складываться мысли. Положим, записку подсунул одноногий, но кто его нанял? Наняли или сам? И зачем, и зачем Николай не дал ему денег? Ведь можно же было отстегнуть. А если не калека, то кто? Выходит, за ним следили.

Брошенная записка тряслась на соседнем сидении. «Убийца!»… Николай соображал, как вычислить автора. Говорят, раньше по шрифту можно было выйти на печатную машинку. Легко ли по чернилам узнать номер принтера? И если да, то справится ли сам, без криминалистов? Но подумав о криминалистах, Николай совсем расквасился. Вот если бы чернила были цветными. Он слышал, что цветные принтеры кодируют свой автограф на каждом листе бумаги. Маленькими, еле видимыми желтыми точками.

Впереди остановился троллейбус. В мутном заднем стекле колыхались размытые лица пассажиров. Показавшийся снаружи водитель в оранжевой жилетке полез на заднюю лесенку присобачивать троллейбусу отцепившиеся рога. Троллейбус… В Мурманске самый северный в мире, а самая длинная линия где? В Крыму? Водитель кончил возиться с проводами и бодро спускался вниз. Водитель – это ведь от слова «предводитель», начальник? Или от чего? А шофер по-французски «кочегар», дочь говорила. Почему кочегар? Видать, потому, что первый транспорт топили углем. Поезд возник раньше автомобиля… Троллейбус медленно тронулся, и Николай почему-то – за ним, не объезжая.

Ему захотелось выбросить треклятую записку. Но как? В окно? Он дотянулся до соседнего кресла правой рукой, развернул бумажку, покосился на нее. «Убийца!» Да еще и с восклицательным знаком. Может, кто-то из коллег? Беляева, озлобившись, улепетнула куда-то. Николай представил, как она, ссутулившись, запихивает бумажку под дворник. Но откуда она узнала? Нет, это все бред, это ему снится. Снится. Николай схватил листок, смял что есть силы и не глядя вышвырнул в спущенное стекло, под мокрые колеса. И тут же услышал, как громко, требовательно заурчал его живот. Но остановиться, отдышаться, зайти в кафе поесть он был не в состоянии, пальцы все еще не желали уняться от дрожи. «Кто, кто, кто», – бормотал Николай, но уже автоматически, тупо, как заводской станок, как пулемет. Одно и то же, одно и то же.

В какой-то момент он понял, что едет по тому самому маршруту. Миновал перекресток, на котором к нему в машину впрыгнул Лямзин, – рядом, в элитной новостройке и вправду обитала Семенова, с которой покойный якобы крутил амуры. А теперь движется в сторону обходной, по вчерашним коричневым лужам. Живот заурчал снова. Вдруг нестерпимо захотелось горячих щей. «Вот только гляну, что там…» – думал Николай, сам не понимая, что именно он хотел увидеть на злосчастной обочине. Неужели труп Лямзина? Но вместе с Лямзиным в голову лезла дымящаяся похлебка. Щи да каша – пища наша. А где щи, там нас и ищи. Жена варит неплохо, а он лучше. Главное, чтобы капуста в щах была кислая. И мяса побольше. Свиные ребрышки. Неандертальцы, говорят, тоже готовили суп. Варили бульон в кожаном мешке, но только для больных и беззубых.

Николай закусил толстенькую губу. Вот он, тот самый забор ромбиками. Рваные афиши. Плакат с портретом местной депутатки «У женщины – все сердце, даже голова», большое объявление «Продаем свинину», но почему-то с картинкой Винни-Пуха. Снова подумалось о ребрышках. Доброму добро, а худому пополам ребро. И наконец, то самое место. То, где он оставил вчера своего пассажира. Там переминалось сосредоточенно несколько человек неопределенного вида в гражданском, у одного, кажется, рулетка или что-то похожее. Кто они? Следователи? Рядом, у вчерашней канавы, припаркованы автомобили без мигалок и надписей. Нельзя сбавлять ходу…

Николаю вдруг показалось, что один из мужчин смотрит прямо на него. Спешно отвел взгляд, уставился вперед, на дорогу. Он вспомнил, что для снятия стресса нужно дышать попеременно, то грудью, то животом. Но соглашался дышать один живот. Живот выпирал, вываливался. В Николае восемьдесят девять килограмм, надо худеть. «В тюрьме похудеешь», – хихикнул внутренний голос. Снова завертелись колесики случайных ассоциаций. Элвис Пресли спал по несколько дней подряд, только чтобы не есть. Надо спать, чтобы не есть, а не есть, чтобы не спать… Лямзин тоже был грузным. Но теперь он спит, спит вечным сном. Восьмилетний мальчик-убийца, забивший камнем девочку в какой-то экзотической стране, объяснял, что уложил ее спать. Спят усталые игрушки, книжки спят…

Николай почувствовал, как увлажняются его глаза. Неужели будет плакать? Слезы замужних женщин смешать с розовой водой – получится раствор для врачевания. Бальзам на раны… Степан как-то порезал глаз острым бумажным листом, пришлось носить линзу, чтобы роговица не расползлась в стороны. Рассказать все Степану? Нет, не поймет, разболтает.

Он продолжал гнать, позабыв о голоде и о том, что надо вернуться в контору. Если страх и вправду пахнет, то учуют ли люди, что он боится? Не сдаться ли? Не рассказать ли все как было? Ведь он не убивал Лямзина, он только его подвозил.

Завибрировал телефон. Николай поднял трубку. Жена тараторила:

Колюсь, ну это безобразие полное! Обещали, что свет дадут утром, и где он, спрашивается? Где? И воды нет! Представляешь? Коль, ты слышишь меня?

Слышу, – глухо отозвался Николай.

Ну ты можешь что-то сделать? Я звонила в ЖЭК, там хамят. Полгорода, говорят, без электричества, дожди. А кто их за язык тянул лепить горбатого, сами же обещали, что к полудню закончат. Эти, как их, восстановительно-аварийные работы. К полудню! А сейчас – посмотри на часы!

Ну так и есть, солнце, полгорода сейчас без света, – попробовал успокоить ее Николай, но голос у него получался отсутствующий.

А ты где? – встрепенулась жена.

Вот, на обед еду. Перекусить. Слышала, что министра нашли мертвого?

Лямзина? Конечно! У вас на фирме что говорят? Начальница ваша в курсе, что там именно случилось? Ну эта ваша фифа, Семенова.

А что Семенова?

Ну он же содержал ее вроде. Ты и сам мне говорил.

Я? Забыл уже… – слабо пробормотал Николай.

Поди его жена пришила. В отместку. Надоело, наверное, измены выносить. Задушила и за шиворот выкинула, под забор, – не то шутя, не то серьезно предположила жена. – Не забудешь вечером продукты купить? Я тебе список дала.

Мясо на кости?

Обязательно. И перловки три пачки. Там на нее сейчас акция. Скидка двадцать процентов. Хорошо, Колюсь, не забудешь?

Николай кивнул, как будто жена могла его видеть. Прощался уже твердым голосом. Он вдруг понял, что категорически сдастся. Сдастся сейчас же, даже, пожалуй, не пообедав, чтобы не растерять решимости. Он подбавил скорости, как бы в такт своему настроению. Сырые улицы пролетали мимо вместе с прохожими. Проносились уныло перекрикивавшиеся электромонтажники в оранжевых касках, и оборванные ливнем провода, и лавки чистильщиков обуви, не то армян, не то ассирийцев. Николай миновал целый ряд сталинок с заплесневевшими балконами, потом обвешанный афишами кинотеатр «Заря» с новым, но уже не работавшим уличным экраном на фасаде, потом уцелевшую в девяностые детскую спортсекцию, где ему когда-то сломали нос. Ринокифоз, так это называлось. Будет эффектный снимок заключенного на фоне линейки. Нажитая горбинка – римский профиль. Сигналетическая фотосъемка.

И пускай. Лучше раскрыться сейчас, чем после, когда дым коромыслом. Надо найти адвоката. Заворочалась, будто хорек в норе, тревога за дочь. Заморочится, застыдится отца, что скажут однокурсники… Не лучше ли сначала поговорить с семьей? Нет, жена заревет белугой. Просила купить перловку…

Николай отчетливо ощутил на языке вкус рассольника с перловкой на говяжьем бульоне. А если еще заправить сметаной…

Автомобиль с силой встряхнуло, и в железном его чреве громко охнула и сломалась передняя ось. Это колесо чебурахнулось в яму.

Ах ты, бляха на сбруе! – зашипел Николай, продолжая зачем-то давить на газ. Но зажатая в капкане, машина лишь рычала и дымила. Николай увидел, как к нему на помощь бежит любопытный прохожий, но в ту же секунду страшно завыл гудок, слева налетело и с визгом ударило в него что-то огромное и неотвратимое. Время растянулось и потекло по капельке, медленно и неумолимо. «КамАЗ! – успел подумать Николай. – Не может быть!» Но тут в ушах что-то лопнуло, заскрежетало, и Николая расплющило насмерть.

3

Капустин, горячо дыша, задрал ей юбку и неловко зашуршал толстыми пальцами по кружевной резинке чулка. Марина Семенова с тоской подумала, что вот сейчас эта противная рука поднимется выше, и ей придется отстраниться и хлопнуть Капустина по плечу, а тот начнет напирать, прижиматься, злиться – и в конце концов дело кончится ссорой. А ссориться с главным областным прокурором ей совсем не хотелось.

Какая ты напряженная, – просипел Капустин в заалевшее ухо Семеновой, схватил ее за густые волосы на затылке и уткнулся мясистым языком в испуганно сжатые Маринины губы.

«Почему бы и нет?» – на секунду подумала Семенова, но язык прокурора был такой неприятный, холодный и толстый, и волосы на запрокинутом затылке так больно оттягивало, что она сдавленно застонала и вдруг оттолкнула насильника с неожиданным остервенением.

Так вот, значит, – обиженно пробормотал Капустин, отпустив добычу и отдуваясь, будто слон после купания, – Андрею Ивановичу было можно, а мне нельзя.

Я его любила, – зачем-то ответила Марина Семенова, уже понимая, как глупо это звучит.

Капустин повеселел и хитро засмеялся:

Ну а как вам его не любить, Марина Анатольевна. Покойный вам весь бизнес подгреб на золотом подносике. Вы как сыр в масле… Если разрешите такое сравнение.

Он присел на краешек кабинетного стола, прямо под большим золотым двуглавым гербом, и в упор посмотрел Марине в глаза, потом соскользнул блуждающим взглядом на полураскрытую шелковую кофточку, обнажавшую розовые ключицы. Она не сразу нашлась что ответить, зачем-то взяла со стола увесистую ручку, которой писала показания, потеребила ее в потных ладонях, положила обратно и только потом произнесла:

Ну видите, я не могла быть заинтересована в смерти Андрея Ивановича. И по камерам слежения в подъезде видно… Он ко мне не поднимался.

А вас никто ни в чем таком не обвиняет! – заверил Капустин, широко улыбаясь. – Наоборот, я вам сочувствую. Кто вас теперь прикроет в случае облавы? Кто, так сказать, обеспечит проектами вашу стройфирму?

Выкрутимся, – надулась Марина.

Конечно, – охотно согласился Капустин. – У вас же помимо прочего еще и эта, как ее, клиника эстетики и косметологии «Василиск». Не говоря уже о недвижимости, которую вы успешно сдаете в аренду трем офисам. Трем офисам и одному ресторану. Видите, я слежу за вашими успехами.

Семенова ударила по столу кулаком:

Вы что, считаете мои деньги?

Нос ее от гнева как-то поехал вширь, нежные и упругие после гиалуроновых уколов щеки задрожали от сдержанного плача. Она понимала, что дала маху, что нужно было нацеловаться с Капустиным вволю, что он не простит ее брезгливости. Но он снова подскочил к ней, как будто давая еще один шанс, и все его одышливое толстое лицо оказалось рядом, а короткая пятерня неуверенно и сладострастно заелозила у нее сзади по тому месту, которым особенно восхищался Лямзин, называя Марину Каллипигой.

– Маленькая, – слюняво зашептал Капустин куда-то в Маринину шею, – ты со мной поделишься. Пятьдесят процентов с дохода, и дело закрыто.

Закрыто? – не поверила Семенова.

Пройдешь мелким свидетелем. Там все просто. У нашего Андрея Ивановича случился разрыв аорты.

Пересказывая этот разговор с прокурором своему единственному поверенному Петру Ильюшенко, Семенова то и дело вскакивала с козетки, нервно прохаживалась по роскошной гостиной и возвращалась на место, чтобы через минуту вскочить опять. Ильюшенко, напротив, держался донельзя расслабленно и даже не сидел, а полулежал в кожаном кресле, далеко вытянув ноги в черной шелковой рясе. Ряса эта всегда раздражала настоящих приходских батюшек, которые считали Ильюшенко дурачком-самозванцем, презирали за словоблудие, бурчали, что семинарии он так и не окончил и рясы носить не смеет. Сам Ильюшенко предпочитал рекомендоваться экуменистом и за стаканом чистого виски обыкновенно спорил о филиокве, мол, формула эта совершенно пуста и бессмысленна, и хорошо бы ее наконец изничтожить и примирить тем самым разлученные церкви. Марина ссужала его деньгами и держала при себе вместо подруг, которых растеряла еще в студенчестве.

Разрыв аорты? – задумчиво произнес Ильюшенко, отправляя в рот шоколадный трюфель с орехом. – А я читал про височную травму.

И?

Ты говорила, вы ссорились накануне.

Петя, ты хочешь сказать, я увезла Андрея в какие-то бермуды и шмякнула головой о бордюр? Ты в своем уме?

Семенова снова встала, от волнения потирая ухоженные ладони. Она вдруг вспомнила белую спину Лямзина, безволосую, с кофейной родинкой на пояснице. Блуждающие его зрачки и перекошенное в минуты близости лицо. Щедрые подарки, всегда с сопроводительной запиской. Отправлял с помощницей Леной, длинноволосой и бесцветной, с прозрачными ресницами и протекшими, как будто облупленными зрачками.

Впервые Лямзин увидел Семенову лет десять тому назад, когда был еще крепеньким дельцом, членом всяческих высоких комиссий и советов. Марина бежала по Центральной улице в белой хлопчатобумажной майке в нахальной и ликующей толпе юных активисток. Майки их были мокры, в руках блестели горлышки бутылок со сладкой газированной водой, разлитой на местном городском заводе. «Тратьте получку на нашу шипучку», – кричали плакаты. Соски студенток-активисток подрагивали в такт бегу, зеленая газировка пузырилась по их голым шеям, летела за шиворот, брызгала и шипела под гогот и крики собравшегося народа. Праздник отечественного пищевого производства. Триумф благополучия страны.

Лямзин был владельцем этого заводика. Он еще не стал министром, и плоский нос его благодушно смеялся толпе, а брови размашисто разлетались кверху. Он глядел на Марину липко и растроганно, как на красивого прирученного зверя. Урвал случай и протянул ей визитку, и она, не жеманясь, поймала ее не очень изящными пальчиками. Через пару дней встретились в ресторане. Он заказал баранью шею, она – маринованного лосося с красной икрой. Запили выдержанным тосканским, и вечер кончился под утро, в номере новенького отеля. Лямзин лежал в спутанных простынях, потный, и не мог отдышаться. «Маречка, Маречка», – шептали его блеклые губы. Он был покорен, раздавлен нахлынувшим счастьем. Марина же бегала по номеру голая, выглядывая в окно, подскакивая к тройному зеркалу, не в силах сдержать торжества. Она как будто бы чувствовала, что этот мужчина, богатый и деятельный, отныне был привязан, прилеплен к ее подолу.

Я не говорю, что ты его ударила, – пояснил Ильюшенко, похрустывая лесным орехом. – Может, вы поругались, он расстроился, а кончилось этой гадостью.

Мы ругались за день до его смерти. За день. И я его не расстраивала. Его сводили с ума чертовы анонимки.

Они ругались из-за ребенка. Марина возмечтала о младенце, а Лямзин боялся перейти черту. Жена, конечно, знала про постоянную любовницу и ее тучную жизнь, но ребенок стал бы черной картой, крахом привычной жизни. Мало того, Марине хотелось замуж. А Лямзин пасовал, пенял на сына, заграничного студента, на жену, которой всем обязан, и покупал Марине новые драгоценные побрякушки. За десять лет Марина превратилась в роскошную даму, якшалась с мэром и всеми главными лицами города, опекала актеров и певцов, секретничала о моде с глянцевыми журналами, держала косметический салон и моталась на Бали фотографироваться в купальнике. Лямзин постепенно начинал ее раздражать, но ночами ей почему-то страшно его не хватало, и она рыдала в наволочку, а потом бежала в салон колоться коллагеном, чтобы уничтожить следы бессонницы.

Семенова подошла к овальному зеркалу в бронзовой оправе, неодобрительно покосилась на Ильюшенко, сорившего шоколадной крошкой, и с удовольствием перевела взгляд на свое отражение. Лицо натянутое, как персик. Длинные норковые брови. Миндальный изгиб века. Обволакивающий взгляд.

А чего лаялись-то? – прочавкал Ильюшенко. – Он не давал тебе завести ребенка?

Да он мне даже кошку не давал завести, у него аллергия. То есть была аллергия, – вздохнула Семенова.

Кошка ни разу не упоминается в Библии, – зачем-то сообщил Ильюшенко. – Собаки – четырнадцать раз. Львы – пятьдесят пять раз. А кошки – ни разу.

Ни разу? – удивилась Семенова. Она снова взобралась на козетку и теперь теребила полы расписного халата с фантазийными вышивками, привезенного ей Лямзиным из Китая. Красный цвет – цвет аристократов; простолюдинам, говорят, за красный халат отрубали головы…

Ильюшенко дожевал шоколад, уставившись в потолок, расписанный на заказ шестикрылыми серафимами, реющими среди кучевых облаков. А потом внезапно спросил:

Скажи, Марина, а зачем тебе нужна была эта капуста?

Что? – не поняла Семенова.

Харч, фантики, подкожные, детишкам на молочишко. Все эти темные тендеры. Лямзин же тебе купил эти хоромы, коттедж за городом построил, зачем тебе понадобилась еще и стройфирма, зачем недвижимость? Это алчность?

Ну пошла-поехала поповская канитель! Когда я тебя на море отправляла за свой счет, поехал и не пикнул. И вернулся со свежим загаром. Что же это у тебя сейчас засвербило?

Во-первых, я ездил не отдыхать, – поспешил возразить Ильюшенко, подбирая под себя ноги, – я ездил на научную конференцию по теологии. Вопросы церкви, общества и государства…

Ну-ну! – нетерпеливо вставила Семенова.

А во-вторых, я здесь не собираюсь биться в пароксизмах нравственности, я не ханжа. Не то что ваш духовник.

Не мой, а Андрея Ивановича.

Не важно. Я не учить тебя собрался, а мне просто интересно чисто психологически. Вот зачем?

Как зачем? – пожала плечами Семенова и снова встала. – Мне уже не двадцать пять, сам понимаешь. Клетки мои начинают стареть, кожа теряет влагу…

Хочешь сказать, деньги нужны на ботокс? – прервал Ильюшенко. – Но не столько же! Давай рассуждать рационально.

Так я и рассуждаю! – фыркнула Семенова, начиная злиться. – Знаешь, почем сейчас лазерная эпиляция? За курс уходит тысяч сто, а волосы где не надо все равно вылезают.

Ладно-ладно, – поморщился Ильюшенко.

А массажи! – продолжала, распалившись, Семенова. – А эл-пи-джи-лифтинг? А лазерное облучение крови? А криотерапия? А плазма? А филлеры? И это только начало. Знаешь, сколько стоит пара хороших сапожек? А сумочка от Burberry? А? А платье от Dior?

Семенова схватилась руками за голову и зашагала из угла в угол, распахивая полы халата так, что показались выше колен ее нестерпимо белые ноги.

Успокойся, Мариша, – привстал Ильюшенко и, делая в воздухе неопределенные пассы руками, усадил подругу на место, – ты взвинчена. А я тебя ни в чем не упрекаю. Да, красивой женщине поддерживать себя в форме накладненько. Но тут ведь речь о целых миллионах. Недаром Капустин захлебывается в слюнях. Аппетитик у него разыгрался.

Так чего ты хочешь, Петя? – уже не раздраженно, а примирительно и устало спросила Семенова, покорно откидывая голову назад, на волнистую спинку козетки. Она вспомнила, как Лямзин брал ее прямо здесь. Он вернулся после какого-то совещания у губернатора, сияющий и неуемный, как попрыгунчик. Его прилюдно похвалили, привели в пример. Справился с управлением государственным имуществом. Преуспел в импортозамещении. Простимулировал местное промышленное предприятие «Горизонт», на котором возродили выпуск шлифовальных станков.

С порога, не разуваясь, он стянул с себя ремень, потащил Семенову в гостиную (запнулись о шерстяной ковер, опрокинули фарфоровую вазу), прижал к козетке, повернул ее, как он выражался, взадпятки, задрал платье, отхлестал до тонких красных полос на начинающих пышнеть ягодицах, а после бурно оттарабанил. Узор обивки – маленькие зеленые бутоны, изгибистые цветочные ветки – егозили у нее тогда перед глазами как бешеные, зад нестерпимо горел. Когда это было? Месяц, всего лишь месяц назад.

Ильюшенко сел подле Семеновой и начал пояснять с расстановкой:

Я вот о чем. Ты действовала по сговору. Любовник подгонял тебе тендеры, ты их срывала тепленькими. Без промашки. С точки зрения деонтологии это неправильно, это преступно. Ну а с точки зрения утилитаризма ты совершенно права. И Андрей Иванович прав. И каждый чиновник, берущий взятку, морально безупречен. И каждый дающий тоже ни в чем не виноват. Консеквенциализм…

Не морочь мне голову, Петя, – оборвала его Семенова.

Мариш, ну ты послушай. Я ж тебе объясняю. Ты ведь не чувствуешь никакой вины, скажем, за то, что у тебя есть коттедж в три этажа, а у профессора философии – двушка в хрущевке и одна морковка в холодильнике. Вон ты даже не доучилась, а шикуешь при этом.

У меня есть диплом.

Это тебе потом в нашем университете вручили, как подарок. Как «спасибо» за крытый бассейн для ректора от вашей строительной фирмы. А отпыхтела ты всего три с половиной курса.

Петя, кончай, – совсем не сердито попросила Семенова.

Так я ж все пытаюсь договорить. Вины ты не чувствуешь. Наоборот, ты рада. И Андрей Иванович, царство ему, был рад. И ректор рад, и твои работнички в стройфирме, и сестра с мужем, и мама твоя в области – абсолютно все счастливы. А утилитаристски, раз вам хорошо, значит, вы и правы. Цель оправдывает средства.

И?

Выходит, что средства таковы, что все кругом якобы разворовано и якобы несправедливо. Но ведь в итоге-то выходят удовольствие и польза. У тебя острова и массажи, у подчиненных твоих – работа и халявный стройматериал, у Андрея Ивановича при жизни – ты. Красавица. И чем больше он в тебя вкладывал, тем больше ценил. Растущая инвестиция…

Ходишь кругами, Петя… – заметила Семенова, задумчиво пожевывая концы своих каштановых прядей.

Я просто пытаюсь тебе показать, Мариша, что ты все делала по логике. Все. Это как в дилемме заключенного. Представь, что тебя укусила бы какая-то сумасшедшая муха, и ты бы отказалась играть в коррупцию. Вот представь.

Ничего бы не изменилось, – с уверенностью ответила Семенова.

Именно! Нашлась бы другая. И уж она бы своего случая не упустила. Значит, что получается? Нарушать правила никому не выгодно. А если бы миллионы человек в стране разом договорились взяток не брать и не давать, бюджеты не пилить, родню и друзей никуда не протаскивать, то тогда бы, да, тогда бы наступил закон. Но пока хоть один пилит, остальным тоже выгодно пилить, понимаешь?

Да что это ты разошелся так, Петя, – отмахнулась Семенова. – Какие банальные, какие пошлые вещи ты говоришь!

Она встала, подошла к раскрытому роялю, купленному ей Лямзиным к тридцатилетию, и попыталась наиграть навязчивый грустный мотив. Кажется, «Похороны куклы». Но клавиши ее не слушались, и, взяв несколько фальшивых нот, она захлопнула крышку.

Это Чайковский? – отозвался Ильюшенко, снова принявшийся за конфеты. – Ты знаешь, он умер, выпив сырой воды? Может, твой Андрей Иванович окочурился от сырой воды?

Семенова не ответила. Она смотрела на шторы, за которыми стояла в вечер гибели Лямзина. Она тогда ждала, когда же любовник поднимется наверх со двора. И глядела в окно, в которое, безумствуя, дубасил дождь. В последнее время Лямзин все чаще оставался на выходные с женой, отбрехиваясь рабочим завалом. Семенову это злило. Что ему делать наедине с его Эллой Сергеевной, обрюзгшей, массивной, такой неженственной? Подумать только, директор школы. Пастырша подрастающего поколения. А ведь здесь, под шестикрылыми серафимами, Андрея Ивановича ждала она, Марина Семенова, в новеньком, купленном в бутике гипюровом корсете со съемными подвязками. Капельки духов на шее, груди, запястьях. Тугие локоны до лопаток. И ее, такую, он заставлял мучиться ожиданием.

Я слышала, – сказала наконец Семенова, – что любители классической музыки не так способны на измены, как поклонники рок-н-ролла.

И что же, – поинтересовался Ильюшенко, – признайся мне в качестве исповеди, ты изменяла? Андрею Ивановичу.

Распутник, – улыбнулась Семенова. – Только распутникам такое интересно. Пойду поставлю чай.

Она вышла на кухню, украшенную цветным узорчатым кафелем под печные изразцы, изготовленным по ее приказу. Залила воды в электрочайник, нажала на кнопку. Чайник загорелся голубым светодиодным светом.

Изменяла или не изменяла? Можно ли считать тот пьяный случай с подчиненным на фирме, Степаном, изменой? Тогда, на новогоднем гулянии ей стало особенно одиноко. Лямзин с женой умотал за границу, к сыну, и она оставалась в городе без мужчины и без тепла. Она не помнила, что именно привлекло ее в Степане. Кажется, его залихватские, слегка вульгарные застольные тосты, очень ладно сочетавшиеся с широкими плечами и упоительно крестьянским именем.

Семенова сама повела его за собой в кабинет. Пьяные, спотыкались на лестнице, и тогда он с хохотом хапал ее за круп. Захлопнули дверь, завалились, не включая огней, на дубовый стол с шершавым сукном. Он спустил штаны и с пьяным восторгом уткнулся носом в ее выпростанные наружу большие груди. Ей было жарко и томительно и хотелось, чтобы Степан поскорее оказался внутри, но как только пошли толчки, и над ней задергался его растрепанный чуб, и язык его начал выделывать в воздухе кренделя от бесконечного самцового восторга, желание вдруг совсем пропало. И только неприятно давило и тыкалось что-то внутри, и хороводились мысли о постороннем – о слетевшей пуговке, о том, не стоит ли томно закрыть глаза, чтобы неясно было Степану, что никакого блаженства не существует, что есть только неловкое копошение тел, и легкая дурнота, и городские гудки за окнами.

Через пару недель она забежала на фирму взглянуть на сметы, Степан суетился в коридоре, пытаясь попасться ей на глаза. «Как бы не донес Андрею», – подумала Семенова и вызвала его к себе.

Марина, – начал Степан, многозначительно улыбаясь и поглаживая сукно стола – того самого, на котором бился когда-то в любовной горячке.

Марина Анатольевна, – поправила его Семенова строго и просто и протянула ему почтовый конверт. – Вот вам, Степан, небольшая премия. Съездите с женой и детьми на отдых. Вы заслужили. Как работник отдела…

Отдела снабжения, – договорил за нее Степан, посерьезнев и как-то потемнев здоровым своим лицом. Но конверт взял и вышел от нее почтительно, как положено выходить от большой начальницы.

Отдел снабжения… Там же работал бедняга, попавший на днях в аварию. Травмы, несовместимые с жизнью. Халатность дорожных служб… Чайник вскипел, подсветка его заплясала. На кухню зашел Ильюшенко, помог Семеновой достать из буфета фарфоровые чашечки. Металлический крестик его волновался и хлопал по рясе.

Ну так что, Мариш, чем кончилось с Капустиным? С главным прокурором?

Сторговалась до тридцати процентов с дохода.

И все?

Плюс уступила свои акции завода газировки. Контрольный пакет. Андрей их на меня переписал, когда его министром назначили. Не все же своей мымре оставлять.

Она вспомнила дрожащий подбородок Капустина. Дрожащий подбородок с пеньками волос и хищный, а вместе с тем умоляющий, как будто сдающийся взгляд сверху. Он глядел на то, что Марина делала с ним там, внизу, и вена его скакала под кожей виска, как горная речка. В руках Марины Капустин был мал и толст, как подосиновик, и через мгновение в нёбо ей брызнула горечь, прокурор содрогнулся и попятился от нее на неверных ногах. Она достала бумажную салфетку из сумочки Burberry и вытерла рот, чтобы вокруг губ не засохло, не одеревенело семя Капустина.

4

Элле Сергеевне приснилось, что она потеряла свои сапоги. Замшевые, черные, с высокими голенищами, на маленьком каблуке. «Лялюсик! – звал ее из-за двери Андрей Иванович, – скорее же, опаздываем!» Но Элла Сергеевна топталась большими своими капроновыми стопами по паркету, хлопала дверями ротангового шкафа. Сапоги нигде не находились.

Через мгновение Элла Сергеевна очутилась у себя во дворике, где стоял в распахнутой кожаной куртке Андрей Иванович и махал ей ладными коротенькими ручками. «Лялюсик, торопись!» – повторял он нетерпеливо, и она, ступая необутыми ногами по холодной плитке, устремилась к мужу. Добежала или все же одумалась и вернулась в дом – этого Элла Сергеевна так и не узнала, потому что в этот момент вся вздрогнула и проснулась от пронзительного звонка в калитку. «Что? Кто?» – застучало у нее в голове. Она высунула из-под шелкового одеяла тяжелые варикозные ноги и посмотрела на Андрея Ивановича. Он сиял на нее с портрета в серебряной рамочке чуть виноватой улыбкой. Рядом, на тумбе, темнел заложенный парчовой закладкой молитвослов. Духовник велел читать понемножку утром и вечером, особенно истово – в первые сорок дней. Ты плачущих утешение, сирых и вдовиц заступление…

После опознания и страшных, но необходимых процедур то, что было Андреем Ивановичем, привезли из морга домой. Попусту Элла Сергеевна волновалась, что следствие не уступит покойника, и его не поспеют отпеть на третий день. Зря в ночных кошмарах ей грезились патологоанатомы и щелканье реберных ножниц. Судебные эксперты подытожили ровно в срок: внезапная остановка сердца. Правда, странные обстоятельства смерти и обнаружение министерского тела на окраине, под проливным дождем, рождали толки и шепотки. Эллу Сергеевну вызывали к следователям допрашивать о семейной обстановке. Она не сдерживала рыданий и кляла Марину Семенову. Почти десять лет дьяволица сосала из покойника кровь. Он разрывался, мучился угрызениями. Его терзали какие-то загадочные письма от неизвестных соглядатаев. Да, бывал у кардиолога. Врачи запретили жареное и копченое, сало и соленую рыбу. Но Андрей Иванович плевал на запреты, упрямый характер. Астролог, к которой ходила Элла Сергеевна, частенько повторяла: «Овны как зароются в землю рогами, так их и не сдвинешь с места». А вот смерти его не увидела. Насильственную смерть смотреть по восьмому дому, естественную – по одиннадцатому. Венера в оппозиции к Сатурну…

Рука Эллы Сергеевны нащупала выключатель в ванной. Лицо опухшее, голое, такое уязвимое без толстых, директорских стрелок, без кирпичных румян, без крупного жемчуга на чуточку обвисшей шее. Она вспомнила напудренную физиономию Андрея Ивановича в роскошном палисандровом гробу с двумя крышками. Вынося, задели дверной косяк. Наталья Петровна, заместительница его по министерству, закрестилась, завсхлипывала – дескать, дурная примета. Губернатор же на прощание не явился, уехал в командировку. Скорбящие шушукались. Кто-то тихо произнес слово «откат», другой подхватил «шантаж», третий – «депрессия». Элла Сергеевна не вслушивалась. Она глядела на тонкую молчаливую спину прилетевшего из заграницы сына. Тот не пробыл и пары дней, не пролил ни слезы и улетел назад, учиться. Там, в трастовых фондах, хранились припрятанные Андреем Ивановичем денежки – не раскопаешь, не придерешься.

Элла Сергеевна прислушалась. Звонок не повторялся. Может быть, придремалось? Обычно двери открывала домработница Таня, но сегодня у сычихи был выходной. После поминок, унося из столовой посуду, Таня вдребезги разбила чашку из свадебного сервиза – подарок Элле Сергеевне от мамы. Советский дефицит. Увидев фарфоровые осколки, Элла Сергеевна сорвалась, обозвала домработницу идиоткой. Та опустила голову, костяшки сухих и нелепых рук ее побелели. «Надо ее выгнать все-таки», – думала теперь Элла Сергеевна, скручивая мокрое полотенце и начиная легонько похлопывать себя снизу по подбородку, чтобы не провисал.

Домработница Таня с недавних пор вызывала у нее растерянное беспокойство, а со смерти Андрея Ивановича тревога сгустилась, зачертыхалась запертым в банке ночным мотыльком. Началось с картины, которая висела в гостиной над круглым дубовым столом – большой ростовой портрет хозяина. Художник Эрнест Погодин зачем-то изобразил Лямзина в генеральском мундире с золотыми эполетами и с неопределенным золотым же крестом на груди, как бы намекая на будущие, увы, не случившиеся государственные награды. Как-то раз Элла Сергеевна вызвала мастеров почистить запылившийся холст. И, когда картину, кряхтя и гакая, снимали с гвоздя, откуда-то из внутренней полости рамы выпала и покатилась по паркету черная плитка домино, по одной белой точке на каждом квадратике. У Эллы Сергеевны сразу засосало под ложечкой. Неожиданная находка – не иначе как тайный подклад, злокозненная порча. Но кто мог засунуть плитку в картину? Гости? Нет, они ведь всегда на виду друг у дружки. Тогда молчаливая домработница. Больше некому. Когда Андрея Ивановича нашли мертвым, Элла Сергеевна сразу вспомнила про коварную Таню и ее домино. Неужто сработала ворожба?

Снова раздался звонок – требовательный, настырный. Элла Сергеевна бросила мокрое полотенце в умывальник и ринулась искать привезенный мужем из Китая цветастый халат – накинуть поверх бившейся по икрам ночной сорочки. Проснулся и закувыркался в памяти вчерашний день – суетливый и душащий. Впервые после трагедии Элла Сергеевна отправилась на работу, в школу. Тут же потянулась вереница соболезнующих. И вначале сладко, усыпительно и слезно было слушать про непостижимую утрату и вечную память, про потрясение от ужасной новости, про готовность разделить ее черную вдовью боль… Затеснились учителя, замелькали лица родительниц, а после обеда в кабинете и вовсе было не протолкнуться. Осторожно вплывали дамы из управления образования. Заскакивала помощница Андрея Ивановича Леночка с часами умершего босса, забытыми на рабочем столе. Приводили зачем-то первоклассников с гвоздиками. И куда было девать гвоздики? Не в вазу же.

В воздухе воняло бездной, и темная муть колыхалась в сердце Эллы Сергеевны. Ее знобило и ломало от смутного страха. Без исполинской защиты Андрея Ивановича она делалась крошечной, чепуховинной. А вокруг плотоядно теснились, злорадствовали подчиненные. Зам по воспитательной работе зачем-то подсунула распечатку помойной статьи журналиста Катушкина, дескать, судить за такие пасквили надо. Пройдоха Катушкин намекал на золотые горы в лямзинских закромах, ссылался со словесными подмигиваниями на «прельстительную подельницу министра» Марину Семенову и с особенным юмором подчеркивал отсутствие губернатора на прощании. Дескать, на покойнике шапка дымилась еще при жизни, а сейчас вот-вот разгорится в полную масть. Анонимки, мол, которыми затравили Лямзина, якобы пестрят разоблачениями адюльтера и превышениями полномочий. И якобы прокурору Капустину нынче есть чем заняться. Мол, того и гляди начнется подкоп под вдову. Под конец паршивец Катушкин туманно намекал на непорядки в подвластной Элле Сергеевне школе.

И вместо того чтобы разозлиться, чтобы, налившись презрением, вышвырнуть поганые листочки в перфорированную урну, она вдруг застыла с застрявшим внутри трусливым комком. А что если вычислят? Что, если вынюхают, как Элла Сергеевна аккуратно вписывала в журнал выпускного класса оценки по обществознанию. Оценки и темы уроков, которых в действительности не было. Или что, сговорившись с главной бухгалтершей, сальной теткой в оренбургском пуховом платке, она годами подавала документы о начислении зарплаты на несуществующих учителей. И этим призрачным педагогам не только исправно отстегивали ежемесячно из кассы, их еще и поощряли премиями за особо важные достижения. А в гардеробщицы Элла Сергеевна записала бедную родственницу, появившуюся в школе лишь однажды. Зарплата между тем текла. Сглотнув холодную слюну, Элла Сергеевна решила уволить полтергейстов одним махом, за какую-нибудь провинность.

Завучихи суетились, крашеные волосы их выбивались из-под пластиковых зажимов распушенными от страха хвостами. Элла Сергеевна чувствовала: они тоже боятся подкравшейся неизвестности, они готовы отречься от нее по первому петушиному крику. Но этому не бывать. Все, все замазаны. В кого ни ткни – каждый тянул с учеников. Аттестаты зрелости, запертые в несгораемом шкафу, выдавались за тайную пеню. Не платишь родной школе – остаешься без документа. «Сборы на компьютерный класс…» – вспомнила она. Деньги, липкие, с миру по нитке, несли к ней в тяжелых конвертах со списками фамилий – кто сколько сдал. На двери класса пока качался замок, зато в кабинете Эллы Сергеевны, на стенке возник ультратонкий монитор. По мановению хозяйки он поворачивался в разные стороны, как живой, сверкая квадратной жидкокристаллической мордой.

Учителя, вот кто мог напасть нежданно-негаданно, вцепиться в нее мертвой хваткой. Уж сколько лет Элла Сергеевна держала их на голой ставке. Областные праздники, смотры, выборы, городские олимпиады и конференции – на всех этих пиршествах духа они отпахивали свои сверхурочные. А грамоты, благодарности и премии доставались одной лишь Элле Сергеевне. Хамка-словесница попыталась донести в высокие инстанции, но, спасибо покойному Лямзину, жену его, Эллу Сергеевну, не тронули пальцем. Зато словесница полетела в тартарары. И больше ни одна душа не смела покушаться на директоршу…

Она просунула руки в скользкие рукава халата; дрогнуло и растроилось, расшестерилось ее отражение в трюмо шифоньера. Галстуки Андрея Ивановича закачались на металлической вешалке, похожей на позвоночник с торчащими елочкой ребрами. Вместо черепа выгнулся вопросительным знаком крюк. Сын рассказывал: полосы на американских галстуках идут от правого верхнего угла к левому нижнему, на британских – наоборот. А если крест-накрест? Решетка получится… Галстуки следовало раздать водителям Андрея Ивановича. «Он отпустил водителя в тот вечер», – в сотый раз вспомнила Элла Сергеевна. Зачем, зачем… Она вдруг осознала с новой ясностью, что мужа больше не будет, никогда не будет, совсем, и она, забыв об иерихонском звонке, осела на край разворошенной с ночи постели.

Проклятая Семенова. Элла Сергеевна заподозрила гиблую мужнину связь еще тогда, когда Лямзина только-только оторвало от нее и унесло, утащило гейзером влюбленности. Когда он перестал по ночам подбираться к ней с короткой и теплой супружеской лаской. И, попеняв на тяжелое бремя работы, поворачивал к ней крепкий затылок, забывался холодным, далеким храпом. Растравленная его бесстрастностью, Элла Сергеевна перебрала все возможные секретные капли – шпанскую мушку и конский возбудитель, экстракт арктического криля и вытяжку из печени рыбы, настой женьшеня и дикий перец. По несколько капель в чашку с его вечерним чаем. Но вместо того чтобы загореться полымем желания и ринуться на нее с утолстившейся шеей и налитыми кровью глазами, как дождавшийся гона лось, Андрей Иванович позеленел и заперся в уборной. Его мучительно рвало.

На официальные гулянки и перерезания ленточек он теперь ходил без жены. И Элла Сергеевна знала, что там, среди разряженных гостей мероприятия наверняка крутилась она, эта подлая девчонка, охотница за лямзинским состоянием. Ненависть пожирала ее живьем, и неясно было, кто ей противен больше, Семенова или собственный муж. Элле Сергеевне казалось, что вот-вот и ей придется на старости лет остаться одной, опозоренной, оплеванной. Но годы шли, а Андрей Иванович продолжал возвращаться домой, в семью, сначала почти не скрывая плутовато-счастливой улыбки, потом с поджатыми губами, с раздраженным, одышливым бурчанием.

Его помощница, несносная Леночка, как-то шепнула Элле Сергеевне на юбилее завода газированных вод, что ей жалко Андрея Ивановича. Что тот обещал Марине Семеновой развестись, как только сын подрастет и устроится учиться за границей. И вот, сын подрос и благополучно устроен в элитный колледж, а воз и ныне там. И теперь, дескать, Семенова пилит Лямзина ржавой пилой, проедает ему мозги. Глупая Леночка думала, Элла Сергеевна разделит мелкое злорадство, зайдется торжествующим смешком. Но она лишь вспыхнула, заметала искрами из глаз. Как смела эта жалкая сошка шушукаться с ней, с бывшей депутаткой облсобрания, с директором школы, женой министра. Пусть идет вон, нахальная малолетка. Надоели, достали ничтожные выскочки! Клопы, тараканы, мясные мухи! Не смейте трогать Андрея Иваныча!

Впрочем, и сам Андрей Иванович был хорош. Бог знает сколько компаний переписал он на ненасытную любовницу. Сколько миллионов истратил ей на подарки. «Не мои же миллионы, – как-то сказал ей Лямзин, – а казенные». Они впервые открыто говорили о Марине Семеновой. Часы тикали на комоде, потряхивая позолоченными стрелками. Шел третий час ночи, и Лямзину не спалось. Холодной испариной покрылись его мягкие щеки. Он рассказывал жене про анонимки. Про угрозы, приходившие с непонятных электронных адресов. Он пожаловался на шантаж прокурору Капустину, а Капустин, оказывается, шутя, спихнул на нее, на жену. Дескать, это вас, наверное, Элла Сергеевна в семью возвращает. «Но я от тебя не уходил и не уйду», – заверял супругу чуть не плачущий Лямзин, гладя ее крупные пальцы, голые, без снятых на ночь бриллиантовых колец. Нервы у него к концу стали ни к черту. «Конечно, не уйдешь, козлина, – думала про себя Элла Сергеевна, – но только потому, что губернатор объявил программу семейных ценностей. Разведешься, – полетишь со всех постов. И доить тебе станет некого». Так их ячейка общества осталась цела и нетронута.

Звонок в ворота затенькал с пущей силой, назойливо, протяжно, как зубное сверло. Элла Сергеевна даже различила какой-то отдаленный рев. «Неужели вскрывают болгаркой?» – испугалась лямзинская вдова, сорвалась с кровати и, покачиваясь, ударяясь об углы тяжелой краснодеревной мебели, заспешила вниз, во двор. Записка! Она ведь вчера получила записку. «Жди гостей, старуха!» – зловеще обещали печатные буквы на сложенном вчетверо плотном бумажном листе. Она нашла ее вечером, когда директорский кабинет опустел. На столе, в ворохе документов. Не придала никакого значения. Даже забыла напрочь! Но именно эта записка гнездилась у нее в мозгу темной кляксой, это она не давала покоя во сне. Записка, о которой Элла Сергеевна не желала думать. «Жди гостей…» И вот, непрошеные гости явились. Экранчик видеофона в коридоре барахлил и показывал только кривые полосы.

Дубовая лестница закачалась под ее медвежьими шагами. Поворот, еще поворот. Ладонь ткнулась в бамбуковые обои со стразами. Гостиная, хмурая, с задернутыми шторами. Андрей Иванович недовольно щурится с картины Эрнеста Погодина, генеральские эполеты совсем потускли.

Ах ты, ядрена!.. – выругалась Элла Сергеевна, больно ударившись о ренессансный табурет, подарок министра культуры.

Мысль о записке не отпускала. «Чертовы дети, – проносилось у нее в голове, – а кто же еще». Дети и вправду совсем распустились. Недавно вызывала к себе на ковер старшеклассников, одного за другим, по очереди. Распекала и распинала. Дурачки с чего-то повадились ходить на уличные собрания, покушаться на небожителей, злословить на власть. Червивую заразу распускали студенты-агитаторишки, набравшиеся пакостей из интернета. Смущали неразвитые умы. Родители школьников-смутьянов мямлили и блеяли, обещали повлиять, а Элла Сергеевна, руки в боки, раскатисто громогласила:

Вы понимаете, что это серьезное дело? Вашего ребенка незаконно используют! Я вынуждена буду позвонить в спецорганы, его поставят на учет, он никуда не поступит! Это клеймо на всю жизнь!

Пропащие дети держались смелее, дерзили, отмахивались, наученные своими кураторами. Мало того, наседали на директрису хитро, обвиняюще, дескать, вы нам обещали компьютерный класс к сентябрю, а дверь до сих пор на запоре. А на все ее запреты таскаться на гадкие уличные собрания выставляли рога, гвоздили про конституцию. Одна удивительно развязная десятиклассница даже заявила, что никто ей не пудрит мозги, кроме самих учителей и лично директора, которые, дескать, развесили в коридорах школы осанны губернатору и цитаты первых лиц государства. Подлая, неуправляемая дрянь. Наверняка она и подсунула записку.

Вы марионетки! – закричала тогда Элла Сергеевна, ворвавшись в класс, окруженная взволнованными своими генеральшами, классной дамой и завучихой по воспитательной части. – Вы хотите революции? Вы хотите крови? Вы хотите, как на Украине? Бездари, неучи, тупицы! Ничего вы не знаете, кругозорчик у вас узенький! А пожили бы вы по-нашенски, в девяностые, хлебнули бы грязи и нищеты, сделались бы шелковые!

Но старшеклассники, накачанные вредительской пропагандой, напичканные паучьими провокациями из интернет-помойки, всё тявкали и тявкали про воровство, про несправедливость, про родительские копейки.

А почему живем на копейки, скажите? – орала классная. – Ну давайте, говорите! Продемонстрируйте мне свои знания! У нас экономическая блокада, блокада, блокада! Нас душит Европа, на нас лязгает клыками Америка. А почему так, отвечайте! Ну, говорите!

Потому что мы нарушили… – затукали вразнобой голоса.

Потому что мы сильные! – ревела завуч. – Потому что нас боятся!

Волосы ее выбились из заколки, голос ломался, как у заевшей механической мельницы. Элла Сергеевна знала, что одинокая завучиха завела любовника-дворника. Молодого, кареглазого, у которого в Средней Азии остались жена и трое детей. Держит его для лежачих утех, как тигра, подкармливая ученическими деньжонками. Но Элле Сергеевне тоже хотелось любви, мясистые ляжки ее еще не усохли, еще годились для страсти. Но Лямзин зарывался под одеяльце и редко, неохотно отвечал на женины домогательства. Случалось лишь на рассвете, когда сильная рука ее находила на ощупь и с силой сжимала его проснувшегося, приподнявшего головку зверя. И тогда министр уступал и, полусонный, почти ничего не ведающий, с не продравшимися еще глазами, налезал на распахнутое женино тело. Теперь же Лямзина не было вовсе. Пустовал его кабинет. Мерзла коллекция ружей. А снаружи злобно, брезгливо звал звонок…

Элла Сергеевна застучала щеколдами. Оставалось перебежать через вымощенный розовой плиткой двор, отпереть калитку. С улицы слышались голоса. Но в голове ее вновь и вновь мельтешили вчерашние лица. Кто же, кто же… Ах, конечно же! Букет от Марины Семеновой! Змеюка отправила с курьером примирительную корзину цветов – сорок бордовых роз, лилии и траурную зелень. А ведь могли по ее приказу и записку подбросить. Какое коварство, какая низкая изобретательность. Правильно Элла Сергеевна велела дворнику выбросить корзину. Ей чудилось, что пахли они не розами, а дихлофосом, отравой, гниением. Дворник, конечно, перепродал их где-нибудь на углу. И что в нем нашла плотоядная завучиха? Смуглая шейка, маленькое лицо. Ни кожи ни рожи.

Может, и сейчас несли ей очередной венок, корзину или какую другую иллюстрацию сочувствия. Она вдруг осознала, что не в трауре, что на груди ее пестреют желтые китайские цветы. «Решат, что не тоскую…» Скифы, говорят, в знак скорби по умершим отрезали себе уши, прокалывали стрелами левую руку. Древние гречанки раздирали лицо ногтями, остригали волосы. Овдовевшие аборигенки Австралии углями жгли свои груди. Знатные европейки после смерти мужа шесть недель лежали в постели – никаких театров, писали письма только лишь на бумаге с черной каймой. Русские вдовы закутывались в черное навечно, хоронили себя живьем в монастырях. Индуски шли на костер, индонезийки отрезали себе пальцы…

Пальцы Эллы Сергеевны были целы. Они надавили на кнопку замка, она открыла калитку и сразу отпрянула. Во двор шумно вломилось человек пять мужчин в штатском, и самый маленький, усатенький, представившись следователем, сунул ей в нос судебное решение и постановление об обыске. Элла Сергеевна громко охнула и цапнула зачем-то себя за вислые мочки – в мочках широко зияли пустые дырки. «Зачем… – выдохнула она, – за что…» Но начальственный голос ее погас и запнулся. «Затем», – ответил следователь, улыбаясь в усы. И по-хозяйски пошагал в дом.

5

Трое из органов уж который час отстукивали каблуками по паркету первого этажа, двое понятых таскались следом, лупили зенки на шикарные лямзинские интерьеры. «А это у вас что за птичка?» – интересовался следователь, тыкая подушечкой жирного пальца в большого севрского павлина. «Жар-птица. Она без отверстий», – отвечала вдова, утопшая в кожаном кресле гостиной, нахохлившаяся под черным, схваченным с вешалки шерстяным платком.

Да мы ей в жопу не полезем, не бойтесь, – реготнул один из тройки, а следом за ним и сутулые понятые. Последние, стесняясь, неуверенно разулись в прихожей, и теперь Элла Сергеевна с презрением поглядывала на их растянутые, изношенные носки. «Этих зевак, небось, с соседнего участка выковырнули, – думала она, ежась, – там какая-то новая шваль поселилась, а это, поди, сторожа».

Она все никак не могла взять в толк, чего от нее добиваются дознаватели. Удушливый ужас – а вдруг вскрылись школьные приписки, а вдруг придется отнекиваться от педагогов-призраков – уже притупился, и теперь ей было просто зябко и муторно. Из коротконогого книжного шкафа вывалили на пол не читанные никем томики, и те глухо, будто орехи-паданцы, застучали корками, зашелестели листами.

Вы мне скажите, если Сопахин виновен, при чем здесь я? – в который раз спросила следователя Элла Сергеевна.

Сопахин был ее учителем истории. Работал пятнадцатый год. На рожон не лез, прибавок не добивался, таскал детей по лесам и озерам, готовил призеров городских конкурсов. И вот выяснилось, что Сопахин – преступник, что он фальсифицировал историю. Негодованием надулись ее жилы – как посмели они из-за жалкого учителишки поднимать с постели ее, безутешную вдову Андрея Ивановича Лямзина! Следователь-усач был вежлив, он нагнулся к хозяйке дома и каверзно, но при этом участливо отчеканил:

Еще раз, Элла Сергеевна: я сожалею, что мы к вам наведались так скоро после вашей огромной утраты. Но дело не ждет. Учитель ваш под арестом. А сценарий, повторяю, вы с ним кропали вместе. Вот ваша подпись, пожалуйста!

Он с наглой галантностью хлопнул ей на колени подшитую стопку листов. Методическая разработка декады родной истории. Два соавтора – она и Сопахин, на каждой странице ее подпись – размашистая, разъехавшаяся пьяным гармонистом «Л» и горбатая рябь закорючек.

Это все писал один Сопахин, – честно отмахнулась Элла Сергеевна.

А доплату получали вдвоем? – улыбнулся следователь.

Чертов историк, как он мог подложить ей такую свинью. Да и сама хороша. Не прочитала, упустила. Вдова почесала свою вспотевшую переносицу, восстанавливая в памяти злосчастную декаду. Кажется, все проходило чин чинарем. В рамках месячника оборонно-массовой работы гремели викторины «Новомученики нашего края» и «Сталинградская битва», шумел и разливался конкурс патриотической песни «Родина-мать зовет». «Артиллеристы, Сталин дал приказ, артиллеристы, зовет Отчизна нас», – пели классы шестой и седьмой. «А на земле сей был бы мир, но если главный командир позовет в последний бой, дядя Вова, мы с тобой!..» – подхватывали восьмой и девятый. «Ничто не забыто» – кричали плакаты. «Вставай, страна огромная!» – подзуживали лозунги. Дамы в управлении образования страшно Эллу Сергеевну нахваливали. Где же вышел прокол?

Следователь, не выключая улыбки, уютно уселся за круглый обеденный стол, прямо под портретом покойного Лямзина, картинно вытянул вперед как будто удлинившиеся ноги:

Давайте еще раз, Элла Сергеевна. Вот у нас в руках распечатка видеозаписи декады. Видеозапись по нашему требованию предоставил один из родителей.

Элла Сергеевна сощурилась, вспоминая многолюдье актового зала, несуразных, болтавшихся под ногами папаш и мамаш. И смартфоны, тянувшиеся подсолнухами на руках-стебельках туда, в сторону сцены, где толкались в военных пилотках с пятиконечными красными звездочками сопливые чада. Танец урожайных колосков, выставку стенгазет, соревнование речевок о Победе вспоминала она. И в каком таком закутке поющего этого праздника засела крамола?

Ну возьмем театрализованную инсценировку десятиклассников. Нападение фашистов на СССР, – внятно, размеренно, слог за слогом, проговорил следователь. – Какие слова произносит ваш Сопахин закадровым голосом, из-за кулис?

Какие слова? – тревожно качнулась вперед Элла Сергеевна.

«После подписания преступного пакта Молотова – Риббентропа и секретного протокола о разделе Европы…» Преступного, понимаете?

Элла Сергеевна тупо, не разумеюще заморгала, в углу ее склеившихся ресниц затрепыхалась пушинка.

Имелось в виду… – наконец сказала она, – что пакт был ошибочный.

Отчего это ошибочный? – посерьезнел следователь. – Вот вы тоже историк, а туда же! Заодно с Сопахиным.

Я не заодно, – опровергла Элла Сергеевна, пугаясь.

Этот пакт вернул нам Прибалтику и Бессарабию. Территории, оккупированные Польшей. Что же касается секретного протокола, то никаких там планов раздела Европы нет. Мы хотели защитить Польшу, Польша кочевряжилась, вот и вся недолга, – отбарабанил следователь. Двое его сподручников в это время открывали и закрывали дверцы резного деревянного бара, в котором прятались украшенные серебряными оленьими головами бутылки сорокалетнего «Далмора». Невзрачные лица понятых от вида дорогого алкоголя перекорежило любопытством. – Понимаете, о чем я?

Да, конечно, – закивала Элла Сергеевна. – Но я бы все же хотела позвать адвоката.

Этот пункт мы, кажется, уладили сразу, – нахмурился следователь, – на время обыска – никаких звонков. Присутствие адвоката – дело факультативное. Да, он имеет право явиться, но только по ходатайству. А ходатайства никакого не было.

А я слышала… – начала Элла Сергеевна, возвращая голосу директорские нотки.

Вы много чего слышали, кроме главного, – оборвал ее следователь и постучал ногтями по столу. – В вашей школе творится неслыханная уголовщина, а вы ее прошляпили, если не хуже… Из уважения к вашему трауру мы пока вас всего лишь предупреждаем. Превентивничаем. И советую вам, госпожа Лямзина, идти нам навстречу.

Он потер блестящие носки ботинок друг о друга. И пучки света, игравшие на них, рожденные от неожиданно яркого утра, потекли друг в друга свежими яичными желтками. Хрустко ломались в его шершавых пальцах распечатанные листы сопахинского досье. День за окном созревал, наливался светом, и вдове Андрея Ивановича нестерпимо захотелось жареной ветчины. Жирной, закапанной маслом, обсыпанной сырными крошками, залитой горчицей и чесночно-томатной кашей, поданной на горячем пшеничном хлебе. И плевать, что вылезет, вздуется мягкое, непослушное тесто ее боков. Что темнее, глубже провалятся на ее стеариновой заднице целлюлитные ямки. Что сахар подскочит в крови и затолкутся в сосудах бляшки холестерина.

Я заслуженный учитель, – объявила Элла Сергеевна. – Я была депутатом облсобрания. Я накажу Сопахина.

Мы его и сами накажем, – ухмыльнулся следователь, – но нам важно выяснить вашу роль в этом уголовном деле.

В уголовном? – переспросила Лямзина, как будто между его словами и ее пониманием выросла толстая стенка.

Статья 354, пункт 1, часть вторая, – пояснил ей один из коллег следователя, меривший гостиную циркулем тонких ног. – Распространение заведомо ложных сведений о деятельности СССР в годы Второй мировой войны, совершенное публично. С использованием служебного положения. Карается весьма мухобойным штрафом. Доходом осужденного за период до трех лет.

Либо лишением свободы или принудительными работами на срок до пяти лет, – снова зарозовел улыбкой следователь, – с лишением права работать на определенном месте на срок до трех лет, в данном случае – в сфере образования. А вы, выходит, в этом деле сообщница.

Какая же я! – заклекотало у Эллы Сергеевны в горле. – Я никогда… Я всегда…

Она попыталась было встать, но кресло как будто зажевало ее в свою кожаную утробу. Маленькая пискливая мошка поселилась у нее в ухе и зазудела тонкой одуряющей сиреной. Воздух сгустился банным паром, размазывая комнату водяными пятнами, и близоруко размылись, расплылись очертания и границы вещей. Один из троицы очутился рядом, поднося к ее носу бокал с водой. Бокал серебряный, для шампанского, вынутый из серванта. И чего они копаются в посуде, чего выискивают? Элла Сергеевна сделала несколько гулких глотков и облизнула занемевшие отчего-то, ставшие чужими и стыдными губы.

И все из-за пакта?.. – выдохнула она.

Ботинки следователя теперь спрятались под стул и залегли, затаились там, как новорожденные зверята в лесной норе.

Ну почему же только из-за пакта? – обиделся следователь. – У вас там половину сценки дети изображали мерзнущих немцев. Причем на двух немцев, судя по вашему представлению, во время войны приходилось десять наших. И все время стужа, метель, пурга! Пенопласт, или что там у вас вместо него. Белое конфетти?

Элла Сергеевна снова ничего не понимала. Она молчала и ждала, что этот мужчина, так ладно расположившийся за ее столом, объяснит все сам.

Ну не хлопайте на меня глазами, уважаемая! – потерял хладнокровие следователь, ускоряя речь свою, как закипающий чайник. – Немцев, значит, по-вашему, победили пурга и морозы? А?

Нет, – на всякий случай отнекнулась Элла Сергеевна, страдальчески прикрывая подбородок концами шерстяного платка.

Это же искажение истории, не ясно вам? – продолжал озлившийся следователь. Рука его выплясывала на глади стола, подгибаясь, стукаясь костяшками и снова поднимаясь на подушечки пальцев, словно зашедшийся в присядке казак. – Чему вы с вашим подчиненным Сопахиным учите доверенных вам детей, подрастающее поколение, нашу смену? Тому, что якобы фашистов победил не великий советский народ, не армия, не гениальные маршалы… А всего лишь случайность, стихия. Зима и морозы. Так, получается?

Ничего такого мы не имели в виду! – закричала Элла Сергеевна, обретая дыхание.

Не имели, не хотели… А экспертиза говорит обратное.

Какая экспертиза? – охнула Лямзина, но один из участников бестолкового этого обыска уже подавал следователю гибкую, перетянутую шнурами папку, и тот, посражавшись со шнурами, немедленно вынул оттуда испещренный строчками, значительного вида лист и помахал им перед обалдевающей Эллой Сергеевной.

А такая! – возвестил его маленький усатый рот. – Между прочим, среди подписавших – вузовский профессор. Не чета вашим сопахиным. Вот что он пишет в заключении: «В 1941 году морозы действительно ударили еще в октябре, но это только ускорило движение фашистских танков, которые получили отличную возможность стремительно передвигаться вне дорог. Еще летом генерал армии Жуков провел гениальное контрнаступление под Ельней, которое заставило немцев увязнуть на Восточном фронте до наступления холодов…» Так-так… Так-так-так. Ах, вот. «Провал Вермахта обусловила не русская зима, а героизм советского солдата, мудрость командования и недомыслие гитлеровских генералов, которые не озаботились закупкой зимней одежды и снаряжения. Внушая школьникам обратное, педагогический состав школы грубо пошел против исторической истины, поправ миллионные жертвы собственного народа…»

На этих словах следователь остановился, аккуратно вернул документ в папку и победно оглядел присутствующих. Оба коллеги его лучились довольством. Один из троицы цепко держал ее телефон. Понятые, похожие друг на друга, не внятные Элле Сергеевне личности, начинали скучать, чесались и переминались. Ноутбук, понурый, с серой спинкой, тоже выставили на виду, на кушетку, готовясь похитить его и унести в неизвестность. Он был новенький, еще не захламленный гигабайтами, по нему четыре раза в неделю вдова Лямзина созванивалась с далеким сыном.

Допустим, Сопахин наломал дров, я не спорю. Он мне и не нравился никогда, – сказала Элла Сергеевна, и кресло под ней жалобно заскрипело всеми своими складками. – Но я-то! Я-то! У меня же лучшие показатели в районе. У меня же на всех выборах и явка, и проценты, все как на подбор. Вон других директоров после выборов выгоняют, потому что плохо агитируют среди родителей. А я, между прочим, пятнадцать лет на посту! Меня награждали…

Знаем-знаем, – отмахнулся следователь, – это все будет учтено в вашу пользу. Но вы нам про учителя своего расскажите. Как вы могли такую цаплю допустить к детям? Вы же знаете, школота и так бурлит, и так торчит в интернетах, слушает всяких горластых диверсантов-недобитков из Москвы. А тут вдруг учитель, оплот и светоч, который должен их вытягивать из болота, начинает подыгрывать своре предателей. И не наймит какой-нибудь, а бюджетный работник, который жрет государственные харчи, а сам гадит…

Срет на Родину, – помог один из троицы.

Во-во, иначе не выразишься, – шевельнул бровями усач.

Элла Сергеевна посмотрела на эти брови, кустистые, с длинными серыми, раскиданными вкривь и вкось волосками и вдруг поняла, что отчаянно и глупо опростоволосилась. Как могла она открыть ворота этим бармалеям, как могла впустить незнакомцев в дом? В спальне, в незапертом сейфе блещут ее бриллианты, а один только старинный револьвер под шпилечный патрон, висящий в кабинете Андрея Ивановича, стоит не дешевле иных городских квартир. Что там было написано в корочке следователя? Она ведь, клуша, даже не вглядывалась спросонья. А вдруг это театр, вдруг это маскарад для прикрытия грабежа? Она одна, а их пятеро. Они забрали ее мобильный. И никакой защиты: охранник, сидевший в будочке у дома, отпросился в отпуск сразу после похорон Андрея Ивановича, замену не предложил. Элла Сергеевна все проюрдонила, прозевала. И, как назло, выходной у домработницы Тани.

Она снова вспомнила про подклад, спрятанный за портретом мужа. И записку. Неужели ехидную угрозу ухитрилась ей подбросить на рабочий стол она, домработница? «Жди гостей», – обещал неизвестный автор записки, значит, знал о готовящемся обыске, значит, потирал, предвкушая бессилие Лямзиной, потные ручки. Таня говорила, у нее двоюродный племянник служит майором. Значит ли это…

Следователь снова зарылся в свои бумажки, а дружки его рассыпались по углам, как растревоженные жуки. Стрелки на циферблате, висевшем над баром, еще вчера застыли на половине четвертого; Элла Сергеевна потерялась во времени и не знала, сколько часов продолжается хождение странных гостей из комнаты в комнату, чего они ищут. Кажется, троица и сама не очень ясно представляла себе улики, и руки их лениво перебирали все, что попадалось на пути.

Усач встряхнул бумажную пачку, и листы разошлись, растопырились, как загнувшиеся кверху не склеенные еще коржи слоеного торта. Элла Сергеевна невольно облизнулась. Она мечтала теперь остаться одна и как следует подзаправиться. Утроба ее скулила и порыкивала дворовым жалобным псом. Но усач продолжал нудеть про клятую декаду истории.

Ну а то, что у вас десять советских солдат на одного фрица в постановке, это вообще ни в какие ворота. Согласны?

Что? – переспросила Элла Сергеевна.

Вы отвечайте, отвечайте.

Отвечать я буду только при своем адвокате, – кисло, будто через зубную боль, отбрила вдова.

Следователь переглянулся с коллегами и насмешливо приосанился:

Вот оно что! Только при адвокате. Ну вам с адвокатом придется сильно попотеть, чтобы объяснить нам такое безобразие.

Сила советского солдата, – не сдержавшись, ляпнула Элла Сергеевна, – нас много. Танки идут ромбом. За нами правда. Мы об этом. О превосходстве.

Ах, вы о превосходстве! – глумливо протянул следователь. – Однако ж выглядит все иначе. Выглядит так, как будто мы, русские, просто-напросто завалили врага трупами. Не пожалели солдатского мяса. Да-да, то самое подлое вранье, которое распространяют наши враги. А вы, товарищи педагоги, это вранье подбагрили. Я теперь, Элла Сергеевна, серьезно тревожусь за ваших учащихся. Как они после таких вредительских, извините, декад видят историю собственной Родины? Где им выкопать гордость за своих прадедов, за свою страну? Вот и начинаются после такого всякие тверки на фоне вечного огня.

Что-что? – прошептала Элла Сергеевна, слушая, как где-то внутри нее просыпается детская злость. – Что вы ко мне пристали? Чего вы от меня хотите? Пытайте дурака Сопахина, а я заслуженная… Кто вас на меня натравил?

Что вы, что вы, никто вас не травит, – воскликнул усач, привставая и даже протягивая к ней руки – жест полубога с возрожденческих фресок, – я всего лишь взываю к вашей гражданской грамотности. Десять на одного – поймите вы меня, это миф, это кляуза. Скажите, сколько мы потеряли душ в Великой Отечественной?

Я устала, – ответила Элла Сергеевна, – я вам не студентка на экзамене.

А все-таки? – прищурился усач и кивнул понятым. – Вот вы, господа, ответьте. Сколько, по-вашему, безвозвратных потерь понес в Великой Отечественной Советский Союз?

Те заулыбались застенчиво.

– Двадцать миллионов? – спросил один из них, постукивая пяткой по паркету.

Вот! – торжествующе потряс усач указательным пальцем. – Слышите, что говорят? Ваши ученики, наверное! Кто называет двадцать, кто тридцать, кто сорок. Верят антисоветской пропаганде, понимаете? Но это же бред, абсолютный бред!

Он вскочил и заходил по комнате. Андрей Иванович внимательно наблюдал за его траекториями с портрета. Павлин также взирал на них сверху, раскрыв удивленный клюв. Рядом притаилась пестрая фарфоровая сова.

Давайте не будем неучами. Озвучивать такие гигантские цифры потерь – это не просто невежество. Это криминал, дорогие мои, – вещал следователь, а опростофилившийся понятой виновато хлопал глазами, ресницы его скакали – прыг-скок. – Настоящая цифра другая, неучи вы мои, другая! Восемь с лишним миллионов! Это считая ушедших от ран и болезней, несчастные случаи, пропавших без вести, расстрелянных трибуналом, всех! И кончено, и кончено.

Он выдохся и с ходу упал на кушетку, рядом с конфискованным ноутбуком. Тот подпрыгнул легонько, будто вспугнутая собачка. Элла Сергеевна шумно сглотнула жгучую слюну. Намотала зачем-то конец платка на кулак и спросила больным, отрешенным голосом:

Скажите мне честно, кто на меня донес?

Не донес, а просигнализировал, – ответил один из троицы. – Нам давно приходили жалобы. Анонимные жалобы.

Конечно, согласно Федеральному закону пятьдесят девять «Об обращении граждан», мы анонимки в расчет не берем. Но здесь был случай исключительный. Нам дали знать, что вы не только потворствуете фальсификации истории у себя в школе, но и… – начавший было говорить следователь застыдился чего-то, запнулся. – Но и планируете убийство.

После этих его слов в гостиной повисло молчание, и только солнечный луч беспокойно шарил по окнам, нащупывая себе дорогу в дом.

6

Леночка излучает торсионные поля, и поля эти закручиваются вправо. Потому находиться рядом с Леночкой всем приятно. Со скоростью восемьсот двадцать восемь тысяч километров в час несется Леночка вокруг центра нашей галактики. Эфир созидания рождается в ней. Спирали и вихри расцветают в замочных скважинах ее зрачков. «Колобома радужки», – говорят врачи. «Кошачий глаз», – прибавляют они поэтически. Солнечный свет ослепляет Леночку, мир мутнеет у нее в глазах. Она носит темные линзы и дымчатые очки. Русые волосы ее опускаются ниже лопаток. Леночка мечтала быть рыжей, но покойный босс ее Андрей Иванович как-то сказал в подпитии: «Все рыжие – проститутки». Она поверила и перекрашиваться не стала.

Летом Леночка выходит на улицу без белья, собирая, всасывая в себя земную энергию. Шаг за шагом женские силы Земли входят в нее через нижние чакры. Свадхистана чакра открывается в районе матки, там – пламенная страсть. Анахата чакра бьется у самого сердца, там – благоговейная любовь. Чакра Вишудха пульсирует в Леночкином горле, в ней – вдохновенный восторг.

Однажды она была с мужчиной, но коротко, мимолетно – не удержала. Ей требуется навык. Каждый день Леночка выполняет наказы местных мастеров, наезжающих гастролеров. Они учат ее развитию. «Отпускайте свой запрос во Вселенную, и Вселенная вам ответит», – записывает она в планшетик, стараясь не упустить ни слова. Как много женщин-одиночек в полурасстегнутых блузках, с губами, полными меда и легкого дыхания, толкается в залах для тренингов! Жадно ловят они советы паясничающих тренеров по ловле мужчин. Юбки слушательниц коротки и дерзки, выше колен взбираются по ногам их облегающие сапоги-чулки стрейч.

«Упражнения для интимных мышц, по пять минут утром и вечером», – записывает Леночка. «Письма своей внутренней богине, ежедневно». «Влюблять, причиняя боль. Трогать волосы, демонстрировать мужчине голую шею. Сделать два комплимента в первые пять минут. Определиться, кто он: визуал, кинестетик или аудиал. После каждого подарка фиксировать прибыль…» – конспектируют ее спорые пальцы. Бесконечны таинственные советы, высоки ставки, страшны домашние задания. «Я дура», – объявляет Лена незнакомым мужчинам на улице. В этот момент по заданию тренера она думает о своих сосках. Она раскрепощается. Меняется ее биохимия. Мужчины глядят на нее, улыбаясь, как на сумасшедшую, но глаза их мокры и плечи расслаблены. Концы грубоватых ботинок повернуты в ее сторону, большие пальцы рук заткнуты за ремень – все признаки невербального интереса. Леночка ставит в планшете плюсики, у нее получается. Личность ее растет.

Поздно вечером, после работы, Леночка бежит в съемную душную комнатку на седьмом этаже какого-то полумертвого НИИ и там, натянув спортивки и платок с бубенчиками, разучивает танец живота. Колени ее ударяют по воздуху в египетском ключе, тощие ягодицы заходятся в тряске, плечи идут волной, а бедра – восьмеркой.

Стопа полная! – кричит танцовщица-педагог с соблазнительным жирком на пляшущем, текучем животике. – Колени мягкие! Я сказала, мягкие колени! Работают только бедра. И раз, пошла скруточка, пошла, пошла, вперед, назад, вперед, назад! Держим вертикальную ось!

И бедра Леночки послушно ходят вперед и назад, и ноги становятся на полупальцы, и мелкая грудь невидимо подпрыгивает в спортивных чашечках.

Но после смерти Андрея Ивановича все оборвалось. Она уже не улыбалась в коридорах министерства встречным мужчинам, оттачивая правильную демонстрацию зубов. Показывать только верхний ряд, ни в коем случае не нижний. Верхний ряд зубов – молодость, нижний – старость. Она плакала. Мало того, она громко похныкивала, сидя на своем рабочем месте у Лямзина в приемной. Поначалу Леночка пыталась сдержаться, но органайзеры и гаджеты подсказывали злорадно, хохочуще: «14:00! АИ – совещание у губернатора». И в конце концов непрошено хлынули слезы. Совещания не будет, АИ мертв.

Толя, коллега ее по министерству, худой и длинноногий, как саранча, заглянул внутрь и не смог сдержать ухмылки.

Потеряла хозяина, – произнес он глумливо. – Лен, ну не убивайся так!

Но Лена убивалась. Из горла ее выходил стрекочущий хрип, как будто там сцепились остриями ржавые зубчики. Весь месяц в ее мессенджерах, приложениях, электронных календарях расписан, разлинован запланированными делами покойного министра. Заседания рабочих групп, вопросы повышения производительности труда, сход аграриев, визит на подконтрольные фермы, подготовка доклада о пресечении роста инфляции… И пометки другого сорта – заказать ресторан в новенькой бизнес-башне, столик на двоих, конечно же, собирался обедать с Мариной Семеновой. Букет цветов на адрес эстетической клиники «Василиск» – ей же. Обычный ритуал. Обязательно красные хризантемы, знак знойной любви. Все это теперь рассыпалось, обращая существование Леночки в пыль и ничтожность.

Министерство колыхалось суматохой. Заместительницу Андрея Ивановича Наталью Петровну назначили исполняющей обязанности. Она сразу же выросла в размере, выдвинулась вперед ее командорская грудь. Кабинет министра, очищенный от вещей покойника, от забытых на макушке стола наручных часов до фотокарточки сына в сосновой рамочке, раздвинул перед Натальей Петровной суровые чресла, разлегся раздетым на операцию пациентом. Скоро усыпят его и разрежут вдоль и поперек, вынут все ненужное, перетянут ткани и узелки, соединят сосуды, запустят организм по-новому, по-правильному и зашьют живые края раны викриловыми нитками.

По коридорам плыла зараза слухов. Как розовый герпес, скакала она от тела к телу, от губ к ушам. Уж больно радостна Наталья Петровна! Уж слишком бойко велела она отвинтить с дверей кабинета полированную табличку с фамилией былого хозяина. Уже заказана новая, желтая, зеркальная, в которой блещет имя Натальи Петровны и размазанно отражаются лица приходящих. «Она под него копала», – шепчет Леночке Толя, и Леночка недоверчиво вглядывается в проплывающий далеко в коридоре безразмерный заместительшин бюст.

Но в это утро все ждут священника. Будут освящать кабинет. В кабинете поселится ангел-хранитель жилища. И рок, погубивший Андрея Ивановича, минует Наталью Петровну. Никто не достанет ее издевательскими письмишками. Никто не измучает до сердечного приступа. Никто не выкинет в лужу умирать, захлебываясь в грязи. Палисандровый гроб ее не стукнется о косяк. Сын не наденет траур.

Леночка вытерла слезы. Карандаш растекся на веках маренговым кружевом. Достала зеркальце, стерла разводы безымянными пальцами, встала встречать народ. По коридору шла процессия. Впереди перла Наталья Петровна. Пронзительным озоновым утром горел ее голубой пиджак, запертый у ворота гигантской коралловой брошью, колени плясали в скромном разрезе юбки. Дальше шагал бородатый священник в высокой камилавке, в горящей золотом епитрахили поверх черной рясы. Следом, мелькая, топали служащие. Всем не терпелось увидеть таинство.

Как будут освящать? – спросила Леночка у Толи. Она теперь тоже стояла вместе с коллегами, столпившимися в приемной. Наталья Петровна и священник вошли в кабинет, остальные, раздумывая, переминались.

Как-как? – ответил Толя серьезно. – Сейчас принесут дрель. Насверлят дырок. И в каждую дырку замуруют по крестику.

Врешь, – осекла его Леночка. Она знала, что это глупости. Батюшка просто прочитает молитвы, окропит углы святой водой, помажет стены елеем. Штукатурка заблестит маслом, заблагоухает церковью, мебель задышит кадильным дымом. Зажгут свечку и перекрестят каждый угол, а зеркала и фотографии – трижды. Тьма и дьявольщина отступят. Державный портрет над столом подмигнет им милостиво. «Живите и размножайтесь, – как бы скажет портрет. – Россия идет вперед. Наши цели ясны, задачи определены. Броня крепка, ракеты наши быстры. Мир, труд, рай». И улыбнется белесо.

Леночка подумала о бывшей жене человека с портрета, о первой леди. Всесильный экс-супруг, говорят, после развода выдал ее за бравого подполковника, вдвое моложе нее, якобы по любви. Но брака никакого нет, а есть только ловушка и вечное наблюдение. Куда она, туда и подполковник. У него, по слухам, на стороне настоящая семья и дети, а с бывшей первой леди он всего лишь по секретному заданию. Такая работа.

Из кабинета доносится гул молитвы. Голос, каким напевает, речитативит священник, называют бархатным. Мохнатый шелк, ткань королей. Глухой и нежный, как прикосновение бабочкиного крыла. Молитва убаюкивает собравшихся. Они уже наполовину втекли в кабинет, где звякает кадильная цепочка. Во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа, окроплением воды сея священныя в бегство да обратится всякое лукавое бесовское действо.

Леночка вспоминает мать. Та работает в детском саду, где тоже каждое утро над чаном с водой читают молитвы. Ни одна кишечная палочка, ни один стафилококк или холерный вибрион не выдержат силы святого слова. Бактерии взрываются, как хлопушки, – было сто тысяч, а стала тысяча. На очищенной словами воде готовят детишкам харчи. Мать Леночки проходит от столика к столику, за которыми обедают детсадовцы, на столиках – хохломская роспись, большими гроздьями расцвела на них земляника, в углах притаились красные птицы. Постукивают фаянсовыми донышками тарелки с кашей. «Никто не встанет, пока не доест до конца!» – командует мать.

У нее сухие, желтые от времени ладони. Леночка помнит их тяжесть, помнит, как дубасили по детскому ее затылку каменные материнские кулаки. За пригоревший суп, за двойку, за перепачканные колготки мать цепко хватала Леночку за тонкие волосы и яростно, исступленно, вся искривившись от горя и бешенства, стучала Леночкиным лбом об стенку. Лоб колотил по стенке глухо, тук-тук-тук, а на азбуке Морзе – Е-Е-Е, и на шум бранился из соседней комнаты пьяный, обездвиженный после выпитой водки отец. Тайное предприятие, на котором отцвела, прогорела химическим отблеском его короткая жизнь, было навечно закрыто. Оставшись без дела и средств, он утек куда-то в похмельный мирок собутыльников и гаражей. Машинным маслом и маринованным чесноком пропахли его рубашки. Он возвращался злой, налимонившийся, срывался на мать, и у той распухали на щеках и веках пунцовые лилии.

В такие вечера испуганная Леночка пряталась от скандала под кухонным столом – там, где под батареей шуршали рыжие прусаки. Но набуянившись, отец примирялся с матерью в супружеской спальне и наутро тяжко храпел, свесив с раскладного дивана большую страшную руку. А мать прикрывала синяк пушистою прядью и как ни в чем не бывало шла на работу, чтобы под вечер притащиться уставшей, выжатой, с тяжелыми пакетами, из которых жалко торчали клубни картошки и черный хлеб. А Леночке доставалось за новую провинность.

Раз недотепа сожгла утюгом парадное мамино платье, синтетика сморщилась и пошла гармошкой, а на самой груди зазияла предательски треугольная дырка. Вернувшись, мать отодрала Леночку проводом от утюга, тяжелая вилка больно била по голеням. «Плачь, да плачь ты, наконец, скотина!» – кричала мать, раздражаясь, что бездушная Лена не плачет. И, утомившись, кончила наказание, бухнув обутою в тапок ногой по дочкиному животу. Леночка охнула и треснулась копчиком на пол, а мать ушла к соседке. Из стершихся подметок ее торчали пластмассовые каблуки, щиколотки пахли бедностью. И когда за матерью захлопнулась дерматиновая дверь, только тогда потекли у Леночки слезы.

Создателю и Содетелю человеческого рода, Дателю благодати духовныя, Подателю вечнаго спасения… – читал священник, и ноздри министерских работников, иссушенные бумажной пылью, казенной скукой, чернильным ядом, воскресли, затрепетали, втягивая таинственные благовония. Точивший Леночку червь разомлел, заиграл кольцами, ослабил хватку. Стало хорошо, покойно, и в предвкушении смутной радости ярче забилось сердце. И тут, будто в ответ ожиданиям Леночки, молитва прервалась шумно осекшимся женским вздохом. Вздох получился звучный, тонкоголосый, но сразу же был задушен, сдавлен хрипящим спазмом.

Вам плохо? – спросил священник, возникла пауза, посыпались голоса, заволновались ряды собравшихся. Наталья Петровна выкатилась в приемную живым тропическим шаром, вывалилась в самую гущу народа, как яйцо вываливается в траву. Глаза ее глядели невидяще.

О боже, – шептала она, потрясая своим айфоном, – о боже! Всем. Отправлено всем, по всей министерской базе…

Что случилось, Наталья Петровна? – спрашивали подчиненные, но она только сжимала блестящую таблетку айфона и отступала все дальше и дальше, пока совсем не скрылась из виду. Две канцелярские дамы побежали за ней, остальные ринулись совещаться с батюшкой. Но уже кое-кто заахал, загоготал. Вокруг Толи скучились овалы смеющихся лиц. Чьи-то пальцы тыкались в экран телефона, открывались в изумлении рты.

Что там? – полюбопытствовала Леночка.

Глянь! – с восторгом подозвал ее Толя и показал фотографию.

Фотография была невероятной. Развязнейшей дерзостью была фотография, вопиющим опровержением всех человеческих законов приличия. Восседая на барной табуретке с длиннющей, как у ходулей, ножкой, позировала развратная баба со скачущими в зрачках чертенятами. И баба эта была не кто иная, как сама Наталья Петровна. Но совсем не такая, какую все они знали, а спятившая, оборделившаяся. На плечи ее было наброшено цветное боа, дородное хлебное тело затянуто в кожу корсета, студенистый кисель груди вытекал наружу пышными полукружиями. Толстые ноги в сетчатых, как авоська, чулках были по-цирковому раскиданы врозь, острые каблуки-шпильки, подвернутые, указывали концами-набойками в самый женский срам, еле спрятанный под кружевом черных трусов. В малиновых губах Натальи Петровны застыл металлический набалдашник кнута. «Двадцать ударов кнута – смерть, легкое прикосновение – щекотка», – подумала Леночка. Взгляд ее заметался по головам коллег. Коллеги кружили по приемной взбудораженно, теребили смартфоны, набирали в гуглах имя Натальи Петровны, а следом – слова-пароли: «корсет», «кнут», «БДСМ», «позор», «компромат». Священника уже увели, но запах елея еще густо стоял в воздухе. Потрясенные голоса восклицали:

– Опупеть! Мулен Руж какой-то!

– Это кто выложил, кто? – переживали другие.

– Монтаж? Фотошоп? – недоумевали третьи.

Да если бы фотошоп, она бы так не стреманулась! – угорал Толя. – А-ха-ха, а кто-то ведь эту картинку по всем официальным адресам разослал. И в Сеть слили. Теперь пойдет такой хайп!

Толя ржал над Натальей Петровной, а она не выносила его на дух. В министерстве он висел на волоске. А причина – в неотвеченной ласке, в отринутых поцелуях, в неудачном домогательстве. Наталья Петровна была одинока, Толя – кудряв. Ему стоило бы склониться навстречу, отдать себя на заклание, но Толя посмеялся над бабьей жаждой, над начальницыной женской тоской. Он хохотал веселым мальчишеским смехом. Меч увольнения был занесен, и не сберечь бы охальнику головы, но внезапно вскрылось, что у Толи есть высокие покровители. А потом пришла на имя Толи кремлевская телеграмма. Из Москвы. Самая высокая благодарность за участие в молодежном форуме, посвященном годовщине Победы. Телеграмму повесили на стенку, Толя сделался неприкасаем.

Короткая Леночкина радость вдруг куда-то схлынула, и теперь ноги и плечи ее трепала мелкая дрожь, а скулы горели, как будто кто-то натер их снегом. Она схватила из шкафа широкое сиреневое пальто и выбежала на улицу. В ступеньках лестницы белел вмурованный в них навечно доисторический мусор ракушек. Перила коряво царапались. У выходной двери ее окликнул юноша. Юноша был ладный, высокий, с двумя снопами отросших ржаных волос. Он помахал ей и улыбнулся нежной и даже какой-то апрельской улыбкой.

Ах, – испугалась Леночка, – это вы!

Она узнала в нем одного из следователей, пожаловавших к ним в министерство в то роковое утро, когда покойный шеф не явился на службу. Жена Лямзина тогда сообщила, что супруг ушел еще накануне и не вернулся. Любовница – что ждала, ждала и не дождалась. Труп нашли на обочине, утопленным в дождевой канаве. Труп распух. Так сплетничали в министерстве, но откуда могли они знать?

Юношу звали Виктор, он допрашивал Леночку про Андрея Ивановича. По старинке, серебристой ручкой записывал за ней в протокол: «В последнее время Андрей Иванович много работал, переживал за область, за страну. Волновался, что подведет губернатора. Ему, конечно, мешали и личные проблемы. У него было две любимые женщины, он разрывался. Кто-то писал ему неприятные письма, он и сам не знал кто… Нет, он был жизнелюб, в суицид я не верю. Сердце? Да, беспокоило…» Что же привело Виктора снова? Неужто позор Натальи Петровны уже разнесся по городу?

Но юноша пришел не за тем. Он посмотрел на Леночку пушистым заячьим взглядом и спросил, не хочет ли Леночка выпить с ним кофе. В груди у нее потеплело, Анахата чакра приоткрыла внутренний глаз. Леночка ответила «да». Они вдвоем обошли министерство – мощный, с гранитным основанием, куб с балясинами на фасаде. Его построили когда-то на месте рабочих бараков, но те еще оставались вокруг, растыканные по городу, как несъедобные грибы. Дощатые уродцы, в которых текли дырявые крыши и не было горячей воды. Но за одним из таких потертых чудищ с торчащими в оконцах горшками традесканций, в двухэтажном домике какой-то дореволюционной купчихи притаилась чудо-кофейня. В ней за барной стойкой колдовал молчаливый бариста с напомаженной бородой, и пахло арабикой, и на кофейной пенке красовались коричные рожицы.

Виктор и Леночка сели у окна, держась за чашки, как за спасение, и стеснялись смотреть друг на друга.

А можно на «ты»? – спросил Виктор.

Можно, – разрешила Леночка.

Мне кажется, ты единственная скорбишь по Лямзину, даже жена его так не скорбела.

Откуда ты знаешь? – возмутилась Леночка, пунцовея от удовольствия.

Я чувствую… – просто ответил Виктор и вдруг спросил: – Знаешь, что такое адронитис?

Что-что?

Адронитис. Это разочарование от количества времени, которое может уйти на то, чтобы узнать человека.

У тебя такое часто бывает? – с легкой занозой в голосе поинтересовалась Леночка.

Гораздо чаще я испытываю онизм.

Онанизм? – хохотнула Леночка.

Онизм, – поправил Виктор, подхватывая ее смешок краешком рта. – Это разочарование от того, что ты находишься все время в одном теле. Только в одном. И больше у тебя никаких вариантов, как бывает, например, в компьютерной игре. И ты можешь быть только в одном месте, в одно время. Вот это несправедливо. Это очень обидно. Я даже немножко завидую элементарным частицам.

Откуда ты слов таких нахватался, я пупею! Онизм… Никогда не слышала, – ухмыльнулась Леночка. – А я завидую, что не могу прокрутить время назад. Может, Андрея Ивановича удалось бы спасти.

От кого? – наклонился к ней Виктор, ржаные пряди его оторвались от высокого лба, закачались маятником.

От всех, – ответила Леночка. – Они его мучили.

Лицо Виктора было близко к Леночке, на розовых щеках его роились оконные блики. Она глядела ему на губы. Изогнутый контур – признак кипучей энергии. Верхняя чуть толще нижней – знак флегматика. Четко очерчены – знамение приземленности. Но глаза Виктора, окаймленные пышным пухом ресниц, смотрели на Леночку пылко и грустно, как два полуночных солнца.

Я боюсь, – сказала Леночка. – Андрея Ивановича замучили анонимками. А теперь и его заместительша, Наталья Петровна. Сегодня ей прислали фотографию. Она там почти раздета, как стриптизерша. Фото теперь гуляет в Сети.

Надо писать заявление, – ответил Виктор, – искать виновного.

Она убежала в ужасном состоянии, даже про священника забыла, который кабинет освящал, – с легким злорадством прибавила Леночка, – у нее почти что припадок случился.

И, будто в ответ ее словам, послышался заунывный ной сирены. Сначала – тонкий, высокий, нарастающий визг. Потом – низкий удаляющийся, воющий бас. Эффект Доплера. Видно, промчалась мимо кофейни карета скорой помощи. В носу у Леночки защипало, в уголках глаз закипели в который раз горячие слезы.

Я так боюсь, – призналась она Виктору.

Виктор взял ее за руку. Рука его была тепла и тверда.

Не бойся. Звони мне, если что. В любое время.

Хорошо, – кивнула Леночка. Она думала об андрогинах. О шарообразных двуполых пращурах из древнегреческих мифов. О них рассказывала мастер на тренинге по визуализации желаний. У андрогинов было четыре ноги, четыре уха и две спины. Боги разрубили их пополам. И теперь Леночке следовало отыскать свою половину.

В блокноте у Леночки записано, какую она желала бы у своей половинки прическу, какой рост и какой характер. На рабочем столе Леночкиного компьютера мерцал фотоколлаж: домик, два пронзенных сердечка и пачка долларов – отпущенные во Вселенную мечты. Виктор был хорош. Рука его все еще не отпускала Леночкину. Был ли он ее половинкой? Она вдруг потянулась к нему и мокро поцеловала в терпкие губы. Чайная ложка, скинутая ее локтем, звякнула и забарабанила о плиточный пол. Бариста лениво смотрел на них из-за стойки, поправляя волосатой рукой свою ароматную бороду. И уютно, мирно урчала большая кофемашина.

7

В областном драматическом театре имени Горького горели огни. Публика, высвобождаясь из верхних меховых, кашемировых, кожаных, пуховых, мембранных оболочек, растекалась по красному ковровому вестибюлю блестящей толпой. На дамах мерцали кристаллы Swarovski, на мужчинах посверкивали циферблаты часов и лысин. Пришедшие предвкушали культурное удовольствие. Осанки и походки их говорили: «Мы – люди, не чуждые прекрасного, мы пришли на премьеру. Сейчас мы будем наслаждаться искусством».

Хрустальные шарики на многоярусных люстрах неслышно позванивали под потолками, толстые кассирши-билетерши в тесных своих будочках кусали фарфоровыми зубами плиточный шоколад. Шоколад, перегревшийся рядом с кружками чая, таял еще на пальцах. Билетерши чесали длинными языками. От подсобки к подсобке, от гримерки к гримерке, от костюмерной к парикмахерской летела сплетня. Актер Получкин, накануне вышибленный из театра за хулиганский, очернительный фейсбучный пост про театрального худрука, дал интервью поганому сетевому репортеришке Катушкину. Нажаловался с три короба. Пошли клочки по закоулочкам, поскакали кляузы по пакгаузам.

Чем недоволен актер Получкин? Что за вожжа попала ему под хвост? Труппа жужжит разворошенным ульем, обсасывает детали. Худрука зовут Чащин. Имя худрука повторяют, как скороговорку. Гримерные наполняются шипящими. Чащин, Чащин, в чаще, чаще… Он по образованию вовсе не режиссер, а самозванец, бывший комсомолец, – об этом и кричит Получкин с сайта «Сирены». Комсомолец и малоудачливый драматург. Автор пьес из жизни уральских народов. «Олений чум» – так называется его главное детище, спектакль поставили в одном сибирском городе, а больше нигде.

Теперь, заделавшись шефом в их театре, Чащин, по заверениям Получкина, зарезал всю свежесть, весь восторг на корню. Фонтаны творчества заглохли, афиша поскучнела. Зритель теперь идет вяло. Зритель ленив, не охоч до катарсиса, ему бы поваляться дома, полузгать семена подсолнуха, послушать, как кричат друг на друга в телеящике взбешенные скоморохи. Зрителей завозят на автобусах, по праздникам, от учреждений и предприятий. Они проносят с собой шампанское и вскрывают его в партере, вина кометы брызжет ток, шипят контролеры. Еще в театр приводят гурьбою школьников, пересчитывая их по головам. Школьники хрустят картофельными чипсами, шелестят фольгой упаковки, скролят маслеными пальцами по телефонным дисплеям. В темноте зала тайком загораются сенсорные прямоугольники.

Но Получкин наговорил Катушкину и другое. Он успел замазать и их областного министра культуры. Якобы министр с Чащиным давно вась-вась. Якобы дочка министра служит в театре на непонятной должности, и никто не ведает на какой. Якобы на дни рождения министра Чащин скликает своих артистов и, как какой-нибудь карабас, тащит их выступать перед своим другом-вельможей. Артисты изображают сценки, артисты поют и дерутся. Красавица-прима надевает тугое декольте и со сладким вздохом падает в притворный обморок, подол ее задирается, оголяя прекрасные ноги. Эксцентрик пародирует американцев, широко разевая большущий рот, эквилибрист ходит на руках и делает сальто-мортале, злодей картинно морщится, гуляет косматыми бровями по складочкам лба, шутиха изображает влюбленную старуху, ластится к молодым, и мерзко ее хихиканье. Министр культуры смеется. Ходуном ходят его толстые щеки, жирок под подбородком весело подрагивает. Он обнимает Чащина и благодарит. Театр получает субсидии. В буфете устраиваются танцы.

А еще наговорил Получкин, что, дескать, предыдущий главреж, гениальный малый, был выжит из театра, изгнан кляузами. А все потому, что наступал на грабли, одни и те же. Первые грабли – одна современная пьеска. Комедия, водевиль. Поставили по пьеске спектакль и наконец-то собрали кассу, зал забурлил, разлетелись по цыганской почте восторги и похвалы. Но на один из премьерных показов пришли дамы из управления образования. На сцене царили бурлеск и цимбалы, громко звенели шутки и прибаутки. Губы чиновниц кривились восьмерками, они страдали. В какой-то момент одна из героинь закричала другой в припадке сценической ссоры:

Эй ты, старая кошелка! И куда ты теперь пойдешь? Кому ты нужна?

Да хоть куда! – огрызнулась вторая. – В школу пойду, ОБЖ вести!

Дамы из управления образования опешили, закачались на их висках залаченные пряди. И, растравленные увиденным хулиганством, они подготовили документ. Потребовали изменить слова, вырезать гадкие реплики. Дескать, что это за уничижение школьной программы.

А за этими граблями сразу последовали вторые. Спектакль про путешественника, покорителя земель, про встречу с северными туземцами. На спектакль явился с билетом одинокий пенсионер. Он пришел туда тихий и востроносый, а ушел наполненный обидой, раздувшийся от гнева, как гелиевый шар. В спектакле была сцена, в которой одичавший, отчаявшийся вернуться домой путешественник разделывает рыбу на божьей иконе. Сцена ошеломила, шокировала пенсионера. Он написал письмо губернатору. Он сообщил о глумлении над православной верой, он потребовал наказать виновных и запретить спектакль. Постановка была осуждена как первый шаг к экстремизму. К сумасшедшему, как называл старика Получкин, прислушались, спектакль сняли, главрежа уволили. Получкин остался без главной роли.

Однако же актеры, половина которых была с Получкиным заодно, сейчас говорили о нем с ужимками и снисхождением. Бедняга барахтался за бортом, а у них назревала грандиозная премьера. Чтобы порадовать друга-министра, Чащин накатал большую эпическую драму и сам же ее поставил. Был приглашен казачий хор и кордебалет. Костюмы шились в три смены. С колосников спускалась гигантская светящаяся декорация – красное солнышко, символ крестителя Руси. Спектакль назывался «Великий князь».

Раскатывался третий звонок, медленно, будто во сне, гасли лампы, и публика кашляла и шебуршала, устраиваясь в бархатных сидениях. Партер суетился огромной непоседливой птицей, хозяйничающей в гнезде, пальцы зрителей считали ряды, щупали номерки на спинках кресел. Нервно качались в дамских руках программки. Занавес дрожал, волновался, но покамест не поднимался: ждали губернатора. Наконец, в центральной ложе зашевелились услужливые фигуры, мелькнуло белое крыло воротника. Губернатор уселся в тени ложи, а жена его, облаченная в длинную свободную робу, подалась вперед, облокотилась на бортик, демонстрируя любопытным свисавшее поверх палантина тяжелое янтарное ожерелье. Из соседних лож, далеко вытягивая шеи, кивали им подчиненные и их жены, вся длинная лестница местной власти. Министр культуры, встречавший губернатора в вестибюле, весело двигался к первому ряду партера, а за ним – прожектор снующей по залу большой телекамеры. Но вот прожектор погас, оператор подхватил треножник штатива и ринулся, пригибаясь, к углу авансцены. Занавес, судорожно зарябив, поднялся.

Гром грянул со сцены. Бахнули канонадой деревянные ложки, запели гусли и домры, забренчали трещотки и погремушки, задудели кувиклы и свистульки, забили колотушки по барабанкам, заржали невидимые кони. На сцене пела и плясала массовка, колыхались холщовые расшитые рубахи, стучали по полу кожаные поршни, блистали головные обручи, звенели на груди мужчин чеканные бляхи. В этом грохоте и музыке из глубины декораций на фоне картин с лесами и крепостями шли в кольчугах молодой Владимир и его воеводы. Зал встречал явление героя аплодисментами.

Русичи! – воскликнул князь, и тотчас умолкли шумы, осеклись волынки. – Я взял Новгород, а теперь пойду на Киев, где укрылся мой злобный брат Ярополк. Со мною – варяжские войска! Мы скинем Ярополка с престола. А по дороге я захвачу Полоцк и проучу Рогнеду, его невесту. Мерзавка горько пожалеет, что мне отказала! На Киев! – кричал князь, и желтизной отливалось в софитах его напудренное лицо.

На Киев, на Киев! – ревела массовка.

В зале засмеялись, захлопали. Послышались сигнальные трубы. Бока сцены вдруг задвигались, русичи хлынули врассыпную, стенки разомкнулись, сомкнулись – и в мгновенном театральном превращении Владимир и его свита очутились в палатах полоцкого правителя. Круглились арочные своды, в нарисованных слюдяных окошках мутно ежился солнечный свет. Воины Владимира цепко держали полоцкого князя, а также жену его и сыновей, к каждой груди приставлено по копью. В ногах у Владимира под его пятой лежала с испуганным, но свирепым лицом, хмуря толсто нарисованные брови, полоцкая дочь Рогнеда.

Что ты мне сказала, Рогнеда, когда отказалась идти за меня? – вопросил князь.

Не помню! – захрипела Рогнеда.

«Не хочу разувать раба», – так сказала ты мне. Как будто я не достоин обладать тобой. Как будто я пришел из гремучей тьмы и не достоин обладать Русью! Смотри же, князь полоцкий, сейчас овладею дочкой твоею силой! Пусть смотрят, Рогнеда! Пусть глядят перед смертью, как ты насильно станешь моей женой.

Владимир рывком поднял Рогнеду и свободной рукой с треском сорвал ей рукав. Оголилась девическая рука, застонали Рогнедины домашние, заныли их забитые кляпами рты, но сцена уже вертелась, уплывала, унося стыдливо картину расправы. А перед залом снова выросла живая гора народа. Позади нее вставали большие святыни капища, деревянные истуканы Перуна, Велеса, Хорса, Даждьбога, Стрибога, Мокоши. Гора пела:

Володимир во Киеве воцарился,

Слава, слава великому князю!

На могучем, во весь задник, экране сменялись кадр за кадром: хлестала кровь, скакали рисованные табуны, бесстрашные витязи перерубали хребты врагам, девицы с развевающимися волосами бежали на фоне горящих изб. Но вдруг в самом средоточии пения раздался колокольный удар, истуканы пали и гора рассыпалась, расступилась, а за ней показался коленопреклоненный Владимир. Свет потух по краям, и князь один остался в его пучке, и тихо слышался церковный перезвон, а сзади благоговейно стояла в золотом одеянии византийская супруга Владимира, царица Анна. Высоко воздел князь руки, и на экране, как бы из рук его, явился маленький крест, который начал расти, расти, и вырос во весь экран, и вновь осветилась вся сцена, и народ упал на колени, и хором запел:

Величаем тя, святый благоверный княже Владимире, и чтим святую память твою, ты бо молиши за нас Христа Бога нашего…

На торжественном песнопении вдруг зашевелились ряды, сидящие стали оглядываться. Заметили, губернатор слушает пенье стоя, и в подражание уже поднимаются другие ложи, вскакивают, поправляя пиджаки, холеные мужчины, подпрыгнул в партере министр культуры. В царственных аккордах закрывался занавес. Мигнув, вспыхнула театральная люстра в сто лампочек, каждая лампочка – в сто свечей. Объявили антракт.

Зал загудел, зашевелился, оператор с журналисткой побежали выстраивать камеру в фойе, ловить глас народа. Первыми сцапали губернаторскую чету. Супруги выглядели церемонно и гордо, как будто сами только что отыграли первый акт. Губернатор потирал раскрасневшееся лицо.

Честно, я человек не сентиментальный, – говорил он камере, – а чуть не всплакнул. Ведь понимаете, это наша история, наши ценности. То, что наши предки для нас отвоевали. И наша задача – пестовать эту память, передавать ее дальнейшим поколениям. Чтобы они брали пример с таких исторических фигур, как великий князь Владимир. Это наша первоочередная задача… К сожалению, меня сейчас ждут срочные рабочие встречи, иначе бы я с удовольствием остался и на вторую часть. Приглашаю всех жителей области обязательно посетить театр, ведь культура – это свет, а бескультурье – тьма.

Я тут могу лишь разделить эмоции мужа, – подхватила губернаторша, когда микрофон перепрыгнул, переметнулся к ней, – превосходная атмосфера величия, глубокая актерская игра, я приду сюда еще раз.

В кадре толпились нарядные зеваки, каждому хотелось оказаться в вечерних новостях, за спиной у губернатора, широко лучилась улыбка министра культуры. Министр культуры хвалил Чащина. Лились курумы лести. Меж тем сам худрук Чащин вместе с явившимися почетными гостями уже сидел в кабинете у директора театра, подвижной и деятельной женщины. Разливалось шампанское, разламывалась кремовая мякоть бананов. На диване восседал художник Эрнест Погодин, автор декораций, в кулаках у него прятался костяной набалдашник трости, на одеколоненных щеках курчавились бакенбарды.

Это монументально! – неслось изо всех углов.

Славили Чащина, Погодина, артистов и, конечно, министра, благословившего постановку. Тот уже примкнул к тесной компании и, понижая голос, пересказывал восторги умчавшегося по делам губернатора:

Он не ожидал! Он восхищен! Сказал, что столичный уровень…

Кабинет наполнился летучими жестами, порхали руки, радостно чмокали языки, дзинькали бокалы. В какой-то момент гости расступились, впуская Марину Семенову с ее спутником Ильюшенко. Семенова была в трауре, на лоб нацеплен черный ободок с вуалеткой, руки в ажурных перчатках, губы в кармине. Чащин бросился к ней, пал на колени, приложился к ее перчаточной кисти, Эрнест Погодин привстал целоваться, упала и покатилась по полу его тяжелая трость. Во всеобщей суете Ильюшенко схватил с блюдца пироженку и откусил, по рясе запрыгали бисквитные крошки.

Спасибо, спасибо, дорогая, что пришла! Нам это очень важно, – заверил Семенову Чащин.

Какое горе, что Андрей Иваныч сейчас не с нами. Он был бы в восторге, я знаю, – посетовал министр культуры.

Да-да-да… – повторял Эрнест Погодин, играя возвращенной ему тростью, поправляя горящий парчой вечерний жилет. – Удивительный был человек. Он видел мои эскизы и даже хотел купить один. Знаете, такой нимб, встающий над русским полем. Он появится в самом финале, увидите.

Это будут фанфары! – подхватил Чащин.

А Наталья Петровна… Вы ведь слышали? – вдруг начала директор, и к ней повернулись с любопытством, алчные головы окружили ее, как лепестки. Заговорили тише, отрывистей. «Ведь это конец репутации», «у нее же внуки», «будет отмаливать», «теперь не видать ей кресла»…

Марина Семенова слушала их вполуха, она была не в настроении. Перед началом спектакля к ней по-горильи подвалил Степан из ее строительной фирмы, во фраке, в нелепой бабочке. Понес что-то неуместное, назойливое, про погибшего коллегу Николая, про обездоленную семью, и нельзя ли помочь семье деньгами. Ей показалось, что в глазах его мигает грязный, нехороший огонек, воспоминание об их пьяном любовном опыте. Неужто всю жизнь ей расплачиваться за женскую слабость? Она отвернулась, пробормотала что-то себе в носовой платок, но тут подоспел Ильюшенко и зашикал:

Вы что, не видите, Марина Анатольевна в трауре! Иначе позову охрану.

Охраны у Ильюшенко, разумеется, не было, он бравировал. Степан ретировался.

Зазвенел первый звонок, и гости в кабинете директора засуетились, засобирались, проглатывая остатки шампанского. Чащин заметно нервничал, Эрнест Погодин жевал щеки, переживая, что пока недостаточно расхваливают декорации. Но надо дождаться второй части, он им еще покажет.

В зрительном зале пока не спешили усаживаться, публика неторопливо бродила кругами, делая селфи на фоне слепящих золотом лож. Инстаграм полнился театральным духом. В виртуальных мирах пульсировали хэштеги: #великийкнязь, #ялюблютеатр, #накрестителе… Марина Семенова, вся черная, высокая, с тонкой талией, шла по проходу; следом пингвином переваливался Ильюшенко, рукава его рясы взлетали ластами. Семенова повернула к сцене, вуалетка ее подпрыгивала газовым облачком, пряча большие глаза, и виден был только нижний полумесяц лица ее и сжатые карминные губы, чуть припухшие по краям (биоревитализация губ, корректировка контура).

Но сзади нарастали гул и беспокойство. Кудахтали контролерши, расступалась публика, дамы собирали подолы платьев, отступая. По проходу со стороны амфитеатра гиппопотамом ломилась Элла Сергеевна Лямзина. Она была в будничном: в простой деловой юбке и темной блузке, топорщившейся на груди; под глазами ее синели следы бессонных ночей, волосы, неуложенные, потерявшие обыкновенный парадный объем, стекали ниц, стыдливо облегая хозяйкин череп. На шее от гнева звездились бурые пятна. Элла Сергеевна успела уже приметить в общем движении тел и красок силуэт Марины Семеновой, и весь корпус ее, все движение ее ног и мыслей нацелилось на эту фигурку. Семенова, обернувшись, застыла, губы ее приоткрылись в брезгливом недоумении. А Лямзина мгновенно, в три-четыре рывка очутилась рядом, совсем близко. Ильюшенко бросился было оттеснять Эллу Сергеевну, но та тыркнула его в сторону, и несчастный повалился задом на бархатную баррикаду кресел.

Ах ты!.. – крикнула Элла Сергеевна, дотягиваясь до соперницы. И жгучие, непристойные ругательства полетели той в лицо, хула и срамословие разразились над головой кокетки. Вуалетка была сорвана, каштановые волосы Марины Семеновой брызнули в стороны, руки вытянулись, защищаясь.

Ты, дрянь, шалава! Донос начирикала! На меня! Что я тебя хотела убить! Ты, это ты, больше некому! Сучка, потаскушка! Мечтала меня запечь! Прибрать к рукам Андрея Иваныча! В гроб его загнала, паршивка! На деньги его позарилась, тварь!..

Руки Эллы Сергеевны вцепились Марине Семеновой в волосы, и та, кривясь от боли, звала спасение:

Уберите ее! Уберите!

Отбиваясь, она расцарапала Лямзиной щеку, и та закровила; кричали женщины, со всех сторон по узким проходам бежала помощь. Ильюшенко, выбравшийся из ловушки кресел, оттаскивал Лямзину за жирные бока, за тонкую блузку, блузка разодралась, распоролась, обнажая пояс льняного лифчика. Знакомцы и незнакомцы, высокие гости толкались, пыжились, разнимали дерущихся, подбежавший министр культуры крепко и ласково держал Эллу Сергеевну за запястья, вынуждая ослабить хватку, отпустить Марину Семенову. Наконец врагинь разлепили, на ладонях вдовы осталось несколько прилипших каштановых волосков. Звенел третий звонок, контролерши ругались, из директорской несли аптечку с успокоительным. Марина Семенова дрожала, отряхиваясь, поправляя лямки на платье. Ильюшенко ползал, ища вуалетку; ее вернули пыльной, растоптанной, с искореженным ободком. Директор театра подбежала к Семеновой, приобняла и повела приходить в себя, второе действие задерживалось.

Элла Сергеевна, мы понимаем, это удар, смерть мужа, проблемы с вашим школьным учителем, но при чем же здесь Марина Анатольевна, – тараторил министр культуры, укрывая всхлипывавшую Лямзину своим пиджаком. – Зачем же скандал, при народе, на празднике, ведь сегодня ответственная премьера…

А мне насрать! – гикнула Элла Сергеевна, подавив всхлип.

Она совсем расклеилась, кипевшая в ней звериная сила вдруг вытекла, испарилась, плечи под чужим пиджаком жалко повисли, раненая щека прижалась к бумажной салфетке.

Это она, она! Мой ноутбук забрали… На учителя дело… – повторяла Элла Сергеевна.

Ее увели, подсовывая таблетки от нервов. Любопытствующий гомон улегся. Толпа рассасывалась, перебрасываясь домыслами и междометиями.

Хорошо, что телевизионщики уехали репортаж монтировать, – лопотал помощник возвращавшегося в зал министра культуры.

Да тут и без них наснимали, – возражал тот досадливо.

Прятавшийся в бенуаре Чащин беспокойно дергал себя за тугие, крахмаленные манжеты:

Испоганили премьеру…

Не волнуйся, – заверил его Эрнест Погодин, повеселевший от зрелища потасовки, – это реклама. Вот увидишь, весь город сюда повалит.

Марина Семенова вернулась на место, гордая, невозмутимая. Волосы снова свернуты и подхвачены шпилькой, носик припудрен. Многие оживленно привставали с мест, чтобы лучше ее увидеть, кто-то даже захлопал. Ильюшенко, улыбаясь, погладил подругу по сгибу локтя, как бы подбадривая, призывая вместе весело посочувствовать потерявшей рассудок вдове. Семенова кивала ему, распускаясь грустной улыбкой.

Наконец, ропот и кашель в зале затихли, контролерши захлопнули тяжелые, с позолоченным декором двери, задернули глухие портьеры. Свет погас, и занавес вновь обнажил сияющую утробу сцены. На сцене пел и танцевал, размахивая шашками, казачий хор:

Ждут победы России святые,

Отзовись, православная рать!..

Позади и вокруг поющих сверкали крутобокие купола, казачьим басам за кулисами вторили колокольни. В глубине сцены показались хоругви и копья, сверкавшие драгоценными каменьями митры на головах священников и архиереев – шел крестный ход.

Русь высоко главу поднимала

Словно солнце, твой лик воссиял,

Но ты жертвою подлости стала

Тех, кто продал тебя и предал… —

пели казаки, и цветистой радугой горели их лампасы, гарцевали кубанки, приплясывали серьги. Хор медленно расходился, пропуская вперед процессию с иконами, бодрый напев затих и сменился торжественным «Кирие элейсон». И под печальные молитвенные голоса из недр сцены донеслась всамделишная конская поступь и на сцену, слегка пошатываясь в стороны от охватившего ее света и шума, шагом взошла осторожная серая лошадь, а на ней – великий князь Владимир в богатой короне. На кольчугу наброшен с соболиным воротом плащ.

Присягайте мне, народы! Ширься, Русь православная! – воскликнул властитель. Ухнуло из актерских глоток «Ура!», заалели их неба. И эхом аплодисментов откликнулся зал.

Спектакль триумфально продолжился.

8

Леночка глядела в утреннее окно. Окно было мокро и полно слякотью. Ветер стучал в рамы, носился, вычесывая из деревьев остатки листвы. Холодная пятка Леночки коснулась теплой голени Виктора. Он спал, завернувшись в одеяло, как в кокон, по-ребячески раззявив рот. Дом был полудеревянный, в три комнаты с погребом, здесь раньше жила его бабушка. После бабушкиной смерти в доме остался сырой старческий дух, ситцевые пододеяльники, кружево на телевизоре, ржавые фотокарточки на полках. В серванте еще пылились хрустальные вазы, а с шифоньера на Леночку пучила пластмассовые зрачки оранжевая неваляшка.

Ей вдруг стало странно от того, что она жива, что она человек и зовут ее Лена и что лежит она сейчас с молодым мужчиной, следователем, что этот мужчина привел ее ночевать. Что у нее, у Лены, был босс, который погиб. Погиб или, по официальному заверению, умер от разрыва аорты. Намедни на работе ей намекнули, что делать в приемной министра ей больше нечего, что вместо Натальи Петровны назначен безгубый плешивый экономист с суровым, перетянутым складками лицом. Помощница ему не нужна, хватает своих.

Коллеги чурались ее, зарывая головы в папки, пряча глаза, изгибая шеи, как будто сплевывали через плечо. Леночка была меченой, человеком покойного Лямзина. Леночку заменят, пошлют в опалу, низвергнут в маленький кабинет с дешевыми казенными шкафами. Не будет больше браслетов и шейных платочков от босса, не будет маленьких надбавок мимо кассы. Заносится нижнее белье, облупится стойкий гель-лак на ногтях, иссякнут деньги на бизнес-ланчи и караоке, засохнет тушь для ресниц, сотрутся сапожки. Придется распрощаться с танцами живота, с уроками по поимке мужчины. Пойдут непролазные, обыкновенные будни и тоскливей станет возвращаться в дом, в оплеванный подъезд хрущевки, стоящей горбом среди деревянных халуп.

Мать без ежегодных поездок в Турцию (четырехзвездочный отель, все включено) совсем обрюзгнет, осволочится. Станут жить, как соседи. Одежда – ношеная, из храма, ползарплаты – на коммуналку. Снова потащат дешевые продукты с оптовых рынков, с чужих огородных участков. Примутся скрести черную от земли, немытую морковь, мять седые головки белокочанной капусты, шинковать и квасить впрок, подушечки пальцев совсем задубеют. Шкафы обрюхатятся баллонами с консервированной черемшой, планшетик и шуба уйдут в ломбард, переносица разбогатеет морщинкой.

Леночка не желала возвращаться в омут. При мысли об утопшей в грязи родной троллейбусной остановке глаза ее стекленели. Неужто ей, Леночке, как и всем, пересчитывать медяки на ладошке, покупая билет на проезд? Неужто баловать веки чайным компрессом вместо душистого крема, неужто штопать колготки? Конечно, кое-кто в городе жил похуже, в бараках, без газа и туалета, что ни день – в дворовую кабинку, проеденную щелями, с кривой, распахивавшейся дверцей без шпингалета. Висеть, покачиваясь в дрожащем полуприседе, шатаясь над зловонной дырой, прислушиваясь, не идет ли кто. Беспокойно придерживать дверь, покрикивать: «Занято! Занято!». Зимой – стараясь не поскользнуться на пролитой и подмерзшей моче, летом – отмахиваясь от жужжащих зеленых мух, дыша в рукав, силясь не глотнуть ненароком отравленный каловым ядом воздух…

Да, Леночка привыкла к комфорту. Она помогала богатому человеку, она собирала его визитки, рассекала по разбитым дорогам в такси, ходила в кино на лучшие места и сеансы и, сидя с подружками в ресторанах, небрежно бросала на стол чаевые симпатичному официанту с круглеющей родинкой над губой. Но неужто впереди нищета, неужто все пропало?

Виктор повернулся в постели, бормоча нескладное, матрас заскрипел пружинами, напоминая о прошедшей горячечной ночи. Они ввалились сюда за полночь возбужденные, пьяненькие, долго шарили в темноте в поисках рубильника, хохотали и пели скрипучие половицы. Леночка воображала себя соблазнительницей, косо запрокидывала голову, демонстрируя фасолинки ноздрей, громко сопела, постанывала, пожевывала тонкую прядь, оставлявшую во рту шерстяной привкус. Виктор был нахрапист и скор, а после бесстыдно ходил по бабушкиной спальне, растирая грудь полотенцем, покачивая остывшим, отчертоломившим елдыком.

Леночка не помнила, как забылась, и очнулась под утро от жгучей, липкой, расползавшейся во рту суши. Рядом на тумбочке играл костистыми гранями стеклянный стакан с остатками минералки. Гладкий ободок бледно заляпан следами ее вчерашней помады. Вместимость до ободка – двести миллилитров, до краев – двести пятьдесят. В детском саду в таких выносился из кухни кефир, побелевшая их прозрачность вспухала кисломолочными пузырьками. Леночка припала к стакану, проглотила воду двумя глотками. Во лбу ее перекатывалась маленькая гантелька. Она думала.

Толя исчез на пару дней. Твитнул только, что его вызывают в органы на разговор. Под сообщением этим всполошились фолловеры и комментаторы. Потом двое в штатском приходили в министерство, говорили с Толиным начальством в отделе по развитию предпринимательства. Об этом, понизив голоса, рассказывалось на планерке.

Толя сел в лужу. Репостнул на своей сетевой странице позорную фотографию Натальи Петровны. Но фотография была переделана. Слеплена была несусветная фотожаба. С одной стороны – кадр прошлогоднего паломничества Натальи Петровны в окрестный монастырь, к целебному ключу. Источник журчит, брызгают благодатные струи. Окруженная монахами, Наталья Петровна демонстрирует собравшейся прессе только что наполненную святою водой бутыль, на голове ее взметается голубой треугольник косынки, в свободной руке зажата маленькая иконка. Справа приклеен злосчастный скандальный кадр: Наталья Петровна в корсете, враскоряку, но вместо кнута из порочного рта ее торчит огромный, переливающийся драгоценными каменьями восьмиконечный крест – с наклонным подножием и маленькой перекладиной сверху. «Сначала крест несем, а потом сосем», – заверяла надпись.

Ну кто его просил? – возмущались на планерке. – Кто?

Они учли благодарность за его работу в молодежном фестивале… – заметил начальник отдела. – Отделается штрафом.

Что, по статье «Оскорбления чувств»? – квохчут женщины.

Да, чувств верующих. Статья 148-я, часть первая. И я прошу вас не повторять его ошибок. Внимание к министерству сейчас повышенное. А скоро спортивный праздник, заедут гости из Москвы. Может быть, и сам…

Кадык начальника отдела твердеет, плечи под итальянским твидовым пиджаком вспухают решимостью. Может быть, и ему удастся краешком глаз посмотреть на гостя. Ведь город уже предвкушал высокий визит. У губернатора шли совещания. Мэр проклинал коммунальные службы, матерился, метался по объектам. На оборванных ливнями проводах продолжались починки. Центральную улицу спешно латали, закатывая в асфальт канализационные люки и решетки ливневок. Горожане поругивались, дескать, после отъезда гостей на улицах вновь замелькают саперы с металлоискателями – вызволять решетки и люки на божий свет.

Они знали, перед самой посадкой борта «номер один» разгонят зевак, опустеют улицы, слетят с перекрестков рекламные растяжки, рассеется с обочин мусорная труха, заспешат кругами эвакуаторы, похищая уродливые автомобили на штрафстоянки – пусть остаются только красивые, только дорогие и лощеные.

Люди в оранжевых жилетах начисто вымоют бетонные столбы, обновят дорожную разметку, на тела умирающих зданий, как на русалок, накинут зеленые сетки, чтобы казалось – идет ремонт. Больные, сыреющие, изъязвленные высолами фасады укроют цветными щитами, на которых запляшут по бревенчатым срубам нарисованные окошки, запоют нарядные ставенки.

Гость посетит арену и спортивные объекты, обогатившие ненасытную Марину Семенову. Лица чиновников будут сосредоточенны, важны, губы их закорчатся, повторяя каждое слово гостя. И покажется, будто идет молитва. Осмотр плодов неустанной работы. Ожидание похвалы, страх нагоняя.

Зайдут, конечно, на единственное живое промышленное предприятие «Горизонт», где рождаются электродные котлы, трансформаторы питания, помехоподавляющие фильтры, а с недавних пор, с легкой руки покойного Андрея Ивановича, – еще и шлифовальные станки. Соберутся рабочие, зарябят цифры. Гость пообещает поднять минимальные зарплаты.

– Позитивная динамика не сбавляет темпа, – заметит он с удовольствием, – экономика поднимается. Дно кризиса пройдено. Золотовалютный резерв растет.

Раздадутся нервные, счастливые смешки, благодарности. Гостю подарят рабочую синюю робу. Один из рабочих, смущаясь, задаст отрепетированный вопрос. Доколе терпеть смердящее дыхание обступивших Россию монстров, не пора ли двинуть отпор?

Ну если вы меня поддержите… – кокетливо улыбнется гость.

Мы с вами! Только скажите! – заревут здоровые пролетарские глотки.

Все это уже было однажды. И тогда заваривали люки, малевались на переходах новые «зебры». В городскую больницу на несколько дней завозили новенькие компьютеры, дырявый линолеум душили ковром, дрессировали врачей отвечать про зарплаты. Пациентов упрятали прочь, в палатах разлегся переодевшийся в пижамы персонал. В центральном сквере торопливо ремонтировались скамейки, белились стволы деревьев, а ночью, будя горожан, тарахтели тракторы. Грузовики пыхтели выхлопными трубами, завозили в город чистый, рассыпчатый снег.

Город рядился неделю, чтобы сверкнуть на денек и вновь провалиться в дряхление. После отъезда гостя в больнице закатывали в рулоны одолженные ковры, демонтировали компьютеры. Дорожные зебры стерлись, скамейки погнулись, мусорные урны опять тошнило пивными бутылками…

Леночка вновь откинулась на подушку и зажмурилась. Ее мечта – попасться на глаза высокому гостю. Она улыбнется ему специальной волшебной улыбкой: нужно сначала мелко-мелко, робко-робко похлопать ресницами, опустить очи долу, потом загадочно отвести их в сторону и вдруг выстрелить взглядом в упор, страстно, огненно. Да, да, попасться на глаза. Переодеться рабочей и пробиться на завод, оказаться в толпе простого народа, встречающего кортеж. Он обязательно влюбится.

Кто вы? – спросит он, тая.

Я Лена, – ответит Леночка. – Спасибо вам за все. Если вам нужна помощница…

Нужна, – ответит он, потрясенный ее расцветшей в полную силу женской аурой. – А то мои ассистенты такую пургу несут. Айда со мной в Кремль.

И они поедут. Сядут в машине рядышком, и там, в тонированной полутьме она почувствует напряжение его мышц, жар его закаленного торса. Они умчатся вдвоем, а Марина Семенова позеленеет от зависти. Толя уймется ехидничать. Он ведь тогда куражился, когда Леночка плакала по Андрею Ивановичу. «Потеряла хозяина»… Наглости Толе не занимать, вот и попался.

Кто же на него настучал? – недоумевали коллеги Леночки, обсуждая Толю. – Эта картинка перепощена сорок раз и никого не тронули. Чего к нему прикопались?

Наверное, Наталья Петровна и донесла, – хихикали другие. – Она ж его на дух не выносила. Лечится теперь якобы. От чего, интересно.

От триппера, – гоготнул юноша из пресс-службы.

А что вы сразу на нее напали? Раньше все дырки ей вылизывали, а теперь… – оборвала их Леночка.

На нее напустились, зашикали.

А ты теперь вообще никто, только ваньку валяешь!

Скоро сама отсюда вылетишь, хамка!

Леночка ретировалась. Колени ее тряслись от обиды.

Теперь, лежа в постели Виктора, она вновь распахнула глаза и оглядела любовника счастливо, торжествующе. Вечером сидели с ним в хинкальной. На тарелку его из вареных мучных мешочков выливался аппетитный мясной бульон, он хватал хинкали голыми пальцами, обжигался. Хинкали, сдуваясь, падали на бок, как приземлившиеся на поле парашюты. Аджика желтела помидорными семечками. Графинчик водки потел затуманенными боками.

Фигня с вашим Толей, – говорил Виктор. – Вот если бы 282-я, возбуждение ненависти и вражды…

Он мечтательно облокотился на стол, чуть не попав локтем в жирную кляксу капнувшего бульона. Ржаные пряди его облегали лицо, как колосья.

Это хуже? – поинтересовалась Леночка.

По ней больше сидят, – ответил Виктор. – Но ими фээсбэшники занимаются, там вообще веселуха. Экстремисты, террористы…

Опасные? – восхищенно спросила Леночка.

А ты как хотела? – Виктор хлюпнул мясным соком, доедая хинкали, щеки его слегка втянулись, будто у трубача. – Они недавно взяли одного, он планировал подрыв арены к спортивному празднику. Анархист. Ну, потрясли немножко. А он сразу строчить в Москву, жаловаться адвокатам, журналистам. Типа он овечка, ничего не знает, не ведает, дело сфальсифицировано. А его, мол, пытали этим, электрошокером, жахали током прямо по яйцам. Ну прикинь, а? Зубы ему раскрошили, бедняге. А как еще с ним было? Не в попу же целовать.

Леночка рассмеялась.

А как его поймали?

Да там их целая сеть. Ячейка, – прочавкал Виктор и подлил ей водки. Графин поклонился, снимая шляпу. Чокнулись, Леночка задержала дыхание, опрокинула рюмку. Выдохнула, суетливо накалывая на вилку маринованный огурец. Тонкое лицо ее исказилось гримасой. Виктор тоже поморщился, запил беленькую ягодным морсом и прибавил: – Следили за перепиской.

Так можно?

ВКонтактике-то? Можно, конечно, – кивнул Виктор.

А я там вообще ни с кем не общаюсь, – зачем-то заверила Леночка, – только фильмы смотрю.

Про любовь, небось, смотришь, – усмехнулся Виктор.

Больше ужасы.

А, ну тогда иди к нам работать! – развеселился он. – Такого навидаешься!

Да что там у вас может быть… – пожала плечами Леночка – Пьяная поножовщина? Почтальонша, своровавшая пенсию у стариков? Убийство по неосторожности на кухне?

А что ты любишь? Маньяков, что ли? – лыбился Виктор.

Я люблю неопознанное, таинственное, – призналась Леночка. Рука ее накручивала прядь, губы манили. Она знала, что Виктор изучает ее, представляя, какая она без одежды, и ей это нравилось.

Ах вот ты какая, – протянул Виктор, и голос его как будто стал тоном ниже, – а со мной и такое бывало. Странности всякие.

Какие?

Ну, к примеру, в том году. Нашли мужика в семи километрах от кладбища, в лесу, голова оторвана. Знаешь, как будто переехало чем-то.

Какой кошмар…

Одежда на теле разорвана. Видно, что бежал сквозь бурелом. На ветках, кустарниках, всюду клочья его рубашки.

И что это оказалось?

Никто так и не понял. Но вечером, накануне смерти, мужик этот ходил на могилу тестя. Они дружили, квасили вместе при жизни. И вот, тесть загнулся. Ну, мужик и решил наведаться. Взял чекушку водки, стаканчики, закусон и поехал. Его мотоцикл у могилы нашли. А сам, видишь, почухал от чего-то. Семь километров по лесу.

От чего? – спросила Леночка слабым голосом. Виктор не ответил и молча жевал чурек. Взгляд его блуждал.

Леночка положила себе кусок хачапури. Отколупнула вилкой острый краешек, оттуда поплыл, тягуче потянулся за вилкой расплавленный сыр.

Ты знаешь, – сказала она, не дождавшись ответа, – говорят, где-то за ухом есть такая точка. Нажмешь на нее – и больше не чувствуешь голода. Удобно, правда? Где-то во впадинке…

Пальцы Леночки забрались за ухо, словно отыскивая чудо-точку. Но Виктор задержал ее локоть, притянул руку к губам и мокро поцеловал в запястье, слегка прикусывая. Поцелуй отдался в Леночке тонкими молниями, разлился по чреслам каплями лавы. Она подалась было к Виктору, чтобы соединиться губами, но тот уже отпустил ее руку и снова принялся есть. Мышцы лица его двигались неугомонно, как у ребенка.

Ухо – это хренятина, – говорил он, жуя. – Что реально работает при допросе – это игра. Ребята в полиции такое умеют, спецслужбы…

Угадайка, что ли?

Не, ну смотри. Ловишь перца. Говоришь ему: так и так, в соседней комнате твой кореш. Слышишь стоны? Признавайся во всем или мы тебя в лес завезем, руки-ноги вырвем и там оставим. Медведям.

А, пугалки… – отозвалась Леночка.

Еще какие. А не действуют – берешь тот же электрошокер. От него, знаешь, маленькие следы, незаметные. Точки такие. Ну или шарахать по почкам чем-то тяжелым.

Битой?

Ну даже бутылкой пластиковой можно дубасить. В правый бок. Воды набрать в нее только. Гондон уже кровью писает, а следов нет.

Леночка вспомнила бутылку святой воды в руках Натальи Петровны. Может быть, несчастная женщина и сейчас в монастыре. Как царица в опале. Интересно, сколько килограмм в такой бутылке. Два, три? Леночка сообщила:

А наш сосед говорил, его в армии мылом в носке били. Еще утюгом в валенке. Тоже без следов.

Мылом – это детский сад, – заверил Виктор, – надо так. Связал подонка веревками, сверху – мокрое полотенце, и колотишь. Синяков не должно быть. А один мой кент из ментуры рассказывал. Он одному, как раз по 282-й, проткнул барабанную перепонку. Простым карандашом.

Виктор засмеялся, затряслась под его руками столешница, хрустальным колокольчиком подхихикнул графин.

А еще «слоник», – продолжил Виктор, – тоже хороший метод. Надеваешь на падлу противогаз…

Ах, и вправду слоник получится, – прыснула Леночка.

Ну да, с хоботом. Ну и вот, перекрываешь кислород. Ну или впрыскиваешь туда дихлофос какой-нибудь. Это, я тебе отвечаю, вообще лафа. Тогда суку рвать начинает, прямо внутрь…

Фу! – прервала его Леночка. – Ты что, это видел?

Я видел, как вязали. Ну знаешь, конвертиком. Ноги за спину, голова вниз. Тросами вязали, а я помогал в допросе.

А что, это больно?

Ну еще бы! Попробуй, сядь на шпагат без растяжки. Сухожилия чуть ли не рвутся, подозреваемый орет. Готов подписать, что скажут.

А следы от троса?

Полотенце подкладываем, – улыбнулся Виктор. – А ты что, на диктофон записываешь?

Лицо его в свете натыканных в хинкальной подвесных светильников лучилось какой-то рождественской нежностью. Он снова взял ее за руку.

Ну да, конечно. Я вся обвешана проводами… – отозвалась она.

Как это сексуально, – облизнулся Виктор. Жирная салфетка, скомканная, упала ему на пустую тарелку. Как японский журавлик. Может, правда? Сложи тысячу оригами, и желание исполнится…

Матрас снова заколыхался. Виктор повернул к Леночке ошарашенное после сна, чуть припухшее молодое лицо.

Не спишь? – хрипнул он. – Сколько времени?

Еще рано, – ответила Леночка и потянулась к нему обниматься.

Он отстранился, поморщившись:

Крошка, только не надо этих телячьих нежностей. По утрам я злой как собака. Не сердись.

Он спустил с кровати нагретые стеганым одеялом ноги, нашарил тапочки и пошаркал из комнаты. Узкая задница его отсвечивала рыжеватым пухом. У двери даже не оглянулся. Потом вдалеке послышалось отплевывание и пыхтенье водопроводного крана. Поднатужившись, он рявкнул и коротко выстрелил пару раз, как брандспойт. А через секунду стало доноситься ровное шипение – вода наконец пошла.

9

Домработница Лямзиных по имени Таня застряла в лифте. Потухли лампы. Лифт был тесен, в спертом воздухе витал не рассеявшийся еще табачный дым. Кто-то, нарушая все законы и приличия, выкурил здесь сигаретную палочку и потушил вонючий бычок – Таня заметила это еще при свете – о приклеенное намертво старое объявление. Объявление, появившееся еще бог весть когда, перед очередными выборами, то ли местными, то ли федеральными, соблазняло жильцов прийти на избирательный участок. Где будет устроена распродажа продуктов по низким ценам. Куриное яйцо по два рубля за штуку, хлеб – от пяти рублей за буханку, курятина – по девяносто рублей за килограмм. В двери квартир тогда барабанили люди из избиркома, убеждали не отсиживаться на диванах. Жильцы отбрехивались из-за дверей.

То было нервное время для Таниной хозяйки Эллы Сергеевны. Шутка ли, обеспечить стопроцентную явку сотрудников школы. Был собран педсовет. Уклонившихся грозили внести в черный список и выкинуть с работы. Каждый обязался привести еще четырех знакомых. Велась агитация среди родителей. Ноздри Эллы Сергеевны пылали гражданской решимостью.

В конце концов задор и рвение восторжествовали – в день выборов превращенная в участок школа гудела ярмаркой, в вестибюле толпился электорат и, создавая праздник, под потолками плескались алые шарики. Распродажу овощей, сахара, шерстяных рукавиц, соломенных веников и расписных солонок вели на сдвинутых столах, перед завешанными кабинками, откуда загадочно выныривали люди. На крыльце, потешая голосующих, кривлялся клоун.

Бюллетеней насчиталось необычайно много, каждая галочка угнездилась в нужной ячейке под заботливым доглядом школьных дам: халы их были похожи на ульи, а ногти пурпурны. Эллу Сергеевну вызвали в партком и наградили каким-то значком. На радостях был накрыт стол. Домработнице Тане велели запечь семгу в духовке и отправить блюдо с водителем в школу, прямиком в хозяйкин кабинет. Таня отлично готовила семгу в розмариново-сливочном соусе.

Вечером Элла Сергеевна пробурчала под нос, и недовольно выгнулись арки ее вытатуированных бровей:

Как же так, Танюша, что-то ты на этот раз меня подвела! У тебя всегда получалась такая воздушная рыбка. Я всем тебя расхвалила. Приходили начальницы из управления образования, ужасно хотели попробовать. И что же? Вышла какая-то дрянь, а не объедение!

И вовсе не дрянь, – обиделась Таня. – Просто семгу хорошую не сыскать. Норвежская-то под санкциями.

– У тебя чуть что – санкции, – ощетинилась Элла Сергеевна. – Это не еда, это разгильдяйство! Заменю тебя новым поваром, будешь знать.

Теперь Таня хохлилась в темноте. Темнота напирала пугающими своими боками, норовила захлопнуть Таню в свою подмышку. Глаз человека привыкает к ней за шестьдесят минут. Сколько уже прошло?

Кнопочный телефон не ловил сигнала. «Наберу экстренный вызов», – осенило узницу, но при этой мысли неожиданно вспыхнул свет, и к Тане вернулось зрение. Пальцы ее побежали по расплавленным клавишам панели, уперлись в красную кнопку вызова. Но диспетчер не отзывалась, лифт не трогался. Стиснув резиновые губы, он гулко покачивался в пустоте, гудел невидимым тросом. Только хрустела под сапогами подсолнуховая шелуха.

Таня выругалась, кулак ее застучал по липкой железной двери, выкрашенной в оранжево-древесный узор. Где-то вдалеке залаял пес. Пожилой доберман, черный, в подпалинах, чахнувший в однушке у Таниных соседей снизу. Его нестерпимый скулеж с давних пор истязал ее по ночам. Она шаркала вниз, стучалась к соседям, ругалась на добермана, собака скулила за дверью, на площадку выползали другие жильцы, создавая своими халатами видимость больницы. Однажды даже вызвали участкового. Тот запротестовал:

У меня, уважаемые, есть дела поважнее. Я не могу заниматься собаками. Осточертело, ектыть, – тогда травите. Что я могу поделать? Дайте ей темного шоколада – сдохнет дня через три.

Но Таня прознала про средство вернее. Закупила в аптеке лекарство для туберкулезников, растерла таблетки в порошок, вмешала противорвотное средство, нашпиговала отравой духмяную краковскую колбасу. Фарш кроваво краснел в надрезах. Пес был обречен. Но выследить добермана так и не вышло. Колбаса протухла и полетела в помойку.

– Слушаю, – проснулся наконец голос диспетчера.

Таня закричала:

Алло! Спасите! Я застряла, вызовите мастера! Адрес…

А мне по хрену! – вдруг оборвала ее диспетчер.

Чё? – осеклась Таня.

Суп харчо! Что вы панику подняли? Наши деды войну пережили, а вы часик в лифте посидеть не можете. У меня еще десять домов застряло.

Таня обомлела, застыла в немом мятеже.

Как вы смеете! – вырвалось из нее наконец.

Смею. Потерпите, не обосретесь. Вас много, я одна…

Таня вскипела злостью:

Вы что мне хамите? Сейчас же пришлите мастера!

До свидания! – оборвала Таню диспетчер и бросила трубку.

Психопатка! – вырвалось у Тани. – Я тебя засужу!

Ей на секунду показалось, что она теряет сознание, замызганные стенки лифта заморщились, заполоскались, металл обрел свойства ткани. И в этом общем качании возникла бесстыдная улыбка Таниного сына. Сын требовал денег. Сын был наркоман.

Сначала из дома пропали отцовские военные ордена, потом коллекция мельхиоровых ложек. Сын был изгнан и попал в руки неприятной женщины с длинным носом. Женщина представлялась певицей. Она пела в кабаре во флигеле УВД, ее концертный номер начинался проходкой в кокошнике и сарафане и заканчивался канканом в одном бюстье. Руки ее были страшно худы, и на ребрах можно было играть молоточками, как на ксилофоне. Она глотала таблетки амфетамина и никогда не хотела спать.

Таня поставила сыну ультиматум: или мать, или наркотики. Сын пропал на год. Знакомые передавали: он нашел работу и даже успешен. Носит тонкие черные галстуки. Работа на износ чередуется тайным похмельем. Но в конце концов удача, видимо, оборвалась. Сын вернулся в раскаянии. Он плакал, обещал исправиться. Сказал, что бросил свою певицу. Покончил с дьявольскими кристаллами и порошками. Руки он прятал под рукавами, не желая показывать синюшные сгибы локтей. Таня уложила его на диван в гостиной – бывшая комната сына уже сдавалась студентке-жилице. Утром, уходя на работу, погладила его по спящей голове. Волосы его поредели, на щеках цвели прыщи. Носогубные складки глубоко окаймляли рот, плечи стали совсем костлявы и выступали шарнирами.

Вернувшись, Таня застала рыдающую жилицу. Сын перерыл все шкафы, пытался вскрыть запертый комод, искал деньги. Комод был перерублен топором. Из гостиной исчезла картина. Это была репродукция «Девочки с персиками». На стене остался лишь бледный прямоугольник обоев.

Как сын превратился в кошмарного незнакомца? Таня старалась не думать. Само существование сына стало язвой, нарывом. Встречая его бывших друзей во дворе, она отводила взгляд, переходила на другую сторону. Сны ее стали коротки и тревожны. Сын взывал к ней из водоворота, а она проплывала мимо на пароходе, сын тонул. Спиралью закручивалась в пучину его рука. Таня просыпалась с виноватым клекотом в горле.

Лет двадцать назад ей снился похожий сон. Бил набат, и полковники в погонах уволакивали сына силком. Сон повторялся. Сына тогда требовал военкомат. Военкомат жаждал новое юное тело, тело в топку войны. При слове «Чечня» у Тани подкашивались ноги. Тогда были собраны все цепочки и серьги, все нажитое за жизнь золото. Она насыпала его в мешочек и понесла военной комиссии. Проглотив подношение, военный Молох ее пощадил. А через полгода нажал сильнее. Молох ревел, требовал жертвоприношения. За сыном велась охота. Его могли схватить на выходе из подъезда и кинуть в кровавую мясорубку. И Таня встала горой. Она не пускала кровинушку даже за хлебом. Думали инсценировать самоубийство, чтобы попасть на учет к психиатру. Но сын боялся промывки кишечника.

Они ж меня прямо дома начнут окучивать, из шланга. При всех, при соседях. Позор на всю жизнь…

Решили огорошить врачей поэзией. Сын заявил на приеме, что сочиняет стихи. Психиатр попросил прочитать кусочек, и сын продекламировал поэму какого-то футуриста. Психиатр был впечатлен. Военный колосс выпустил юношу, и глиняные ноги его потопали к следующей жертве. Таня вспомнила, как повелела сыну лечь подле себя, запустила пятерню в его волосы, тогда еще пышные и густые. И заснула так, вцепившись в отпрыска мертвой хваткой – не то уведут, похитят…

Голову еще кружило. Где-то выше слышались мужские голоса и стук железа об железо.

Помогите! Я застряла! – крикнула домработница Таня, как будто просыпаясь.

Спокойно, без истерики! – проорали ей в ответ.

Близилось избавление. В двери лифта просунулось что-то, похожее на изогнутый кончик лома. Они разомкнулись сначала на сантиметр, а потом целиком, открывая Таниному взгляду заляпанные грязью резиновые сапоги мастера. Рядом топтались ботинки любопытствующего соседа.

Вы как? – посочувствовал тот. – Электричество-то вырубило, вот все лифты и встали.

Аккурат между этажами, – крякнул мастер.

Мужчины подали Тане руки, поднатужились и рывком потянули наверх. Она задыхалась, потирала испачкавшиеся колени:

Черт побери! Я чуть не скапустилась там, слышите? А ваша диспетчер – хамка! Скажите мне немедленно, как ее зовут!

Сосед посмеивался. Мастер обиженно супился:

– Вот так вот. Спасешь человека, а тебя убить готовы. В другой раз вообще не приду.

Он сграбастал свой инструмент и ретировался. Спина его быстро удалялась вниз по лестнице.

– Я все равно узнаю, я жалобу напишу! – проорала Таня вслед.

Ей подумалось вдруг, что наглая диспетчерша откуда-то знала все про нее и про сына. И потому издевалась над ней.

«Надо бы попробовать заговор», – подумала она. Накануне услышала рецепт в поликлинике, разговорилась с тетками в очереди к терапевту. Сначала следует сходить в церковь и купить свечку, а на сдачу взять в магазине хлеба. Хлеб порезать мелко ножичком, приобретенным в девятый день месяца (надо бы дождаться нужного числа и сходить в хозторг). Потом добавить туда порезанную просвиру с Пасхи, размочить все святой водой, добавить семь яиц и четверговой соли. Волшебная соль у Тани уже была, хранилась в полотняной торбе. В чистый четверг перед Пасхой она прогрела до черноты крупную соль на сковородке вместе с ржаной мукой, помешивая деревянной ложкой, приговаривая «Чистый Господний Четверг! От каждого гада и хвори убереги».

И вот, требовалось смешать все эти ингредиенты, испечь оладьи и скормить сыну, а пока он ест, повторять: «Иду я, перекрестясь, просвирой благословясь, четвергом опоясавшись, солью растворясь. Ты бы шел, дурман, растворялся, не возвращался. Аминь, аминь, аминь».

Но медлить было нельзя. Таня и так потеряла много времени. Она спешила по важному делу. Спускаясь, услышала, как сзади клацнула дверь – из соседской квартиры выглянула и сразу же спряталась голова девушки. Это была дочь Николая, недавно погибшего. Таня когда-то ужасно возненавидела и его, и наглую его женушку. Нахальное их благоденствие, самодовольные жестики. Лицо Николая было еще довольно молодо, а тело рыхло, неспортивно. Уши загибались набок, как у хавроньи, кожаная барсетка билась по окорокам, новенький автомобиль беспардонно будил окрестности. А женушка только и норовила показать ненароком, что семья их почище других в подъезде, чванливо кричала мужу вслед, разевая двери квартиры:

Колечка, ты галстук не забыл надеть? Ну, который мы привезли из Италии!

Однажды гордячка спешила куда-то с подругой и, столкнувшись с Таней на лестнице, не поздоровалась. Только щекотнула куньим рукавом, обдала парфюмным душком. Шуба ее, накинутая, как сугроб, отсвечивала серо-бурым. Таня тыкнулась боком в изгвазданные перила. Но наглячки неслись уже дальше, не замечая.

Соседка сверху… – услышала Таня удаляющиеся голоса. – Сын наркоман.

Расслышав кусочки злословия, Таня вся почернела от гнева и пустила наглячке вдогонку ядовитый плевок:

Будь ты проклята!

Плевок полетел куда-то в пролет, пригвождая спесивицу чужой обидой. Пусть фуфыря знает, как зубоскалить про Танино горе! Та ничего не заметила, только зачесалось темечко. А потом погиб на дороге муж. А потом была продана кунья шуба.

Таня стояла на остановке, ожидая маршрутку. Бабы кругом переваливались пингвинихами. Остановка тихо роптала. Пазик никак не шел. Сегодня у Тани намечался короткий рабочий день, и можно было опаздывать, но она спешила. Ей нужно было пошарить под ванной у Лямзиных. Большая чугунная ванна на львиных ножках манила, как колыбелька. В этой ванне любил отмокать покойный Андрей Иванович, хвойная пена подбиралась к самому его пухлому подбородку, торчал лишь мягкий панцирь холеного живота, и вокруг пупка кипели и лопались пенные альвеолы.

Танюша, халат! – командовал он, и она прибегала с вафельным халатом с логотипом какой-то забугорной гостиницы. Халат был утащен из отеля как командировочный трофей.

Накануне Таня уронила в ванной бриллиантовое кольцо. Оно поскакало под чугунные лапки, коротко звякнув углеродными гранями. Кольцо было чужое, хозяйкино. Таня мечтала его похитить.

Я не воровка, – думала она, вглядываясь в цифры на проезжающих рейсовых микроавтобусах. Вот, подкатил наконец драндулет с нужным номером, и пассажиры гуртом затолпились у входа. Таня влезла и плюхнулась на сиденье, разорванное, цветущее желтой набивкой. – Просто мне кольцо нужнее, у меня сын и долги, а Элла Сергевна – змея и жадюга.

Война с Эллой Сергеевной началась незадолго до смерти хозяина. Как-то раз та снаряжалась на прием, куда должна была пожаловать Марина Семенова. Перемерено было с десяток нарядов, ни один не годился.

Неси норковый полушубок! – скомандовала Лямзина. Таня бросилась в гардеробную и вернулась с пушистым облаком на руках; роскошная ноша ластилась к ней котенком.

Назад, бестолочь! – заревела Элла Сергеевна. – Это черный полушубок, а мне нужен белый!

Но вы не сказали… – начала было Таня, но хозяйка пульнула в нее новенькой туфлей на неустойчивом каблуке. Элла Сергеевна на этих туфлях всегда покачивалась, как гигантский стебель, растущий на дне океана. Снаряд долетел и жахнул Таню по лопатке. Было не больно, но щупальца унижения зацепились, пустили в душу грязные корни.

Нет уж, Таня не такова, чтобы темная Элла Сергеевна, мнимый педагог, задавала ей тумаки. И пускай она задабривает Таню гостинцами, пускай привозит ей после поездок к сыну обольстительные подачки из дьюти-фри – шелковый шейный платок, первосортную туалетную воду. Пускай срывается, а потом отходит, добреет и подзывает Таню сердечно и ласково, как ни в чем не бывало. Как будто бы не было криков и оскорблений.

У Тани день ото дня копилась злоба. После новых ругательств («дебилка», «дармоедка») Таня заложила за висевшую в гостиной картину заговоренное домино. И портрет, с которого августейше щурился Андрей Иванович Лямзин, забеременел тайной.

После смерти его Элла Сергеевна и вовсе осатанела. В Танин выходной ко вдове приходили с обыском, в чем-то подозревали. Теперь все ей было не так, все ей портило кровь, все бесило. На дряблой шее галопом, панически забилась синяя венка.

Повод для скандала открывался на каждом шагу. В спальне лежало покрывало из альпаки, длинно и вразнобой ерошился на покрывале ворс. Тане велено было причесать его волосок к волоску, но шерсть все равно торчала клоками. И с трудом верилось, что когда-то эта мягкая шерсть росла на живом животном, и бродило оно по Андам, щипало горную травку, чмокало раздвоенной губой, играло ушками. Животное погибло, чтобы белая шерсть его легла на ложе Эллы Сергеевны. И вот, шерсть альпаки была расчесана, но Лямзина кисло глянула на кровать и рявкнула, что за чудовищную халтуру оставит Таню без половины зарплаты. Вдобавок припомнила разбитую на поминках Андрея Ивановича старую чашку:

Ты ее кокнула! Память о матери! Вдребезги!

Таня тогда вернулась домой с тянущим спудом в груди. Бешенство ее клокотало. Лифт не работал, ступеньки в подъезде аммиачно разили мочой. На третьем пролете Таню схватили чьи-то свинцовые, семижильные руки, нажали на горло, вдавили Таню в замусленную стенку. Это были люди, которым задолжал ее сын. Бульдожьи их физиономии скрывал сумрак. Их было двое, кажется, но говорил только первый – уходя, посулил, что придут еще. Танина шея ныла, веко скрючило тиком. Тогда-то и решилась она на свое преступление.

Элла Сергеевна держала драгоценности взаперти, в сейфе, но несколько колечек обыкновенно бросались на прикроватный столик. К вечеру у хозяйки затекали и толстели пальцы и на месте снятых колец жарко краснели опоясывающие следы. Одно кольцо было забыто на тумбочке. Оно переливалось светом, белые камушки пританцовывали в крошечных платинных ямках, и легко помещалось в кармане рабочей робы. Не в пример громоздким ружьям Андрея Ивановича, его было несложно украсть. Украсть и сбыть подороже. Танина голова кружилась при мысли о пятизначных цифрах.

Накануне удалось улучить минутку. В кои-то веки Элла Сергеевна не вопила и не терзала Таню придирками. Она лежала на диване в гостиной и молча глядела в окно, за которым падал ошметками мокрый снег. Надвигалась зима, и на сердце у смолкшей вдовы сидела и квакала жуткая жаба. Эта жаба звалась смятением и испугом. Эллу Сергеевну прогнали с поста директора школы. Ошеломленная, она размякла, осоловела. Молчок, губы на крючок.

Таня меж тем проникла в спальню, хапнула с тумбочки хозяйкину драгоценность, прокралась в ванну, поднесла добычу к светодиодной лампочке, чтобы ясней разглядеть алмазные грани. И уже собралась засунуть кольцо в бюстгальтер, в потную складку растянутой блином груди, как рядом запхекал кашель Эллы Сергеевны. Таня дернулась, внутри у нее екнуло, дрогнуло, а кольцо сигануло под ванну. Вошла хозяйка. Хозяйка мечтала залезть под холодный душ. Таня была отправлена восвояси…

Замаячила нужная остановка. Таня выкарабкалась из маршрутки и твердо устремилась в тихий проулок к дому Андрея Ивановича, не видимому за высоченным забором. Проулок щурился глазками веб-камер. У ворот она позвонила. В лицо ей летели жгучие, тающие на ходу снежинки, и она поглубже надвинула на нос полиэстровый капюшон. За Таней наблюдали. Из уютной, прогретой машины в триста лошадиных сил на Таню смотрела Марина Семенова. В динамиках еле слышно журчало радио, и Семенова чего-то ждала. Она видела, как Таня устала звонить и загремела собственными ключами. Калитка, ойкнув, поддалась, Танина полиэстровая спина исчезла в зазоре.

Семенова достала пудреницу и критически оглядела свой носик, спонжик занесся над переносицей, готовясь пройтись по кисейному личику. Но вдруг в окно постучали. Это был младший следователь, она сразу его узнала. Стекло опустилось гневно:

Что вам нужно? Зачем вы за мной следите?

Это вы мне ответьте, зачем вы следите за домом Лямзиных, – улыбнулся следователь.

Вы кто? – зачем-то спросила Семенова, растерявшись.

Я Виктор, Марина Анатольевна. Мы с вами знакомы.

Уходите, оставьте меня!

Элла Лямзина напала на вас в театре. Теперь вы сидите в засаде напротив ее дома. Зачем?

Не смейте! – взорвалась Семенова. – Вы знаете, на кого лезете? Я нажалуюсь вашему шефу, Капустину!

Стекло было яростно поднято, зарыкал мотор. Виктор что-то еще говорил, размахивал руками. С красивого его лица еще не стерлась улыбка. Непокрытая голова зябла под остервенелыми каплями снега. Семенова разворачивала машину.

Таня меж тем подбиралась к ванной. Хозяйка, судя по всему, уехала в загородный дом, о чем обмолвилась накануне. Старый охранник куда-то сгинул, новый еще не был подобран. Дом пустовал. Элла Сергеевна совсем потеряла хватку, ослабила поводья. Желчи в ней прибавилось, а рассудок ослаб, хозяйство запустилось. «А к мелочам придирается. Шерстинки на покрывале считает», – бурчала Таня.

Она открыла дверь ванной и замерла. Ванна была до краев заполнена совершенно бурой водой. На керамической плитке кругом густели кровавые брызги. А из воды торчала и глядела на Таню мертвая голова Эллы Сергеевны.

10

В гостиной Марины Семеновой бурлило веселье. Справлялся ее первый день рождения без Андрея Ивановича. Сновали приглашенные официанты в кипенно-белых рубашках и бабочках, напоминая жестами дирижеров. С огромных блюд взмахом снимались крышки, обнажая бока целиковых судаков на луковых подушках, с колесиками лимонов по краям, говяжьи языки под ореховым соусом в оперенье из кинзы и петрушки, свинину, запеченную с румяным картофелем. Блюда дышали паром, словно драконы.

В позолоченных лодочках и пиалах подавались расстегаи с сельдью и красной икрой, роллы из блинчиков, головки маринованного чеснока, соленые огурцы, нарезанная звездочками морковь, фаршированные помидоры, баклажанные рулетики, салаты с фасолью, салаты с кедровым орехом и жареной грушей, салаты с импортным пармезаном.

Гости выбирали закуску, вращая фарфоровые менажницы, в продолговатых бокалах кипело вызревшее вино. Разговоры рождались и умирали, но громче всех слышны были голоса Ильюшенко и человечка, всегда ошивавшегося на подобных собраниях. Он был советником прежнего губернатора, а теперь возглавлял никому не ведомую общественную организацию. Волосы его росли вверх седеющим ежиком, а на лацкане пиджака поблескивал значок ГТО. Спорили, как всегда, о России.

Петр, Петр, давно ли ты стал революционером? Тут ведь как получается, жил себе поживал, был всем доволен, проповедовал свой экуменизм, а как прижали немножечко, сразу на броневик! Ну ты же смешные вещи говоришь – автократия… Какая же у нас автократия?

А чего они ко мне приходили? – нахмурился Ильюшенко.

Он все никак не мог охолонуться после недавнего визита молодчиков из центра «Э». Те нагрянули к нему выспрашивать про ильюшенковские интернет-призывы ко всехристианскому единству.

Это вы что хотите сказать, что мы должны пойти на поклон к Западной Церкви? – напирали молодчики.

Да п-почему же на п-поклон? – заикался от волнения Ильюшенко. – Речь о богозаповеданном равноправном воссоединении.

Но вы понимаете, что они наши враги? – не сдавались молодчики. – Вы призываете к сговору с врагами.

Под конец разговора они прогулялись по его квартире, по-ухарски широко расставляя локти, похвалили висевшие над дверью серебряные часы (подарок Марины Семеновой) и удалились, оставив Ильюшенко в кромешном испуге.

Приходили, чтобы разобраться. А вдруг ты ересь городишь. Вдруг ты бередишь массы. Они же контролируют безопасность. А у нас спортивный праздник на носу.

Что ж теперь, сидеть, дрожать и всю ночь напролет ждать гостей дорогих, шевеля кандалами цепочек дверных?

Человечек, заслышав знакомые строчки, весь передернулся усмешкой, забарабанил лаковыми туфлями по паркету:

Ой, ой, не могу! Вот только не надо, пожалуйста! Не надо этих спекуляций! Кандалами цепочек… Вот взяли же моду стращать народ. Угомонитесь уже с пугалками этими. Сталин, тридцать седьмой… Ну это смешно, смешно!

А мне вот было не смешно, – обиженно задергал носом Ильюшенко, – мне было не до смеха.

Ну что они вам, язык, что ли, вырвали? По этапу погнали? Вот же, вы сидите в прекрасной компании, пьете французские вина, едите рябчиков, а туда же, паникерствовать. Я, Петр, полагал, что вы умнее.

К человечку, на локоток громадного кресла подсела Марина Семенова. Она была разгорячена, одета в мерцающее черное платье, в глубоком декольте ее посверкивало изумительное колье.

Ну что вы, мальчики, опять о политике? – с укором спросила она.

Мы о вас, о вас, Марина Анатольевна! – воспрял человечек, с видимым наслаждением обвивая ей талию жадной рукой.

Мы о моей ситуевине, – буркнул Ильюшенко.

Ах, об этом… – тотчас поскучнела Семенова, но тут же заполыхала улыбкой: ее окликнули, прибыл новый подарок. Она спорхнула с кресла и побежала встречать.

Человечек какое-то время завороженно глядел вслед Семеновой, но потом очнулся и продолжал как ни в чем не бывало:

Ну сами посудите, кадровые перестановки Сталина. Что там было? Кровища! Одному секир-башка, второму, третьему, всю родню на расстрел. А у нас что? Проворуется министр, там, или губернатор, ну и все под сурдинку, тихомолком. Не трогают. Ну, может быть, кого-то вдруг снимут с работы, и такое бывает. Кого-то, может быть, даже начнут судить. Ну а потом пшик, ничего. Могут даже этого сукина сына переназначить на другую должность, не хуже. Лафа, понимаешь! Жить стало лучше, жить стало веселей!

Ну а если речь о простом, обыкновенном гражданине… – начал было Ильюшенко, но человечек не слушал:

Люди вообще становятся добрее. В целом, на Земле. Никто никому не выпускает кишки, ни казней, ни виселиц. Ну разве что на Ближнем Востоке. Да и то не сравнить. Почитайте «Тысячу и одну ночь»…

Что ж вы мне про сказки толкуете! – плаксиво заныл Ильюшенко. – Виселиц, положим, нет, но страх-то есть. Вот чего ко мне приходили? Да, я труслив, я зациклен на себе, не надо так иронично помаргивать. Лучше скажите, отчего у нас снова такая оглядка на безопасность от невидимых недругов? Боятся привидений, а пугают реальных граждан. Меня пугают, меня!

Жалобы Ильюшенко утонули в общем ликовании. В гостиную вносили умопомрачительную корзину красных роз. Следом, похлопывая в ладоши, как девочка, бежала вприскочку виновница торжества.

Это цветы от нашего мэра! – провозгласила она.

Корзину сразу же обступили фотографировать, заклацали камеры айфонов. Семенова смеялась, позировала, искрилось в ложбинке грудей золотое колье. Прибывшая корзина разом привлекла всеобщее внимание. Художник Эрнест Погодин отставил рюмку с ликером и любовался нюхавшей розы красавицей, как картиной, по-птичьи уронив голову набок; набалдашник трости белел между его колен. Театральный худрук Чащин восторженно повторял:

Да тут их полтысячи, не меньше. У меня глаз наметанный. Актерам такие не приносят, поверьте.

Управляющий из строительной фирмы радостно щерил керамические зубы, администратор эстетической клиники «Василиск», женщина неопределенного возраста, с губами, превращенными в гладкие валики, хрипло возглашала, ловя корзину экраном мобильника:

Ешкина мать, ну розы так розы!

Когда возбуждение улеглось, человечек громко воскликнул:

Видите, Петр! Все счастливы! Никто не боится!

О чем это вы? – проявил интерес Погодин.

Да вот, – так же торжественно ответил человечек, указывая на Ильюшенко, – наш Петр боится доносов!

Объявление было встречено хохотом. Администратор «Василиска» приоткрыла губы-бобины, плечи ее заколыхались потехой. Марина Семенова подошла к Петру и шутливо чмокнула в лоб:

Не бойся, Петя, чего это ты взбутетенился. Ничего с тобой не случится.

Не случится? – подскочил Ильюшенко. – Как же не случится? С Лямзиным ведь случилось. И с заместительницей его случилось. И с женой.

Тсс… Тсс… – зашипели на него со всех сторон. – Праздник испортишь…

Ильюшенко сам заробел, что ляпнул лишнее, и застыл на месте, виновато поглаживая себя по свисавшему до живота увесистому кресту.

Спокойно, не переживайте! – утешила гостей хозяйка. – Я знаю, все только о ней и говорят, о бедной Элле Сергеевне. А я зла на нее не держу. Я даже хотела с ней помириться. Но не успела.

А кто на нее доносил? – осведомился Чащин, позволяя официанту освежить бокал.

Все заговорили разом.

Школа… – послышалось с разных сторон. – Учитель… Уволили… Муж… Перерезала вены… Нашла домработница…

А на меня тоже доносы кропают. А мне хоть бы хны! – заявил Эрнест Погодин, отвлекаясь от вареной рульки.

И на вас? Что же о вас плохого можно сказать? – кокетливо удивилась Марина Семенова.

А что я мальчиков развращаю, натурщиков.

Поважневшие было гости вновь развеселились:

Ха-ха-ха!

Мальчиков!

Прямо у мольберта!

Художник-растлитель!

Да-да, – кивал Погодин, довольный вызванным вниманием. – Недавно писал жену губернатора. И во время сеанса она мне заявляет… Вы, говорит, Эрнест, если верить кляузам, настоящий маньяк, я вам своего сына писать не доверю. Так и сказала.

Она что, поверила клевете? – спросил его вполголоса Чащин.

Поверила или не поверила, – хмыкнул Погодин, – а портрет мальчишки мне уже заказали. В форме кадета.

Они сидели рядом у стола и с упоением угощались. Коренные зубы перемалывали и растирали, клыки впивались, резцы резали.

Страшная, конечно, история с Эллой Сергеевной, – поделился Чащин, жуя, – не ожидал такого, честно. Такая непробиваемая была женщина. Как бульдозер. Видимо, психическое потрясение. Ты же видел, на ютьюбе несколько видеороликов, люди в театре снимали. С дракой. Десять тысяч просмотров! А грязи сколько, а обзывательств. Мы, люди творческие, публичные, к такому привычны, а каково было ей, тихой бюджетнице?

Я интересовался этой темой, вскрытием вен, – сообщил ему Погодин, делая шумный глоток из бокала. – Ты вот, к примеру, знал, что скорость движения крови по сосудам – сорок километров в час? Бешеная ведь скорость.

И что?

Представь, как у нее там все хлестало. Пять литров вытекло в ванну. Человек сам себя опорожнил.

Да… Сына их жалко, – вздохнул Чащин, – круглый сирота.

Зато упакованный, – подмигнул ему Погодин.

Гостиная вновь взволновалась. Пришли новые гости. Прокурор Капустин с букетом и с загадочной голубой коробочкой, перевязанной лентой. С ним явились два следователя. Один – тот самый, усатый, что допрашивал вдову Лямзина по поводу учителя истории Сопахина. Другой – Виктор.

А я со свитой, – заявил Капустин и, расцеловывая именинницу, заметил ей на ухо: – Сумму и документы я получил.

Семенова удовлетворенно кивнула. Официанты засуетились, играя бокалами, провожая гостей к закускам.

Вы простите, что мы опоздали, – басил Капустин. – Были в кино. Всей, так сказать, нашей конторой.

Как это в кино? – прыснула Марина Семенова.

Нас специальным указом, – пояснил усатый, – обязали сходить на один отечественный фильмец. Очень духоподъемный, между прочим.

В преддверии спортивного праздника, – вставил Виктор.

И вправду, город уже пестрел флажками. Затевался фестиваль исконно народных игр. Вот-вот на главной площади, а потом и на всех спортивных площадках области ожидался старт соревнований. Были приглашены спортсмены из Китая, Зимбабве, Туркмении, Венесуэлы. Губернатор от волнения уже добавлял в вечерний ромашковый чай по несколько капель настойки боярышника. Мэр города страдал от бессонницы. Министр туризма и спорта от волнения потерял два килограмма веса.

– Давайте, – внезапно предложил человечек, споривший до этого с Ильюшенко, – давайте все-таки выпьем за Марину Анатольевну! За настоящее наше сокровище. Вот здесь присутствует ее управляющий из строительной фирмы. Эти люди, господа, приложили немало сил, чтобы наш город помолодел и начал модернизироваться. Они построили ледовую арену, транспортный мост… И все это – напор, стойкость, ум и, конечно же, красота нашей Марины Семеновой. Ну, как Гораций сказал, жизнь ничего не дает без труда. Вот и она – труженица. Желаю тебе, дорогая, здоровья, любви и чтобы, – ну вы знаете, о чем я, – чтобы больше никаких трагедий!

Бокалы сдвинулись с дребезгом, купидоны на потолке гостиной замлели голенько, и сладко пьянели гости. Марина Семенова постучала рукояткой ножа о ножку бокала, пока не уладилась тишина.

– У меня предложение. Раз мы все в сборе, то предлагаю поиграть в игру!

Баловница какая! Чур только без меня! – сразу же открестился Эрнест Погодин.

Что это ты затеяла? – оживился Ильюшенко.

Только в игры меня не вовлекайте, – заметил Капустин с набитым ртом.

А вам, как главному прокурору, будет как раз любопытно, – возразила Марина Семенова. – Игра называется «Оживи сфинкса». Смотрите, я беру спичку и кладу эту спичку на веко Пете. Вот смотрите, прямо на ресницу. Ты только, Петя, не моргай.

Как же мне не моргать? – под общий смех заметил Ильюшенко.

Петя будет сфинксом, – объяснила Семенова. – Моя задача – его смутить своими речами, тогда он уронит спичку, понятно?

Так вы можете, – протянул Чащин, – просто ойкнуть во весь дух, он и смутится.

В том-то и дело, что не могу! Горланить нельзя, руками размахивать тоже. Руки должны лежать на коленях.

И Марина Семенова села напротив Ильюшенко на элегантную табуретку – именно так, как описывала. Гости подобрались поближе, чтобы не пропустить, как сфинкс окажется в дураках.

Ну что, Петя, – начала Семенова, – спасибо, что пришел ко мне на день рождения. А то я думала, ты с этими своими страхами по поводу центра «Э» дойдешь до ручки. Да, конечно, злопыхатели у тебя есть, не спорю, но гробить тебя никто не собирается. Хотя повод нашелся бы.

Ильюшенко не шевелился.

Знаешь, что говорят? – почти прошептала его визави. – Что якобы ты не по бабам, Петя. Понимаешь?

Кругом зафыркали. Ильюшенко лишь трепыхнул коленом, но остался бесстрастен. Спичка колебалась в его ресницах, как огонек свечи.

Правы они, как ты думаешь? Все кони как кони, а ты иноходец? – изгалялась Семенова ласково. – Видишь симпатичного юношу и думаешь: ах, вот бы этого зайку оприходовать в заднюю дверь!

Гости уже не сдерживались и гиганили напропалую. Эрнест Погодин потрясывал бакенбардами и шутовски восклицал:

– Туз! Попка! Люська! Перечник! Глиномес! Гей-хлопец! Голубчик! Кочет!

Спичка закачалась и упала Ильюшенко в складки рясы.

Ну так нечестно! – зарумянился он, протестуя. – Во-первых, все на одного. Во-вторых, я сижу, как дурак, не могу ответить. Что это за игра такая – слушай и терпи, пока тебя анафематствуют.

Сфинкс ожил, сфинкс ожил! – мурлыкала именинница, пропуская ламентации друга мимо ушей.

Теперь ваша очередь, Марина Анатольевна, – заметил Капустин, увлеченно смакующий сухое красное.

И пожалуйста! – согласилась Семенова и, согнав Ильюшенко, уселась в кресло. – Дайте спичку! Кто готов меня разбудить?

О… – пробормотал Чащин. – Я бы много отдал за такое. – И вонзился вилкой в холодец, приправленный тертым хреном.

Неожиданно поднялся следователь-усач:

А давайте я попробую.

К усам его прилип кусочек укропа, отчего они обрели вид зимней изгороди с единственным проклюнувшимся зеленым листочком. Семенова вмиг посерьезнела.

У вас фора, вам нельзя! – развязно пискнула губастая. Но хозяйка вечера все же решилась:

Ну и пусть. Кладу спичку.

Ресницы хозяйки, нарощенные, завитые, подкрашенные тушью, превратились в пьедестал. Следователь сел напротив.

Позвольте, Марина Анатольевна, выразить восхищение вами, – как-то очень впроброс и невнятно заговорил он. – Вы – необыкновенная, правда. Все мы знаем, как вас любил покойный министр. И если тот свет существует, – усач кивнул наверх, и гости задрали головы к расписанному ангелочками потолку, – он, наверное, жалеет, что не может поздравить вас так, как обычно.

Виктор, слушавший коллегу у раскрытой крышки рояля, случайно уперся кулаком в клавиши. Зазвучали, неровно смешавшись, «до» и «ре» контроктавы. Спичка на ресницах Марины Семеновой сильно дернулась, покосилась, но удержалась на месте.

Знаем, вам непросто пришлось, – возвысил голос усач. – Возлюбленный был рядом, а в то же время не с вами… Скажите, это вы отправляли ему анонимные письма?

Гости зароптали, ресницы сфинкса упали, взмахнулись, и в туче всеобщего аханья спичка свалилась на пол.

Шутник! Шутник! – пальцем грозил усачу Капустин. Семенова нервно хихикала, тело ее сгибалось в три погибели, ладони прижались к губам, отчего на подушечках пальцев появились следы помады. Виктор чему-то аплодировал.

Но тут погас свет, и возникший у рояля Эрнест Погодин запиликал знакомую всем мелодию. Гости запели хором:

С днем рожденья тебя! С днем рожденья тебя!

С днем рождения, Маринатольнна, с днем рожденья тебя!

Медленно, осторожно, как невеста, в гостиную въезжал на тележке праздничный торт. На пяти его пышных ярусах росло чарующее густолесье кондитерских свечек. Огоньки подрагивали, по воздушным бежево-голубым бокам торта шныряли волшебные тени. Бока нежнели кремовыми лепестками, а сверху, выведенная шоколадной глазурью, кофейно отливала надпись «С днем рождения, милая Марина!».

Торт подъехал к растроганной имениннице и встал. Будто танцовщица в балетной пачке присела в глубоком поклоне перед сказочной королевой. Семенова наклонилась загадать желание, и в отсверке свеч были видны лишь мерцание платья, кусочек подбородка и шеи, манящий треугольник выреза на полной груди. Свечи разом задуло ее дыханием, только одна не сразу сдалась, и секунду еще огонек ее извивался в предсмертной агонии.

Наступила полная темнота, но тотчас зажегся верхний свет, все разом завизжали, обступая потухший торт, как пойманное в капкан экзотическое животное. В руках официанта взблеснул огромный зеркальный нож, в лезвии которого дергались лица гостей, карнизы и херувимы. Нож нырнул в мякоть торта, как пловец в бассейн, он любовно вгрызался в бисквит, пачкался в креме, подзывал сладкоежек.

Вокруг нарисовалась очередь из гостей с десертными тарелками. Получив кусочек торта, они отходили в сторону оторопело, как слепые, глаза их горели предвкушением. Виктор лакомился с аппетитом, никого не стесняясь, ржаная челка его так и норовила залезть в ложку. Чащин, напротив, уединился и, низко склонившись к тарелке, целовал торт, как женщину. Ильюшенко, путаясь в рясе, шел за добавкой.

Вам чай или кофе? – долдонили официанты.

Марина Семенова, окруженная гостьями, листала на своем телефоне сделанные только что фотографии. Она уже захмелела, и в движениях ее появилась ватная томность.

Музыку! Музыку! – потребовала она.

Врубили что-то модное, танцевальное. Виновница праздника вышла на середину гостиной, платье ее замерцало змейкой, тело пошло зигзагами. Тут же образовалось кольцо из тел. Ритм задавал их движения, подначивал, ускорял, диктовал. Виктор залихватски прищелкивал пальцами, человечек с ежиком на голове отчебучивал твист, администраторша «Василиска» дрыгала своей осязательной попой.

Ну ты как, детка? – спросила она у Марины Семеновой, беря ее за руки в танце. – Думаешь о своем Андрее?

Ты знаешь, – смеючись ответила Марина, – уже нет. Я влюбилась в другого.

О-о-о! Сейчас же расскажи мне, кто он? Он здесь? Здесь?

Губастая забулькала любопытством, лапы ее умоляюще обвили Семенову.

Не скажу, не скажу… – заупрямилась Семенова, подхватила подол и закружилась. Музыка сменилась, стала романтической. Музыка располагала к парным танцам.

Белый медляк! – объявил Ильюшенко, доедавший третий кусок торта.

Марина Семенова приблизилась к прокурору Капустину и подала ему руку. Тот ответил польщенной сальной улыбкой. Они вышли на середину. Они начали танец. Остальные смотрели на них околдованно.

11

Журналист Катушкин и учитель Сопахин встретились в столовой. Хлопали изрезанные ножичком пластмассовые подносы.

Шевелимся! – зычно командовала баба на раздаче, канатоходцем над пропастью качалась тулья поварского ее колпака.

Столующиеся послушно шевелились, принимая тарелки с куриной лапшой, борщом, котлетами с горкой картофельного пюре, майонезным салатом «Мимоза» с горбушей, стаканы с густым тепловатым киселем. Руки кассирши споро бросали тарелки на весы, гремели денежным ящичком.

Следующий! Не спите! – орали кассиршины губы.

Расплатившись, народ хватал салфетки и шел к подставке с приборами. На свет являлись погнутые алюминиевые ножки и вилки. Балансируя подносами, осторожно перешагивали люди через юркую тряпку уборщицы. Уборщица шуровала шваброй. Люди садились обедать.

Нет-нет, – говорил Сопахин, сутулясь над порожней миской, в которой мок кусочек черного хлеба, – я не буду говорить ничего плохого про Эллу Лямзину.

Понимаю, – кивал Катушкин, – де мортуис аут бене, аут нихил.

Катушкин был полнеющим мужчиной в старом пиджачке, носимом и зимой, и летом. На носу его слабо держались маленькие круглые очочки.

Да дело даже не в этом, не в моральном аспекте, – скривился Сопахин, и свитер его, с застиранными ромбиками и квадратами, тоже вдруг сморщился в рукавах, как будто передразнивая хозяина. – Я ведь и так под подпиской о невыезде. Плюс штраф грозит, сами знаете.

Ну так надо протестовать! Директор школы, значит, сутяжничала, присваивала бюджетные деньги, а судят вас. Под надуманным предлогом.

Нет-нет-нет… – пробормотал Сопахин. – Я в это не ввязываюсь. И потом, Элла Сергеевна тоже пострадала. Я вот жив хотя бы, а она… Меня сейчас многие дергают. Мэр собирается парк вырубать, который в девятнадцатом веке закладывали. Единственный в городе. Будут там строить бизнес-комплексы. Народ галдит, подбивает меня бороться, а я что? Я под следствием!

По-хорошему, – прервал его Катушкин, – Лямзина должна была выплатить штраф за вас. Полмиллиона деревянных! Сумма-то пустяковая для таких толстосумов.

Ну чего уж теперь, – отмахнулся Сопахин. – Мне главное, чтобы с работой утряслось. А то жена грозится уйти и дочку забрать.

После обыска, что ли?

Ну да. Они же ночью ворвались, дверь сломали. Дочка засыпать нормально перестала с тех пор. Ну, в общем, жена у мамы теперь живет. А я вот уголовник. И безработный. И должник к тому же.

Сопахин скрипуче хмыкнул. Грудь его осела, ромбики на ней выгнулись и сложились вдвое, превратившись в равнобедренные треугольники.

Катушкин оглянулся на чавкающий и хлюпающий по сторонам народ, на ребенка, закатившего истерику и червяком ворочавшегося на холодной, только что промытой плитке пола. На симпатичную молодуху-азиатку в шифоновом переднике, собиравшую со столов забытые подносы. В уголке его рта трепыхалась улыбка. Он был энергичный человек, Катушкин. Давным-давно в нем поселился жужжащий, деятельный перпетуум мобиле, зажигалка, моторчик, нанодвигатель. «Шебутной, – язвили о нем, – шило в заднице».

А все же – снова пошел он в атаку, – что конкретно так оскорбило следствие?

Я… – запнулся Сопахин, – я не склонен винить детей. Они меня поддержали. Вот, я уволен теперь, а ученики ко мне ходят, и в СИЗО ходили. Просят к ЕГЭ подготовить, за плату. Репетиторство мне подкидывают…

А претензии к вам какие все-таки?

Одна ученица, десятиклассница, записала кусочек урока, как раз по Великой Отечественной. И там я вроде как надругался над нашей историей. Но самое главное – это декада. Декада – это уже публичное искажение прошлого, и наказание там похлеще.

Как это исказил? – упорствовал Катушкин.

Ну как-как… – прогундосил Сопахин, сморкаясь в шероховатую бумажную салфетку. – Я рассказывал о пакте Молотова – Риббентропа. О совместной оккупации Польши советскими и гитлеровскими войсками. Ну и как мы присоединяли прибалтийские республики. Если коротко, аннексировали. Сначала Эстонию, Литву и Латвию, потом Финляндию… Ну, это тоже подшили в дело.

Сочли фальсификацией?

Ну да. Там следователь такой, усатый. Он мягко говорил, по-доброму. А двое других – те настоящие бычища, пару раз мне даже зафитилили. Когда я спорил.

Сопахин потянулся к стакану с киселем. В киселе тонула муха. Он принялся доставать ее черенком суповой ложки. Кисель задрожал, как живой, не отпуская жертву, цепляясь за черенок. Муха была выкинута в угол стола. Лениво прядало ее крыло.

Ну а как они возражали? Что можно возразить на факты? – не унимался Катушкин.

Возражали? Обыкновенно. Что я клевещу на советское государство. Что пакт о ненападении был победой нашей дипломатии, что это хоть на время отсрочило войну. Что Польшу и остальных мы, наоборот, спасали. Армия-освободитель. Что Сталин, при всех издержках в виде репрессий, был эффективный менеджер.

Они что, поклонники генералиссимуса? – встрепенулся Катушкин.

Да нет… – кисло ответил Сопахин. – Просто, говорят, нельзя ни в коем случае уравнивать Сталина с Гитлером. Иначе получается реабилитация нацизма. Это преступление. А я выходит что уравнял.

Сопахин поднес стакан с киселем к тонким губам и принялся осторожно заглатывать его желейную густоту. Обнажилось рифленое донышко.

И что теперь делать будете? – спросил Катушкин.

Да ничего. Деньги искать. Мне тут к тому же дверь испоганили. Написали краской «фашист». Видно, соседи.

Почему же фашист?

Ну как почему? По статье моей так и выходит.

Сопахин устал отвечать. Он беспокойно рвал катышки с рукава свитера, взор его бегал по сторонам. Он смотрел на старуху, которая жевала деснами сдобную булочку. Под седым волосьем ее просвечивал череп, на лбу и висках коричневели заплаты пигмента. Старуха только что купила себе эту булочку на собранные в кулек монеты и попросила у поварих стакан кипятка. В кипятке распускался ржавчиной взятый с чужого подноса спитой чайный пакетик. Старуха была попрошайка, ей не хватало пенсии. Во взгляде ее читались отрешенность, голод, раздражение, умиление, восторг, обида, униженность, бранчливость, смирение. Половина булки будет съедена, другая достанется голубям. Голубь – святой дух, божья птица.

Вы меня поймите, – попросил Катушкин, нагибаясь к Сопахину, – я ж разобраться хочу. Вот умирает министр Лямзин. От страха перед анонимным доносчиком, так?

Допустим, – неуверенно отозвался Сопахин. Он нащупал пальцем правой ноги, как прохудился его ботинок. Между подноском и подошвой проклевывалась маленькая дырка. Ботинок просил каши.

Так вот, – крякнул Катушкин, – министра шантажировали. Но чем? Связью с профурсеткой Мариной Семеновой? Но об этом знали и так, закрывали глаза. А может, аноним грозился поведать, как Лямзин с помощью любовницы выкачивал из народных средств кое-какие капиталы?

Дарил ей тендеры, подряды? Да, что-то слышал. У вас же и читал, в «Сирене», – согласился Сопахин.

Значит, министра хватил кондратий, и следствие наверняка прошерстило все его данные и тайнички. Вызнали и про Семенову, так?

Наверное, так.

Но Семенова как была королевишной, так и осталась. Стройфирма при ней. Счета и недвижимость тоже. Зато всплывает компромат на лямзинскую заместительшу. Набожная женщина, дружит с монастырями – и вдруг…

Бэдээсэм, – коротко вставил Сопахин.

Именно, фото с кнутом. Заместительша, которой светило место почившего начальника, в результате сгорает от стыда и рвет когти. Растворяется в воздухе.

Лечит нервы, – заметил Сопахин.

Идем дальше. Следом камень падает в ваш огород. А именно в Эллу Сергеевну. Сажать ее было за что, одних только фокусов и афер на посту директора школы набралось бы на отсидку. К тому же заграничная недвижимость мужа под именем липовых юридических лиц. Но об этом никто даже не заикался. Допросили по 354-й. Заодно в переплет попадаете вы.

Вы думаете, это связано? – с сомнением протянул Сопахин.

Ну а как еще? Так вот. Лямзину увольняют. Она еще вдобавок нападает на содержанку мужа, Марину Семенову. И обвиняет ее в доносах. На видео с дракой это слышно.

Да, – кивнул Сопахин. – Кто-то накатал на нее, что она якобы грозилась убить эту любовницу.

Кто-то накатал… Кто-то, выходит, то и дело катает, улавливаете?

Сопахин посмотрел на Катушкина. Тот был потен и оживотворен. Очки его катились по хребту взмокшего носа, как дети с горы на санках. В подмышках пиджака темнели пятна. Плечи нетерпеливо ерзали.

И кто же этот неведомый заговорщик?

Услышав эти слова, Катушкин даже подпрыгнул на месте и затарабанил кулачками по столу.

Вот! Вот! Правильный вопрос – кто? А может, их несколько? Доносы сейчас по всему городу, прямо лихорадка! Водоворот! За последний месяц в министерство юстиции поступило пятнадцать кляуз на иностранных агентов. Пятнадцать!

На конторы?

Да, ассоциация экологов – раз, центр трудовой солидарности – два, музей каторги – три, независимое общество правовой помощи – четыре, ну и так дальше, все я не упомню. Они, дескать, не отчитались в минюст, что получают деньги из заграницы. Ну, кто-то не отчитался, кто-то забыл поставить себе клеймо на сайте.

Нарушили закон, – уныло констатировал Сопахин.

Это-то да, логику я понимаю. Пускай народ знает, что эти шарашки не о добром и вечном заботятся, а просто отрабатывают свои евродоллары! – зашелся мелким смешком Катушкин. – Но ведь мало того, они ж и на меня собак спустили.

А на вас за что? Вы тоже иноагент? – хмуро спросил Сопахин.

Вот да, пытаются мне впендюрить, что я СМИ-иноагент. На спортивный праздник в аккредитации отказали… Но это же, это же…

Катушкин вдруг зашелся припадочным смехом, искривился спущенным резиновым мячиком, закудахтал, задергал коленями, привлекая внимание едоков. Многие отвлеклись от своих тарелок и стали с опаской оглядываться на подозрительно веселого посетителя. Проплывавшая мимо бородавчатая женщина, неохватная, как водонапорная башня, бухнула в него замечанием:

Мужчина, ведите себя прилично!

Катушкин тут же приложил палец к губам, как бы показывая, что согласен и готов немедленно заткнуться. Трясучка его наконец унялась, только из левого глаза, из-под стеклянной линзы очков, бежала выдавленная смехом слезинка. Тогда Катушкин достал из кармана невероятных размеров не очень свежий клетчатый носовой платок и, смахнув очки, промокнул им свое лицо. Оно все еще пылало, как после солнечного ожога. Сопахин спросил:

Так разве вы получаете деньги из-за бугра?

В том-то и дело, – ответил Катушкин голосом, все еще искаженным после пережитого смеха, – я работаю один, помогает еще пара ребят, маленький независимый сайтик. Собираем деньги краудфандингом, в открытый кошелек.

И что же?

Ну обнаружилось, что среди жертвователей имеются иностранцы. Какая-то добрая женщина из Одессы. Вот они и взбаламутились. Роют землю! А чего рыть, если там одна какая-то тысчонка! Цифра малюсенькая.

Катушкин сомкнул большой и указательный пальцы, сощурил глазки, показывая, какого размера сумма. Кисть его стала похожа на попугаичий профиль, удивленно зиял овал глаза, трепетал хохолок.

Да что я? Я не о себе, – продолжал Катушкин, – мне просто интересно, отчего вдруг такая прыть разыгралась. Центр «Э» встряхнулся…

Ну они всегда, – пробурчал Сопахин, – к ученикам моим приходили увещевать. Чтобы те не лазили по вредительским сайтам, на которых ругают чиновников.

А, ну да, ну да, – закивал Катушкин, – бывало такое. Составляли списки активных граждан, верно, верно. Ну и ходили по адресам предостерегать. Будете, дескать, чрезмерно ратовать за свои права – мы вас на зону отправим петушить. Борцуны хреновы. Шакалы и лохи…

Он снова захихикал и, будто желая сам себя заглушить, трубно высморкался в платок. Сопахин поглядел туда, где сидела старуха. Она исчезла. На ее месте азиатка в фартуке орудовала губкой, вытирала стол. Крошки, чайные лужицы, раздавленные макаронины – все махом ссыпалось в мусорное ведро.

– Подносы берем, не стоим! – полководила вдалеке раздатчица.

Прищелкивали кастаньеты кулинарных щипцов. Вооруженная щипцами, рука раздатчицы напоминала крабовую клешню. Она кидала котлеты в подставленные тарелки милостивым жестом богини плодородия, облик ее страшил, а руки одаряли. Народ уходил от нее с блаженной сосредоточенностью на лицах.

Катушкин продолжил:

Я о том, что после смерти Андрея Лямзина что ни день, то обыски, подозрения. И у кого? Да у всех подряд, без разбора.

Вы хотите сказать, – произнес продолжавший кукситься Сопахин, – что вся эта череда – дело рук одного человека?

Да не совсем… – прикусил губу Катушкин. – Этот анонимщик как бы задал тон, понимаете? А город подхватил. Ну знаете, как бывает? Мода! Мода – это управляемая эпидемия, как кто-то удачно заметил.

На последней фразе журналиста у стола их выросло семейство, похожее на грибы. Муж-сморчок, жена-боровик, дети-лисички.

Вы надолго расселись, товарищи? – гавкнула жена. – Тут людям сесть некуда, а эти, полюбуйтесь, пожрали и раскрылатились на весь стол!

Едоки снова, ушки на макушке, оборотились на Катушкина с Сопахиным, во взглядах их читалось осуждение. Ай-ай-ай, какой непорядок. Ай-яй-яй, как можно зря занимать общественное пространство. Сопахин нервно заерзал на месте, но Катушкин воззвал к матроне:

Спокойно, дамочка!

Та собралась отвечать, и, наверное, вышла бы нехорошая перепалка, но тут освободился дальний столик, и муж оттянул жену в сторону. Семейство исчезло.

Ну что за люди… – хряпнул по колену Катушкин. – К чему же я вел? Ах, да. Прокурор Капустин. Я тут, по секрету вам расскажу, готовлю убойную публикацию. Подозреваю сделку между прокурором и этой самой Мариной Семеновой. Похоже на взятку за покой и свободу.

Тут подозрений недостаточно, – заметил учитель.

Так, ясен пень, у меня и документики есть. Мы с ребятами раскопали. Уже и анонсик на сайте «Сирены» сделали. Акции завода газировки. Были у Семеновой – оказались у Капустина. Фокус-покус! Далее. Десять гектаров земли под застройку за городом. Было у Семеновой, а теперь – частная собственность тещи Капустина. Городу эта земля для расширения нужна, значит, будет чем приторговывать. Ну и новая покупка жены Капустина – часы, инкрустированные бриллиантами. Выложены в ее инстаграме. Мы узнали, сколько такие стоят, вы упадете! Это сто годовых прокурорских зарплат.

Катушкин шкворчал, пыхтел, ему не терпелось вывалить Сопахину всю подноготную, но тот оставался никлым и вялым. На лице его брезжило равнодушие.

Ко мне сейчас ученик придет, – прервал он увлекшегося журналиста. – Мне надо идти, репетиторствовать. Сами понимаете.

Со скрипом отодвинулся стул. Учитель напяливал пальтишко.

Да-да-да, прошу прощения за отнятое время, – засуетился Катушкин, одеваясь следом. – Да и мне пора. Тут поблизости в сквере открытие памятника. Схожу поснимаю.

Они вышли из пропахшей борщом столовой на оживленную улицу. Кислород мгновенно ударил им в головы. Зарябили, перекрикиваясь, вывески, будто лабазницы уселись торговать по двум сторонам дороги. Деревцо пустило корни под асфальтом, вспучивая на нем растрескавшиеся бугры. Сопахин переступал через них, как суеверный ребенок. Если наступишь – умрет мама.

А что за памятник? – спросил он Катушкина. – Я как-то все пропустил.

О, неужели не слышали эти споры? Памятник Петру и Февронии. Хотя вначале собирались водружать одному нашему областному военачальнику, не помню фамилии. Но вы его знаете наверняка как историк. Ну так вот, потом вроде как пошли толки, что надо бы поставить бюст последнего царя. В других областях вон ставят, а мы чем хуже. Но в итоге порешили на святых Петре и Февронии. Епископ благословил.

А, семейные ценности, – кивнул Сопахин. – А почему осенью? Вроде их день в июле отмечают.

Должны были в июле, но вот проваландались… – объяснил Катушкин. – Куда вам? До перекрестка? Я с вами дойду. А с Петром и Февронией у меня сложные отношения, весьма и весьма.

Сопахин впервые за встречу разулыбался. Будто приветствуя эту улыбку, мимо с гудками прогрохотал городской автобус, на боку его толпилась детвора с клюшками наперевес – реклама будущего спортивного праздника.

Какие отношения могут быть со святыми? – осклабился он.

Я человек православный. Но эта парочка – не мои ребята, – серьезно ответил Катушкин. – Вот взять Петра. Во-первых, брат у него, муромский князь – не мужик, а тряпка. К бабе его каждую ночь прилетает огненный змий и всячески с ней, значит, забавляется. А ему хоть что. Мало того, он еще советы ей дает, типа, когда прилетит к тебе змий на утехи, заласкай его и выспроси, от чего он ждет смерть свою.

Ну это ж хитрость. А как иначе-то было? – не понял Сопахин. – Зато они вызнали, как змия убить. И княгиня была не гулящая, змий ее насиловал. В облике мужа.

Во-первых, там непохоже чтобы насиловал. Она только и делает что со змием милуется. А во-вторых, она-то как раз его видела в настоящем обличье. Представляете, каково? Спать с такой рептилией? Мерзейшее извращение!

Ну, положим. А сам Петр вам чем не угодил?

А тем, что никакой он для меня не святой. Ну как там было… Разрубил он дракона пополам, так? Испачкался драконьей кровью, повылезали у него зловонные струпья. Проказа, стало быть. И вот какая-то крестьянская знахарка или волшебница вызывается его вылечить. В обмен на то, чтобы он на ней женился. Вы подумайте! Корыстная ведьма! Была бы она святой, отказалась бы от подарков, от любых даров, исцелила бы даром. Так нет же. В княгини захотела выбиться! Ну Петр, не будь дурак, жениться на ней особенно не собирался. Про красоту ее в источнике, кстати, ни слова. Значит, была эта Феврония страшной грымзой.

Скажете тоже! – заливался Сопахин, совсем растерявший на воздухе свою тяжелую хмурость. День был холодный, но сухой и светлый. Грязь на обочинах не расползалась жижицей, а застыла сухим песочным панно. На ней представали глазу прохожего отметины шин и подметок. Ветер крутил редкую шевелюру вконец разошедшегося Катушкина, задувал ему в рот, морозя гланды. Тот кричал, пересиливая перегуды дорожной пробки:

Говорю как есть. Уродливая колдунья! Разве что молодая! И надо же было быть такой расчетливой и коварной, чтобы все тело ему исцелить, а один струп специально оставить. Чтобы язвы вернулись.

Поймите же, – тормознул посреди тротуара Сопахин, – она это сделала, чтобы научить его честности. А то ишь, хитренький, сам вылечился, а обещание не выполнил.

Имел полное право после ее шантажа, – повлек его за локоток Катушкин. – Она же как вопрос ставила: или женись на мне, или сгнивай заживо. Загнали парня в ловушку. Да он и потом рад был от нее избавиться. Помните, когда брат его умер и Петр стал князем? Там бояре взбунтовались, что у них княгиня – простолюдинка.

Да, и предложили ему отправить ее с любым богатством из города, а самому жениться на ком-нибудь благородном.

Вот-вот. А он на это им ни «да», ни «нет». Вроде как мечтал сплавить женушку, но мало ли, что она ему за это сделает. Может, заколдует в кого-нибудь. Ужасная история, ужасная. И это наш пример идеальной семьи!

Они встали у перекрестка. Путь их раздваивался.

Все, мне налево, – сказал Сопахин.

Рад, очень рад, будем на связи.

Учитель и журналист распрощались, пожали друг другу руки и тронулись в противные стороны. Через пару шагов Катушкин свернул во дворы, чтобы срезать дорогу к скверу. Дворы цвели своей внутренней жизнью. У забора палисадника валялся чутко дремлющий алкоголик. Женщина в окне развешивала белье. Дети ковырялись в грязи у остова сломанной карусельки.

Катушкин миновал гараж, откуда доносился звук механического голоса, – кто-то чинил автомобиль, слушая телевизор. Ноги его старательно огибали кайму обитавшей здесь вечность лужи. Лужа пузырилась. На дне ее таились всеми отвергнутые предметы: порванная галоша, пара почерневших монеток в пятьдесят копеек, бутылочные горлышки, ручки от пластиковых пакетов, почти разложившаяся бечевка. Через лужу была перекинута пружинистая доска. Дальше юлила тропинка, выводившая на соседнюю улицу.

Успев перейти препятствие, он услышал, как шуршат и хныкают за спиною чьи-то решительные шаги. Резкий удар под колено снес его с ног. Чей-то крепкий башмак наступил ему на ухо. Второй налетчик оглушил его сапогом. Голова Катушкина впечаталась в мокрую землю. Хрустнули очки.

Кто? Что? Спасите! – заорал несчастный, но новый град тумаков осек его, свинтил барахтающимся клубком.

В попытке увернуться от пинков тело его стало закручиваться морскими узлами, складываться в самые эксцентричные позы. Колени норовили коснуться лба. Локти вжимались в пупок. Избиваемый сопротивлялся. Он копошился в подсохшей слякоти, как опрокинутый навзничь жук. Его ругательства превращались в стон. Прикушенный язык взрывался болью, избитые бока полыхали. С изжеванных губ бежали розовые пузыри.

Если будешь, падла, кропать про главного прокурора, то быстро исчезнешь. Ясно тебе? Усек? – частил один.

Уроем тебя, понятно? Пискун вонючий! – вторил другой. Во рту его корчилась матерщина.

Мимо проходил кто-то – Катушкин догадался по шороху кустов, по сдавленному восклицанию.

Помогите! – прохрипел он, но невидимый прохожий испуганно метнулся прочь. Бугаям-лиходеям было все равно. Они трахали Катушкина по ребрам, выколачивали признание:

Будешь строчить или нет? Будешь или нет?

Не буду, – шипел Катушкин. Онемевший его язык нащупал во рту осколок. «Не зуб ли это? – беспорядочно думалось ему. – Хватит ли денег на стоматолога?» Злодеи продолжали месить его ногами. Действительность превращалась в немую колышущуюся картинку. Картинку разрывали помехи вещания. Катушкин отключался.

Запишешь опровержение! Понял, ссыкун? Извинение на видео запишешь! И никаких! Больше! Статей! – повторяли мордовороты.

Донесся женский крик – их заметили, заголосили. В спину Катушкина шибануло в последний раз, в полузакрытых зрачках его угасало сознание. Амбалы ретировались, оставляя растоптанного репортера свиваться кольцом от боли.

Они выбрались на людную улицу и поспешили к скверу – туда, где роился народ. Там, на месте, через головы горожан разглядели они прикрытый простыней монумент. У постамента стрекотали камеры. Мэр говорил речь. Звучали слова «верность» и «целомудрие». Женщины в первых рядах возносили на всеобщее обозрение гукающих младенцев. Подле мэра стоял епископ. На левом бедре епископа блистала палица.

А когда громилы уняли сбившееся дыхание, перед ними свершился торжественный акт. Простыня спала, обнажая фигуры Петра и Февронии. Под пятою Петра издыхал летающий змий. Собравшиеся били в ладоши.

12

Леночка и две ее подружки вышли из кинозала, в руках у них в картонных цилиндрах грохотали остатки попкорна. Персонал услужливо распахнул мусорные мешки, и цилиндры полетели туда погремушками.

Жуть какая. Я там чуть не описалась! – тараторила подружка-коротышка. На крыльях носа ее проступали шпатлеванные тональным кремом веснушки. Громко цокали тонкие каблуки.

Да ладно, мне вообще не страшно было, лучше бы мы на комедию пошли, – не согласилась вторая, черноволосая, сдувая набок неудачно отросшую челку. – Поржали бы хоть.

Да нет, там было несколько эпизодов… – сказала Леночка. – К примеру, когда мальчик превратился в зомби и напал на маму. Заметили, как парни на заднем ряду зассали на этом моменте?

Когда они в спинки стали толкаться? – фыркнула черноволосая. – Они просто познакомиться с нами хотели.

Хотели бы – познакомились бы, – обиженно заметила коротышка.

В торговом центре все еще было людно. В витринах магазинов, как в аквариумах, плавали продавцы и безысходно таращились на посетителей манекены. Некоторые их них стояли на обозрении без голов. Жизнь обрекла их на вечную показуху. Они изображали фасонистость. Они убеждали людей немедленно наряжаться. Они мухлевали.

Ох как я мечтаю об этом стайлере для волос, – вздохнула Леночка, неожиданно застывая.

А что не купишь? – хмыкнула черноволосая.

У меня уже есть один, жалко его выкидывать…

Они подошли к перилам, под которыми разверзалась гармоника эскалатора и видно было чуточку, что происходит на нижних этажах. Этажи эти казались точными копиями их этажа. Будто размножилось зеркальное отражение.

Знаете страшилку про торговый центр? – неожиданно спросила коротышка.

Какую? Тоже про зомби? – с иронией уточнила черноволосая.

Не совсем. Это мне знакомый рассказывал. Реальная история. Захотелось ему как-то ночью пива, а пиво в холодильнике кончилось. Тогда он вспомнил про круглосуточный супермаркет в торговом центре.

В этом?

Да, в этом самом. Ну который в подвальном этаже. В общем, приходит сюда. Но чувствует, что все как будто бы немножко другое. Охранник на входе какой-то странный, и кассиры тоже. Пошел он по рядам, а пива нигде нет. Зашел в один ряд, в другой. Пригляделся, а на полках вообще черт-те что. Пустые упаковки. А товаров нету. Ну он заметался, стал консультантов искать или выход. Бесполезно!

И куда он подевался? – испугалась Леночка.

Исчез, и все. Стал мой знакомый по стенке идти. Прошел пять углов, пять поворотов – бесполезно. Вдруг слышит, женщина из-за полки зовет: «Помогите! Я заблудилась!» Он ей говорит: «Давайте вместе вдоль полки идти, пока она не закончится». Но ни хрена. Полка не заканчивалась. А голос женский ему говорит: «Я уже месяц никак не выберусь. И телефон не ловит».

Бред! – прыснула черноволосая. – Ну и как он вышел оттуда?

Увидел охранника, побежал к нему, а тот как раз голову так изогнул, что стало видно: не человек он вовсе, а голограмма. Компьютерная. И на макушке у него дырка. Знакомый как плюнет на него, смачным таким харчком. Тут голограмму замкнуло, стенка разошлась, и он выскочил. Его до сих пор сюда не затащишь.

Леночка рассмеялась:

Это не страшилка. Страшилка, когда действительно не поймешь, правда или выдумка. Вот, к примеру, видите, вон там, дальше, игровая зона для детей?

Ну видим, и что?

Как-то раз одна женщина привела сюда сына лет четырех, оставила скакать на батуте, а сама пошла покупать себе дубленку на второй этаж. Возвращается часа через полтора, а мальчика нет. И работники искренне так отпираются, мол, впервые ее видят. И никакого мальчика не было. Позвонила она полицейским, но те поверили не ей, а работникам игровой комнаты. «Сами, – говорят, – ребенка похерили, а шишки на посторонних».

Ну, и дальше?

Дальше прошло две недели, женщина убивается, и тут ей звонят с неизвестного номера и говорят: «Вот вы давали объявление, что потеряли сына. А мы его нашли, на обходной. Стоял, плакал на обочине». Узнали по портрету.

А номер ее откуда вычислили? – спросила черноволосая. – Мальчик, что ли, продиктовал?

Ну может, нагуглили по ключевым словам «пропал ребенок, торговый центр», кто знает, – нахмурилась Леночка. – Ну так вот, привозят сына, а у него под рубашкой шрам через весь бок. Сделали УЗИ – оказалось, одна почка пропала…

Коротышка захрюкала в кулачок:

Ну если это были охотники за органами, то что ж они такие добрые оказались? Одну почку вынули, а потом аккуратно заштопали. У него же и вторая почка есть. И селезенка. И много чего другого!

Может, они не убийцы, – заспорила Леночка. – Может, это не дилеры органов, а просто семья, у которой ребенок умирает, и ему нужна почка. А мальчик подошел по анализам.

Тоже бред, – заметила черноволосая. – Пойдемте лучше по коктейлю выпьем.

Они свернули в бар на том же этаже и сели в углу. Кроме них за столиками киряла пара влюбленных парочек и компания, состоящая из потертого вида мужчин.

Глаз кинуть не на кого, – заметила черноволосая. – Надо в Москву ехать. Все холостые мужики за двадцать пять – там.

Да, у нас к тридцати уже с пузом и опоросом, – брякнула Леночка.

Коротышка ахнула:

Ты что, детей не любишь?

Да нет, я просто злая сейчас, – пожаловалась Леночка. – Меня ж понизили. Запихнули в отдел госзакупок. А это, я скажу вам, дно.

Ничего себе дно! Полгорода загрызла бы за такую работу, – заметила черноволосая, сдувая приставучую челку.

Палец ее незряче ползал по алкогольной карте.

Так, «Кровавую Мэри». «Секс на пляже»… Вы решили, что будете?

У меня был секс на пляже, – непрошено призналась коротышка. – В Турции, на отдыхе. Вы бы видели этого турка, девочки! Глаза гигантские. Каждый день засыпал меня комплиментами. «Мое сердце, – говорит, – без тебя не тук-тук». Представляете?

Да слышали мы эту историю, – отмахнулась Леночка. – Так, я буду «Пину коладу». Хотя настроение такое, что можно тупо водки…

Ой-ой, – вдруг оживилась черноволосая, – мне про такой коктейль рассказывали, упадете. Начальница в Камбодже пробовала. Рисовый ликер из тарантула, прикиньте.

Паука, что ли?

Ну да! Причем убивают его свеженьким. И еще одного приносят на закуску. Стоит три доллара.

Ну нет, мне старое доброе «Мохито», пожалуйста, – поморщилась коротышка.

Через несколько минут рябой официант поднес им заказ. На ободке Леночкиного бокала сидел полукруг ананаса. Губы ее присосались к трубочке.

Я своего Виктора не видела несколько дней, – объявила она.

А куда он делся? – поинтересовалась черноволосая.

Занят, говорит, очень. Отвечает на сообщения через раз. Вчера написала ему «Сладких снов», а он мне: «И тебе». И точку в конце поставил.

А смайлики? – спросила коротышка.

Ни смайла, ни сердечка. Вообще ничего. Очень сухо.

Голос Леночки совсем потерялся, сник.

А до этого, – продолжила она, – договорились как-то, что после работы встретимся. В шесть он мне строчит, что задержится, даст знать минут через сорок. И пропал. Я через часик сама ему написала, мол, ну как там. Он прочитал не сразу. Прочитал и молчит.

Вот это да… – с еле слышным злорадством протянула коротышка.

Минут через двадцать пишет: «Пупсик, я не знаю, когда меня отпустят, напишу». А мне что делать, скажите? Я ж намарафетилась, платье надела. Осталась в подвешенном состоянии. Ни два ни полтора. Околачивалась в какой-то кафешке часов до десяти, все надеялась, что он объявится. Литр чая вылакала.

Ну и?

Ну уже десять на часах, я сижу-рыдаю. И тут получаю: «Ну ты там как?» Проснулся, значит. А я ему: «Да я тут со знакомыми встретилась, гуляем». Чтобы он не думал, что я ради него одна тухну.

А он что?

Пишет: «Ну значит, они тебя проводят. А я устал как пес. Сейчас в душ и лягу».

Лицо черноволосой перекосило возмущением:

– И даже не приехал тебя подвезти?

Нет, пришлось на такси раскошелиться, а то, сами знаете, пешком, к полуночи, по моему району… Лучше не рисковать. Жаль только, хач тупой попался. Долго кружил. Номерок клянчил…

Телефон Леночки блипнул, она рванулась, поднесла экран к глазам, потекшая ее радужка вспыхнула матричным светом.

Нет, это не он, – разочарованно оповестила она. – Это мама.

Да пошел он в пень, твой Виктор, – скривилась коротышка. – Он, видать, из породы «сунул, вынул и пошел».

Нет-нет, – запротестовала Леночка, – он просто очень занятой. У них сейчас много дел в комитете. И потом, он же написал мне «пупсик». Это же нежно, правда?

Пупсик-говнупсик… – пробормотала черноволосая. – На фиг с поля. Вертит он тобой. Цену себе набивает. Одним словом, козел.

От невнятной компании отделился и поднялся во вест рост паренек, сидевший до этого к подругам затылком. Он был долговяз, напоминал балаганного зазывалу, вставшего на ходули.

Толя! – воскликнула Леночка. – А я тебя не заметила.

Толя неловко переминался, кивая. Подевалась куда-то его обычная бойкость. Осталось лишь беспокойство движений. В вертлявости рук читалась тревога.

Не подсядешь? – спросила Леночка.

Толя подсел. Сотоварищи наблюдали за ним из своего угла, посмеиваясь.

Привет, – сказал он глухо. – Это твои подруги? Я Толя.

Произошло знакомство. Представившись, черноволосая принялась выцеживать из бокала последние капли коктейля. Коктейль громко забулькал. Махнув официанту, она показала жестом козу, дескать, несите второй бокал.

А меня вот пока отпустили, под подписку, – с места в карьер сообщил Толя.

Надолго?

До суда. А на суде, надеюсь, оправдают.

А что вы сделали конкретно? – спросила коротышка.

Выложил у себя на страничке картинку. Фотку начальницы, – промямлил Толя.

А-а-а, так она же по всей Сети гуляла, – холодно отметила черноволосая, – ее кто только не выкладывал.

Леночка пояснила:

Толя сделал фотошоп. В оригинале начальница с кнутом во рту, а на его картинке – уже с крестом во рту. Расценили как кощунство.

Неправда, Лена, фотошоп сделал не я! Не знаю кто. Увидел у знакомого и перепостил. Просто перепостил.

«Сначала крест несем, а потом сосем» – это же твой стилек, разве нет? – прицепилась Лена.

Да почему сразу мой? Не я, говорю же.

Толя насупился. Еще недавно он был бонвиваном. Родной его дядя якшался с царьками и баями региона: он с детства дружил с очень важным лицом, состоявшем при губернаторе. Очень важное лицо подарило дяде угодья в лесном заказнике, и тот, заделавшись егерем, неустанно принимал там высоких гостей – бывших спортсменов, охранников, бандитов, головорезов, воротил, рэкетиров и толстосумов, превратившихся по мановенью фортуны в генералов, министров и рулевых. Даже губернатор, даже ревизоры из Москвы и те с удовольствием приезжали к нему отдохнуть. Припасть к природным щедротам родины.

Гости рыбачили и с шиком стреляли птицу, лосей, русаков, кабанов. Туши таскали по снегу волоком, оставляя на белом грязно-багровые косы, а собаки носились кругами, очумело вывалив языки. Пока жглись костры и поварская бригада свежевала, рубила и разделывала дичь, Толин дядя самолично натапливал баню, укладывал уставших охотников и рыбаков на горячие липовые полки. Подложив под светлые головы охапки целебных можжевеловых веток, он взахлеб стегал холеные ляжки и спины березовым веником. Толя, любимый племянник и баловень, поддавал пару. Раскаленные угли лихо окатывались водой из ковша. Гости охали и просили поддать еще. Кто-то бежал с первобытным воплем нырять в ледяную купель; морозная вода кусалась, жгла, ерошила. А в предбаннике, пока готовился княжеский ужин, журчала по рюмкам водка, краснели раки, балагурили девочки. Под мокрыми простынями серпами очерчивались их голые груди.

Именно там Андрей Иванович Лямзин с руками, липкими от хитиновой шелухи, с войлочной шапочкой на голове и грудью, сырой от хвойного банного пота, заметил ловкого Толю и нарек его про себя гельминтом. Тогда же дядя уговорил Андрея Ивановича примостить Толю в своем министерстве.

Так Толя был пристроен. Толя начал кататься на молодежные слеты и съезды. Толя увидел в Москве известных певцов и самых главных людей государства. Они говорили со сцены, а Толя стоял в толпе средь таких же свезенных из областей и краев оболтусов и вопил что есть мочи:

– Да! Да! Да!

У Толи появился «мерседес». И дядя поговаривал уже, что присмотрел ему невесту – дочку этого самого очень важного лица, выпускницу заграничной магистратуры, повелительницу инстаграма. Толя предвкушал дальнейшие взлеты и милости рока, но незадолго до смерти Андрея Ивановича очень важное лицо было неожиданно схвачено за растрату казенного миллиарда. Толин дядя остался без покровителя и залег на дно. Свадьба была отложена. Дамоклов меч был занесен. Дядино егерство зашаталось. Толя перестал заноситься.

Я долго думал над всей ситуацией, прикидывал хрен к носу, – внезапно сказал Толя, – и дотумкал. На меня донесла Марина Семенова.

Да ну! – возбудилась Леночка.

Семенова? Та самая? – уточнила черноволосая подруга, принимаясь за второй бокал «Маргариты».

Ну а кто еще? Во-первых, я знаю, мне передавали, она увидела меня как-то с Андреем Ивановичем и потом обозвала бездарным дрыщом. Чем-то я ей не понравился.

Да кто ей вообще нравится? – вскинулась Леночка.

Видно, только она сама. Ну так вот. И еще был случай. Сижу я в нехилом таком ресторане, давно еще. Вижу – Андрей Иванович с этой Семеновой, за дальним столиком. Ну сидят и сидят, все в курсе насчет их связи, это не секрет. Но тут начинается сцена. Она берет и швыряет в него салфеткой. Щелчок – бах – по носу!

Ого!

Да-да! Стул с громом отодвинула, встала, орет что-то, визжит. В общем, истерика. Я сразу давай снимать на телефон.

Покажи! – закричала Леночка.

Ага, так я и показал. Эта мегера меня заметила. Там в углу за столиком сидел чаи гонял мордоворот Лямзина. Она его на меня натравила. Чтобы я стер запись. Ну я и стер.

А она?

Она убежала, Лямзин остался. Ну мне неудобно стало, я на него старался не смотреть. Шеф все-таки. Да еще в неловкой обстановке. Униженный такой. Я это к чему говорю? Зуб она на меня имеет, вот что.

Охота ей возиться со всякими… – пробормотала черноволосая.

А самое главное, – поспешно прибавил Толя, – это случилось за день до смерти Андрея Ивановича.

Леночка запылала. По тонким русым волосинкам ее пошли электрические заряды. Она искрила током. От плеча к плечу ее выгнулась кошкой дуга в сто ампер. Яд, собравшийся где-то в тайном мешочке под Леночкиным розовым языком, брызнул наружу:

Я тоже уверена, она виновата! Пораскинь мозгами: на всех доносят, всех шантажируют, а Семенова на коне! При том, что рыло у нее в пуху. Смотри, жена Андрея Ивановича копыта откинула! Зарезалась в ванной, от депрессии, а эта шалава что? Шляется по театрам, закатывает гулянки! Не любила она Лямзина, не любила!

В горле у Леночки перекатывался черный комок, коктейльная трубочка вертелась в бокале и норовила хлестануть ее по подбородку. Бармен оглянулся на шум, гладя пивные краники, словно щенят.

Ненавижу ее, – хрипло сказала Леночка.

А у нее уже и новый хахаль есть, – заметил Толя.

Он оглянулся на своих компаньонов, но те уже забыли о нем и отчего-то бугагакали, глядя на беззвучный плоский экран над баром. В экране по ломкой темно-зеленой траве бежали ноги, одетые в бутсы. С десяток бутс и ног, запутавшись между собой, валились наземь сороконожкой. Арбитр дудел в свисток, физиономии футболистов корчились отчаянием. Немо орали трибуны. Мяч убегал в аут.

И кто? И кто? – издевательски воодушевилась коротышка. – С кем она теперь встречается? С губернатором?

Я слыхала, с Капустиным, – подмигнула Леночка.

Нет-нет! Я сам их видел. В лифте, в том же ресторане.

Опять в ресторане? А вы мажор, – улыбнулась черноволосая.

Так меня дядя пригласил. Вернее, не меня, адвоката. Мы встретились втроем обсудить мое дело. Ну вот, захотелось мне, пардон, по-маленькому. Отлить. А там уборная в дальнем конце и нужно пройти мимо вип-кабинок. И в коридоре отдельный лифт – как раз для тех, кто бронирует эти кабинки. Ну вот, ступаю я в коридор, лифт открывается, а там Семенова. Не одна. Целуется.

Целуется! – пискнула толстушка

С кем? – выдохнула черноволосая.

С Капустиным? – засмеялась Леночка.

Да не с Капустиным же! С парнем! Молодым! И главное, стоят, сосутся, даже не думают выскакивать. Тут-то я не стал давать маху, сразу же бросился снимать. На камеру телефона! Поймал только три секунды! Сначала вышло смазанно, а потом сфокусировалось. Хех!

Толя ликовал. Выстукивал по столу ладьевидными косточками неведомую песенку, триумфальную дробь.

Зачем? Вы что, папарацци? Зачем она вам далась? – заладила черноволосая. Челка ее окунулась в коктейль, превратилась в клейкую сосульку.

Как зачем далась? – чеканил Толя. – Я ни в чем не виноват, а сижу под следствием. А она, воровка, баба-жулик, а, блин, шастает по пихарям и в ус не дует. Нашлась тоже цыпа-дрипа долбаная.

Дашь посмотреть хоть видос-то? – завелась Леночка.

Толя вынул телефон из кармана, заерзал по нему пальцами. Замелькали значки, открылась папка и на весь экран раздулось и заиграло короткое видео. Лбы подружек столкнулись, собрались в щепоть. Втроем они пялились на обнимавшихся любовников. Семенова в шубе из ягуара, с высокой башней локонов, рассыпавшихся по вискам, отдавалась напору милого друга. Тот голодно вгрызался ей в шею, лицо его пряталось в ягуаровом воротнике. Картинка секунду была мутна, но вдруг прояснилась, а хахаль Семеновой задрал голову и впился прелестнице в губы. Ржаные вихры его откинулись с высокого лба, обозначился привлекательный профиль, и Леночка с ужасом узнала в неизвестном лобызателе своего ненаглядного Виктора…

Запомнила из детства. Жарило лето, цвели одуванчики. С одуванчиков и тополей несся воздушный пух. Он забивал ноздри и усеивал землю, будто семенами хлопчатника или мохнатыми коконами со зреющими бабочками внутри. Леночка брала из дома спички и спускалась во двор, к детворе, поджигать пуховый ковер. Синий огонек бежал по нему, оставляя после себя черные точки трухи.

Однажды в толпе детей очутилась девочка, маленькая соседка. Она вернулась из деревни, от бабушки, и на ней пышнело удивительно нежное платье, схожее с облаком. Девочка неумолчно болтала и вертелась козой. В ресницах ее застряла пушинка, глаз заслезился, но рука не могла дотянуться, чтобы его потереть. Вместо руки у девочки был обрубок. Обрубок был забинтован. Мать потом объяснила Леночке, что руку соседке оттяпал участковый за то, что таскала конфеты из вазы, и Леночка долго носила под сердцем тягучий ужас.

В другой раз подвыпивший отец забирал ее из парка с качелями. Отца пошатывало. Он был добр и настроен на праздник. С рук лоточника был куплен огромный куст ядовито-малиновой сахарной ваты. Путь их шел мимо вокзала, и отцу приспичило заглянуть в замызганную пивную, где на крылечке дружелюбно барагозили его старые собутыльники. Их руки с черной каймой под ногтями трепали Леночку по макушке. Один выпивоха вытащил из кармана брюк и с манерным поклоном вручил ей пористый кубик снежного рафинада. В пивной у стоячих столиков грудились они, былые строители социализма, перед ними тяжелели желтые кружки с солодовым напитком, из кружек лезли наружу пенные шапки.

Леночка тянула отца домой, но тот лишь хмелел и отругивался. Кругом хохотали и сквернословили. Спасаясь от наступавшей жути, Леночка встала снаружи, под вывеской. Там, у пивной, паслась ватага полубездомных мальчишек. Они курили и глядели на Леночку с насмешливым вызовом. Самый шальной, в залихватски надвинутой шапке, не отлипал от пакетика с клеем. Пакетик дышал, раздувался, как атакующая лягушка.

Ну че, бросил тебя папка? – зыкнул он Леночке. – Будешь теперь с нами жить, на трубах ночевать.

У Леночки застучали от страха зубы.

В третий раз Леночка ехала с мамой в автобусе. Была давка, и в лицо ей лезли чужие зады и острые сумки. Из сумок торчали куриные ножки и консервные банки с зеленым горошком. Толпа ругалась. Над головами парили купюры, передаваемые за проезд. Тут руку Леночки кто-то крепко сжал, она не видела кто. Сердце ее понеслось вскачь, опрометью. Плененные пальцы в чужой руке забились в панике, но не хватало духу кричать, звать маму. Ее заставили коснуться железной молнии на чьей-то ширинке, залезть во что-то мягкое, противное, волосатое.

Лена! – рявкнула мама, дергая ее за плечо. – Наша остановка.

Кругом затеснились туловища, задвигались в давильне автобуса острые локти, Леночкина рука мгновенье еще подрыгалась в ужасных силках и наконец обрела свободу. Пальцы вырвались из чужого срамного хозяйства, и поток пассажиров вытолкнул ее наружу. Изнасилованная рука казалась ей гадкой и отвратительной. Очень хотелось расплакаться, но Леночка до чертиков боялась матери. Узнай она о позорной истории, забила бы Леночку тапком.

Теперь, при виде Виктора, целовавшего губы Марины Семеновой, у нее возникло похожее чувство – тошнота и мурашки по коже.

Это Виктор, – сказала она.

Какой Виктор? – не понял Толя.

Виктор, Виктор, Виктор! – завизжала Леночка и, отпихнув Толю, выбежала из бара. Коктейльный бокал ее бухнулся на пол и разлетелся осколками.

Эй! – заорал бармен. – Офонарела, что ли? Штраф заплати!

Весь бар вытянул шеи от любопытства. Коротышка поцокала за Леночкой, оставив растерянного Толю одного с черноволосой.

Стой! – кричала она. – Стой, Лена!

Но Леночка уже неслась по эскалатору, сбивая людей. На нее шикали. Накинутое пальто хлестало полами. Сумочка стегала по коленям. Она бросилась в крутящуюся дверь и оказалась на загадочной от наступающей ночи улице. Пара фасадов подсвечивалась огнями. Это была Центральная. Люди ходили по тротуарам семьями, слышалась музыка. Леночке было страшно.

13

Плутоватый завхоз областного музея изобразительных искусств уже три раза получал коврижки на ремонт и божился, что паркет перестилали. Но половицы тем не менее кукарекали простуженными петухами. В особенности пара досок при входе в парадный зал, где устраивались сменные экспозиции. Под каждым каблуком несносные доски верезжали, как битые собачонки. А каблуков в этот день было множество. Открывалась выставка художника-портретиста Эрнеста Погодина. В дальнем углу колдовали над певучими своими инструментами виолончелист и две скрипачки. На лакированных струнных туловах чернели эфы и сонно, будто потягиваясь при пробуждении, взмывали смычки.

Прошу вас, прошу! – cуетилась директор музея, завитая барашком женщина в разгаре цветущей зрелости. От волнения на губном ее желобке – там, где след от поцелуя ангела, – лоснились капельки пота.

В центре зала, на длинной кишке стола солдатиками выстроилась шеренга хрустальных бокалов. У них в прозрачных и стройных животиках резвились углекислые пузырьки. Разливалось шампанское.

Картины глазели исподлобья, под наклоном, качаясь на толстых шнурах. Будто эскадра боевых кораблей, вылезали они из глади морской штукатурки, дулами пушек блестели барочные рамы. С одного из портретов щурился полупрофилем местный министр внутренних дел, одетый Кутузовым. Грудь его перекрещивала пара орденских лент, сбоку торчал эфес сабли. На другом в позе княгини Юсуповой восседала жена губернатора, у левой руки ее вертелся потешный шпиц, на шее чернела бархотка.

С каждого холста глядели чиновники, певцы и спортсмены, а также их жены и дети, все облаченные в мундиры, матроски, турнюры и бальные платья дореволюционной поры. А в центре зала, набычившись, как фантастическое чудище, победоносно раздувалось монументальное полотно – президент России в образе царя-миротворца Александра III на белом коне со свитой. В ней выделялся губернатор области на сером в яблоках. Генеральские эполеты его лучились на солнце, разудало белела кокарда, под копытами кудрявилась пыль.

Эрнест Погодин по случаю выставки явился почему-то без трости, но в узорчатом парчовом халате, под которым виднелись русская рубаха и турецкие шаровары. В качестве сопровождения была привезена девица-каланча с полутораметровыми ногами. Удивительные ноги открывались при каждом шаге девицы в разрезах густо-алого платья.

Ангелина, – представлял ее Погодин, – будущая актриса.

Было известно, что Погодин женился раз пять и в нескольких городах содержал с десяток детей от случайных женщин. Последняя жена сбежала прочь, не вынеся его артистических экзекуций. Погодин принуждал ее, по слухам, застилать супружеское ложе особыми простынями, наволочками и пододеяльниками с ее собственным изображением – портреты кисти Погодина отпечатывались на постельном белье по спецзаказу. Жена взбивала подушки и прогонялась на улицу. В кровать запрыгивала стайка юных и знойных наяд. И пока Погодин услаждался дионисийством на жениных ликах, сама жена бродила под окнами и покорно ждала окончания оргии.

Громыхнул искореженным звуком взбесившийся микрофон. Гости заткнули уши, шалуна поправили. К микрофону прыгучей походкой приблизился министр культуры. Икры его легонько дергались, переполненные энергией. Накачанное плечо исходило силой. С молодецкой гордостью обводил он глазами зал: вот влюбленно подавшаяся вперед директор музея, вот ручные репортеры из местных изданий, сальные их рубашки перетянуты сбруей аппаратуры, вот бульдожьи лица госслужащих, клонящихся ниц пред величавостью портретов, вот вездесущие, вечность назад отцветшие барышни, почитательницы искусства.

Эрнест Погодин – это наш Дали, – начал министр, – он наше зеркало и наш летописец. – Речь министра приобретала размах. Она парила пегасом: – Триумф оригинальности… – говорил он. – Таинственная и точная живопись… Ярчайшая личность… Нашему музею сейчас, наверное, завидуют Метрополитен и Лувр…

Я счастлив быть современником Эрнеста Погодина, – закончил министр.

Он видел – портрет его любуется оригиналом с боковой стены. На портрете министр в ломоносовском парике и в красном камзоле. В руке у него гусиное перо, а рядом темнеет дужка глобуса. Он пишет кому-то в будущее, предвидя сквозь морок и тучи новый восход России.

Министру зааплодировали. Следом выплыла директор музея. Завитки на ее голове круглились спиралями, в каждой – загадка жизни, Вселенная, Млечный Путь, сжатая энергия, свет в конце тоннеля, старение и рост Луны, папиллярные петли, восходящие и нисходящие смерчи… Речь директора изобиловала благодарностями. Признательности министру лезли из нее, как дрожжевое тесто из кадушки. Они были сдобрены сахаром, карамелью, мускатным орехом, кардамоном, корицей, патокой. Они пахли пекарней, в которой делают пахлаву. Они сочились растопленным маслом и медовым сиропом.

И конечно, – проблеяла она, – для нас огромная честь принимать картины великого Эрнеста Погодина.

Имя художника зазвучало пронзительно. Снова залопотал, забрызгал помехами микрофон. Раздались хлопки, но, перекрывая их, растарахтелся сзади чей-то рассерженный голос.

Обман! Надувательство! – раздалось из-за спин пришедших.

Гости расступились, обнаруживая в центре внимания престарелого буяна с тощей седой бородкой.

Что вам не так? – улыбаясь, осведомился министр.

Это издевательство над народом! Вы знаете, почем продают билеты на эту выставку? За бешеные деньги.

Как он сюда пробрался? Кто пустил бомжа на открытие? – брюзжал Погодин.

Директор, растопырив ноги, будто вратарь, ловящий мяч, звала охрану, но министру хотелось развлечься. Он продолжал пощипывать старика:

Ну и что, что дорого? Вам жалко денег на хорошее искусство?

Да я сам художник! – зарокотал старик. – А это не картины! Мало того, что дрянь, так еще и фотокопии!

По залу побежал шепоток.

Оригиналы-то у хозяев, – орал скандалист, – а здесь так, черт-те что! На этой бумаге рисовать можно. Вот я прямо сейчас напишу букву «Х» на этой якобы картине!

И будущий вандал по-бойцовски попер к главнейшему полотну. Погодин рванулся наперерез, вскинулись тетки-смотрительницы, подбежала рысью охрана, и горе-художник был скручен и с позором выпровожен из зала.

– Жулики! – надрывался он, исчезая из виду.

Завистники, какие же кругом завистники! – сокрушался Погодин. Парчовый халат его пламенел сапфирами.

Публика роптала. Репортеры потирали ладони. Девица-каланча молча таращилась по сторонам, приоткрыв совершенно округлый рот.

О, – как будто говорили ее полные губы. – Ко-ко-ко. Ро-ко-ко. Но-но-но.

Виолончель и скрипки запилили опять. Разошлись по рукам бокалы шампанского, поплыли мимо картин, словно факелы во время вечерней процессии. Министр культуры, сердечно пожавши руки герою вечера, откланялся, и вслед за ним растворились из зала служилые сюртуки. Журналисты окружили героя выставки. Погодин фанфаронил. Кулаки его фертом упирались в пламенеющие бока.

Я возрождаю попранное великолепие ушедшей эпохи, – комментировал он. – Я сдуваю пыль с веков. Под моей кистью пробуждается подлинная Россия. Но у нее новые лица – живые, современные! Это не просто портреты. Это партитура, по которой будущий историк сможет разыграть симфонию нашего времени. Рассказать, кто же был славен в нашем городе, в области, в стране, кто вложился в ее процветание.

Скажите, а почему мы не видим здесь портрета Андрея Ивановича Лямзина? – поинтересовался газетчик.

Погодин занервничал, закашлялся.

Ну помилуйте! – хрипнул он. – Не буду же я выставлять все свои работы. Их у меня три тысячи. И потом, холст находится в доме, который осиротел. Который потерял обоих хозяев.

Так значит, здесь висят не фотокопии? – робко спросил журналист.

Фотокопии? Вы в своем уме? – вспылил художник. – Вы кого слушаете? Люмпенов? Неудачников? Мерзопакостных дебоширов? Вы что не видели, этот бандит собирался напасть на мое полотно! А на полотне знаете кто? Соображаете? Это же покушение на… на…

Он запнулся, обессилев. У него вибрировали ноздри. Журналисты прижухли, и повисла дурацкая пауза.

А где, – сориентировалась девушка из прессы, подсовывая Погодину диктофон, – где и как вы черпаете вдохновение для своих прекрасных произведений?

Погодин потеплел.

Малыш, – поманил он рослую свою спутницу, стоявшую поодаль с бокалом, – поди сюда. Меня вдохновляет вот эта женщина. Ангелина. Будущая актриса.

Ангелина выставила из разреза платья мощную свою ногу, давая возможность всем камерам с вожделением пройтись по ней снизу вверх, от мыска лабутена, по щиколотке, по мягкому колену и еще выше, к волнующему бедру, уходящему в складку платья, как гигантский бобовый стебель в багряное облако.

Насладившись зрелищем, камеры отступили к стенам ловить гостей вернисажа за самым трепетным, самым интимным делом – созерцанием отображенных миров.

Похож, – повторяли одни.

Не похож, – твердили другие.

Кто-то приголубил Погодина, по-товарищески потрепал по плечу. Это был знакомый, тот самый человечек с ежиком и значком ГТО, гулявший на дне рождении у Марины Семеновой. Он суетливо хлебал игристое.

Поздравляю! – приветствовал он Эрнеста Погодина. – Вы – гений!

Я гений, а это моя муза, – согласился художник, предъявляя тому Ангелину. Судя по мельтешению Ангелининых меховых ресниц, наращенных соболем в эстетической клинике «Василиск», муза уже начинала скучать. Она ожидала развязки, банкета, уединения, золотых подношений, знакомств с вертопрахами и звездами города. Ей не терпелось выбраться из музея.

Божественно, божественно… – одобрил девицу человечек, подмигивая Погодину. Это, впрочем, не могло укрыть общей его лихорадочности. Он весь как будто был электризован, из кармана его пиджака небрежно торчала газетка.

А тут что? – кивнул на газетку Погодин. – Про меня, что ли? Про портреты?

Да нет, – зажестикулировал человечек, – тут другое, тут бомба!

Заволновавшись, он плеснул на газету шампанским, бумажный рулон подмок, потемнел. Погодин заусмехался:

Ты знал? Французы однажды придумали газету из непромокаемой бумаги. Чтобы можно было читать за обедом и завтраком. Уронил яичницу – пустячок. Пролил на страницу кофе – вообще до лампочки. Такая бумага все стерпит. А вот они, – ткнул он в голую Ангелину шею, – вообще не знают, что такое газета. Малыш, вот скажи, я прав?..

Он склонился к подружке и защекотал клубничные щечки ее своими надушенными бакенбардами. Показались идеальные Ангелинины зубы. Девица демонстрировала эмоцию.

Львеночек, иди погуляй, – вдруг приказал Погодин и, хлопнув спутницу по корме, поворотился к человечку с ежиком. Алое платье парусом уплывало в сторону музыкантов.

Хороша дылдушка, правда? – спросил он бахвальчиво.

Манифик! – почему-то на французский манер отозвался человечек и, немного помедлив, вынул свою газетку.

Рулон развернулся, открывая серое полотно А2 с чердаком, чуть подплывшим от мокрого инцидента.

Федеральная! – воскликнул человечек. – Про убийство Лямзина!

Художник скорчил гримасу, заозирался. Зал цвел жизнью. Под картинами продолжали толочься очарованные дилетанты. А у подбрюшья главного полотна притаилась женщина-искусствовед. В толстых линзах ее очков преломлялось верчение красок. Пируэты и кабриоли отдельных мазков сливались в общую массу кордебалета. Женщина хмурила переносицу.

Какое еще убийство? Зачем на моем вернисаже? Давай потом!

При этих словах Погодина подле них соткалась директор музея. Овечий облик ее дышал восторгом.

Это успех, грандиозный успех! – пыхтела она. – Скупили всю кассу! Завтра будет не протолкнуться!

Рад, рад, – зачастил Погодин. – Люди у нас не чужды настоящей культуры.

Еще как не чужды! За селфи с картинами будем взимать отдельную плату, правильно?

Верно, верно, – согласился Погодин.

Подскочил еще один репортер, приставучий, переполненный азбучными вопросами, и директор, елейно ощерившись, поспешила давать интервью. Вавилоны на ее голове подрагивали при каждом мелком шажке, норовя разлететься. Человечек с ежиком растерянно осушал бокал.

Ну что там напечатали? – спросил художник, не справившись с подступающим любопытством. – Давай отойдем в фойе.

Они вышли из зала и устроились у окна, откуда открывался вид на эпическую панораму. Задний проулок, куда выглядывал дворовый фасад областного музея, запружался каштановой гночевицей. Еще с предыдущего вечера из прорвавшейся канализационной трубы там вырывались бурливые реки. Какая-то баба в радикулитке и резиновых сапогах переходила лужу вброд, зажимая нос. Покосившись на бабьи кульбиты, Погодин и человечек вернулись к газете. Газета была развернута. Заголовок тормошил, интриговал: «Министра убила любовница?»

Подожди, подожди. Как-как-как? – забормотал Погодин. – В смысле, убила? Лямзин ведь от сердца крякнулся, разве нет?

Ну смотри, смотри, – начал человечек, щуря глаза, – тут написано: «В нашу редакцию поступили фотографии от анонима, не пожелавшего раскрыть свое имя»… Тыры-пыры, тыры-пыры… Ну вот: «В области полагают, что региональный министр скончался от внезапного разрыва аорты, однако же всплывшие снимки показывают, что собака зарыта глубже…» Ну и выраженьица у них, «зарыта глубже». Совсем пачкуны писать разучились.

Ты читай, читай, – буркнул Погодин.

Ну так вот… «На фотографиях, сделанных с мобильного телефона, четко видно, что в вечер своего исчезновения и гибели покойный министр экономического развития Андрея Иванович Лямзин находился недалеко от дома своей любовницы Марины Анатольевны Семеновой, владелицы многих областных активов». Так-так…

Мы и без них, без борзописцев знаем, где бедолага гостил в тот вечер, – заметил Погодин. – Открыли Америку.

Так Марина ж настаивает, что министр до нее не дошел! – всплеснул рукой человечек. – В общем, далее, далее, далее… Вот здесь! «На имеющихся у нас в распоряжении фотографиях, несмотря на темное время суток и циклопический ливень…» Да что ж такое! Циклопический ливень! Что это вообще такое – циклопический ливень! У ливня что, может быть один глаз?

Пожалуйста, дорогой, не отвлекайся!

Удостоверившись, что поблизости пусто, Погодин вынул из кармана халата и напялил на нос очки.

Проклятая дальнозоркость, – прошептал он с некоторым стеснением.

Человечек продолжил:

Итак. «Несмотря на ливень, на снимках можно разглядеть бегущую от кого-то по пешеходной части фигуру. Далее фигура замирает у легкового автомобиля марки Toyota Camry. На четвертом снимке человек оборачивается, и мы видим, что это – не кто иной, как областной министр Лямзин. Лямзин садится в этот автомобиль. Больше министра никто не видел живым».

Однако же… – пробормотал Погодин. – Кто же фотографировал?

Да мало ли, – хмыкнул человечек, – любой прохожий. Ты лучше послушай, что дальше поют! «На снимках можно различить и номерной знак таинственного автомобиля. Для проверки информации, полученной нами в анонимном письме, мы пробили номер авто по базе. Открывшиеся сведения шокируют и тревожат. Владельцем “тойоты” оказался Николай Н., человек Марины Семеновой, которая, напоминаем, была многолетней любовницей и партнером министра по разным нечистым денежным сделкам. Региональный ресурс “Сирена” публиковал недавно об этих сделках разоблачительный материал». Итэдэ, итэпэ… Тут дальше про статью Катушкина. Так-так… Ага, вот. «Николай Н. работал в отделе снабжения строительной фирмы Марины Семеновой. Аноним, приславший нам фотографии, уточнил, что в последнее время между Семеновой и Лямзиным пробегали черные кошки…» Ексель-моксель, опять! Почему кошки, почему не кошка? Почему во множественном числе?.. Ладно, плевать, читаю. «Согласитесь, разве не удивительно, что за рулем автомобиля, увезшего Андрея Лямзина на верную гибель, находился подчиненный его любовницы? Не был ли так называемый несчастный случай заказным убийством? Не скрывает ли что-то местное следствие? Могла ли Семенова его подкупить?..»

Человечек отвлекся от газеты и посмотрел в окно. В проулок за музеем продолжали изливаться гадкие воды. По ним снова, уже в противоположном направлении, пробиралась та же самая баба в резиновых сапогах, только теперь на ее спине шебутился ребенок. Человечек внимательно проследил глазами, чтобы баба со своим непоседливым грузом, не свалившись, дошкандыбала до берега, и обернулся к Погодину. Тот перечитывал статью про себя, будто ловя губами невидимых мух.

Слушай! – воскликнул он. – Ты гляди, что пишут! Владелец «тойоты»-то разбился на следующий день после смерти Лямзина. Врезался в грузовик на городском перекрестке. «По словам анонима, приславшего нам фотографии, Марина Семенова, скорее всего, заказала Лямзина своему работнику Николаю Н., владельцу роковой машины. Но что-то пошло не так. Николая Н., возможно, замучила совесть, и он захотел рассказать все полиции. Тогда-то Семенова и решила его убрать. Какой преступник не захочет избавиться от ненужного свидетеля, от орудия своего преступления? В день гибели Николая Н. Марина Семенова неожиданно приехала на свою стройфирму, где обыкновенно почти не появляется. Предполагаем, что между возможным киллером и возможной заказчицей состоялся решающий разговор. Могла ли она скормить Николаю Н. снотворное или какую другую таблетку, приведшую несчастного к пугающей смерти?»

Погодин закончил читать и завозился со своими очками. Человечек глядел на него выжидающе. Мимо них, из зала к выходу, прошло, темпераментно прощаясь, несколько гостей вернисажа. Выглянула директор музея:

Сейчас поднимемся ко мне в кабинет на фуршетец!

Да-да, – откликнулся Погодин.

Ну? – наконец спросил его человечек, дождавшись покоя. – Что думаете? Ведь федеральное СМИ напечатало, московское! На следствие собак спускают, видите? Дескать, следствие что-то скрывает. Чую, копают под Капустина, под главного прокурора. Это не просто так, это сигнал! Значит, Капустина будут снимать!..

Эрнест Погодин, слушавший собеседника с недовольством, потянулся и даже зевнул, как бы давая понять всю мелочность и неважность газетного разоблачения.

Ну чепуха же! Ну чушь! Комариная плешь! Сами подумайте, если Николай этот – киллер, почему на ловца и зверь бежит? В смысле, с какой стати Лямзин садится к нему в автомобиль? Сам! У него же были шоферы, охранники!

Отпустил их… – неуверенно вставил челочек.

Да не верю я этому. Неувязка на неувязке. Ну дрянь же, а не газета. Желтизна! И чего вы ее купили, ведь все есть бесплатно, в интернете!

Я парень старомодный, – обидчиво парировал человечек, – я люблю живьем. И потом, не один я на уши встал. Вокруг Капустина давно тучи сгущаются. Слишком он много всего захапал. А тут дело такое, и с другими делиться надо.

Мне его портрет заказали, – сообщил Погодин, – еще три сеанса осталось. Неужели не знаете примету? Если художник Эрнест Погодин рисует чей-то портрет, значит, эта персона еще не скоро сойдет с Олимпа. Минимум лет через пять.

Это примета такая? Серьезно? – удивился человечек.

Из зала вынырнул и приблизился к ним молодой пухляш, мелкий чиновник из аппарата министра культуры. Он остался на вернисаже в надежде выпить и закусить, взгляд его нащупывал ход наверх, на закрытый фуршет, в кабинет директора музея. Завидев газету, которая лежала теперь на подоконнике вывернутая наизнанку каким-то ломаным многогранником, он почему-то страшно обрадовался:

А! Статью читаете! Про то, что Марина Семенова оказалась убийца!

Вы тоже в курсе? – чванливо спросил Погодин.

Кто ж не в курсе. Мне еще утром по мессенджеру прислали ссылку. Ну дичь, дичь. Семенова же их засудить может на крупную сумму! Это же клевета!

А если она и вправду убийца? – заметил человечек. – Ну мало ли, а вдруг. То и тогда все это довольно странно и глупо. Зачем выносить сор? Она ведь прочтет, заметет улики или сбежит куда-нибудь в Таиланд. Нет, тут не в Марину метят. А в Капустина. Это сигнал главному нашему следователю – Москве. Мол, снимайте Капустина к черту. Нет, нет, даже не так! Это сигнал от главного следователя сюда, нам, через статейку.

Сигнал? В желтой газетенке? Мура, – пожал плечами Погодин. – Вы знаете, что обо мне в таких кропают? Что якобы у меня под окнами дежурят очереди из девственниц. Якобы едут из деревень целыми толпами, чтобы отдать мне свою невинность, – Погодин поплыл миндальной улыбкой. – Ну это же… Почти что неправда, товарищи. Кстати, где там моя коломенская верста? Муза моя! Как бы не увели.

Муза, будто по зову, моментально возникла рядом. Платье ей было слегка тесно. От напора длинного мускулистого тела дрожала материя. Тело жаждало воздуха.

Котик? Мы скоро? – мурлыкнула она художнику в ухо.

Сейчас, миленыш, еще заглянем наверх, на фуршет, и поедем. Ты сходи пока, попудри носик.

Девица-каланча кивнула и ретировалась, оставляя альдегидный шлейф ароматных духов.

Завидую вам, великим, – любострастно признался пухляш, проводив ее масленым взглядом.

Так что думаете про Капустина? – продолжал о своем человечек. – Ему, считаете, ничего не грозит?

Это он грозит, а не ему! – засмеялся пухляш. – Вы видели извинения журналиста, Катушкина? Видели? Это же умора!

Он достал смартфон, потыкал куда-то подушечкой указательного и продемонстрировал собеседникам яркий дисплей. На дисплее на фоне облупленной стенки маячила голова журналиста Катушкина. На голову, как будто что-то скрывая, низко напялили дурацкую шапку с логотипом Олимпиады-80. Под красными глазами Катушкина чернели тени. Он близоруко моргал. Он шепелявил:

Хочу попросить прощения у главного прокурора нашей области… Я был не прав… Я получал деньги от иностранцев и просто хотел перед ними выслужиться. Потоптаться грязными сапогами на нашем родном уголке, на России… Я клеветал, я врал. Я предавал. Но я каюсь. Простите, что хотел замарать ваше доброе имя… Вы, не жалея себя, так много делаете для правопорядка…

Распухшие губы Катушкина ворочались через силу. Из заросшей щеки выглядывал фиолетовый кровоподтек.

Хватит, хватит, – отмахнулся Погодин. – Что на урода смотреть?

Каково? – радовался пухляш. – Нагнули-таки раком эту сволочь. Теперь «Сирену» закроют, наверное. Я очень надеюсь на Роскомнадзор.

А что Марина Семенова? – продолжал волноваться человечек. – Причастна к несчастью с Лямзиным или не причастна? Вот как понять?

Но фойе начало наводняться оставшимися гостями. Все обступили Эрнеста Погодина. Впереди их ждал закрытый фуршет. Они предвкушали тарталетки с начинками и коньячную горечь. Понеслись панегирики.

И когда вся компания, славословя Эрнеста Погодина, подобралась к парадной лестнице, художник узрел, как ему навстречу, шурша фатиновым подолом, торопится Марина Семенова, а сзади, неся на локте ягуаровые меха, переваливается Ильюшенко.

Эрнест! Эрнест! – позвала Семенова. – Прости, не успела прийти пораньше. Но не могла пропустить твою выставку!

Она лучилась довольством, торжеством, великолепием наряда, лица и сложения. Пухляш восторженно заморгал, человечек пригладил свой ежик, а Эрнест Погодин, согнувшись, припал к ее душистым рукам.

14

Открывался спортивный праздник. Городская площадь плясала и свиристела. С лотков продавали поджаристые оладьи и вареную кукурузу, разливали сбитень и медовуху. Прямо на площади огородили аренки, на которых развертывались народные развлечения. Клюшки сцеплялись и расцеплялись, словно фехтующие рапиры. Подростки гоняли в хоккей с мячом под гикание гуляющих. Ряженые зазывали народ играть в лапту, коняшки и вышибалы. Румяные дети катились в колясках, как дожи, осматривающие подданных, из разжатых ладошек падали на неровный асфальт флажки-триколоры. С парадной сцены, чернеющей кубами-динамиками, кубарем бежали частушки.

Наконец по площади жвахнул голос. Губернатор приветствовал город. По обе руки его вытянулись подчиненные. Вот-вот на всех стадионах области закипят самые зрелищные, самые впечатляющие соревнования.

Когда на нашу страну ополчились, – гаркал губернатор, – когда нам из года в год пытаются навязать грязные истории с допингом, обвинить наш спорт в мошенничестве, когда нас норовят отрезать от международных соревнований, мы не скулим от обиды, как побитые собачонки. Мы обходимся сами! У нас свои, корневые, самобытные игры. У нас есть кулачные бои, у нас есть стенка на стенку. Да и во все остальное мы играем прекрасно! У нас самые гибкие гимнастки. Самые сильные атлеты. Мы не дадим себя никому заклевать! Они нас клюют, потому что боятся, правильно?

Площадь весело зашумела, зарокотала. Леночка, переминавшаяся в толпе, замахала лиловым воздушным шариком. Здесь было все ее министерство. Накануне кадровичка ходила по этажам, обязуя служащих кровь из носу явиться на праздник. Леночка не противилась. Толпа была весела, шумлива. По площади ходил силач, устраивая представление с гирями. Клоунесса раздавала обручи, предлагая теткам-самоварам крутить их, кто на чем горазд, на всеобщем обозрении – кто дольше. Часть улиц вокруг площади перекрыли для проезда, и на них торговали пирожками и флагами.

Устраивались этнические палатки. Выставка малых народов в национальных костюмах. Татары продавали чак-чак, узбеки варили шурпу, башкиры разливали кумыс, таджики подавали плов, чеченцы потчевали хингалшем – тыквенными лепешками. Из казанов валил аппетитный пар, и живой огонь танцевал в дровишках. Тут и там, собирая вокруг малышню, хороводили люди в уродливых костюмах мячей, бадминтонных ракеток и метательных дисков.

Слух растекался по площади. Леночка слушала, как коллеги из уст в уста пасуют новость. По сарафанному радио транслировали неслыханное: взята под арест Марина Семенова. Легенда о задержании любовницы Андрея Ивановича Лямзина менялась, претерпевала метаморфозы. Одни твердили, что вертихвостку взяли на выходе из музея изоискусств. Она вышагивала по лестнице, спускаясь к прекрасной своей машине, но тут налетела со всех сторон опергруппа, щелкнули на нежных запястьях наручники.

Другие божились, что Семенову схватили во время принятия расслабляющей аромаванны. Черные балаклавы ворвались в клинику эстетики и косметологии «Василиск». Негодяйка лежала распаренная, голая, в теплой воде, смешанной с молоком, медом и эфирным маслом пачули. Ее выдернули из ванны, вывихнув руку.

Третьи утверждали, что Семенова пришла и сдалась сама после исповеди духовнику покойного Лямзина. Якобы тот уговаривал грешницу каяться перед земным судом. Якобы Семенова шла с повинной пешком, по колдобинам и грязи, через весь город, одетая в простые джинсы и куртку. Якобы шла и шептала:

– Простите, простите, простите…

Леночка дурела от слухов, уши ее горели, в воображении сменяли друг друга сцены позора Марины Семеновой. Она вспоминала, как однажды увидела фифу в профиль, чуть-чуть снизу вверх. У той, как у игуаны, провисал мешочек под подбородком. Хваленая красотка оказалась с изъяном. И как Андрей Иванович не замечал?

Марина Семенова, недоучка, выскочка, всегда желала казаться умной. Раз, когда Леночка пришла к ней домой с поручением от Лямзина, Семенова смотрела кино. Кино шло в записи. Она нажала на «стоп», и картинка застыла на черно-сером загадочном кадре.

Ты знаешь, что такое эффект Кулешова? Не знаешь? Эх ты, темнота. Это когда – понимаешь? – при монтаже сопоставляют два кадра, и появляется новый смысл.

Ей хотелось поймать Леночку на невежестве. Она любила узнавать новые слова и тогда начинала повторять их на публике неустанно.

С тобой, Леночка, у меня каждый раз какое-то жамевю. Что глазами хлопаешь? Жамевю, говорю. То же самое, что дежавю, только наоборот. Вроде как давно знакомы, а дурость твоя удивляет, как в первый.

«Гилозаизм», говорила она. «Антропный принцип». «Вильгельм Райх». «Теория праздного класса». «Глобальная деревня». «Апатеизм». «Стохастический». Не всегда понимая, что все это значит, она пробовала каждую фразочку, каждое словечко на язык, словно деликатес. Ильюшенко был ее собственным поставщиком умственных безделушек. Они часто спорили о маневрах и манипуляциях для поимки чужой любви. Леночка услыхала такой разговор краешком слуха.

Ты, Мариша, тоже ловец человеков, – говорил Ильюшенко, по обыкновению чавкая печенюшкой, – ты владеешь уловкой Бенджамина Франклина.

Это как? – спрашивала Семенова.

Это так, что ты не приказываешь, а просишь. Тот, кого ты просишь об услуге, охотно окажет ее опять и опять.

А еще, чем еще я владею? – радовалась Семенова.

Еще? Фасцинацией.

А это чего?

Фасцинация? Ты завораживаешь. И жертва уже не слышит других сигналов – морали, к примеру, или разума. Жертва у тебя в сетях. И ей хорошо.

Иногда Марина Семенова являлась к Лямзину в министерство. Тот немножко нервничал. Предпочитал нейтральную территорию.

У Андрея Иваныча посетители, – объявляла Леночка.

Семенова кидала на диванчик свою роскошную сумку из кожи страуса и принималась хлопотать с расческой у зеркала. Под каштановые прядки для прикорневого объема прыскался какой-то замысловатый мусс. Приемная наполнялась запахом мускуса.

Что там за шобла у него засела? – властно интересовалась она. И Леночка, подавляя раздражение, лопотала:

По вопросам землеустройства.

Иногда Семенова бывала милостива. Раз она подарила Леночке женскую косметичку. Косметичка не прижилась, Леночка вышвырнула ее в помойку. Как и семеновские нравоучения. Впрочем, один совет засел у Леночки в голове, словно мантра, которую заставляли зубрить на тренингах личностного развития:

Если мужик артачится, тогда и койки врозь. Сразу же станет шелковым.

Семенова применяла этот прием разделения коек к покойному Лямзину. Однажды министр был отнят от тела любовницы на целых пару недель. Он тарабанил ей в дверь, звонил, рычал, умолял, но она оставалась жестокосердна. Она отмалчивалась, не отпирала. А дело-то было в какой-то жалкой мелочи. Ей хотелось поездить с возлюбленным по Европе – открыто, как муж и жена. И чтобы много подарков, опер и ресторанов. Лямзин менжевался. Он боялся такой уж наглой огласки. Он трусил жены, губернатора. В области взяли курс на семейные ценности. За европейский кунштюк могли настучать по тыкве.

Но теперь министр был мертв, и праздник расходился по городу. Со сцены выступал мэр, и на огромном экране по-великански отражались его барбосьи щеки.

Наш город за год украсился десятком новых дворовых шведских стенок. Мы глубоко печемся о спортивном и здоровом развитии подрастающего поколения…

Площадь жужжала. Мэра никто не слушал. Речи его служили аккомпанементом, сопровождением для мельчайших разговорчиков и приветствий. Горожане представали перед ним цветным гравием, в котором, как в калейдоскопе, по чьей-то воле пересыпались камешки. Розовый утекал куда-то вбок, голубой плыл вверх по кривой диагонали, коричневый вертелся по кругу.

Но вдруг из этого лилипутского царства, раскинувшегося под сценой, вырос раскольничий голос:

Как же вы бережете? Вы парк вырубаете!

Голос рождался из мегафона. Откуда, как через металлоискатели пронесли мегафон? Кто оказался предателем?

Вы кто такой? Вы зачем срываете праздник? – окрысился мэр. Возникло волнение.

Мегафонный голос начал скандировать, и кусочек толпы, чумная бунтующая заплата, подхватила его, поддерживая зачинщика:

Парк наш! Парк наш! Парк наш!

На сцене замельтешили. Вокруг правителей, на случай чего, выросла стенка телохранителей, а с разных концов площади, взрыхляя народ, поспешили к буянам «полицейские-космонавты».

Мы требуем прекратить уничтожение исторического городского парка! Это наша культура, это наши легкие. Что мы оставим детям?.. Давайте сейчас, все вместе, потребуем ответа от тех, кто на нас наживается! Вместо того чтобы чинить прорвавшуюся канализацию, вон там, у музея искусств, они занимаются черт-те чем!

Подпевалы зааплодировали, заулюлюкали, но голос смутьяна тут же пресекся, «космонавты» черной воронкой окружили его и его команду из двадцати – тридцати бузотеров. Мегафон был вырван из рук, послышались женский вой и ругательства.

Леночка силилась разглядеть, кто же заварил кашу, но люди вокруг табунились, толкались, загораживали картину. Видны были только круглые верхушки полицейских шлемов и вихревое качание голов. Внезапных защитников парка выдавливали из площади. Кажется, в отхваченную кучку попали и случайные отдыхающие. Слышно было, как матерится какая-то старушенция.

– Дорогие земляки! – обратился к народу губернатор. – Не ведитесь на провокации! Нам пытаются испортить долгожданный спортивный праздник! Но мы не доставим хулиганам этого удовольствия. Мы продолжим радоваться и наслаждаться сегодняшним днем.

В ответ на его слова дунули духовые. Грянула фонограмма старой советской песни:

Будет небесам жарко!

Сложат о героях песни…

В спорте надо жить ярко,

Надо побеждать честно!

Что там? Что там? – повторяла Леночка.

Да активисты защиты парка, что еще. Их уже вывели. Дадут, наверное, пятнадцать суток каждому. Вот делать нечего людям! – ответила ей коллега из отдела госзакупок. – Пойдем, Ленка, лучше съедим по пончику.

Они стали продираться сквозь беспорядочный строй гуляющих.

А кто это был с мегафоном? – слышалось по сторонам.

Парк сносят, а что делать?

Войной не поможешь.

Хулиганы!

Мэр, слышали, про парк ничего не ответил! Кишка тонка!

Семя бунта, скормленное толпе, распускало тонкие черенки и побеги. Реплики сыпались из раззадоренных ртов в раскрытые уши. Леночка слышала:

А ведь правду мужик говорил…

Помните, мэр объявлял флешмоб? На лучшее фото у памятника Петру и Февронии. Мол, среди участников разыграют путевки на море, на ценные призы. А призы-то в итоге достались только членам городской администрации. Развели народ, как лохов!

В Доме ветеранов войн бордель открыли. И шубы продают.

Парк-то сносят, чтобы офисы строить, а люди в бараках.

Живем в аварийном доме, крыша сыплется.

Хулиганы! Разжигатели! Откуда у них мегафон?

Навстречу Леночке попадались знакомые. Ей кивали. Она махала кому-то рукой. Но в голове у нее колотил по гвоздикам молоточек. Правду ли болтают про Семенову? Как пережить предательство Виктора? Неужто ей, Леночке, так и мыкаться в отделе по госзакупкам?

Дорогу им перегородила ростовая кукла в виде бурого мишки. Мишка хотел обниматься. Леночка увернулась, а коллега угодила медведю под мышку, засияла, растянула лицо в улыбке. От уголочков глаз к вискам ее полетели лучи-морщинки. Песня на сцене кончалась бойким припевом. Смятение на площади перекипало, утихомиривалось. Зверь убирал рога. Лев втягивал когти.

Или же показалось? То тут, то там из разных концов площади выскакивали отдельные горлопаны:

Парк наш!

Руки прочь от парка!

Вышедший к микрофону министр спорта, зачем-то одетый в олимпийский костюмчик времен Очаковских и покоренья Крыма (с логотипом «Сочи–2014» на месте лампасов), совсем опешил и растерялся. Но продолжал читать по бумажке, игнорируя наглые выкрики:

Первый футбольный матч у нас в стране сыгран в 1897 году, в Петербурге. А первое первенство России по футболу проведено в 1912 году. Тогда Москва победила Харьков с сокрушительным счетом 6:1. Первый специальный российский каток открыт в 1838 году, в Петербурге. Первый чемпионат по парному катанию прошел именно в нашей стране, в 1908 году. Что касается лыж, то лыжная рать упоминается в наших летописях еще в XV веке. А с 1704 года даже действовала специальная лыжная почта. Первый чемпионат России по лыжам прошел в Москве, в 1910-м. Ударно в лыжном спорте отметились и наши женщины. В 1935-м пять жен красных командиров преодолели расстояние от Москвы до Тюмени, 2132 километра, за девяносто пять ходовых дней. В 36-м десять работниц электрокомбината прошли от Москвы до Тобольска – 2400 километров – за сорок ходовых дней. А в 37-м пять комсомолок-спортсменок пробежали на лыжах из Улан-Удэ в Москву. Это 6065 километров.

Не трогайте парк! – росли голоса из толпы.

Но министр спорта продолжал долдонить:

Первый хоккейный матч в нашей стране состоялся в 1899 году, в Петербурге, на катке у Тучкова моста, между русскими и англичанами. Счет оказался ничейным, 4:4. А потом, как известно, мы стали первыми в мире, обойдя даже канадцев. Велосипедный спорт…

Парк наш! Парк наш! – уже довольно крепко долбила масса. Снова замелькали каски полиции.

Да что же это такое? – растерялся министр спорта. – Вы что, с ума, что ли, посходили? Сейчас тут самых голосистых задержат за терроризм! Вы нарушаете порядок, мешаете празднику! Хватит майданить, товарищи!

Министр спорта беспомощно оглянулся на коллег. Губернатор уже исчез со сцены, а на помощь спешил министр культуры. На голове у него белела вязаная лыжная шапочка.

Дорогие сограждане, прошу спокойствия! – энергично воззвал он к народу, сменяя совсем опешившего министра спорта. – Я, так же, как и вы, вырос в этом городе. Я гулял в этом парке. Я как министр культуры горячо забочусь о сохранении памяти прошлого. И здоровья наших детей, конечно. Пожалуйста, не верьте проплаченным вралям! Парк никто не собирается уничтожать! Его просто облагородят, понимаете? Построят магазины, кафетерии, деловой центр. В парке забурлит культурная жизнь. Вы сами же скажете мэру спасибо!

Не надо нам ничего благородить! – дурным фальцетом заорал немолодой мужчина в кепке, но его тут же прищучили рыскавшие в толпе «архангелы» и потащили вон с площади.

Позор! Позор! – подхватило с десяток человек.

Перестаньте нарушать порядок, и вас никто не тронет! – продолжал министр культуры. – Не давайте себя подзуживать! Разве не понимаете, что вами манипулируют? Вас специально баламутят. Раздувают пожар. Подумайте, кому это на руку. Чего вы заладили про парк? Кто это начал? Один-два так называемых активиста. А если поскрести…

Себя поскреби! – раздалось где-то под боком у Леночки. Она оглянулась, но не разобрала, кто именно безобразничал.

Почуяв порох, многие уводили с площади детей, укатывали коляски. Музыка праздника сменяла темп. В аллегро вмешивались нотки фортиссимо и аджитато. Министр культуры продолжал ораторствовать. Он увлекался. В жестах его прорисовывались скошенные линии и острые углы.

Любые беды начинаются с неуважения к истории!

Ну а парк – разве не история? – брюзжали справа от Леночки дамы в беретах. Коллега ее совсем забыла о пончиках. Она сердилась.

Ну что за идиоты! – ругала она защитников парка. – Чего они воду мутят? Ведь как хорошо начинался праздник!

Но клубок разматывался. Чем больше хватали и уводили народу с площади, тем сильнее роптали несогласные.

Учителя Сопахина верните, вот и будет уважение к истории! – выкрикнул паренек, хмуривший брови неподалеку от Леночки.

А что, Сопахин снова под арестом? – удивилась она.

Да мне как-то по барабану! – отозвалась коллега.

Мимо них в поисках крикунов протискивались блюстители порядка – черные рыцари в сверкающих шлемах, у бедер их качались резиновые дубинки. Коллегу Леночки оттеснило и стерло их броневыми спинами. Министры тоже исчезли со сцены. У микрофона теперь стоял человек в погонах и уговаривал ворочавшееся перед ним людское скопище, словно гипнотизер или уличный рекламщик распродажи пуховиков:

Ваши действия незаконны. Прекратите агрессию. Не мешайте отдыху мирных горожан. Ваши действия незаконны. Прекратите агрессию. Не мешайте отдыху мирных горожан.

Леночка торопилась вон. Лиловый шарик вырвался у нее из пальцев и взмыл в небо, превращаясь по ходу то в кружочек, то в эллипс, то в чернильную каплю. Она оказалась на улице, где праздник все еще жил, несмотря на легкую рябь беспокойства. У одной из палаток встала в очередь к повару-азиату. В тандыре, приклеенные к стенкам, пропекались лепешки самсы. Горячие треугольники вылавливались из печки специальным сачком и, с пылу с жару, продавались голодным гуляющим.

Что будешь? – услышала Леночка. Плеча ее кто-то коснулся. Она обернулась. Позади нее хитро, обиженно и вместе с тем виновато щурился Виктор. Леночка рванулась было бежать, но Виктор ухватил ее за плечи, по-щенячьи уставился ей прямо в глаза.

Крошка, постой! Не убегай, послушай!

Леночка продолжала слабенько трепыхаться. Но Виктор держал ее крепко, и она обмякала и уступала.

Ну что ты творишь вообще? Почему трубку не берешь? Зачем ты устроила всю эту драму?

Я тебе написала почему! Ты все знаешь! – шипела Леночка. Кругом гомонила очередь. Самса выуживалась и подавалась, выуживалась и подавалась, блестели ее масленые бока, в макушках ее застряли кунжутные семечки.

Ты про Семенову, что ли? – тряс ее Виктор. – Я же объяснил! Она была у меня в разработке! Понимаешь? Я играл роль! Я вел ее, сечешь?

Она арестована? – бормотала Леночка.

Да я лично готовил ее арест! – тараторил Виктор тихонько, вполголоса. – Я заметил ее, когда она дежурила в машине у дома Лямзиных, выслеживала Эллу Сергеевну! В тот самый день, когда мертвую Эллу Сергеевну нашла домработница.

У дома Эллы Сергеевны?

Да, да! Мне задание дали втереться. Пупсик, стрижешь поляну? А ты мне такое устроила! Крошка, ты меня слышишь?

Марина Семенова убила Эллу Сергеевну? – тупо бормотала Леночка.

Да нет, не в этом дело. Но статья… Ты видела статью в центральной газете?

Машина… Николай Н.

Да-да, мы тоже все пробили, это формально семеновский подчиненный. Именно он завез министра Лямзина на обходную…

Они вкогтились друг в друга. Влепились, как неразличимо сросшиеся сиамские близнецы. Они шушукались. Они обжигали друг друга горячим шепотом. Повар велел им заказывать, и через минутку на картонные блюдечки села пара мучных конвертиков с мясным фаршем и чечевицей внутри. Виктор пересчитывал деньги, Леночка набирала с подноса салфетки. Они встали у пластмассового столика, где уже лопала беляши молодая семья с куролесящим отпрыском. Ребенок крючился и канючил истошно, тягостно, озлобляюще.

Леночка неловко хватала самсу салфеткой за раскаленные хрустящие углы, ища, как бы ее прикусить. С площади перестал доноситься увещевающий монотонный приказ соблюдать спокойствие. Снова гремела музыка. А на перекрестке, за тиром и шатром с лучниками и арбалетами, встали автобусы-автозаки. Луженые глотки и шумиголовы запрятывались, запаковывались в железные панцири.

Ты с ней целовался. В лифте, – сказала Леночка, проглатывая ужористый кусок.

Я входил в доверие, это моя работа!

Виктор стоял на своем. Он и сейчас не отпускал Леночку. Одной рукой придерживал ее за плечико, другой хапал самсу.

Конечно, очень приятная работа. Ты с ней и спал, наверное?

Мне было не до приятностей! – урчал Виктор. – Ты не понимаешь!

И часто, часто ты так работаешь? В постели у подозреваемых?

Они пререкались, но уже не очень серьезно, а скорее как птички-синички, нашедшие хлебную корку, одну на двоих. Несносного ребенка уносили за шкирку. Ребенок колотил ногами по воздуху. Место семейки заняли две сердитые женщины, на чьих кислых физиономиях была написана бедность. Притулившись к столику, они бухтели и хныкали, обращаясь и друг к другу и заодно ко всем окружающим:

Ну надо же так испоганить праздник!

И как же легко бараны откликаются. Слышала, слышала? Как они драли гланды.

Как бы снова наших ребят не свинтили. Они же дебилы! Прут на рожон. Их подначить – как два пальца об стол.

Завтра устроим классный час. В рамках воспитательной работы.

Да-да. Мало нам Сопахина поганого! Так уже даже на площадь, к губернатору, страшно детей отпускать.

Леночка навострила уши. Ей казалось, она узнала учительниц школы, в которой директорствовала Элла Сергеевна.

Вы знаете Сопахина? – спросила Леночка.

Сердитые женщины как будто ждали ее вопроса.

Да мы с ним работали! И до сих пор расхлебываем! – взъерошилась одна.

А я говорила Элле Сергеевне, что он сбивает школьников с толку! – раскипятилась другая. – Это ж надо детям целый урок впаривать ерунду! Я как-то заглянула к нему на урок – и знаете что услышала?

Что? – вскинулась первая.

Голодомор! Представляете?! Он детям разводил страсти-мордасти про искусственный якобы голод в тридцатые годы. Как у крестьян зерно отнимали. Про закон против трех колосков. Вот зачем, зачем?

Учительницу аж перекосомучило. Между бровями ее провалились борозды.

Про голод рассказывать – плохо? – на всякий случай уточнила Леночка.

Врать! Врать плохо, девушка! Это же наглое вранье! Дезинформация! Побрехушки! – вскинулась первая.

У нас в стране уже в 1929-м, благодаря, между прочим, стараниям руководства, впервые в истории человечества ликвидировали безработицу, понимаете? Через плановую экономику, индустриализацию… Ликвидировали! Сталин построил в Украине Днепрогэс, дал им электричество, а они, вместо «спасибо», только ноют и проклинают. Разносят фашистские байки про голодомор. И этот наш Сопахин туда же, горазд плевать в свой же колодец!

Что-то при советских оккупантах, – ядовито вставила первая, – у них население в Украине в два раза выросло. А как СССР развалился, так сразу демографии кирдык. Но им лишь бы нас похаять да поцыганить у чужих посольств. А Сопахин давай дудеть в ту же дуду, да еще и перед детьми! Пусть теперь отсиживает. Заслужил.

Да ему, наверное, платили. Небось американцы. Лучше бы поизучал, что в его любимой Америке творилось. Там у них в те же тридцатые семь миллионов от голода вымерло. Что, тоже голодомор случился, так, что ли?

Голос учительницы дрожал, в сухих ладонях дымился картонный стаканчик чаю.

Да мы не спорим, – заметил Виктор, – мы согласны.

Он закончил есть, и рука его теперь сгребала Леночку по-хозяйски, на совесть. Леночка не противилась. Ей хотелось теперь принадлежать Виктору. Она прислушалась к музыке праздника, в которой все сильнее звучала нотка аффетуозо – «томно, страстно, порывисто, очень ласково». Леночка приникла к Викторову плечу. И в животе, и в груди ее разливалась нега.

15

После смерти пьяницы-отца Леночкина жизнь ненадолго преобразилась. Мать притащила откуда-то в дом здоровяка с капиталами. Природа капиталов была сумрачна и подозрительна, но в затхлой хрущевке, пропахшей маринадами и похмельной отрыжкой, появились солнце и сытость. Мужчина был бесшабашен и мощен. На бугристой спине его гуляли жировики и лиловым ковром колыхались татуировки – драконья чешуя, и кресты, и женские груди. Он затаивался где-то на месяц, а потом вторгался хлопушкой, разрывом бурного фейерверка. Притаранивались обозы снеди и коробки подарков. Матери куплена была норка, Леночке привезен был компьютер, который мгновенно возвысил ее среди одноклассников. На кухне возник большой холодильник, не вмещавший парного мяса, и рыбы, и красной икры.

В то лето на деньги внезапного ухажера Леночку поселили на даче с тетей и бабушкой. Был арендован чудесный дом в дачном поселке на озере. Для подготовки к выпускным экзаменам наняли репетитора. Леночка и сейчас с щемящим теплом вспоминала те дождливые августовские деньки. Каникулы, казалось, только начинались, но уже подступали осень, и город, и возвращение в школу. Уже носился в воздухе легкий запах перегноя. Красная смородина, мокрая от дождя и холодной росы, давала особую грустную кислинку. Березовые листья кое-где подернулись желтой каймой. В парикмахерской сказали бы – мелирование. Окрашивание балаяж. Леночка нахваталась тогда модных словечек. Ей наконец прокололи уши, наперекор бабушкиным суевериям. Та утверждала, что якобы от дырок в мочках падает зрение. Вздор, чепуха. Леночка все так же отлично видела. Даже могла подсчитать, сколько черных крапинок у Сопахина на воротнике.

Сопахин был ее репетитором. Леночку ждал трудный год, подготовка к тестам. И вот появился Сопахин. Рыжеватый, с тонкими, как будто дрожащими пальцами. Вегетарианец. Большой говорун. Бабушка им сразу очаровалась, а вот Леночкина нелюбимая тетя, незамужняя, уже потерявшая свежесть и юность, сразу невзлюбила.

Терпеть не могу вегетарианцев, – пробурчала она как-то после его ухода. – С ними всегда что-то не так. Вот жена моего однокурсника сначала перестала есть мясо. Потом рыбу. Потом это чертово сыроедение. А закончилось тем, что ушла в монастырь к кришнаитам.

– Сопахин ест яйца, – зачем-то вступилась Леночка, но тетя только хмыкнула.

И правда, в этой его зацикленности на том, как и что готовить, было что-то болезненное. Но Леночке льстило, что он говорил с ней как со взрослой.

Как-то раз, когда они проходили античность и он поймал ее на ошибке, речь шла как раз о еде.

– Ab ovo usque ad mala, – неторопливо мурчал Сопахин, – это значит «от начала и до конца». А буквально с латыни – «от яиц до яблок». Трапезу римляне обычно начинали с вареных яиц.

– Я не могу съесть больше одного, – подхватила Леночка, радуясь любому перерыву.

– А фаршированные вы пробовали? Варите яйца вкрутую, вынимаете желток, смешиваете со шпинатом, грибами или паштетом из печени…

Дверь скрипнула, и к ним заглянула тетя.

– Вам платят деньги не за кулинарные уроки! – упрекнула она учителя.

Сопахин как будто покраснел, занервничал, схватил сборник с тестами и сразу замкнулся. Оставшийся час они разбирали императоров вплоть до падения Византии.

Нравился ли Леночке Сопахин как мужчина? Пожалуй, нет. Он был слишком бледен и стар. Впрочем, о возрасте Леночка догадывалась лишь по его рассказам. Лицо его давало мало подсказок. Бежевое родимое пятно на шее, морщина на переносице, тонкий нос. Когда они обсуждали петровский декрет и наказания для жен, выволакивавших накондыбаренных мужей из государственных кабаков, он вдруг откинулся на кресле и с какой-то особенной горечью признался:

– Моя жена была алкоголичка. Вам я могу сказать, вы очень понимающая. В вас большие задатки. Особая закваска, что ли…

Леночка почувствовала, как краснеет, но тут же выпрямилась и постаралась принять серьезный и сострадательный вид. На ней был домашний оранжевый сарафан, который ей шел, и она воображала, что выглядит как девушка на выданье. Что Сопахин – это ее кавалер, многое повидавший, намучавшийся от дурной порочной женщины и пришедший к Леночке, как к якорю, как к спасению.

Чем чаще она об этом думала, тем больше находила подтверждений. Тетя, особенно в отсутствие бабушки, обливала Сопахина особенным ядом. Она не могла не чувствовать, что он немножко влюблен в Леночку, и, конечно, завидовала, пугалась.

– И долго вы собираетесь жить репетиторством? – не церемонясь, выдала она за чаепитием на террасе.

Вы же знаете, я здесь только потому, что живу по соседству. А так у меня отпуск. Вместе со школьным окладом выходит нормальный заработок. Хватило бы на двоих, – отчитался Сопахин.

– Не скажешь по вашей рубашке, – по-хамски отрезала тетя. – И что значит «только потому, что сосед»? Вы настолько нас презираете?

– Разве я что-то сказал про презрение? – рассмеялся он. – Вы, как всегда, перекручиваете мои слова. Мне придется просить защиты у вашей племянницы.

– У ребенка? – воскликнула тетя, вскакивая и притворно ахая.

Леночке стало обидно, колко, неприятно. Синий чулок, заноза видит, как Леночка расцветает, и пылко завидует. Тетя спросила ее, когда шли в дачный сельмаг за продуктами:

– Зачем каблуки напялила, Лена? Мы же в деревне, а не на приеме. Где твое чувство вкуса?

– Хотела и надела, – жалко промямлила Леночка.

– Или надеешься, что твой репетитор увидит? Он странный, ненадежный человек. Давать уроки истории в его возрасте! Перебиваться на школьную зарплату… И мог бы давно убрать этот торчащий волос на переносице, меня этот волос ужасно раздражает. Из-за этого я даже не могу смотреть ему в глаза.

Как-то раз к Леночке приезжали подруги, и они вместе ходили на озеро. Дожди прошли, вернулось жаркое, несдающееся солнце, и снова казалось, что школа еще далеко, что каникулы будут вечно. Девки ныряли с деревянного помоста в холодный омут. И Леночка казалась себе такой женственной в раздельном купальнике, с сережками-пульками, сверкавшими дразнящим фиолетовым цветом. Парни с проплывающих лодок махали им, и подруги хохотали как ненормальные.

Когда Леночка провожала их до автостанции, на дачной дорожке столкнулись с Сопахиным. Он почему-то страшно обрадовался и вдруг выдал громким счастливым голосом:

– О, какая вы красивая! Вам очень идет купание, Леночка!

Подскочил к ней, схватил за талию, вознес кверху, опустил, помахал подругам и скрылся. Все это произошло так неожиданно, что сбило Леночкино дыхание. Подруги, разумеется, были впечатлены.

– Да ты что! Твой репетитор? Ни фига себе!

Леночка возвращалась гордая. С предчувствием чего-то важного. В доме как будто догадывались о том, что произошло. Бабушка отвечала невпопад, а тетя за ужином вела себя странно и после уборки на кухне быстро ушла в свою комнату.

На следующий день Сопахин пришел на урок серьезный и даже печальный. Ни следа вчерашнего легкомыслия. Они дошли до блока по русской революции. Посреди занятий он вдруг посмотрел на Леночку внимательно и сказал:

– Вы знаете, ваша тетя считает вас ребенком, но я говорю с вами на равных. Вы меня чувствуете. Такое редко бывает…

Леночка замерла. Сцена получалась театральной. Сердце ее колотилось, но при этом она любовалась собой со стороны.

– Я должен вам сказать, что я влюблен. Думал, что после первого брака я уже ни ногой… Но вот, снова в капкане. И я рад.

Леночка вперилась в Сопахина непонимающими глазами.

– Я хочу жениться, – улыбнулся Сопахин…

Всю ночь Леночка ворочалась, переживала, кусала ногти. Ей было и страшно, и противно, и вместе с тем приятно. Она читала кусочки «Войны и мира», только те кусочки, что касались Наташи Ростовой, и Наташе тоже было пятнадцать лет, когда ей впервые… Она тогда сразу побежала к матери и закричала: «Мама, мама, мне сделали предложение!» Леночке было ужасно неловко читать эту сцену. И вот она на Наташином месте. Взрослый мужчина, с браком за плечами, и влюбился в нее, в школьницу! Это было и мерзко, и сладко. А если бы она согласилась? Пришлось бы ждать до шестнадцати. Возраст согласия. Но сама мысль об этом вызывала у нее помутнение.

Наутро, тяжелая и уставшая, Леночка вышла готовить завтрак. На кухне были тетя и бабушка. Бабушка взглянула растерянно, живо и радостно. Тетя, мывшая яйца над раковиной, обернулась к Леночке и сказала:

– Дорогая, я выхожу замуж. Вчера Сопахин сделал мне предложение.

Леночка долго еще оправлялась после удара. Как? Значит, все показалось? Значит, предмет любви – не она, не юная девочка, а старая мымра! Тетя и вправду вышла за Сопахина и даже кого-то ему родила. То-то она сейчас кусает локти! Муж-фальсификатор, муж-преступник, муж-кощунник, муж-десакрализатор, муж-родинопродавец, муж-арестант.

Леночке никогда не везло в любви. Даже в самой первой. В книжках для внеклассного чтения первая любовь была другой. Влюбленные и благородные мальчики. Девочки с нежными пальцами, тонкими лицами и героическими порывами. Легкое дыхание, трели соловья. Весенние перевертыши и дикая собака динго.

В жизни выходило иначе. Ржавая ванна с капающими кранами. Хронический беспорядок темной комнатки, уродливые серванты. Старая хрустальная посуда и вездесущие огрызки мелкого хлама – гнутые шпильки, затрепанные беруши, детальки сломанной мебели, севшие батарейки. Мать, еще до мимолетного романа с зажиточным живчиком – в вечно плохом настроении, измотанная, придирчивая после дежурств в детском саду, шуршащая таблетками и целлофанами.

Это было за пару лет до Сопахина. Леночка была еще неуклюжа, пухла, одета в нелепые, купленные на оптовом рынке дешевые кофточки. Серая кожа ее медоносила прыщами. Потекший ее зрачок учительница биологии обозвала как-то мутацией. Дети переняли дразнилку и теперь вопили при виде Леночки:

– Мутация! Мутация! Радиация!

Недозревшую, прыщавую, нескладную Леночку угораздило влюбиться в Сигу, которого все обожали. В высокого верзилу с длинными болтающимися руками. Неуемного заводилу с живым умом. «Обаятельный разгильдяй» – так его называла классная.

Леночке казалось, что и классная души в Сиге не чает. И все остальные девочки. С одной дурой он даже встречался, и Леночка мучительно, до самоистязания представляла себе их романтические прогулки. Сладкая парочка.

Но нет, Леночка совсем не хотела значиться Сигиной подружкой. Ей было достаточно чего-то мимолетного, тайного. Но настоящего. Часто мечтала она, как, идя со школы вдвоем, они заболтаются и простоят очень долго на перекрестке. На Леночке будет красивая куртка из модного журнала. Накрашенные ресницы. Чистая кожа. И Сига дотронется ей до плеча и скажет: «Ах, Лена, ты такая…» И все, и уйдет.

Как будто не смог договорить от избытка эмоций. Представляя все это ночами, Леночка плакала и молилась, сама не понимая, о чем и кому. А потом тихонько доставала китайские монетки, шептала и подкидывала их, гадая по гексаграммам. «Книга Перемен» – древнее завещание черепахи. Мать чутко ворочалась и бурчала ругательства:

– Гадина! Марш в постель! Не выспимся!

Леночка точно знала, где жил Сига. В каком доме, в каком подъезде и на каком этаже. Всего в двух кварталах от школы. Вечерами она пробиралась туда и долго стояла под окнами, пытаясь угадать, где нужная квартира, где комната Сиги. Кажется, он заметил слежку. Несколько раз они сталкивались у него во дворе.

– Мутация-радиация! – кричал он. – Ты чё тут потеряла?

Шок, счастье, горечь и боль – все перемешивалось в Леночке, наполняло ее до краев, и она брехала что-то про магазин или живущую в том же доме подругу, но Сига не слушал и сразу уматывал.

В его присутствии у Леночки повышалась температура. Так ей казалось. В ушах звенело, руки мелко дрожали. Девочка, сидевшая с ней за партой, как-то съязвила: «Ты какая-то сиганутая». Они все ее, конечно, обсуждали. На физкультуре, в раздевалке хихикали, когда Леночка отходила в сторону. Однажды в субботу, когда Леночка сидела дома над нерешенной задачей, ей позвонил незнакомец и представился другом Сиги:

Ты ему очень нравишься, но он боится отказа. Просил позвонить меня… Короче, приходи через полчаса на задний двор школы, Сига будет ждать.

Леночка ответила, что не верит, но кровь ударила в голову, спина покрылась испариной. А вдруг, а вдруг? Надо было пойти, но с достоинством. Сделать вид, что пришла просто так. Чтобы разоблачить юмористов, и только. А если там и вправду Сига, тогда это значит… Она нашла старую материну пудреницу с остатками чего-то бежевого, застрявшего по краям. Прошлась по лицу подушками пальцев. Надела новые штаны с аппликацией. Вырвалась на улицу. У школы – никого, в груди колотилось. Не спеша обошла здание кругом, пытаясь казаться небрежной на случай, если смотрят.

У школьной калитки Леночка замерла. Раздался свист, и веселый ломкий голос крикнул ей мерзкое, неприличное, грязное. Откуда-то совсем под боком. Другие грохнули хохотом, подхватили. Леночке показалось, что теряет сознание. Она заметалась, пытаясь понять, где голоса, но тут затопали ноги, заулюлюкали глотки. Крикуны побежали мимо нее, корчась от смеха. Человек пять или шесть.

Она их знала, все из школы. И последний, раскрасневшийся – он. Сига.

– Эй, Сига! – шутливо заорали ему убегающие друзья. – Ты чего, давай, хватай ее! Присунь ей по самые яйца!

Леночка щипала себе бока, чтобы не разреветься, и повторяла:

– Уроды, уроды…

Зато теперь, через много лет, Леночка наконец была счастлива. На ней кружавилось дорогое белье, на столике у ковра зеленела гора винограда и пахнул нарезанный сыр. А влюбленный в Леночку Виктор звенел хрусталем, подливая игристого полусладкого. Они уже долго сидели и выпивали, и Виктор становился все порывистее, все по-звериному агрессивнее. Леночку это разжигало, взвинчивало.

– Я хочу пристегнуть тебя к батарее! – шепнул ей Виктор. Леночкина одежда валялась разбросанная по той самой спальне, где она раздевалась уже когда-то, и пластмассовая неваляшка так же тупо таращилась с шифоньера.

– Да, делай со мной что хочешь… – пламенея, отвечала она.

Он повернул ее к себе за загривок, поволок к батарее парового отопления, тонкие руки загнулись назад, ласточкой. Щелкнули наручники. Леночка задышала часто-часто, ожидая, что Виктор продолжит ласки, начатые еще на ковре. Но тот лишь только сопел и хищно пялился ей в самую кошачью радужку. Ладонь его мяла узкую ее шею.

– Я хочу тебя, – сказал он хрипло. Леночка улыбнулась томнооко, вадко, соблазнительно. Она мечтала о грубой капитуляции, о сорванных рывками кружевах, о сотрясении потолка.

– Я хочу тебя призвать к ответу, – добавил Виктор таким же низким, тестостероновым голосом.

Да, да, да… Призови!

Леночка прикрыла глаза. Тело ее растекалось, готовое покориться, ублажить, сблудить.

Это ты, – грозно, как на суде, произнес Виктор, – это ты довела Андрея Лямзина до самоубийства.

Леночка распахнула ресницы:

Что? Что? Ты о чем?

Да, – мерно и строго продолжил Виктор. – Ты целый год донимала его письмами с анонимных ящиков. Ты готова была стереть его в порошок от злости. А все потому, что он любил не тебя, а Марину Семенову.

Леночка дернулась, но железо наручников больно куснуло руки.

Отпусти меня! Что ты несешь! – заорала она, пугаясь.

Не рыпайся. А то получишь по харе, сука! – цыкнул Виктор. – Мы всё знаем. Всю хронологию. Год назад Лямзин по пьяни тебя чпокнул. А ты вообразила черт знает что. Начала охоту. Нежные сообщения, фотографии в ванной. Он не знал, куда от тебя деваться, но держал при себе. Понял, что ты сумасшедшая и побежишь трезвонить про вашу шашню по всем углам!

Это ты сумасшедший! Скотина, подонок, тварь! Я расскажу полиции!

Расскажешь полиции! – залился хохотом Виктор. – Да они уже едут сюда сами! Дело – живое, все доказательства на руках. Когда ты смекнула, что Лямзину даром не нужна, то кинулась его шантажировать с разных электронных адресов. Ходила за ним по пятам, следила. Дежурила у дома Семеновой. Это ты сняла, как он садился в эту «тойоту»! Это ты отправила материалы в газетку! Это ты настучала на Эллу Сергеевну и на учителя!

Ложь! Ложь! Ложь! – визжала Леночка.

Ну да, а то, что в твоем айфоне во вкладках висят все эти анонимные почтовые ящики, с которых ты донимала министра, – это совпадение? А то, что в папке твоих фотографий – снимки Лямзина под дождем, – это тоже случайность? А то, что ты долбила его по мессенджеру с левых симок? Тоже ложь, да? Не отпирайся, ты же сама скриншотила всю переписку на память, она у тебя в этом самом айфончике. Напомнить, что ты писала ему в тот самый последний вечер? «Я вижу вас. Вы одеты в вашу любимую куртку, вы выходите из такси, вы подходите к дому любовницы. Своего шофера вы отпустили. Я не отстану, я напишу губернатору про ваши темные тендеры для своей потаскушки». И такое – каждые пять минут! Лямзин дошел до ручки! У него разорвалось сердце! Из-за тебя!

Нет! Нет! Нет! Ты не мог зайти в мой айфон! Ты не мог узнать! – рычала Леночка.

Как же не мог, если зашел. Здесь! В этой комнате! В нашу первую ночь. Пока ты дрыхла, взял, приложил твой палец к кнопке разблокировки. И все разлочилось. У тебя там и рабочая почта нашлась. Это была почта Андрея Ивановича, и ты вела ее как помощница. Наталья Петровна, святая простота, отправляла на эту почту свою безумную фотографию. Кнут, корсет, женщина-вамп. Видно, тоже пыталась захомутать шефа. Ну а ты под шумок скачала фоточку и пустила ее в дело. Разослала по всей министерской базе. Пускай все любуются.

Ты тварь! Ты не мог! Это против закона! – протестовала Леночка. Она не кричала, а лаяла. Голос ее ломался, как у отрока, поющего а капелла.

Николай! Элла Сергеевна! Наталья Петровна! Толя, коллега! Это твоих рук дело! А будешь некать – вмажу тебе по мурлу, шлюшонка!

Леночку трясло. Она неумолчно вопила. Она надрывалась, надсаживала связки, вертелась юлой. Наручники бренчали о железную батарею. Виктор подошел к ней вплотную и с силой зажал ей горячий лобок горячей своей клешней.

Ну что ты, крошка… – с придыханием начал он. – Как же ты хороша, когда злишься. Ты меня сейчас возбуждаешь.

Я, я, – заикалась Леночка, подбородок ее трясло, – я не убивала Лямзиных, они сами, сами. Я испугалась, когда Андрей Иванович… Я любила его! Я думала, это Николай его кокнул. Я хотела, чтобы он признался в убийстве!

Да? Вот как? – нежно и сладострастно подначивал Виктор, поглаживая Леночку по лобку. – Ты ему тоже настрочила с анонимного номера?

Нет, нет, я испугалась, что спалят. Я напечатала записку. Записку, по старинке. Это он виноват, не я! Это он убил, не я!

Нет, детка, нет, убила как раз ты, – чувственно бормотал Виктор, продолжая утюжить пальцами по ее взмокшему паху, по потному животу, по плоской груди. – Ты свихнулась на своей влюбленности и похерила босса. А потом и всех, кто вокруг него ошивался. Жену, любовницу, преемницу, работника-фаворита… Знаешь, сколько тебе грозит, красотка?

Ничего не грозит! Ни в чем я не виновата!

Хлопнула пощечина. Леночка треснулась о стенку виском. На скуле ее расцветал алый отпечаток Викторовой ладони.

Ты, мразь, ты все расскажешь! – возвестил Виктор. – И про мужа, и про жену. Надо же, обоих столкнула в гроб. И его, и ее. – Ржаная его копна как будто бы потемнела от нервного напряжения. Он подошел к столику и глотнул вина из бокала.

Сейчас опишешь мне в красках, как Лямзин тебя насадил на кукан, – сказал он, заедая вино виноградинкой.

Леночка икала, захлебывалась слюной. Она вспоминала, как после ведомственного банкета у них в министерстве Андрей Иванович, совершенно синенький, мутноглазый, с шумом запер приемную изнутри и пустился нетерпеливо метаться из угла в угол, вперед и назад. Как маятник. Как игла в механической швейной машинке.

Ты же знаешь, чего я хочу, – объявил он тогда Леночке. И та вся захолонула от испуга и счастья. Неужели шикарной Марине Семеновой изменяют с ней, с Леночкой. И кто? Сам министр!

Он толкнул помощницу животом на стол, задрал юбку, порвал колготки. Минута близости была страшна, болезненна. Лямзин не целовался. Он оприходовал ее на столе, как проститутку, и молча ушел к себе в кабинет. На следующий день Леночка получила в подарок изящный флакончик парфюма – для Лямзина дело было закрыто. Семенова продолжала торжествовать. Леночку снова отвергли.

Но разве Леночка не заслуживала любви? Разве не нуждалась в отмщении?

Марина Семенова воровала… – запинаясь на каждом слове, выговорила она, – ее не должны выпускать из тюрьмы!

А с чего ты, идиотка, решила, что Марина Анатольевна в тюрьме? Пускали слухи. Врали. И я врал. Чтобы ты, паскуда, не рыпалась.

Как? Как? – неистовствовала Леночка. – Как это – не в тюрьме?!

Конечно, не в тюрьме! Дома. Пьет кофе со сливками!

Аааа! – заорала Леночка, потеряв над собой контроль. Русые волоски паутинили ей лицо, пригвожденное к батарее тело мучительно сотрясалось.

Ори, ори, никто не услышит! – хмыкал Виктор.

Его разбирала жажда. Он беспрерывно отхлебывал вино из бокала. Плачущая Леночка была жалка, противна, словно раздавленное еще не до смерти насекомое. Еще ползающее, бескрылое, тварное. Снаружи послышался гул полицейской сирены. Он сел на кровать, примял свежее лоскутное покрывало. Пискнул мобильный. В его мессенджере высвечивались, семафорили новые сообщения.

«Мы знаем, с кем на самом деле встречается образцовый следак Виктор. И это не потаскушка Семенова. Это потаскун Ильюшенко», – гласило одно из них. Виктор похолодел и пролистнул.

«Витя, ты жахаешься под хвост!» – догоняло второе.

«Священник и следак пихаются вот так», – рекламировало третье. К нему, в качестве иллюстрации, было подгружено видео. Домашнее видео, снятое на телефон. Виктор, совсем нагой, лежит на ильюшенковской кровати. Голос Ильюшенко за кадром медоточит, воркует. Идет перескок на фронтальную камеру. Теперь они оба в кадре. Лица их обращены друг к дружке, трутся носы…

Ошарашенный, он выключил видео. Руки его пустились в пляску святого Витта. Он кинул невидящий взгляд на прикованную Леночку – та продолжала лопотать и буркать под нос, фигура ее в белье смотрелась прямоугольником. Грудь равно талия равно бедра. На ляжках ветвились фиолетовые капиллярчики. На ступнях торчали по сторонам плоскостопные косточки.

Сирена истошно бипнула под самым окном. Раздался топот, ор, и в спальню, арестовывать Леночку, ворвались знакомцы Виктора, вооруженные опера. Леночка заревела, забилась:

Я любила Андрея Ивановича! Я не хотела! Арестуйте лучше Марину Семенову!

Виктор сорвался и выбежал из бабушкиного дома. Холодный, почти студеный воздух ударил в лицо. Он снова и снова набирал Ильюшенко, но звонки бесконечно срывались. Он готов был шмякнуть дьявольское устройство об землю, треснуть его о камень, но вдруг на дисплее загорелись цифры. Кто-то звонил ему – с незнакомого, стационарного телефона.

Алло! – крикнул Виктор отчаянным, надсаженным баритоном.

Витюнь, Витюня! – голосил в динамиках Ильюшенко. – Мой айклауд взломали! Я теперь не могу телефоном пользоваться. Витюш, слышишь? Взломали хранилище «облако»! Витюш!

У Виктора вырвалось страшное непечатное слово. Он отвернулся туда, где за городом начинался березовый лес, и не видел того, как из дома, под шумы, и ругательства, и бабахание, и тарарам выводили связанную преступницу Леночку. Не видел брыкавшиеся голые ноги и сиреневое пальтишко, накинутое поверх дорогого белья.

В груди Виктора панически пульсировала аорта. Леночка была арестована, но вирус наветов и кляуз буравил город. Сосед подглядывал за соседом, казаки, патрулируя город, поигрывали нагайками: как бы кто не осквернил нацсимвол, не пошатнул устои, не попрал святое. Жители области все чаще осекались на полуслове, осторожничали, косились по сторонам – не брякнуть бы лишнего в соцсетях, не слопать бы ненароком австралийское мясо или французский сыр, не завела бы нелегкая на запрещенный сайт через виртуальную частную сеть, не призвать бы случайно к чему не положено… Но бравая песня звучала над крышами. Где-то репетировали марш ко Дню народного единства. Фальшивил саксофон. А в низком небе парил, улепётывая на свободу, беглый и щекастый воздушный шарик.

2018

Content

Алиса Ганиева
Оскорбленные чувства