Павел Гнилорыбов

Москва в эпоху реформ: от отмены крепостного права до Первой мировой войны: путеводитель путешественника во времени

ПОСВЯЩАЕТСЯ дражайшим родителям, моим дорогим друзьям, пушистым котам Маше и Сене, великолепным Агнии Сергеюк и Наталье Заморской, а еще трем квартирам в пределах МКАД, которые сделали написание этой книги возможным

Введение

О, Москва, Москва! – жить и умереть в тебе, белокаменная, есть верх моих желаний. Признаться, брат, – расстаться с Москвою для меня все равно, что расстаться с раем.

В. Г. Белинский, 1833

Москва погубила меня… в ней нечем жить и нечего делать, и нельзя делать, а расстаться с нею – тяжелый опыт.

В. Г. Белинский, конец 1830-х

…Эх, Москва, кем хоть раз были хаемы

С незапамятных дней старины

Твои калачи с расстегаями,

Твои пироги да блины!..

Задирается через бульвары и вывески

Сухаревки заиндевевший нос…

А с неба, над часовнею Иверской

Наклонился Иисус Христос!..

Н. Я. Агнивцев

Москва традиционно считается городом, который несколько веков рос стихийно и без предварительного плана. Кривые улочки не имели привычной для нас сплошной линии фасадов, и Москва полностью оправдывала обидное прозвище «большой деревни». Сердцем столицы издавна был Кремль. Он воспринимался как полноценное автономное поселение, а за пределами стен шла своя жизнь – бестолковая, бойкая, торговая. Пространство московского Китая, Белый и Земляной город, заливные луга, сады, бесконечные урочища, избушки, дороги… Москва XV–XVII веков со своим слободским устройством во многом занималась обслуживанием княжеского и царского двора. Дальше шло кольцо монастырей-сторожей, которое верующие люди называли «ожерельем Богородицы».

«Вид Моховой и дома Пашкова в Москве», Жерар Делабарт

Однако внешняя неупорядоченность искупалась особой поэтикой городского пространства. Дадим слово Дон-Аминадо: «Санкт-Петербург пошел от Невского Проспекта, от циркуля, от шахматной доски. Москва возникла на холмах: не строилась по плану, а лепилась. Питер – в длину, а она – в ширину. Росла, упрямилась, квадратов знать не знала, ведать не ведала. Посад к посаду, то вкривь, то вкось, и всё вразвалку, медленно, степенно. От заставы до другой, причудою, зигзагом, кривизной, из переулка в переулок, с заходом в тупички, которых ни в сказке сказать, ни пером описать. Но всё начистоту, на совесть, без всякой примеси, без смеси французского с нижегородским, а так, как Бог на душу положил». Если хорошенько постараться, то за один-единственный день в Москве XIX века мы бы обнаружили и непроходимую рощу, и прохладные пруды, и болота, и пасторальные села, и оживленные торговые улицы. Константин Аксаков с восторгом говорил Ивану Панаеву, когда они прогуливались в районе Москвы-реки близ Дорогомилова: «Есть ли на свете другой город… в котором бы можно было расположиться так просто и свободно, как мы теперь?.. Далеко ли мы от центра города, а между тем мы здесь как будто в деревне». Пассаж о деревне повторяется в произведении Тургенева. В век конных экипажей поездка в противоположную часть города воспринималась как длительное путешествие. В романе «Накануне» отец семейства мучительно доказывает жене, что полная нелепость «…скакать из Кунцева в Москву, а из Москвы в Царицыно, а из Царицына опять в Москву, а из Москвы опять в Кунцево».

Вид на Замоскворечье. Часть панорамы Д. Индейцева

Но находились же волевые люди и правители, старавшиеся изменить этот издавна заведенный хаос? Да, такие имелись, но вплоть до XIX века Москве удавалось эти попытки успешно игнорировать. Рассмотрим несколько типичных примеров. На заре Московского княжества главным бичом города считались пожары. Порой стихийные бедствия толковались посадской толпой как наказание свыше. В 1493 году очередной «красный петух» уничтожил чуть ли не половину города. Огонь вспыхнул в Замоскворечье и был перенесен ветром в центральную часть столицы. Погибло около 200 человек. Разрушительная сила огня была помножена на эсхатологические настроения москвичей: 1492 год в древнерусском летоисчислении предстал 7000-м годом от сотворения мира. Все дружно ждали конца света и небесных кар за грехи, о чем свидетельствует митрополит Киприан: «Ныне последнее время, и летам скончание приходит и конец веку; бес же весьма рыкает, хотя всех поглотить, по небрежению и лености нашей. Ибо оскудела добродетель, перестала любовь, удалилась простота духовная, и зависть, лукавство и ненависть водворились».

Огонь затронул и княжескую семью. Иван III лично помогал разбирать сгоревшие здания, и вплоть до осенних холодов ему пришлось переехать из пострадавшего Кремля в район сельца Подкопаева. Встревоженный страшными событиями, Иван издает любопытный указ о полной очистке всей территории вокруг Кремля: «Того же лета повеление великого князя Ивана Васильевича церкви сносиша и дворы за Неглимною; и постави меру от стены до дворов сто сажен да девять». Москвичи кряхтели и вздыхали, но выполняли предначертание власти. Цифра в 109 саженей стала не только противопожарной мерой, но и сакральной границей, за которую нельзя переступать. В советский период черта оседлости для неугодных выросла до 100 километров.

Попытки навести порядок в городской среде мы находим и позже. В XVII веке Красная площадь воспринималась обывателями отнюдь не как торжественный плац-парад. Храм Покрова на Рву восхищал иностранцев, сияли на солнце часы Спасской башни, но простые посадские люди спешили на площадь за покупками. Проезды и проходы были заняты мелочными торговцами, предлагавшими квас, сбитень, блины, лубочные картинки. Это вызвало гнев Федора Алексеевича, выпустившего в 1679 году специальный указ: «А которые всяких чинов торговые люди ныне торгуют на Красной площади, и на перекрестках, и в иных неуказанных местах, поставя шалаши, и скамьи, и рундуки, и на веках всякими разными товары: и те шалаши, и скамьи, и рундуки, и веко с тех мест великий государь указал сломать и впредь на тех местах никому, ни с какими товары торговать, чтобы на Красной площади и на перекрестках стеснения не было».

Воробьевы горы и знаменитое наводнение 1908 г.

В XVII веке вносить исправления в столичную стихию взялся будущий император. Петра Великого можно понять – грязно, зловонно, лопухи растут. Да, церквей много, но каков толк от храма, если за пределами своего двора порядок навести не желаешь, дохлые кошки валяются да «иная мертвечина»? При Петре Москва напоминала центральный город только издали: «Народ валом валил вдоль узкой навозной улицы. Из дощатых лавчонок перегибались, кричали купчишки, ловили за полы, с прохожих рвали шапки, – зазывали к себе. За высокими заборами каменные избы, красные, серебряные крутые крыши, пестрые церковные маковки. Церквей – тысячи. И большие пятиглавые, и маленькие – на перекрестках – чуть в дверь человеку войти, а внутри десятерым не повернуться. В раскрытых притворах жаркие огоньки свечей. Заснувшие на коленях старухи. Косматые, страшные нищие трясут лохмотьями, хватают за ноги, гнусавя, заголяют тело в крови и дряни… Прохожим в нос безместные страшноглазые попы суют калач, кричат: «Купец, идем служить, а то – калач закушу…» Тучи галок над церквушками…» Приказная картина наводит сон. «В сводчатых палатах Дворцового приказа – жара, духота – топор вешай. За длинными столами писцы, свернув головы, свесив волосы на глаза, скрипят перьями. В чернилах – мухи. На губы, на мокрые носы липнут мухи. Дьяк наелся пирогов, сидит на лавке, в дремоте».

Петру не на кого опереться в старом городе. Франц Лефорт умирает, остается Алексашка Меншиков, а у того обе руки вороватые. Император не сдается. Возносится Меншикова башня, радует глаз Сухарева, растут дворцы, заводится театр. Но московская стихия сопротивляется и тянет назад. Петру ничего не остается, как перенести столицу в Петербург, дабы новый город соответствовал монаршему нраву. Всегда легче строить с нуля, нежели исправлять дарованное предками. Москву оставляют в покое, полтора столетия подряд она объедается на масленую и месит дивный калач из патриархального воспитания и университетской образованности.

Только в 1860-е годы, вместе с реформами Александра II, Москва станет истинным городом, кипучим, деятельным, отчасти европейским, но при этом не растеряет национальных русских черт. До начала Первой мировой Провидение отмерило Первопрестольной пятьдесят с небольшим лет. Полвека, от великих реформ до великой войны. В начале XX столетия московский губернатор В. Ф. Джунковский искренне удивлялся скромному размеру городского хозяйства при его предшественниках: «Оригинальный отчет обер-полицеймейстера за 1811 г., когда в Москве числилось каменных домов 2567, деревянных 6584, гимназий 1, театров 1, клубов 2, благородных и купеческих собраний 2, жителей: мужчин 157 152, женщин 113 032; пожаров за год было 68, убийств 6 и самоубийств 32».

При самом Джунковском жителей – почти два миллиона, центр города радует шестиэтажными домами, фабрики и заводы охватили Первопрестольную исполинским многокилометровым кольцом. Эта скромная работа поведает заинтересованному читателю о том, как титанически изменилась Москва на рубеже веков, как протекали процессы урбанизации, как росла, прихорашивалась столица, но при этом не замалчивала текущих проблем и честной бедности. Отправляемся в путь!

I

Перемены стучатся в дверь

Если смотреть на историю российской столицы поверхностно, то рубеж 1830–1840-х годов не назовешь самым интересным периодом в истории города. Общественная жизнь переместилась в салоны и клубы, литературная – в журналы. Все самое интересное происходило «в интерьерах», а не на улице. М. Гершензон, начиная «Историю молодой России», отмечает, что именно в эти годы заработал «ледокол» русской мысли: «Стоит лишь сравнить Чацкого, Онегина, Печорина с любым идеалистом 30-х годов, чтобы оценить всю важность перемены: там, где первые только холодно и высокомерно презирали окружающую среду за ее пошлость и умственное ничтожество, там Станкевич и Белинский болеют сердцем или страстно ненавидят»[1].

«Вовне» значительных событий не происходило, строительство храма Христа Спасителя только начиналось, железная дорога в город еще не пришла. Вряд ли, конечно, репрезентацией московской уличной жизни той поры мы вправе считать известную картину Добужинского «Город в николаевское время», но громкие события будто покинули вторую столицу в период между войной 1812 года и эпохой великих реформ Александра II. Простого обывателя смена генерал-губернаторов и открытие очередной гимназии, очевидно, заботили мало – он жил интересами своей семьи, района, церковного прихода. Мы изучили официальные отчеты московского городского обер-полицмейстера за 1830–1840-е годы, чтобы понять, насколько сильно изменился социальный характер города за это, казалось бы, «потерянное» пятилетие. В 1838 году в Москве проживало 348 562 чел., в 1839 году – 349 068 чел., в 1840 году – 347 224 чел., в 1841 году – 349 167 чел., в 1842 году – 357 185 чел., в 1843 году – 369 912 чел. За пять лет население города увеличилось больше чем на 20 тысяч человек (или на 5,77 %).

Карьеру в 1830–1840 годы предпочитали делать в Петербурге. Число чиновников, несмотря на рост населения, оставалось примерно одинаковым и колебалось в пределах 3–4 тысяч человек. Гражданских служащих в Москве в 1838 году насчитали 3065 чел., в 1839 году – 2923 чел., в 1840 году – 3993 чел. (из них больше тысячи пока не имеют чинов), в 1841 году – 4393 чел., в 1842 году – 4023 чел., в 1843 году – 3431 чел. Значительное число чиновников уже закончили свою службу в «чернильных» учреждениях. Так, в 1843 году отчет фиксирует 3240 отставных гражданских служащих.

Медленно, но верно растет значение купечества. Оно готовится к выходу на историческую арену. В 1838 году в Москве было 10 752 представителя купечества обоего пола, получивших гильдейский документ в Первопрестольной, и 1251 иногородний купец. Купцов первой гильдии на весь город – 734. Основную массу давали купцы третьей гильдии, составлявшие 86,6 % всего проживавшего в городе торгового сословия. В 1839 году в Москве проживает 12 835 купцов обоего пола, в 1840 году – 16 555 чел., в 1841 году – 16 559 чел. Затем идет резкое статистическое сокращение: отчет 1842 года фиксирует только 10  949 лиц купеческого звания. К 1843 году этот показатель подрастет до 12 945 чел. В 1843 году гильдейское купечество составляло лишь 3,5 % населения Москвы.

С некоторыми колебаниями растет число почетных граждан: в 1838 году их было 682 чел., в 1839 году – 762 чел., в 1840 году – 982 чел., в 1841 году – 1040 чел., в 1842 году – 905 чел., в 1843 году – 993 чел. Важную роль в николаевское время играло духовенство. В 1838 году Москву считали своим домом 5154 лица духовного звания (в т. ч. 784 монашествующих и 454 монастырских служителя), в 1840 году – 5632 чел., в 1841 году – 5561 чел., в 1842 году – 4961 чел., в 1843 году – 5179 чел. В 1843 году духовенство составляло 1,4 % населения.

Не сильно колеблется число проживающих в Москве иностранцев. В 1838 году их было 3371, в 1839 году – 4089, в 1840 году – 3830, в 1841 году – 3864, в 1842 году – 3848, в 1843 году – 3853 человека. Значительный процент населения составляют мещане, московские и иногородние. В 1838 году таковых было 57 989 чел., в 1839 году – 55 380 чел., в 1840 году – 63 588 чел., в 1841 году – 63189 чел., в 1842 году – 59 602 чел., в 1843 году – 60 796 чел. Единожды, в отчете 1841 года, мелькает категория «разночинцы». Таковых было 7589 жителей.

Несмотря на явное превосходство относящих себя к православным, растет число представителей других конфессий. В городе действуют католические и лютеранские соборы. Отчет 1839 года фиксирует в городе 115 англикан, 5430 католиков, 3186 лютеран, 296 армяно-григориан, 270 мусульман, 475 иудеев. Из последних 115, как ни странно, являлись нижними чинами московской полиции. Отчет 1843 года говорит о 228 англиканах, 1697 католиках и 469 последователях «реформатского исповедания», 6400 лютеранах, 217 армяно-григорианах, 185 мусульманах и 256 иудеях. В 1839 году инославные верующие составляли лишь 2,9 % населения Москвы. Они, несомненно, делали ее портрет более разнообразным, как в конце XVII века несколько сотен жителей Немецкой слободы стали катализатором проводящихся в Российском государстве реформ.

Художник О. Кадоль запечатлел Горбатый мост в районе Пресни

Несмотря на довольно высокий темп прироста населения, в Москве сохраняется невероятный уровень младенческой смертности. В 1843 году в городе умерло 35 % младенцев мужского пола и 31 % новорожденных женского пола. В том же году «браком сочеталось» 1658 пар. Среди статистических данных о смертности особый интерес представляет раздел «Нечаянно умерло». Обер-полицмейстер отчитывался, что в 1843 году утонуло 11 человек, «найдено всплывших тел» – 7, «от разных ушибов и раздавленных тяжестями» – 20, на пожаре погиб 1 человек, «утонуло в ретирадном месте» – 1, «задохлось от испорченного воздуха в водопроводной канаве» – 1. В Москве в тот год 2 человека погибло от удара молнией. Среди внезапных смертей господствует апоплексический удар (114 человек), а «умерших в домах от обыкновенных болезней» косили чахотка, водянка, «старческое изнурение» и «воспалительная нервная горячка».

В городе практически не осталось пустых участков и следов пожара 1812 года, поэтому строительная деятельность представляется довольно кипучей. В 1843 году в городе «перестроено и вновь выстроено» 149 домов и 452 флигеля, а сломано только 6 домов. В числе «пустопорозжих мест» названы 422, среди них 43 казенных и 226 обывательских. Многие держали землю в городе «про запас», а хаотический спрос на нее начнет расти только в 1870—1880-е годы вместе с настоящей строительной лихорадкой. В 1843 году Москва может похвастаться 58 больницами, при которых работают 162 врача. В городе одно заведение, где лечат минеральными водами, и 39 аптек – 13 казенных и 26 частных.

В общем, довольно архаичный город, весьма однородный, модернизационные процессы еще впереди. А где у нас пресловутое «общество», которое должно двигать машину вперед? Профессоров и учителей – 171. Абсолютно всех медиков – 498, включая 7 дантистов, а большая часть суть повивальные бабки. Нотариусов и маклеров – 33. Музыкантов – 273. Танцовщиков и танцовщиц – 75. Актеров и актрис – 72. Ювелиров – 23. Трубочистов – 89. Полицейских будок – 382. Лошадей – 28 291. Исторических сочинений издано 32, философское – 1 (какое, интересно), юридическое – 1, романов – 14. Собаки покусали 18 человек, кошки покусали 2 человек. Уголовное дело года – 25-летний повар Зарубин отправил доктору Попандопуло четыре письма с требованием положить в определенное место 200 рублей, иначе грозился сжечь дом. Суд назначил ему 30 плетей и отправил в Сибирь на поселение.

ПЕРЕМЕНЫ СТУЧАТСЯ В ДВЕРЬ

«Билло». Рай для иностранцев, рейнские вина льются рекой. Персонал свободно говорит на французском и немецком. Примета времени – кегельбан, лучший в городе! Если вы подданный Австро-Венгрии и приехали в Россию налаживать деловые связи, то вам сюда, на Большую Лубянку. Номера – до 12 рублей.

«Савой». Дорого, буржуазно, но не особенно вычурно. Здание было построено на деньги страхового общества «Саламандра» в 1910-е годы, когда в моду вновь вернулась классика. Пообедать можно в соседней «Альпийской розе».

«Большая Московская». На рубеже веков здание на Воскресенской площади переделали в гостиницу европейского уровня. «Хороший ресторан. Русская и французская кухни. Бильярды. Зал для чтения с русскими и иностранными газетами и журналами. Телефон. Ванны. Омнибусы на все вокзалы железных дорог. Комиссионеры и переводчики для иностранных языков».

«Метрополь». Красоту всегда пытаются ранить. «Метрополю», крупнейшему памятнику модерна, крупно не везло. Сначала обанкротился Савва Мамонтов, стройка почти остановилась, потом в здании произошел крупный пожар. Но в итоге первоклассную гостиницу открыли в 1905 году. Ресторан со стеклянной крышей, крупный кинотеатр, мозаика на фасадах – визитные карточки.

«Большая Сибирская». Гостиницу в районе Маросейки возведут на деньги богатого купца Николая Стахеева. До делового центра Москвы, Китай-города, несколько сотен метров.

«Дрезден». Классическая гостиница на Тверской плошади. Вид на конный памятник генералу Скобелеву и дворец генерал-губернаторов. Здешний комфорт до революции успели оценить Пирогов, Суриков, Тургенев и Чехов. Дерут за номер до 35 рублей.

«Националь». Лучший вид на Кремль. Цена, правда, кусается – верхний потолок составляет 40 рублей. 160 комфортабельных номеров. Идиллия, правда, продлится недолго. Большевики сделали «Националь» 1-м Домом Советов. Самый знаменитый постоялец – Ленин.

«Боярский двор». Место надежное, расположена гостиница прямо за Китайгородской стеной. Высокая архитектура в плюс – строил сам Федор Шехтель. Здраво оцените собственные запросы и приготовьте от трех до пятнадцати рублей.

«Берлин». Место не из вершины списка, но довольно приличное. От скромного здания на Рождественке рукой подать до Сандуновских бань, ресторана Люсьена Оливье и центральных пассажей. Номера – от двух до восьми рублей.

«Деловой двор». Современная, пусть и несколько тяжеловесная гостиница. Инвестор – самый богатый человек в России, Николай Второв.

«Лоскутная». Название ласкает ухо после всех обезличенных «Националей» и «Метрополей». Вот оно, настоящее московское гостеприимство. Телефоны в каждом номере, электричество, мебель работы фабриканта Шмидта.

Меблированные комнаты. Учету практически не поддаются, плодятся с каждым годом. Презрительно именуются «меблирашками», но цена демократична: от 75 копеек до 5 рублей в сутки. Здесь предпочитают останавливаться холостяки со средним и скромным достатком, иногда комнаты снимаются годами. «Меблирашки» популярны и у творческой интеллигенции, газетной братии. Чехов отмечает: «Пишущие домов не покупают, в купе первого класса не ездят, в рулетку не играют и стерляжьей ухи не едят. Пища их – мед и акриды приготовления Саврасенкова, жилище – меблированные комнаты, способ передвижения – пешее хождение».

II

Шестидесятые и накануне

Волшебный град! Там люди в деле тихи,

Но говорят, волнуются за двух,

Там от Кремля, с Арбата и с Плющихи

Отвсюду веет чисто русский дух;

Всё взоры веселит, всё сердце умиляет,

На выспренний настраивает лад —

Царь-колокол лежит, царь-пушка не стреляет,

И сорок сороков без умолку гудят.

Н. А. Некрасов

Век шествует путем своим железным;

В сердцах корысть, и общая мечта

Час от часу насущным и полезным

Отчётливей, бесстыдней занята.

Исчезнули при свете просвещенья

Поэзии ребяческие сны,

И не о ней хлопочут поколенья,

Промышленным заботам преданы.

Е. А. Баратынский

«Для путешественника любо, когда он проезжает чистым, веселым городом, в котором можно остановиться в удобной гостинице и поесть хорошо, и потолковать с ловким прислужником о местных достопримечательностях. Такой город непременно покажется ему цветущим в торговом и промышленном отношении, так он его и занесет в свои записки», – иронично замечал А. Н. Островский[2]. На рубеже 1850–1860 годов столица по-прежнему поражала немногочисленных туристов колокольным звоном и обилием золотых маковок. Однако первое впечатление часто разбивалось о кривые улицы, скверные мостовые и прочие пикантности, невидимые издалека. «В ней можно восхищаться лишь тем, что кажется, напр., видом с Кремлевской набережной на Москворечье, но не тем, что есть в ней внутри, ибо внутри грязь и сор и духовные и материальные», – писал о Москве В. Ф. Одоевский.

Потеря столичного статуса отразилась на внутреннем состоянии города. Москву стали воспринимать как тихое место для окончания дней своих, карьеру предпочитали делать в Петербурге. Впрочем, верноподданническая литература нисколько не обижалась: «Повинуясь неисповедимым судьбам Божиим, помня, что и ей били челом когда-то Великий Новгород, Тверь и Владимир, в свою очередь, без ропота склонилась она пред молодым, щеголеватым Петербургом, уступила ему право на главу России, сама же осталась одним сердцем ее»[3]. Аполлон Майков выразил народные настроения стихами:

Давно цари России новой,

Оставив стольный град Москвы,

В равнинах Ингрии суровой

Разбили лагерь у Невы;

Но духом ты, Москва, не пала

И, древнею блестя красой,

Ты никогда не перестала

Быть царства нашего душой…

Москва при этом не переставала быть центром российской провинции, о чем пишет географ В. Л. Каганский. Постоянное соперничество двух городов, Москвы и Петербурга, он сравнивает с эстонским феноменом Таллин – Тарту. И. С. Аксаков, кстати, был благодарен Петру за 150-летнюю передышку для родного города: «Тем свободнее могла производиться в Москве работа народного самосознания и очищаться от всех исторических случайностей и всякой исключительности русская мысль. Москве предстоит подвиг завоевать путем мысли и сознания утраченное жизнью и возродить русскую народность в обществе, оторванном от народа. Довольно сказать, что Москва и Русь одно и то же, живут одною жизнью, одним биением сердца, – и этими словами само собою определяется значение Москвы и отношение ее к Петербургу»[4].

Москва будто вырастала из губерний Центральной России и жадно сплетала в один узел все тропы и тракты. Она представлялась городом законченным, самодостаточным, на осмысление которого приходилось потратить не один год. Здесь, в домике на Басманной, совсем отчаялся оторванный от Европы Чаадаев, но и Катков питался в Москве излишними надеждами. Славянофилы в своем неприятии Северной столицы доходили до гротеска: «Первое условие для освобождения в себе пленного чувства народности – возненавидеть Петербург всем сердцем своим и всеми помыслами своими».

Пушкин предвидел многие процессы, окончательно взявшие верх во второй половине XIX века. Александр Сергеевич едет по символической дороге из одной столицы в другую, отдавая дань памяти Радищева: «Упадок Москвы есть неминуемое следствие возвышения Петербурга. Две столицы не могут в равной степени процветать в одном и том же государстве, как два сердца не существуют в теле человеческом. Но обеднение Москвы доказывает и другое: обеднение русского дворянства, происшедшее частию от раздробления имений, исчезающих с ужасной быстротою… Но Москва, утратившая свой блеск аристократический, процветает в других отношениях: промышленность, сильно покровительствуемая, в ней оживилась и развилась с необыкновенною силою. Купечество богатеет и начинает селиться в палатах, покидаемых дворянством».

Старики ценили Москву за обилие садов и зелени, относительно здоровый климат, не идущий в сравнение с петербургским. Общественная жизнь, правда, не радовала разнообразием. Балы и театры посещали только избранные, а простой москвич выбирал между гуляньями, крестным ходом и посиделками в трактире. «…Я, если и не совсем покойница, но решительно похоронена в грязи, соре и запустении того, что смеют звать московской жизнию. Хороша жизнь!.. Стоит смерти, но не имеет ее выгод, – уединения и молчанья!» – возмущалась Евдокия Ростопчина в конце сороковых годов[5].

Иногда одуревающих от скуки горожан развлекал приезд панорамы «знаменитой американской реки Миссисипи» или верблюд с пуделем, играющие в домино на Рождественке[6]. Чахленькие бульвары, сады, улочки летом превращались в сплошной цветущий сад. Д. И. Никифоров сравнивал Москву с большим селом – город в теплый сезон покидали дворяне, крестьяне, студенты, чиновники. Николаевская эпоха как будто остановила время: «Вставали на восходе, ложились на закате. Движение было только в городе, да на больших улицах, и то не на всех, а в захолустьях, особенно в будни, целый день ни пешего, ни проезжего. Ворота заперты, окна закрыты, занавески спущены. Что-то таинственное представляло из себя захолустье. Огромная улица охранялась одним будочником. Днем он сидел на пороге своей будки, тер табак, а ночью постукивал в чугунную доску и по временам кричал во всю глотку на всю улицу: «По-сма-три-вай!..» Хотя некому было посматривать и не на что: пусто и темно, только купеческие псы заливались, раздражаемые его криком»[7].

Но тут, на беду для старичков и на счастье для молодых, скончался Николай. «Реформы!.. Сперва – воля крестьянам, потом – воля вину, затем – начатки самоуправления: хочешь – чини мосты, хочешь – нет, хочешь – на пароме переезжай, хочешь – вплавь переправляйся! – и, наконец, открытые настежь двери в суды: придите и судитесь, сколько вместить можете!»[8] Салтыков-Щедрин перечисляет вехи великих реформ: отмену крепостничества и системы откупов, появление земств, гласного и состязательного суда.

Декабрист Александр Беляев вспоминает свою встречу с Москвой как раз на пороге великих реформ: «В первый раз я ее видел 10-летним мальчиком, когда мы, ехавши в Петербург, остановились в ней с князем Долгоруковым, в 1813 году, на другой год ее наполеоновского разгрома, чисто русской жертвы всесожжения, и потому у меня в памяти были одни развалины, торчащие трубы и растрескавшиеся стены домов, а проезжая ее, ехавши в отпуск, мы только останавливались на станции и, переменив лошадей, ехали дальше, и потому теперь она представилась мне уже в новом виде, фениксом, из пепла возрожденным».

Первые годы царствования Александра II заставили Москву встряхнуться после продолжительной николаевской эпохи, когда общественная жизнь переместилась в салоны. Освобождение крестьян дало стране миллионы рабочих рук. Бывшие земледельцы приходили в город на заработки и подстегивали начинавшийся процесс урбанизации: если с 1830 по 1864 год население Москвы увеличилось лишь на 60 тысяч человек, то всего за семь лет, с 1864 по 1871 год, прирост составил 238 тысяч человек (с 363 до 602 тысяч жителей).

Конечно, столичные окраины еще долго сохраняли налет «большой деревни», но решительный шаг навстречу преобразованиям Москва сделала именно в 1860-е годы. Да и что такое Европа в понимании простого москвича? Е. П. Ростопчина упоминала беседы о Европе, «…о которой здесь хотя и имеют некоторые понятия, но вообще очень сбивчивые и неопределенные; иные представляют ее себе в виде ресторации, где бессменно подаются и пожираются лучшего сорта трюфли и паштеты; для других она – сераль продажных баядерок; для дам – модный магазейн; для Хомякова и его шумливых, нечесаных, немытых приверженцев – бедный заграничный мир, только сцена, на которую они поглядывают спокойно с своего тепленького местечка, зеваючи или припеваючи, как кому случится…»

Первый вокзал столицы, Николаевский

Москву из русского человека не вытравить. Интересно, что даже в 1860-е годы современники принимали стареющего Герцена за типичного москвича, сохранившего за границей все характерные черты жителя Первопрестольной: «На всем моем долгом веку я не встречал русского эмигранта, который по прошествии более двадцати лет жизни на чужбине… остался бы столь ярким образцом московской интеллигенции 30-х годов на барско-бытовой почве. Стоило вам, встретившись с ним… поговорить десять минут или только видеть и слышать его со стороны, чтобы Москва его эпохи так и заиграла перед вашим умственным взором. Вся посадка тела и головы, мимика лица, движения, а главное – голос, манера говорить, вся музыка его интонаций – все это осталось нетронутым среди переживаний долгого заграничного скитальчества…»

Гравюра И.Н. Павлова из серии «Уходящая Москва», изображающая дом Леонтьевых в Гранатном переулке

Столица шестидесятых! Обывательские дома тянулись до горизонта, изредка их единообразие прерывалось заколоченными и обветшалыми особняками времен Екатерины. Сплошная застройка чередовалась с пустырями и огромными, поросшими травой площадями. Улицы в Замоскворечье, одном из самых консервативных и дальних районов, продолжали поражать случайных путешественников пустынностью и отсутствием людей: «К десяти часам вечера огни в домах почти везде бывают погашены, и по широким улицам властительно царствует мучительный стук дворницких колотушек и лай полканов и барбосов. В одиннадцать часов редко встретится какой-нибудь запоздалый прохожий или протрясется ванька, а в двенадцать можно быть уверену, что не встретишь никого. Только тусклые фонари уныло мигают друг другу, как будто говоря: и нам бы на боковую пора!»[9] Жители Первопрестольной говорили, что когда на Арбате и Пречистенке просыпаются, Замоскворечье только отходит ко сну.

Путеводитель 1865 года издания также отмечает своеобразие отдаленного района: «Замоскворечье… уже теряет характер столицы; в нем мало жизни, движения; тут много деревянных зданий, мало общественных учреждений. Это другой город, похожий более на губернский или хороший уездный…»[10] Купечество долго держало закрытыми сословные перегородки, а ко всякого рода нововведениям, касавшимся быта, относилось недоверчиво. Проветривать комнаты считалось негигиеничным, особняк отапливали до седьмого пота и одурения, а для некоторой свежести бесконечно курили «смолку» или клали раскаленный кирпич в ушат с мятной водой.

Несомненно, «вечно кипящая жизнею Тверская улица, боярская Пречистенка и нарядный Кузнецкий Мост с его заманчивыми французско-русскими вывесками» шли заметно впереди. Иностранные магазины еще не делились по специальностям и торговали всем подряд, от изысканных вин до женской пудры. Вывески снабжались обязательными рисунками или пиктограммами для неграмотных: булочные шли в комплекте с калачом, цирюльни и парикмахерские – с банкой пиявок. На здании одной пивной была намалевана бутылка с вылетевшей пробкой. Надпись рядом гласила: «Эко пиво!» Знаменитый трактир Воронина в Охотном Ряду узнавали по птице с блином в клюве и тексту: «Здесь Воронины блины».

В центре шла насыщенная уличная жизнь. Бытописатель 1840-х годов Иван Кокорев подробно описывает торговлю вразнос в Охотном Ряду. Московские лоточники предлагали горячие блины, сбитень, сдобренный кипятком, белые баранки, гречневики, гороховый кисель с маслом, жареный мак. Особенно славились парни из-под Ярославля, начинавшие с мелочной торговли, а заканчивавшие жизнь с собственными трактирами и доходными домами.

Уличное движение 1860-х годов

Такой услужливый брюнет будет кланяться всякому прохожему, одного назовет «почтеннейшим», другого «добрым молодцем». Ласковое слово и кошке приятно! Продавец блинов так нахваливает свой товар, что вокруг через несколько минут соберется толпа, жадная до песен и прибауток. Разносчики обычно предлагали свой товар в людных местах – возле бань, мостов, рынков, вокзалов.

В постные дни продавали гороховый кисель. Его обильно поливали маслом и резали щедрыми ломтями. Когда на календаре стояли скоромные дни, появлялся овсяный кисель. Другой своеобразный московский «фастфуд» – гречневики или «гречники». Они были похожи на толстые пирамидки из крупы. Их разрезали пополам и посыпали приправами. Продавец горячего напитка, сбитня, обычно давал каждому клиенту в качестве бесплатного бонуса изрядный кусок калача. Как приятно есть горячую закуску в морозный день!

Очень часто услугами разносчиков пользовались озябшие извозчики, которые в ожидании клиентов грелись вокруг костров или металлических бочек. Еще в середине XIX века в Москве встречались необычные «вывески», когда булочник подвешивал к своему окошку только что испеченные калачи. У сытных белых булок полагалось выбрасывать «ручку» из тонкого теста – ее подбирали нищие или обгрызали бродячие собаки. Дело в том, что калач обычно держали за нижнюю часть представители грязных профессий. Они не могли помыть свои ладони перед трапезой. Выражение «дойти до ручки» напрямую связано с калачами – насколько же человек опустился, если вынужден кусочки хлеба подбирать?

«Калашни» начинали работать рано утром, чтобы любой студент или мастеровой мог позавтракать свежим хлебом. Калачи и булки в симметричном порядке укладывали на длинные лотки. Московскую снедь доставляли на специальных санях и к императорскому столу в Петербурге – замороженные калачи постепенно оттаивали в горячих полотенцах.

Купцы могли заказать себе горшок щей, не выходя из лавки. Специальные повара носили завернутые в одеяло огромные сосуды с первым блюдом. В корзинке торговцы держали отдельные миски, столовые приборы, хлеб. Порция горячего стоила 10 копеек. Купец обедал и оставлял посуду на полу. После трапезы повар вновь проходил по рядам, собирал пустые тарелки и протирал их тряпкой.

Разносчики сновали по рядам со скоростью кометы. Петр Вистенгоф жаловался: «Вдруг неожиданно пролетит мимо вас, как угорелый, верзило с большим лотком на голове и отрывисто прокричит что-то во все горло… Я, сколько ни бился, никак не мог разобрать, что эти люди кричат, а как товар покрыт сальною тряпкою, то отгадать не было никакой возможности… От купцов уже узнал я, что это ноги бараньи, или «свежа-баранина», разносимая для их завтрака». У женщин с удовольствием покупали блины. Редкие залетные финны торговали крендельками из Выборга.

Да, еще кутили последние чудаки и оригиналы, принимал суеверных просителей Иван Яковлевич Корейша. Дмитрий Никифоров с типичными для старого москвича воздыханиями в начале XX века вспоминал пышные приемы 1860-х годов: «Не то теперь! Прежний танцевальный вечер на 70 или 100 человек обходился от 150 до 200 рублей. Теперь нельзя обернуться в 3000 и 5000 руб. Во-первых, заведено устраивать непременно буфет с глыбами льда и замороженным шампанским, которое и молодежь и старики истребляют с начала до конца вечера… В старину, когда шампанское продавалось 3 рубля бутылка, его подавали только за ужином, а теперь, когда цена его более чем удвоилась, его пьют не переставая в течение всей ночи… В старое доброе время ужины готовили свои повара из привезенной своей деревенской провизии… Туалеты барышень были проще и почти всегда без кричащих нынешних отделок»[11].

К.Т. Солдатенков, один из самых успешных предпринимателей Москвы XIX века

Общественная атмосфера отличалась вольностью и непринужденностью: «Зима 1857/58 года была в Москве до крайности оживлена. Такого исполненного жизни, надежд и опасений времени никогда прежде не бывало… В обществе, даже в салонах и клубах только и был разговор об одном предмете – о начале для России эры благих преобразований, по мнению одних, и всяких злополучий, по мнению других; и московские вечера, обыкновенно скучные и бессодержательные, превратились в беседы, словно нарочно созванные для обсуждения вопроса об освобождении крепостных людей. Одним словом, добрая старушка Москва превратилась чуть-чуть не в настоящий парламент»[12]. Москвичи много веселились в конце 1850-х годов – давал знать о себе хороший урожай, в имениях еще не перевелись жирные гуси и поросята.

Д. И. Никифоров утверждает, что приемы были чрезвычайно скромными. В начале вечера гостей угощали чаем, конфетами, лимонадом, потом следовал ужин из трех блюд, все получали по бокалу шампанского и отправлялись танцевать. Сословия веселились пока еще раздельно: «В конце пятидесятых годов… московское купеческое общество только что начинало стремиться войти в общение с образованным московским дворянским обществом. На купеческих балах понемногу начала появляться дворянская молодежь…»

Еще слушали старичков, начинающих длинные рассказы о пожаре или о днях Александра Благословенного. Собирался и шумел Английский клуб, но ничто уже не напоминало о временах золотого века: «Понемногу, по оскудению средств дворянства, число членов уменьшалось постепенно и из 600 членов и 100 временных посетителей обратилось в 200 человек, да и то туда попали лица, в прежнее время не мечтавшие и прогуляться по залам в качестве гостя». Евдокия Ростопчина, отошедшая на тот свет в конце 1850-х, писала о постепенной утрате дворянством своих позиций:

Но жизни нет! Она мертва,

Первопрестольная Москва!

С домов боярских герб старинный

Пропал, исчез, и с каждым днем

Расчетливым покупщиком

В слепом неведеньи, невинно

Стираются следы веков,

Следы событий позабытых,

Следы вельможей знаменитых,

Обычай, нравы, дух отцов…

Сокрушаться по ушедшим временам свойственно представителям каждой эпохи, но переход от николаевского царствования к александровскому сопровождался в Москве сильными социальными потрясениями: «В 50-х годах Е. П. Янькова, урожденная Римская-Корсакова, помнившая чуть ли не пять поколений, с горечью смотрит на московское дворянство: живут в меблированных комнатах, по городу рыщут на извозчиках, едва наберешь десятка два по всей Москве карет с гербом, четверней… «Поднял бы наших стариков, дал бы им посмотреть на Москву, они ахнули бы, на что она стала похожа!»[13]

Уходило в небытие то самое барство, наполнявшее столицу вскоре после Рождества и тратившее налево и направо доходы от имений. После освобождения крестьян многие дворяне кинулись перестраивать хозяйство, заводили сельскохозяйственные машины, затыкали дыры в семейном бюджете. Не сразу откажешься от вырабатывавшейся столетиями привычки жить на широкую ногу! «Московское дворянское общество сильно редело. Многие уехали жить в чужие края, думая тем сократить расходы, живя в дешевых меблированных комнатах; другие поместились в губернских городах, третьи бросились искать какой-нибудь службы. Так все оторвались от своих насиженных гнезд, но не имея руководящей нити, как безрульный корабль погибли в пучине общественной жизни», – сокрушается Д. И. Никифоров, описывая реалии конца 1860-х годов.

Дворянин оставался дворянином, пока служил или делал вид, что служит. А когда у твоего дома отняли фундамент, что остается делать? М. Е. Салтыков-Щедрин писал о резком изменении общественного устройства в пореформенные годы: «Вообще судьба этих людей представляет изрядную загадку: никто не следил за их исчезновением, никто не помнит о них, не знает, что с ними сталось. Такого-то видели в Москве – «совсем обносился»; такого-то встретили на железной дороге – в кондукторах служит. А большинство совсем как в воду кануло. Во всяком случае, эта помещичья разновидность встречается в настоящее время как редкое исключение. Ее заменил разночинец, который хозяйствует на свой образец»[14]. Куда же делись дворяне? Они «…разделили выкупную ссуду по равной части между трактирами: московским, новотроицким и саратовским. То была последняя вспышка доказать, что представление о «славе» еще не умерло, но сколько было по этому случаю выпито водки – про то знает только грудь да подоплёка!»

А ведь еще в конце пятидесятых у всех московских дворян была, как правило, крепостная прислуга и ежемесячные оказии из деревни – длинными караванами шли в столицу соленья, варенья, наливки, настойки… А. Ф. Писемский в начале шестидесятых лежал на диване, страдал животом и попивал минеральную воду, жалуясь окружающим: «Ох, батюшка!.. Уходил себя дикой козой! Увидал я ее в лавке у Каменного моста… Три дня приставал к моей Катерине Павловне (имя жены его): «Сделай ты мне из нее окорочок буженины и вели подать под сливочным соусом». Вот и отдуваюсь теперь!»

Дворянин, дворянин, где же ты? Москва потеряла своих вельмож и чудаков не разом. Еще Пушкин писал о намечавшемся упадке: «Ныне в присмиревшей Москве огромные боярские дома стоят печально между широким двором, заросшим травою, и садом, запущенным и одичалым. Под вызолоченным гербом торчит вывеска портного, который платит хозяину 30 рублей в месяц за квартиру; великолепный бельэтаж нанят мадамой для пансиона – и то слава богу! На всех воротах прибито объявление, что дом продается и отдается внаймы, и никто его не покупает и не нанимает. Улицы мертвы; редко по мостовой раздается стук кареты; барышни бегут к окошкам, когда едет один из полицмейстеров со своими казаками. Подмосковные деревни также пусты и печальны. Роговая музыка не гремит в рощах Свиблова и Останкина; плошки и цветные фонари не освещают английских дорожек, ныне заросших травою, а бывало уставленных миртовыми и померанцевыми деревьями. Пыльные кулисы домашнего театра тлеют в зале, оставленной после последнего представления французской комедии. Барский дом дряхлеет. Во флигеле живет немец-управитель и хлопочет о проволочном заводе». Оскудение дворянства началось не сразу, но аристократы старались искусственно продлить золотой век. Итог мы видим на картине В. Максимова «Все в прошлом».

Одновременно с увеличением численности населения начинается многоэтажная застройка центра столицы. Если в дореформенное время ведущим типом жилья оставалась усадьба, а приезжим сдавались преимущественно флигели и мезонины, то с 1860-х годов горожане начинают ценить удобство и прелесть отдельных квартир. «Москва усадебная, живущая за счет пензенских и тамбовских душ, быстро преобразуется в Москву капиталистическую. На сцену выступает новый могущественный класс, успевший в тиши патриархальных лабазов накопить огромную экономическую силу… Приобщенное к гражданским правам и демократизованному образованию, бывшее темное царство формируется в городскую промышленную буржуазию в европейском значении этого слова»[15]. Купцы терпели гоголевского городничего, кланялись, давали взятки, но в итоге дождались собственного выхода на историческую арену. «Кубышки» их стремительно росли. М. П. Рябушинский в 1858 году владел 2 миллионами рублей, Прохоровы на исходе сороковых годов хвастались тремя миллионами. Сколотивший состояние на винных откупах В. А. Кокорев в 1861 году отчитывался о состоянии в 7,3 миллиона рублей[16].

П. Бурышкин в популярном труде «Москва купеческая» исследует русскую литературу XIX века и приходит к выводу, что положительный образ торговца и предпринимателя в ней практически не представлен. Купечеству только предстояло завоевать себе место под солнцем. «На купца смотрели не то чтобы с презрением, а так, как-то чудно. Где, дескать, тебе до нас! Такой же ты мужик, как и все, только вот синий сюртук носишь, да и пообтесался немного между господами, а посадить обедать с собою вместе все-таки нельзя – в салфетку сморкаешься», – отмечал публицист Сергей Терпигорев (Атава).

Реформы, особенно великие, всегда бьют по сознанию граждан. Сложнейший комплекс проблем, связанный с модернизацией страны, в Москве оказался помножен на процессы урбанизации, становления капитализма и развития экономики. Усиливается приток «чужаков», носителей абсолютно иной, сельской ментальности.

Старый горожанин путается в новых реалиях, не всегда чувствует себя комфортно. В 1860-е годы начинается не только перестройка Москвы по новым образцам, но и трансформация личности обывателя. В городском пространстве у человека больше свободного времени, характер здесь формируется позже, значительной части людей даже в зрелом возрасте присущ инфантилизм.

Сельские реалии гораздо жестче: в деревне нужно вгрызаться в почву и требовать от скудной русской земли справедливого вознаграждения. В патриархальной культуре села гораздо меньше места отводится развлечениям. Кусок хлеба в городе заработать легче, хотя процент выброшенных на обочину высок.

Александр II вторит пушкинским строкам и начинает изменения сверху: «Лучшие и прочнейшие изменения суть те, которые происходят от одного улучшения нравов, без насильственных потрясений политических, страшных для человечества». «Городовое положение» реорганизовало Московскую думу, ставшую бессословным органом. Исполнителем думских решений была городская управа. В 1863 году отменили публичные наказания и жестокое клеймение преступников. Через два года не стало предварительной цензуры в печати. «Давно ли газетного шута и доносчика Булгарина Леонтий Васильевич Дубельт драл, как школьника, за уши? Крутой переход ко вниманию, поощрению и исканию помощи в литературных деятелях был и достаточно неожиданным, и казался знаменательным после того, как по делу Петрашевского поплатились ссылкою несколько человек, заявивших свои имена в печати, после того, как И. С. Тургенев успел посидеть в Москве в арестантской Пречистенской части»[17].

Многие москвичи, воспользовавшись послаблениями, устремились за пределы отечества: «За границу» кинулись к 60-м годам все, кто только мог. Рухнули николаевские порядки, когда паспорт стоил пятьсот рублей, да и с таким неслыханным побором вас могли – и очень! – не пустить. Теперь это сделалось банально… Но сколько же тронулось тогда всякого шляющегося народа! Выкупные свидетельства после 1861 года зудели в руках дворян-помещиков. Где же легче, быстрее и приятнее можно было их спустить, как не за границей…»[18]

Дмитрий Никифоров вспоминает становление отечественного капитализма: «Москва бросилась на спекуляции; все мечтали об учреждении разных банков, постройке железных дорог… Всех поразило неожиданное богатство, свалившееся на двух железнодорожников: Дервиза и фон Мекка». В аферах с железными дорогами активно участвовали Губонины и Поляковы. П.Г. фон Дервиз оставил своим наследникам акции, каждый год дававшие около трех миллионов рублей. «Средним числом концессии выдавались по такой цене за версту, что в карман входило около пятидесяти тысяч рублей за каждую версту… Ну, а пятьсот-шестьсот верст концессии – это, кроме процентов дохода, составляло «маленькие» капиталы в двадцать пять – тридцать миллионов рублей в виде запасов на «черные дни», – отмечал князь Мещерский[19]. Огромные выкупные суммы были выброшены на рынок и сразу попали в руки предприимчивых дельцов. Деловая горячка, переходящая в раж!

Московских обывателей охватывает коммерческое сознание, они начинают понимать, что каждый кусок земли, особенно в центре, имеет немаленькую цену. Показательна сценка, описанная в романе А. Ф. Писемского «Мещане»: «Бегушев, как мы знаем, имел свой дом, который в целом околотке оставался единственный в том виде, каким был лет двадцать назад. Он был деревянный, с мезонином; выкрашен был серою краскою и отличался только необыкновенною соразмерностью всех частей своих. Сзади дома были службы и огромный сад»[20]. Героя всячески убеждали сделать дом немного современнее: «Его надобно иначе расположить, надстроить, выщекатурить, украсить этими прекрасными фронтонами». Бегушев блюл дедовскую старину и возмущался: «Это не фронтоны-с, а коровьи соски, которыми изукрасилась ваша Москва!» Далее следует долгий спор, посвященный судьбе земельного участка: «… Это варварство в столице оставлять десятины две земли в такой непроизводительной форме, как сад ваш». Герой в типичной для того времени форме отказывается пускать землю в коммерческий оборот: «Я дворянский сын-с, – мое дело конем воевать, а не торгом торговать… Чтобы тут какой-нибудь каналья на рубль капитала наживал полтину процента, – никогда!»

Уже с середины 1870-х годов путеводители сулят Москве достаточно быстрое развитие: «Это рост, напоминающий собой рост американских городов. В этом факте и залог и признак огромной будущности нашего родного города»[21]. В 1865 году ямщики, расселенные в районе Бутырской слободы и современной Долгоруковской улицы, продавали ее немыслимо дешево – по рублю или два за квадратную сажень[22]. Исследователи предвидели промышленный бум и строительную лихорадку в центре. Да, отмечают они, в Замоскворечье еще заметны допетровские порядки, однако «купеческие сынки… ходят в модных пиджаках, лиловых перчатках, пьют шампанское, бросают деньги камелиям, но дома еще подвергаются временным внушениям своих тятенек. Впрочем, в самое последнее время, так называемый город (Китай-город. – Прим. авт.) стал перестраиваться, и некоторые мечтают, что он сделается русским Сити». Именно так впоследствии и произошло – к 1880-м годам Китай-город закрепил за собой статус финансового и делового квартала, хотя размах торговли оспаривался ближайшими артериями, прежде всего Петровкой, Мясницкой и Кузнецким Мостом. Рады и архитекторы – появился массовый спрос на их труд. Спрос, конечно, существовал и раньше, но главный заказчик в империи был только один – Высочайший.

Заправилы Китай-города все реже стригутся в скобку, меняют кафтан времен Ивана Грозного на европейскую одежду. «Темное царство» пятидесятых-шестидесятых выдвигает вперед Козьму Солдатенкова и Василия Кокорева. Правда, о последнем отзывались весьма нелестно: мол, и подкуп для него наипервейшее средство достижения целей, и нравственность он в грош не ставит, и веры ему давать не следует. Деньги легко кружили голову.

Хрестоматийным стал случай из московской светской хроники XIX века. Купцы, видя, что бумажки и золото решают многое, если не все, купили у клоуна Танти знаменитую ученую свинью за 2000 рублей и съели ее (впрочем, некоторые считают, что это лишь легенда).

Костюм по-прежнему является важным социальным маркером. На Руси всегда встречали по одежке, хоть и провожали по уму. В. П. Рябушинский не без горести отмечал: «Начитанный, богатый купец-старообрядец с бородой и в русском длиннополом платье, талантливый промышленник-хозяин для сотен, иногда тысяч, человек рабочего люда и в то же время знаток русского искусства, археолог, собиратель русских икон, книг, рукописей, разбирающийся в исторических и политических вопросах, любящий свое дело, но полный и духовных запросов, такой человек был «мужик», а мелкий канцелярист, выбритый, в западном камзоле, схвативший кое-какие верхушки образования, в сущности малокультурный, мужика глубоко презирающий, один из предков грядущего русского интеллигента, – это уже «барин».

В то десятилетие столица получает новые культурные учреждения. В 1861 году из Петербурга в Москву переводят Румянцевский музей. Приветствуя это решение, Владимир Одоевский писал: «Мое главное дело сделано: Музеум обезопасен от верной и неминуемой гибели. А со мною, что будет, то будет; авось не останется втуне моя 16-летняя должность верной собаки при Музеуме. Хотелось бы мне в Москву – нет при нашей скудности никакой возможности жить долее в Петербурге»[23]. Наследие Николая Румянцева в Москве слили с зоологической коллекцией университета. Румянцевский музей получил в пользование прекрасное здание дома П. Е. Пашкова, выстроенное, вероятно, В. И. Баженовым в 1784–1786 годах. С 1830-х годов великолепный особняк пребывал в запустении: «Окна забиты были досками, сад беспорядочно зарос травою, редкие птицы исчезли»[24]. Музей вернул памятнику классицизма былую славу. Новое учреждение разделили на три отдела, в том числе живописный и гравюрный.

Н. П. Румянцев спонсировал первое русское кругосветное путешествие на шлюпах «Нева» и «Надежда», поэтому бумаги и собрания Крузенштерна с Лисянским заняли достойное место в его коллекции. Александр II подарил музею 200 картин из коллекции Эрмитажа, отдел живописи был пополнен картинами собирателя Прянишникова. В 1863 году в доме Пашкова открылась публичная библиотека. Храм наук посещали и убеленные сединами профессора, и молодые студенты. «Это великолепное заморское здание, эта тишина книгохранилищ!.. Рядом сидит странный старик над фолиантами в пергаментных переплетах; там – барышня делает выписки; поодаль гимназист переводит Тита Ливия с подстрочником. Мне приходилось получать французские книги с выцветшей надписью: «Из библиотеки гр. Вильегорского», и мне казалось, что я вступаю в личные сношения с московскими кружками 30-х, 40-х годов…»[25]

В 1865 году была основана Петровская земледельческая и лесная академия, готовившая специалистов для аграрной сферы и сельского хозяйства. Устав нового учебного заведения сочли необыкновенно либеральным: в студенты мог поступить любой человек, образовательного ценза не существовало! Более того, профессора допускали на лекции случайных посетителей, заплативших по 16 копеек за каждое занятие курса. Иногда преподаватели разрешали первые три лекции прослушать бесплатно. «Все надежды, оживлявшие интеллигенцию освободительного периода, отразились в этом уставе, нашли в нем свое выражение. Свобода изучения и вера в молодые силы обновляющейся страны – таковы были основания устава»[26].

В первые годы постоянными слушателями двух отделений числились около 400 человек. Курс был рассчитан на три года, но выпускные экзамены студенты могли сдавать когда угодно, предварительно договорившись с профессором. Правда, излишний либерализм имел и обратную, неприглядную сторону – в академию поступали не одолевшие даже гимназических классов, отчисленные из университета дворянские сынки.

Главное здание Петровской академии, возведенное в 1860-е годы

Со временем появилась своя метеорологическая станция, площадки для испытания сельскохозяйственных машин. Здание академии тонуло в садах и цветниках. Академический городок раскинулся за пределами столицы, местность вокруг Петровско-Разумовского тогда казалась относительно пустынной. В. Г. Короленко, учившийся здесь в середине 1870-х годов, подробно описывает свой путь в город: «От академии ведет к Москве шоссированная дорога. Начинаясь тотчас за последним академическим зданием, она стрелой пробегает между двух стен густой еловой и сосновой рощи. За четверть версты от академии начинались дачи, разбросанные кое-где по сторонам дороги. Еще версты через две выглядывал из веселого березняка последний домик, окна которого светили в темные ночи на обширный пустырь». Еще одной тропкой в столичное предместье можно было выйти со стороны Бутырок: «Поздним вечером или глухою ночью этой тропой рисковали ходить только совсем беспечные люди: загулявший мастеровой, которому море по колена, студент, возвращающийся с затянувшейся в Москве сходки… Еще поворот – и счастливый путник вступал в Бутырки, которые, впрочем, пользовались также сомнительною репутацией»[27].

Короленко впоследствии писал, что не отличался особенным усердием в учебе, но мир животных и растений всегда казался ему притягательным. Будущий литератор квартировал в «Ололыкинских номерах», меблированных комнатах, открытых крестьянином Ололыкиным в 1867 году в районе современной Большой Академической улицы: «Это было довольно дряхлое здание, стены которого как будто навсегда пропахли табаком и пивом… Акустика была такая, что слово, сказанное громко в одной комнате, отдавалось всюду».

В 2016 году литературный и научный мир отмечает 500-летие «Утопии» Томаса Мора, одного из важнейших произведений гуманистической направленности. «Утопия» оказала грандиозное влияние на мыслителей XVI–XIX веков. В мире неоднократно пытались строить утопические города, например, Бразилиа, новую столицу латиноамериканской страны. Но то, что с треском проваливалось либо становилось уделом узкого кружка интеллектуалов, неожиданно воплотилось в жизнь на севере Москвы. Почему, спросите вы?

Во-первых, Петровская академия находилась слишком далеко от города, чтобы соблазны разгульной столицы влияли на ее студентов. В состав Москвы земли будущей Тимирязевской академии войдут только в 1917 году. Да, студенты нередко наведывались в город, но проще было организовать «пикник» на своей территории. Похожую заботу о царскосельских воспитанниках проявил Александр I, он разместил Лицей не в самом центре Петербурга.

Во-вторых, относительно свободная от застройки местность позволяла воплотить здесь какой угодно, самый фантастический план. Топонимическая составляющая была настолько пустой, что дала нам феноменальный проезд Соломенной Сторожки, по сути, имя небольшого домика.

В-третьих, даже самые заурядные строения в районе Петровской академии порождали личностей мирового масштаба – например, гениальный архитектор Константин Мельников появился на свет как раз в той самой соломенной сторожке, которой нужно посвящать элегии, песни и монографии.

В-четвертых, жители Тимирязевской Утопии действительно чувствовали себя гражданами, а не подданными – как во время студенческих волнений XIX века, так и во время попытки покуситься на их земли в современную эпоху.

В-пятых, город-утопия должен воплощать в жизнь регулярный, в меру композиционный метод укрощения пространства. Здешние окрестности, конечно, не Петербург, но будут «полинейнее» остальной Москвы. Строгая Лиственничная аллея является ниткой, на которую нанизаны жемчужины зодчества.

В 1860-е годы видный архитектор Н. Л. Бенуа, как раз явившийся посланцем Петербурга, строит поразительное здание на месте бывшего усадебного дома Разумовских, на самый верх которого «сажает» башню с часами. Получилась типично европейская ратуша, вокруг которой возник – нет! – не римский форум, а вполне симпатичное московское пространство в духе давно испустившей дух Собачьей площадки. Приемами «города-сада» и наметившейся в 1920-е годы дискуссии о дезурбанизации явно пользовался и Борис Иофан, строивший здесь общежития в советскую эпоху.

В-шестых, самые знаменитые жители утопического города всегда находят покой там, где и стяжали свою славу. Как мы знаем, А. М. Дмитриев, А. Ф. Фортунатов, Г. М. Турский, М. И. Кантор, Н. В. Вильямс, Н. С. Нестеров, много сделавшие для родного учебного заведения, похоронены в Тимирязевском лесу.

В-седьмых, жители утопического города не страдают короткой памятью и ревностно охраняют свое прошлое. Да, сейчас его не сразу разглядишь за многоэтажными домами. Но здесь по-прежнему шепотом рассказывают об убийстве нечаевцами студента Ивана Иванова, с интересом заглядывают в деревянные дома бывшей Петровской академии, горюют о погибшей в советское время церкви из усадьбы Петровско-Разумовское. Утопия тем и хороша, что своей традицией, пусть и 150-летней, сможет задавить любое чужое влияние на ее территорию.

В 1866 году была открыта Московская консерватория, возникшая на основе музыкальных классов композитора Н. Г. Рубинштейна. Для нового учебного заведения сняли дом на Воздвиженке. Обучение пению занимало пять лет, курс игры на музыкальных инструментах – шесть. В первый год работы консерватории не хватало студентов на отделении духовых инструментов. Пришлось дать объявление в газету «Московские ведомости». От вновь поступающих не требовалось никакого начального музыкального образования, только достойные природные данные.

В студенты принимали всех, кто достиг четырнадцатилетнего возраста, мог читать, писать и знал нотную грамоту. Плата за обучение в 1870-е годы составляла 100–200 рублей в год. Как-то морозной зимой, проходя после бессонной ночи по улице, Николай Рубинштейн увидел одного из своих студентов в прохудившемся пальтишке. Могучий композитор немедленно схватил юнца за край одежды: «Как ты смеешь, мальчишка, в таком пальто зимой ходить?» В ответ на заикающиеся фразы о бедности Рубинштейн закричал: «Молчать! Не отговорка! Как ты смел не сказать? Как смел не сказать, что у тебя нет теплого пальто? Мне? Твоему директору? Николаю Рубинштейну? Скрывать? От меня скрывать?.. На! И чтоб завтра у тебя было пальто!» Широким движением руки он вынул из кармана груду бумажек и отдал студенту. А купюр там оказалось… 350 рублей!

В стране остро ощущалась нехватка собственных квалифицированных инженерных кадров. Со времен Александра I число фабрик и заводов в империи увеличилось с 5 до 14 тысяч! «Неужели в Европе останемся одни только мы, которые не захотим учредить у себя высшего технического образования? Россия нуждается в настоящее время в ученых техниках, которые могли бы развить нашу промышленную деятельность», – писал ученый-математик Александр Ершов. В 1868 году начало свою деятельность Императорское Московское техническое училище, в наши дни принимающее студентов в статусе МГТУ им. Н. Э. Баумана. Учебное заведение занимало Слободской дворец на берегу Яузы, одно из самых внушительных строений в городе.

Как выглядели московские улицы в описываемый период? Состояние общественных пространств, конечно, оставляло желать лучшего. В. Ф. Одоевский в 1866 году возмущался заведенным в Москве порядком ставить повозки не вдоль тротуара, а поперек, перегораживая движение. «Последствия такого невероятного обычая очевидны. Узкое пространство, остающееся между стоящими поперек возами, недостаточно для свободного сообщения; едва и обыкновенные экипажи, встречаясь, могут разъехаться. Но совершенное бедствие, если навстречу попадутся тяжелые возы или, что еще хуже, порожняки, которые навеселе скачут сломя голову на разнузданных лошадях, не обращая ни малейшего внимания на то, что задевают и экипажи и пешеходов; если кого и свалят, кому колесо, кому ногу сломят, то они, порожняки, уверены, что всегда успеют ускакать, прежде нежели их поймают»[28].

Писатель отмечал, что «назначение московских тротуаров еще загадочнее московских улиц». Он описывает Смоленский рынок, где на пути пешеходов стоят ведра, лошади, корыта, мешки. С 1840-х годов для мощения улиц в Москве применяли квадратные тонкие плиты из песчаника с габаритами около 40 сантиметров. Отдельные части тротуара могли достигать длины 1,5 м[29]. Характерной чертой Москвы стали массивные каменные тумбы, не позволявшие лихачам заезжать на тротуар.

Столбики стали устанавливать еще в 1820-е годы. Фрагментарно эти артефакты уцелели до нашего времени. Тротуары выглядели печально: «На Кузнецком мосту, на Тверской, на Мясницкой, Покровке, т. е. на главных артериях Москвы, против иных самых богатых домов мы видим тротуары в самом жалком виде. То же самое против многих казенных зданий, против монастырей, наконец, даже против университета, где на тротуарах выбиты целые ямы, которые, наполняясь во время дождя водою, представляют глубокие лужи, и пешеходы предпочитают идти лучше по грязи, по самой улице, нежели по тротуару. В других местах плиты на тротуарах так наклонны, что при гололедице нет возможности безопасно ходить по ним. Кроме того, в самом центре города есть места, где или вовсе нет тротуара, или существует постоянное препятствие им пользоваться», – писала «Всеобщая газета» в 1869 году.

Одоевский обратил внимание и на качество уборки бульваров. По его словам, в 1863 году на содержание прогулочных пространств было ассигновано 9355 рублей, но выделенная сумма, казавшаяся вполне достаточной, никак не отразилась на состоянии Бульварного кольца. «Инструменты, известные под названием железных лопат, кирок, ломов, как кажется, еще не достигли до сведения бульварного ремонта. Тверской бульвар еще иногда посыпают песком, но едва несколько крупиц этого драгоценного материала падет от роскошного стола подряда на другие бульвары, как, например, на Никитский, на Пречистенский, на Смоленский и другие. Если иногда из сожаления и бросят здесь несколько горстей песка, то с ледяной коры его сносит первым ветром. Что нужды! Подряд свое дело исполнил, посыпал песком по льду, а если песок сносится ветром, то это потому, что уже такой положен предел, против которого человек не должен и думать бороться»[30]. Москвичи шутили, что из Петербурга властями будет выписан специальный конькобежец, показывающий свои трюки на гладкой ледяной корке Бульварного кольца.

При входе на бульвары в середине XIX века висели строгие надписи: «По траве не ходить, собак не водить, цветов не рвать». Н. В. Давыдов утверждает, что приказ было выполнить нетрудно, «…ибо травы и газонов никогда и не бывало на бульварах, так же, как цветов, которых и не думали сажать. Собаки же, не будучи водимы, невозбранно сами гуляли и даже проживали, плодясь и множась, на бульварах, а в боковых кустах вечерами и ночью укрывались жулики».

Зимой полиция распоряжалась посыпать тротуары песком, но дворники и домохозяева посыпали в лучшем случае край тротуара, что от гололедицы ничуть не спасало. «Кажется, чего бы проще, один работник счищает снег, а другой за ним идет и тотчас посыпает песком?.. В Москве распорядились иначе, по-своему: два работника поутру усердно счищают снег и открывают гололедицу, а уж к вечеру они же оба будут посыпать и песочком, вероятно, по тому расчету, что ночью меньше ходят, нежели днем, и, следовательно, на другой день уж не нужно будет вновь хлопотать о посыпке песком – останется вчерашний, а если кто в этом промежутке поскользнется и сломит себе ногу, то, видно, уж ему на роду так написано». Одоевскому не нравятся и водосточные трубы Первопрестольной: в Петербурге они уходят под тротуар и не досаждают прохожим, в Москве в 1860-е годы вода лилась прямиком на мостовую.

Проезжая часть не радовала качеством дорожного покрытия. Несколько раз в год мостовую приходилось латать, она время от времени проседала. Иногда, чтобы выровнять уровень улицы, в ход шли строительный мусор, уголь, зола, доски, щебень. Газета «Русские ведомости» в середине 1860-х годов жаловалась на качество ремонта дорог: «Вот уже июль месяц на дворе, а во многих местах мостовые все еще не исправлены… А между тем, нельзя сказать, чтобы мостовые вовсе не чинились. Они чинятся, но только способ починки и мощения чрезвычайно плох. Вскопают землю железной лопаточкой и тут же, на рыхлую, начинают плашмя класть камни, затем посыплют песку, и мостовая готова». В. Ф. Одоевский заметил «пикантные» способы ремонта дорожного покрытия: «Любопытно, что полиция, заметив, что провал у Крымского моста мешает проезду, принялась засыпать его из нужников! О, Москва! О, многообширное и безобразное ничегонеделание. Моя записка имела следствием лишь ответ мне полицеймейстера Дурново, что о провале сообщено Думе. Провал существует с 22-го июня». Запись в дневнике датирована 5 июля 1865 года.

В 1863 году московские власти выделили на мощение центральных улиц 253 902 рубля[31]. Когда разверзлись хляби, окраины утонули в нечистотах: «Грязи и навозу на улицах, особенно весной и осенью, было весьма достаточно, так что пешеходы теряли в грязи калоши, а иной раз нанимали извозчика специально для переправы на другую сторону площади; лужи, бывало, стояли подолгу такие, что переходить их приходилось при помощи домашними средствами воздвигнутых мостков и сходней»[32]. Жирная причмокивающая масса засасывала и сапоги, так что пешеходам приходилось скакать по улице в чулках.

Странник, отправлявшийся в московский мрак, рисковал не встретить ни одного фонаря на своем пути. Хрестоматийной стала заметка Гиляровского, описывающая реалии Цветного бульвара: «Ночь была непроглядная. Нигде ни одного фонаря, так как по думскому календарю в те ночи, когда должна светить луна, уличного освещения не полагалось, а эта ночь по календарю считалась лунной».

В середине XIX века столичные фонари зажигали 24 ночи в месяц. Временной интервал был плавным: если в декабре огни начинали гореть в 16.00, то в апреле – в 20.00. В три часа ночи любое освещение прекращалось. Вплоть до 1850-х годов основными источниками света служили масляные фонари. Гарное масло давало тусклый матовый свет, столбы стояли на порядочном расстоянии друг от друга. Фонарщик приставлял к столбу деревянную лестницу, с помощью специального насоса переливал очередную порцию топлива и неспешно шел дальше… В песне Б. Окуджавы ночные странники приобретают романтический ореол:

– А где же тот ясный огонь, почему не горит?

Сто лет подпираю я небо ночное плечом…

– Фонарщик был должен зажечь, да фонарщик тот спит,

Фонарщик-то спит, моя радость, а я ни при чем.

Н. В. Гоголь боялся масляного освещения: «Далее, ради Бога, далее от фонаря! и скорее, сколько можно скорее, проходите мимо. Это счастие еще, если отделаетесь тем, что он зальет щегольской сюртук ваш вонючим своим маслом». Д. И. Никифоров вспоминал, что масляные фонари с четырьми фитилями давали больше копоти, нежели света. Пожарные, следившие за освещением, часто воровали конопляное масло и с аппетитом добавляли его в гречневую кашу. Подобная приправа ценилась, конечно, меньше сливочного, но в кулинарии активно использовалась: «…А «грешники», с конопляным маслом, с хрустящей корочкой, с теплою пустотой внутри!..»

В 1851 году на Тверской поставили 100 спиртовых фонарей. За ними следил десяток специально обученных специалистов. Во избежание алкогольных «эксцессов» винный спирт стали смешивать со скипидаром. «Желая сохранить спирт в лампах для горения, а не для желудков пожарных, к нему примешивали какую-то зловонную жидкость… Обер-полицмейстер Беринг, желая испытать, могут ли пить эту смесь пожарные служители, велел позвать одного из них и, подавая ему рюмку, спросил: может ли он выпить эту смесь? «С удовольствием», – ответил пожарный и тотчас же опрокинул рюмку в рот. «Ну что, каково?» – спросил Беринг. «Ничего, Ваше превосходительство, крепконько, а пить можно», – ответил служака».

Еще в XVIII веке городские власти пытались использовать хлебный спирт, но фонарщики уже через полчаса после начала смены были не в состоянии выполнять свои обязанности… В дни царских праздников и иллюминаций жители выставляли в окна плошки с гусиным салом. Маленькие огоньки хоть немного рассеивали предрассветный мрак исполинского города. Сам Беринг был осколком тридцатых-сороковых годов. А. В. Амфитеатров вспоминал о нем: «Он был долгое время обер-полицмейстером Москвы и оставил в ней чуть не на полвека память своей свирепости в обращении с людьми и своей страсти к рысистым лошадям, бешеной езде и слоноподобным кучерам-геркулесам… Обогнать экипаж Беринга считалось величайшею дерзостью, за которую виновные часто расплачивались весьма неприятными последствиями, даже если сами принадлежали к знати… Жил он совершенно средневековым магнатом, так что даже освободительная реформа Александра II как будто не коснулась его владений, и в них, вопреки объявленной воле 19 февраля 1861 года, тяготел еще мрак крепостного права во всей его черной густоте…»

В начале 1860-х годов в столице было чуть больше 2000 спиртовых источников освещения. Однако наука не стояла на месте, и в 1863 году городская дума постановила перейти на керосиновое освещение. Подрядчиком стал француз Ф. Боталь. Уже к 1865 году число керосиновых фонарей достигло 9000. Не все считали новые светильники достойной заменой: «На площади коптил керосиновый фонарь. Став против луны, можно было усмотреть над фонарем огромный черный столб копоти»[33]. К. К. Случевский утверждал, «…что прежние факелы и гарь смолы были лучше керосиновых фонарей и их копоти в пожарном отношении:

Теперь другим, новейшим чином

Мы возим к кладбищам людей,

Коптят дешевым керосином

Глухие стекла фонарей…»[34]

Характерным атрибутом пореформенного городского ландшафта был маленький домик будочника-полицейского. Большую часть избушки занимала русская печь. Непонятно, как полицейский ютился внутри со своей семьей: сам, жена, да еще семеро детей по лавкам. Служака сидел у своего домика с допотопной алебардой в руках, чем очень напоминал театрального статиста, и пугал ночных прохожих криком: «Кто идет?» Полагалось громко ответить: «Обыватель».

Простые москвичи шутили, что алебарды лучше всего подходят для рубки капусты. «Будочники были безусловно грязны, грубы, мрачны и несведущи; да к ним никто и не думал обращаться за справками, совершенно сознавая, что они лишь живые «пугала» для злых и для добрых, специально приспособленные для того, чтобы на улицах чувствовалась публикой и была воочию видна власть предержащая, проявлявшаяся в том, что учинивший какое-либо нарушение обыватель, впрочем, не всегда и не всякий, а именно глядя по обстоятельствам и по лицам, «забирался» в полицию», – писал Н. В. Давыдов. «Хожалый» мог огородить будку небольшим заборчиком и завести хозяйство, жена развешивала на крохотной территории свежевыстиранное белье и кормила кур.

В XIX веке взяточничество не считалось большим грехом среди чинов городской полиции. Небольшое жалованье едва позволяло сводить концы с концами и содержать семью, вдобавок блюстителям порядка приходилось покупать форму за собственный счет. Вот и приходилось стричь дань со своего участка. «Неопытные люди диву даются: чины полиции содержание получают не ахти какое, а живут отлично, одеты всегда с иголочки», – вздыхали обыватели. Впрочем, для низовой прослойки полицейских тотальная коррупция считалась жизненно необходимой. Казалось, что город возвращался во времена великокняжеских «кормлений», когда жителям приходилось самостоятельно содержать управленческий аппарат.

Самой распространенной формой взяток были фактически узаконенные «подарки» и «праздничные». Мелкие полицейские служащие и городовые дважды в год, на Пасху и на Рождество, обходили домовладельцев и принимали от них подношения. Старались задобрить и начальство повыше – околоточных надзирателей, частных приставов. «Праздничными» не брезговали и работники паспортного стола. Горожане надеялись, что после «подарка» полицейские не будут штрафовать дворников по мелочам. Владельцу большого доходного дома было легче заплатить полицейскому, чем содержать дом в чистоте и порядке.

Говорят, даже Николай I не стеснялся каждый год посылать 100 рублей квартальному надзирателю, следившему за порядком в районе Зимнего дворца. В расходных книгах богатых домовладений встречались строчки: «Частному приставу в день его именин». В целом сложившаяся система устраивала и правоохранителей, и население: городовые старались брать «по чину», не обирать бедных до нитки, а жители несколько недоверчиво относились к честным служакам, которые не брали взяток.

В 1860-е годы в московской полиции служило 212 офицеров и 2276 нижних чинов, а в составе жандармской команды числилось 489 человек. Правда, последние часто отсутствовали в городе: в годы польского восстания московские жандармы занимались конвоированием заключенных в города Сибири. В Лондоне в 1863 году несли службу 6150 полицейских. «У нас в Москве при 400 тысячах жителей один полицейский приходится на 133 обывателя. Полагаем, что это отношение должно быть признано сравнительно с английским слишком достаточным ввиду большей распущенности нравов…»

Резонансные преступления случались редко, большая преступность пожаловала в Москву вместе с освободившимся крестьянским людом. «Со всех сторон слышно о грабежах в Москве. У Ник. Дим. Маслова до сих пор шишка на спине от полученного на Пречистенке удара кистенем. Если бы удар был немножко выше и не был он в шубе, то несдобровать бы ему; нападали на него двое. Рассказывают историю про даму в пролетке, на которую напали пятеро, хожалого и кучера избили, ее раздели донага и ускакали на пролетке», – с удивлением писал В. Ф. Одоевский о новых временах.

Талантливый рассказчик Иван Горбунов перечисляет основные криминальные местечки: «Большая часть притонов, где собирались по вечерам широкие натуры, теперь уже не существует; память об них сохраняется только в устном предании. То были: трактир у Каменного моста «Волчья долина», трактир Глазова на окраине Москвы, в Грузинах; кофейная «с правом входа для дворян и купцов» в Сокольниках; трактир в Марьиной Роще и разные ренсковые погреба»[35]. У Каменного, или Всехсвятского моста москвичи в конце 1850-х старались проскочить как можно быстрее. Одно из самых опасных мест города, несмотря на близость Кремля и возводящегося храма Христа Спасителя, сохраняло флер XVII столетия. В первые годы правления Александра II мост был разобран за ветхостью.

Урбанизация ускорялась благодаря развитию сети железных дорог. Еще на рубеже 1830—1840-х годов находились скептики, не верившие в успех нового предприятия. Министр финансов Егор Канкрин утверждал: «Предположение покрыть Россию сетью железных дорог есть мысль, не только превышающая всякую возможность, но сооружение одной дороги, например хотя бы до Казани, должно считать на несколько веков преждевременным… При этом невозможно допустить употребления на дорогах парового движения, так как это повело бы к окончательному истреблению лесов, а между тем каменного угля в России нет… С устройством железных дорог останутся без занятий и средств прокормления крестьяне, ныне занимающиеся извозом».

А. И. Герцен писал в 1842 году: «Пророчат теперь железную дорогу между Москвой и Петербургом. Давай бог! Чрез этот канал Петербург и Москва взойдут под один уровень, и, наверно, в Петербурге будет дешевле икра, а в Москве двумя днями раньше будут узнавать, какие номера иностранных журналов запрещены. И то дело!»[36] Противники строительства приводили вычитанные в западных газетах нелепые аргументы: куры перестанут нестись, воздух будет отравлен дымом, коровы не будут давать молоко…

К романтической партии относился В. Г. Белинский, мечтавший о как можно более скором сооружении железного пути: «Петербург и Москва – две стороны, или, лучше сказать, две односторонности, которые могут со временем образовать своим слиянием прекрасное и гармоническое целое, привив друг другу то, что в них есть лучшего. Время это близко: железная дорога деятельно делается…»[37] Ф. М. Достоевский вспоминал, что Белинского частенько можно было встретить в районе железнодорожного строительства: «Хоть тем сердце отведу, что постою и посмотрю на работу: наконец-то и у нас будет хоть одна железная дорога. Вы не поверите, как эта мысль облегчает мне иногда сердце».

Земляные работы на первой протяженной магистрали страны велись практически вручную. Правда, в США приобрели четыре экскаватора, но вскоре продали их фабриканту Демидову. Скептики, впрочем, вскоре были посрамлены: первый поезд в 1851 году преодолел расстояние от Москвы до Петербурга за 21 час 45 минут. Уже в 1853 году время в пути сократилось до 12 часов. Появлялись совершенно фантастические проекты. «К Погодину приходили купцы и просили написать статью об устройстве железной дороги в Индию из Оренбурга до наших крепостей. После того, верно, уже устроят железную дорогу из Москвы в Оренбург, как бы это было хорошо, весь край бы обогатился. Погодин сперва было отговорился незнанием дела, но купцы привезли ему свои бумаги и упросили его составить статью», – сообщала В. С. Аксакова.

Сокрушительное поражение в Крымской войне заставило правительство изыскать средства для ускорения железнодорожного строительства. Первопрестольная оказалась в центре назревавшего бума. В 1857 году было создано Главное общество Российских железных дорог (ГОРЖД), которое занималось привлечением иностранных инвестиций. Общество собиралось проложить пути Москва – Курск и Москва – Нижний Новгород. Интересно, что о последнем мечтал еще А. С. Пушкин в конце 1836 года, о чем доверительно сообщал в послании В. Ф. Одоевскому: «Дорога (железная) из Москвы в Нижний Новгород еще была бы нужнее дороги из Москвы в Петербург – и мое мнение – было бы: с нее и начать… Я, конечно, не против железных дорог; но я против того, чтоб этим занялось правительство. Некоторые возражения противу проекта неоспоримы. Например: о заносе снега… О высылке народа или о найме работников для сметания снега нечего и думать: это нелепость».

ГОРЖД всячески затягивало жизненно необходимый России процесс железнодорожного строительства. С 1857 по 1861 год построили всего лишь 755 верст пути. Раздувались штаты нового ведомства, одних только управленцев в его составе числилось около 800 человек. Директор общества Колиньон собирался отправиться на исследование будущего маршрута Москва – Феодосия, за счет акционеров купил себе поместье под Орлом, обустроил дом и садик… а в путь так и не пустился.

А. И. Чупров справедливо отмечал: «У нас нет ни одной железнодорожной компании, которая оставила бы по себе такую печальную память. Главное общество стоило России неисчислимых жертв». Хотя строительство железных дорог шло крайне медленными темпами, в 1861 году открыли движение от Москвы до Владимира, в 1862 году – от Первопрестольной до Нижнего Новгорода. К 1862 году проложили участок длиной в 65 верст до Сергиева Посада. Организатором будущей Ярославской дороги стал славянофил и ученый Федор Чижов, он скооперировался с инженером А. И. Дельвигом.

Чижов был недоволен участием иностранцев в железнодорожных концессиях: «Французы смотрели на Россию просто как на дикую страну, на русских, как на краснокожих индейцев, и эксплуатировали их бессовестно». За поездку до Сергиева Посада брали два рубля серебром в вагоне первого класса, на первых порах поезда отправлялись дважды в день.

В. А. Слепцов в очерке 1862 года так описывал вагон третьего класса: «Два часа пополудни. Свисток. Поезд двинулся. Все сидящие в вагоне слегка покачнулись – одни вперед, другие назад; некоторые перекрестились. Публика в вагоне обыкновенная: офицеры; купцы, дамы средней руки; помещики, дети, солдаты, мужики, четыре бабы, три межевых помощника, один сельский священник с молоденькой дочерью и один несколько пьяный кучер… У одного окна завязывается разговор вроде следующего: «Славная это выдумка – железная дорога. И скоро и дешево… в одни сутки…»[38] Деление вагонов на классы практически сводило на нет общение представителей разных социальных категорий, но иногда смешение случалось: «Оченно хорошо уставлен здесь такой порядок, что, когда сажают в вагон людей, сортировку соблюдают. Вот теперича здесь у нас-с, образованных, значит, людей, то есть, так сказать, сорт полированных-с, в одном конце посадили, а черный народ, примерно сказать, необразованных, как вон мужики, в другом краю».

Когда известный инженер П. П. Мельников был назначен главноуправляющим путями сообщения, ему удалось снизить поверстную стоимость дороги Москва – Курск до 60 тысяч рублей, хотя англичане предлагали 97 тысяч рублей за аналогичную работу, а стоимость некоторых «прожектов» ГОРЖД доходила до 90 тысяч рублей за версту. «Во всех странах железные дороги для передвижения служат, а у нас, сверх того, и для воровства», – говаривал блистательный сатирик Щедрин, служивший на рубеже 1850–1860 годов вице-губернатором в Твери и Рязани.

Если в первой половине 1860-х годов правительство пыталось убедить бизнес, что строительство железных дорог может быть выгодным предприятием, то начиная с 1867 года только и успевало выдавать разрешения на сооружение линий. С 1837 по 1868 год в стране построили 5116 км железнодорожных путей, а за следующее пятилетие почти в два раза больше – 9,6 тысяч км[39].

Предоставим слово А. С. Суворину: «О концессиях вздыхали как о манне небесной. Спит, спит в своей дыре какой-нибудь предприниматель, жаждущий не столько признательности своих граждан, сколько капиталов, и вдруг проснется со счастливой мыслью: «Ба!.. Дорога из Болванска в Дурановку имеет государственное значение. Тут – промышленность, и стратегия, и… черт знает еще что!»

Многие боялись прихода железной дороги, ведь неминуемым следствием стала бы ломка привычного уклада жизни. Выискивались и любители проектов по превращению захолустных городков в Нью-Васюки: «Я говорю: соедини только Осташков с Петербургом и Москвой, – ведь он на полдороге стоит, – вы понимаете, как бы это подняло город? Теперь одних богомольцев перебывает здесь до десяти тысяч; сколько же наедет, если провести дорогу? Потом вся промышленность этого края оживится; Осташков же будет служить ей центром»[40].

Железные дороги с их прямыми линиями несколько сгладили печальное состояние сухопутных шоссе. Поэт и критик Степан Шевырев оставил потомкам любопытное рассуждение о направлениях российских дорог: «Нет, инженерная цивилизация наша, проводя дороги по всем концам любезного отечества, не признаёт, по обыкновению своему, ни города губернского, ни уездного, ни села, ни деревни, она признает только болото, ров и гору. В этом прежде всего участвует ложная мысль, что она дорогами своими должна преобразовать старую или, правильнее, создать новую Россию… Но что же мы видим на деле? Многолетний опыт доказал, что новые дороги не создали не только ни одного нового города или села, но даже ни одной порядочной деревни. Нет и намека на такое создание. Выстраиваются только отдельные хутора, постоялые дворы, трактиры, а всего более кабаки, увеселяющие странников большой дороги… Вне всякого сомнения, что если бы инженерная цивилизация уважала исторические предания и не презирала наших городов, сёл и деревень, проводя дороги свои не для существующего теперь в них народонаселения, а для какого-то мнимого будущего, существующего в ее неистощимой фантазии, – менее встречала бы она болотных и горных препятствий, и дешевле обходились бы государству дороги, принося больше пользы»[41].

Постепенное раскрепощение умов тоже стало следствием александровских реформ. Кружки разночинной интеллигенции существовали и раньше. Так, на квартире фольклориста П. Н. Рыбникова уже в 1855 году собирались «вертепники», представители демократически настроенной молодежи, говорили об установлении республиканского строя, обсуждали социалистическую идею, спорили о будущем России.

Кружок стал своеобразным мостом между старым и новым этапом общественного движения – к Рыбникову частенько захаживали Аксаковы, Хомяков, они старались вытащить молодежь из трясины материализма. Общественное мнение николаевской эпохи формировалось в Английском клубе. «Конечно, и в то время существовали кружки и отдельные лица, не принимавшие на веру положений, провозглашенных старшими и чиновными, но они составляли исключение и считались даже опасными»[42].

Подувший ветер перемен совпал с отставкой генерал-губернатора Арсения Закревского, державшего город в ежовых рукавицах больше десяти лет, с 1848 по 1859 год. Крупный политик николаевского царствования не принял сердцем новых реформ. Во время коронации Александра II Закревский выгнал из Манежа купцов-распорядителей, занимавшихся подготовкой обеда для воинских частей. Получается, он не пустил хозяев на их собственный праздник! Для молодого императора поступок Закревского стал последней каплей: «После подобного поступка он не может оставаться на своем месте»[43].

Г. А. Джаншиев, в 1870-е годы трудившийся присяжным поверенным и судебным репортером, писал о первых признаках пробуждения: «С особенным энтузиазмом и торжеством отпраздновала опубликование рескриптов (правительственной программы по отмене крепостного права. – Прим. авт.) московская интеллигенция на первом в России политическом банкете 28 декабря 1857 года. Связанная по рукам и ногам печать времен «российского паши», как называли гр. Закревского, не смела и думать передать охватившее общество воодушевление, и единственным доступным способом для выражения волновавшего все передовое общество восторга оказался обед по подписке, устроенный в московском купеческом клубе. Вся московская интеллигенция без различия направления собралась за одним столом, чтобы приветствовать наступившее «новое время». Консерватор-византиец Погодин, либерал-конституционалист Катков, откупщик Кокорев, забывая свое разномыслие, собрались, чтобы чествовать того, кого в своем тосте впервые проф. Бабст назвал «царем-освободителем»[44]. Купцы, включая Кокорева, в основной массе сочувствовали начавшимся реформам вообще и крестьянскому освобождению в частности. Ситцевые короли Гучковы? Из крепостных! Табачный фабрикант Жуков? Из них, родимых. Дербеневы, Морозовы, Грачевы, Коноваловы, Бурылины… Один из исследователей отмечает, что крупные богачи в России выходили из «пасынков» отечественной жизни – социальных «пасынков», крепостных крестьян, и религиозных «пасынков», старообрядцев.

В очнувшейся Москве бурлила общественная жизнь и даже имели место уличные столкновения с полицией. 12 октября 1861 года на Тверской рядом с гостиницей «Дрезден» собрались протестующие студенты. Они просили нового генерал-губернатора П. А. Тучкова выслушать их и принять их жалобу на университетское начальство. Тучков решил не вмешиваться во внутренние дела учебного заведения. «Никакие увещевания не действовали на разгоряченную молодежь, подстрекаемую «Колоколом» и его агентами», – нервничает консервативно настроенный Д. И. Никифоров.

Демонстрация еще в самом начале была окружена полицией, к защитникам правопорядка присоединились сочувствующие дворники и торговцы из Охотного Ряда. Избиение безоружных студентов получило в народе название «Битвы под Дрезденом». В разгоне демонстрации участвовали конные жандармы, они «…на полном скаку нагоняли студентов, хватали их за шиворот или за волосы и, продолжая скакать, волочили их за собою»[45]. Победителями выступили полицмейстеры Н. И. Огарев и И. И. Сечинский. Впрочем, последнего проснувшийся и активно звонящий из Лондона «Колокол» еще в 1857 году назвал «начальником всех развратных заведений в Москве».

Спустя несколько десятилетий попечитель учебного округа стал требовать решительных мер во время очередных волнений в Московском университете. Генерал-губернатор В. А. Долгоруков, вспоминая шестидесятые годы, рассудительно произнес: «Ну, граф! Зачем так строго! Молоды! Со временем переменятся! Всегда такими были! Вот здесь, например, «под Дрезденом» когда-то какую драку устроили. Казалось бы, не негодяи?.. А ничего! Потом исправились! Многие из тех, которые тогда «под Дрезденом» дрались, – очень почтенные посты занимают! И никто их «негодяями» не считает…»

В числе арестованных в тот день оказался и Николай Ишутин, в 1863 году создавший собственный конспиративный кружок. Юные революционеры собирались в трактире «Крым» на Трубной площади, а чуть позже, в 1864 году, основали переплетную мастерскую. Когда ишутинская организация разрослась до 600 человек, из ее числа выделилась тайная группа «Ад». Участники новой структуры с гордостью называли себя смертниками, «мортусами». В апреле двоюродный брат Ишутина Дмитрий Каракозов устроил покушение на Александра II, и на след организации довольно оперативно вышли. Каждый день следователи допрашивали до ста жителей столицы.

Всеобщий интерес к нигилистам и страх перед людьми нового типа возникает после выхода тургеневского романа «Отцы и дети». Доходило до смешного: «Мне также пришлось видеть перепуганную пожилую добродушную чиновницу, заподозрившую своего старого мужа в нигилизме, на основании только того, что он на Пасхе не поехал делать поздравительные визиты знакомым, резонно говоря, что в его лета уже тяжело трепаться по визитам и попусту тратить деньги на извозчиков и на водку швейцарам»[46].

В годы польского восстания среди приверженцев власти получают популярность статьи М. Н. Каткова в газете «Московские ведомости». В передовицах 1863 года основоположник политической журналистики яростно боролся с крамолой: «К стыду нашему, иностранцы на этот раз не из ничего сочиняли свои взгляды на Россию: кроме обильного материала, доставлявшегося им польскими агитаторами, иностранцы могли черпать данные для своих заключений и в русских источниках. Никогда, нигде умственный разврат не доходил до такого безобразия, как в некоторых явлениях русского происхождения»[47]. В середине 1860-х набирает популярность роман Н. Г. Чернышевского. «Господи! Что за болтовня, что за тавтология!» – пишет в дневнике В. Ф. Одоевский и называет «Что делать?» «нелепым нигилистским молитвенником».

В. Г. Короленко подробно описывает свои студенческие годы: по рукам ходили издания вроде бакунинской «Анархии по Прудону», в окрестностях Петровской академии собирались нелегальные сходки. В районе старых дач обитали два жандарма, но у них не было возможности уследить за всеми домиками, поэтому сборища происходили довольно часто. Вольнолюбивые студенты пели «Дубинушку», и эхо разносило их молодые басы по всем отдаленным уголкам соснового бора…

Общественность ждала нового героя, но возвращались старые типы: в 1866 году П. А. Вяземский, заставший два предыдущих царствования, достает из чулана образ Хлестакова.

…Внимают

Его хвастливой болтовне,

И в нем России величают

Спасителя внутри и вне.

О Гоголь, Гоголь, где ты? Снова

Примись за мастерскую кисть

И, обновляя Хлестакова,

Скажи: да будет смех, и бысть!

Смотри, что за балясы точит,

Как разыгрался в нем задор;

Теперь он не уезд морочит,

А Всероссийский ревизор.

В 1869 году в рядах студенчества возникла новая организация: 22-летний Сергей Нечаев сформировал «Народную расправу» и организовал убийство своего товарища Ивана Иванова. «Нечаев искал избранных. Твердил, полосуя глазами-щелками: «Иезуитчины нам до сих пор недоставало!» Говорил о дозволенности всех средств ради революции, о непрекословном подчинении Комитету, о смертной казни не только предателям, но и ослушникам. Ему робко возражали: дисциплинарность погубит братские чувства. Он отвечал, что боязнь «тирании» – участь дряблых натур. Капризничаете, господа, боитесь крепкой организации. Возникнет недоверие друг к другу? Здоровое недоверие – основа дружной работы. Хотите служить народу – служите. Нет – Комитет обойдется без вас»[48].

Революционер декларировал: «Мы считаем дело разрушения настолько серьезной и трудной задачей, что отдадим ему все наши силы и не хотим обманывать себя мечтой о том, что хватит сил и умения на созидание. А потому мы берем на себя исключительно разрушение существующего общественного строя; созидать не наше дело, а других, за нами следующих».

Писатель Николай Успенский весьма жизненно изобразил волнение родителей за состояние умов своих подросших «дитяток»: «У Карпова есть и сын – студент Московского университета: рассчитывая на него как на опору своей старости и опасаясь, как бы молодой человек не сделался «якобинцем» в испорченной среде нынешней молодежи, Карпов почти в каждом письме к нему упоминал: «Если вздумаешь бросить науку, приезжай домой; у твоего отца хлеба хватит…»[49]

Университетский устав 1863 года вдохнул новую жизнь в высшие учебные заведения. Ректоры и профессора отныне избирались, университет получал автономию в решении многих вопросов. Четыре факультета Московского университета, физико-математический, историко-филологический, юридический и медицинский, могли похвастать наличием 1500 студентов, постоянно росло число разночинцев.

Далеко не все студенты обладали должным уровнем материального благосостояния. Экономист И. И. Янжул вспоминает те лишения, которым он подвергался в университетские годы: «Я мог издерживать… на пропитание не более 3 коп. в день, причем на две покупал в городе у разносчика 1 фунт печенки и на копейку черного хлеба… Иногда эта диэта разнообразилась похождениями в «Обжорный ряд», где я спрашивал, помнится мне, за две копейки порцию щей, а за копейку или две отдельно кусочек мяса… Разумеется, в такие тяжкие времена правильное регулярное питье чаю прекращалось, если только Бог не посылал добрых людей, которые предлагали по знакомству угостить меня чашкой этого нектара»[50].

Однажды будущему профессору пришлось истратить три драгоценных рубля на галоши. Они развалились через неделю, потому что были ловко сшиты мошенниками из маленьких кусков кожи. Голодно жилось в студенческие годы и писателю Глебу Успенскому: «Я занимался корректурой и получал 25 руб. сер. в месяц. Сначала еще было свободное время, то есть утром часа 3 можно было провести в университете, но потом, когда начали печататься адрес-календари, росписи кварталов, чайные ярлыки и лечебники, когда работы было невпроворот, тогда просто некогда было дохнуть. Мне оставалось одно – или бросить типографию и ходить в университет, или с голоду околеть: потому что брось я типографию – я лишаюсь 25 р., единственного источника существования, но зато – университет, куда, конечно, по причине голодного брюха ходить не будешь. Загадка была очень сложная»[51].

Одно дело – жить в Москве постоянно, другое дело – быть гостем столицы. Один из жителей Ярославля, приехавший в 1869 году на археологический съезд, нашел номер за рубль в сутки в гостинице Челышова в районе Театральной площади. Его рассуждения о столичной дороговизне действительно вызывают сочувствие – за свечу заплати отдельно 10 копеек, за постельное белье еще 15 копеек. «Захочется есть, чаю напиться, в Москве расстояния огромные и на улицах дождь, слякоть, без извозчиков не обойдешься. Выходит, в сутки мало двух рублей и надо припасать пожалуй все три».

Либеральные реформы коснулись и судебной системы. В 1866 году в Москве появился институт мировых судей, избиравшихся сроком на три года. Подобный служитель Фемиды был максимально близок к народным слоям, он рассматривал гражданские иски на сумму до 500 рублей, разбирался, кто кого обидел грубым словом, мог вникать в суть дел по устной жалобе, что позволяло защищать свои интересы в суде даже неграмотным. Судья всячески старался склонить стороны к примирению, сводил на нет бюрократические излишества, даже письменный протокол велся не всегда.

На заседания мог явиться поглазеть любой горожанин, что уже с первых дней сделало мировые суды конкурентами театров, балаганов и прочих зрелищных заведений. Популярность нового развлечения увеличивалась после ежедневных отчетов в газетах: репортеры, как правило, записывали и затем публиковали самые курьезные ситуации. М. Вострышев пишет, что только за первые 9 месяцев работы в мировые суды Москвы поступило 38 тысяч дел[52].

Зрителям нравилась простота и «жизненность» рассматриваемых ситуаций, мировые судьи становились героями баек и анекдотов. А. А. Лопухин обращался к подсудимым, даже к женщинам, по имени-отчеству, на что однажды обиделась крестьянская баба: «Я тебе не Дарья Ивановна, а мужняя жена!» Судья Багриновский решался на эксперименты. Два охотника не могли поделить купленную вскладчину собаку. Им было предложено выйти на улицу и звать пса в свою сторону. К кому прибежит довольно виляющий хвостом песик, тот и хозяин. Соломоново решение!

Д. И. Никифоров свидетельствует, что для сановников бессословность суда (утвержденная, по крайней мере, законом) давалась трудно: «Состав судей был разношерстный, но в большинстве случаев с сильной либеральной подкладкой. Вообще желание судей было как-нибудь оскорбить или унизить лицо, выше их поставленное в общественном положении… Современные судьи стали благоразумнее и не прибегают к крутым мерам прежнего времени и не мечтают, как прежние, об уравнении всех к одному знаменателю, а себя не ставят на недосягаемый пьедестал, как римские трибуны и цензоры. Вообще это было грустное время худо понятых прав, новосозданных юристов».

За пару лет до введения судебных учреждений Московское юридическое общество решило познакомить публику с новым порядком ведения дел. Из архива Сената вытащили несколько старых папок для инсценировки и чтения по ролям. В число избранных для «постановки» попал случай, произошедший в Симферополе: чиновника связали веревками и оставили на кровати, а его дом в это время хорошенько обчистили. В соучастии подозревали его собственную прислугу, некую Юлию Жадовскую.

Служанку играл Анатолий Федорович Кони, в те времена студент четвертого курса юридического факультета. Шел 1864 год. «Ему и пришлось все время говорить в женском роде, почему он беспрестанно ошибался и путал с мужским «я видел», «я видела», «я говорил», «я говорила» и т. п. Кроме того, бедному Анатолию Федоровичу приходилось также отвечать на множество крайне неудобных для мужчин расспросов, по поводу, напр., своего белья, отношения к одному из господ подсудимых, что прерывалось постоянным громким хохотом публики, несмотря на усердный звонок председателя… Кто, глядя на этого маленького студентика, игравшего забавную роль Жадовской, мог бы предсказать тогда, что он превратится со временем в крупного общественного деятеля, талантливого оратора и популярнейшего публициста?!!»[53] Желающих посмотреть на невиданное зрелище хватало.

В 1866 году в Москве рассматривали дело по нанесению оскорблений. Когда судья спросил, в чем заключалось оскорбление, истица ответила, что посетитель назвал ее питейное заведение кабаком: «Но, помилуйте, у меня князья, графы бывают. У меня не какое такое трехрублевое… Я это считаю для моего заведения оскорбительным. Сам господин частный пристав… У меня заведение известное, я не позволю, чтобы его марали. Я сама, наконец, не какая такая, а вдова коллежского регистратора». Зрители в зале долго смеялись над такой своеобразной попыткой защитить «честь» заведения. В июле 1866 года некий Антонов, гуляя в переулках Сретенки, начал лаять по-собачьи. В присутствии судьи он заявил: «Известно, выпимши был». Антонова приговорили к недельному аресту.

Учитель музыки Карл Шульц подал жалобу на мещанку Варвару Чиликину. Он утверждал, что мать отдала ему свою тринадцатилетнюю дочь в обучение, но потом тайком забрала ее, тем самым нарушив контракт. Немец намеревался вернуть ученицу через суд. Мещанка начала оправдываться: «Отдавая свою дочь господину Шульцу для обучения музыки, я думала, что отдаю ее в пансион. Между тем оказалось, что она поет и играет у него в хоре арфисток по ночам в трактирах, где привыкает к всевозможным порокам. Я не знаю, имею ли я какое право после контракта, но умоляю вас, господин судья, именем Бога спасти мою дочь от разврата». После пламенной речи мать упала на колени. Судья выяснил, что несовершеннолетнюю заставляли работать в питейных заведениях, и аннулировал договор.

В 1868 году в Хамовническом участке слушалось дело о драке на Воробьевых горах между тремя обывателями и двумя лодочниками. «Мы наняли лодку за рубль серебром у Крымского моста и деньги заплатили вперед. Мы прогуляли на Воробьевых горах до позднего вечера, потом хотели отправиться домой, хватились лодки, а ее нет. Я стал просить лодку у перевозчика Петрова, а он, пользуясь нашим неприятным положением, запросил с нас два рубля серебром. Это показалось мне и недобросовестным, и обидным. Я стал настаивать. Тогда он толкнул меня в воду, из этого и вышла драка», – говорил один из участников потасовки. Судья отметил, что лодочник имел право запросить какую угодно цену, но оштрафовал любителей выяснять отношения кулаками за нарушение тишины в общественном месте.

21 августа 1868 года у Сухаревой башни поймали пьяную женщину, просившую милостыню с годовалым ребенком на руках. Позже выяснилось, что младенца она взяла у своей квартирной хозяйки. Полураздетый ребенок посинел от холода. Нищую «коммерсантку» приговорили к трем месяцам заключения. Судья не смог доказать, что младенец отправился на «заработки» по предварительному сговору мамаши и ее квартирантки, хотя в те годы такой способ мошенничества был весьма распространен.

Горничная, служившая у эконома Матросской богадельни, жаловалась в Сокольнический участок мирового суда, что смотритель благотворительного учреждения Соболев ругал ее самыми последними словами, хотя она всего лишь пришла за свежими газетами.

Начальник оправдывался, что не сдержался из-за большой охоты к чтению: «Мы получаем газеты в шесть часов. Я, как начальник богадельни, получаю газеты первый. А Татьяна пришла ко мне в семь часов. Вы, господин судья, знаете, катковская газета большая, в час ее не прочитаешь. Я и дал им полицейский листок, а газет, сказал, не дам до утра… Но, признаюсь, я назвал ее дрянью и по-христиански согласен попросить у нее за это прощения». Дело кончилось мировым соглашением.

В июле 1869 года в мировой суд Мясницкого участка обратился подданный Пруссии Гельдмахер. Его волосы были окрашены в густой фиолетовый цвет. Над Гельдмахером подшутили в пивной лавке, где он ненароком заснул. Посетители посыпали его фуксином и облили водкой, краска быстро разошлась по прическе и дала соответствующий оттенок. Судья приговорил озорников к месяцу ареста.

Отечественная система юриспруденции искала себя на протяжении шестидесятых и семидесятых годов. Создавалась школа правоведения. Уходили в прошлое «аблакаты от Иверской», готовые за гривенник состряпать любую бумажку. «Собирались они в Охотном ряду, в трактире, прозванном ими «Шумла». Ни дома этого, ни трактира теперь уже не существует. В этом трактире и ведалось ими, и оберегалось всякое московских людей воровство, и поклепы, и волокита. Здесь они писали «со слов просителя» просьбы, отзывы, делали консультации, бегали расписываться «за безграмотностью просителя»[54]. Шумная Воскресенская площадь давала приют самому разному люду, в том числе и таким «юристам» дореформенной эпохи.

Городская казна постепенно богатела и увеличивалась: если в 1863 году доходы московского бюджета составили 1 миллион 719 тысяч рублей, то в 1869 году – 2 миллиона 128 тысяч рублей. С момента введения новой системы городского самоуправления в 1863 году до 1868 года доходы города увеличились на 79 %, а расходы – на 77 %[55]. В 1868 году 45 % от всех городских сборов давали промышленные и торговые заведения.

В собственности городских властей к концу 1860-х годов находилось пять бань, 18 лавок и палаток, «из которых пять деревянные», 10 питейных домов. Доля этого имущества в общей структуре московских доходов была ничтожной: бани приносили 10 тысяч рублей в год, лавки – 3 тысячи. Некоторые источники звонкой монеты кажутся сейчас экзотическими. В частности, на главных городских площадях находились весы, сдававшиеся в аренду частным лицам. Двенадцать весов приносили Москве 10–12 тысяч рублей ежегодно.

Москвичи платили особый налог на приусадебные участки, учрежденный в 1823 году: тот, кто владел огородом за пределами Земляного Вала, вносил раз в год 11 руб. 43 коп., в границах Садового кольца приходилось отстегивать в два раза больше, 22 руб. 86 коп. «За первогильдейскую торговлю город сбирает по 37 р. 50 к., а за содержание какого-нибудь огорода, засаженного капустой да луком… Какая поразительная неуравнительность сборов, вовсе не соответствующая торговым оборотам! Эта неуравнительность – настоящая ахиллесова пята московского городского хозяйства».

Расходы на освещение выросли со 104 до 143 тысяч рублей ежегодно, увеличились траты на народное образование, до 140 тысяч рублей уходило на содержание судебных учреждений, появившихся в годы реформ. Полиция, куда включались и пожарные с врачебной частью, «съедала» по 500–600 тысяч рублей каждый год.

В 1863 году в Москве на полном серьезе обсуждали введение налога на собак, указывая на аналогичные сборы в Риге и Варшаве. Власть хотела искоренить привычку обывателей «держать без всякой надобности и пользы на дворах своих по нескольку собак». Понятное дело, что больших доходов абсурдный сбор бы не дал, но генерал-губернатора возмущали «целые стаи этих полуголодных и часто бесполезных животных».

По 20 копеек серебром за каждую квадратную сажень дороги приходилось платить владельцам домов, расположенных вдоль шоссе. Довольно больших вливаний стоило городу содержание местного самоуправления: городскому голове в 1864–1869 годах положили жалованье в 5000 рублей ежегодно, на награды служащим и на «труды, выходящие из круга прямых обязанностей», тратили по 10 000 рублей.

Расходы на городское самоуправление выросли со 103 тысяч рублей в 1863 году до 140 тысяч в 1869-м. Отдельной строчкой в городском бюджете проходило натирание воском полов в доме обер-полицмейстера, на что уходило 195 рублей (к слову, натирание таких же полов в особняке московского губернатора обходилось бюджету в 175 рублей). Обер-полицмейстер получал жалованье, почти равное «зарплате» городского головы, – 5091 рубль. Особенно интересен раздел «Случайные расходы и непредвиденные издержки»: здесь сплелись наем квартир для ночлежников (5000 рублей), устройство паркетных полов в городской больнице (5090 рублей), печать плана Москвы (от 1 до 4 тысяч рублей), содержание сторожа при избе Кутузова (142 рубля)[56].

В 1867 году Москва погрузилась в атмосферу празднества. Город принимал Всероссийскую этнографическую выставку. Маленькая модель Российской империи вызвала необыкновенный интерес москвичей. Выставка проходила в здании Манежа. В первом отделе были представлены фигуры всех живших в России народов, одетые в национальные костюмы, – «племена инородческие (116 фигур) и племена славянские – восточные (118 фигур), западные и южные (66 фигур)».

Во втором отделе любовались предметами домашнего быта, посудой, музыкальными инструментами, в третьем – материалами археологических раскопок, черепами, орудиями труда. Президент Общества любителей естествознания, антропологии и этнографии Григорий Щуровский говорил о втором открытии России: «Кому не известно, что русские люди, еще не так давно почти единственно ограничивались изучением того, что относится к Западной Европе. Редкому из них приходило на мысль, что Россия в научном отношении представляет столько же или еще более интереса, чем западные страны. Но в последнее время, к общей радости, мы замечаем поворот от запада к востоку, замечаем тот живой интерес, который начинает проявляться у нас ко всему, касающемуся России… Изучение чужого или других стран должно быть только дополнением к изучению своего или отечественного. Явление самое отрадное!»[57]

24 апреля выставку посетили Александр II и наследник престола, будущий император Александр III. Некоторые экспонаты вызвали живую реакцию царя: «Его Величество интересовался костюмами алеутов, сшитыми из китовых кишок и украшенными искусным шитьем; указывая на байдарку, Государь обратился к Цесаревичу и заметил Ее Высочеству, что она, вероятно, видела такую алеутскую лодку в Царском Селе». В избушке великорусского крестьянина Александр II долго рассматривал наклеенные на стену старые лубочные картинки. Увидев жилище без трубы, топившееся по-черному, он заметил: «К сожалению, таких изб еще весьма много в России».

Интерес ко всему национальному только пробуждался в 1860-е годы, отгремели пышные торжества по случаю тысячелетия России. Интересно, что в ходе новгородского праздника Александр II выплыл к своим гостям, повторяя путь полулегендарного Рюрика в 862 году. Конечно, многие понимали, что выставка затевалась не только с намерением показать этническое многообразие Российской империи. Польские эмигранты писали в манифесте: «Этнографическая выставка, если б даже предпринята была с чисто научною целью, вследствие толков московской печати принимает значение политическое. Ее главная и руководящая мысль состоит в том, чтоб доказать миру, что 50 000 000 жителей Московского царства, вместе с 30 000 000 славян, находящихся под властью Турции, Пруссии и Австрии, составляют не одно племя, но один сплошной народ славянский».

Этнографическую выставку приурочили в том числе и к Славянскому съезду, который Москва принимала в мае 1867 года. В первых рядах чествовали Павла Йозефа Шафарика и Франтишека Палацкого. В Сокольниках прошел грандиозный банкет, завершившийся выносом бело-золотой хоругви с портретами Кирилла и Мефодия: «Это был поистине несравненный момент, зрелище, возвышающее душу. Это море человеческих голов, покрывавших склон от павильона к Сокольничьей роще, мгновенно смолкло перед священным символом славянского единства. Все обнажили головы пред хоругвью, несомою одним из православных священников». Аксаков назвал собрание «первой нашей сходкой и братчиной». Тютчев откликнулся на проведение съезда восторженными стихами:

…Недаром вас звала Россия

На праздник мира и любви;

Но знайте, гости дорогие,

Вы здесь не гости, вы – свои!

Вы дома здесь, и больше дома,

Чем там, на родине своей, —

Здесь, где господство незнакомо

Иноязыческих властей…

«Городская дума приготовила для гостей квартиры, экипажи и смышленых руководителей. При встрече городской голова произнес краткое, но доброе приветствие и пригласил их в приготовленные для них помещения… Пили много здравиц; но как я воздержался от многословной речи, то и все последовали моему примеру», – восхищался А. И. Кошелев[58]. Легкое лингвистическое сходство тоже вызывало удивление: да ведь они читают «Отче наш» почти слово в слово с нами! Москву мыслили как новый центр собирания земель, на этот раз не русских, а славянских, о чем пишет исследователь Ольга Майорова: «Здесь давал себя знать тот же синдром «старшего брата», который побуждал русских панславистов затенять «инородческие» отделы этнографической выставки, на которую, напомню, и прибыли славянские гости»[59].

Слились воедино исторический интерес к славянским народам, рождение национального стиля в архитектуре, появление «передвижников» и крутой поворот искусства к широкой массе: «В конце шестидесятых и начале cемидесятых годов в Москве пpoиcходило усиленноe движение к славянам. Москва вcегда поддерживалась великими традициями славянофильства – eщe paнee copoковых годов; именa Caмaриных, Aкcaковых, в связи c вocпоминаниями о Кирeевском, Гоголe и дpугих, болee цельных деятелях объединения вceгo славянства, никогда, cобственно, и нe умирали в Москве»[60].

Эпоха великих реформ несколько оживила образ жизни Москвы. В России медленно, но верно начинает формироваться гражданское общество, «выстрелившее» к концу XIX века. Дж. Брэдли перечисляет факторы, способствовавшие развитию гражданского самосознания, – появление множества книжных издательств, газет, университетов, становление земств, городского самоуправления, добровольных объединений граждан, значительный промышленный рост, диверсификация экономики, идеи либерализма, урбанизация[61]. Россиянин, скованный и боязливый, постепенно привыкал к тому, что телесных наказаний нет, рекрутчину скоро заменит воинская повинность, что по стране можно передвигаться быстро и относительно дешево.

Типичный диалог николаевского царствования сквозит в известном историческом анекдоте. М. С. Щепкин, проходя по Охотному Ряду, встретил торговца, читавшего газету. Шел 1848 год, Европа бунтовала, Россия примеряла на себя жандармскую форму. Лавочник завязал с актером разговор о европейских событиях: «То ли дело у нас, в России, – тишь да гладь, да Божья благодать. А ведь прикажи нам государь Николай Павлович, и мы бы такую революцию устроили, что любо-дорого!»

Общественное сознание 1860-х годов выражает ироничный спич из произведений Салтыкова-Щедрина: «Прежде на бумаге-то города брали, а теперь настоящее дело пошло! Я сам в комиссии о распространении единомыслия двадцать лет членом состоял – и что ж! сто один том трудов выдали, и все-таки ни к какому заключению прийти не могли! Потому – рано было! А теперича разом весь этот материал и двинули! Возьмем хоть бы почтовые ящики – какое это для всех удобство! Написал письмо, пошел в департамент, опустил мимоходом в ящик – и покоен! Нет, как же можно! Только бы, с божьей помощью, потихоньку да полегоньку, да без революций!»

По бульварам разгуливали студенты «…с такими длинными волосами, что любой диакон мог им позавидовать». Люди тянулись в театр. На улицах начинали свободно курить. Демократизация городской культуры затрагивает новые слои. Становятся популярными народные и домашние чтения. «Эти годы можно назвать весною нашей жизни, эпохою расцвета духовных сил и общественных идеалов, временем горячих стремлений к свету и новой, еще неизведанной общественной деятельности», – отмечала педагог Елизавета Водовозова.

Великие реформы приблизили российскую столицу к европейскому пониманию города, привели ее внутреннее содержание в соответствие с мировыми образцами и лекалами. В западных странах значительную роль в изменении облика городов еще со времен Средневековья играл нарождающийся капитализм.

Частная инициатива, переход от ремесленного производства к фабричному, дарование горожанам прав и свобод выковали здесь тип свободного, предприимчивого, хваткого человека. Российские города развивались, находясь в большей зависимости от государства, многие из них были всего лишь подсобными поселками при крепости, засечной черте или монастыре, а обыватели не оказывали значительного влияния на решения власти.

Даже Москва до определенной поры напоминала город исключительно благодаря своим габаритам и обширности. Да, многие правители пытались привить москвичам атрибуты пресловутой «европейскости», но не у всех получалось.

Первым начал, конечно, Петр Великий. Москва в сознании первого императора была связана со стрелецкими выступлениями. В 1682 году юный царевич увидел, как на копья насадили близких ему людей. В 1698 году он, полноценный правитель, уже не церемонится с восставшими и лично рубит головы пятерым зачинщикам бунта. Стремясь уйти от детской психологической травмы, Петр развивает кипучую деятельность в районе Немецкой слободы, Преображенского, Измайловского. При Петре Великом контур города основательно вытянулся в северо-восточном направлении. В районе Яузы репетировали возведение Петербурга, на берегах небольшой речки стали возводить настоящий дворцовый городок. Его начало было положено в 1697 году строительством дворца Франца Лефорта. При Петре происходит раздвоение Москвы: консервативные тенденции брали верх внутри Садового кольца, а приверженцы венгерского платья с идеально выбритым лицом группировались в новом центре. Меншикова башня, поднявшаяся над городом, по своей сути явилась грозным бастионом на пути в петровскую столицу. О самодостаточности архитектуры первой четверти XVIII века говорят и термины – мы отличаем петровское барокко от предшествующего нарышкинского. Петр сначала рисует Петербург вчерне, впитывает европейские реалии в уютных домиках Немецкой слободы, а потом начинает возведение настоящей столицы среди болот и северных широт. Казалось бы, и Болото в Москве есть, и церквей с именованием «на Грязех» хватает… Но нет, воля влекла Петра к Балтике, к настоящей трясине, мшистым берегам и серому ельнику.

Дерзания первого императора продолжает Екатерина II. Просвещенная самодержица не питала к Москве особой любви: перу Екатерины принадлежат «Размышления о Петербурге и Москве». Императрица утверждает, что в Петербурге народ мягче и образованнее, терпимо относится к иностранцам, не столь суеверен. Первопрестольную она награждает далеко не самыми лестными эпитетами: «Москва – столица безделья, и ее чрезмерная величина всегда будет главной причиной этого… Никогда народ не имел перед глазами больше предметов фанатизма, как чудотворные иконы на каждом шагу, церкви, попы, монастыри, богомольцы, нищие, воры, бесполезные слуги в домах – какие дома, какая грязь в домах, площади которых огромны, а дворы грязные болота».

Русский писатель и журналист XIX века Михаил Пыляев пишет о екатерининских временах: «Улицы были неправильные, где чересчур узкие, где не в меру уже широкие, множество переулков, закоулков и тупиков часто преграждались строениями. Дома разделяли иногда целые пустоши, иногда и целые улицы представляли не что иное, как одни плетни или заборы, изредка прерываемые высокими воротами».

Екатерина II хотела подарить Москве европейский вид, о чем свидетельствует «прожектированный план», увидевший свет в 1775 году. Василию Баженову поручили перестройку Кремля, для чего разобрали часть стены со стороны Москвы-реки. На месте стен Белого города планировалось кольцо бульваров. Екатерина не скрывает, что образом новой Москвы для нее служит зарубежный опыт: «По примеру чужестранных земель иметь место в средине города для общественного удовольствия, где бы жители оного могли, не отдаляясь от своих домов, употреблять прогуливание».

Нужно срочно перестроить город, в котором вспыхнул Чумной бунт и орудовала Салтычиха, – он не соответствовал представлениям Екатерины о стране, засеянной семенами просвещения. Впрочем, к усилиям Екатерины Москва относилась прохладно: Тверской бульвар обустроили только к 1796 году. Императрице не удалось сломить праздный, по ее мнению, распорядок дня горожан. У Екатерины II получилось перестроить по европейским эскизам множество губернских и уездных городов, но в Москве она потерпела сокрушительное поражение.

Улицы и площади расширялись, но обычный горожанин испытывал чувство странной незащищенности. Узкие улицы с деревянной застройкой хоть и были неудобными, но создавали иллюзию крепости, отгородившейся от великой степи, откуда чаще всего приходили с недобрыми намерениями. Екатерининская ненависть к Москве сглаживалась медлительностью в проведении урбанистических реформ, о чем свидетельствует Джеймс Биллингтон: «Одна лишь Москва оказалась в силах противостоять неоклассицистской культуре, которую Екатерина навязывала российским городам… Городским центром по-прежнему служил древний Кремль, а не новые административные строения и не просторные площади».

Петр и Екатерина заводили театры, искусства, журналы, так и оставшиеся уделом верхней привилегированной прослойки. Александр II, в отличие от своих предшественников, не перепутал причину со следствием. Он понимал, что и прогулочные пространства, и заводы, и дороги, раньше насаждаемые сверху, вызовут отторжение.

Только свободный и образованный человек оценит прелести гулянья по бульварам. Император-освободитель несколько ослабил оковы государства, дал простор частной инициативе, и Россия, представленная «низами», ответила ему благодарностью.

Так в России появилась многоликая городская культура, значение которой трудно переоценить: «Уже к началу XX века, когда умер Поль Гоген, искавший «естественного человека» на Таити и Соломоновых островах Океании, и тем более с середины этого века, когда Тур Хейердал, окончив университет, сделал еще одну попытку жить «естественной» жизнью на тропическом острове Муруроа, стало ясно: иного мира, кроме мира городской культуры, нам не дано. Это было очень важное признание. На протяжении почти всей истории литературы, начиная с Сафо и Вергилия, ее основу составляло противопоставление «плохого» города «хорошей» природе или деревне»[62].

М. Е. Салтыков-Щедрин вложил в уста своих героев народное видение произошедших перемен: «По Ильинке, Варварке и вообще в Китай-городе проезду от ломовых извозчиков не было – всё благовонные товары везли: стало быть, потребность явилась… Говорили, что вопрос о разрешении курить на улицах уже «прошел» и что затем на очереди поставлен будет вопрос о снятии запрещения носить бороду и усы. Говорили смело, решительно, не опасаясь, что за такие речи пригласят к генерал-губернатору. В заключение, железный путь от Москвы до Петербурга был уже открыт. Хорошее это было время, гульливое, веселое».

За пятьдесят лет Москва изменилась до неузнаваемости. Рывок, осуществленный городом вместе со всей страной, блестяще описал К. С. Станиславский: «Я родился в Москве в 1863 году – на рубеже двух эпох. Я еще помню остатки крепостного права, сальные свечи, карселевые лампы, тарантасы, дормезы, эстафеты, кремневые ружья, маленькие пушки наподобие игрушечных. На моих глазах возникали в России железные дороги с курьерскими поездами, пароходы, создавались электрические прожекторы, автомобили, аэропланы, дредноуты, подводные лодки, телефоны – проволочные, беспроволочные, радиотелеграфы, двенадцатидюймовые орудия. Таким образом, от сальной свечи – к электрическому прожектору, от тарантаса – к аэроплану, от парусной – к подводной лодке, от эстафеты – к радиотелеграфу, от кремневого ружья – к пушке Берте и от крепостного права – к большевизму и коммунизму. Поистине – разнообразная жизнь, не раз изменявшаяся в своих устоях»[63]. Именно великие реформы стали тем базисом, на котором выросла пышная, многоцветная городская культура 1860–1910 годов. Да, внушительного на вид колосса можно упрекать за хрупкие глиняные ноги. Но ведь большое видится на расстоянии…

Когда был в моде трубочист,

А генералы гнули выю,

Когда стремился гимназист

Преобразовывать Россию…

Великому русскому историку В. О. Ключевскому в 1868 году стукнет 27. Он напишет в дневнике: «Поколение людей, переживающих теперь третий десяток своей жизни, должно хорошенько вдуматься в свое прошлое, чтобы разумно определить свое положение и отношение к отечеству. Мы выросли под гнетом политического и нравственного унижения. Мы начали помнить себя среди глубокого затишья, когда никто ни о чем не думал серьезно и никто ничего не говорил нам серьезного».

Но кровь «шестидесятников» была горячей, бурной, игристой, они заслужили отдельного упоминания в балладе Наума Коржавина об эволюции русской общественной мысли: декабристы, Герцен, Чернышевский, Плеханов, Ленин… Политические деятели по кругу будили друг друга и играли в кошки-мышки с правительством, старавшимся накинуть на Россию пелену вселенского сна. «Люди шестидесятых годов, конечно, не водворили счастья на земле, не добились они ни равенства, ни свободы, о чем так страстно мечтали», – с грустью подводит итог Е. Н. Водовозова. Но нам ли с нашей историей горевать об упущенных возможностях? Главное, что была мечта, чистая и прекрасная. «…Размножать мыслящих людей – вот альфа и омега всякого разумного общественного развития», – говаривал Писарев.

Воскресенская церковь на Остоженке была снесена, поэтому «оживить» пейзажи старой Москвы помогают только фотографии

Девятнадцатый век пришел в Россию с опозданием, но влетел стремительно и скоро, веретенами фабрик, гудками паровозов, краснокирпичными остовами заводских зданий. Москва слишком долго спала, убаюканная музыкой снега, вечных луж и караульных будок. Новое идет – старое сопротивляется. Пробуждение было быстрым, живописным, противоречивым. Синхронные процессы происходили в Европе и Северной Америке. Поднимает голову «третье сословие», берется за перо. Увеличивается мобильность, люди чаще рискуют, отправляясь за тридевять земель в надежде круто изменить собственную жизнь. Кажется, что само время бежит быстрее. Песочные часы приходится переворачивать чаще. П. А. Вяземский подмечал еще в 1858 году:

Поэзия с торговлей рядом;

Ворвался Манчестер в Царьград,

Паровики дымятся смрадом, —

Рай неги и рабочий ад!

Горожанин пореформенного периода становится более расчетливым и прагматичным. В деревне тоже борются два начала – общинное и индивидуальное. Крупные промышленные и торговые центры постепенно меняют менталитет крестьян-отходников. Земледелец сопротивляется, сохраняет старые привычки, но через два-три сезона, проведенных в городе, обнаруживает у себя новые качества. Писатель Н. Н. Златовратский отмечал: «Умственный» мужик и душой, и мыслью тяготеет к городу: там ключ к экономическому благосостоянию и гарантия человеческих прав». Естественно, процесс интеграции города и деревни был обоюдным, именно мигранты-крестьяне во много раз увеличили население российских столиц на рубеже веков.

Большие города наступают, показывая свою грандиозную мощь, но в то же время обнажая и делая беззащитным муравья, среднего обывателя. Если в деревне общинные пережитки играли важную роль, а коллективизм смягчал падение индивида, то в большом городе человек часто оставался со своими проблемами в полном одиночестве, испытывал жгучее, волчье чувство тоски. «Век девятнадцатый, железный, воистину жестокий век…»

КАЛЕНДАРЬ ГУЛЯНИЙ

Театр в 1860-е годы посещался в основном лицами из аристократии и дворянства, хотя купечество и студенчество тоже начинало в него заглядывать. Среди простого люда были популярны гуляния, график проведения которых учила назубок вся Москва.

Гулянье «под Новинским» – в Масленичную и Пасхальную недели;

Гулянье на Красной площади – в субботу перед Вербой;

Гулянье в Сокольниках – 1 мая;

Гулянье в Марьиной Роще – на Троицу и на протяжении всего лета;

Гулянье за Дорогомиловской заставой – 24 июня;

Гулянье в Архиерейской роще – 20 июля;

Гулянье на Воронцовом поле – 20 июля;

Гулянье у Новодевичьего монастыря – 28 июля;

Гулянье у Новоспасского монастыря – 6 августа.

Гулянье у Свято-Андроникова монастыря – 15 и 16 августа;

Гулянье у Донского монастыря – 19 августа;

Гулянье у Ивановского монастыря – 29 августа;

Гулянье у Данилова монастыря – 1 сентября.

Чуть позже появятся бульвары, и уже в 1860-е годы молодой В.О.Ключевский после провинциальной юности напишет о стремительно «демократизировавшемся» Тверском бульваре: «Ты знаешь, что такое московский бульвар? Вещь, стоящая изучения в статистическом и психологическом интересе. Это, братец ты мой, длинная аллея, усаженная деревьями, вроде нашей скверы, только длинная, не круглая, вдоль широкой улицы, посередине, между двумя рядами домов – понимаешь, ведь живо рисую? Такие бульвары огибают всю середину Москвы. Самый знаменитый из них в отношении охоты за шляпками – Тверской, сиречь именно тот, от которого недалеко помещаюсь я. Только я там редко бываю – утешься и не бойся за меня. Вот как наступит вечер, там музыка около маленького ресторанчика и, братец ты мой, столько прохвостов, что и-и! Здесь царствуют такие патриархальные нравы, что всякую даму встречную, если есть охота, ты можешь без церемонии взять под руку и гулять с ней, толковать обо всем: о Вольтере, о значении его в истории развития безбожия и камелий, об эмансипации женщин – только не крестьян, о том, что такое любовь и что кошелек – словом, обо всех живых современных вопросах левой руки. Нагулявшись, ты можешь, если опять есть охота, попросить спутницу (признаться, иногда очень красивую и милую) проводить тебя самого до квартиры и непременно получишь согласие».

III

Семидесятые

Сегодня в ресторане ты говорил опять много и все некстати. О семидесятых годах, о декадентах. И кому? Половым говорить о декадентах!

А. П. Чехов

Генерал-губернатор: Владимир Андреевич Долгоруков. Содержания получает 36 000 рублей. Обер-полицмейстер: Николай Устинович Арапов. Содержания получает 13 017 рублей.

Из путеводителя

Это была легендарная Москва. Москва – скупости Солодовникова, кутежей Каншина, речей Плевако, острот Родона, строительства Пороховщикова, дел Губонина. В литературе – Островский… В публицистике – Аксаков. В консерватории – Николай Рубинштейн.

В. М. Дорошевич

Сорта местечкового снобизма – будь он пермским, тверским или самарским – мало чем отличаются друг от друга. «Я пятьдесят лет на свете живу, и, благодарение моему богу, никогда из Петербурга не выезжал (и батюшка и дедушка безвыездно в Петербурге жили!), и за всем тем все-таки могу сказать утвердительно, что этой рыбки да еще нашей корюшки нигде, кроме здешней столицы, достать нельзя! Вот в Ревеле, говорят, какую-то вкусную кильку ловят – ну, той, в свежем виде, никогда не видал, а чего не видал, о том и спорить не стану!» – сказывал Семен Прокофьич из «Господ ташкентцев» М. Е. Салтыкова-Щедрина. Позже герой произведения деловито добавил: «Слыхал я, будто в Москве, в Новотроицком трактире каких-то необыкновенных гусей подают, да ведь это славны бубны за горами, а мы поедим нашего, петербургского!» Москвичи отвечали жителям Петербурга взаимностью, вновь ломали копья во взаимных поединках и хвалили, аки кулик, свои маленькие мещанские болотца.

Начало семидесятых. Москва медленно, но верно пожинает плоды реформ. Появляются рабочие руки – пришлые крестьяне в 1871 году составляют 38,8 % от всех проживающих в городе, в 1880 году – 35,14 % от всего населения[64]. Растет число предприятий – в 1872 году в городе насчитывается 93 хлопчатобумажные фабрики, 46 прядильных и красильных предприятий, 43 фабрики шерстяных изделий, 28 салотопных и мыловаренных производств, 29 заводов по выделке шелка и парчи, 33 кожевенных, 20 пивоваренных и уксусных. Крупнейшие состояния формируются преимущественно в текстильной отрасли, наш капитализм – «ситцевый» по сути своей.

Однодневная перепись, проведенная 12 декабря 1871 года, показала, что в городе проживает 611 974 человека. Интересно, что мужчин среди жителей гораздо больше, нежели представительниц прекрасного пола – 358 079 против 253 895![65] Относительно мало народа в Замоскворечье: в Пятницкой части насчитывается 25 412 жителей. Дешевле всего жить на окраинах, поэтому население Лефортовской части превышает 53 тысячи человек.

Дерево пока еще берет верх над остальными материалами: по данным 1874 года, деревянных домов в городе 18,4 тысячи, каменных – 12,6 тысячи. «Москва стала люднее, оживленнее; появились, хоть и наперечет, громадные дома; кирпичные тротуары остались достоянием переулков и захолустий, а на больших улицах уже сплошь уложены были нешироким плитняком; местами, в виде заплат, выступал и асфальт. Тверская улица как будто присмирела, Кузнецкий мост – тоже, но зато в «Городе», на Ильинке, на Никольской, с раннего утра была труба нетолченая от возов. Дома на этих улицах стояли сплошной стеной и были испещрены блестящими вывесками»[66]. Некоторые современники отмечали азиатский характер застройки Китай-города, считали, что узкие улочки будто переносят путешественника в Смирну или Тегеран. Правда, спасали фасады относительно европейского вида. Впрочем, еще госпожа де Сталь называла Москву «татарским Римом».

Перемены резко бросаются в глаза. Журнал «Зодчий» писал в 1873 году, что территория современной Москвы не нуждается в расширении, на имеющейся городской земле можно с лихвой разместить два миллиона человек. Тем удивительнее эти слова воспринимаются современными москвичами – как заметил в одной из своих публичных лекций архитектор Юрий Григорян, площадь исторической застройки составляет около 5 % города в границах МКАД. На 95 % современная Москва является детищем советской эпохи.

Журналисты настаивают, что строить дома нужно по-новому, с размахом, увлекая их ввысь, не ограничиваясь одним-двумя этажами. «В центральных частях города и близ станций железной дороги начали вырастать громадные дома в 5 и 6 этажей, от которых не отказалась бы любая европейская столица… Укажем на сплошной ряд высоких красивых домов на Никольской улице и Ильинке…»[67] В качестве современного и удобного жилья «Зодчий» приводит дом Пороховщикова на Тверской, 28. В доме нет наружных подъездов, вход в здание прячется во дворе!

Авторы статьи предвидят появление вахтеров и консьержей: «…Отсутствие входов снаружи дома даст возможность поддерживать постоянный и бдительный надзор… Стоит только поместить при входе в ворота в особой ложе привратника, который бы следил за входящими и выходящими, как это делается, например, в Париже». В удобнейшем и весьма современном доме Пороховщикова в дальнейшем будет квартировать Ф. О. Шехтель.

П. Д. Боборыкин опишет здание в романе «Китай-город». Один из героев предается сентиментальным грезам: «Палтусов закрыл глаза. Ему представилось, что он хозяин, выходит один ночью на двор своего дома. Он превратит его в нечто невиданное в Москве, нечто вроде парижского Пале-Рояля. Одна половина – громадные магазины, такие, как Лувр; другая – отель с американским устройством. На дворе – сквер, аллеи; службы снесены. Сараи помещаются на втором, заднем дворе. В нижнем этаже, под отелем, – кафе, какое давно нужно Москве, гарсоны бегают в куртках и фартуках, зеркала отражают тысячи огней… Жизнь кипит в магазине-монстре, в отеле, в кафе на этом дворе, превращенном в прогулку. Кругом лавки брильянтщиков, модные магазины, еще два кафе, поменьше, в них играет музыка, как в Милане, в пассаже Виктора-Эммануила. Это делается центром Москвы, все стекается сюда и зимой и летом. Тянет его к себе этот дом, точно он – живое существо. Не кирпичом ему хочется владеть, не алчность разжигает его, а чувство силы, упор, о который он сразу обопрется. Нет ходу, влияния, нельзя проявить того, что сознаешь в себе, что выразишь целым рядом дел, без капитала или такой вот кирпичной глыбы».

Москва в семидесятые годы поражала контрастами и полярными проявлениями жизни. Высокие дома в центре и деревянные домишки на окраинах сочетались с фабричными трубами, кирпичной громадой Кремля, последними бастионами дворянского быта, босяцкими ночлежками. Однако перемены стремительно проникали даже на самые консервативные окраины – Таганку, Замоскворечье. П. И. Богатырев писал о стремительном изменении образа жизни обитателей Рогожской части: «Европа ворвалась к нам, словно хлестнула нас огненной вожжой, и азиатская Рогожская пала. Угадав чутьем «новое», она бросилась к нему со всех ног, отрешившись в массе от «старого», и зажила новою жизнью. Все наши девицы вдруг сделались «барышнями». На хорошеньких головках вместо платочков появились шляпы с белыми перьями, щегольские зонтики, и наши тротуары стали топтаться французскими каблучками. Гребенка, как музыкальный инструмент, под которую «разделывали кадрель», была изгнана, и уже кое-где постукивали фортепьяно. Старые песенки улетели, место их заняли чувствительные романсы… Потом добрались до Тургенева, до Гоголя, а эти уж совсем вывернули в другую сторону рогожские мозги»[68]. Европа в России сначала принимает внешние формы, лишь затем воцаряется в нравах, литературе, искусстве. И. С. Аксаков подмечает значительные перемены: «Просвещение или, пожалуй, только образование, европеизм врываются в эту среду могучими волнами, и Россия в скором времени изменит свой вид. Эта «почва невежества» была в то же время оплотом консервативным, не в пошлом смысле, а в смысле хранительницы народного духа, исторических и религиозных преданий… Теперь же – образованные купцы – люди в полном смысле новые… Старина для них не существует, исторического груза не слышат; с церковью разрывают легко и даже не лицемерят».

Названия крупнейших купеческих улиц становились нарицательными. Бегушев, герой романа А. Ф. Писемского «Мещане», возмущается: «Великие мыслители иссушили свои тяжеловесные мозги, чтобы дать миру новые открытия, а Таганка, эксплуатируя эти открытия и обсчитывая при этом работника, зашибла и тут себе копейку и теперь комфортабельнейшим образом разъезжает в вагонах первого класса и поздравляет своих знакомых по телеграфу со всяким вздором… Наконец, сам Бетховен и божественный Рафаэль как будто бы затем только и горели своим вдохновением, чтобы развлекать Таганку и Якиманку или, лучше сказать, механически раздражать их слух и зрение и услаждать их чехвальство». Свою гневную речь он обращает и в сторону аристократических кварталов, казалось бы, продолжающих хранить свое достоинство: «Я совершенно убежден, что все ваши московские Сент-Жермены, то есть Тверские бульвары, Большие и Малые Никитские, о том только и мечтают, к тому только и стремятся, чтобы как-нибудь уподобиться и сравниться с Таганкой и Якиманкой».

Замоскворечье. Видны кованые ворота усадьбы Демидовых в районе современного Лаврушинского переулка и церковь Воскресения Христова в Кадашах

Ф. М. Достоевский, рассуждавший в 1876 году о «силе купеческого мешка», напишет о новых временах и вызревании своенравия: «Современному купцу уже не надо залучать к себе на обед «особу» и давать ей балы; он уже роднится и братается с особой на бирже, в акционерном собрании, в устроенном вместе с особой банке; он уже теперь сам лицо, сам особа. Главное, он вдруг увидал себя решительно на одном из самых высших мест в обществе, на том самом, которое во всей Европе давно уже, и официально и искренно, отведено миллиону, и – уж разумеется, не усумнился сам в себе, что он и впрямь достоин этого места».

Правда, постепенно приходило понимание, что деньги еще не гарантируют попадания в высшее общество. И. С. Аксаков делился своими наблюдениями в 1875 году: «Теперь у купцов le grand genre – классическое образование, и всех своих цыплят они направляют в классические гимназии. Не только Морозов Тимофей Саввич, но даже какой-нибудь Щенков, торгующий в Гостином дворе, и тот стыдится «реального» образования». Детей Щукина отправляют получать гимназическое образование в Выборг, где вокруг слышалась немецкая речь. Морозовы и Мамонтовы бывают в Англии, Германии.

Ивановская горка, Кремль и Ивановский монастырь в эпоху 1870-х

Дворянство пока не сдавалось и продолжало ревностно оберегать свои районы. Потрясающая воля к жизни, учитывая реалии пореформенной России! Князь-анархист Петр Кропоткин написал реквием уходящим реалиям на Старой Конюшенной: «Около пятидесяти лет назад тут жило и медленно вымирало старое московское дворянство, имена которого часто упоминаются в русской истории до Петра I… В этих тихих улицах, лежащих в стороне от шума и суеты торговой Москвы, все дома были очень похожи друг на друга. Большею частью они были деревянные, с ярко-зелеными железными крышами; у всех фасад с колоннами, все выкрашены по штукатурке в веселые цвета. Почти все дома строились в один этаж, с выходящими на улицу семью или девятью большими светлыми окнами»[69]. В описываемом районе вырос и Александр Герцен.

Люди на улице продолжали «выдавливать раба по капле», привыкали к демократическому обхождению, о чем с чувством иронии писал Н. С. Лесков: «Самого грязного халатника-татарина у нас все в один голос кличут «князь», и всякий татарин оборачивается на эту кличку. Теперь опять новый и замечательный прием смешанной насмешки с притворством: обращается простолюдин к городовому, а в селе к уряднику, величая его «полковник». И это делают не одни простолюдины, а и образованные люди. «Урядник зауряд полковник», а каждый пристав – «ваше превосходительство»[70].

Москва влияла и на ближайшие губернии. Появление железных дорог сделало российское население более мобильным. Москва стремительно приходила в те места, где раньше о ней говорили как о чем-то безнадежно далеком. Народоволец и писатель С. Я. Елпатьевский блестяще описывает перемены в жизни российской провинции: «Многие… окрестные крестьяне стали тоже ездить в Москву. Они также привозили оттуда самовары и поддевки тонкого сукна, и сапоги с подбором, и манишки, и московские песни, московские нравы и московскую речь. Вместо старинного «цово», стали как-то особенно нежно выговаривать «чиво», и певучее московское «аканье» начало вытеснять грубое крутогорское «о». Падкие на моды, деревенские девки скоро выучились «акать» и говорить «чиво», скоро запели московские песни, стали снимать сарафаны и шить себе кофты и шерстяные платья… Все было совершенно так же, как за сто лет перед тем, когда знатные русские люди стали ездить в Париж и привозили оттуда французские слова и парики, французские нравы и французскую болезнь. И, как екатерининских времен молодые кавалеры-модники, побывавшие в Париже, крутогорские ферликуры (ловеласы, кавалеры. – Прим. авт.) жадно подбирали по московским трактирам модные словечки и удивляли деревенских девок замысловатыми оборотами речи и пахучими остротами… Побывавшие в Москве привозили с собой новый воздух, новые потребности, новые вкусы, – запросили чаю, хорошей одёжи. Им стало тесно в старинных дедовских семьях. И старики стали поговаривать, что парни набаловались и начинают перечить старшим… Нарождался человек. Без барина, из однообразной серой массы мирян смутно поднимала голову человеческая личность, и из воли семьи, воли мира обособлялась единичная воля. Он не всегда был приятен, этот новый деревенский человек, как не все было приятно в той внешней культуре, которую он нес с собой в деревню, но это был человек, почувствовавший свое я, начинавший думать, добивавшийся своих «правов»[71].

Река Яуза в пореформенные годы

Даже А. Н. Энгельгардт, заведовавший образцовым хозяйством в провинции, жаждал в семидесятые годы хотя бы редкостного погружения в городскую культуру: «Хотелось и по мостовой проехать, и по тротуару пройти, и музыки послушать, в клуб завернуть, в театре побывать, посмотреть женщин, которые носят красивые ботинки, чистые перчатки. Странное дело, кажется, я уж привык к деревне, скоро три года только и вижу полузипунники, лапти, уродливо повязанные головы, обоняю запах капусты, навоза, сыворотки».

Воздух семидесятых годов для людей свободолюбивого склада был уже не так свеж и упоителен: «После выстрела Каракозова чувствовалась скорее реакция, чем настоящее «поступательное» движение. Власть затягивала повода, но все-таки тогда еще нельзя было похерить то, что только что было даровано: гласный суд и земские учреждения или университетский устав 1863 года. Поэтому и в остальной жизни, если и не было подъема 60-х годов, то все-таки в интеллигентной сфере произошло неизбежное расширение разных видов культурной работы. Журнализм и пресса опять значительно ожили… В беллетристике были еще налицо все наши корифеи. Критика и публицистика заметно оживились. Сатира, в лице Салтыкова, была в самом расцвете. Театры были по-прежнему в тисках придворной привилегии, и в репертуаре Островский не создал школы хотя бы наполовину таких же даровитых последователей. Но музыка сильно двинулась вперед с русской «кучкой», а братья Рубинштейн заложили прочный фундамент музыкальной образованности и специальной выучки…»[72]

В Московском университете в 1871 году училось всего лишь 1522 студента: 103 человека посещали занятия на историко-филологическом факультете, 156 – на физико-математическом. Гораздо популярнее были юридический (743 студента) и медицинский факультеты (520 студентов). В Московском техническом училище насчитывалось 388 воспитанников. Палитру учебных заведений разбавляли Комиссаровская техническая школа, Московская практическая академия коммерческих наук на Покровском бульваре, Коммерческое училище на Остоженке, Лазаревский институт восточных языков, консерватория, театральная школа при Малом театре.

Богатая и размеренная жизнь носителю русского менталитета покажется хуже семи казней египетских. Купцы отчаянно чудят, напаивают медведей шампанским, ездят по улицам на свиньях, заказывают десять цыганских хоров одновременно. Русскому человеку, как ни странно, всегда нужны зримые ощущения превосходства своей страны. Не в космосе, так на льду. Не в цирке, так в балете. В советские годы витриной социалистического строя служила ВДНХ. Блестит, сверкает, поражает. Все понимают, что за фасадом красивой сказки прячутся разбитые дороги и пустые полки, но верят и пытаются потрогать. В дореволюционной Москве не изобрели стационарной выставки передовых диковин, но время от времени проводили поражающие размахом выставки. Москвичи за чаем и плюшками не замечали, что в стране поднимает голову внушительная индустрия. В 1872 году Первопрестольная принимала Политехническую выставку.

Событие приурочили к 200-летию появления на свет Петра Великого, создателя российской фабрично-заводской промышленности. Политехническую выставку торжественно открыли 30 мая, в день рождения первого императора. К волнующему событию П. И. Чайковский написал специальную кантату. Директор Императорского технического училища В. К. Делла-Вос отметил в торжественной речи: «Польза, которую политехническая выставка должна принести нам во многих отношениях, уже видима и осязательна для каждого серьезного наблюдателя… Стоит осмотреть подробно отделы: морской, военный, севастопольский, почтовый, телеграфный, железнодорожный, горный, прикладных естественных наук и другие, чтобы убедиться в производительности затрат на их организацию массы умственной деятельности и разумного труда».

Многие ораторы отмечали, что Россия использует опыт Всемирных выставок в Лондоне и Париже 1851, 1855, 1862 и 1867 годов. К внушительным и грозным павильонам в Москве добавились «мирные» отделы – ветеринарный, сельскохозяйственный, педагогический, домоводства, попечения о рабочих. Были отделы, возбуждающие этнографический интерес из-за восточного колорита, Туркестанский и Кавказский. Исторический отдел возглавил ученый С. М. Соловьев. Выставочные площади заняли около 42 000 квадратных метров. Мероприятие посетили 750 000 человек, причем 80 000 рабочих и 20 000 молодых людей смогли ознакомиться с новинками прогресса совершенно бесплатно.

Д. Н. Чичагов, В. А. Гартман, И. П. Ропет, А. С. Каминский, А. И. Монигетти, В. Н. Карнеев, Н. А. Шохин и другие зодчие возвели 86 временных павильонов, а для яркого освещения выставки построили специальный газовый завод. Для железнодорожного отдела проложили специальную ветку и линию конки. Из более чем 10 000 экспонатов иностранцы предоставили только пятую часть. Газеты писали, что для беглого поверхностного осмотра понадобится два дня, а на доскональное изучение всех диковинок придется потратить несколько недель. Зевак привлекала интерактивность экспозиции: «Зонточное заведение г. Провоторова показывает производство зонтов: тут делают ручки, вставляют пружинки, кроят и сшивают материю, громадный зонт раскинут над заведением, вроде круглой крыши. Рядом господин Шольц поместился с токарною мастерскою; у него три токарных станка… Сзади два мастера из мастерской г. Павлова (в Зарядье) точат на станках самой простейшей конструкции; токарное мастерство по дереву показано публике во всех его видах»[73]. На Варварской площади появилась общественно-развлекательная зона: здесь раскинулся гимнастический городок, можно было заглянуть в чайную или читальню.

На испанского путешественника А. Паскуаля произвел сильное впечатление павильон с изделиями народных промыслов. «Деревянные изделия из Новгорода, кружева из Вятки и Вологды, шали из Оренбурга – восхитительны», – отметил он[74]. В Российской империи многие уезды имели свою хозяйственную специализацию, что позволяло быстро и дешево снабжать жителей окрестных регионов нужными товарами.

Илья Репин вышел из павильонов в тягостно-кислом настроении, о чем не преминул сообщить В. В. Стасову: «Неприятнее всего поразило меня в Москве (Москву я люблю как родную мать и нахожусь всегда точно в гостях у матери – в Москве) противно, гадко выстроенная Политехническая выставка, особенно наверху у колокольни Ивана Великого и внизу против гостиницы Кокорева, где я имею большое удовольствие проживать… Очень большое удовольствие потому, что из окна я вижу Кремль, Василия Блаженного, Спасские ворота, башни, стены, колокольню Ивана Великого, все эти колоссальные, освященные веками и замечательно художественные вещи. Теперь особенно чувствительна их художественная грандиозность, когда есть сравнение: внизу слепили «курам на смех» клетушки для выставки – должно быть, немец задался опошлить пресловутый мотив русской избы – хуже выдумать нельзя. Внизу здания имеют вид прачешной; назначения их не знаю. Впрочем, Морской отдел очень хорош, по крайней мере общеевропейская вещь».

Сам Стасов отмечал, что выставка не производила целостного впечатления, хотя именно в 1870-е годы сложился столь чтимый им тип павильона в русском стиле: «Московская выставка 1872 года была устроена в Кремлевском саду, по нескольким направлениям и с несколькими поворотами за углы, да притом еще раскинулась своими многочисленными и разнокалиберными постройками среди целого леса деревьев – значит, никакого общего вида не могла иметь»[75].

Железнодорожный отдел Политехнической выставки 1872 года

На выставке работал Народный театр, организованный режиссером Александром Федотовым. Провинциальные и начинающие играть на подмостках Малого театра актеры ставили пьесы, понятные и доступные простой публике – «Ревизор», «Недоросль», «Бедность не порок», «Жизнь за царя», «Свои люди – сочтемся», «Мельник – колдун, обманщик и сват». После закрытия выставки Федотов ходатайствовал о даровании театру статуса постоянного. Но правительство отказало ему в этой просьбе: видимо, власти боялись талантливого мастера, ведь многие произведения в Народном театре ставились в оригинальном, неискаженном, остросоциальном контексте.

Александр II, посетивший выставку, посетовал, что всем в России движет корыстный и личный интерес: «Не то мы видели здесь: все участвовавшие в деле Политехнической выставки так же трудились, так же усиленно работали, но при этом они задавались иными целями. Они не рассчитывали ни на денежные, ни на материальные выгоды и имели в виду исключительно желание принести пользу нашему Отечеству».

Политехническая выставка 1872 года дала начало двум самостоятельным музеям: прикладных знаний и Историческому. Появление последнего совпало с зарождением «русского» стиля в архитектуре. Правда, каждый москвич рисовал себе образ былинного прошлого по-своему. А. С. Уваров, известный археолог и идеолог охраны памятников старины, хотел видеть в облике нового музея мотивы зодчества Владимиро-Суздальской земли. Историк И. Е. Забелин находил свою прелесть в московской школе XV–XVII веков и предлагал ориентироваться на собор Василия Блаженного. Строительство продолжалось с 1875 по 1881 год и закончилось присвоением новому учреждению имени Александра III.

Разночинцы постепенно открывали для себя новые площадки, театры, выставки, сказывался постепенный рост доходов среднего москвича. И. Е. Репин восхищенно писал: «Вчера мы были в Румянцевском музее. По случаю воскресенья, а потому бесплатного входа, там было много мужичков; нас удивило ужасно их художественное понимание и умение наслаждаться картинами: мы ушам своим едва верили, как эти зипуны прочувствовали один пейзаж до последних мелочей, до едва приметных намеков дали; как они потом, как истые любители, перешли к другому пейзажу («Дубы» Клодта), все разглядывалось в кулак, все перебиралось до ниточки. Вообще в Москве больше народной жизни; тут народ чувствует себя как дома, чувство это инстинктивно переходит на всех и даже приезжим от этого веселее – очень приятное чувство. На костюм не обращается никакого внимания, даже очень богатыми, про купцов и говорить нечего».

Для художественной жизни 1870-х годов характерны резкие перепады и контрасты. Так, за выдающейся картиной Алексея Саврасова «Грачи прилетели» прятались ужасные будни самого живописца. Кутающийся в дрянную кацавейку, он находил спасение в трактирах и ночлежных домах Хитровки. Чтобы заработать копеечку, Саврасов рисовал по памяти свои лучшие пейзажи на Сухаревом рынке и дрожащей рукой подписывал их. Сухаревка тут же продавала «полотна» маститого художника по два-три рубля.

Лучшие культурные кадры уезжали попытать счастья в Северную столицу: «Большинство устремлялось к центру, в Петербург, – в «писательскую Мекку», как шутили иногда сами же писатели. Но как ни была придавлена общественность, жизнь делала свое дело; дух не угасал. Как ни старались разъединить людей, но люди все-таки встречались, стремились друг к другу, и общение не умирало»[76].

Еще жили в Москве свидетели александровского и николаевского царствования, участники салонных баталий 1840-х годов. Многие из них ностальгировали по обаянию старого города. Б. Н. Чичерин вспоминает образ жизни Николая Христофоровича Кетчера, литератора и переводчика, друга А. И. Герцена: «У этого записного москвича, который кроме Москвы ничего не признавал, который Петербурга не выносил и скучал в деревне, было и живое чувство природы. Высшим его наслаждением было бродить по целым дням по лесу и собирать грибы. Это чувство было взлелеяно в нем раннею молодостью. Он любил вспоминать про старую Москву, еще не застроенную и не загаженную фабриками, с ее громадными садами, с многочисленными прудами, наполненными прозрачною, текущею водою, с прелестными прогулками по берегам светлой еще в то время Яузы. Он с грустью рассказывал, как все это на его глазах мало-помалу исчезало. Но он любовался и всеми остатками прежней очаровательной обстановки. Всякое красивое дерево приводило его в восторг. У себя дома он целое лето копался в саду, с любовью сажал и лелеял цветы. Друзья его сделали складчину и купили ему почти на конце 3-й Мещанской небольшой дом с довольно обширным садом. Здесь с ранней весны можно было найти его по утрам, в рубашке и нижнем платье, с грязными руками, копающегося в земле, или вечером, когда он после дневной работы спокойно курил на своем балконе, наслаждаясь вечернею прохладою и любуясь тенью высоких деревьев, с играющими в прозрачной листве лучами заходящего солнца»[77].

Кетчер вспоминал долгие прогулки с Белинским по Страстному бульвару, берега извилистой Яузы и любил сиживать в старом вольтеровском кресле, доставшемся ему от рано ушедшего Грановского. Владимир Александрович Черкасский, московский городской голова в 1868–1870 годах, писал одному из знакомых: «Что сказать вам о московской жизни? Она проходит тихо, бесцветно и весьма безжизненно. Старая Москва, интеллигентная, литературная, исчезла надолго. Ее заменили – биржа, торговля, промышленность».

Еще один старый москвич, Н. В. Давыдов, сетовал, что город теперь ничем не отличается от Петербурга, даже прохожие приобрели «космополитический» вид. Перевелись знаменитые московские калачи и сайки. «Нет, наконец, строго говоря, и настоящего «москвича», – сетует старожил. Забавно вычитывать подобные пассажи в начале XXI столетия, когда население столицы каждый год обновляется на пару-тройку процентов. Впрочем, все ворчание о «понаехавших» разбивается в лепешку при упоминании Гиляровского, который появился на свет отнюдь не в границах Камер-Коллежского вала.

Н. Д. Телешов нашел весьма точное сравнение для метаморфоз городской среды 1860—1870-х годов – Москва Грибоедова превращалась в Москву Островского. Из «темного царства» вылезли крупные финансовые воротилы, в переулках Китай-города каждый день считали сотни тысяч рублей. «…Многие «тятеньки» и «папаши» – малограмотные и безграмотные, – забогатев, воображали, что им «при их капитале» все доступно и все дозволено, поэтому – «ндраву нашему не препятствуй!».

Шорно-экипажный заводик, располагавшийся недалеко от современного Белорусского вокзала

Сдавали под напором буржуазии центральные районы, но социальное членение столицы все еще соблюдалось: купцы неохотно занимали «дворянские» кварталы между Арбатом и Пречистенкой, предпочитали селиться в местах, где их брат обитал прочно и давно. «Строили крепкие, грубые особняки, разводили просторные сады с фруктовыми деревьями, настаивали из своей рябины ведерные бутыли водки, заводили «своих лошадей», чтоб ездить «в город» и в баню, и чувствовали себя лучше, чем в центральных кварталах».

Старый быт сохранялся и в московском доме Л. Н. Толстого: «Ничто тут даже не намекало на то, что вы в доме великого писателя, который выработывал себе целое новое миропонимание, готовился быть вероучителем и производить в душах своих соотчичей и обитателей обоих полушарий ломку их религиозных и этических исповеданий веры. Просто дворянский дом, где-нибудь на Плющихе, или на Сивцевом Вражке, или в Староконюшенном переулке, у богатых помещиков, проживающих зимой в Москве, где много детей, где собирается молодежь, музицируют… болтают за чайным столом. В этом было что-то бытовое, чисто русское: полное отсутствие того «священнодействия», каким семья какой-нибудь западноевропейской знаменитости непременно наполнила бы весь ритуал жизни дома в дни приемов»[78].

Великие реформы прошедшего десятилетия продолжились введением в 1874 году всеобщей воинской повинности. Рекрутчина ушла в прошлое. 21-летние юноши читали по складам строчки из устава: «Защита престола и отечества есть священная обязанность каждого русского подданного». Появился стимул получить полноценное образование: закончившие гимназию служили всего лишь полтора года, а имевшие университетский диплом – шесть месяцев.

Однако сразу же появились желающие обойти закон. Жуликов, практиковавших свое черное дело долгие годы, вывели на чистую воду только при городском голове Николае Алексееве: «…В помещении городской думы ежегодно осенью происходил набор московских юношей к отбыванию воинской повинности. Здесь учитывались всякие льготы, давались годовые отсрочки по состоянию здоровья и т. д. Здесь же предъявлялись свидетельства, освобождающие молодых людей, если они состояли учителями народных школ. Десятки лет все это происходило благополучно, но Алексеев вдруг пожелал проверить освобождающие права не по бумагам, а на самом деле. Он посадил всех этих учителей за стол и заставил написать каждого свою краткую биографию, назвать учебники, по которым обучают они детей… И что же оказалось? Большинство этих «учителей» не смогли грамотно написать даже несколько строк. Оказалось много мошеннических проделок для уклонения от воинской повинности, и все эти забронированные сынки богатых родителей тут же попали в солдаты. Способ, практиковавшийся долгие годы, был выявлен и уничтожен». Хороши оказались «учителя»…

В 1870-е годы женщины отвоевывают себе все большую свободу личности. Широкие взгляды первоначально вызывают удивление. «Стриженые волосы, отсутствие кринолина или барашковая шапка на голове женщины производили сенсацию в публике и приводили многих в ужас. Такой женщине не было прохода от презрительных взглядов и насмешек, сопровождаемых кличкой «нигилистка». По примеру образованного класса, извозчики и лавочники также преследовали этих женщин грубым смехом и остротами», – вспоминала гражданская жена Некрасова А. Я. Панаева-Головачева[79].

С. В. Ковалевская с восхищением писала о своей старшей сестре Анюте, познакомившейся с первым номером «Колокола»: «Она изменилась даже наружно, стала одеваться просто, в черные платья с гладкими воротничками, и волосы стала зачесывать назад, под сетку»[80]. Костюм вовсе не означал радикальных взглядов, но в России 1860—1870-х годов именно одежда вызывала оторопь со стороны власть имущих. Совершенно карикатурен приказ нижегородского самодура Николая Огарева, вздумавшего бороться с проявлениями «оппозиционности» в костюме: «Замечено мною, что на улицах Нижнего Новгорода встречаются иногда дамы и девицы, носящие особого рода костюм, усвоенный так называемыми «нигилистами» и всегда почти имеющий следующие отличия: круглые шляпы, скрывающие короткостриженные волосы, синие очки, башлыки и отсутствие кринолина».

Дальше властитель клеймит позором каракозовский выстрел и продолжает: «Среда, воспитавшая злодея, заклеймена в понятии всех благомыслящих людей, а потому и ношение костюма, ей присвоенного, не может не считаться дерзостью, заслуживающей не только порицания, но и преследования… Подобных дам и девиц обязывать подписками изменить костюм. В случае же сопротивления с их стороны к выдаче требуемого обязательства, объявлять им, что они будут подлежать высылке из губернии на основании существующих узаконений». В Москве подобных курьезов не случалось, но «нигилистический» костюм, вероятно, приковывал косые взгляды.

Постепенное раскрепощение женщин ведет к появлению специализированных учебных заведений, куда допускались дамы. В 1869 году открылись Лубянские курсы, знакомившие с программой классической гимназии. В 1872 году распахнулись двери Высших женских курсов, основанных профессором В. И. Герье. В течение двух лет слушательницам читались лекции по истории, литературе, искусству. Курсы имели гуманитарную направленность, однако точные науки в учебном плане тоже присутствовали. За год обучения дамы платили 30 рублей, наиболее способным выделялась стипендия от Московской купеческой управы.

Занятия проводили лучшие профессора Московского университета, среди преподавателей числились П. Г. Виноградов, С. М. Соловьев, В. О. Ключевский, Н. С. Тихонравов, Ф. А. Бредихин. С 1879 года продолжительность обучения увеличилась до трех лет. Число слушательниц постепенно росло: в первый год работы сюда заглядывали 70 женщин, а к середине 1880-х уже около 250. Мнение общества разделилось: «Одни из нас, «из публики», просто определяют это явление словами: «бегают на курсы»; другие через пень колоду присоединяют рассуждения «о женском вопросе»; иной почему-то произнесет слово «самостоятельность» и ехидно улыбнется. Словом, все мы, «публика», имеем понятие о том, что «бегают», что «идут против родителей», иногда «помирают не своей смертью», что, с другой стороны, самостоятельность «хорошо», что «пущай», что лучше всего «мать»; назначение женщины – «мать», а не бегать на курсы, что мозг женщины мал, что ничего не выйдет и что опять-таки как будто «хорошо»[81].

На Высших женских курсах училась Мария Павловна Чехова, затем преподававшая историю и географию в одной из частных гимназий. Учебное заведение закрыли на волне реакции в 1888 году. Вдохновитель идеи негодовал: «Слабоумные люди, заправлявшие в 80-х годах, полагали, что одержали большой успех над революцией, запретив прием девиц на Высшие женские курсы». Однако всеобщую тягу к образованию и свету не могли запретить возмущенными циркулярами. Ценность знания росла с каждым годом. На фоне всеобщей милитаризации В. И. Вернадский заметит в 1914 году: «Высшая школа есть орудие в мировой борьбе за существование, более сильное, чем дредноуты»[82].

Идею женского образования защищал и философ-публицист Василий Розанов: «Стране нужны не одни Ломоносовы: стране более, чем Ломоносов, нужно просто образованное общество, читающая и размышляющая масса, деятельные и знающие члены; наконец, стране в высшей степени нужны мягкие нравы, деликатные привычки, человечные взгляды по всем направлениям и во всех областях. Всего этого решительно нельзя достигнуть, пока женская половина общества будет признана каким-то ублюдком по самой организации своей… неспособным к усвоению высших идей и знаний. Нет более надежного и более ревностного распространителя вообще всякого рода нововведений, чем женщины, – чего бы дело ни коснулось, от покроя платья до философии, от удовольствий до религии! У нас Екатерина II распространяла идею Дидеро… Женщины – вечные популяризаторы, талантливейшие. Без помощи их специально мужское образование останется каким-то неходким, бескрылым, тяжеловесным, косным»[83]. Когда на Западе уже вовсю работала первая женщина-программист Ада Лавлейс, в России только спорили, нужно ли подпускать дам к образованию. Средний россиянин подумает и вспомнит Софью Ковалевскую. Однако в конце XIX века только в швейцарских университетах обучалось свыше 500 наших соотечественниц!

Характерно, что в баталии о модном в семидесятые годы женском вопросе включился даже старейший москвич П. А. Вяземский, с благословением вспоминавший допожарную Москву и бывший ее певцом: «Нет сомнения, что мужчины могли бы, с вежливою уступчивостью, поделиться с женщинами некоторыми своими присвоенными себе профессиями и занятиями, другие даже им вовсе уступить. Но все это исключения, случайности. Но все же настоящее, природою указанное, святое место женщины есть дом, есть семейный очаг, будь она мать, дочь или сестра. Внешняя, шумная, боевая, деловая жизнь, многосложная деятельность, можно сказать, несовместна с призванием женщины, даже недостойна ее; в скромном и светлом призвании она выше, независимее, свободнее, нежели будет она на искусственных и завоеванных ею подмостках. Впрочем, искони бывали примеры, что женщины входили в благородное совместничество с мужчинами. Всегда и везде бывали женщины ученые, политические; бывали женщины великие писатели, превосходные художники… Скажем мимоходом: если признавать семью, то надобно же кому-нибудь оставаться дома; а когда и жена с утра, подобно мужу, будет обязана отправляться на службу, на работу и к должности, то кто же останется представителем и ответственным лицом семейного дома, семейного начала?»[84].

Г. И. Успенский, описывая свои впечатления от нашумевшей картины «Курсистка», размышляет о формировании нового типажа личности: «Главное же, что особенно светло ложится на душу, это нечто прибавившееся к обыкновенному женскому типу – опять-таки не знаю, как сказать, – новая, мужская черта, черта светлой мысли вообще (результат всей этой беготни с книжками), не приклеенная, а органическая, что она уже в крови, что если прежде, например в тридцатых годах, какая-нибудь Марья Петровна должна была предварительно разойтись с тремя мужьями, чтобы задуматься о несчастном положении женщины, и только через посредство трех «очень развитых молодых людей» могла еле-еле добраться до мысли о необходимости самостоятельности, то здесь, в этом нарождающемся «новом типе», это даже и не вопросы, и думать-то о них нечего, так как они, повторяю, достались уже даром. Вот это-то изящнейшее, не выдуманное и притом реальнейшее слитие девичьих и юношеских черт в одном лице, в одной фигуре, осененной не женской и не мужской, а «человеческой» мыслью, сразу освещало, осмысливало и шапочку, и плед, и книжку и превращало в новый, народившийся, небывалый и светлый образ человеческий».

Крупнейшим студенческим выступлением семидесятых стали волнения 1876 года в Петровской академии. Одним из непосредственных участников был впоследствии исключенный В. Г. Короленко. Молодых людей все чаще притесняли формальностями, делали замечания за длинные неопрятные волосы, плохой костюм, «непочтительную позу при разговоре с начальством». Постепенно кто-то стал копаться в личных вещах студентов, вводил меры если не полицейские, то гимназические. Учащимся такая мелочность казалась оскорбительной. Они подают коллективную петицию, что само по себе являлось преступлением.

Один из усмирителей старался направить разговор со студентами в мирное русло: да, все мы были молоды и горячи, совершали ошибки. «Вот вы, господа, увлекаетесь Щедриным. Конечно, остроумный старик, громит чиновников и помещиков. А вам это и любо… Ну а сам?.. Сам не что иное, как бывший советник вятского губернского правления… В Тверской губернии у него имение, и мне лично пришлось по долгу службы усмирять крестьян в его имении». Зачинщиков волнений отправили в Басманную полицейскую часть, где они познакомились с «прелестями» тюремного быта: «Вдоль стены под окном были нары, на которых лежали три грязных узких тюфяка, набитых соломой. Тюфяки были покрыты толстыми простынями из мешочного холста… Одеяла из серого арестантского сукна, по которым ползали огромные участковые вши, сразу кидавшиеся в глаза на темно-сером фоне одеял. Отодвинув эти постели, мы устроились на краях нар и стали пить чай из принесенных городовым оловянных кружек».

Росли и множились подпольные кружки. Министр юстиции К. И. Пален отмечал в записке «Успехи революционной пропаганды в России»: «Еще в конце шестидесятых годов в… Москве, в среде учащейся молодежи стало проявляться стремление к образованию ассоциаций, кружков с целью взаимного денежного вспомоществования, обмена мыслей и пополнения путем чтений и бесед пробелов школьного ученья»[85]. К началу 1870-х годов «мирные» члены кружков становятся более радикальными в своих суждениях, полиция работает плохо, «в народ» идут сотни юношей и девушек.

Оппозиционно настроенные представители встречались в любой социальной прослойке: «Так, например, трое из самых ярых вожаков крайней революционной партии: отставные артиллерийские поручики Рогачев и Кравчинский и студент Клеменс проживали несколько месяцев в разных семейных домах города Москвы, отнюдь не скрывая, а напротив, пропагандируя свои учения и направления». Хорошо организованный и законспирированный «кружок москвичей» разгромили в 1875 году. Специальный судебный процесс сделал звездой рабочего Петра Алексеева, произнесшего пламенную речь: «Если из нас каждый отдельно не может подавать жалобу на капиталиста, и каждый встречный квартальный бьет нам в зубы кулаком и пинками гонит вон, – значит, мы – крепостные. Из всего мною вышесказанного видно, что русскому рабочему народу остается только надеяться самим на себя и не от кого ожидать помощи, кроме от одной нашей интеллигентной молодежи».

После суда Алексеева закидали лакомствами: «Сочувствие публики к Петру Алексееву после произнесенной им речи было так сильно, что на другой день вся камера Петрухи была завалена табаком, сигарами, фруктами, жареной дичью, поросятами, индейками, конфетами и печениями, а также платьем и бельем. Петруха, вскормленный на черном хлебе, иногда быть может пополам с лебедой, дивился, какими сластями питаются бары, купцы и попы, и шутя говорил, что, если бы всегда его кормили как на убой, он, пожалуй, и не произнес бы своей речи»[86].

Хотя общество и волновалось, общественное хозяйство развивалось планомерно. Это разбивает доводы нынешних «охранителей» (пишу в кавычках, потому что звание охранителя нужно заслужить), что в случае введения нормального европейского парламентаризма встанут трамваи и отключится канализация.

В 1870-е годы Москва получает долгожданную систему внутригородского транспорта – конно-железную дорогу. Извозчики были по карману не каждому, кроме того, они не имели твердой таксы на свои услуги, обывателям приходилось долго, азартно и мучительно торговаться. Система действовавших с конца 1840-х годов линеек отличалась сумбуром: предприниматели спорили из-за мест, у Ильинских ворот Китай-города могло скапливаться до 200 лошадей!

Конно-железные дороги частично сняли остроту транспортной проблемы. Конка стала предшественником электрического трамвая. К тому же, если рельсы вовсю используются в междугороднем сообщении, то почему бы не организовать пассажирские перевозки внутри Первопрестольной? Прокладку первого пути приурочили ко времени работы Политехнической выставки. Инициатором открытия первой линии конки стал М. Н. Анненков, в 1880-е он будет строить железные дороги в Средней Азии. Строители управились за месяц, длина маршрута составила 4,5 версты. Восемь вагонов английского производства 7 июня 1872 года проследовали от Иверской часовни до площади Тверской заставы. «Вагоны очень красивы, и по изяществу отделки и удобству не оставляют желать ничего лучшего», – отмечала пресса.

Первоначально новый транспорт москвичи использовали для развлечения. «Русские ведомости» писали: «Несколько дней тому назад в Москве открылось новое увеселение для москвичей – это железно-конная дорога. Каждый раз отправление вагона привлекает многочисленную толпу зрителей, и москвичи по целым часам стоят и глазеют на невиданное ими зрелище». Коммерсанты чесали затылки и понимали, что неслыханное диво может приносить неплохую прибыль. В Московскую городскую думу посыпались проекты и предложения.

В итоге власти отдали концессию на строительство и эксплуатацию конно-железных дорог компании графа А. С. Уварова. Он привлек к делу В. К. Делла-Воса и Н.Ф. фон Крузе. Совместное предприятие назвали «Уваров и Ко». Характерно, что вышеназванная троица успешно зарекомендовала себя во многих сферах: Уваров занимался историей и археологией, Делла-Вос распространял технические знания. Крузе был известным журналистом и удостоился похвальных строчек от Некрасова, очень точно передающих ощущение всеобщих надежд в ожидании реформ:

В печальной стороне, где родились мы с вами,

Где всё разумное придавлено тисками,

Где всё безмозглое отмечено звездами,

Где силен лишь обман, —

В стране бесправия, невежества и дичи —

Не часто говорить приходится нам спичи

В честь доблестных граждан.

Прими простой привет, боец неустрашимый!

Луч света трепетный, сомнительный, чуть зримый,

Внезапно вспыхнувший над родиной любимой,

Ты не дал погасить, – ты объявил войну

Слугам не родины, а царского семейства,

Науку мудрую придворного лакейства

Изведавшим одну.

Впервые чрез тебя до бедного народа

Дошли великие слова:

Наука, истина, отечество, свобода,

Гражданские права.

Вступила родина на новую дорогу.

Господь! ее храни и укрепляй.

Отдай нам труд, борьбу, тревогу,

Ей счастие отдай.

Даже конкой в Москве занимались люди отнюдь не случайные, любившие столицу всем сердцем. В 1874 году компаньоны продлили линию, проходившую по Тверской, до Петровского дворца, параллельно шло строительство Миусского парка конно-железных дорог. Подрядчик И. А. Бусурлин возвел конюшню на 114 лошадей, сарай на 100 вагонов, казарму, склады, мастерскую…

На открытие пожаловал генерал-губернатор В. А. Долгоруков: «После окропления зданий конно-железных дорог святою водою, присутствовавшие отправились осматривать конюшни, а затем мимо них были проведены на показ все лошади, приобретенные до настоящего времени для возки вагонов. Компания в своем распоряжении имеет вполне достаточное количество лошадей, и некоторые из них очень недурных статей». Главным подрядчиком выступал Петр Ионович Губонин, сколотивший миллионы на железнодорожных заказах и удостоившийся упоминания С. Ю. Витте: «Губонин… начал свою карьеру с мелкого откупщика, затем сделался подрядчиком, а потом строителем железных дорог и стал железнодорожной звездой. Он производил на меня впечатление человека с большим здравым смыслом, но почти без всякого образования»[87].

В том же году москвичи получили возможность добраться от Лубянской площади до Переведеновки и Покровского моста, что в районе современной станции метро «Электрозаводская». В августе 1875 года открыли сразу две линии: Сретенскую, что вела от Лубянки до Сухаревки, и Сокольничью.

Лошади пока еще не уступили электричеству своей ведущей роли на дорогах. Труженицы добросовестно тянули грузы, товары, людей, как и четыре тысячелетия назад. Герой чеховского рассказа хвастался: «Запряжешь, этак, пять-шесть троек, насажаешь туда бабенок и – ах вы, кони, мои кони, мчитесь сокола быстрей! Едешь, и только искры сыплются! Верст тридцать промчишься и назад… Лучшего удовольствия и выдумать нельзя, особливо зимой… Был, знаете ли, такой случай… Приказываю я однажды людям запрячь десять троек… гости у меня были…»[88] В ответ на изумленный вопрос: вы что, мол, владеете конным заводом, – собеседник отвечает: «Нет-с, я брандмейстер…»

Московская конка

В 1876 году А. С. Уваров с товарищами основал Первое Общество конно-железных дорог с капиталом в один миллион рублей и выпустил акции. Срок концессии, выданной городом, составлял сорок лет, так что компаньонам открывался широкий простор для деятельности. Вопросы городского транспорта и в XIX веке будоражили людские умы. Вокруг строительства конно-железных дорог вращается сюжетная канва романов «Финансист» и «Стоик» Теодора Драйзера. Рассуждения Фрэнка Алджернона Каупервуда были актуальны и в Москве: «Проблема городского транспорта всегда непреодолимо влекла его к себе, и сейчас она снова не давала ему покоя. Звонки городской конки и цоканье копыт по мостовой, можно сказать, с детства волновали его воображение. Разъезжая по городу, он жадным взором окидывал убегающие вдаль блестящие рельсы, по которым, позванивая, катились вагоны конки… Крошечные вагончики, влекомые упряжкой лошадей, были переполнены до отказа и ранним утром, и поздним вечером, а днем иной раз в них просто яблоку негде было упасть. О, если б можно было, подобно осьминогу, охватить весь город своими щупальцами! Если б можно было объединить все городские железные дороги и взять их под свой контроль! Какое богатство они сулили!»

В середине 1870-х годов протяженность путей конки в Москве составляла 27 верст, в собственности компании Уварова было 82 вагона. Подвижной состав делали крытым, наверху имелась специальная площадка, империал. Женщин туда не пускали. Выдуманный Акуниным Эраст Петрович Фандорин терпеливо объясняет своему японскому слуге: «Ну как же, чтоб с нижней площадки не подглядывали, когда дама по лесенке поднимается»[89]. Вагон конки вмещал 40 человек, пассажиры помещались на двух продольных скамейках на каждой из площадок. Обыватели, промышлявшие частным извозом, чувствовали возраставшую конкуренцию и жаловались: «Извозчиков, сами знаете, хоть пруд пруди, сено дорогое, а седок пустяковый, норовит всё на конке проехать»[90].

Список линий расширялся: в 1876 году появились Нижегородская (от Лубянской площади до Яузских ворот), Софийская, Болотная, Рогожская. Пестрый рельеф Москвы преподносил владельцам конки сюрпризы. Так, на крутом подъеме Рождественского бульвара мальчишкам-форейторам приходилось пристегивать дополнительную пару лошадей, а то и две. Труд подростков был довольно тяжелым, о чем свидетельствует В. А. Гиляровский: «Никто их не учил ездить, а прямо из деревни сажали на коня – езжай! А у лошадей были нередко разбиты ноги от скачки в гору по булыгам мостовой, и всегда измученные и недокормленные… С шести утра до двенадцати ночи форейторы не сменялись – проскачут в гору, спустятся вниз и сидят верхом в ожидании вагона…»

Форейторам приходилось впоследствии дежурить на Каланчевской улице, на Швивой горке, в районе Таганской площади и еще в десятках мест. Использование мускульной силы лошадей сказывалось и на скорости, и на затратах. Инженер-изобретатель Федор Пироцкий произвел сравнение конки с трамваем: «…При эксплуатации конной тяги суточный расход на фураж 6 лошадей обходился в 4 руб. 50 коп. (вместе с жалованьем конюху), при эксплуатации электрической тяги содержание 6 паровых сил в течение 14 часов обходилось в 2 руб., предполагая силу в час 6 ф. каменного угля от 16 до 17 коп. за пуд»[91].

Обычно конки ходили с 8 часов утра до 8 часов вечера, но на самых оживленных маршрутах, от Страстного монастыря до Петровского парка, время работы в летнее время продлевали до полуночи и даже до часа ночи. Экипажи ходили с временными промежутками от 6 до 20 минут, не отличаясь по этому показателю от современных автобусов, трамваев и троллейбусов. Пассажир нижнего яруса платил пять копеек, а заседавшие на верхней площадке ограничивались тремя. В. А. Гиляровский в шутку называет их «трехкопеечными империалистами».

Скорость конки не превышала 8—10 километров в час. Во многих городах Российской империи ходила детская присказка: «Конка, конка, догони цыпленка». Во время продолжительной поездки приходилось придумывать иные занятия, кроме разглядывания осточертевших окрестностей: «Конка тогда ходила, как шутили в народе, «в десять дней – девять верст». Едешь, бывало, к Волчанинову или в Марьину рощу… обязательно берешь с собой книгу. Много проглотишь страниц при дальней дороге со множеством остановок»[92].

А. П. Чехов в своих ранних произведениях подтрунивал над новым транспортом: «Конно-железная, или попросту называемая конно-лошадиная дорога состоит из нутра, верхотуры и конно-железных правил. Нутро стоит пять копеек, верхотура три копейки, конно-железные же правила ничего. Первое дано человечеству для удобнейшего созерцания кондукторских нравов, вторая – для засматривания по утрам в декольтированные окна вторых этажей, третьи же для их исполнения. Правила эти суть следующие. Не конка для публики, а публика для конки. При входе кондуктора в вагон публика должна приятно улыбаться. Движение вперед, движение назад и абсолютный покой суть синонимы. Скорость равна отрицательной величине, изредка нулю и по большим праздникам двум вершкам в час. За схождение вагона с рельсов пассажир ничего не платит»[93].

Конка была довольно травмоопасным транспортом, и здесь Антон Павлович тоже не преминул съехидничать: «Сама конка сооружена для того, чтобы ежеминутно сходить с рельсов и учинять контузии. Внутри вагона сосуд со свинцовой примочкой – для лечения ушибов, причиняемых ездой»[94].

В эти годы несколько улучшилось водоснабжение столицы. Мытищинский водопровод давал около 500 тысяч ведер влаги каждый день. В 1871 году ввели в эксплуатацию водопровод на Ходынке, поставлявший до 130 тысяч ведер воды в сутки из специального колодца. Новое ответвление позволило решить проблему с водой в нижней части Бульварного кольца. Горожане по-прежнему пользовались услугами водовозов: слишком уж дорого стоило провести драгоценную влагу в собственное домовладение. А. П. Чехов сокрушался: «Московский водовоз в высшей степени интересная шельма. Он, во‑первых, полон чувства собственного достоинства, точно сознает, что возит в своей бочке стихию. Луна не имеет жителей только потому, что на ней нет воды. Это понимает он, наш водовоз, и чувствует»[95]. Владельцы бань, фабрик, доходных домов проводили собственные водопроводы из Москвы-реки, Яузы, родниковых систем.

Отсутствие канализации негативно сказывалось на санитарном состоянии города. Свалки нечистот устраивались вдоль железной дороги, о приближении Москвы путешественникам напоминал своеобразный запах. Журналист «Русской летописи» так описывал центральную часть Москвы в 1871 году: «С какой стороны ни подойдешь к ней, страшное зловоние встречает вас на самом пороге. Идем по запаху. Вот Красная площадь и на ней единственный в Москве монумент освободителям России в 1612 году. Вокруг него настоящая зараза от текущих по сторонам вонючих потоков. Около памятника будки, на манер парижских писсуаров; к ним и подойти противно. Ручьи текут вниз по горе около самых лавок с фруктами». Ассенизаторов в Первопрестольной в шутку называли «золотарями». В ночи тянулся длинный обоз из десятка бочек, запряженный даже не лошадьми, а некоторым их подобием, самыми облезлыми клячами. В. С. Соловьев писал о пожарном, который с высокой каланчи следил за происходящим в городе:

…А там внизу, в зловонной тине,

Как червь, влачится золотарь, —

Для сердца нежного ужасен

Контраст клоаки и депа…

Заходит солнце, солнце всходит,

Века бегут, а все, как встарь,

На вышке гордый витязь ходит

И яму чистит золотарь.

В зловонную профессию подавались не от хорошей жизни. Герой бунинского рассказа «Веселый двор» обещал уйти «всем на посмешище, в золотари, в Москву». Золотари существовали и в первые годы советской власти, что приводило к некоторым курьезам: «Нашу окраинную Старую Башиловку, булыжную, в грохоте ассенизационных бочек, испускающих зловоние, ее, помню, с бухты-барахты переименовали в Ленинскую. Ассенизаторы-золотари ездят да ездят. Кто-то за голову схватился. Назвали – ул. Расковой, летчица такая была, красивая и храбрая. Ну, и провеяло над обозом-то, над бочками: летайте выше всех, быстрее всех, дальше всех»[96].

Успешно работала система городской почты: «Письма, опущенные в ящики, вынимаются несколько раз в день и городские – опущенные утром – доставляются по адресам в тот же день, к вечеру». Для удобства дачников летом почтовые ящики устанавливали в популярных загородных местах: Кунцеве, Давыдкове, Филях, Мазилове, Останкине, Шелепихе. Система телеграфа насчитывала 24 станции, короткие послания можно было отправить и на Арбате, и с Пресни, и из гостиницы «Дюссо».

Доходы городского бюджета в 1872 году составили 2 миллиона 543 тысячи рублей, а расходы – 2 миллиона 721 тысячу. Содержание полиции обошлось в треть от этой суммы (709 тысяч), тюрьмы – в 85 тысяч, водопровода – в 72 тысячи, наружного освещения – в 178 тысяч. «Очищение улиц и площадей» стоило городу 23 тысячи рублей с небольшим. В 1876 году доходы увеличиваются до 3 миллионов 920 тысяч рублей, а расходы – до 4 миллионов 42 тысяч. Городские предприятия давали смехотворную долю от огромной суммы. Так, единственная мельница дохода не приносила, а пять питейных домов отстегивали в городской бюджет аж 550 рублей. Винный и Соляной дворы, покупка которых обошлась казне в 500 тысяч рублей, правда, с рассрочкой на несколько десятилетий, в 1873 году дали только 20 тысяч рублей дохода.

Впрочем, в 1879 году городской бюджет делал невиданные траты по инженерной части и благоустройству: на набережные ушло 89 тысяч рублей, на мостовые и шоссе – 589 тысяч, на бульвары и скверы – 40 тысяч рублей, на освещение – 271 тысяча, на содержание прудов – 31 тысяча рублей, на мосты – почти 86 тысяч. Среди расходов московской казны в 1878–1879 годах встречаются забавные статьи: портреты Ю. Ф. Самарина и князя В. А. Черкасского (1030 и 1035 рублей соответственно), «на разборку архивных дел» ассигновано 3190 рублей.

М. П. Щепкин сравнил доходную часть бюджетов 14 городов мира. Выяснилось, что в Москве с 601 тысячей жителей на рубеже 1870—1880-х годов на одного обитателя приходилось 18 франков дохода, в Париже с почти двухмиллионным населением – 119 франков, в Берлине с миллионной армией жителей – 42 франка, в бедной Варшаве с 357 тысячами жителей – 15 франков. Москву превосходили Вашингтон (103 франка), Мюнхен (134 франка), Стокгольм (71 франк). Правда, по сумме налогов на одного жителя Москва (14,5 франка) уступала только Варшаве, где на одного жителя приходилось 8,8 франка налогов. «Податная тягость» остальных крупных мегаполисов была в разы выше – в Париже 87 франков, в Вене 37 франков, в Вашингтоне 45 франков, в Праге и Франкфурте-на-Майне по 30 франков.

Приток в город рабочей силы, появление крупных капиталов и богатеев-купчиков подстегивали воришек и мошенников, иногда объединявшихся в высокопрофессиональные банды. В 1870-х годах на всю Россию гремела слава «клуба червонных валетов». Его костяком стала дворянская молодежь.

В 1860-е годы юноши увлекались похождениями авантюриста Рокамболя и зачитывали до дыр французские романы, когда до Ната Пинкертона и разбойника Чуркина оставалось еще несколько десятилетий. Одна из книг о приключениях Рокамболя так и называлась, «Клуб червонных валетов». Московские ученики превзошли своего французского учителя.

На заседание окружного суда 8 февраля 1877 года публика ломилась пуще, чем на самые ходовые театральные премьеры. Двенадцать присяжных заседателей должны были решить судьбу разгулявшихся мошенников. По делу проходили 48 обвиняемых, более 200 свидетелей и пострадавших. Сколько звучных имен! Князь Всеволод Долгоруков пользовался своей благородной фамилией и выдавал себя за племянника генерал-губернатора «Владимира Красно Солнышко», чем наводил тень на именитого однофамильца. Мошенник заводил связи в деловой среде, выдавал векселя, заключал займы…

Чиновники, услышав знакомую фамилию, трепетали и не могли высказаться против. Князь обладал и литературным талантом, из-под его пера вышли талантливые путеводители по Москве, Великому Новгороду, Сибири! Компанию мошеннику составили ловкий финансист Павел Шпейер, сын известного карточного игрока Огонь-Догановский, нотариус Подковщиков…

Долгоруков открыл контору по найму персонала. В обмен на солидный денежный залог, от 700 до 1000 рублей, аферист обещал предоставить соискателю нетрудную и «хлебную» работу. Одурачив некоторое количество легковерных, Долгоруков с подельниками скрылся. Члены шайки спаивали молодых купцов, выманивали у них долговые расписки, которые тут же заверялись у входящего в преступное сообщество нотариуса. «Червонные валеты» промышляли сбытом фальшивых банковских билетов, занимались аферами в сфере недвижимости… Было где разгуляться!

Шайка наживалась даже на посылках – в соседние города по железной дороге отправлялись пустые ящики с заявленным «ценным грузом». Перевозчик выдавал «валетам» расписку на несуществующий груз ценой от 200 до 600 рублей. Подтоварная расписка являлась ценной бумагой, которую можно было заложить или обменять на «живые» деньги. Железнодорожники долго ждали получателя мнимой посылки, вскрывали ящик и обнаруживали лишь голые доски…

Адвокаты настаивали, что обвиняемые не составляли целостной шайки, и старались выгородить своих подопечных, проходивших по одному-двум эпизодам. Присяжные оправдали 19 человек, остальных отправили в Сибирь. Москва в первый раз поразилась изворотливости и прозорливости криминального мира. Осужденные были типичными представителями нарождавшейся «золотой молодежи», решившей подогреть удаль молодецкую, правда, весьма тонкими и ювелирными способами.

М. Е. Салтыков-Щедрин отмечает, что мошенники стали детьми пореформенной эпохи: «Оставалось только ждать толчка, который выдвинул бы это порождение новых веяний времени из укромных углов, в которых оно скрывалось, и представил на суд публики в целом ряде существ, изнемогающих под бременем праздности и пьяной тоски, живущих со дня на день, лишенных всякой устойчивости для борьбы с жизнью и не признающих иных жизненных задач, кроме удовлетворения вожделений минуты»[97].

Сатирик хочет убедить консервативную московскую публику в том, что высшее сословие больше не является локомотивом развития страны. Время дворянства ушло, безвозвратно кануло в Лету, молодые отпрыски знатных родов упиваются собственным величием и разлагаются морально. Среди «валетов» – воспитанник Лазаревского института восточных языков, уездный предводитель дворянства, поручик, помещик.

Газета «Новости» писала о подсудимых в феврале 1877 года: «Большинство обвиняемых обладает изящными манерами, имеет нафабренные усы, английские проборы посредине, прекрасно накрахмаленные воротнички, говорят очень литературно». «Краса ногтей» дополняла образ «дельного человека», пустившего всю энергию на низменные поступки. Писатель предупреждает современника: «Не забудь, что «червонный валет» хоть и «вор», но это отнюдь не мешает ему быть обворожительным молодым человеком. Манеры у него – прекрасные, разговор – текучий, и при этом такие обстоятельные сведения о Москве, об ее торговле, богатствах, нравах, обычаях и прочее, которые прямо свидетельствуют о всестороннем и очень добросовестном изучении».

Константин Станюкович, вдохновленный уголовным процессом, написал по горячим следам рассказ о Жорже, усредненном образе участника шайки: «Перед его носом проходила жизнь шестидесятых годов… крестьянская реформа, общие надежды, оживление, но он этого ничего не видал… Он желал карьеры, но боялся труда… Если бы сразу его сделали товарищем министра, он бы еще, пожалуй, готов был бы «подписывать бумаги», а то тянуть лямку… Боже упаси! Он называл себя «консерватором», потому что любил хорошее белье и платье; но что такое консерватор, он не знал. Он полагал только, что «либерал» – бранное слово и что либералов надо сечь, потому что «они воображают»… Он вел отчаянно безумную жизнь, давал вечера, держал дорогих лошадей, вел игру, был знаком со всеми. Никто не спрашивал, чем живет этот красивый молодой человек: имеет ли состояние, получил ли концессию, занимается ли фальшивыми ассигнациями или играет на бирже»[98]. Да, «лишние люди», оказавшиеся на обочине жизни, всегда находились в российской истории, но чтобы Чацкие сколачивали шайку… Такого еще не бывало! К концу 1870-х годов остро ощущается наступление эпохи «безвременья». Ход великих реформ был заторможен величественным самодержавным кучером, время породило совсем не тех героев, которых ожидали в обществе.

На закате семидесятых годов подходит к концу эпопея со строительством храма Христа Спасителя, продолжавшаяся несколько десятилетий. Только работы над внутренним убранством шли около 20 лет! Слабеющий Константин Тон умрет за два года до освящения, в 1881 году. Умирающего архитектора доставят под своды здания на носилках, чтобы он окинул прощальным взглядом свое фундаментальное детище. Храм был соразмерен городу с 700-тысячным населением, сразу стал заметной высотной доминантой и попал во все путеводители. Герои пьесы Леонида Андреева любуются панорамой Москвы с Воробьевых гор: «Да. Воистину красота! День очень хорош. Ты погляди, как блестит купол у Храма Спасителя. А Иван-то Великий!.. Нет, положительно красота. И подумать, что отсюда смотрели Грозный, Наполеон… Хорошо очень. Черт возьми!» Впрочем, В. В. Верещагин, назвавший Тона «довольно бездарным архитектором», считал, что новый храм «есть прямое воспроизведение знаменитого Тадж-Махала в городе Агра»[99]. Последнее замечание не мешало его двоюродному брату, В. П. Верещагину, участвовать в росписи собора. П. П. Гнедич с иронией писал о работе художника: «Он чувствовал пристрастие к академическому натурщику Ивану – чернобородому стройному малому с тонким античным носом. Поэтому он, не стесняясь, на всех своих образах писал с него и Христа и апостолов. В «Погребении Христа», что изображено сбоку солеи, красуется Иван, притворяющийся мертвым, которого несут два живых Ивана»[100].

Храм мыслился как исполнение обета Александра I, поэтому ни сил, ни средств не жалели. При строительстве использовали отечественные материалы. Мрамор «беловатого цвета» добывали в Коломенском уезде, лабрадор темно-зеленоватого цвета везли из Киевской губернии, красный порфир – из Олонецкой. Издания утверждали: «Общий характер храма снаружи напоминает собой древние русские храмы, но отличается от византийского рисунка легкостью и красотою форм»[101]. Самый большой из четырнадцати колоколов весил 1810 пудов. На стены пошло 40 миллионов кирпичей. Цельные колонны из сибирской яшмы оценили в 40 000 рублей. Общие расходы на храм составили порядка 13 миллионов рублей серебром, на Исаакиевский собор, для сравнения, ушло 23 миллиона.

«…Товарищ, выйдя из университета, поступил на службу, мало, впрочем, обязательную: он, говоря его словами, «примостился» к постройке Храма Спасителя, ничего, конечно, в архитектуре не смысля», – мимоходом заметит Тургенев в повести «Клара Милич». Только на одну роспись, согласно смете, ушло 1 300 000 рублей. Живописные сюжеты лично выбирал митрополит Филарет (Дроздов). В. Ф. Одоевский писал о размахе его влияния: «В Москве существуют дамы, сами себя называющие филареточки… Одна из них через два месяца после причастия, данного ей Филаретом, еще чувствует его на языке».

Авторы путеводителя не могли предвидеть варварской расправы над храмом пятьдесят лет спустя, поэтому писали на рубеже 1870–1880: «Мы уверены, что не только теперь, но и чрез целые столетия всякий русский, прочтя в коридорах храма имена павших героев-защитников своего отечества, войдет непременно в самый храм затем, чтобы здесь, пред престолом Христа Спасителя положить за них свой земной поклон…»[102]

Невиданный взрыв патриотизма вызвала Русско-турецкая война 1877–1878 годов. Армия окрепла после проведенных реформ и бесславного поражения в Крымской кампании, общество питало симпатию к славянским народам и ждало новых вестей с Балкан. «…Вчера московская дума поднесла Красному Кресту миллион, а сегодня московское купеческое общество – другой миллион. Какое время! Так делается история народов, так крепнет его мозг; в теперешнюю минуту народ развивается скачками», – писал врач-терапевт С. П. Боткин[103].

Создавались общины сестер милосердия. Василий Немирович-Данченко, брат известного театрального режиссера, отправился на фронт в качестве военного корреспондента и удивлялся подвигам в тылу: «Барыни, до сих пор славившиеся своими куриными мозгами и куриными наклонностями, вдруг точно прозрели. Красный крест сестры милосердия сманил многих из теплых насиженных мест… Первый раз за все последнее время – русская женщина, тщетно бившаяся в охватывающем ее со всех сторон омуте ничегонеделания, почувствовала под ногами что-то твердое»[104].

После своего возвращения с фронта Немирович-Данченко становится знаменитостью: «Другого такого безупречно корректного франта не имела Москва. А в особенности писательский мирок ее, в котором доживавшие свой век могикане «кающихся дворян» числились уже в стариках, а новое действенное поколение, демократическое, разночинное, было, нельзя не признаться, довольно-таки «муруго и конопато»… На этом тусклом фоне Василий Иванович возблистал, можно сказать, ослепительно. Для Москвы он, петербуржец и скиталец по Европе, был человеком новым, и Москва набросилась на него с жадным любопытством… Еще отнюдь не забыты были его блистательные корреспонденции с театра Русско-турецкой войны, в эпоху которой портрет его, с солдатским Георгием в петлице штатского сюртука, красовался даже на «геройском шоколаде». Он слыл (да и был) другом популярнейшего человека тогдашней России, «Белого генерала», Михаила Дмитриевича Скобелева»[105].

В 1876 году П. И. Чайковский создает «Сербско-русский марш», переводятся книги, посвященные ужасам османского владычества, так что пожертвования текут рекой. Москвичи с уважением относились к относительно небольшому народу, поднявшемуся против угнетателей. Славянский комитет Первопрестольной с июля по октябрь 1876 года собирает около 600 тысяч рублей. Московские старообрядцы пожертвовали братьям-славянам 30 тысяч рублей и на свои средства отправили в Болгарию походный лазарет.

Не отставало и купечество. «Несколько московских купцов заказали знамя наподобие того, какое, по преданию, нес Дмитрий Донской на Куликовом поле. Это знамя благословили у Троицы… Министр Посьет, будучи в Москве проездом, приехал утром взглянуть на знамя и дал 25 рублей знаменосцу со словами: «За сим знаменем скоро вся Россия пойдет», – отмечала в дневнике Анна Федоровна Аксакова, старшая дочь Ф. И. Тютчева. Торговцы Овчинников и Сапожников оплатили изготовление походной часовни, она отправилась на фронт с восемью певчими-добровольцами.

В Москву прибывали десятки сирот из Сербии и Болгарии, монахини и обычные горожане заботились о них, малыши ни в чем не нуждались. Ф. М. Достоевский мудро замечал: «Детям, конечно, хорошо и тепло, но я слышал недавно от одного воротившегося из Москвы приятеля прехарактерный анекдот про этих самых малюток: сербские девочки сидят-де в одном углу, а болгарки в другом, и не хотят ни играть, ни говорить друг с дружкой, а когда спрашивают сербок, отчего они не хотят играть с болгарками, то те отвечают: «Мы им дали оружие, чтоб они шли с нами вместе на турок, а они оружие спрятали и не пошли на турок». Это очень, по-моему, любопытно. Если восьми-девятилетние малютки говорят таким языком, то, значит, переняли от отцов, и если такие слова отцов переходят уже к детям, то, значит, между балканскими славянами несомненная и страшная рознь. Да, вечная рознь между славянами!»[106]

Интереснейшее свидетельство о Русско-турецкой войне оставила Мария Башкирцева. Эта удивительная девушка покинула Малороссию в возрасте 12 лет, училась живописи у Ж. Бастьена-Лепажа, знала, что больна туберкулезом, готовилась к скорой смерти. Пронзительный дневник проникнут психологизмом и томлениями возвышенной натуры. Эдакий «живой журнал» XIX века, в котором отражены собственные переживания, размышления о жизни, искусстве. В строках 19-летней красавицы сплелись наивно-восторженное отношение к религии, преклонение перед незнакомым городом, страх войны: «Москва – самый обширный город во всей Европе, по занимаемому им пространству; это старинный город, вымощенный большими неправильными камнями, с неправильными улицами: то поднимаешься, то спускаешься, на каждом шагу повороты, а по бокам – высокие, хотя и одноэтажные дома, с широкими окнами. Избыток пространства здесь такая обыкновенная вещь, что на нее не обращают внимания и не знают, что такое нагромождение одного этажа на другой. Триумфальная арка Екатерины II красного цвета с зелеными колоннами и желтыми украшениями. Несмотря на яркость красок, вы не поверите, как это красиво, притом же это подходит к крышам домов и церквей, крытых листовым железом зеленого или красного цвета. Самое простодушие внешних украшений заставляет чувствовать доброту и простоту русского народа… На площади Большого театра прогуливаются целые стаи серых голубей; они нисколько не боятся экипажей, которые проезжают почти рядом с ними, не пугая их. Знаете, русские не едят этих птиц потому, что Дух святой являлся в виде голубя…»[107]

И. С. Аксаков в июне 1878 года активно ругал позицию российских дипломатов на Берлинском конгрессе. Он говорил, что на Россию надели «дурацкий колпак с погремушками». Деятельность Славянских комитетов была достаточно оперативно свернута. Известного радетеля за судьбы балканских народов даже выслали из Москвы, хотя кое-кто пытался выдвинуть его на болгарский престол. Правда, уже в ноябре 1878 года Аксаков вернулся в Первопрестольную. В. В. Назаревский удовлетворенно писал: «Вообще в Москве… поднялось национальное самосознание, которое поддерживали в ней Катков, Аксаков, Самарин, Погодин, Гиляров и другие, боровшиеся против петербургского космополитизма и западничества».

Царствование Александра II, своими реформами столь круто изменившего общественную, политическую и экономическую жизнь Москвы, неумолимо подходило к своему окончанию. Павел фон Дервиз, умерший, как и царь, в 1881 году, умолял следующего императора, Александра III, не идти навстречу общественности и забросить думы о конституционном строе: «Чем больше ты им дашь, тем они станут требовательнее». Дервиз, сколотивший состояние на железнодорожном строительстве, в 1870-х жил в основном во Франции, где обустроил великолепное имение. А Москва перешагивала новый порог, который принес большие разочарования в политике, но подстегнул хозяйственное развитие города.

ДОРЕВОЛЮЦИОННЫЕ ВОКЗАЛЫ МОСКВЫ

От Москвы до Петербурга в конце 1860-х годов можно было добраться за 19 рублей в почтовом вагоне I класса, за 13 рублей – в вагоне II класса, а самым дешевым вариантом являлся III класс (10 рублей). До Сергиева Посада брали соответственно 2 рубля, 1 руб. 50 коп. и 80 коп. На билет до Нижнего Новгорода согласно конкретному классу вагона приходилось раскошеливаться на 12 руб. 30 коп., 9 руб. 22 коп. и 5 руб. 12 коп. соответственно.

Белорусский. Открыт в 1870 году, за годы существования побывал Смоленским, Брестским, Александровским, Белорусско-Балтийским. До революции успел обзавестись новым зданием.

Казанский. Появился на карте достаточно рано, в 1862 году. Линия в начале своего существования называлась Рязанской. Перестройка старого здания пришлась на период внутренних бурь и потрясений, поэтому расширять вокзал начали еще до Первой мировой войны, а закончили только в 1940 году.

Киевский. Открылся в 1899 году, долго именовался Брянским вокзалом. Нынешнее здание строили Рерберг, Шухов и Олтаржевский в 1914–1918 гг. Вокзалу хотели придать пышные формы после празднования 100-летия Отечественной войны 1812 года. Старое здание никак не соответствовало державным устремлениям Романовых.

Павелецкий. Вокзал открыли в сентябре 1900 года, по московской традиции он поменял название – в самом начале был Саратовским.

Курский. В начале своей истории нынешний Курский именовался Нижегородским вокзалом и находился у черта на куличках, за городской чертой, за Камер-Коллежским валом. Деревянный и неказистый, он не пользовался популярностью у горожан, хотя и являлся вторым в Москве по дате открытия: «Пассажиры были разочарованы видом вокзала. Москвичи надеялись встретить здесь такое же роскошное устройство, к какому все привыкли на казенной Николаевской дороге». В итоге в 1896 году вокзал обосновался на новом месте, рядом с Садовым кольцом.

Рижский. Проект здания выполнил автор Витебского вокзала в Петербурге С.А.Бржозовский, строительство велось в 1897–1901 гг. Первоначально назывался Виндавским, так что ничего не перепутайте!

Ленинградский. Вокзалу давно пора вернуть историческое имя – Николаевский. Первый вокзал Москвы отдали на откуп главному архитектору России 1840–1850-х гг. К.А.Тону. Движение началось в 1851 году.

Ярославский. За короткое время самый «богомольный» вокзал Москвы (именно отсюда отправлялись в Лавру) успел побывать Троицким и Северным. Раньше на этом месте находился Новый артиллерийский двор, где хранились боеприпасы.

Савеловский. Когда здание начали строить, эта земля даже еще не входила в состав Москвы. Эпопея закончилась в 1902 году. Первоначально назывался Бутырским, в 1910-е годы приобрел современное название.

IV

Восьмидесятые

Между Петербургом и Москвой от века шла вражда. Петербуржцы высмеивали «Собачью площадку» и «Мертвый переулок», москвичи попрекали Петербург чопорностью, несвойственной «русской душе»…

Г. Иванов

Увидеть и узнать Москву – это значит увидеть и узнать, чем силен и слаб русский народ, чем богат и чем беден, чем он хорош и плох.

«Старая и новая Москва», 1912

«Москва, как богатырь в былине, просыпается от своего векового сна, освобождается от своего самобытного, но ветхого и неприспособленного к современному темпу жизни уклада и «европеизируется», но не становится шаблонным общеевропейским городом, а сохраняет много характерного и в своей психологии, и в своей культуре, и в своем творчестве». Автор этих строк, Г. Василич, не видит ничего плохого в интенсивной европеизации города в 1860–1910 годы. В XV–XVI веках Москва как самых дорогих гостей встречает итальянских зодчих и фортификаторов. В XVII веке столица рада посланникам Греции и православного мира. Начиная с XVIII столетия Москва самозабвенно учит французский, порой путая изящное наречие с нижегородским, постигает Гегеля, слушает заезжего итальянского тенора, учится тонкостям западной кухни и этикета. Иностранцев выгоняют только в том случае, если они приходят с недобрыми намерениями. «Уже с конца XV века живая и гибкая Москва внимательно приглядывается и прислушивается к голосам всего Божьего мира, давая этим некоторое право упрекать ее в слишком быстрой смене симпатий то к «декадентству», то к парижским модам, то к минутным кумирам западной литературы и искусства».

Каков рецепт теста столичного пирога восьмидесятых, неистово бьющегося в кадке и поднимающегося все выше? В качестве дрожжей возьмем великие реформы, круто замешаем их на железных дорогах, университетах, классической литературе, музыке, торговле, ремеслах, ресторанах, промышленности. Получим славный сдобный каравай с плохо пропеченными боками. А в боках тех – все скверны и противоречия рубежа столетий.

Путеводители начала 1880-х годов пишут о столичных закоулках: «Москва так обширна, улицы и переулки так многочисленны, так извилисты, названия их так своеобразны, что даже коренной москвич их не знает, а приезжий наверно запутается в их лабиринте без предварительного знакомства с городом»[108]. Среди главных бед столицы издание называет плохую почву, отсутствие нормального водопровода и канализации, плохие мостовые, уничтожение зелени и прудов. «Москва растет быстро и уже теперь нередкостью встретить в центре ее 4-х и 5-этажные дома», – с гордостью сообщает путеводитель, а через двадцать лет подобными заявлениями уже никого не удивишь.

Москва, пусть и лишенная столичного статуса, уверенно завоевывает славу экономической столицы. Сюда тянутся петли шоссейных дорог, сюда идут костромские, вологодские, смоленские и курские мужики. Из Москвы можно свободно доехать до Петербурга, Вологды, Самары, Царицына и Саратова, Харькова и Ростова-на-Дону, Минска и Смоленска.

Москва осталась центром Великороссии, главным перевалочным пунктом центральных губерний, она собирала и переваривала все лучшие соки русской земли. «Вот именно так многие московские купцы и подписывали акты великих дел: «Крестьянин Владимирской губернии, Московский, первой гильдии, купец…» Так и о себе говорит В. П. Рябушинский: «Мы, московское купечество, в сущности, не что иное, как торговые мужики, высший слой русских хозяйственных мужиков». Но мужики эти известны всему свету, не только России: Морозовы, Третьяковы, Алексеев-Станиславский, Мамонтов, Щукины, да и не купцы, а великаны иного рода, как сам Шаляпин, – все дети владимирских, ярославских, калужских, костромских. А потом… пришли мужики купцовать на Москву и из Сибири, с Волги, из Заднепровья, с Беломорья…»[109]

Петербургский издатель А. С. Суворин не любил Москву и бывал в ней наездами. Накануне пушкинских торжеств 1880 года он много ездил по улицам Первопрестольной. «Ну, послушайте, голубчик, – говорил он, глядя на кучи мусора, неровную мостовую, стаи собак и т. п. – Ведь это что же такое! Константинополь! Что у вас полиция делает? То-то, читаешь ваши корреспонденции, сразу видишь, что человек ругаться хочет. Теперь понимаю, что ругаться следует… Что за город! Лучший музей где-то под Таганкой, лучший ресторан – возле Грачевки…»[110] Многие залетные петербуржцы любили Москву кусками, урывками. Суворину приглянулась Третьяковская галерея. Редактор с упоением рассказывал знакомым: «Там носят картузы!!. Москва ни о Петербурге, ни о всей России ничего знать не хочет и носит картуз, который, я помню, видал в юности своей, но вот уже лет тридцать ни на ком не вижу…» Образ города, сформировавшийся у Суворина, отлично вырисовывается по тем указаниям, которые раздавались репортерам.

Пересечение Старой и Новой Басманной, современная площадь Разгуляй

И если в пушкинскую Москву вмещались «бухарцы, сани, огороды», то у Суворина столица выходила не менее пестрой: «Перед вами открыта вся Москва. Это громадный музей. Он неисчерпаем. Ваши раскольничьи кладбища, быт Таганки, Хитровка, Грачевка, рынки, ночлежные дома, рост торговли, фабрики, фабричные короли, купцы старые и купцы новые, жизнь московских окраин, где еще, вероятно, голубей гоняют, все это крайне интересные сюжеты… Вы как-то описывали пасхальную заутреню в Кремле. У вас хорошо звонил Иван Великий. Позванивайте же, голубчик, почаще в те колокола, которые дают вам стройную музыку, а не какофонию!»

В 1881 году журналист Петр Боборыкин опубликовал в «Вестнике Европы» знаменитые «Письма о Москве», являющиеся бесценным источником о внешнем виде города и его жителях той поры. Журналист отмечает поразительную компактность Москвы восьмидесятых – каждый москвич имеет узкий круг общения, встречает одних и тех же людей в театре, на гулянье, в ресторане. «Все знают друг друга, если не лично, то поименно и в лицо». Сословные рамки еще сильны, но продолжают размываться. Купец приподнимает голову! Идея купеческой экспансии вообще стала для творчества Боборыкина основополагающей. Писатель отмечает все новые сферы, павшие под натиском нарождающейся буржуазии: «А миллионер-промышленник, банкир и хозяин амбара не только занимают общественные места, пробираются в директора, в гласные, в представители разных частных учреждений, в председатели благотворительных обществ; они начинают поддерживать своими деньгами умственные и художественные интересы, заводят галереи, покупают дорогие произведения искусства для своих кабинетов и салонов, учреждают стипендии, делаются покровителями разных школ, ученых обществ, экспедиций, живописцев и певцов, актеров и писателей. В последние двадцать лет завелась уже в Москве своего рода маленькая Флоренция, есть уже свои Козьмы Медичи, слагается класс денежных патрициев и меценатов».

Дворянские районы очень скоро «обесцветят себя до жалкого вырождения», сдаются и отступают Поварская, Арбат, Остоженка, Никитские. Д. И. Никифоров приводит типичный вопрос на ответ, кто же задает столь богатый бал или прием: «Двадцать или тридцать лет тому прибыл он из Гамбурга приказчиком в торговый дом, женился впоследствии на родственнице хозяина фирмы и теперь стал меценатом»[111].

Важную роль в жизни города играет университет, занимающий несколько зданий в центре и дискутирующий в пространстве с холодным официальным Кремлем. Щедро вскормленный либеральным уставом 1863 года, Московский университет занимает видное место в общественной жизни. Студент – желанный гость и в Благородном собрании, и в театре. Конкуренцию «студиозусам» с Моховой составляют учащиеся Петровской академии, но они живут в отдалении, на выселках. «Имена, целые эпохи, множество анекдотических подробностей окружают Московский университет особым обаянием. В последние два-три года молодежь приливает к нему чрезвычайно. Теперь в нем около трех тысяч слушателей».

Особенно заметны перемены среди преподавательского состава юридического факультета: кафедры занимают «люди шестидесятых годов», о молодых московских профессорах говорят в Петербурге. Преподаватели успешно совмещают кабинетные занятия с общественными поручениями, заседают в комиссиях, исследуют фабричный вопрос, избираются в гласные думы. Боборыкин считает идеальным «коктейль» из буржуазии и университетских выходцев в главном городском органе. Он сетует, что ученая скамья пока дает мало талантливых выходцев: дворянство себя дискредитировало, земские деятели еще не народились. Купцов нужно ограничивать и просвещать, дабы направлять развитие города в правильном направлении. «Купеческо-промышленный мир, захватив управление города в свои руки, держится, главным образом, своей мошной, а не познаниями, не широкой развитостью».

Закоулки Никольской, где находились основные букинистические лавки города

Пробивает себе дорогу и женское образование, на курсы профессора Герье заглядывают дамы из средних и высших слоев, интересующиеся историей и словесностью. Над курсистками смеются скорее по привычке, хотя нигилистическая мода уже ушла в прошлое. Иногда пьяные могли приставать к людям ученого вида, как это произошло в 1883 году с Чеховым, Коровиным, Левитаном и их знакомыми студентами-медиками: «Около нас за другим столом разместились сильно подвыпившие торговцы типа Охотного ряда и недружелюбно оглядывали нас. – Вы студенты… – заговорил один, сильно пьяный, обращаясь в нашу сторону, – которые ежели… – и он показал нам кулак. Другой уговаривал его не приставать к нам. – Не лезь к им… Чево тебе… Мож, они и не студенты… Чево тебе… – Слуга служи, шатун шатайся… – говорил в нашу сторону пьяный с осовелыми глазами… Видно было, что мы не нравились этой компании – трудно понимаемая вражда к нам, «студентам», прорывалась наружу»[112].

Моховая улица. Слева – старое университетское здание

С. Д. Урусов вспоминает студенческую жизнь Московского университета начала 1880-х и экзаменационную горячку, столь похожую на нынешнюю. Автор учился на юридическом и филологическом факультетах: «Лекции… читались профессорами с 9 до 3 часов по установленному и объявленному расписанию. Каждая лекция продолжалась обычно около 40 минут, т. е. начиналась спустя 15–20 минут после назначенного часа. Для издания литографированного курса каждого профессора образовывалась около какого-нибудь предприимчивого студента издательская группа из 4–5 участников, записывавших лекцию; в начале года объявлялась подписка и собирались деньги на постепенно выпускаемые листы. По этому изданию можно было заблаговременно готовиться к экзамену, но большинство студентов складывало получаемые листы «про запас» и начинало их зубрить лишь с приближением весны. Сигналом для начала занятий служило, по студенческой примете и традиции, появление на улицах моченых яблок».

Сессия лишала студентов привычного состояния беззаботности и гармонии: «Бегло прочтя листов 40 литографированного курса, т. е. около 300 страниц, мне приходилось иногда, перед самым экзаменом, посвящать 2 суток второму, более внимательному чтению, причем прочитанный лист тут же навсегда отбрасывался в сторону, а последние страницы дочитывались уже в экзаменационном зале. При 12–15 предметах и 40–50 подразделениях каждого курса в виде глав (билетов), представлявших собой группу взаимно связанных и приведенных в систему вопросов, студенту предстояло быть наготове изложить, по возможности связно и толково, придерживаясь порядка изложения профессора, около 600 лекций».

П. Д. Боборыкин считает, что общественная жизнь в Москве начала восьмидесятых остановилась. Клубы превратились в картежные притоны, либеральные издания только начали увеличивать тиражи, а славянофильское направление заглохло: «И не будь в Москве так мало полуграмотных обывателей-купцов, квасных патриотов, огорченных помещиков и всякого ненужного люда, консервативно-русофильское направление стушевалось бы в несколько лет. Сойди со сцены два его вожака, и тогда, если бы и печатались еще газеты этого покроя, то в них происходила бы неумелая защита одряхлевшего общественного сепаратизма». Лучшие литераторы подвизаются в Петербурге, хоронят Писемского и Тургенева, еще крепится и здравствует Островский.

Газетчики не в силах найти талантливого фельетониста, хорошего корреспондента, владеющего техникой репортажа. Да что уж там, не всякий цветасто и грамотно опишет скучное многочасовое заседание ученого общества! «Даже писатели, известные своим литературным образованием… поддерживали в своей бытовой, обывательской публике вкус к довольно-таки низменным формам остроумия, сатиры, зубоскальства, позволяли своим сотрудникам нести в журнал всякую замоскворецкую грязь и скандалы трактиров, полпивных и клубов».

Аксаков в начале 1880-х надеялся, что «…настанет же пора, и, может быть, даже не в слишком далеком будущем, когда прекратится в русской интеллигенции это «пленной мысли раздраженье», когда здравый смысл обретет себе наконец свободу и право гражданства, и эмансипируется общество из-под власти «жалких» и «хороших слов», суеверия доктрин и теорий, фетишизма «последних слов науки» и всех этих побрякушек и погремушек чужой, всегда у нас запоздалой моды, которыми оно еще и теперь подчас так кокетливо обвешивается и красуется, – точь-в-точь, как ачкоус или папуас Полинезии – стеклярусом и другими блестящими безделками, добытыми от заезжего европейца»[113]. Д. И. Никифоров горько плакался: «Мы видим, что потомки лиц, вынырнувших из подонков общества, пользуются в настоящее время чуть ли не царскими почестями, а потомки патрициев древнего Рима служат поденщиками в клоаках Рима нового».

Доходы представителей нарождавшегося среднего класса зависели от частных заказов и не были постоянными. П. Д. Боборыкин пишет, что на рубеже 1860–1870 гг. адвокаты зарабатывали приличные деньги: профессия только вошла в массовый обиход, несколько человек сколотили себе имя и состояние, но постепенно цены на юридические услуги «устаканились», а грамотные истцы и тертые жизнью клиенты предпочитают не пользоваться помощью адвокатской братии. Юридические факультеты переполнены, их выпускники вынуждены искать себе работу в изменившихся условиях, когда романтический ореол адвоката или присяжного поверенного 1860-х годов в значительной мере развеялся.

Приходится вертеться и врачам: частная практика необходима как воздух, жалованья в казенных учреждениях смешны. Молодой ординатор Екатерининской больницы получал в год 200 рублей жалованья. Московские врачи были избалованы богатыми клиентами из купцов и дворян, которые платили за прием умопомрачительные деньги, что позволяло бесконечно поднимать таксу и оставлять ни с чем коллег по цеху: «И купечество, и дворянство, и прочий люд, имеющий средства приглашать известного доктора, отличаются одним и тем же свойством: суеверием во всех его разветвлениях. Каждое ловкое излечение болезни может здесь превращать любого доктора из простого смертного в чудотворца. И начнется поклонение ему. Вчера он брал три или пять рублей, через месяц он берет десять, пятнадцать, а там и начинает назначать таксы, какие ему заблагорассудится. Петербург не знает таких поборов, по крайней мере, не знал их до самого последнего времени».

При этом смертность в городе оставалась значительной. В 1879 году от сыпного тифа умерло 183 человека, от чахотки – 3131 человек, а всего на тот свет отправились 22 821 человек[114]. В 1883 году смертность составила 24 798 человек, а в 1886 году увеличилась до 28 643 человек. Чахотка за 1878–1889 годы унесла жизни 38 320 горожан. Число самоубийств колебалось на уровне 80–110 в год[115].

Персонажи, владевшие капиталами, составляли слой рачительных «хозяев». Просвещение в мир Замоскворечья, Таганки, Рогожской части проникало не сразу. «Масса собственников и дельцов купеческого сословия продолжают жить первобытно. У них происходит процесс растительный: наживают деньги, строят дома, покупают дачи, приучаются к чистоте и привычкам обеспеченных людей. Разъедающий элемент, который вносит с собой идеи, другие умственные и нравственные запросы, приходит только в виде детей, когда им дают высшее образование».

Москва, как мы видим, сохраняет деревенский налет не только во внешних чертах, но и в сознании жителей. Огромная пропасть разделяла обладателя университетского диплома и охотнорядского лавочника. Подобный разрыв сохранялся на всем протяжении истории столицы, его плоды мы пожинаем и в XXI веке: в 1950–1980 годы в столицу переселялись выходцы из провинции, которые продолжали по деревенской привычке содержать под окнами типовых многоэтажек сиротливые огородики. Эту страсть вытравили только в последние годы Советского Союза.

Последние полтора столетия московской модернизации были очень поверхностными: обитатели фабричных поселков не сразу забывали крестьянские привычки и не теряли связи с деревней. Количественное увеличение населения не дает качественного рывка. Какой процесс шел активнее – урбанизация деревни или «окрестьянивание» столицы? Вопрос лежит не столько в научной сфере, сколько в философско-обывательской. Москва – огромный плавильный котел, она каждый год рекрутирует население со всей страны и протягивает свои щупальца дальше и дальше. Как водится, по радиально-кольцевой схеме.

Москву на заре 1880-х годов заполняли желающие выгоднее продать свой труд, город становился торговым и мужицким. Численность населения преодолела планку в три четверти миллиона, в январе 1882 года в городе живут 753 тысячи человек[116]. Пестрый общинный мир захватывал столичные улицы: «Сообразите только, какое число крестьян притягивается к Москве для ежедневной работы, водовозов, легковых извозчиков, ломовых, фабричных и всевозможных служителей. Здесь есть местности, где вы весной и летом увидите народные сцены, какие в Петербурге – в редкость. В фабричных кварталах Москвы вечером раздаются песни, водят даже хороводы. Вы очутитесь прямо среди праздничной деревенской жизни».

В 1910-е годы в российских городах проживало всего лишь 14 % населения, что было ниже уровня Германии и Франции 1850-х годов (15 % и 19 %)[117]. Из жителей Петербурга в 1897 году только 31 % были коренными, остальные – пришлые крестьяне[118]. Многие пришельцы не собирались оставаться в городе навсегда.

Положение усугублялось тем, что провести границу между городом и селом было практически невозможно – крестьяне охотно принимали на лето московских дачников, а московские промышленники раздавали заказы за тридцать-сорок верст от Первопрестольной. Крестьяне изготавливали мебель, картузы, перчатки, мелкие металлические изделия, вязали салфетки и скатерти, участвовали в производстве ткани.

Слой потомственных квалифицированных рабочих составлял ничтожную часть московского пролетариата, остальные регулярно наведывались в деревню, помогали на сенокосе, уборке зерновых. Рабочий находился на распутье: из деревни вышел, а до города не дошел. Условия труда со скрипом, но улучшались: трудовое законодательство 1880-х годов запретило использовать на фабриках детей в возрасте до 12 лет, а подросткам не разрешали работать в ночное время, с 9 часов вечера до 5 часов утра.

В 1885 году на ряде предприятий была запрещена ночная работа женщин. После разгромных очерков Гиляровского общественность обращает внимание на сложные химические производства, мыльное, спичечное. На фосфорных фабриках у работников часто выпадали зубы. Городской голова Алексеев неоднократно отмечал, что из-за ужасных условий труда на фабрике московские юноши, подлежащие призыву в армию, хиреют и становятся больными.

Одновременно создается институт фабричной инспекции, надзиравший за условиями труда и соблюдением пакета новых законов. В Москве на подобной должности пять лет трудился экономист И. И. Янжул. Он вспоминает о трогательных попытках фабрикантов всунуть взятку: «Один раз, например, помнится, на Московском Даниловском сахарном заводе, я нашел, садясь, по окончании осмотра фабрики, на своего извозчика, что-то в ногах санок твердое; к моему удивлению, я нащупал целую голову сахара. Тогда я вызвал вновь, через кого-то из служителей, управляющего фабрикою из конторы, указал на эту сахарную голову и попросил ее убрать и никогда впредь этого не делать. Он решительно мне отвечал: «Я не понимаю, почему Вы, милостивый государь, отказываетесь, – это просто обычай, и тут дурного нет ничего, все везде так делают, и нам это ничего не стоит». Чтобы избежать бесполезного спора, и для интересов будущего, я ему объявил: «Я сейчас записывал у вас в конторе размер заработной платы, и записал, что вы получаете жалованья пять тысяч рублей, верно это, или нет?» – «Конечно, верно, если я вам показал это». – «А я получаю шесть тысяч рублей, – как же вы хотите, чтобы я брал взятки, за которые меня могут завтра же прогнать со службы?!» Такой аргумент его, видимо, удивил и подействовал. Он ответил: «Ну, если бы все так хорошо оплачивались, как вы, ваше превосходительство, тогда бы мы голов в экипаж не клали»[119]. Янжул немного слукавил, он сложил два своих жалованья, инспекторское и профессорское. Несколько раз экономисту пытались подсунуть банкноты, спрятанные в страницах книг. Янжул взял за правило проверять издания, попадавшие в его руки. Постепенно по губернии прошел слух, что на новой должности денег не берут, и коррупционный ручеек, так и не ставший рекой, засох. Ежели благодарность никогда не принимают, зачем предлагать? Иногда фабрикантам действительно выписывали штрафы. Так, небезызвестный Ланин поплатился целыми 100 рублями за применение труда несовершеннолетних!

Армия «сезонников», перебивавшихся случайными заработками, росла год от года и порождала биржи труда вроде Хитрова рынка. Честному человеку, который хотел кормиться результатами своего труда, в Москве приходилось трудновато. Трудовая мораль, вышедшая из крестьянской общины, вынуждала «не высовываться»: «…солидный первостепенный работник всегда возбуждает зависть или даже ненависть; про работника же тщеславного и мота, готового легкомысленно пропустить честно и с трудом заработанные деньги сквозь пальцы, лишь бы пустить пыль в глаза, люди отзываются очень хорошо: «Это добрая душа и золотые руки – через него еще ни один человек не сделался несчастным. Много он заработает в месяц или в два, закутит, всех угостит, все раздаст, ничего себе не оставит»[120].

А. Н. Энгельгардту удалось переломить настроения своих крестьян, привязать их к собственной земле. Он дал беднягам понять, что в Москве высоко взлетает отнюдь не каждый: «Теперь никто в Москву надолго не ходит. «Зачем в Москву ходить, – говорят мужики, – у нас и тут теперь Москва, работай только, не ленись! Еще больше, чем в Москве, заработаешь». Теперь, если кто из молодежи идет в Москву, то разве только на зиму, свет увидеть, людей посмотреть, пообтесаться, приодеться, на своей воле пожить». Однако подобная ситуация была скорее исключением, нежели правилом.

Рост населения усугублялся жилищным кризисом. Строительный рынок не поспевал за все новыми персонажами, прибывающими в Москву в поисках счастья и денег. Маленькая вместительность центра была обусловлена низкой этажностью застройки: дворянская Москва погибала не одно десятилетие! Некоторые дома надстраивали одним-двумя этажами. П. Д. Боборыкин пишет, что на весь город есть всего три-четыре приличных отеля, вроде «Дрездена» или «Лоскутной», но цены в них гораздо выше петербургских.

Меблированные комнаты пугали грязью, зловонием, непомерной стоимостью. Так описывают знаменитые «Челыши», стоявшие на месте возведенной позднее гостиницы «Метрополь»: «…этот приезжий люд, вот уже десятки лет, довольствуется самыми грязными комнатами, не освещенными коридорами, запахом кухни и всевозможными азиатскими неудобствами». «Челыши» запомнились и И. Ф. Горбунову: «Челышевские номера» на площади Большого театра были обыкновенным пристанищем заезжих в Москву провинциальных артистов. Удушливый, спертый воздух, полный микробов, видимых невооруженным глазом, отсутствие каких-либо удобств, грязные неосвещенные коридоры, оборванная прислуга составляли специальность этого актерского приюта»[121].

А. В. Амфитеатров, касаясь бытовой стороны своей жизни, вспоминает разудалый 1883 год: «Веселая богема собралась тою зимою на совместное житье в верхнем – пятом – этаже московских меблированных комнат Фальц-Фейна на Тверской улице. Юная, нищая, удалая, пестрая… Все гении без портфеля и звезды, чающие возгореться. Несколько студентов, уже изгнанных из храмов науки, несколько студентов, твердо уверенных и ждущих, что их не сегодня завтра выгонят; поэты, поставлявшие рифмы в «Будильник» и «Развлечение» по пятаку – стих; начинающие беллетристы, с толстыми рукописями без приюта, с мечтами о славе Тургенева и Толстого, с разговорами о тысячных гонорарах; художники-карикатуристы; консерваторский голосистый народ… Жили дарами Провидения и поневоле на коммунистических началах: на пятнадцать человек числилось три пальто теплых, семь осенних и тринадцать – чертова дюжина! – штанов»[122].

Доходных домов пока еще относительно немного, и за комфортабельным съемным жильем приходится отправляться на окраины. Вышколенная прислуга только-только появляется, господам приходится довольствоваться наскоро переученными носителями крепостной школы либо крестьянскими девками.

Бывшие дворянские хоромы можно было снять за несколько тысяч рублей в год, преимущества выражались в наличии огромного участка, фактически дачи в самом центре города, а неудобства – в отвратительном ремонте и отсутствии удобств. Рабочие перебивались каморками или же кроватями. Пролетарии довольствовались в жилищной сфере статусом «коечников». Беспросветное существование в казармах много раз описывалось дореволюционными авторами.

Д. И. Никифоров возмущался: «Было ли мыслимо в прежнее дореформенное время, чтобы общество всецело увлекалось такими произведениями, как описание жизни различных трущоб: Максима Горького, Андреева и их последователей, где грязь жизни проповедуется, как идеал!» Самые прогрессивные предприниматели старались исправить положение, но их усилия были каплей в море неустроенного быта. Урбанизация пришла в Москву слишком быстро и неожиданно. Перестраивалось все: городской быт, общественные отношения, жилищная сфера.

Городское благоустройство также не могло угнаться за резким ростом населения. Из бульваров пользовались популярностью Пречистенский и Тверской; на остальных ночевали бродяги, карманники и бездомные собаки. В Чистых прудах вода отчаянно «цвела» каждый сезон, и зеленевшая масса распространяла исключительно зловоние.

Александровский сад находится в запустении, знаменитый грот был исписан нецензурной бранью. Летом московские улицы атаковала пыль. О, всепроникающая пыль Первопрестольной! От тебя бежали в тенистую гущу Сокольников, Нескучного сада, Петровского парка, на ближние и дальние дачи, ты сковывала дыхание и заставляла чихать без перерыва.

Советские путеводители с гордостью рапортовали, что до революции в Москве было всего лишь 34 сквера с общей площадью зеленых насаждений около 2000 гектаров, в то время как 1960 год Москва встречала, имея в наличии 7200 га природных «легких»[123]. Грязь, неразбериха, сумбур, антисанитария были постоянными спутниками торговли. «Довольно любопытно, что в Москве квас и ветчину должно искать в сундучном ряду, шахматы в лапотном, перья в косметическом магазине, рукописи в кожевенном ряду», – писал В. Ф. Одоевский. Жители ахали, заглядывая за парадный фасад Охотного Ряда и Верхних торговых рядов. Сравнение с бухарскими и самаркандскими рынками не шли Москве на пользу. «Все жалуются, все кричат или, по крайней мере, те, кто желал бы видеть хоть несколько менее татарское хозяйство… Стали мостить и так, и этак, пробовать и асфальт, и торцовую мостовую, и какие-то кирпичики; всаживали деньги в болотистые местности, подновляли и подновляют бульвары; выписывали из-за границы даже деревья для бульваров. Кое-что и сделано, но в общем все хромает; мостовые почти везде плохие, осенью и весной вас немилосердно толкает на санях и дрожках: ухабы, колеи, горы несчищенного снегу и льду, потоки грязи – все как и прежде».

Эстафету Боборыкина в описании московской жизни 1880-х перенимает А. П. Чехов. Антон Павлович – типичное дитя реформ; происходил из семьи небогатого купца, детства не видел, но читал взахлеб и рано взвалил на себя ответственность за родных. Чтобы найти себя и заработать на жизнь, «выдавливая из Чехова Чехонте», литератор за пять лет напишет почти пять сотен рассказов.

Живет небогато, по средствам, не может с уверенностью говорить о завтрашнем дне. В более поздние годы Чехов будет шутливо писать Ф. О. Шехтелю: «Если Вы не дадите мне до 1-го числа 25–50 р. взаймы, то Вы безжалостный крокодил»[124]. Вокруг двадцатипятилетнего юноши разворачиваются ежедневные городские сценки, что дает фельетонисту не только хлеб, но и пищу для серьезных размышлений.

На протяжении трех лет, с 1883 по 1885 год, Чехов создавал «Осколки московской жизни», бесценную энциклопедию почти всех городских явлений той поры. Впрочем, главный редактор «Осколков» Николай Лейкин поставил перед молодым писателем достаточно специфическую задачу: «Говорить надо обо всем выдающемся в Москве по части безобразий, вышучивать, бичевать, но ничего не хвалить и ни перед чем не умиляться».

Чехов отмечает значительно возросший интерес к древним находкам. Усилия Московского археологического общества, предпринятые в 1860—1870-е годы, не прошли даром. «Москва, несмотря на свое охотнорядство, занялась в последнее время науками: археологией и антропологией. В Теплых рядах гроб выкопали. На Тверской в доме Толмачева выкопали целую Помпею… Это весьма и весьма приятно! Нет теперь в Москве ни одного дворника, который не разводил бы рацеи о черепах, гиероглифах, стиле и формациях. А про мясников и говорить нечего… Те на время забыли политику и глядят совершенными профессорами! Весьма приятно!.. Лучше, по-моему, хоть самая маленькая антропология, чем охотнорядская политика; лучше самая маленькая археология, чем охотнорядская драка…»

Писатель живо отреагировал и на отставку городского головы Б. Н. Чичерина: «Профессора вообще умный народ, но в московские головы они не годятся. Так, профессор Чичерин, добром его помянуть, человек несомненно умный, честный и передовой, не сумел быть головой и потерпел фиаско».

За коротенькой мыслью скрывается трагедия человека широких воззрений, попытавшегося наладить мосты между властью и обществом в эпоху начавшейся реакции. Преподавателя Московского университета, известного специалиста в области права Бориса Николаевича Чичерина выдвинули на пост главы города после добровольного ухода С. М. Третьякова.

В думе заседали две сильные группировки, купеческая и дворянская, разбавленные ремесленниками и мещанами. Б. Н. Чичерин старался лавировать между отдельными фракциями, чтобы защитить интересы города. В одной из своих речей он удивил гласных: «Я приверженец охранительных начал, в том смысле, что я глубоко и живо чувствую потребности власти и порядка. Я вижу в этом завет всей русской истории и существеннейшую нужду настоящего смутного времени. Поэтому я всегда готов буду идти рука об руку с властью. Но идти рука об руку с властью не значит поступаться своими правами, а еще менее отрекаться от независимости суждений… Я уверен, что в интересах самой власти встречать перед собой… живые, независимые силы, которые одни могут дать ей надлежащую поддержку. Поэтому нет хуже политики, чем та, которая стремится сломать всякое сопротивление».

Казалось бы, Чичерин сделал верховной власти реверанс, но в то же время намекнул на необходимость изредка заглядывать в общественные умы. Он добросовестно принимал посетителей, допоздна задерживался в кабинете, при Чичерине сдвинулись с мертвой точки проекты усовершенствования водопровода и внедрения канализации. Профессор попал впросак во время празднования Татьянина дня 1883 года: он выступил в защиту либерального университетского устава, чем вызвал настороженность Александра III.

Последней каплей терпения стала майская речь городского головы. Чичерин говорил о борьбе с революционными настроениями и считал, что «…одно правительство, очевидно, не в силах справиться с этой задачей, нужно содействие общества». По сути, Чичерин не произнес ни одной опасной фразы. Он заявил, что не становится в оппозицию и не требует от власти никаких прав. Власть сама созреет для нужных решений, а общественные деятели должны не прозевать нужный момент и подготовиться к нему должным образом.

После казавшихся крамольными слов император потребовал от профессора освободить кресло городского головы. У Чичерина нашелся достойный и честный преемник, избранный в 1885 году, Николай Алексеев. О нем Чехов тоже сказал парочку едких слов: «Кандидатов на белые генеральские штаны, мундир IV класса и чин действительного статского советника в перспективе – много. Всё больше тузы первой гильдии. Первым кандидатом называют канительного фабриканта г. Алексеева… Большинство москвичей убеждено, что восторжествует канитель».

Размеренное течение московской жизни, пусть и несколько ускорившееся с пятидесятых годов, Антон Павлович бичует в очерке, посвященном наступающему 1884 году: «С новым годом, с новым счастьем, с новым несчастьем, с новыми козлами, с новым яичным мылом, с новыми секретарями консисторий и с новым прошлогодним снегом!.. Никакого нет нового счастья, никаких новых несчастий… Все старо, все надоело и ждать нечего. Ну, что, например, можно ожидать нового для Москвы от нового, 1884 года?.. Летом вода будет теплая, зимою холодная. Воду возить будут по-прежнему водовозы, а не чиновники и не классные дамы… Канальи и останутся канальями, барышники останутся барышниками… Кто брал взятки, тот и в этом году не будет против «благодарности». Невесты и останутся невестами – женихов по-прежнему и с собаками не сыщешь. Где же тут «новое»?»

В марте 1884 года город взбудоражила волна странных отравлений. У несчастных наблюдались головокружение, рвота, боль в животе. По городу ползли слухи о «секте отравителей», но в итоге череду дел совершенно случайно раскрыла полиция: «Городовой, стоявший на посту против Пересыльной тюрьмы, вдруг почувствовал в своих внутренностях «образ мыслей». Заболело под ложечкой, потянуло к рвоте, заломило в пояснице… Не потеряв присутствия духа, он созвал дворников – и роковая тайна была поймана. Оказалось, что городовой был отравлен касторовыми семенами (ricinus communis), из которых добывается касторовое масло… Извозчики и сами ели и, как Ева, другим давали. Касторовые семена не съедобный фрукт, но ведь русский человек не может обойтись без того, чтобы не взять в рот что-нибудь этакое, особенное…»

Молодой Чехов высмеивает и обычай в день венчания разъезжать в помпезных золоченых экипажах. Московскую свадебную карету писатель объявляет верхом безвкусицы и ставит в один ряд достопримечательностей с Царь-пушкой. Обилие мишуры, парчи, бархата, нелепое сочетание материалов и цветов показывали те непростые «искания», в которых находилось купечество. Представители только что народившейся буржуазии безбожно мешали стили, эпохи, иногда увлекаясь настолько, что нейтральное слово «эклектика» кажется неподходящим. О вкусах не спорят, и знаменитую карету напоследок решили опорочить: «Несколько юных кутил-интеллигентов, возымев желание подорвать репутацию кареты, наняли последнюю и, севши в нее в количестве десяти человек, долго катались по городу. Катанье сопровождалось приличными возлияниями и неприличными телодвижениями. Кутилы достигли цели: репутация рутинной кареты поколебалась…»

Привлек внимание Антона Павловича и случай, разыгравшийся на приеме у мирового судьи. Одного московского пекаря оштрафовали за попавшего в хлеб таракана, на что он ответил: «Каждый день буду по 15 руб. платить, а черных тараканов морить не буду. Тараканы к счастью…» С насекомыми у московских булочников были теплые и длительные отношения – чего стоит легенда о Филиппове и генерал-губернаторе Закревском, который принял за таракана попавшую в тесто изюминку!

В съестных припасах, приобретенных жителями столицы, встречались «сувениры» и похлеще. Чехов подробно перечисляет их в сатирическом рассказе «Коллекция»: «Видишь этот ноготь? Три года тому назад он был найден в бисквите, купленном в булочной Филиппова… Эта зеленая тряпочка пять лет тому назад обитала в колбасе, купленной в одном из наилучших московских магазинов. Сей засушенный таракан купался когда-то в щах, которые я ел в буфете одной железнодорожной станции, а этот гвоздь – в котлете, на той же станции. Этот крысиный хвостик и кусочек сафьяна были оба найдены в одном и том же филипповском хлебе. Кильку, от которой остались теперь одни только косточки, жена нашла в торте, который был поднесен ей в день ангела. Этот зверь, именуемый клопом, был поднесен мне в кружке пива в одной немецкой биргалке…»

Находки встречались и в XX веке. «Московские ведомости» сообщали в 1911 году о злоключениях крестьянина: «Федоров заявил полиции, что он купил в булочной Савостьянова, в том же доме два фунта черного хлеба, а когда сел его с семьей есть, то обнаружил в нем гвоздь, около 2-х дюймов. Федоров принес в булочную хлеб обратно и стал показывать управляющему, а последний, вынув гвоздь из хлеба, выбросил его во двор на крышу». Внимательно осматривайте свои покупки, господа!

Чехов высмеивает предприимчивых доходяг, наживавшихся за чужой счет. В. А. Просин взял в аренду столбы для расклейки объявлений и увеличил плату в четыре раза. Торговцы единогласно решили не пользоваться услугами монополиста. Досталось и некоему полковнику Петрашкевичу, выигравшему подряд на поливку улиц, хотя в то лето небо хмурилось и поливало улицы самостоятельно. «Сей полковник отлично рассказывает анекдоты, превосходно каламбурит, и нет того кавалера и той барышни, которые видели бы его когда-нибудь унывающим. В этом же году он весел, как проезжий корнет, и каламбурит даже во сне. Говорят, что он рассказывает теперь чаще всего смешной анекдот об одном полковнике, который положил в карман 50 000 ни за что ни про что, только за то, что все это лето шел дождь!» Июнь, июль и август 1884 года действительно выдались крайне прохладными, дачники зябли и прятали посиневшие носы.

В августе 1884 года вся Москва была взбудоражена досадным происшествием. Четыре собаки фабриканта Ф. Л. Кнопа до смерти загрызли горничную Колмогорцеву. Промышленник был оправдан Московским окружным судом. А. П. Чехов негодует вместе со всеми: «Собачий вопрос обострился. Благодаря г. Кнопу наконец-таки его решат, и решат в скором времени и самым желательным образом. Решение его так же просто, как и решение других насущных вопросов… Назначат, во‑первых, день, в который можно было бы собраться и назначить по собачьей части комиссию. Комиссия соберется, потолкует и остановится на чем-нибудь вроде рассылки всем столичным собакам повесток, в коих попросит гг. дворняг и легавых «пожаловать к 11 часам дня» для взятия с них подписки в том, что они не будут беситься впредь до разрешения».

Окончательное решение назревшей проблемы Дума смогла найти только к 1886 году. По новым правилам собак разрешалось содержать только на привязи, а выгуливаться они должны были в ошейниках и на поводках. Остальные особи считались бродячими и подвергались отлову. Живодерня, принадлежавшая дельцу Грибанову, находилась в подмосковной деревне Котлы. Поздней ночью помощники Грибанова перегораживали улицу в двух местах прочными сетями и ловили живность. Их целью были не благородные дворняги, а породистые псы, за которых хозяева заплатят приличный выкуп. В. А. Гиляровский проливает свет на запрещенные приемы живодеров: «Ловчие измыслили еще более ловкий способ выманивания собак – «подлаиванием». С этой целью в деревне Котлах они ежедневно практикуются в лаянии, и некоторые из них действительно лают не хуже звукоподражателя Егорова, лающего, как говорят, «лучше собак». Ловчие употребляют, впрочем, и более бесцеремонные способы для добывания ценных и породистых собак: таков был случай, как сообщалось уже газетами в прошлом году, на Никитском бульваре, где ловчие, увидав дорогого пойнтера, бежавшего за дамой, шедшей в мясную лавку к Арбатским воротам, несмотря на протесты дамы, насильно отняли у нее собаку и увезли в фуре, в Котлы, в свое заведение, удачно названное «собачьей морильней»[125]. Псов держали в зловонном дощатом сарае, а за снятую шкуру собаки хозяин заведения получал от 6 до 12 копеек. Часть породистых животных сбывалась охотникам и даже покупателям из других городов.

В 1884 году на Москву набрасывается «газетомания». Появляется массовый читатель, уже и лавочник с приказчиком не прочь посмаковать подробности городской жизни. Все больше людей обучаются грамоте и хотят получить лавровый венок в литературной сфере. Впрочем, Чехов считает новую забаву явлением сезонным и преходящим. Москва отличается холерическим темпераментом, начнет сто новых дел и быстро к ним охладеет. «В прошлом году вся «мыслящая» Москва тяготела к спиритизму и собиранию старых марок, теперь же ее обуял дух издательства. Хотят издавать все, помнящие родство и не помнящие, умные и не умные, хотят страстно, бешено! Не едят, не пьют, не женятся, не покушаются, а занимаются только тем, что чахнут и чахнут. Литограф Кушнарев, работающий на Абрикосова и Эйнема, бросает конфектную иллюстрацию и, тронутый успехами «Волны», издает свою собственную «херомантию». Больше всех публикуется газета «Жизнь», обещающая философский камень и решение тайн жизни…»

В 1880-е рядовые горожане любили «Московский листок» Н. И. Пастухова. Редактор всячески поддерживал бравурные настроения истового патриота родного города, отродясь нигде не бывавшего. «Европейские чудеса он описывал с точки зрения воскресной Сухаревки либо рынков Охотного ряда, Трубы, Болота, мастерски зная, что ему, этакому путешественнику, надо в басурманщине видеть и о чем сообщить своему другу-читателю на Щипок и Зацепу. Так, например, свою корреспонденцию из Берлина, вообще похвальную за порядок, Николай Иванович заключил великолепной фразой, которая тоже загуляла по Москве пословицей: «А огурца настоящего у немца нет». Сам Пастухов за перо брался редко. Однажды ему чем-то насолил содержатель Саломонский, владелец цирка на Цветном бульваре, и редактор «Московского листка» поместил в газете заметку: «Жаль, что во время представления упал с потолка кирпич, к счастию не причинивший никому вреда. Это нехорошо. Господину Саломонскому следует обратить внимание на непрочность потолка, то ведь так можно и убить кого из публики, особливо, помилуй Бог, ребенка». Доходы циркового магната резко упали, и он умолял Пастухова о помиловании и опровержении.

Ругаясь и охаивая, пастуховские корреспонденции читали и в Замоскворечье. «Московский листок» любил помещать короткие ироничные статьи, адресованные представителям столичного купечества: «Рыжему коту в Железном ряду. Присматривал бы, дурак, за хозяйкою-то. Что-то она у тебя больно богомольна. Повадилась ходить к Никите Мученику, а стать норовит у правого клироса, где певчий блондин».

После серии таких выходок и других проявлений мелкого шантажа московские купцы под предлогом банкета повезли Н. И. Пастухова в безлюдное Останкино, где весьма жестоко высекли розгами. Пострадавший хотел обратиться в полицию, но близкие отговорили его от общения с органами правопорядка. Вся Москва, мол, хохотать будет. Говорят, что сам «хозяин Москвы», генерал-губернатор В. А. Долгоруков, узнав о происшествии, оценил его положительно: «Давно пора».

Влас Дорошевич вспоминает двух сестер-портних, открывших для себя печатное слово: «Единственной их радостью было почитать «Листочек». Они покупали его два раза в неделю, по средам и субботам, когда печатался роман А. М. Пазухина. Они читали про богатого купца-самодура, про его красавицу-дочку, про приказчика, который был беден… Но который, в конце концов, добивался счастья. Они верили этой золотой сказке. И прерывали чтение замечаниями:

– Это правда!

– Это взято из жизни!

– На Пятницкой был даже такой дом. На углу.

И Пазухин, добрая Шахерезада, рассказывал им сказку за сказкой. И они видели золотые сны». В относительно жестоком мире Москвы, куда в поисках признания и денег слетались жители всей империи, желание на время забыться и помечтать представляется закономерным.

В решении сиюминутных проблем и в пережевывании городских слухов пролетел 1884 год. Январским празднествам Чехов посвящает очередную зубодробительную колонку: «Выпили ланинской жижицы, побалбесили в маскараде Большого театра, опохмелились и теперь вкушают новое счастье. Судя по количеству разбитых бутылей, испорченных животов и подсиненных физиономий, это новое счастье должно быть грандиозно, как железнодорожные беспорядки».

В общем, «ланинскую жижицу» можно смело менять на «Советское шампанское» и селедку под шубой. Николай Петрович Ланин был купцом первой гильдии, в городской думе 1870—1880-х он стал консолидирующим звеном гласных от «третьего разряда», мещан и ремесленников. Успех Ланину принес выпуск шипучих вин, минеральных вод и фруктовых напитков. «Ланинская жижица» стоила сравнительно недорого, ее пили все, от студентов до небогатых чиновников.

«Смотри, чтоб не ланинское!» – строго предупреждал в трактире купец, желавший показать свой достаток. После празднования очередного новогоднего торжества москвичи распевали: «От ланинского редерера трещит и пухнет голова». Ланин пытался влиять на общественное мнение, выпускал либеральную газету «Русский курьер». Б. Н. Чичерин называл непоседливого гласного «язвой». Интересно, что исследователи отмечают успех ланинской газеты как пример растущей роли буржуазии в жизни Москвы: «Ласточка весны не делает. Но весна вызывает появление ласточек. И эта московская газета была несомненною ласточкою весны буржуазии…»[126]

Череда торжественных празднеств не прекращалась, Первопрестольная в 130-й раз после основания Московского университета отмечала Татьянин день: «…В этом году было выпито все, кроме Москвы-реки, которая избегла злой участи, благодаря только тому обстоятельству, что она замерзла. В Патрикеевском, Большом московском, в Татарском и прочих злачных местах выпито было столько, что дрожали стекла, а в «Эрмитаже», где каждое 12 января, пользуясь подшефейным состоянием обедающих, кормят завалящей чепухой и трупным ядом, происходило целое землетрясение. Пианино и рояли трещали, оркестры не умолкая жарили «Gaudeamus», горла надрывались и хрипли… Тройки и лихачи всю ночь не переставая летали от Москвы к Яру, от Яра в «Стрельну», из «Стрельны» в «Ливадию». Было так весело, что один студиоз от избытка чувств выкупался в резервуаре, где плавают натрускинские стерляди…»

Огромные по масштабу зрелища баловали Москву и в 1880-е годы. В 1882 году с размахом прошла XV Всероссийская художественно-промышленная выставка. Ее намеревались провести на год раньше, но помешало покушение на Александра II.

Выставочные пространства инспектировал новый император, Александр III. Комплекс павильонов разрабатывали признанные мастера эклектики А. С. Каминский и А. Е. Вебер. На выставке были представлены самые отдаленные уголки Российской империи, включая Среднюю Азию, Польшу и Финляндию.

Отдельные павильоны строили для себя заводчики и коммерсанты: Шустов, Абрикосовы, фарфоровый фабрикант Кузнецов. «Сименс и Гальке» возвели электрическую железную дорогу длиной около 300 метров. Чудом техники в сутки пользовались около 800 пассажиров. В павильоне фабрики Брокара бил настоящий фонтан из духов. Более миллиона зрителей осмотрели 5318 экспонатов. Среди представителей образованного сословия попадались и обычные крестьяне, что не преминул заметить В. В. Стасов: «Пойдите по московской выставке, не только в воскресенье и праздник, когда там бывает до 30 000 народа, но даже и на неделе: вы увидите такую разнообразную, такую многосоставную массу русского люда, какой, бывало, прежде никогда там и не встретишь. На выставку нынче ходит сам народ – мужики, бабы, солдаты, фабричные – массами, и приходят почти всегда на целый день, с узелками и провизией, с детьми, даже грудными…»[127]

Смотром ожившего пореформенного русского искусства стал Художественный отдел выставки. Здесь стараниями М. П. Боткина экспонировались полотна Айвазовского, Беггрова, Васильева, Васнецова, Верещагина, Ге, Иванова, Крамского, Маковского, Мясоедова, Перова, Поленова, Семирадского. На архитектурную часть выставки москвичи отправили храм Христа Спасителя, доходный дом А. В. Лопатина, здание главного архива иностранных дел К. И. Реймерса. М. Д. Быковский выставил проекты церкви в Ховрине и церкви Троицы на Грязех. В. О. Шервуд представил внутреннюю отделку зданий Исторического музея. К. М. Быковский, Л. В. Даль и Р. Г. Шмеллинг показали собственные проекты церкви при Румянцевском музее. Н. А. Шохин демонстрировал деревянную церковь, построенную им в дни отшумевшей Политехнической выставки. А. И. Резанов и С. В. Дмитриев отметились особняком К. С. Попова на Смоленском бульваре. А. М. Опекушина чествовали за памятник Пушкину. М. Д. Быковского хвалили за комплекс зданий Ивановского монастыря, а его сына К. М. Быковского – за Николаевскую церковь на Дербеневке и внутреннюю отделку церкви Всех Святых у Варварских ворот. И. А. Монигетти, И. С. Китнер и Н. А. Шохин были отмечены за Музей прикладных знаний[128].

Зрители у павильона «Сименс и Гальске» на Всероссийской художественно-промышленной выставке 1882 года

Специально для выставки написали свои произведения Ц. Кюи и С. Танеев. В спешно выстроенном концертном зале давались представления, проходили концерты и в ротонде на свежем воздухе. На эти цели министерство финансов выделило 12 000 рублей. Привлекли оркестры Несвижского, Ростовского полков, Александровского военного училища и даже «соединенный хор цыган под управлением Федора Соколова»[129].

Один из павильонов выставки, Императорский, сохранился. Он предназначался для отдохновения высочайших особ и стоит, всеми забытый, в районе Стадиона юных пионеров на Ленинградском проспекте. После завершения выставки, в 1885 году, Сергей Тимофеевич Морозов выкупил всю коллекцию изделий народных промыслов. Она легла в основу Кустарного музея, для которого С. У. Соловьев выстроил отдельное здание в Леонтьевском переулке. В начале XX века выставочное пространство получило красное парадное крыльцо в древнерусском стиле.

Наконец-то приобрел постоянное здание Исторический музей, перебравшийся под бочок к Василию Блаженному на Красную площадь. Вероятно, работы значительно «ускорил» Александр III, увидевший неприглядную коробку недостроенного здания и повелевший закончить первичные работы к майским коронационным торжествам 1883 года.

Председателем музея с 1881 по 1905 год был великий князь Сергей Александрович, а его товарищами и фактическими руководителями структуры – А. С. Уваров и И. Е. Забелин. В организационном комитете заседали именитые исследователи В. О. Ключевский, С. М. Соловьев, Д. И. Иловайский. Первые одиннадцать залов повествовали о временах отдаленных, каменном, бронзовом, железном веке и Древней Руси. До 1917 года вновь открытые залы успели довести историю России до XVI века.

В росписи отдельных помещений принимали участие Семирадский, Васнецов, Айвазовский. Генриху Семирадскому заказ сделал лично А. С. Уваров. Чехов проехался катком по полотну Васнецова «Каменный век»: «А его картина, которую он готовит для нашего Исторического музея, до того ужасна, что в могилах ворочаются кости всех живших от начала века до сегодня и волосы седеют даже на половых щетках».

С. А. Толстая в 1904 году вознамерилась передать в музей рукописи супруга: «Отправилась я после этого в Исторический музей к старичку восьмидесяти лет – Забелину. Едва передвигая ноги, вышел ко мне совсем белый старичок с добрыми глазами и румяным лицом. Когда я спросила его, можно ли принять и поместить рукописи Льва Николаевича в Исторический музей, он взял мои руки, начал целовать, приговаривая умильным голосом: «Можно ли? Разумеется, везите их скорей. Какая радость! Голубушка моя, ведь это история!»[130] В начале XX века в музее открыли две специальные комнаты, посвященные Толстому. Несколько ящиков с вещами усопшего мужа передала и вдова Ф. М. Достоевского.

Лекционная аудитория при музее сразу стала центром общественной жизни. В декабре 1901 года писательница Надежда Лухманова вызвала в городе переполох своим выступлением «Причина вечной распри между мужчиной и женщиной». Доктор П. П. Викторов в феврале 1903 года прочел лекцию «Новый взгляд на природу любви и брака». Профессор И. Х. Озеров в марте 1903 года провел чтения «Америка идет на Европу». К. Д. Бальмонт выступил в Историческом музее с речью «Тип Дон-Жуана в мировой литературе», В. Я. Брюсов читал лекции об искусстве. В ноябре 1904 года завсегдатаи лекционной аудитории с нетерпением ждали выступления П. Д. Боборыкина «Русская интеллигенция», ведь именно сам журналист считался изобретателем термина. «Слово «интеллигенция» внесла только в простые умы еще больший сумбур и сделало возможным появление таких определений, как ставшая классической заметка какой-то провинциальной газеты об одном самоубийце: судя по пиджачной паре, – писала газета, – покойный принадлежал к интеллигенции».

Продолжает развиваться сеть городского транспорта. Линии конки, ходившей в то время в Москве, не учитывали радиально-кольцевой структуры города, и в 1883 году городская дума принимает предложение инженера А. Н. Горчакова о строительстве второй сети конно-железных дорог. Свои проекты Горчаков реализовал на иностранные деньги, поэтому общество называли Вторым или «Бельгийским».

В 1885 году москвичи могли проехать по новой линии вдоль Цветного бульвара до Суворовской площади. Тогда же конка стала ходить по Бульварному и Садовому кольцу. Империалы в вагонах Второго общества уходили в прошлое, вагоны были одноярусными и поставлялись с одесских заводов: «Летние вагоны составляют полное подражание таким же вагонам, введенным на конно-железных дорогах в Германии, Бельгии и Франции. Это очень изящные, со сквозными стенками без дверец вагоны, снабженные по обеим сторонам продольными скамейками, заменяющими подножки. В вагоне 5 поперечных скамеек, каждая из которых на 4 пассажира. Скамейки имеют откидные спинки, которые легко приподнимаются. Пассажиры сидят в вагоне лицом вперед, когда же вагону нужно дать задний ход и перевести лошадей на противоположную сторону для обратного движения, спинки у сидений откидываются и вместе с тем вагон получает прежний вид, т. е. пассажиры по-прежнему садятся лицом вперед. В случае, если две скамейки будут заняты знакомыми, стоит только откинуть спинку у одной из скамеек и пассажиры получают возможность сидеть лицом друг к другу».

К началу 1890-х годов Второе общество могло похвастать наличием 11 линий конно-железной дороги. Конкуренция двух транспортных компаний позволяла им заботиться и о подвижном составе, и о персонале, постоянно вводить в строй новые маршруты. Но в 1891 году по настоянию городской думы Первое и Бельгийское общества начали совместную эксплуатацию сети, пассажирам теперь не приходилось покупать отдельный билет на пересадку.

На Швивой горке, где крутой подъем давал о себе знать, планировали построить трамвай на канатной тяге. Конка существовала в городе до начала 1910-х годов. Владельцами принимались некоторые нововведения: «…На двухъярусных вагонах конно-железной дороги Городской управы появились громаднейшие парусиновые зонты, укрепленные на железных прутах. Благодаря этим зонтам, пассажирам есть возможность укрыться как от палящих лучей солнца, так и от дождя».

Доходность постепенно сокращалась: в июле 1904 года конка заработала 182 000 рублей, а в июле 1905 года – 176 000 рублей. Некоторые граждане вели с управлением конно-железных дорог мелочные судебные процессы, о чем в марте 1904 года сообщала «Русь»: «Любопытное дело разбиралось сегодня у мирового судьи. Некто Букильон предъявил иск к городскому управлению о возврате ему 5 коп. за коночный билет, который он не мог использовать, так как конка, вследствие порчи, остановилась. Мировой судья постановил удовлетворить иск и, кроме того, присудил в пользу истца судебных и за ведение дела издержек 15 к.».

В 1882 году москвичи впервые смогли воспользоваться телефоном. Ручная телефонная станция компании Белла появилась на Кузнецком Мосту, абонентами сети стали 26 счастливчиков. В Питере обладателей заветных номеров в тот год было несколько больше, 128. Телефонные аппараты как дань моде и забавную техническую новинку завели в основном промышленники и представители буржуазии – Феррейн, Абрикосов, Филиппов. Несовершенство связи, постоянные обрывы веселили горожан и заставляли воспринимать новое детище прогресса иронично. А. П. Чехов в 1886 году пишет фельетон «У телефона». «Звоню с остервенением, рискуя отломать штучку. В трубке шум, похожий на беготню мышей по бумаге…»

Телефон был достаточно дорогим удовольствием, и поэтому к окончанию срока концессии фирмы Белла, 1901 году, московская сеть насчитывала только три тысячи абонентов. Агенты компании просили за право пользования связью 250 рублей в год. Аналогичная ситуация наблюдалась в Петербурге, Риге, Варшаве и Одессе. Абонентские линии обслуживались досками системы Гилеланда емкостью в 50 номеров каждая. Сорин из чеховской «Чайки», написанной в 1896 году, восклицает: «Конечно, в городе лучше. Сидишь в своем кабинете, лакей никого не впускает без доклада, телефон… на улице извозчики и все…» Фирма Белла не очень-то спешила модернизировать связь – за двадцать лет она только установила коммутаторы шкафного типа и внедрила устройства для защиты от грозы.

В 1883 году важным событием в городской жизни становятся коронационные торжества по случаю восшествия на престол Александра III. 8 мая в Москву прибыла императорская чета, в открытой коляске Александр Александрович и Мария Федоровна отправились в Петровский дворец, где приняли хлеб-соль от представителей московского земства. На обед в этот день подавали раковый суп, дикую козу, заливное из ершей, стручковый горох.

10 мая император с пышной процессией въехал в город. Провластный публицист М. Н. Катков лил потоки елея на правительственную мельницу: «Сколько нежности сказалось в этом движении, которое не передавалось от одного к другому, но свободно и само собою вырывалось из сердец! И при одушевлении, какая благоговейная сдержанность! Порядок охранял главным образом сам народ. Вот характеристический факт, который мы имеем из верного источника: во все продолжение этого дня в Москве был заявлен только один полицейский случай, поимка вора, забравшегося в карман. Нигде никакого буйства, никакой неурядицы, ни одного пьяного»[131].

15 мая Александр III, сидя на троне Михаила Федоровича, возложил себе на голову корону. Хор пел «Многая лета», пушки дали 101 залп, заливались и звенели колокола московских соборов. В три часа императорскую чету ждал обед из 160 блюд, накрытый в Грановитой палате. Вечером началась традиционная иллюминация города, с девятым ударом часов на Спасской башне вспыхнула новогодней елкой колокольня Ивана Великого. Тысячи огней забавляли горожан в Александровском саду. Были иллюминированы фасады богатых домов, присутственных мест, театров. Везде зажигались вензеля, царские орлы, надписи «Боже, царя храни».

Началась череда балов и приемов, 18 мая в Большом театре давали «Жизнь за царя». 21 мая проходили народные гуляния на Ходынском поле. Простые москвичи занимали очередь в пять утра, чтобы получить в заветной палатке кружку с императорским орлом, два пирога, пару фунтов орехов и сладостей. Народ развлекался тем, что лазил на мачты за призами, тешился медом и пивом, но пьяных практически не было – москвичи сами поддерживали порядок.

В три часа стартовало аллегорическое шествие «Весна красна», организация которого была поручена антрепренеру М. В. Лентовскому. На сцене появлялись артисты в костюме глашатаев, майских жуков, лягушек, пчел, медведей, коз. Из исторических персонажей «задействовали» Илью Муромца, Микулу Селяниновича, Святогора, Алешу Поповича, Добрыню Никитича, который убивал исполинского Змея Горыныча, демонстрируя превосходство добра над злыми стихиями.

Храм Христа Спасителя строили на протяжении правления трех императоров – Николая I, Александра II и Александра III

Эскизы торжественного альбома оформлял молодой Ф. О. Шехтель. Даже требовательный Чехов восторгался проделанной работой: «Альбом со всех сторон русский, но дело, надо полагать, не обошлось без вмешательства западных держав. Великолепная виньетка и таковые же рисунки подписаны некиим Ф. Шехтель. Кто сей? Знаю я всех московских художников, плохих и хороших, но про Ф. Шехтеля не слыхал. Держу пари на 5 руб. (кредитными бумажками), что он иностранец. Во всяком случае, хвалю».

22 мая императорская чета отправилась в Сергиев Посад, а 23 мая приняла участие в праздновании двухсотлетия первых русских регулярных полков, Преображенского и Семеновского. Вечером начались торжества в Сокольниках, императора чествовали больше 20 тысяч солдат.

Воинам подавали самые простые закуски: солонину, пироги, жаркое, лапшу с бараниной, пряники. Запивать яства полагалось пивом, медом, водкой и красным вином. Солдаты получали на память от города набор посуды. 26 мая Александр принимает участие в долгожданном освящении храма Христа Спасителя. Император довершает дело, начатое его предшественниками.

27 мая государь осматривает Политехнический музей и молится у Иверской. Коронационные торжества завершаются на следующий день грандиозным армейским парадом на плацу у Петровского дворца. Царский поезд отправился в Петербург со Смоленского вокзала, генерал-губернатор В. А. Долгоруков провожал правителя аж до самого Клина.

В. В. Назаревский удовлетворительно оценивал начало царствования третьего по счету Александра: «К коронованию Государя в 1883 году наш Кремль приведен был в лучший порядок, были реставрированы соборы и была расписана стенною живописью Грановитая палата, в том виде, в каком она была встарь, при царе Алексее Михайловиче… Императорские театры отданы были в заведывание А. Н. Островского и А. А. Майкова, что сказалось на наших сценах падением Итальянской оперы и переводных драматических пьес, замененных произведениями русской оперы и русской драмы».

Весьма полные данные о численности населения, квартирах, занятиях москвичей были получены в ходе однодневной переписи 1882 года. Среди руководителей – уважаемые всеми С. А. Муромцев, И. И. Янжул, Р. А. Фальк, И. Е. Цветков и даже Л. Н. Толстой! Правда, переписчиков не хватало. К москвичам в гости заглянули 900 студентов, 53 гимназиста, 25 псаломщиков и даже три телеграфиста[132]. Интереснейшие сведения были получены после обработки анкет, посвященных «проклятущему» квартирному вопросу. 526 тысяч москвичей жили в собственных квартирах. 35 тысяч промышленных рабочих ночевало в мастерских при фабриках. 22 тысячи фабричных рабочих ютились вне мастерских. Из ремесленных рабочих непосредственно «у станка» обитали 18 000 человек. В общественных учреждениях и присутственных местах квартировало больше 2 тысяч человек, а постоялыми дворами и гостиницами пользовались 20 000 горожан.

Москва пока еще относительно малоэтажный город: на пятый и четвертый этажи совокупно приходятся чуть больше процента квартир. Переписчики обнаружили всего тринадцать квартир на пятом этаже. Да что там, только 4 % домов имеют третий этаж! Зато активно осваиваются подземные пространства: 8 % горожан ютятся в подвалах. 4570 жителей обитали в сущих подземельях, их каморки находились на глубине более трех аршин от уровня земли.

Ватерклозетом пока обеспечено всего 14 % домовладений, квартир без какого-либо туалета в 1882 году было больше половины. По обеспеченности ватерклозетами лидируют Мясницкая и Тверская части, там эта цифра превышала 33 %. Чуть отставала Пречистенская, ровно четверть жителей дворянского района пользовались унитазами в 1882 году. Участники переписи даже рассчитали среднюю цену аренды жилья.

В 1882 году снять квартиру в Городской части стоило 107 рублей, в Мясницкой – 97, в Пречистенской – 69, в Сретенской – 65. Самыми дешевыми были отдаленные части города: средняя комнатушка в Хамовнической части ждала хозяина за 46 рублей, в Лефортовской – за 48, в Серпуховской – за 42 рублика. Квартиры различались по цене и количеству комнат: однокомнатная в Мясницкой части обошлась бы в 142 рубля, а такая же в Рогожской – в 76. Четырехкомнатная квартира в Тверской части в среднем оценивалась в 351 рубль, а в Серпуховской – в жалких сто рублей.

А. И. Чупров, подводя в публичной лекции итоги переписи, отметил, что большие города являются интереснейшим источником для изучения в силу их контраста: рядом с изумляющим богатством – необычная бедность, рука об руку с образованием – темное невежество. На 753 тысячи московских жителей приходилось около 15 тысяч строений, т. е. в каждом заселенном здании в среднем обитало около 50 человек.

Усредненный московский дом образца 1882 года состоял из шести квартир. Самую большую плотность населения давали «гастарбайтеры» XIX столетия – на 17 548 артельных рабочих приходилась 951 съемная квартира, т. е. по 19 человек на каждую. Москва сохраняла некоторые пережитки провинциального города: окна 60 % жителей выходили на улицу, а остальные довольствовались видом на помойку заднего двора. Только один ребенок был в 59 % московских семейств, в то время как 529 семей имели 8 и более детей.

33 тысячи домохозяйств (около 39 % от общего количества) имели прислугу. Больше 5 слуг содержали только 1800 семейств города. В самом городе родились 26 % участников переписи (196 559 чел.), остальные 74 %, или полумиллионная армия, относились к категории «пришлых». Только каждый четвертый москвич в 1882 году мог назвать себя коренным! Картина сословного разделения дополняет вышеприведенные данные: к крестьянам относились 49 % москвичей, к мещанам и цеховым – 24 %. «Средним прохожим» на московских улицах был пришлый бессемейный крестьянин.

Только 5,4 % москвичей в 1882 году не владели русским языком. Среди иноплеменных наречий лидировали еврейское (12 099 носителей), польское (4541 носитель), на французском и на татарском как на родных говорили по 2 тысячи человек. Примерно 6 % москвичей в 1882 году исповедовали иную религию, нежели православие: 17 тысяч были протестантами, 9 тысяч – католиками, 15 тысяч – иудеями. Процент неграмотности в Москве образца 1882 года составлял 51 %! Вот тебе, бабушка, и великие реформы. Не знали грамоты 64 % женщин и 45 % мужчин. Теперь понятно, для кого московские «мазилкины» трепетно готовили иллюстрированно украшенные жестяные вывески заведений.

Толкучий рынок, существовавший в районе Новой площади во второй половине XIX в.

63 % москвичей в указываемый период получали основной доход от промыслов или торговли. В изготовлении одежды участвовало 65 тысяч человек. Только в одном ткацком деле было занято 28,5 тысячи работников! Обработкой металлов занимались почти 20 тысяч человек. В деревообрабатывающей отрасли подвизались 15 тысяч ремесленников. В пекарном и кондитерском деле были заняты 9200 человек, в строительной отрасли – чуть больше 10 тысяч.

Если говорить о сфере услуг, то торговлей занимались 41 тысяча человек, гостиницы и трактиры давали пищу армии в 18 900 человек, а перевозками занимались 35 000 человек. Домашней прислуги в Москве 1882 года числилось около 90 000 человек. На доход от капитала или ренты жили всего 15 тысяч москвичей. Отдельной строкой стояли девушки легкого поведения – 1496 человек[133].

Все больше и больше искателей счастья с узлами и корзинами прибывали на московские вокзалы. Писателя А. И. Свирского старшие учат, как добраться до Москвы без денег: «Сделай так: войди в вагон третьего класса, займи место посреди вагона и следи – как, с какой стороны войдёт кондуктор. Тогда ты быстренько выйди из вагона… Там, где топка, ты увидишь дрова, бери одно полено, иди в уборную, становись в угол и держи полено перед собою».

В 1880-е годы город получает новые монументы. Украшением площади Ильинских ворот служит памятник героям Плевны. Он построен на деньги солдат-гренадеров в память одного из главных эпизодов Русско-турецкой войны 1877–1878 годов. Первоначально зодчий В. О. Шервуд планировал установить чугунный шатер в Болгарии, но москвичам памятник настолько понравился, что они упросили мастера оставить монумент в России. Памятник является сакральным местом, заупокойной часовней, в которой регулярно проходят службы.

Восьмигранный чугунный шатер украшен горельефами с батальными сценами – старик провожает сына на поле брани, раненый русский воин снимает цепи со славянской женщины, гренадер берет в плен турецкого солдата, янычар отнимает у бедной матери ребенка… На сооружение памятника потратили около 60 тысяч рублей, городской голова Николай Алексеев дал по этому случаю банкет в Благородном собрании. На праздник собралось около 1200 гостей.

Похожая часовня, посвященная Александру Невскому, украшала дальнюю часть современной Манежной площади. Ее возвели в 1882–1883 годах по проекту архитектора Д. Н. Чичагова. Памятник стал первым храмом, снесенным в советской Москве к пятой годовщине революции. В 1990—2000-е часовню хотели восстановить по проекту Зураба Церетели, но сейчас подземное пространство под Манежной площадью занимает храм золотого тельца, торговый центр.

Часовня Александра Невского, снесенная в 1920-е годы

Москвичи 1880-х годов еще сохраняли трепетное отношение к своим кумирам. Когда Тургенев гулял по Пречистенскому бульвару, публика вставала и снимала перед ним шляпы. Однажды известный писатель заявился в оперу, зрители прервали арию и встретили Ивана Сергеевича оглушительным ревом. Младший брат А. И. Чупрова возмущался и толкал в бок А. В. Амфитеатрова: «Неужели нет догадки, как это бестактно и оскорбительно по отношению к артистке на эстраде и к публике, которая за свои деньги пришла слушать концерт, а не овации вашему Тургеневу. И он-то хорош! Ведь знает, что дура-публика при виде его шалеет и не утерпит, чтобы не поднять шума, а входит во время исполнения. Не мог подождать антракта!»

Гулом встречали и «белого генерала»: «Скобелев стоял в старинной московской гостинице… и буквально шага не мог сделать с подъезда ее без того, чтобы не быть в ту же минуту окруженным восторженною толпою влюбленно глазевших зевак. В Охотном ряду торговцы перед ним на колени становились. Я видел его только мельком. Эффектный был генерал. Молва приписывала ему тогда разные политические затеи, чуть не до государственного переворота включительно. Произвести таковой Скобелев не мог бы, да едва ли и хотел когда-либо, но, по тогдашнему своему влиянию на массы, пожалуй, был бы в состоянии при честолюбивом капризе наделать правительству немало хлопот. В болгарские князья он, кажется, в самом деле собирался»[134]. Герой Русско-турецкой войны нашел в Москве последнее пристанище. Злополучная гостиница «Дюссо» в июне 1882 года притягивала косые взгляды: то ли немцы богатыря отравили, то ли нигилисты постарались, то ли роковая красотка на тот свет отправила. В Москве находились подлые девицы, делавшие славу и набивавшие себе цену заявлениями о том, что, мол, они и провели со Скобелевым последнюю ночь. Борис Акунин написал по следам убийства белого генерала популярный детективный роман, а современник Яков Полонский откликнулся пронзительными стихами:

Проиграно, – пал Скобелев! не стало

Той силы, что была страшней

Врагу десятка крепостей…

Той силы, что богатырей

Нам сказочных напоминала.

Пианиста А. Г. Рубинштейна однажды настигла истерически настроенная поклонница. «В смежном с концертным Екатерининском зале Дворянского собрания, у памятника Екатерины II, застрелилась некая девица немолодых лет, оставив записку, что лишает себя жизни по безнадежной любви к Антону Рубинштейну, сознаю, дескать, несбыточность своих мечтаний о взаимности, а без нее мне жизнь не в жизнь, и одна последняя радость – умереть под звуки рояля моего полубога!.. Все только жалели великого артиста, что пришлось ему пережить ни за что ни про что сильное нервное потрясение, и повторяли фразу, будто бы им сказанную: «Очень жаль, но я-то чем же тут виноват? Не перестать же мне концертировать из-за того, что какой-то полоумной вздумалось застрелиться потому, что я хорошо играю на фортепиано». Да, Москва могла еще отдавать честь своим кумирам!

Популярностью пользовалась и фигура Евгения Романовича Ринка, товарища председателя Московского окружного суда. Он тратил добрую половину своего жалованья на помощь бедным, зачастую из числа своих бывших подсудимых. «Вмешательство в суд он называл «топтаньем грязными ногами там, где должна творить чистая судейская совесть». Он никому не давал самодурствовать в суде: «Я сам буду в нем самодурствовать». С точки зрения общественной – это был самый талантливый представитель председательского произвола». Ринк настроил против себя и адвокатуру, и высшие власти, следуя мудрости Екатерины Второй: «Лучше десять виновных отпустить, чем одного невинного казнить». Ринку не было равных в красноречии. Однажды слушалось дело о третьей подряд краже юноши-подростка. Рецидивиста хотели отправить за решетку, но Ринк встал на защиту мальца, ведь он всего лишь украл бутылку пива! «Представитель обвинения говорил, что мальчик похитил бутылку пива потому, что у него злая воля. Защита утверждает, что мальчик похитил бутылку пива потому, что его среда заела. Не оспаривая этих предположений, но и не соглашаясь с ними, я позволю себе тоже вступить на путь предположения. Принимая во внимание, что кража совершена в самое знойное время лета, в три часа пополудни, в середине июля, я предположу, что мальчик соблазнился взять бутылку пива просто потому, что ему было жарко и очень пить хотелось». Присяжные расхохотались, юнец был оправдан и отпущен восвояси с назидательными речами. Ринк ценил опытных адвокатов, но терпеть не мог проходимцев. Когда один из таковых выпустил слабенькое, плохонькое переводное пособие по адвокатской этике, Евгений Романович сказал: «Приятно видеть в человеке уже пожилом и присяжном поверенном давнем такое страстное желание познакомиться наконец с своею профессиональною этикою, что, вот видите, он на старости лет даже учится понемножку французскому языку». В другой раз судили проститутку, укравшую ценные вещи в борделе во время пожара. Содержательница заведения долго жаловалась на убытки, пока Ринк не сострил: «Поучительный пример современного разложения семьи!»

В конце восьмидесятых становится понятно, что великие реформы не выполнили всех возложенных на них надежд. Новые герои так и не появились, старые проблемы усугубились. «Россия преобразуется, Россия развивается; она в скором времени будет, по внешности, по каталогу заведений и учреждений, более похожа на Западную Европу, чем любая страна… И в самом деле, можно было бы обольщаться успехом реформ, если бы не обличало нас одновременное с ними наше банкротство во всех отношениях… «Святая» Русь безнравственна, не творит ни добродетели, ни доблести, в высшем смысле этого слова, – православная Русь теряет своих чад и перестает быть, в сознании общества и государства, единственным живым, духовно-органическим началом всего исторического бытия русской державы»[135]. В 1877 году известный критик и публицист Варфоломей Зайцев отмечал в статье «Наш и их патриотизм»: «Галилеянин в поддевке и мокроступах, человек Православия, Самодержавия и Народности, ты победил!»[136]

Однако С. Д. Урусов писал, что даже через поколение московские студенты 1880-х получали сигналы «шестидесятников»: «Мы, отчасти бессознательно, воспринимали ослабленные расстоянием веяния времен герценовского «Колокола», «Современника», Базарова, Чернышевского и Некрасова… Нам казалось, что на вершинах упрямо не хотят делать того, что нужно и что вместе с тем представляется для всех очевидным и легко достижимым».

Несмотря на появление слоя «разночинцев», людей, зарабатывавших умом и пером, ощущался огромный разрыв между народом и думающей верхушкой. 24-летний В. О. Ключевский напишет в дневнике еще до каракозовского выстрела, хождения в народ и политических процессов: «Народ безумствует пред великими фигурами Минина и Пожарского, не понимая их смысла и значения, жаждет молебнов с вином, попирает и религию и историю – все свое нравственное и умственное достояние. А интеллигенции грезятся призраки или сама она становится безобразным призраком, в действительность которого не хотелось бы верить».

В. Г. Короленко подробно описывает глухие настроения 1886 года. Грядущее 25-летие крестьянской реформы заставило власти осторожно говорить о судьбе Александра II, который своими либеральными реформами во многом подготовил собственную кончину. «Профессорская» газета «Русские ведомости» под началом В. М. Соболевского готовила большую статью о юбилее. Когда номер от 19 февраля был частично набран и сверстан, явился чиновник от генерал-губернатора с приказом материалы о крестьянах убрать. Здесь проявилось типичное отношение В. А. Долгорукова к городу: старик частенько воспринимал его как собственную вотчину, поместье, где можно поесть с обывателями блинцов, а можно и кнутом ударить. Соболевский тотчас же поехал к генерал-губернатору. «Было уже очень поздно, и князя Долгорукова пришлось будить. На это долго не решались, но штатский господин, явившийся глубокою ночью, был так возбужден и требовал так твердо и настойчиво, что старого князя, наконец, подняли с постели. У почтенного московского сатрапа были маленькие слабости. Глубокий старик – он имел претензию молодиться, красил волосы, фабрил усы; ему растягивали морщины и целым рядом искусственных мер придавали старому князю тот бравый вид, которым он щеголял на парадных приемах… Все же это был хотя и благодушный, но настоящий сатрап, от расположения духа которого зависела часто судьба человека, семьи, учреждения, газеты. Ему ничего не стоило без злобы, чисто стихийно раздавить человеческую жизнь, как ничего не стоило проявить и неожиданную милость… Заставить «его сиятельство» выйти в халате с ночным, непарадным лицом в приемную, было чрезвычайно опасно, так как создавало самое неблагоприятное «расположение духа». И Соболевский очень рисковал, требуя этого свидания во что бы то ни стало. Объяснение было довольно бурным. Долгоруков, хмурый и недовольный, подтвердил, что распоряжение исходит от него и должно быть исполнено»[137]. На следующий день газета не появилась на прилавках и у подписчиков. Москва отмечала четвертьвековой юбилей отмены крепостного права молчаливыми банкетами. На сонный период реакции и контрреформ приходится едкое восьмистишие философа В. С. Соловьева, написанное в 1887 году:

Город глупый, город грязный!

Смесь Каткова и кутьи,

Царство сплетни неотвязной,

Скуки, сна, галиматьи.

Нет причин мне и немножко

Полюбить тебя, когда

Даже милая мне ножка

Здесь мелькнула без следа.

Лишенные возможности писать о жизни прямо и правдиво, писатели и журналисты уходили в сатиру, в злую иронию. «В моде и характере нашего века «восьмидесятников», сильно ушибленного реакционною школою гр. Д. А. Толстого, разочарованного политически и ударившегося с горя в скептический цинизм, было вот этак трунить и над ближними своими, и над самими собою в самых сумасшедших шаржах и гиперболах». Борис Зайцев отмечал: «Россия восьмидесятых, начала девяностых годов это почти сплошная провинция. И на верхах, и в среднем классе, и в интеллигенции. Одинокий Толстой не в счет, в общем же время Надсона, Апухтина, передвижников, да и весь особый склад русской жизни, начиная с правительства, через барина до тульского мужика – все вроде как за китайской стеной. Прорубал Петр окно в Европу, прорубал, да, видно, не так легко по-настоящему его прорубить».

Несмотря на ощущение всеобщей тишины в общественной жизни, семимильными шагами развивалась российская промышленность. Один из публицистов той эпохи даже сравнивал Москву с Манчестером, хотя в позднейшее время образ «красного Манчестера» закрепился за Иваново-Вознесенском. За скорейшее развитие буржуазии и крупной индустрии ратовал Д. И. Менделеев: «Только с развитием производств – фабричных и заводских – создается тот прочный средний производительный класс, без развития которого невозможно сильное, образованное государство. Этому среднему классу предстоит в России связать свободными производительными, но практическими и крепкими узами крестьянина с образованностью»[138]. Российский паровоз мчал вперед.

НЕКОТОРЫЕ УШЕДШИЕ МОСКОВСКИЕ НАЗВАНИЯ

Москва долго сопротивлялась появлению полноценной уличной сети с утвержденными названиями. Народные наименования – часто связанные с местными урочищами, легендами, церквями, особенностями рельефа – правили бал в XIX – начале XX века.

Их блестяще перечислил литератор Иван Лукаш: «Теперь московская просвирня приказала долго жить, и нам не у кого учиться ее вдохновенному языку – только бы нам не забыть то, чему мы уже научились. Потому-то с такой жадной радостью перебираешь всем известные московские имена – все равно какие – гремящие и певучие, порхающие и смеющиеся имена Москвы: Щепунец, Феколка, Татьянка, Плющиха, Облупа, Красилка, Заверейка, Агашка, Девкины Бани, Ленивка близ Колымажного. Под Пушкой, Наливки, Варгупиха, Лопухин, Крутой Яр… Вы не забыли, вероятно, что так звались в Москве кабаки?

Иконный, корабейный, бумаженный, манатейный, сайдашный, оружейный, ножевой, перинный, кожаный, капотный, крашенинный, замшевый, завязочный, кружевной, золотой, красильный, шапошный, скорняжный, ветошный, покромной, калашный, сурожский, скобяной, просольный, медовой, москательный, юхвенный, пушной, подошвенный, замочный, щепетильный, игольный, кисейный, холщовой, квасной… Так звались в Москве торговые ряды, и кажется, что еще кишит живьем в этих прилагательных обыденная Москва.

А Крестцы Китай-города, Неглиняная и Варварка, или Замоскворецкие Могильцы и Плотники, Кречетники, Трубники, Пушкари, Грачи, Кадаши, Толмачи, Бронники, Бараши, Басманники, Яндовы или Бражки и, наконец, прелестная Тишина, с ударением на втором «и», а то переулки Калашный, Камергерский и Лебяжий… Так звались некоторые концы и улицы Москвы. А какими удивительными, явно смеющимися, были имена ее рек: Чичорка, Синичка, Хапиловка, Кабанка, Неглинка, Самотека и сама Яуза…

Чудесны были имена и чудесных московских икон: Блаженное Чрево в Благовещенском, Благодатное Небо в Архангельском, Всемилостивейший Спас, Золотая Ряса и Сын во Славе Отчей в Успенском, в Новодевичьем – Одигитрия и Руно Орошенное в Зачатийском, на Остоженке…»

V

Девяностые

Если представить себе сейчас 1891 год, мир внешне настолько изменился, что кажется, прошла не одна человеческая жизнь, а несколько столетий. Париж обходился без световых реклам и без автомобилей. О Москве говорили «большая деревня». В Германии доживали свой век романтики, влюбленные в липы и в Шуберта. Америка была далеко, за тридевять земель.

Илья Эренбург

Девяностые годы наступали на нас из плюшевых с бронзовыми застежками семейных альбомов, где затянутые в рюмочку дальневосточные красавицы еще не успели расстаться с турнюрами, чтобы превратиться в столичных «кокотесс»; где мечтательные почтово-телеграфные чиновники, в блаженном неведении торпедо и лимузинов, вдохновенно опирались на слишком высокий руль слишком тонкошинного велосипеда; где будущие защитники Порт-Артура еще щеголяли в юнкерском мундире, держа руку у пояса на штыке новейшего образца, только что выпущенного Тульским оружейным заводом.

Бенедикт Лившиц

Москва: двойственность, сложность, высшая степень подвижности, столкновение и путаница отдельных элементов внешности… Москву я считаю исходной точкой моих исканий. Она – мой живописный камертон.

В. В. Кандинский

1890-е годы Москва встречает во всем блеске своего развития. Щедро вскормленное реформами Николая Алексеева, городское хозяйство развивается и стремительно идет вперед. В описываемый период златоглавая получит канализацию и водопровод, будут построены долгожданные Верхние торговые ряды и подарена городу Третьяковская галерея. Численность населения вплотную приблизится к миллиону жителей. Не за горизонтом времена, когда Первопрестольная будет «прибавлять» по 50 тысяч человек ежегодно. По Всероссийской переписи 1897 года в Москве проживали 977 269 человек. Гендерный дисбаланс сохраняется – город приютил 423 463 женщины и 553 806 мужчин[139]. Русские и православные составляли абсолютное большинство населения: «протестантов (немцев) 2,3 %, евреев 2 %, католиков 1 %, мусульман 0,3 %, армян 0,1 %»[140].

Происходит вымывание населения из центра города, кварталы Мясницкой, Городской и Арбатской частей приобретают статус коммерческих и деловых. Пречистенская часть прибавила с 1882 по 1897 год всего 6 тысяч жителей (с 36,0 до 42,6 тысячи). Окраины росли лавинообразно: Пресненская часть за полтора десятилетия дает прирост с 41 тысячи жителей до 69, Сущевская – с 56 тысяч до 85. Абсолютным рекордсменом становится Мещанская часть: численность населения в этом районе города в 1897 году перевалила за 100 тысяч человек против 66,5 тысячи в 1882-м. Низовая стихия захлестывает город – крестьяне из искомого миллиона составляют 626 тысяч населения! На долю «некрестьянского сословия» приходится только 362,6 тысячи жителей. Хотя, как пишет Б. Н. Миронов, только 2 % населения Москвы (около 15,4 тысячи человек) в конце 1890-х годов занимались огородничеством. Жители Петербурга в указанный период держали 8 тысяч коров, москвичи обгоняли по этому показателю жителей северной столицы.

Численность лиц купеческого звания в Москве в 1897 году составляла 19 491 человек. Этот показатель постепенно уменьшался – в 1902 году купцов уже на тысячу меньше, 18 510 человек. Правда, купцы активно переходили в прослойку почетных граждан, которая увеличилась с 1882 по 1897 год в два с небольшим раза, с 9223 до 21 603 человек. Бывшие крестьяне активно выкупают купеческие свидетельства: если в 1870 году в Москве купцами второй гильдии стали 488 человек, то в 1898-м – уже 1452.

Пестрота отдельных городских районов сохраняется. Н. И. Астров свидетельствует: «Москва «интеллигентная» населяла Арбат и Пречистенку с лабиринтом их переулков. «Город» Москву-City – исключительно большие торгово-промышленные предприятия и банки. Замоскворечье – старозаветное московское купечество, в недавнем прошлом типы Островского; Рогожское – старообрядцы; Сущево – ямщики; Хамовники – ломовые извозчики».

Никольский единоверческий монастырь, что недалеко от Преображенской площади

Антагонизм между новой денежной элитой и дворянским сословием все еще силен. Скажем, представитель аристократии и купеческая дочка могли сыграть свадьбу, но в светских салонах подобные поступки осуждались. Купцы называли такие межсословные союзы попытками «позолотить герб». Как пишет А. Н. Боханов, «…крупному финансовому дельцу, не имевшему «хорошей генеалогии», легче было заработать очередной миллион или учредить компанию, чем получить приглашение на обед в аристократический особняк с родовым гербом на фасаде. Даже если владелец этого «палаццо», с обвалившейся штукатуркой и рассохшимися полами, никаких дарований, талантов и способностей не имел, а само это разваливающееся «родовое гнездо» давно уже было заложено и перезаложено, то и тогда продолжал считать себя выше «этих выскочек», «акул наживы» и «денежных мешков», недостойных его общества»[141]. Некоторые предприниматели остро переживали за свой собственный низкий социальный статус. Известный богач и благотворитель Лазарь Соломонович Поляков радостно говорил приближенным, когда наконец-то получил потомственное дворянство: «Ну и хочется вам затруднять свой язык? Лазарь Соломонович, Лазарь Соломонович! Зовите просто – ваше превосходительство!»

Москва становится торговым и промышленным центром империи. Спрут железнодорожных путей плотно опутывает ближайшие губернии. Интересно, что с 1880-х годов несколько пошатнулась слава Нижегородской ярмарки. В XX веке «чайный всероссийский рынок с Нижегородской ярмарки переселился в Москву…»[142]

Буржуазия понимала собственную значимость. В 1897 году Александр Иванович Сумбатов-Южин напишет пьесу «Джентльмен». В уста одного из героев, 30-летнего Лариона Рыдлова, наследника торгового дома «Рыдлова вдова и Чечов», драматург вложил следующую сентенцию: «Ведь от нас, третьего сословия, теперь вся Россия ждет спасения. Ну-ка, мол, вы, миллионщики, обнаружьте ваш духовный капитал. Прежде дворянство давало писателей, а теперь, уж извините, наша очередь… Позвольте, во‑первых, за нами свежесть натуры. Мы не выродились, как дворяне. Во-вторых, обеспеченность, это тоже важное условие: творить человек может только на свободе. А какая же это свобода, ежели у человека – pardon! – и подметки даже заложены?.. Вот и выходит, что сливки-то общества теперь мы. Дудки! нас уж не затрешь. Теперь вокруг капитала все скон-цен-три-ровано». Одна из купеческих газет горделиво и самодовольно отмечала в 1896 году: «Шагнув далеко вперед, получив из рук блаженной памяти Александра II широкий доступ к образованию, купечество ныне имеет в рядах своих массу европейски образованных людей, а дети купеческих семейств несут одинаковую службу в государстве, наряду с другими привилегированными сословиями».

Разница в доходах между богачами и необеспеченными горожанами увеличивалась. И. И. Янжул в 1890-е годы с большим успехом читал в Москве лекцию «Великаны промышленности». В ответ профессору поступали самые разные письма, в том числе и комичные, но проливающие свет на довольно неприязненное отношение к буржуазии: «Прежде всего надо начать с того, чтобы строго следить за купцами – богачами, научившимися разъезжать по заграницам и там срамить Россию своими дикими безобразиями. Этих богачей нечего щадить, их давно надо подвергать штрафу не менее 25 тысяч в год с каждого живущего за границей и тратящего свои миллионы на один лишь разврат и кутежи, причем возвращаются домой совершенно негодными, да еще притащут с собой целый штат дармоедов, под предлогом учителей. А разве француз может быть учителем? …Кроме одних кривляний он ничего не понимает, как это видно по обществу, находящемуся у развратника и безбожника Омона… которому дозволено забавлять наших скучающих бездельников…»[143] Выпады в отношении «французов» понятны. Шарль Омон приехал в Россию в 1890-е годы и сразу бросил все свои силы и средства в индустрию развлечений. Газеты писали о его театре: «К сожалению, это новое произведение искусства не только незаслуженно возбуждает восторги москвичей, но своей пошлостью вызывает гадливое чувство во всяком мало-мальски художественно развитом человеке». После представления актрисы не имели права уходить из театра: «Вы начинаете работу в 7 часов вечера. Спектакль кончается в 11 с четвертью вечера. Мой ресторан и кабинеты работают до четырех часов утра. Напоминаю, что, согласно условиям контракта, дамы не имеют права уходить домой до четырех часов утра, хотя бы их никто из уборной и не беспокоил. Они обязаны подыматься в ресторан, если они приглашаются моими посетителями, часто приезжающими очень поздно».

Оживленная Покровка с еще не снесенной церковью Успения

Путеводитель 1897 года издания подробно описывает разные части города. По-прежнему хвалят европейский вид Кузнецкого: «Кузнецкий Мост, можно сказать, если не самая лучшая, то самая шикарная улица в Москве; он ближе всех подходит к блестящему Невскому. Тверская, которую обыкновенно сравнивают москвичи с Невским, далеко по богатству и красоте зданий уступает Кузнецкому, и только разве по оживлению улицы можно отчасти согласиться с мнением москвичей».

В Китай-городе все так же тесно: «Особенно трудно проехать переулками, где вечно тянутся ломовики с громадными возами, то наполняя, то очищая многочисленные склады товаров, находящиеся здесь в большом количестве. Немного найдете здесь живописных видов. Все, по недостатку свободы и простора, жмется друг к другу, теснится, и из всего видно, что на первом плане стоит коммерческий расчет, а не красивые виды… Дневное лихорадочное биение жизни к вечеру в Китай-городе сменяется полной тишиной. Это происходит оттого, что здесь, за исключением так называемого Зарядья, почти нет частных квартир; хозяева же торговых заведений и их приказчики живут в других частях города, преимущественно в Замоскворечье»[144]. О Хитровке сказано лаконично и красноречиво: «Сюда стекается чернорабочий люд для найма в услужение; здесь же около народа вертится и тот неизбежный продукт городской столичной жизни, известный здесь под именами жуликов, громил, карманников, золоторотцев и т. п. названий, красноречиво говорящих о деятельности этих выбившихся из колеи подонков московского населения».

Замоскворечье хранит заветы старины, несмотря на стремительное развитие капиталистических отношений: «Потянулись длинные, однообразные улицы с низкими, тоже однообразными, не бьющими на шик своей вычурною архитектурой, но подавляющими своим тяжеловесным видом и однообразием. Это царство московских купцов, наших известных Тит Титычей… царство толстых купчих, от пуховика переходящих к чаю и от чая к пуховику».

Окраины, тяготевшие к Камер-Коллежскому валу, тоже не радовали своим видом: «Маленькие домики, чаще деревянные, огороды, сады и громадные незаселенные пустыри, вот все, чем занята эта местность. Если бы не было раскидано в разных местах заводов и фабрик, напоминающих своим видом о широко развитой столичной промышленности, то эти местности скорее можно было бы принять за неказистые уездные городки, чем за часть первопрестольной столицы».

Театральный критик А. А. Ярцев в 1891 году решил познакомить читателей газеты «Московские ведомости» с бытом и достопримечательностями окраин Москвы. Он совершал путешествия в отдаленные местности, которые местами переходили в дачные, и печатал очерки о своих похождениях. Вот как Ярцев описывал дореволюционное Дорогомилово: «Расположенные в этом районе фабрики, большой проезд по главной улице со Смоленского шоссе, суетливое движение мелкого люда делают Дорогомилово одною из оживленнейших окраин столицы. Население этой пригородной части состоит главным образом из трудового люда: фабричных рабочих, мастеровых, извозчиков, огородников, так называемых мастерков, ведущих самостоятельно маленькие фабрички, и т. п. Уличное движение особенно заметно в праздники, когда отдыхающий простой народ стремится в имеющиеся здесь в изобилии трактиры. За заставой начинается район огородников, обрабатывающих расположенные с левой стороны от большой дороги огороды».

Поклонная гора, которая была гораздо выше нынешнего срытого холмика, производила на зрителя магическое впечатление: «Когда вы стоите на вершине Поклонной горы и озираете белокаменные громады зданий, построенных на живописно разбросанных холмах, вы испытываете совершенно особое чувство. Вы не отводите глаз от поразительно величественной картины, а в воображении вашем рисуются образы из прошлого этого старого города, сплотившего вокруг себя огромное государство… Десятки прочитанных книг по истории города не дадут такого живого впечатления, как вид на Москву с Поклонной горы». Городские пейзажи плавно, без резкого перехода сменялись деревенскими пасторальными картинами.

Жизнь на московских окраинах текла размеренно и неторопливо, лишь изредка ознаменовываясь маленькими радостями. Рабочий день среднего трудяги продолжался 10–12 часов. Свободного времени у мастеровых практически не оставалось. Рабочие Казанской железной дороги жаловались на рубеже веков: «Основными тормозами разумного времяпрепровождения являются… во‑первых, слишком продолжительный рабочий день, который одуряет человека и отнимает у него массу сил и энергии, так что рабочему только впору поесть и спать лечь, если он не хочет изнурять себя долгим бдением и малым сном. Во-вторых, низкая заработная плата заставляет его ютиться по вонючим и многолюдным квартирам, где не только читать, но и мыслей-то собрать с трудом можно, питаться скудной пищей и т. п.»[145].

В 1899 году было проведено анкетирование коллектива ситценабивной мануфактуры Эмиля Цинделя. На фабрике трудилось 955 грамотных рабочих, из них газеты брали в руки 29,5 %, а журналы только 5,4 % счастливчиков. Из 1417 мастеровых в театрах бывали лишь 11 %, на публичные лекции заглядывали 2 %, но зато Третьяковскую галерею осмотрели 15 %, а Политехнический музей – 43 % респондентов. Скудная зарплата едва позволяла сводить концы с концами: чернорабочие, ютившиеся в каморках Басманной части, в 1898 году получали в среднем 14 рублей в месяц. Специалисты с высокой квалификацией получали около 29 рублей. Постоянно приходилось занимать деньги, сбережений у рабочих не было, все скудные остатки жалованья обычно отправлялись в деревню.

Промышленные окраины старой Москвы

Глава семьи не мог кормить всех своих родственников, поэтому подростки рано начинали трудиться. Об этом говорит структура московских начальных школ: в 1895 году ученики первого класса составляли 48 % от общего числа школяров, ученики второго класса – 35 %, а ученики третьего класса – 17 %. Данный факт был связан с необходимостью поступать на фабрику или осваивать ремесло. «Земледельческий период русской цивилизации быстро берет верх к концу. Город берет верх над деревнею, городской теленок все громче похваляется, что он умнее деревенского быка, люди скорее согласны босячить, но на асфальтовой мостовой и под электрическими фонарями…» – писал Амфитеатров.

Старое здание Казанского вокзала

Даже если рабочий не полностью рвал связь с деревней, в городе он был вынужден решать жилищный вопрос. На рабочем месте часто оставались спать прачки, сапожники, портные, булочники. Но практика, когда мастеровые ночевали прямо под станками или под столом, постепенно уходила в прошлое. В 1890-е годы широко распространяется коечно-каморочная система, строятся казармы.

Самые обеспеченные из квалифицированных специалистов могут рассчитывать на собственный маленький домик на окраине. Некоторые фабриканты, чтобы не связываться с проклятым жилищным кризисом, приплачивали рабочим пять копеек в день, и трудяги пополняли армию обитателей ночлежек. В 1899 году городские власти провели масштабное обследование коечно-каморочного жилого фонда. Оказалось, что в каморках проживали 67,1 % из общего количества плативших за жилье, 13,5 % снимали двойную койку, 15,4 % – одинарную койку, 3,3 % ограничивались половиной койки[146]. Описание подобного эрзац-жилья довольно показательно. «Квартира представляет ужасный вид: обвалилась; в стенах отверстия, заткнутые тряпками; грязно; печка развалилась… нет вторых рам, а потому сильный холод…» Или еще красочней: «Квартира грязна… воздух крайне спертый, дом ветхий, полы прогнулись, от стен дует, пол сгнил».

Статистические данные 1890 года дают представление о чрезмерно перенаселенных районах города. В среднем по Москве числилось 25 % комнат, число жильцов в которых превышало четыре человека. В Хамовниках и Серпуховской части таких комнат было 30–44 %, в районе Стромынки и Матросской Тишины – 36,7 %, в районе Хапиловки – 39,2 %! Самыми благополучными считались районы за Бульварным кольцом от Остоженки до Тверской – там доля перенаселенных комнат не превышала 10–14 %.

М. П. Новиков подробно описывает быт фабричного рабочего рубежа 1880–1890 годов. Сам рассказчик трудился на заводе Гилле в районе Измайлова и Преображенской заставы: «Работа в фабрике была сдельная. Мне в месяц приходилось от 11 до 13 рублей. Присучальщику – от 12 до 17 рублей, а прядильщику – от 17 до 27 рублей… Все были на своих харчах, артели почему-то не было, и было всем много хлопот самим готовить горшки и носить в кухню. Харчились по-разному, на 5, на 6, на 7 рублей со всем, с чаем. Кроме хлеба и черной каши с маслом, варили щи, суп, кто с мясом, кто с селедкой, кто со снетками. Но, чтобы еще больше удешевить харчи, многие обваривали кипятком селедку, стоившую 3–4 копейки, и хлебали вместо супа. Делали так же и мы. Я был в рваном белье и обуви, и все это должен был здесь наживать, но в то же время я ухитрялся каждый месяц посылать домой по 4–5 рублей. Я настолько дорожил каждой копейкой, помня домашнюю нужду, что, когда в первый большой праздник мои товарищи позвали меня в Черкизово в трактир, где были песенники, я наотрез отказался»[147]. «Хозяйские харчи», когда владелец фабрики имел возможность вычесть из жалованья рабочего довольно большую сумму, уходили в прошлое. Они остались только в самых дремучих заведениях и маленьких ремесленных мастерских. Рабочие-одиночки иногда не видели горячей пищи неделями, они пробавлялись сухомяткой. Тарань, селедка, лук, хлеб. Если рабочие создавали артель, то была возможность относительно дешево наладить систему полноценного питания, варить щи с мясом, гречневую и пшенную кашу. Меню менялось редко, казалось однообразным, блюда заправляли салом и подсолнечным маслом, хлеб употребляли преимущественно ржаной. «Пища в артелях бывает вкусная редко… приготовляется кое-как… Продукты удовлетворительные бывают, когда рабочие настоятельно их требуют от поставщиков, и когда умолкают, то продукты появляются хуже… Дороговизнь необыкновенная… В праздники варят лапшу, в будни – щи и каша, по средам и пятницам – щи, горох и картофельный суп и каша, иногда пшенная», – свидетельствовали рабочие одной шерстопрядильной фабрики в начале XX века.

Мясо московский рабочий видел редко из-за большого количества постных дней и дороговизны продуктов. На образцовых московских бойнях браковали до 1/15 части поступающего скота, мясо от больных и подозрительных животных долго вываривали, чтобы обеззаразить, и продавали в специальной лавке. Очередь из бедняков за дешевым мясом достигала внушительных размеров. Жизни такие продукты не угрожали, но постоянные потребители часто заболевали чахоткой и «маялись» животом.

Кое-кто предпочитал столоваться в трактирах, но и там качество пищи оставляло желать лучшего. «Русские ведомости» писали в начале XX века: «Уже одна обстановка харчевен способна вызвать чувство брезгливости и у человека, видевшего всякие виды… Обыкновенное «меню» харчевен: щи, каша, «жаркое», студень; бывает жареная и вареная рыба. Щи приготавливаются из небольшого количества дешевой, а потому часто провонявшей капусты… мясо к ним подается по желанию, за особую плату; оно черное, сухое и безвкусное… Для «жаркого» употребляется мясо, начавшее издавать «душок»… рыба появляется в харчевнях… более чем сомнительной свежести; ее варят, жарят, сдабривая крепкими приправами, отбивающими неприятный запах. Студень представляет из себя подозрительно серовато-серую массу…» Правда, рабочие не могли отказать себе в привычке чаевничать вечерами. Каждый баловал себя несколькими кусками пиленого сахара, что хоть и пробивало брешь в бюджете, но позволяло несколько «подсластить» тяжелую жизнь. За месяц набегало два фунта сахара и четверть фунта чая.

Несмотря на тяжелую работу, М. П. Новиков умудрялся просвещаться – ходил в Румянцевский музей, в Успенский собор и храм Христа Спасителя, на Рогожское кладбище, участвовал в любительских театральных постановках. «Зашли мы… в Обуховский трактир в Черкизове, где были песенники, заказали чаю, два фунта ситного и за 5 копеек селедку, которую насилу съели вдвоем – так она была велика, послушали «Долю бедняка» и «Прощайте, ласковые взоры», которые тогда только что вышли и распевались на всех гуляньях. Послушали, разумеется, за счет других, сами же мы никогда бы не решились истратить на песни по 10 копеек».

С. Н. Дурылин в своих обстоятельных мемуарах дает представление о московских ценах 1890-х годов. Пудовый мешок ржаной муки стоил около 60 копеек, пшеничной – 1 рубль 9 копеек. Сахар отпускали по 11 копеек за фунт, колотый шел уже по 13 копеек. За фунт подсолнечного масла просили 12–13 копеек, сливочного – 20–23 копейки. Свинина и говядина шли по 10–15 копеек за фунт, а ветчина – по 30–35 копеек. Довольно дешево стоили овощи. Фунт квашеной капусты отдавали за 3 копейки, соленые грибы уходили по 10–12 копеек за фунт, сушеные белые – по 25 копеек. «Легко было и соблюдать посты в прежней Москве, если белуга стоила 18 копеек фунт, а осетрина – 20, а более обычные сорта рыбы – судак, лещ – были нипочем. Сомовину – хоть и жирную – многие не ели, брезговали, доверяя деревенской молве, что сомы, случается, утаскивают и пожирают детей; в малом уважении была и зубастая щука, ее покупали неохотно. Селедка, при штучной продаже, самая лучшая, голландская или королевская, стоила 7 копеек, были и за 5 и за 3 копейки. Астраханская вобла стоила копейку штука»[148]. Средняя зарплата московского фабричного рабочего в начале XX века составляла 264 рубля в год, в Петербурге эта цифра была значительно выше – 312 рублей.

Т. Л. Щепкина-Куперник в 1890-х годах поспорила с одной из своих знакомых, что та рискнет подарить ей 20 нужных вещей, купленных на рубль. Татьяна Львовна уже мысленно отпраздновала победу, но подруга не ударила в грязь лицом. На единственный целковый она приобрела батон, французскую булку, вяземский пряник, медовую коврижку, шоколадную плитку, казанское мыло, мочалку, два вида пластырей, катушку ниток, две пачки иголок и булавок, тетрадь, 10 листов почтовой бумаги, 10 конвертов, два карандаша, ручку, 12 стальных перьев, ластик.

Город, стремительно догоняющий Европу, пусть и во внешних формах, все убыстрял и убыстрял темп жизни. К. Н. Леонтьев бежал от московской суеты и многолюдства в Оптину пустынь: «…Шум и многолюдство мне все несноснее и несноснее, вид этой всесюртучной, всепиджачной и всепальтовой толпы все ненавистнее и ненавистнее, треск экипажей по мостовым, дороговизна, чужая прислуга, которую бить за ее европейский вид закон не позволяет… Нет! Это слишком все глупо!»

Живую картину московской жизни рисует К. С. Петров-Водкин, в 1897 году поступивший в Училище живописи, ваяния и зодчества. Художник ютился в переулках Сретенки: «Дом был деревянный, во дворе – одна из развалин, которые тогда доживали московский наполеоновский век. Из лабиринтов коридора с уступами и подъемами входили мы в нашу угловую комнату с живым полом и рваными обоями. Четверо козел, стол и табуреты делали пустующим наше жилье, несмотря на разбросанные вдоль стен орудия нашего производства»[149].

Рядом жили две девицы легкого поведения, Ксюша и Калерия, постоянно «стрелявшие» у «господ художников» папиросы. Ксюша, несмотря на свой двусмысленный промысел, рассуждала трезво, по-мещански: «До двадцати одного поработаю и больше ни-ни… Выйду замуж за степенного, пожилого человека у себя на родине, чтоб и семья, и дом, и коровушка… Где? что? – в услужении в Москве жила, а там докопайся!.. Здесь все концы в воду схороню!..»

Художник вспоминает жилье своего знакомого на Таганке. Расшатанный особнячок с мезонином нес на себе гордую надпись: «Построен сей дом в лето 1808-е купеческим сыном Евлампием». Видимо, пожар до уютного гнездышка добраться не успел. На ночь обитатели дома вынимали несколько деревянных ступеней из лестницы и могли спать спокойно: ни воры, ни жулики их бы не одолели. Крестьянская стихия, помноженная на сложность и многообразие городской среды, давала замечательные сцены. Петров-Водкин любил наблюдать за низовой жизнью города: «Мороз первосортный. Пальтишко пронизывает до подмышек. На клубах пара влетаешь в ночную чайную, в надышенную кисло-вонючую теплоту овчины, пота, махорки и щей. Извозчики, бродяги, продрогшие девицы распарены теплом. Чокаются чайники в руках половых, тренькают рюмки. Распояшется ночной люд. Все новости уличного дня узнаешь здесь – от измены купеческой жены с приказчиком до событий у генерал-губернатора, от кражи и насилий до жертвы благодетеля и суммы ее на Иверскую часовню… Степенно обсуждают извозчики концы и плату и способы уловления ездока, его норов и слабости… Шестнадцатый московский век… Хозяин – заспанный, оплывший, и только глаза его повелительно и наблюдательно стреляют из-за стойки».

Девяностые! Бегают в гимназию и набираются впечатлений будущие классики Серебряного века. Обеспеченные родители способны обеспечить своим чадам достойное детство с кучей подарков, маленьких открытий, впечатлений. На сложных виражах XX века первые воспоминания станут для оперившихся москвичей золотым сном. Детские годы актрисы Алисы Коонен прошли в окрестностях Долгоруковской улицы. Отец рассказывал дочке о предках из Бельгии, далеких северных морях и частенько говорил: «Помни, ты фламандка, фамилия Коонен не склоняется». По вечерам Алиса с подругами играла в театр. К изрядно потрепанному стулу приклеивали бумажку «Вход по билетам» и разыгрывали короткие постановки собственного сочинения. После первого утренника в Большом театре Алиса долго кружилась по дому, придерживала полы воображаемой юбки и выписывала замысловатые пируэты.

Какой ребенок откажется от сладостей? Дети Долгоруковской улицы любили разглядывать ларек тети Поли, торговавшей лакомствами. «Чего только тут не было: пряники мятные, фигурные, розовые, медовые, тянучки, каждая вдвое больше, чем в магазине, обливные грецкие орехи, маковки и, наконец, знаменитые барбарисовые леденцы, ярко-красные, длиной чуть не в пол-аршина и толщиной по крайней мере с большой палец. Эти леденцы тетя Поля поштучно не продавала, а давала детям пососать на копейку. Выпросив дома копейки, мы гурьбой бежали к ларьку. Тетя Поля ставила нас гуськом и, обслуживая других покупателей, зорко следила, чтобы каждый сосал столько, сколько положено на его долю. На стойке у нее стояла кружка с водой, и каждый, прежде чем передать леденец другому, должен был ополоснуть его в воде. Тетя Поля была очень чистоплотна»[150]. В теплое время центром был двор. Постоянно заходили старьевщики, торговцы мелочным товаром, приносили пирожки, баранки, крендели, ягоды. Заглядывал шарманщик дядя Тимофей. Лепились «котлеты» из песка, детвора играла в индейцев, казаков-разбойников.

Владислав Ходасевич, появившийся на свет в 1886 году, ранние годы провел в Камергерском. Крестили будущего поэта в маленьком польском костеле, что прятался в Милютинском переулке. Первые детские воспоминания связаны с пасторальной местностью Петровско-Разумовское: «На шоссе стоит городовой. Он подходит к няне, говорит с ней, потом протягивает мне палец, я за этот палец хватаюсь, и городовой целует мне руку… Я должен даже покаяться, что знакомство с этим городовым (у него была русая борода и русые усы) продолжалось у меня очень долго. Я сравнительно часто бывал в Петровском-Разумовском уже после того, как мы перестали ездить туда на дачу, а городовой всё стоял на своем посту, только его перевели к паровичку. Таким образом, я рос у него на глазах. Когда уже был я взрослым, он неизменно козырял мне и спрашивал про моих родителей, про сестер и братьев. В последний раз я видел его в 1911 году»[151].

Торговля на рынке в районе Рогожского Вала

Памятуете о бурном развитии капиталистических отношений в дореволюционной Москве? Чрезмерно юный Ходасевич не мог стоять в стороне от вызовов эпохи. «Мне было лет шесть, мы жили на даче в Богородском, возле Сокольников. Там свел я дружбу с Алешей и Колей Щенковыми, детьми С. В. Щенкова, гласного московской городской думы. Отличные были мальчики, настоящие краснокожие, национально мыслящие могикане. Им подарили лоток с весами и гирьками. На лоток положили мы лопухов, изображавших капусту, какой-то пушистой травки, олицетворявшей укроп, еще чего-то – и превратились в разносчиков. Кухарки, няньки и матери должны были разыгрывать покупательниц. Часа через два мы им совершенно осточертели. Тогда я (именно я, на этом настаиваю!) придумал дело более прочное и занятное. В складчину образовали мы оборотный капитал примерно копеек в сорок. Купили на пятачок подсолнухов, плитку шоколада за пятачок, десяток папирос за шесть копеек, несколько карамелек – и открыли торговлю в парке, на широкой аллее, ведущей к танцульке. Мы продавали каждую папиросу за три копейки, каждую карамельку за пятачок, одну треть шоколадной плитки за пятачок же – и так далее. День был воскресный. Гуляющая публика так и теснилась вокруг нас – приходилось то и дело бегать в лавочку за новым товаром. Словом, у нас было уже рублей семь денег к тому горестному моменту, когда стоустая молва о нашей фирме дошла до слуха родителей. Всё кончилось грубою реквизицией товара, конфискацией капитала и трехголосым ревом. Видит Бог, мы ревели не оттого, что лишились денег. Не жадность нас окрыляла, но высокое спортивное чувство. Не мечта о богатстве, но сказочный рост самого предприятия – вот что восхищало нас, возбуждая любовь к труду, изобретательность, предприимчивость. Увы, современники нас не оценили…»

М. Сабашникова, будущая жена Максимилиана Волошина, родилась в самом центре, там, где Большая и Малая Никитские дают дорогу храму Большое Вознесение. Маргарита вспоминает, что черты патриархальности проявлялись даже тут, в одном из признанных аристократических районов: «Весной, рано утром… раздавались звуки рожка. С каждого двора выпускали одну-две коровы, и пастух гнал свое стадо из города на пастбище. По той же Большой Никитской проводили и наших красивых коней». Местность сохраняла обычаи александровских времен. Дремали тихие домики в ампирном стиле, клонились к особнякам каретные сараи и дворовые постройки, грелись на солнышке старые деревья, вспоминая прошлое. В булочной Бартельс маленькая Маргарита покупала жаворонков «с глазками-коринками», напоминавших о приходе весны. Гуляли всегда, ограничиваясь своим маленьким мирком: дальше Кудринской плошади и Вдовьего дома не ходили. На Садовом кольце стоял молодцеватый городовой, «…который в своем форменном мундире и с четырехугольной бородой выглядел почти как царь Александр III». Иногда показывался старик «…с развевающейся бородой, в крестьянской одежде, с круглой шапкой на голове; из-под кустистых бровей смотрели небольшие серые пронзительные глаза». Старика звали Львом Толстым.

Илья Эренбург с удовольствием вспоминает собственное детство. Несмотря на еврейское происхождение, будущий литератор не сталкивался в гимназии с проявлениями юдофобии. Родители готовили его к непростой жизни, поэтому уже в восемь лет мальчик знал и о процентной норме в учебных заведениях, и о черте оседлости. «Первые два года я учился хорошо, потом мне надоело решать задачи с бассейнами. Я тихонько выносил из дома сочинения классиков в роскошных переплетах, сбывал их букинистам на Волхонке, а на вырученные деньги в магазине «Новые изобретения», помещавшемся в Столешниковом переулке, покупал чихательный порошок, чесательную пудру, коробочки, из которых выскакивали резиновые мыши или змеи, шутихи, – изводил ими в гимназии учителей. Еще до поступления в приготовительный класс я декламировал «Демона». Слава поэта меня не соблазняла, я хотел стать не Лермонтовым, а Демоном и кружить над Хамовниками; называл себя «духом изгнания», разумеется не понимая, что это значит»[152]. В детстве Эренбург играл в боксеров, в англо-бурскую войну.

Не у всех московских детей было детство. Многие испытывали нужду, горькие испытания. Классические переживания первых лет и страх большого города передал Чехов в рассказе о Ваньке. «Как в осажденной крепости, счет жизни превращает месяцы в годы, и дитя до времени становится человеком, и человеком страдающим. Однако сквозь гнетущую пелену страдания все-таки сквозит детская радость, детская шалость и удивление. Ванька жалуется на голод и побои, но в то же время он описывает и Москву, чудеса ее лавок и то, что «со звездой ребята не ходят». Это детское, это малое еще сильнее и мучительнее оттеняет большую скорбь ребенка – скорбь не по росту»[153].

В 1892 году Москва получает нового генерал-губернатора, великого князя Сергея Александровича. Александр III писал цесаревичу в феврале 1891 года: «…Вот новость, которая тебя удивит: я решился назначить дядю Сергея в Москву генерал-губернатором вместо Долгорукова, выжившего за последнее время совершенно из ума. Сергей очень доволен, хотя и страшится немного этого назначения, но я уверен, что он справится и, конечно, будет стараться послужить с честью»[154]. После Долгорукова, воспринимавшего город как собственное владение, но относившегося к москвичам по-отечески, новый назначенец воспринимался как представитель холодного и чиновного Петербурга. Сергей Александрович долго входил в новую роль и жаловался наследнику престола: «А я-то сижу Московским генерал-губернатором. Не могу от тебя скрыть, что это не особенно забавно, но главное – грустно и тяжело расстаться с полком: я до сих пор не могу прийти в себя. Круга товарищей старых – так недостает. 10 лет бесследно не могут пройти. А играть вечно первую роль и тут еще представительствовать – все это так противно моему характеру, моей природе, что я из кожи лезу от отчаяния, и чем дальше будет, тем, вероятно, хуже. Конечно, не дело меня пугает – дело меня очень интересует и, наконец, доверие Папа ко мне меня глубоко трогает, но тяжело ужасно!»

Смерть Александра III, достаточно молодого летами, вызвала у москвичей сожаление. «Тут еще Москва… будет соперничать с Петербургом в обожании останков монарха. Было слышно, что траурные декорации Москвы, без всякого сравнения, превосходят петербургские. Трудно было даже определить день въезда, потому что в Москве тело могло задержаться. Приезжавшие сюда москвичи говорили: «Да вы не знаете Москвы! Его – т. е. умершего государя – оттуда не выпустят!»[155]

Коронация нового императора, Николая II, сопровождалась провозвестием всех российских бед первой четверти XX века. «Кто начал царствовать Ходынкой…» Правда, ничего не предвещало ужасных событий, город в веселой суете готовился к празднику.

Москва на несколько недель возвращала себе статус столичного города, где российский правитель становился помазанником Божиим. Великий князь Константин Константинович отмечает в дневнике 2 мая 1896 года: «Во всем, в приготовлениях украшений города, в каком-то необыкновенном оживлении на улицах, в этом множестве войск, постепенно прибывающих в Москву и наводняющих ее красивыми гвардейскими мундирами, в самом воздухе чувствуется ожидание наступающих великих дней. Наша семья, вся почти без исключений, съезжается сюда, со всех сторон света прибывают иностранные принцы».

Торжества должны были продлиться с 6 по 26 мая. 9 мая состоялся парадный въезд императора в город: «Что за восторг! Народу тьма, трибуны кипели зрителями, вдоль Верхних рядов тянулись тысячи волостных старшин, в воздухе стоял гул колоколов. И вот ударил первый выстрел салюта, возвещающего, что Царь выехал из Петровского дворца; веселее зазвенели колокола; все сняли шапки и перекрестились».

15 мая Николай II поклонился народу с Красного крыльца, а вечером Кремль озарился огнями: «Громадная толпа народу, ни одного пьяного; нас узнавали и сопровождали оглушительным «ура», часто невозможно было двигаться в густой толпе. Иллюминация волшебная – море огня». Океан света над Москвой оценил и Хельмут фон Мольтке, племянник известного военного теоретика: «Трудно описать, что это такое. Весь Кремль сиял электрическим светом. Башни и ворота словно состояли из миллионов лампочек, от основания до самых шпилей с крестами. Они казались видениями из иного мира. По зубцам окружной стены во всю ее восьмикилометровую длину были прикреплены лампочки. Все это море огня зажигается рукой Императрицы. Она берет букет, и в мгновение ока всё вспыхивает. С террасы Кремля мы смотрели на город огня. Дома, башни, мосты в сверкающих искрах сияли синим, красным, зеленым светом. По берегам Москвы-реки, насколько доставал взгляд, тянулись гирлянды лампочек. Это была столь неописуемая роскошь, что мы ею совершенно оглушены»[156].

18 мая вся Москва переместилась на Ходынское поле, ждали народных гуляний и раздачи царских подарков, скудных, но для простого обывателя весьма памятных. Недалеко от Петровского парка построили ларьки для раздачи императорских гостинцев, меда и пива. Уже с вечера поле наполнилось толпой народа. Шли с Пресни, Тверской, Бутырок, заполняя все окрестные улицы в желании получить эмалированную кружку с золоченым вензелем. «К полуночи громадная площадь, во многих местах изрытая ямами, начиная от буфетов, на всем их протяжении, до здания водокачки и уцелевшего выставочного павильона, представляла из себя не то бивуак, не то ярмарку. На более гладких местах, подальше от гулянья, стояли телеги приехавших из деревень и телеги торговцев с закусками и квасом… С рассветом бивуак начал оживать, двигаться. Народные толпы все прибывали массами. Все старались занять места поближе к буфетам»[157].

Празднично разодетые рабочие и мещане жгли костры, весело болтали, смеялись, пели песни, гадали, какие дополнительные «бонусы» достанутся простым москвичам: «Отчего же?.. Бывает же людям счастье. Може, и точно попанется выигрышный билет. (Среди народа был слух, что, кроме подарков, будут раздавать еще и выигрышные билеты.) Уж что там десять тысяч. Хушь бы пятьсот рублей. То-то бы наделал делов: старикам бы послал, жену бы с места снял. А то какая жизнь врозь. Часы бы настоящие купил. Шубу бы себе и ей сделал. А то бьешься, бьешься – и все из нужды не выбьешься»[158].

Гуляния планировали объявить открытыми в 10 утра, но среди толпы прошел слух, что подарков на всех не хватит, и буфетчики будут раздавать кружки и сайки преимущественно своим знакомым. Люди хлынули сплошным потоком, началась давка, унесшая жизни более чем тысячи человек. Часовых и казаков, охранявших балаганы и буфеты, быстро оттеснили.

Ходынское поле было изрыто ямами и рвами, сложный рельеф только увеличил количество жертв – людей топтали, самые наглые шли по головам в надежде поживиться гостинцами. Слышались крики: «Дают! Дают!» Давка, по свидетельству Гиляровского, продолжалась не больше десяти минут. Около шести утра все было кончено. Открылось огромное поле, напоминавшее сцену древнерусской брани. Место трагедии спешно очистили от трупов и крови, а гуляния даже не отменили. «Более 500 раненых отвезли в больницы и приемные покои… Стоны и причитания родственников, разыскавших своих, не поддавались описанию… По русскому обычаю народ бросал на грудь умерших деньги на погребение… А тем временем все подъезжали военные и пожарные фуры и отвозили десятками трупы в город. Приемные покои и больницы переполнились ранеными. Часовни при полицейских домах и больницах и сараи – трупами. Весь день шла уборка… Кроме этого, трупы находили и на поле, довольно далеко от места катастрофы. Это раненые, успевшие сгоряча уйти, падали и умирали. Всю ночь на воскресенье возили тела отовсюду на Ваганьковское кладбище».

Великий князь Константин Константинович отметит: «Еще больнее, что нет единодушия во взглядах на это несчастие: казалось бы, генерал-губернатор должен явиться главным ответчиком и, пораженный скорбью, не утаивать или замалчивать происшествие, а представить его во всем ужасе… Я слышал мнение, что не следует отменять празднеств ради катастрофы на Ходынском поле ввиду того, что Коронация слишком большое торжество и должно быть празднуемо… Число погибших все растет, теперь говорят, что их более 2000»[159]. Несмотря на искренние переживания, молодой император в тот же день отправился на бал к французскому посланнику Монтебелло. «Сегодня произошел большой грех», – запишет он в дневнике. Придворные предполагали, что Николай II, «…исполняя тяжелую обязанность монарха, хочет скрыть от иностранцев наше внутреннее русское горе».

Граф А. А. Игнатьев пишет о панических настроениях в городе и странном послевкусии трагедии: «…К нам подошел конвойный офицер в красной черкеске, известный гуляка князь Витгенштейн, и …сказал нам: «Слыхали? Черт знает что вышло – какой-то беспорядок! Все это вина паршивой московской полиции, не сумевшей справиться с диким народом!» Играли гимн, кричали «ура», но все чувствовали, что случилось нечто тяжелое и что надо скорее покончить с этим очередным номером торжеств. Однако весь ужас совершившегося мы поняли, уже возвращаясь в Кремль: мы обогнали несколько пожарных дрог, на которых из-под брезентов торчали человеческие руки и ноги…»[160]

Полицмейстера Власовского после печальной трагедии отправили в отставку, правда, назначив ему 15 тысяч рублей ежегодного пенсиона. 1800 полицейских не смогли спасти толпу от начала давки. Интересно, что события на Ходынке послужили толчком к попыткам создания системы «Скорой помощи». Александра Федоровна высказывала подобные мысли в конце 1896 года. Владимир Маковский, переживая сложный год, навсегда изменивший отношение русского народа к царю, написал картину «Ходынка». Ее даже пытались выставить в Москве. Предварительное разрешение было получено, но потом любое упоминание о полотне тщательно вымарывали из каталогов со словами: «Картине еще не время, она является солью, посыпанной на свежую рану». Огромное стечение народа помножилось на нерасторопные действия полиции и городских заправил. Престиж власти стремительно падал.

В 1898 году А. М. Опекушин заканчивает памятник Александру II. Мощную фигуру императора устанавливают в Кремле. Памятник венчали ангелы. Один символизировал спокойствие и держал ветвь мирры, другой взял в руки цепи разорванного рабства… Над государем водрузили шатровую островерхую крышу на четырех столбах, взгляд зрителя занимала внушительная колоннада. Последняя, впрочем, послужила поводом для шуток и песенок:

Безумного строителя

Бездарный выбран план —

Царя-Освободителя

Поставить в кегельбан.

Изъяны «кегельбана» из колонн замечают многие критики. «Это общий недостаток всех памятников, где статуи имеют прикрытия… Даже войдя в галерею, посетитель не вполне свободен в достижении главной цели – осмотреть изображение Императора, – так как столбы часто мешают этому»[161]. Занятно, что в Петербурге удовлетворяли далеко не все выдвинутые общественностью проекты московских памятников. Еще в 1885 году гласные городской думы захотели увековечить память Екатерины II, установив монумент императрицы на одной из главных площадей. Власти империи ответили отрицательно. Н. И. Астров связывает отказ со столетним юбилеем «Жалованной грамоты городам» – российские мегаполисы могли-де вспомнить о своих утраченных вольностях.

Еще при Николае Алексееве был ускорен процесс обсуждения проектов московской канализации. Работы начались в 1892 году. К сожалению, Николай Александрович не увидел первой очереди своего детища, продолжателями его дела выступили городские головы Рукавишников и Голицын. В 1898 году город частично избавился от порядком надоевшего зловония. Москвичи часто не утруждали себя уборкой нечистот и отказывались от услуг ассенизационного обоза. Например, живший в районе Болотной площади домовладелец Попов устроил целую систему колодцев по спуску зловонных отходов в Водоотводный канал.

Первая очередь канализации охватила районы в пределах Садового кольца, Хамовники, некоторые участки Мещанской части и Тверскую-Ямскую. «Канализация устроена по сплавной раздельной системе, т. е. в канализационные трубы принимаются клозетные нечистоты, грязные хозяйственные воды из раковин, нечистоты и грязные воды от фабрик и заводов. Что же касается дождевых и талых вод, грунтовых вод из дренажных труб и конденсационных фабричных труб, то таковые минуют канализационные трубы: для них существует особая водосточная сеть, отводящая их в реки Яузу и Москву. Канализационные воды выводятся по трубам за город на поля орошения двумя каналами… Верхним каналом они направляются за город самотеком; по нижнему каналу нечистоты текут до станции-перекачки у Новоспасского моста, отсюда они нагнетаются по напорной трубе в верхний канал, идущий через Спасскую заставу на Люблинские поля орошения, где и обезвреживаются»[162]. Правда, стоимость обустройства последних вызвала вопросы у гласных городской думы: «…При устройстве городской канализации пустопорожние земли, кочки и болота, отчужденные у крестьян близ станции Люблино… были оценены, при энергичном участии председателя уездной земской управы, Н. Ф. Рихтера, в баснословно дорогую сумму. Городу пришлось заплатить в семь раз больше того, что он предполагал по предварительной оценке». Думцы возмущались и спрашивали, почему город должен вынуть 3 миллиона 300 тысяч рублей на один только выкуп пустоши, но получали ответ: «Ничего, Москва богата! Заплатит!» Город продолжали воспринимать как «всероссийский карман», тем более что роль Нижнего Новгорода отходила на второй план.

Идет победоносное шествие электрического освещения. Павел Яблочков, начальник телеграфа Московско-Курской железной дороги, испытывал свой прожектор на крыше дома по Старой Басманной. Местные жители, вероятно, пугались новинки, и незадачливого изобретателя снимали с крыши полицейские. Патент на изобретение П. Н. Яблочкову пришлось получать во Франции. Жители Европы называли изобретенную инженером лампу русской. «Россия – родина электричеств», «Северный русский свет»… Газеты склоняли название нашей страны на все лады. Торговые пассажи и улицы Парижа, Берлина, Мадрида, Неаполя освещались «свечами Яблочкова».

В 1880 году первые восемь электрических фонарей были установлены в Москве. Окрестности храма Христа Спасителя в день коронации Александра III сияют нестерпимо ярко – здесь тоже ввели электрическое освещение. Довольная публика каждую встречу «русского солнца» сопровождает одобрительными аплодисментами. Правда, для иллюминации колокольни Ивана Великого закупили 3500 лампочек американского производства – с изобретателями империи вовсю конкурировал Эдисон. Наблюдатели отмечали волшебный эффект: свет загорается мгновенно, на обновленных и залитых солнцем улицах можно читать книги! Постепенно стали освещать и парки, места массовых гуляний, сад «Эрмитаж», Сокольники. Чтобы приучить москвичей к новому свету, проводились специальные «электрические балы» – и потанцуешь, и на диковинное удобство полюбуешься. Правда, московским модницам электричество преподносило сюрпризы неприятного толка. Макияж красавиц был рассчитан на керосиновые лампы и тусклые газовые рожки, а в свете «лампочек Ильича» лица казались иссиня-мертвецкими, покрытыми слоем штукатурки. В выгодном положении оказывалась только хозяйка дома, успевшая приноровиться к чуду техники и не так обильно гримировавшая личико.

Малоизвестный архитектор Владимир Шер возводит здание первой в Москве относительно большой электростанции в конце 1880-х годов. Она имела мощность всего 1,5 мегаватта, сейчас производят ветрогенераторы с такими же показателями. Царство электрического света построили на территории бывшего Георгиевского монастыря. В XIX веке москвичей еще не смущали предприятия в самом сердце города. Писали, что новое чудо похоже на «свет полного месяца, только еще светлее».

Георгиевская электростанция подавала ток для Большого и Малого театров, Московского университета на Моховой. В 1924 году здание электростанции стало таксопарком. Моссовет решил приобрести для столицы автомобили марок «Рено» и «Фиат». Новые такси разбили карьеру поляка Адама Козлевича из «Золотого теленка»: «В Москву прибыли 120 маленьких, черных, похожих на браунинги таксомоторов «рено». Козлевич даже и не пытался с ними конкурировать». Позже в здании стали проводить техническое обслуживание машин из правительственного гаража. Сейчас в здании бывшей электростанции находится выставочный зал «Новый Манеж».

В 1890-х годах электричеством уже никого не удивить. Петербургское «Акционерное общество электрического освещения 1886 года» получает разрешение в течение пятидесяти лет прокладывать проводку по улицам Москвы. К маю 1896 года закончили работы по электрическому освещению Тверской – в дни коронации Николая II главная улица наконец-то подчеркнула свой статус. Здесь стояли 99 дуговых фонарей.

В 1897 году появляется электростанция на Раушской набережной, долго считавшаяся главной в городе. Близость к реке позволила в начале XX века установить паровые турбины. Мощность предприятия до революции составляла 20–30 тысяч лошадиных сил. Под руководством инженера Р. Э. Классона на электростанции внедрялись все самые передовые технические решения. В Москве с конца 1900-х годов работал и будущий автор плана ГОЭЛРО Г. М. Кржижановский. Глеб Максимилианович заведовал кабельной сетью города, писал научные работы, размышлял о внедрении торфа в качестве источника топлива. Квартира Кржижановского находилась на Садовнической улице – сказывалась близость центральной электростанции. Правда, электричество пока охотнее проводят в дома, нежели используют для освещения улиц. Вплоть до 1910-х годов в Москве конкурировали источники света на основе керосина, газа и тока. Газовые фонари на окраинах будут жить и в советское время.

Парк Сокольники, дальние аллеи

Москва провожала девятнадцатое столетие. Литературовед П. К. Губер так характеризовал три десятилетия спустя ушедший век: «…В его анналах только поражения, несбывшиеся надежды, горькие сожаления. Это век совестливый, мнительный, болезненно щепетильный, неспособный ни переносить страдания, ни причинять их. Его суждения о людях и вещах сплошь да рядом производят впечатление наивности и даже недалекости. Но вместе с тем он гораздо более сложен психологически: внуки знают и чувствуют многое такое, о чем деды не имели понятия. В отличие от XVIII русский XIX век умеет ставить, если и не разрешать, философские проблемы, в общественных отношениях он ищет справедливости, в религии он мистик, в политике простодушный идеалист»[163]. Губер писал эти строки после развернувшейся войны, покончившей со старым строем, поэтому вспоминал о минувшем столетии с неким сожалением. «…XIX столетие представляется какой-то интермедией гуманности между двумя актами кровавой драмы. То была эпоха чувственная, легкомысленная, дерзкая, скептическая, очень умная и даже мудрая по-своему, но без всякой психологической глубины, без способности к рефлексии и анализу, почти без морального чувства, с религией, всецело приспособленной к государственно-практическим целям. Эта эпоха оглушала себя громом побед и громом литавр; упивалась наслаждениями в полном сознании их непрочности и мгновенности; тратила силы, не считая; не боялась смерти, хотя любила жизнь до безумия».

Девятнадцатый век принес Москве лишь одно серьезное испытание, нашествие двунадесяти языков, но и после него столица быстро оправилась, кружилась в танце, гуляла в летних садах, заседала в кабаках. Некоторые историки раздвигают границы XIX столетия, перенося начальный этап в 1793-й год, а финальный – в 1914-й. Необыкновенное по силе потрясение заставило эпоху дворцов проститься с миром навсегда.

КАКИМ ТРАНСПОРТОМ ВОСПОЛЬЗОВАТЬСЯ?

Если вы прибываете в Москву поездом, будьте осторожны на вокзале. Вас сразу окружит толпа, которая станет на разные лады нахваливать ту или иную гостиницу. Так вы столкнетесь с пестрым племенем московских извозчиков. Как они появились?

Город рос, город становился капиталистическим, и без транспорта уже не обойтись. Если Бульварное кольцо (9 км) или Садовое кольцо (15 км) еще можно пройти пешком, то дальше – больше. Рабочие очень часто жили на дальней заставе, а работали на противоположном конце города. Уже тогда возникает маятниковая миграция, когда утром все через центр едут по своим делам, а вечером возвращаются. Приходилось прибегать к извозчикам.

Твердых цен на проезд не было. Заповедь москвича конца XIX века – торгуйся. Извозчиков часто штрафовали: экипаж должен был быть исправным, кафтан – чистым, на пролетке обязателен номерной знак, остановка разрешалась только в определенных местах. Можно сравнить извозчиков с нелегальными «бомбилами».

Обер-полицмейстер Власовский в 1890-е годы в этом деле пытался навести порядок. «Замечено мною, что как легковые, так и ломовые извозчики обращаются с публикой, ругаются между собой, дозволяя сквернословие… и вообще держат себя на улице крайне неприлично». Власовский завел специальную книжечку, куда он заносил нарушителей. Это был московский Гарун-ар-Рашид, по ночам наводивший порядок на улицах. Не захотел отъехать от Малого театра? Трое суток ареста! Согревался водочкой? Еще трое суток! «Спал», «толпился на тротуаре», «оказал ослушание полиции» – самые разные были поводы для таких штрафов.

Самый первый вид извозчиков – «ваньки», чаще всего бывшие крестьяне, которые шли в Москву не от хорошей жизни. Такой «ванька» часто был с единственной лошадкой-кормилицей, города не знал совершенно, его постоянно обманывали. За счет бедного извозчика все пытались поживиться, хозяину постоялого двора он отдавал значительную часть выручки.

Чуть повыше по профессиональной лестнице стояли лихачи. У них и клиенты требовательнее – богатые купцы, офицеры, богема. Лихачи часто работали сами на себя, они могли позволить себе дутые резиновые шины. Подобный «таксист» не просил за поездку меньше трех рублей, но богатые москвичи не скупились – они часто нанимали экипаж на всю ночь. Поэтому лихачи постоянно толпились возле ресторанов, театров, клубов. За право стоять возле лучших ресторанов и театров извозчики платили городу по 400–500 рублей. Если у экипажа был откидной верх, то господа уже могли целоваться.

Извозчикам полагалась форма, довольно неказистые кафтаны. Пунктами постоянных сборищ являлись особые трактиры «с дворами», то есть с местами для водопоя и отдыха лошадей. Сами извозчики сидели в специальном зале: пили чай и закусывали, покупали калачи, сайки, весовой хлеб, баранки, дешевую колбасу. Спали они вповалку, мест для ночлега часто не хватало.

Кроме того, извозчики работали посменно – кто-то днем, кто-то ближе к полуночи. Жили они преимущественно на окраинах – Тверские-Ямские, Крестовская застава, Бутырка, Пресня, Марьина Роща. Вставать – в 5 утра, чистить лошадей, напоить их, быстренько опрокинуть чайку – и на работу. Большие хлопоты приносило межсезонье: тогда нужно было менять сани на летние экипажи, под ногами хлюпало, полозья ехали по голой мостовой. В день хозяину нужно сдать 2–3 рубля. Монополизация рынка была большой. Одиночки появлялись, но их быстро «прессовали» коллеги по цеху. Извозчиков и их клиентов часто грабили, пытались в них стрелять. Там, где от Трубной идет подъем к Рождественскому бульвару, извозчики ехали смирно, и экипаж окружали нищие, клянчили копейку. Но часто наши герои попадали в газету по благонамеренным поводам: «Московские извозчики, биржа которых по вечерам находится на Дмитровке, на днях отпраздновали, и как говорят с большой “помпой”, юбилей своего коллеги Ефима Быстрякова. Оригинальному юбиляру 74 года, и проездил он по московским улицам без всякого перерыва 60 лет. Много знаменательной особенностью почтенного возницы является то обстоятельство, что он в течение своей многолетней извозчичьей работы не выпил ни одной рюмки водки». С появлением конки и трамвая извозчики никуда не делись. Конечно, это были более прогрессивные виды транспорта, но трамвай нужно ждать, а извозчик всегда рядом. Даже появление метрополитена распугало не всех.

Трамвай – самое верное решение, если вы разобрались с разнообразием московских маршрутов, знаете, как делать пересадки. Если последних нужно совершить несколько, то поездка выйдет не сильно дешевле, чем на извозчике. А если у вас не перевелись крупные ассигнации, можно позволить себе техническую новинку, автомобиль. «Днем с троих пассажиров взимается за каждую первую версту 40 коп., за каждую последующую 30 коп.; за большее число пассажиров такса пропорционально увеличивается…»

VI

Нулевые

Будет скоро тот мир погублен,

Погляди на него тайком,

Пока тополь еще не срублен

И не продан еще наш дом.

М. И. Цветаева

Да, Россия без Москвы немыслима. Да, в Москву, как в Россию, не только можно, но и нужно верить. И Москве нужно только одно – чтобы ее любили… Москва – наша роскошь, где душа богата непосредственным размахом национальных сил… И когда поезд мчится сквозь морозную ночь к северу, – кажется, что расстался с какой-то близкой и в самой своей наивности мудрой душой.

Б. М. Эйхенбаум

Герцен справедливо говорит, что города нас избаловали и обрезали крылья. Тепло, уютно. Сидим за полицией, за церковью, за администрацией, сильные правом собственности и комфорта.

А. С. Суворин

«Двадцатый век наступил не просто. Ведь из четырех цифр сорвались с места три: одна из девяток перескочила к единице, и два нуля многообещающе расчистили дорогу идущему электромагнитному веку с летательными машинами, стальными рыбами и с прекрасными, как чертово наваждение, дредноутами. Главным признаком новой эры наметилось движение, овладение пространством. Непоседничество, подобно древней переселенческой тяге, охватило вступивших в новый век. Расширением тел еще можно было бы назвать эту возникшую в людях тенденцию», – писал К. С. Петров-Водкин. Человек всегда относился к смене цифр на календаре с некоторым мистическим ожиданием и суеверием. Россия начинала XX столетие стремительным развитием всех внутренних сфер. Показатели в статистических ежегодниках удваивались, утраивались, обретали дополнительные нули.

В области человеческого духа все не так однозначно – спорят литературные и художественные группировки, поднимается на эстраду человек в желтой блузе. Культура достигает невиданного расцвета и отливается в серебряные формы. «Прервалась связь времен?» Отчасти. Жизнь становится быстрее. Телефоном, телеграфом, фотоаппаратом уже никого не удивить. Граммофоны! Кино и «великий немой»! Человек в небе! Николай Бердяев напишет впоследствии: «Техника есть последняя любовь человека, и он готов изменить свой образ под влиянием предмета своей любви… Человек жаждал чуда для веры, и ему казалось, что чудеса прекратились. И вот техника производит настоящие чудеса»[164]. Множатся хобби, тут и там велосипеды, теннис, яхты, спиритические сеансы, вегетарианство, аэропланы. Всевозможные удобства из каталогов «Мюра и Мерилиза» делают человека среднего достатка изнеженным, что не преминул подчеркнуть Маяковский в 1913 году:

Мы завоеваны!

Ванны.

Души.

Лифт.

Лиф души расстегнули.

Тема большого города неоднократно поднималась самобытными поэтами в отрицательном ключе. В бесхитростных и неумелых строках 1913 года проглядывают справедливые опасения:

На парах мы летим

По земле, по воде, —

Электричеством мним

Покорить все себе;

И, подобно орлам,

Вознесясь над землей,

По воздушным волнам

Мы скользим с быстротой.

Хоть дела хороши,

Да любви нет живой;

Не согреешь души

Ведь наукой одной.

Телефон, телеграф

Хоть сближают людей, —

Стало меньше стократ

Неподкупных друзей.

Пестрый быт, бесконечные золоченые шкатулочки, небольшой, но стабильный рост благосостояния, обилие свободного времени. Стефан Цвейг называл десятилетия, предшествовавшие Первой мировой войне, «золотым веком надежности». У той эпохи есть свои поклонники. Под вальсы Шуберта и хруст французской булки они под разными соусами рассматривают достижения 1913 года. Приводятся цитаты Эдмона Терри о возможной гегемонии России в Европе к середине XX века и фраза Столыпина о великих потрясениях и великой России. Упущенные возможности и альтернативная история – вещь, безусловно, интересная. Но Первая мировая, разрушив до основания четыре империи, перепахала окопами континент. От моря до моря. Кончилась привычная Европа, закатилась старая Россия.

Причудливый особняк Арсения Морозова на Воздвиженке

Та Москва, хоть и входила во вкус капиталистических отношений, мирно смешивала в себе нехитрый быт окраин и призывные огни центральных районов. Новое и старое, старое и новое. «Появился телефон; он был только в богатых домах и в конторах крупных фирм; звонить было сложно – крутили рукоятку, в конце разговора давали отбой. Появилось также электричество, но я долго жил среди черного снега коптивших керосиновых ламп. Голландские печи блестели изразцами. Топили сильно. Между оконными рамами, покрытыми беспредметной живописью мороза, серела вата; иногда на нее ставили стаканчики с бумажными розами. Летом жужжали мухи. Блестели крашеные полы. Тишину изредка прерывал дискант маленьких собачонок – в моде были болонки и вымершие теперь мопсы. На комодах фарфоровые китайцы до одурения кивали головой. В эмалированных кружках с царским гербом (память о Ходынке) розовели гофрированные розы. К чаю подавали варенье, и варенья бывали разные: крыжовник, русская клубника, кизиль, райские яблочки, черная смородина».

Здание Московской телефонной станции

Москва переживает толки о войнах, революциях, стачках. Обыденностью становятся политические партии, террор, первые признаки скорой смуты. Борис Пастернак передает особенности детского восприятия событий:

Мы играем в снежки.

Мы их мнем из валящихся с неба

Единиц

И снежинок

И толков, присущих поре.

Этот оползень царств,

Это пьяное паданье снега —

Гимназический двор

На углу Поварской

В январе…

Снег идет третий день.

Он идет еще под вечер.

За ночь

Проясняется.

Утром —

Громовый раскат из Кремля:

Попечитель училища…

Насмерть…

Сергей Александрыч…

Я грозу полюбил

В эти первые дни февраля.

После первой грозы 1905-го все, казалось бы, успокоились, приняли бурю за единичный порыв ветра, с упоением праздновали все новые и новые юбилеи. Романовы? 300! Полтава? 200! Бородино? 100! Москва веселилась, прожигала жизнь, каталась на трамвае, зарабатывала рубли и тут же их спускала. Контрасты, контрасты! Муравейники доходных домов возвышались на фоне одноэтажной деревянной застройки окраин, фабричных поселков, огородов, заводов. Автомобили и трамвайные вагоны делили проезжую часть с тысячами извозчиков. Зимние сугробы сменялись нашествием пыли в летние месяцы. В столь ускорившейся на рубеже веков жизни оставалось место для созерцания и ностальгии. Валерий Брюсов, один из столпов символизма, горевал в 1909 году:

Я знал тебя, Москва, еще невзрачно-скромной,

Когда кругом пруда реки Неглинной, где

Теперь разводят сквер, лежал пустырь огромный

И утки вольные жизнь тешили в воде;

Когда поблизости гремели балаганы

Бессвязной музыкой, и ряд больших картин

Пред ними – рисовал таинственные страны,

Покой гренландских льдов, Алжира знойный сплин;

Когда на улице звон двухэтажных конок

Был мелодичней, чем колес жестокий треск,

И лампы в фонарях дивились, как спросонок,

На газовый рожок, как на небесный блеск;

Когда еще был жив тот «город», где героев

Островский выбирал: мир скученных домов,

Промозглых, сумрачных, сырых, – какой-то Ноев

Ковчег, вмещающий все образы скотов…

Окончательный разрыв с Москвой в конце 1910-х заставит эмигрантов создать умилительный образ старого города, где все недостатки превращались в достоинства. Игорь Северянин, разлученный с Первопрестольной, напишет в 1925 году свою эпитафию ушедшему:

Мой взор мечтанья оросили:

Вновь – там, за башнями Кремля, —

Неподражаемой России

Незаменимая земля.

В ней и убогое богато,

Полны значенья пустячки:

Княгиня старая с Арбата

Читает Фета сквозь очки…

А вот, к уютной церковушке

Подъехав в щегольском «купе»,

Кокотка оделяет кружки,

Своя в тоскующей толпе…

И ты, вечерняя прогулка

На тройке вдоль Москвы-реки!

Гранатного ли переулка

Радушные особняки…

Кто полнее и остроумнее всего описал наш город 1900-х годов? Пожалуй, Саша Черный, представитель блестящей школы петербургского «Сатирикона». В своем «Руководстве для гг., приезжающих в Москву», он обозначил основные вехи постижения города, обращаясь к провинциалам:

«1. В опросном полицейском листке, в графе «Для какой надобности приехал?» – пиши: «Для пьянства». Самый благонамеренный повод.

2. Остановись у родственников или у знакомых, сославшись на московское гостеприимство. Если это на них не подействует – поезжай в гостиницу.

3. Выгоднее приезжать вдвоем – тогда можно взять один номер и уехать на полчаса раньше компаньона, не заплатив.

4. Жидкостью от клопов полезно смазаться еще на станции отправления. Ее же можно принять и внутрь, так как московские клопы залезают даже в горло.

5. Так как перед многими московскими вратами нужно обнажать голову, то, чтобы не ошибиться, носи все время шляпу в руках.

6. Первым долгом поезжай в Сандуновские бани и, встретив там Петра Боборыкина, попроси у него автограф.

7. Завтрак в Славянском базаре (селянка, кулебяка и расстегаи), обед у Тестова (кулебяка, расстегаи и селянка), ужин у Омона (расстегаи, селянка и кулебяка), похороны на Ваганьковском кладбище.

8. Памятник Минину и Пожарскому – против пассажа. Одна из фигур Минин, другая Пожарский. Против памятника – пассаж.

9. Сев на извозчика, вообрази себя на взбесившейся двуспальной пружинной кровати. Сообразно тому и поступай.

10. Флиртовать можешь в Оружейной палате. Ухаживать там же. Расплачиваться в гостинице.

11. У Иверской – береги свои карманы и не залезай в чужие.

12. В Художественный театр можешь попасть сразу без недельного дежурства. Попав – вызови Станиславского и поцелуй у него руку. Это лучшее, что ты можешь сделать в Москве.

13. В Третьяковскую галерею иди утром, пока ты трезв и не сыт. Увидев учителя, объясняющего ученикам картины, – пережди в уборной, пока он уйдет, – тогда наслаждайся.

14. Паспорт носи с собой – и пей без страха.

15. Если ты еврей – заложи в паспорт 10 рублей, и да хранит тебя Бог!»

Петербуржцы продолжали смотреть на златоглавый город немного надменно и свысока. Не прекращавшаяся в течение века ругань двух столиц вызвала в 1908 году появление довольно резкого сочинения А. П. Мертваго. Автор превозносит Петербург за высокую культуру и утверждает, что даже дворники Северной столицы не стали бы жить в той «конуре», которую предоставляют их московским собратьям. «В Москве масса населения непривередлива по отношению к комфорту, и, глядя на гуляющих даже по Тверскому бульвару, по степени чистоты лиц можно полагать, что еще небольшой процент москвичей испытывает уже потребность менять наволочки на подушке. Характерно, по отношению несложности потребностей, то, что мясо в Москве имеет наполовину менее кухонных сортов, чем в Петербурге. В этом отношении, впрочем, Москва выше значительной части провинциальных городов, где сортировка мяса ограничивается делением на «задок» и «передок»[165]. А. П. Мертваго оправдывает свой снобизм тем, что Петербург забирает себе лучшие культурные и рабочие силы даже из самых ближних к Москве губерний.

А. Н. Бенуа опровергал общепринятое мнение о Москве как о «большой деревне». Господа, вы только вглядитесь! Здесь за каждым скромным домиком прячутся капиталы и солидные деньжищи! Зато московская богема, по мнению Бенуа, отдает провинциальным душком: «Нигде интеллигенция не чувствует себя такой отрезанной и обособленной, как в Москве. Миллионеров в Москве сколько хочешь, а художников, литераторов, музыкантов очень и очень мало, и они все всегда вместе друг у друга на глазах. Ничего не стоит в один день повидать «всех» в Москве: стоит только пойти на какое-нибудь собрание или концерт, и там непременно встретишь «всех». Эти московские «все» имеют большие преимущества перед петербургскими «всеми». Они питаются специфически живительным воздухом Москвы. Сравнительно с петербуржцами они и смелее, и ярче, и, пожалуй, здоровее»[166].

Бенуа ценит Петербург за чувство стабильности, надежности, предопределенности. Москвичу, «пахнущему деревней», тоскливо в Петербурге, он любит непредсказуемый круговорот лиц и событий: «Поскорее бы уйти, удрать и снова засесть в первопрестольной…» Москвич пресмыкается перед непонятными петербуржцу авторитетами. В Петербурге истинные таланты, по мнению Бенуа, пробиваются быстрее, а не стоят во второй когорте в ожидании, пока сцена освободится.

Детство известного историка и москвоведа М. Н. Тихомирова пришлось на 1900-е годы. Отец Михаила Николаевича работал конторским служащим на фабрике Саввы Морозова. Ученый пишет, что отнес бы свою семью к разряду мелкобуржуазных фамилий. Коллеги его отца стремились поскорее накопить денег и выстроить в Москве небольшой собственный домик, а на оставшиеся средства возвести два-три доходных дома, дабы ни в чем не нуждаться. Отец вставал рано утром, не спеша пил по семь-восемь стаканов чая, а потом отправлялся на службу. Всесильный Савва не утомлял своих конторщиков: работа продолжалась с девяти часов утра до четырех дня. Детям давали хорошее образование, поэтому плата за обучение в гимназиях и училищах отнимала значительную часть семейного бюджета, что сказывалось и на жилищном вопросе. «Наши квартиры не были отнюдь ни шикарными, ни большими. Чаще всего это были квартирки в три комнаты, что на семь человек и в те времена не являлось чем-то роскошным, хотя москвичи, может быть, и жили просторнее в своих деревянных домах, чем теперь»[167].

Пасторальный вид на Яузу (современный район Таганки)

Тихомиров, писавший свои мемуары в советское время, особенно горюет об утрате зелени на Садовом кольце. Историк вспоминает, что летом и осенью Москва утопала в садах. Множество деревьев, в том числе и фруктовых, примыкало к старым усадьбам. Любили разводить сады жители Таганки. Правда, их сокровища прятались за высокими неприступными заборами. От Крутиц до Симонова монастыря и района Перервы тянулись обширные огороды, капустные поля, участки со свеклой и огурцами. Коломенское и Зюзино воспринимались как далекие-далекие окраины. Фили, Кунцево, окрестности Сетуни очаровывали сельским колоритом. Здесь цвела черемуха, встречались старые дворянские усадьбы… На севере давала тень Всехсвятская роща. Манили москвичей Измайловский парк, Богородское, Лосиный остров.

В Сокольниках друзья катались на лыжах. После веселой пробежки шли пить чай в одно из местных учреждений «общепита». «Обычно мы брали белый ситный, а иногда раскошеливались и заказывали яичницу с колбасой, которую нам приносили на большой сковороде и которую мы уплетали с большим удовольствием… Никакой водки наша компания из пяти-шести студентов не употребляла, да, впрочем, в городских чайных и добыть эту водку можно было только по особому заказу и по особой договоренности. Ее тогда приносили в виде кипятка в чайнике, так как установить по цвету, что это была за жидкость – кипяток или водка – было невозможно».

Летом начинался дачный сезон. Подмосковные крестьяне были избалованы столичными «курортниками», сдавали им избы, приносили дачникам овощи и молоко, а на заработанную копеечку жили весь год. Патриархальный уклад жизни в деревнях под Москвой хоть и сохранялся, но был сильно потеснен близостью столицы. Трагедия «Вишневого сада» разыгрывается как раз на рубеже XIX–XX веков. Технический прогресс шел семимильными шагами, и москвичи на отдыхе совмещали приятное с полезным. Количество велосипедистов в городе приближалось к десяти тысячам, перестали быть диковинкой фотоаппараты. В 1902 году увидела свет забавная книжка «Спутник дачника, велосипедиста, фотографа». В ее создании принял участие известный переводчик Лев Уманец. Справочник должен был помочь небогатому москвичу «провести с некоторым комфортом тот короткий период летнего сезона, которым наша суровая, северная природа так скупо нас наделила». За столетие мало что изменилось: после майских праздников москвичи начинают судорожно ловить солнечные деньки, в Сокольниках и Серебряном Бору не протолкнешься. Так куда же знатоки предлагали отправиться в начале XX века?

Милости просим в Петровский парк! «Всех дач насчитывают более 500. Для удобства дачников здесь есть почтово-телеграфное отделение, и в центре, близ дворца, огромный круг для гулянья, где по праздникам играет музыка. Тут же павильон с фруктовыми водами и кофе, шоколадом и другими напитками. Почти ежегодно для удобства дачников открывается летнее отделение фотографии». Чем не современный парк Горького? От современной площади Тверской заставы в сторону Петровского дворца тянулась липовая аллея, вдоль которой обустроили первую в Москве велодорожку шириной 4 метра! В районе небольшого поселения Петровские Выселки работала кофейня «Циклист» (справа от современной Ленинградки). Здесь велосипедисты могли угоститься напитками прямо на свежем воздухе. Впрочем, некоторые считали, что воздух Петровского парка не слишком отличается от московского, пропитан «городскими миазмами», и отправлялись дальше, в Покровское-Глебово.

Серебряный бор ничуть не уступал своим соседям по наплыву отдыхающих. «Теперь это любимое место прогулок велосипедистов; прекрасные, плотно укатанные дорожки, живописная местность, прохлада и отсутствие пыли благодаря значительному расстоянию от шоссе (около версты) придают особенную прелесть этой старинной роще. В глубине ее кафе, куда ежедневно по вечерам съезжаются любители велосипедного спорта».

Архангельское, великолепное имение князей Юсуповых, в начале прошлого века переживало упадок. Некогда Пушкин посвятил блистательному владельцу усадьбы Н. Б. Юсупову стихотворение «К вельможе». В оранжереях росли померанцевые деревья. «На селе крестьяне отдают внаймы недорогие дачи, но особенных удобств найти там нельзя. Удобное купание благодаря близости реки, свежий деревенский воздух». Роскошью отличалось лежавшее неподалеку Братцево. «Много роскошных дач, построенных с полным комфортом, где можно с удобством проводить даже зимний сезон: существует даже артезианский колодец и телефонное сообщение с Москвой». Химки приобрели популярность среди дачников благодаря наличию рядом железнодорожной станции. «Дачи здесь недорогие, местность чрезвычайно живописная, сухая и здоровая. В окрестности растет огромный и старинный сосновый лес; пруд и речка Химка придают прелесть этому красивому местечку. Воздух чистый и свежий, пропитанный смолистым ароматом столетних сосен и елей». Кунцево и Мазилово прельщали москвичей развитой инфраструктурой – здесь были рестораны, аптека и даже поставленные полукругом скамейки «для дачных балов». Прообразы электричек, «дачные поезда», следовали в сторону Москвы несколько раз в день. Предприимчивые крестьяне ставили для публики самовары, свежие продукты доставлялись разносчиками из Москвы. Петровско-Разумовское сто лет назад тонуло в зелени садов. Дачи начинались уже в районе Бутырок, небогатые москвичи жили там круглый год. Борис Акунин обыграл образ района в «Алмазной колеснице»: в ответ на резонное замечание Фандорина, что дыру глуше Петровско-Разумовского еще следует поискать, один из героев удивился: «Ах, Эраст Петрович, сразу видно, что вы давненько у нас не бывали. Петровско-Разумовское теперь район фешенебельных дач». Летом от Бутырок до Петровской сельскохозяйственной академии раз в час пускали «паровичок», дорога занимала 15–18 минут. Первый рейс совершался в 7.30 утра, последний – в полночь. В Красностуденческом проезде сохранился деревянный павильон, где паровой трамвай делал остановку. Путешествие по Петровско-Разумовскому дореволюционный путеводитель называет одной из «самых лучших велосипедных прогулок в ближайших окрестностях Москвы». Правда, в образцовый парк при академии «въезд на байциклях запрещается».

Петровско-Разумовское с окрестностями входило в первый «дачный пояс» Москвы. Здесь арендовали недвижимость те, кому по делам необходимо было пару раз в неделю наведываться в Москву – врачи, преподаватели, инженеры, молодая российская буржуазия. Некоторые строили не просто летние домики, а полноценные особняки и продолжали в них обитать и в холодное время года. Дачный район вырос очень быстро: в Москве появилась прослойка условного «среднего класса», люди со средствами, недовольные тем, насколько быстро растет население самой столицы.

К дачному району вели в начале XX века сразу несколько путей. Велосипедистам («циклистам») советовали ехать Петербургским шоссе до села Всехсвятского, а там повернуть на Коптево и проселком добираться до конечной цели. Второй вариант – по железной дороге, 8 верст от вокзала. Третий путь – прогуляться по широкой дороге, ведущей из Петровского парка. Старое шоссе было засажено деревьями, с двух сторон начинали тянуться дачи. Эту дорогу называли Старым Разумовским проспектом. Четвертый способ добраться до Петровско-Разумовского представлялся самым приятным – от Страстного бульвара до Бутырской заставы трамваем, а там сесть на знаменитый паровой трамвай, который каждый час неторопливо тащил состав из 3–4 вагонов. «По дороге поезд останавливается на промежуточных станциях, где устроены платформы для удобства дачников, живущих в этих живописных местах», – сообщали путеводители начала прошлого века.

Особенно быстро Петровско-Разумовское развивалось после 1861 года, когда землю бывшего имения у немецкого коммерсанта Шульца выкупило Министерство государственных имуществ. После появления сельскохозяйственной академии улучшилась инфраструктура, в районе построили образцовую ферму, оранжереи и питомники, лес академии разделили на участки и держали в строгом порядке. Дачники потянулись сюда вслед за студентами, и уже к 1900-м годам постоянных домов только в самом селе было около 300 штук. Современники писали: «Эта дачная полоса тянется вплоть до станции Химки».

Среди дачных развлечений советовали поход на ферму, которая покрывала издержки на свое содержание и была устроена на коммерческих началах, и прогулку по тенистому парку за главным зданием академии. Плюсами загородной жизни в Петровско-Разумовском считали наличие аптеки, магазинов, булочных, ежедневный подвоз продуктов от местных крестьян, минусами – сырость почвы и многолюдность. Дачники часто отправлялись на конные прогулки во Владыкино, Коптево и Головинский монастырь. От последнего осталась лишь колокольня в районе современного Кронштадтского бульвара.

За плотиной, которая располагалась в северной части пруда Тимирязевской академии, начинались Петровско-Разумовские Выселки, следующая дачная местность. Первые дома стояли всего лишь в 250 метрах от главного здания современного вуза. «Здесь главная улица, от которой идут в стороны многочисленные переулки, изобилует дачами, садами, а также лавками и ресторанами». Здешние дома были чуть дешевле располагавшихся в самом Петровско-Разумовском, а сообщение с городом оставалось таким же удобным.

Раннесоветские источники отмечают, что Петровско-Разумовское утратило свой дачный характер, большинство домов заселены круглый год, поэтому в поисках комнаты лучше обращаться в соседнее селение Соломенная Сторожка. В Тимирязевском районе еще ощущалось присутствие Москвы, а дальше начиналось полноценное Подмосковье: «Верхние Лихоборы – пыльный, довольно грязный поселок. Дач нет».

Дачи в Останкине тяготели к величавому дворцу Шереметевых, который в начале XX века был открыт для публики. «В парке устроен красивый павильон, предназначенный для летних балов, а также семейных музыкальных и литературных вечеров… В местном небольшом театре дачники-любители дают спектакли. На селе много лавок и аптек. Версте в полутора от Останкина лежит сельцо Свиблово, куда дачники часто устраивают прогулки и пикники». Перловское! 14 верст от Ярославского вокзала, и дачник со степенным семейством погружается в летний мелкобуржуазный рай. «Около самой станции множество красивых и удобных дач, есть также и летний театр, очень красивое здание в мавританском стиле». Чаеторговец В. С. Перлов сдавал дачникам экипажи для конных прогулок. Час удовольствия он оценил в 50 копеек, а за прогулку до Москвы драл целых три рубля. «Кегельбан, биллиарды, гимнастика. Несколько хороших лавок, аптека. По утрам ходят разносчики с провизией из города».

Обширный Сокольнический парк считался продолжением города. Дачи в Сокольниках снимали те, кто не хотел рвать с городской средой даже летом и время от времени наведывался в Москву. Цены – на любой вкус и кошелек. «Собственно дачная местность начинается за танцевальным кругом. На кругу этом часто играет оркестр концертной музыки (духовая и струнная), дачники устраивают танцы, вообще в Сокольниках дачная жизнь очень оживленная и веселая». Владельцы дач в Перово не заламывали цены, поэтому москвичи со скромным достатком с удовольствием проводили лето среди перовских лип и сосен. «Аптека (с продажей кефира), при ней большой, прекрасный сад, открытый для публики. В сосновом перелеске огромное количество грибов, привлекающее любителей этого спорта». Воробьевы горы были овеяны памятью о Наполеоне. Дачи на Воробьевых считались тихими, спокойными, недорогими. От Калужской заставы до Воробьевых гор в начале XX века ходил трамвай. Москвичи ехали сюда, чтобы понаблюдать за гонками яхт-клуба. «У берега устроена пароходная пристань, на горе в самой роще расположились столики и торгуют самоварницы. В местном трактире можно достать подзорную трубу, чтобы лучше полюбоваться чудной панорамой Москвы с ближайшими окрестностями».

Какими средствами располагала дворянская семья начала XX века? Довольно любопытными для реконструкции среднего бюджета представляются приходно-расходные книги семьи Любощинских[168]. Семейство регулярно обзаводилось новинками: в 1904 году приобретаются дорожки из линолеума, в 1906 году оплачивается телефон, встречаются записи о ремонте ватерклозета и биде. В поисках маленьких радостей Любощинские шагнули дальше – в 1905–1908 годах они приобретают сразу несколько фотоаппаратов, а в 1909 году позволили себе граммофон. Медная посуда отправляется в утиль, вместо нее покупают никелированную. С началом войны семья покупает карту Японии за 20 копеек и карту Дальнего Востока за шесть с половиной рублей. Детям шьют матросские костюмчики и дарят книжку о художнике Верещагине. Семья активно занимается благотворительностью – среди мелких пожертвований Любощинских значатся взносы и на детские ясли, и на памятник врачу-гуманисту Ф. Гаазу. Любощинские регулярно ходили в театр, в расходных книгах встречаются отметки о покупке билетов на концерты Собинова и Шаляпина, абонементов в оперу и на симфонические концерты. Зрелищами баловали и прислугу, два-три раза в год отправляя в цирк или театр. О чем говорили в обществе начала 1900-х? Юный Илья Эренбург вспоминает разговоры взрослых, казавшиеся ему предельно скучными: «Говорили… о премьере комедии Зудермана, об открытии Художественного общедоступного театра, о погромах, о письме Толстого, о красноречии адвоката Плевако, который может добиться оправдания самого жестокого убийцы, о фельетонах Дорошевича, высмеивающего «отцов города», о каких-то сумасшедших декадентах, уверяющих, будто существуют «бледные ноги». Эренбург убегал от высоких материй на двор Хамовнического пивзавода, где рабочие по складам читали забавные происшествия из «Московского листка» и цедили прокисшее пиво.

В 1914 году парфюмерная фирма Брокара выпустила «Календарь москвички», где в ироничной форме расписала по месяцам основные события из жизни обеспеченной горожанки, девицы веселой и легкомысленной. Январь представлен встречей Нового года, февраль – катаньем на тройке («Под звон веселых бубенцов Москва царит среди блинов»). В марте типичная москвичка, по мнению художника В. И. Россинского, спешила на Красную площадь, где разворачивался праздник Вербы. В апреле главным светским событием становится День цветка. Благотворители начала XX века устраивали специальные сборы в пользу больных туберкулезом, раздавая на улицах цветки белой ромашки. В 1911 году дамам Петербурга и Москвы удалось собрать почти 150 тысяч рублей. Май для великосветской девицы начинается прогулкой в Петровском парке:

Веселый май… Петровский парк.

На лошади, как Жанна Д’Арк,

Москвичка в амазонке гладкой

Блистает смелою посадкой.

В июне москвичка отправляется на ипподром, где наблюдает за дерби, главным скаковым событием сезона. Июль представлен загородной прогулкой, когда «москвичка в щегольском моторе летит вдоль сел и деревень». В августе обеспеченная девушка балует себя вояжем («Москва на август позабыта. Пред нею Крым… Сапфиры волн…») Осень наступает с новым сезоном покупок:

Сентябрь. Москва. Картина та ж,

Покинут юг чудесно-тихий.

Опять в мечтах – Брокар, Пассаж,

Покупки и счета портнихи.

Октябрь дает старт театральному сезону. На рубеже 1900—1910-х, когда создавался календарь, в МХТ с успехом шли спектакли по произведениям Метерлинка, Ибсена, Гамсуна, Пушкина, Грибоедова, Андреева, Достоевского, Салтыкова-Щедрина.

Рой наших дам, воспетых здесь,

В Художественном театре весь.

В ноябре художник, работавший на Брокара, предписывал москвичкам посетить выставку картин, а в декабре отправиться на бал. Пусть и несколько поверхностный, «Календарь москвички», тем не менее, дает понятие о ритме жизни столетней давности.

Что можно было подарить москвичке в начале XX века? Вопрос занятный. Начнем с граммофона! Возможность слушать любимых артистов, не выходя из дома, россияне очень ценили. Первые фабрики по производству пластинок появились в Российской империи в 1902 году, а уже к 1915 году «выдавали» по 20 миллионов пластинок в год. Во время Великого поста любые увеселения прекращались, поэтому самым горячим временем для звукорежиссеров XX века было время накануне Пасхи, когда выходили в свет новые «релизы». Россияне любили Изу Кремер, Анастасию Вяльцеву, Надежду Плевицкую, Михаила Вавича, Владимира Сабинина, Юрия Морфесси. В дачных местечках крутили «Белой акации гроздья душистые». На телегу граммофон погрузишь, но на пикник, пожалуй, не возьмешь – он весил не меньше 5–6 килограммов. В 1916 году историк Михаил Богословский слушал на пластинках напевы, посвященные Страстной неделе. Разброс цен на граммофоны был довольно велик, от 30 до 150 рублей. Среднему рабочему нужно было голодать целый месяц, чтобы купить своей «зазнобушке» самый простецкий граммофон. По этой причине инструмент прежде всего стал украшением гостиной семьи среднего класса.

Хорошим подарком стоит признать фотоаппарат. Фотосъемка становится массовым развлечением еще с 1890-х годов, от хорошей модели «Кодака» отказался мало бы какой любитель. «Никакой подарок не дает молодежи более чистого удовольствия, чем… камера… Вы можете запечатлеть навсегда картины, радовавшие вас во время вашего отдыха», – сообщают рекламные плакаты. Само слово «Кодак» ровным счетом ничего не значит и является изобретением создателя этой модели фотоаппарата Джорджа Истмэна. Гений маркетинга выразился и в другом лозунге: «Вы нажимаете на кнопку, мы делаем остальное». Российские рекламные тексты тех лет предупреждали, что будущее изменчиво: «Тропинки, по которым Вы прогуливаетесь, могут скоро быть застроены, и тогда ничто не напомнит Вам больше о тех счастливых минутах, которые вы провели в Ваших излюбленных местах…» И действительно, ландшафт меняется, сейчас семейные снимки «на природе» очень редко можно идентифицировать, если они не были снабжены подписью. Складной карманный фотоаппарат «Кодак» до революции продавался в России за 35 рублей, хотя покупателям предлагали больше десятка моделей (от 20 рублей), существовали даже детские фотоаппараты. Одним из известных московских фотоателье считалось заведение Наппельбаума на Петровке. «Шаловливая Любочка вечером смотрела на Менделеевском съезде цветную фотографию Прокудина-Горского», – находим в дневнике у Блока за 1912 год.

Для заядлого путешественника можно заказать круиз. Внутренний туризм в начале XX века был относительно доступен, потому что на рынке конкурировали сразу несколько компаний. Так, Волгу-матушку завоевали пароходы «Самолета», «Кавказа и Меркурия», «Общества пароходства на Волге». Пароходам давали звучные имена – «Иоанн Грозный», «Владимир Мономах», «Фельдмаршал Суворов», а иногда и курьезные: «Императрица», «Гражданка», «Дворянка», «Графиня», «Государь», «Гражданин».

От Нижнего Новгорода до Баку можно было добраться за 8 дней. Вильгельм Гартевельд в 1913 году оставил любопытные записки о сервисе и ценах дореволюционных пароходств. «За минимальные удобства общество взимает максимальный, даже чудовищный, тариф… Название парохода, на котором я собирался переплыть Каспийское море, также отдавало поэзией. Имя его было «Дуэль». Причина такого названия не лишена курьеза. Жил-был в Баку некий нефтепромышленник Доуель (Dowel), кажется, англичанин. Когда в один прекрасный день мистер Доуель прогорел, о-во «Кавказ и Меркурий» купило у него грузовой пароход и, переделав его в пассажирский, назвало «Дуэлью», должно быть, желая почтить этим память прежнего владельца. У общества имеются очень приличные пароходы («Скобелев», «Куропаткин» и др.), но я-то попал на «Дуэль», самый плохой из всех. Тем не менее, общество взимает за перевоз пассажира I класса из Баку до Красноводска, без продовольствия – 15 целковых! Это за 14-часовой переезд! Между тем, тот же «Кавказ и Меркурий» на Волге или Черном море за точно такую же сумму таскает вас трое суток, да еще на пароходах с современным комфортом. Пароход же «Дуэль» представлял собой последнее слово техники… 17-го столетия!»

Дамы, конечно, предпочитали парфюм. В Российской империи даже в 1916 году можно было застать в свободной продаже практически любые духи. Фабрика Брокара радовала покупателя следующими запахами: «Люби меня», «Ландыш», «Резеда», «Персидская сирень», «Цвет яблони», «Водяная лилия». Был даже запах «Свежее сено». Мужские духи в рекламных плакатах обозначали тремя слогами «О-де-колонь», радуя провинциальных кавалеров и парикмахеров. В каталогах московского «Мюра и Мерилиза» цены на парфюм стартовали от 2 рублей, так что духи можно считать самым недорогим и практичным подарком дореволюционной России. Все, собственно, как и сейчас, упиралось в доходы конкретного ухажера. Хотите – велосипед. Желаете – лайковые перчатки. Да хоть цыганский хор на дом!

Рубеж XIX–XX веков Москва преодолела под знаком взрыва городской культуры – плодились многочисленные кружки, общества, движения, ставившие своей главной целью морально-нравственное совершенствование. Да взять хотя бы вегетарианцев! Движение противников мяса так и не получило в империи широкого распространения и осталось уделом узкой прослойки верхов. Во-первых, многовековые традиции православия и без того приучили население воздерживаться от нескоромного в постные дни. Во-вторых, русский крестьянин просто не мог себе позволить часто лакомиться мясными блюдами, он был вегетарианцем поневоле.

Лев Толстой в 1892 году выпускает книгу «Первая ступень», где проводит параллели между вегетарианством и нравственным ростом человека. Московское вегетарианское общество было основано на пике популярности идеи, в 1909 году. В его состав входил известный пианист Александр Гольденвейзер. Клиентура столовой насчитывала 800–900 человек, за 1911 год общество умудрилось получить прибыль в размере 2888 рублей. Московские вегетарианцы действовали довольно активно: пытались открыть народную харчевню «Первая ступень» в память Льва Толстого, слушали доклады вроде «Вегетарианство в поэзии А. Добролюбова», устраивали чаепития. В годы Первой мировой на первых русских вегетарианцев обрушился шквал общественной критики – как они смеют говорить о милосердии по отношению к животным, когда вся Европа истребляет друг друга? Маяковский окончательно расправляется с ростками движения: «Теперь время! Репины, Коровины, Васнецовы, доставьте последнее удовольствие: пожертвуйте ваши кисти на зубочистки для противоубойных вегетарианцев».

Незадолго до революции российские вегетарианцы успели оформиться в настоящую субкультуру – они издавали журналы, проводили съезды, открыли широкую сеть доступных столовых, привлекли на свой небосклон звездные имена. Но время показало преждевременность их усилий и отсутствие массовой поддержки. В годы Гражданской войны сознательный отказ от мяса казался обывателям признаком пресыщения, когда неотвратимой реальностью стали совершенно другие сообщения: «Я знаю. Я видел. Они вот уже месяцев шесть и более питаются одной лебедой. Без примеси какой-либо муки. Их много. 260 тысяч человек едят лебеду. Они толкут ее в ступе каким-нибудь крупным тяжелым железом или просто штырем от телеги. Толкут серую, хрустящую, заваривают ее и пекут колобки, такие хрупкие «недотроги». Вегетарианство ушло вместе с распадом Российской империи и «лаской плюшевого пледа».

Но пока еще расцветают торговые пассажи. Во второй половине XIX столетия в городе появилось достаточное количество богатых людей, которым было бы удобно совершать большинство покупок в одном месте, без постоянных путешествий из Замоскворечья в Охотный Ряд. Скоро мечтания московских буржуа воплотились в реальность. На пороге великих реформ в Петербурге завели общее дело два переехавших в Россию шотландца, Эндрю Мюр и Арчибальд Мерилиз. Свой товарный знак, «Мюр и Мерилиз», они зарегистрировали в 1857 году. Название иногда сбивало покупателей с толку – Михаил Пришвин иронично писал, что представлял Мюра и Мерилиза чинной немецкой парой, где Мюр – муж, а Мерилиз – его супруга. В итоге он очень удивился, когда узнал, что Мерилиз – строгий англичанин, к тому же и страстный охотник, добывавший за раз восемь тетеревов. Журналист и сатирик Влас Дорошевич в список персонажей пародии на оперу «Добрыня Никитич» вводит двух бояр, Мюра и Мерилиза, постоянно восклицающих: «Как это по-русски!»

В конце XIX века у компании появляется третий совладелец и управляющий, Уолтер Филип, который вел дела вплоть до самой революции. Переехав в Москву в 1880-х годах, «Мюр и Мерилиз» сменил сразу несколько адресов, пока не обрел в городе постоянной прописки. Он обосновался в самом начале Петровки, рядом с фешенебельным Кузнецким Мостом и двумя главными театрами. «Мюр и Мерилиз» сделал ставку на обширный прейскурант и всеохватность: здесь постоянно открывали все новые и новые отделы – от ковров и парфюмерии до спортивных товаров. Владельцы торгового дома бесплатно рассылали каталоги и сделали так, что представители среднего класса заглядывали за покупками преимущественно на Театральную площадь. В 1891 году на «Мюр и Мерилиз» работали около 1000 человек.

На новое предприятие градом посыпались остроты. Антон Чехов шутливо обмолвился в письме, указывая на засилье женщин в драматургии: «…Бабы с пьесами размножаются не по дням, а по часам, и, я думаю, только одно есть средство для борьбы с этим бедствием: зазвать всех баб в магазин Мюр и Мерилиз и магазин сжечь». Сестра писателя вспоминала, что в усадьбе Мелихово у Чехова обитали щенки-дворняжки с кличками Мюр и Мерилиз.

Постоянные насмешки над торговым предприятием не мешали Чехову не только регулярно захаживать в магазин, но и заказывать товары по почте. Антон Павлович писал из Ялты: «Милая Маша, поскорее скажи Мерилизу, чтобы он выслал мне наложенным платежом барашковую шапку, которая у него в осеннем каталоге называется бадейкой (№ 216), каракулевой черной; выбери мягкую, размер 59 сантиметров… Если фуражки-американки (№ 213) теплы, то пусть Мерилиз пришлет еще и фуражку».

Охотный Ряд и Пятницкая церковь

Впрочем, успешно стартовавшее коммерческое начинание постоянно преследовали пожары. В 1892 году огонь впервые прошелся по строениям «Мюра и Мерилиза», а 24 ноября 1900 года он и вовсе уничтожил здание. Гигантское по масштабам бедствие запомнилось будущему поэту Владиславу Ходасевичу: «Пожар разгорался, начался ветер, и со стороны «Мюра и Мерилиза» несло теплом, дымом и гарью. Когда ветер усилился, то в небо взлетели какие-то ярко горящие полотнища, как алые знамена, – это горели целые кипы материи, разворачиваясь от порывов ветра. Некоторые куски падали на землю поблизости от нас, и люди шарахались от них, а какие-то смельчаки бежали навстречу, надеясь, что авось не весь материал обгорел».

Постоянные происшествия несколько выбили из колеи владельцев универсального магазина, но затем они собрались с духом и решили превратить «Мюр и Мерилиз» в настоящий храм торговли, имевший разительное сходство со своими нынешними собратьями. В качестве архитектора пригласили замечательного мастера Романа Клейна, обрусевшего немца, автора Пушкинского музея и чайного домика на Мясницкой. При строительстве решили применить только входящий в моду железобетон, за проектирование несущих конструкций взялся прославленный инженер Владимир Шухов. «Все здание будет состоять исключительно из камня, железа и стекла», – интриговали москвичей газеты. В итоге к 1908 году на Петровке вырос семиэтажный неоготический монстр, явно напоминавший горожанам об английском происхождении своих отцов-основателей. Хозяева ориентировались на лучшие мировые образцы, в частности, на Le Bon Marche, парижский рассадник дамского счастья.

Для москвичей стали неожиданностью твердые цены, ведь москвичи привыкли с азартом и подолгу торговаться. Многие дамы в возрасте даже обижались, не имея возможность сбросить хотя бы рубль или два. Рассматривая каталоги «Мюра и Мерилиза», получаешь редкостное удовольствие – шапка пыжиковая «Нансен» на ватной подкладке, шапка из выхухоля, крашенного под соболь, фрачный костюм из черного крепа, драповое пальто из меха натурального кенгуру, подтяжки с плетеными концами… Все-таки жаль, что те галантные времена ушли навсегда.

Придирчивые барышни выбирали ткани в специальной темной комнате, чтобы посмотреть, как их будущие платья будут выглядеть при свете газовых рожков. Миловидных девушек, которые работали в магазине, ласково называли «мюрмерилизочками». Именно в таком статусе начинала свою московскую карьеру актриса Лидия Коренева, она торговала в отделе французского женского белья. Если клиент оставался недоволен товаром, то его можно было вернуть назад. Покупателей баловали электрическими лифтами, также в здании находилась дамская кофейная комната. 22 августа 1913 года к Мюру заглянула юная Марина Цветаева с отцом. Папа хотел побаловать дочку, и в качестве подарка поэтесса выбрала «лохматый плюшевый плэд – с одной стороны коричневый, с другой золотой». Иван Владимирович Цветаев умрет через восемь дней после визита в магазин.

Перед революцией «Мюр и Мерилиз» насчитывал 78 отделов, а число служащих приближалось к трем тысячам. У торгового дома была собственная мебельная фабрика и чугунолитейный завод. До сих пор на улицах города, Моховой и Пятницкой, внимательный наблюдатель может наткнуться на старинные люки с витиеватой надписью «Мюр и Мерилиз». Остроумные дачники, заполнявшие подмосковные деревни с поздней весны, любую крохотную бакалейную лавочку называли «мюр-мерилизом». Модный магазин стали упоминать в стихах:

Небо смотрит ненастно и хмуро.

Замелькали на улице шубки.

Элегантная дама от Мюра

Провезла дорогие покупки.

Особенно радовали горожан декабрьские рождественские ярмарки. Владельцы торгового дома устраивали настоящие представления – в пространстве витрин появлялся крошечный плац-парад, десятки кукол вышагивали и занимались гимнастикой, перед ними разъезжал на лошади важный механический генерал. Дети в нетерпении метались от зайцев к дирижаблям и обезьянам. В 1899 году, когда началась Англо-бурская война, а маленький африканский народец вызывал заслуженные симпатии, появилась игрушка «Бур металлический заводной верхом». Цветочницы выставляли в окнах белые ландыши и цикламены. В узких проходах частенько было не протолкнуться от посетителей. Приходилось через газеты предупреждать покупателей, чтобы они приходили за подарками заблаговременно.

Соседкой электрического освещения и ярких витрин была типичная московская бедность. Нищие регулярно наведывались в мусорные баки «Мюра и Мерилиза», вытаскивали из них кости, мясо, жареные картофелины, всякий сор. Таких бездомных называли кусочниками. Частью добытой снеди они питались сами, а остальное продавали рыночным торговкам в качестве начинки для пирожков.

Москвичам нравилось удовлетворять большинство своих потребностей под одной крышей – столичные тротуары тогда были ужасными и не располагали к длительным прогулкам. Далеко не последнее место в списке торговых гигантов начала XX века занимает Петровский пассаж. Москва в первые годы прошлого столетия уверенно плодила миллионеров. Город становился каменными джунглями, доходные дома уже взлетали на высоту шести и восьми этажей, земля значительно поднималась в цене.

Одной из самых предприимчивых женщин города слыла Вера Фирсанова, уже разменявшая четвертый десяток. На Ленинградском направлении железной дороги до сих пор встречает пассажиров маленький полустанок Фирсановка. Миллионер Иван Фирсанов в 1860-е годы выкупил связанное с именем Лермонтова имение Середниково. Его дочь, Верочка, не знала горя и рано стала самостоятельной. В ее честь в 1893 году назвали полустанок Ленинградского направления железной дороги. Даже в семейных вопросах она была крайне щепетильной – ушла от первого мужа, банкира Воронина, заплатив ему миллион рублей отступных. Со вторым мужем, офицером Ганецким, вела ряд совместных проектов, но супруг слыл картежником и повесой. «Его мужественный вид пленил ее. Он наотрез отказался от мимолетного сближения, чем сильнее возбудил в ней вспыхнувшую страсть, и она решилась сделаться его женой. Ганецкий круто повел себя с нею, неоднократно его нагайка стегала ее за распущенность…» – отмечал мемуарист Н. А. Варенцов.

После очередного крупного проигрыша, который он попытался скрыть от жены, Фирсанова решает расстаться с Ганецким и платит ему миллион целковых! Разбитый муж отправляется волонтером на бурскую войну, где его напрасно искали кредиторы. Вера Ивановна предпочла сама управлять огромной империей, включавшей лучшие в Европе Сандуновские бани и целый ряд доходных домов.

Фирсанова решила включиться в торговую гонку. В 1903 году она начинает строительство нового торгового пассажа на Петровке, недалеко от «Мюра и Мерилиза». В качестве архитекторов своевольная предпринимательница приглашает Бориса Фрейденберга, одного из признанных мастеров неорусского стиля, и Сергея Кулагина, автора нескольких доходных домов. Инженерную часть работ с объемным стеклянным куполом выполнил незаменимый гений Владимир Шухов. Фирсанова решила не дробить пассаж на несколько торговых зон, в итоге все магазины были сосредоточены вдоль единой линии. Все работы обошлись владелице в полтора миллиона рублей. «Открытие Пассажа последует 7 февраля с. г., о чем и доводим до сведения господ покупателей», – скромно сообщали газеты в 1906 году.

Новый пассаж Фирсанова решила осветить электрическим светом. Вере Ивановне принадлежала электростанция Сандуновских бань, одна из немногих в Москве. Даже властям при проведении коронационной иллюминации приходилось кланяться в ноги Фирсановой. Постепенно на Петровку вселялись арендаторы – магазины зонтов, дамских платьев, тканей, сладостей, фототоваров. В 1910 году появилась первая кофейня «Бристоль», чуть позже открылся ресторан «Риш». В прессе мелькали объявления: «Петровский пассаж. К весеннему и летнему сезону получена громадная партия, 60 000 аршин, английского зефира». Торговое заведение привлекало самых разных «посетителей» – так, некоторые исследователи называют Петровский пассаж «биржей продажной любви», где дамы предлагали себя джентльменам.

До наших дней дошли восхитительные интерьеры Елисеевского гастронома. В конце XIX века бывший дом Волконской на первой линии Тверской приобретает Григорий Елисеев. Представитель незаурядной купеческой династии, Елисеев держал орловских рысаков, выставлял во Франции русские вина, занимался благотворительностью, за что получал многочисленные ордена и награды.

Центром его кипучей деятельности считался Петербург, но и Москву Григорий Григорьевич тоже удостаивал своим вниманием. Особняк на Тверской он решил переделать в первоклассный магазин. Здание затянули лесами, для перестройки дома пригласили архитектора Гавриила Барановского. Зодчий с 1898 года работал на Елисеева и строил для него доходные дома, конторские помещения, магазины. В Москве Барановскому помогали прославленный Мариан Перетяткович и менее известный мастер Владимир Воейков.

Горожане стремились найти хотя бы щелочку в плотном «саркофаге» здания и выдвигали различные версии относительно будущего назначения дома: кому-то виделся мавританский замок, кому-то храм Бахуса. В 1901 году москвичи наконец-то смогли увидеть сверкающую вывеску: «Магазин Елисеева и погреба русских и иностранных вин». На открытие Елисеев пригласил всех отцов города, представителей власти и духовенства. Отслужили молебен. Изобилие товаров на любой вкус и кошелек поражало современников: «Горами поднимались заморские фрукты; как груда ядер, высилась пирамида кокосовых орехов с голову ребенка каждый; необъятными пудовыми кистями висели тропические бананы; перламутром отливали разноцветные обитатели морского царства – жители неведомых глубин, а над всем этим блистали электрические звезды на батареях бутылок, сверкая и отражаясь в глубоких зеркалах, вершины которых терялись в туманной высоте». Только в Петербурге у товарищества Елисеева насчитывалось семь магазинов, но московский традиционно считался любимым детищем купца. Постепенно рос оборот, в дом на Тверской заглядывала фешенебельная публика. Радоваться бы и существовать в свое удовольствие, но в 1913 году в семье Григория Елисеева произошло несчастье – на собственной косе повесилась Мария Андреевна, жена купца. Она не могла простить супругу романа с девушкой на двадцать лет младше себя. Сыновья отказались от отцовского наследства, а сам Григорий еще в 1914 году уехал в Париж. Он умер в 1949 году в возрасте 84 лет и был похоронен на кладбище Сен-Женевьев-де-Буа.

В годы советской власти магазин Елисеева был национализирован, приобрел высокое звание «Гастроном № 1», но москвичи по привычке называли фамилией старого хозяина. Однажды в магазине случайно разминулись Осип Мандельштам и Владимир Маяковский. Главный русский футурист собирался в гости к знакомым, поэтому диктовал приказчику внушительный список: «Копченой колбасы? Правильно. Заверните, почтеннейший, еще два кило копченой «Московской». Затем: шесть бутылок «Абрау-Дюрсо», кило икры, две коробки шоколадного набора, восемь плиток «Золотого ярлыка», два кило осетрового балыка, четыре или даже лучше пять батонов, швейцарского сыра одним большим куском, затем сардинок…» Внезапно в магазине появился не столь обласканный властью Осип Эмильевич. Мандельштам купил бутылку «Каберне» и четыреста граммов розовой ветчины. Литераторы сухо пожали друг другу руки, но в последний момент Маяковский начал на весь магазин читать последнюю строчку «Декабристов» Мандельштама: «Россия, Лета, Лорелея».

Сложно представить Елисеевский магазин без его соседа, булочной Филиппова. «…Кондитерская с мраморными столиками, где мы с мамой присаживались съесть пирожки с капустой, горячие. Черный филипповский хлеб славился на всю Москву и за ее пределами», – читаем в воспоминаниях Анастасии Цветаевой. Как же Филиппов начинал свое дело?

Живали люди в старину, были богаче нас, сильнее, добрее. Булочник Филиппов относится к тому десятку имен, которые старый москвич непременно вынет из вороха памяти. Филиппов стоит рядом со «святым доктором» Гаазом, Феррейном, Эйнемом, Яковом Брюсом, Иваном Корейшей. Обычно на знании фамилии биографические сведения исчерпываются. Реальный булочник давно превратился в образ. Однако за коммерческим талантом Филипповых стояла одна из самых мощных розничных сетей царской Москвы.

Возможность быстро перекусить появилась в Москве если не при самом Юрии Долгоруком, то при его ближайших потомках. В первом официальном путеводителе, который был составлен Г. Рубаном в 1782 году, уже упоминаются трактиры, «харчевые лавки», «харчевенные и хлебные избы». Крупные пекарни хоть и выглядели неказисто, но товар давали отменный – тесто здесь месили по 12–14 часов в сутки, чтобы накормить огромный город. Часто крестьяне, отправлявшиеся в Первопрестольную в поисках счастья, начинали свой путь наверх именно с производства продуктов. Житель Калужской губернии Максим Филиппов приехал в Москву в 1800-е годы, стал работать пекарем, накопил денег, чуть позже открыл свое собственное заведение. Дело значительно расширил его сын Иван, появившийся на свет в 1824 году. К середине XIX столетия булки, баранки и калачи выделывались на Тверской, Сретенке и Пятницкой. Филипповы охватили три важнейших городских района – дворянский центр, консервативное Замоскворечье и шумную торговую Сухаревку. Образ И. М. Филиппова обессмертил бытописатель В. Гиляровский. История про генерал-губернатора Закревского и таракана так и осталась полулегендарной, но текст о происшествии сейчас включают в задания ЕГЭ. Так что историю об «изюмительном» знают почти все российские школьники!

Впрочем, талант Ивана Филиппова уже в зрелости был оценен по заслугам. В 1855 году пекарь получает звание поставщика двора Его Императорского Величества. За подобное звание даже в начале XX века нужно было изрядно побороться, в России его получили меньше ста фирм. Накануне «великих реформ» Иван Максимович поставлял по 20–30 калачей к придворным обедам. Гостям нравилось – в 1860 году фельдлекарь Дементьев требовал взять три калача в Северную столицу.

В 1860-е годы Филиппов открывает свою булочную на Невском проспекте, где потчует свежей выпечкой петербургскую публику. Именно здесь утоляет голод один из героев Куприна: «К вечеру я проголодался, как Робинзон Крузо на своем острове, и вышел на Невский. Я раз десять прошел мимо булочной Филиппова, пожирая глазами выставленные в окнах громадные хлебы: у некоторых тесто было желтое, у других розовое, у третьих перемежалось со слоями мака. Наконец я решился войти. Какие-то гимназисты ели жареные пирожки, держа их в кусочках серой промаслившейся бумаги. Я почувствовал ненависть к этим счастливцам…»

Московской продукции купца в очередной раз пропел осанну Гиляровский: «Булочная Филиппова всегда была полна покупателей. В дальнем углу вокруг горячих железных ящиков стояла постоянная толпа, жующая знаменитые филипповские жареные пирожки с мясом, яйцами, рисом, грибами, творогом, изюмом и вареньем. Публика – от учащейся молодежи до старых чиновников во фризовых шинелях и от расфранченных дам до бедно одетых рабочих женщин. На хорошем масле, со свежим фаршем пятачковый пирог был так велик, что парой можно было сытно позавтракать». Филиппов старался отследить путь товара от мучного лабаза до прилавка: «У меня в ходу все больше тамбовская рожь, из-под Козлова, она с Раминской мельницы, идет мука самая лучшая». Филипповы использовали только отечественные продукты: «На фабрике были карамельные мастерские, мармеладный цех. В подвале варили фрукты; Филипповы не пользовались завозными цукатами. Еще при Иване Максимовиче было заведено договариваться с владельцами садов под Москвой, Воронежем и Курском на поставку плодов и ягод». Клюква, которую везли из-под Вятки, отправлялась прямиком в сахарную обсыпку, из плодов делали морсы, начинку.

За благотворительную деятельность булочник получал награды, в 1877 году был избран гласным Московской думы. Иван Максимович умер в 1878 году, его могила на Ваганьковском кладбище сохранилась до наших дней. Размеры торговой империи пока еще мелковаты – четыре булочных в Москве и столько же в Петербурге. Передавать заведение родственникам – обычная практика в дореволюционных степенных семействах. Сначала «бизнесом» руководила жена ушедшего на тот свет булочника Татьяна. Ее не станет в 1881 году. За дело с жаром берется Дмитрий Филиппов, отпрыск Ивана Максимовича. От основателя династии его отделяют семьдесят лет. У него несколько братьев, поэтому по мере взросления Яков, Иван и Николай получают в непосредственное управление свои собственные булочные.

Количество предприятий растет – москвичи все реже и реже выпекают хлеб дома, становясь клиентами растущих как грибы торговых заведений. Количество булочных во владении семьи увеличивается до 16. Со знанием дела Дмитрий Филиппов обустраивает свой «флагманский корабль», огромный магазин и кофейню на Тверской. К двум этажам, доставшимся от отца, он добавил еще пару. Над обликом здания колдовал Н. Эйхенвальд, а с интерьерами работали П. Кончаловский и С. Коненков. В 1911 году Филипповы обзаводятся непрофильным, казалось бы, активом – гостиницей на 550 мест в левой части здания. До революции она называлась «Люкс», а впоследствии стала «Центральной». Владения семьи на углу Тверской и Глинищевского переулка оценивались в один миллион рублей, а их площадь составляла 1957 саженей. В Москве на Филипповых работало 1700 человек, по всей России – около 5000 человек.

Булочные не миновала революционная буря 1905 года. О филипповском рабочем Мотылеве агенты охранки доносили: «…Усиленно склоняет рабочих к забастовке, уговаривая настаивать на требованиях увеличения жалованья подручным рабочим до 43 рублей в месяц, что является положительно непосильным для содержателей булочных заведений». Мастера-пекари тогда получали 30–35 рублей, рабочие – 14 рублей, мальчики – 4 рубля. В сентябре полиции пришлось буквально штурмовать булочную на Тверской, двое рабочих были убиты, восемь ранены. Власти арестовали 197 человек. «Филипповские» бастовали не очень долго. Московские рабочие указывали в своих прокламациях: «Многие пекаря не присоединились к стачке или становились на работу при первой прибавке жалованья, не дожидаясь, пока удовлетворят требования товарищей в других булочных. Так поступили пекаря у Филиппова». Условия труда у булочника были вполне сносными, и на дальнейшие протесты после первых жертв работники не решились.

Торговое процветание таило в своих недрах и подводные камни. В 1905 году Дмитрий Филиппов объявляет, что должен кредиторам больше трех миллионов рублей. Фирма становится банкротом, над ней вплоть до 1915 года учреждается опека. Д. И. Филиппов умер в 1908 году, а печальную «кашу» расхлебывали его сыновья – Николай, Дмитрий и Борис. После революции все предприятия Филипповых были национализированы, а один из владельцев фирмы эмигрировал в Бразилию. Видимо, в Латинской Америке он испытывал бедственное положение. В 1924 году в «Правде» появилась заметка: «Известный московский булочник Филиппов, убежавший в свое время за границу, обратился за денежной помощью к московским пекарям».

Владимир Маяковский откликнулся едким стихотворением:

В архив

иллюзии сданы,

живет Филиппов

липово:

стощал Филиппов,

и штаны

протерлись у Филиппова.

Вдруг

озаряется лицо

в тиши

бразильской ночи:

Филиппов

пишет письмецо

в Москву,

к «своим» рабочим.

Булочные Филиппова были органичной частью городского пейзажа Москвы на рубеже XIX–XX веков. Хлеб – самый сакральный продукт русской культуры, и, чего греха таить, вдоволь многие наелись его только в 2000-е годы. Отрезая очередной ломоть, вспомните Филипповых.

Сложно представить Москву 1900-х без молочных магазинов Чичкина. Ярославские мужики всегда отличались среди уроженцев среднерусских губерний деловой хваткой и предприимчивостью. Начинали с низовой должности в лавке или трактире, постепенно учились вести дела у старших, а к концу жизни обзаводились предприятиями, доходными домами, особняками. Таланты ярославцев полностью раскрылись во второй половине XIX века, когда купец стал полноценным «хозяином жизни» в Москве.

А. В. Чичкин появился на свет в 1862 году в селе Коприно. Копринская волость славилась своими сыроделами, и в 1869 году московский молочник Бландов решил забрать местных смышленых мальчишек в город и обеспечить им достойное будущее. Чичкин вошел в число пятерых счастливчиков. Александр Васильевич закончил реальное училище и постигал науку в Петровской сельскохозяйственной академии, крупнейшем профильном заведении со своими угодьями и опытными полями на севере Москвы. В конце 1880-х годов Чичкин отправляется на трехлетнюю стажировку в парижский институт Луи Пастера.

Наставником и учителем Чичкина был Николай Верещагин, старший брат известного художника, организовавший первые артели по производству молока, которое затем шло на производство сыра. Неутомимый пропагандист науки и труда, Верещагин фонтанировал идеями, изобрел знаменитое «вологодское» масло. Правда, свое нынешнее название продукт приобрел только в 1939 году. В дореволюционной России масло называли «парижским» или «нормандским» из-за европейской технологии кипячения сливок.

Верещагин изучал швейцарский опыт и понимал, что крестьяне напрямую заинтересованы в получении прибыли, горячо рекламировал создание сельских кооперативов с последующим распределением доходов между участниками. Чичкин женился на дочери В. Н. Бландова, фактически определившего будущее юноши, и затем открыл свое первое торговое предприятие на Петровке. Постепенно Чичкин приступает к созданию крупной торговой сети. В момент наивысшего расцвета она насчитывала 91 магазин. У ближайших конкурентов, братьев Бландовых, было чуть больше 70 точек. Свои магазины Чичкин отделывал особой плиткой с синими вставками. Знаток Москвы наверняка назовет две-три знакомые ему «чичкинские» молочные. «Если на одном углу был облицованный белым кафелем магазин Чичкина, то на другом углу обязательно поселялся синий Бландов, чтобы перебить торговлю своему соседу», – свидетельствовал Константин Паустовский. Характерно, что фамилия «Чичкин» на вывесках заведений писалась без «ера» на конце, свойственного дореформенной орфографии.

На Большой Дмитровке сейчас находится бар «Молоко», он открылся на месте старейшего заведения А. В. Чичкина в начале 2010-х. Александр Васильевич не использовал технологии пастеризации, утром клиенты получали молоко ночной дойки, а вечером – дневной. Каждый день сотрудники демонстративно выливали нераспроданный товар на глазах у прохожих.

Чичкин договаривался с представителями Киевской железной дороги, чтобы за небольшую мзду сотрудники поездов оставляли на платформах бидоны со свежим молоком. В 1910 году предприниматель открывает крупный молочный завод, рассчитанный на переработку 100–150 тонн сырья в сутки. В 1914 году все московские жители выпили 15,5 тысячи тонн молока. Качество продукции в многочисленных магазинах отслеживали специальные бригады «летучих» ревизоров, которые перемещались на автомобилях и всякий раз появлялись неожиданно. Чичкин не только следил за новинками в молочной отрасли, но и целенаправленно работал с трехтысячным коллективом сотрудников, предвосхитив ряд явлений корпоративной культуры XX–XXI столетий.

Из своего родного Копорья он забирал в Первопрестольную мальчиков 13–14 лет и произносил свою коронную фразу: «В Москве все пятиалтынные одинаковы, а вы должны блестеть!» Дети одновременно учились и осваивали азы профессии. На последних этапах молочный фабрикант уделял внимание жилью сотрудников, их отдыху и благосостоянию – часть жалованья шла на обеспечение человека в старости, деньги зачислялись на банковский счет под 6 % годовых. Среди наставлений Чичкина встречаются фразы «Доживай до 87 лет», «Талант легко раним и беззащитен».

Александр Васильевич еще в конце XIX века руководствовался современными японскими представлениями о труде – работник не должен менять десять предприятий подряд, он обязан отдать корпорации всю жизнь, но в старости корпорация его не забудет, обеспечит домик, коровку и две яблоньки под окном. Когда капиталы фирмы превысили 10 миллионов рублей, Чичкин позволил себе богатые удовольствия в духе начавшегося века. Он увлекся авиацией, на Ходынском поле Александру Васильевичу принадлежал ангар на два аппарата. Каждое утро Чичкин кружил над аэродромом на «Фармане-7». Чичкин не скрывал своих радикальных политических взглядов и прямо заявлял: «Хочу пошатнуть царский трон. Мешает развиваться кооперации и буржуазии».

В годы реакции он укрывал от представителей власти В. М. Молотова и П. Г. Смидовича. На вечере памяти своего учителя Верещагина Чичкин произнес пылкую речь: «Больно и грустно смотреть, будучи русским, на круглогодичное пиршество европейских коров на ухоженных до блеска полях и пастбищах Дании, Голландии, Франции, еще тяжелее сознавать, что мы, русские, не имеем всего этого только потому, что не умеем работать. Мы либо лежим, либо бежим. То на боку, то на скаку! Золотой середины нет, ритма нет. Зато равнодушия, упования на «авось», обломовщины, маниловщины, любителей потешаться, зубоскалить и подставлять ножку тем, кто умеет и хочет работать, хоть отбавляй».

Революция не принесла России долгожданного очищения, попутно уничтожив и буржуазию, и лучших представителей крестьянства. Чичкин поставил не на ту карту, его заводы были национализированы. После 1917 года жизнь Александра Васильевича не отличалась постоянностью и стабильностью – он сначала эмигрирует во Францию, но в 1922 году после долгих уговоров возвращается в Москву. Должность консультанта при Наркомате торговли и знакомство с Микояном возвращают ему доверие властей. В двадцатые годы он вновь пытается держать в столице молочный магазин. В 1929 году Чичкина неожиданно отправляют в ссылку в Казахстан, откуда он будет вызволен два года спустя. В 1930–1940 годы Чичкин оказывает консультационные услуги чиновникам и технологам, читает лекции по устройству молочного дела и даже объявляется ударником очередного пятилетнего плана. Александр Васильевич находил возможность заниматься любимым делом при любом строе. «Поэты поэтами, но ведь и бочкою масла, и головкою сыра, и бутылкою вкусного молока можно в равной степени славить свое Отечество, служить благу и расцвету родной земли», – говорил коммерсант. Бывший миллионер, получивший официальное признание и в советские годы, был похоронен в 1948 году на Новодевичьем кладбище.

Печально сложилась судьба и другого бренда. Водка «Smirnoff» с 1933 года выпускается за границей, но история алкогольной империи начиналась в Москве во второй половине XIX века. Судьба Смирновых не отличается от судьбы сотен российских предпринимателей того времени – стабильное дело, высокие доходы, рост производства, революция и эмиграция.

Основатель водочной династии, Петр Арсеньевич Смирнов, родился в 1831 году в Мышкинском уезде Ярославской губернии. «Вольную» он получил еще до всеобщей отмены крепостного права, в 1857 году, и после радостного события немедленно отправился в Первопрестольную. Здесь Смирнов вместе с отцом открыл «ренсковый» погреб, небольшой подвальчик по продаже рейнских вин. Сначала служил приказчиком у батюшки, а затем обзавелся собственным погребом. 1860-е годы он встречает купцом третьей гильдии. Стремительное восхождение промышленника началось с приобретения участка в начале Пятницкой улицы, где над Водоотводным каналом перекинули Чугунный мост. Впоследствии изображение знаменитого моста Смирнов начнет печатать на этикетках своей продукции. Количество рабочих на водочном заводике растет неспешно – 25 человек в середине 1860-х годов, 70 человек к началу 1870-х годов.

Успех коммерческого начинания в XIX веке во многом измерялся не признанием потребителя, а количеством медалей, полученных на международных выставках. В 1873 году водки, настойки и наливки Смирнова производят фурор в Вене, в 1876 году получают медаль на Всемирной выставке в Филадельфии. В 1888 году добавится Барселона, в 1889 году – Париж, в 1893 году – Чикаго, в 1897 году – Стокгольм. Не отставало и родное отечество: Смирнов становится поставщиком Императорского двора, а чуть позже стал снабжать водками великого князя Сергея Александровича. На этикетках появляется двуглавый орел. Смирновскую продукцию по достоинству оценивают на Всероссийских выставках 1882 и 1896 годов.

Количество рабочих меж тем приближается к полутора тысячам – среди активов Петра Смирнова мы находим один водочный завод, семь стекольных, пятнадцать складских помещений, четыре типографии. Только сбором ягод и плодов занимаются свыше 700 человек! Специалисты Смирнова знали, где в Центральной России найти лучший можжевельник, кориандр, клюкву. Целебные травы добавляли для «забористости» и тонкого аромата. В 1889 году на Парижской выставке П. А. Смирнов представил популярную настойку «Нежинская рябина». С ее появлением на рынке связана детективная история – ароматную и сладкую ягоду нашли в окрестностях села Невежина Владимирской губернии, и первоначально настойка называлась «Невежинской». Но Смирнов вовремя спохватился – конкуренты могли отправиться на Владимирщину за таким же сырьем. «Невежинскую рябину» срочно переименовали в «Нежинскую». На Нижегородской выставке 1896 года рюмку такой настойки преподнесли Николаю II. Император выпил с видимым удовольствием.

Прейскуранты предприятия на исходе XIX века включали около 400 видов продукции – ягодные ликеры полутора десятков сортов (включая «малороссийскую сливу» и «княжевичный»), 20 наименований горькой водки («хинная», «афганская горечь», «померанцевая эссенция»), херес, ром. В народе наибольшей популярностью пользовалась водка (вино столовое очищенное) № 21, она стоила относительно недорого, 40 копеек за бутылку. Герой рассказа Н. А. Вербицкого-Антиохова размышляет о том, как лучше организовать застолье: «…Поставлю им бутылку Смирновской водки № 21, коробку сардинок да к чаю полбутылки Елисеевского рому в полтора сребреника». Каждый год Петр Арсеньевич реализовывал порядка 100 миллионов бутылок готовой продукции.

Люди, набравшиеся опыта у Смирнова, часто открывали свои предприятия, правда, пользовавшиеся сомнительной славой. Два таких находчивых мошенника решили перещеголять известного производителя вин и коньяков Камилля Депре. У В. Гиляровского находим: «Были у водочника Петра Смирнова два приказчика – Карзин и Богатырев. Отошли от него и открыли свой винный погреб в Златоустинском переулке, стали разливать свои вина, – конечно, мерзость. Вина эти не шли. Фирма собиралась уже прогореть, но, на счастье, пришел к ним однажды оборванец и предложил некоторый проект, а когда еще показал им свой паспорт, то оба в восторг пришли: в паспорте значилось – мещанин Цезарь Депре… Портвейн 211-й и 113-й… Коньяк 184… Коньяк «финьшампань» 195… Ярлык и розовый, и черный, и белый… Точно скопировано у Депре… Ну, кто будет вглядываться, что Ц. Депре, а не К. Депре, кто разберет, что у К. Депре орел на ярлыке, а у Ц. Депре ворона без короны, сразу и не разглядишь…» Пикантные вести приходили с Дальнего Востока – так, в 1901 году ненастоящую «смирновку» стали производить в Иокогаме и Нагасаки. «Этикетка подделана в совершенстве; отличить подделку можно только по двум опискам литографа. На поддельной этикетке значится «в Одесса» и «у Чуiунного моста».

Петр Арсеньевич умирает в зените славы, его похоронили на Пятницком кладбище в 1898 году. Дело переходит к трем сыновьям, Петру, Николаю и Владимиру. Младшие не очень сильно интересовались производством, поэтому к 1905 году старший отпрыск, Петр, получил полный контроль над предприятием. По инерции «смирновская» водка продолжает пользоваться популярностью – на Тверской открывается роскошный магазин, располагавшийся прямиком напротив дома генерал-губернатора. В 1905 и 1906 годах П. П. Смирнов отправляется на выставки в Милан и Бордо, откуда возвращается с наградами. Но отцовского азарта Смирнов-старший, к сожалению, не унаследовал. Правда, он успел отметиться в мире московской архитектуры, заказав Ф. Шехтелю роскошный особняк на Тверском бульваре. В 1910 году Петр Петрович умирает, и за дело берется его жена, Евгения Ильинична. Она старалась сохранить предприятие на плаву, добилась того, что смирновскую водку стали поставлять к Испанскому королевскому двору. Главный удар по заводу был нанесен в 1914 году, когда в Российской империи ввели сухой закон. Е. И. Смирнова пытается освоить рынок фруктовых напитков и шипучих вод, но былых прибылей уже не достичь. В 1918 году завод у Чугунного моста национализировали, в 1920-е годы он переживает короткий период расцвета под управлением одного из опытных смирновских мастеров, Владимира Ломакина. В 1933 году в Америке отменили запрет на производство спиртных изделий. Младший сын Смирнова, Владимир Петрович, проживавший в Ницце, продает права на водку и торговый знак американскому гражданину Рудольфу Каннету. С тех пор русскую гордость связывают преимущественно с заокеанскими хозяевами – бутылки «Smirnoff» мелькают в фильмах «Пролетая над гнездом кукушки» и «Карты, деньги, два ствола».

Не дремали и кондитерские короли. «Дымят трубы конфетных фабрик: сотни вагонов тонкой муки, «конфетной», высыпят на Москву, в бисквитах, в ящиках чайного печенья. «Соленые рыбки», – дутики, – отличнейшая заедка к пиву, новость, – попали в точку: Эйнем побивает Абрикосова, будет с тебя и мармаладу! Старая фирма, русская, вековая, не сдается, бьет марципанной славой, мастерским художеством натюрморт: блюдами отбивных котлет, розовой ветчиной с горошком, блинами в стопке, – политыми икрой зернистой… все из тертого миндаля на сахаре, из «марципана», в ярко-живой окраске, чудный обман глазам, – лопнет витрина от народа. Мало? Так вот, добавлю: «звездная карамель» – святочно-рождественская новость! Эйнем – святочно-рождественский подарок: высокую крем-брюле, с вифлеемской звездой над серпиком», – писал Иван Шмелев.

Жизнь простого москвича на рубеже XIX–XX веков отнюдь не назовешь сахарной, и поэтому каждый в меру своих сил старался подсластить ее лакомствами. «Вчера на фабрике Эйнем на Софийской набережной мещанин Александр Баранов, 27 лет, работая в карамельном отделении, стал лакомиться эфирной эссенцией… и выпив ее, впал в бессознательное состояние», – писала газета «Московский листок» в феврале 1902 года. Кондитерская индустрия в дореволюционной столице была поставлена на широкую ногу. Сейчас в витринах краеведческих музеев мы любуемся изящными коробочками и жестянками из-под конфет, восхищаемся, щелкая языком. К оформлению упаковки в России подходили творчески, привлекая для этих целей лучших мастеров и художников.

Шоколад – продукт заморский, и многие московские кондитеры-промышленники происходили из обрусевших иностранцев. Иногда и русские маскировались под зарубежных гостей. На кондитерскую Григория Елисеева работал нижегородский кустарь Федор Ландрин, делал для него хитрые двуцветные конфеты: одна половинка отливает белизной, а другая, наоборот, «краснеет». Федя понял, что сподручнее и выгодней продавать конфеты по одной штуке, нежели работать на крупного коммерсанта, и стал носить свой лоток к гимназисткам во время большого обеденного перерыва. Юные барышни быстро привыкли к цветным монпансье, покупали их охотно и даже созывали подруг: «Ландрин пришел!» «Стали эти конфеты называть «ландрин». Слово показалось заграничное, что и надо для торговли – ландрин да ландрин! А сам-то он – новгородский мужик и фамилию свою получил от речки Ландры, на которой его деревня стоит». Предприимчивый Федя даже имя сменил, стал Георгом Ландриным. Магазин его фирмы в начале XX века стоял на углу Большой Лубянки и Кузнецкого Моста. Место бойкое, проходное, удачное. Даже после революции леденцы-монпансье называли привычным звучным словом «ландрин».

Основательно поставил свое дело Алексей Иванович Абрикосов, наследник разорившейся династии. Он, как и многие промышленники, происходил из крестьян. Русские купцы и коммерсанты не стыдились своего плебейского происхождения: они начали познавать жизнь с самых низов. В США после популярного лозунга появился термин «self-made man». В Российской империи выходцев из народной среды уважительно называли «самородками». Миллионер Василий Кокорев, намекая на свое низкое происхождение, демонстрировал людям лапоть из чистого золота: видишь, мол, был я лапоть лаптем, да в люди выбился. Няня подарила Алеше Абрикосову 500 рублей стартового капитала, и один из тех целковых промышленник хранил всю жизнь в качестве дорогого талисмана.

В 1879 году Абрикосов приобрел земельный участок в районе Красносельской улицы, и к началу XX века в окрестностях Сокольников вырос внушительный фабричный городок. Директорский дом, возведенный в 1905 году архитекторами Б. Н. Шнаубертом и А. М. Калмыковым, до сих пор привлекает внимание прохожих. Чтобы не зависеть от поставщиков, Алексей Иванович заводит собственные предприятия по производству сахара. Наследниками Абрикосова стали два старших сына, потом к ним присоединились еще трое братьев.

Типичное семейное предприятие ширилось и разрасталось. На «Товарищество А. И. Абрикосова Сыновей» работало 1900 человек, в год выпускалось до 4000 тонн сладкой продукции. Компаньоны старались строго следить, чтобы рабочие не пьянствовали, выдавали им к обеду вино, дабы упредить употребление крепких напитков. Работникам позволяли выкупать продукцию фабрики по цене в 10 раз ниже рыночной. Абрикосовы выпускали до 750 товарных наименований – арбузы, сливы, вишни в шоколаде, коврижки, халва, яблочная и рябиновая пастила. В 1898 году А. И. Абрикосов становится поставщиком Императорского двора. Это почетное звание присваивалось два раза в год, на Пасху и на Рождество, по заявкам самих промышленников. Свод Законов Российской империи гласил: «Звание придворного поставщика даруется лишь тем лицам, которые поставляют предметы для Высочайшего двора на значительную сумму, исполняли какие-либо работы по Императорскому Двору в течение 8—10 лет, и не может переходить по наследству». Вскоре Абрикосов получил право размещать на продукции российский герб. Такая привилегия была дарована «шоколадному королю» «…за превосходное качество глазированных фруктов, которые фирма первая в России стала приготовлять в Крыму из местных фруктов и вытеснять привозимые из-за границы, за огромные размеры производства и за долголетнее существование фирмы». Прибыль товарищества Абрикосовых приближалась к полутора миллионам рублей в год.

Коммерческий успех дополнялся семейным счастьем. Жена Агриппина Ивановна подарила старшему Абрикосову 22 ребенка – 10 мальчиков и 12 девочек. Со своей супругой кондитер справил «золотую» свадьбу, на которую съехались больше 100 близких родственников!

Другой делец, Фердинанд Теодор фон Эйнем, разменял Пруссию на Россию в конце 1840-х годов. На первых порах немец занялся производством кускового сахара-рафинада, но чуть позже начал более прибыльное дело. Ему оказал помощь итальянец Педотти, владелец кондитерской на Тверской, которую П. В. Сытин называл лучшей в городе. Эйнем, выражаясь современным языком, приобрел у Педотти «франшизу» на открытие торговой точки – на вывеске красовалась надпись не «Эйнем», а «Педотти». В годы Крымской войны Фердинанд поставлял в русскую армию варенье и сиропы.

Начинающий кондитер нашел достойного компаньона, Юлиуса Фердинанда Гейса. Эйнем получал 60 % прибылей предприятия, а Гейс 40 %. Первая фабрика друзей стояла на Софийской набережной. С тех пор над Замоскворечьем витает густой запах шоколада и карамели. Из Англии были выписаны новейшие машины. В 1880–1890 годы предприятие значительно расширяется, возводятся новые краснокирпичные корпуса. Эйнем умирает в Берлине в 1876 году, он завещает похоронить себя в Москве, в городе, который принес ему коммерческий успех.

Делами фабрики отныне заправляет Юлиус Гейс, он не стал менять название из-за широкой популярности марки. Даже после переименования в 1922 году кондитерского флагмана в «Красный Октябрь» на этикетках всегда указывали: «Бывш. Эйнем». Правда, за название пришлось бороться – торговую марку «Эйнем» стал использовать И. И. Перевощиков. Он отражал атаки обратившегося в суд Гейса: мол, работал когда-то на фабрике приказчиком, прекрасно знаком с технологией производства.

Товарищество «Эйнем» очень долго скупало земельные участки на Болотном острове, на протяжении 25 лет. Здесь происходило своеобразное «собирание» земель. Большинство корпусов нынешней краснокирпичной фабрики строилось Александром Михайловичем Калмыковым. Наш город не соткан из гармонии неба и воды, как северная столица, но на «Красном Октябре» ощущения совершенно петербургские из-за детища Фердинанда Теодора фон Эйнема.

Понимая, что не все могут себе позволить достаточно дорогой шоколад, владельцы фабрики устанавливали в Москве специальные автоматы по продаже маленьких шоколадок. Шестилетний карапуз опускал в щель 10 копеек, нажимал на рычаг и получал сладкую награду. Именно «Эйнем» стал выпускать грозные плакаты – мальчик, вооруженный битой, защищает свой шоколадный трофей и потешается:

Добыл я плитку шоколада,

И мне товарища не надо.

Пред всеми говорю людьми:

«Съем всю. А ну-ка отними!»

Вся московская реклама рубежа XIX–XX веков, истошно кричащая, броская, вызывала желание встать с дивана и немедленно отправиться в магазин, если, конечно, доход позволял:

Хорошо зимою утром не спеша с постели встать,

С аппетитом выпить кофе и газету почитать.

Свежий лист большой газеты раскрывается – и вам

Любопытно погрузиться в чтенье разных телеграмм…

Что – печенье есть Эйнема, и – есть Шустова коньяк,

И у Мюра-Мерилиза много-много всяких благ.

Коробочки из-под печенья и конфет десятилетиями хранились в семьях. Мальчишки использовали жестянки для хранения своих нехитрых богатств. «…Там, кроме плитки шоколада и нескольких соленых галетиков «Капитэн», лежала главная его драгоценность: копилка, сделанная из жестянки «Какао Эйнем». Там хранились деньги, которые Павлик собирал на покупку велосипеда. Денег было уже довольно много: копеек тридцать восемь – тридцать девять», – отмечал Валентин Катаев в повести «Белеет парус одинокий».

Фабриканты использовали и любовь к братьям нашим меньшим, один из рекламных плакатов изображал щенка возле дымящейся чашки: «Мой хозяин пьет только кофе «Эйнем». Впрочем, мелкие промахи случались и у крупного фабриканта. «Московский листок» в сентябре 1901 года выпускает заметку «Шоколад с сюрпризом»: «Крестьянин Корягин купил в чайно-колониальном магазине купца И. Я. Чернова, на Большой Пресненской улице, палку шоколада фабрики «Эйнем» и, разломав ее, нашел в шоколаде живого червяка. Свою покупку Корягин представил в участок». Кое-кто мог бесплатно полакомиться продукцией фабрики после грандиозного наводнения 1908 года: «Вчера по реке плыло много ящиков. Говорят, что эти ящики выброшены из подвалов фабрики Эйнем, близ Бабьегородской плотины. Они были полны пряниками и печеньем. Все это было залито и размокло». В 1913 году фабрика получает долгожданный статус поставщика Императорского двора.

Еще одну заметную кондитерскую фабрику основал француз Адольф Сиу, также искавший счастья в России. Первый магазинчик был открыт им в 1855 году. Вскоре отец передает свое дело сыновьям Шарлю и Адольфу, вместе с братом Армандом наследники в 1881 году учреждают торговый дом «С. Сиу и Ко». Для строительства мощного предприятия компаньоны выбирают район Петербургского шоссе (между современными Белорусским вокзалом и Петровским парком). В начале XX века на фабрике трудилось около 1200 человек.

Санитарные врачи, посетившие производственные помещения в 1884 году, остались недовольны увиденным: «Чопорного, пахнущего духами французика Сиу они так осрамили, что он лежит теперь в постели и плачет: «Oh, ma mère! Oh, ma France!» На его шоколатной фабрике они нашли такую нечисть, перед которой затыкали себе носы даже извозчичьи лошади. Рабочие у него ходят в баню только в високосный год, рук никогда не моют, ходят в рогоже… Приготовление шоколата, драже и духов, омовение невинных младенцев и разведение ваксы для чистки сапог производятся в одних и тех же посудинах. Санитары нюхали и удивлялись, как это из такой вони могут выходить благовонные духи и аппетитно пахнущие печенья?»

Для путешественников дом Сиу выпускал специальный питьевой шоколад в герметичной банке, чтобы пассажиры могли полакомиться им в дороге. Ассортимент печенья включал десятки наименований: «Наши милушки», «Люби меня», «Геркулес», «Садко», «Турлуру», «Теннис», «Франко-русское», «Листопад», «Микадо», «Золотые колосья», «Будуар», «Принц Альберт». На печенье «Спорт» ставили маленькое изящное клеймо в виде велосипеда, выпускали печенье «Преферанс», напоминающее карточную колоду. Глаза разбегаются! Каждый день из фабричных цехов к покупателям отправлялось 1500 пудов сладкой продукции.

Российские кондитеры охотно откликались выпуском новой продукции на важные юбилеи. В 1911 году страна праздновала 50-летие отмены крепостного права. Абрикосовы подарили Москве карамель «Освобождение крестьян», Эйнем – конфеты «19 февраля», фабрики поменьше производили конфеты «Реформа» и «Воля». В 1913 году, когда отмечали 300-летие восшествия на престол династии Романовых, появилось знаменитое печенье «Юбилейное». «С. Сиу и Ко» отметились маркой конфет «Сусанин». Фабрика Леновых выпускала конфеты с портретами российских правителей. Разворачиваешь фантик, а на тебя глядит Елизавета Петровна с Михаилом Федоровичем.

Жестяные коробки с цветными портретами Кутузова приветствовали покупателей в 1912 году, когда отгремело столетие Отечественной войны. У Абрикосовых можно было приобрести конфеты «Пожар Москвы», «Вступление в Москву французов». Ассортимент приуроченной к тем или иным датам продукции постоянно расширялся, кондитеры иногда реагировали на события недавних лет. «С. Сиу и Ко» штамповали плитки шоколада «Белый генерал» в честь М. Д. Скобелева, появились конфеты «Гордый Варяг», «Порт-Артур»… В годы Первой мировой прилавки кондитерских лавок заполнила карамель «Военная», конфеты «Полковые», «Слава», «Единение», «Милосердие», «Кавалер», «Георгиевские». Фабрика Дешиных начала выпускать серию «Наши герои» с портретами Брусилова, великого князя Николая Николаевича, казака Крючкова. Товарищество «Эйнем» водрузило на коробки российский триколор с портретом цесаревича Алексея.

Революция стала могильщиком кондитерского бизнеса. Фантики стали бесцветными и суровыми, а сами фабрики сменили названия и владельцев. Предприятие Абрикосовых стало Бабаевским, «Эйнем» – «Красным Октябрем», «Сиу» – «Большевиком».

Москвич по складу своего характера не может жить в пределах узкого мирка. Он сердоболен, мягкосердечен, и потому живо откликается на все происходящие в мире события. В 1870-е годы средний москвич сочувствовал освобождению славянских стран, а в 1900-е нашелся новый маленький народец на противоположном краю земного шара, приковавший внимание столичных обывателей. Этим народом стали буры!

Колонизаторы-голландцы, сопротивлявшиеся англичанам, завоевали симпатии общественного мнения. Любая чайная того времени напоминала политический салон: «Нынче куда ни сунься – все буры да буры: газету ли старую возьмешь, в чем сапоги принесли чинить, сейчас прочитаешь: буры отразили нападение англичан, буры взяли английские пушки и столько-то там пленных; хозяйка за хозяином в трактир пошлет – придешь и не докличешься его. Сидят с приятелем за чаем да спорят, спорят так, что чуть в глаза друг другу не вцепятся»[169]. В Южную Африку отправился воевать А. И. Гучков, гласный городской думы с 1897 года. Депутаты в складчину заказали золотой кубок, который и отправили командующему армией буров. В Манеже ставили пьесу «На высотах Драконовых скал, или Война буров с англичанами».

«Опомнитесь и поймите, что враги ваши не буры, не англичане, не французы, не немцы, не чехи, не финляндцы, не русские, а враги ваши, одни враги – вы сами, поддерживающие своим патриотизмом угнетающие вас и делающие ваши несчастия правительства», – проповедовал Лев Толстой[170]. Но при получении газет Лев Николаевич радовался любым успехам бурской стороны. Десятки мальчишек мечтали отправиться поближе к театру военных действий. У кого было десять рублей в кармане, у иных полтора. Маленькая Цветаева изрисовала всю имевшуюся в доме бумагу портретами буров в широких шляпах[171]. Константин Паустовский писал: «Мы, дети, были потрясены этой войной. Мы жалели буров, дравшихся за свою независимость, и ненавидели англичан… Самыми популярными людьми были у нас бурские генералы Деветт, Жубер и Бота. Мы презирали надменного лорда Китченера и издевались над тем, что английские солдаты воюют в красных мундирах. Мы зачитывались книгой «Питер Мариц, молодой бур из Трансвааля». Но не только мы – весь культурный мир с замиранием сердца следил за трагедией, разыгравшейся в степях между Ваалем и Оранжевой рекой, за неравной схваткой маленького народа с могучей мировой державой… Шарманщики, игравшие до тех пор только «Разлуку», начали играть новую песню: «Трансвааль, Трансвааль, страна моя, ты вся горишь в огне». За это мы отдавали им пятаки, припрятанные на мороженое»[172]. Вся страна запела:

Трансвааль, Трансвааль, страна моя!

Бур старый говорит:

За кривду Бог накажет вас,

За правду наградит.

Вскоре Москву всколыхнула война с Японией. Патриотический подъем быстро угас, но в самом начале огонь был традиционно жарким. Викентий Вересаев вспоминает, как толпа жадно требовала исполнения «Боже, царя храни!» в Большом театре. Тут и там случались немногочисленные манифестации, городовые и околоточные пытались охладить пыл толпы. Приподнятые обыватели куражились в ресторане «Эрмитаж». Сытинская типография два раза в неделю выпускала новые лубки. К их созданию привлекли даже Гиляровского. Литографические машины рождали картинки «Как Фома и Ерема японца обставили», «Русский матрос отрубил японцу нос». Валерий Брюсов писал Максимилиану Волошину: «Япония будет раздавлена страшной тяжестью России, которая катится к Великому Океану по столь же непобедимым космическим законам, как лавина катится в долину»[173].

Витрины заполнялись плакатами и карикатурами, все звали японцев «макаками», но после первых поражений появилась озлобленность. «Кругом, в интеллигенции, было враждебное раздражение отнюдь не против японцев. Вопрос об исходе войны не волновал, вражды к японцам не было и следа, наши неуспехи не угнетали; напротив, рядом с болью за безумно-ненужные жертвы было почти злорадство. Многие прямо заявляли, что для России полезнее всего было бы поражение. При взгляде со стороны, при взгляде непонимающими глазами, происходило что-то невероятное: страна борется, а внутри страны ее умственный цвет следит за борьбой с враждебно-вызывающим вниманием. Иностранцев это поражало, «патриотов» возмущало до дна души, они говорили о «гнилой, беспочвенной, космополитической русской интеллигенции»[174]. Мальчику-газетчику, кричавшему «Наши японцев побили!», мастеровые на улице злобно отвечали: «Нашли где в канаве пьяного японца и побили! Знаем!»

Солдатам на станциях наливать запрещалось, но нижние чины громили буфеты и пугали служащих. В Первопрестольную каждый день прибывала пара-тройка эшелонов с ранеными, 500–600 человек. «…В Москве на благотворительных базарах в пользу раненых еще дотанцовывали модный вальс, необычайно, кстати, названный – «На сопках Маньчжурии». Но уже нескончаемой вереницей гудели по рельсам возвращающиеся на родину поезда, и из темных и смрадных теплушек все чаще и громче раздавалось страшное, хриплое угрожающее пение, прерываемое безнадежной площадной, солдатской бранью», – писал Дон-Аминадо.

25 мая 1905 года городская дума обсуждала вопрос о созыве народных представителей для возможного прекращения войны. Генерал Куропаткин с тяжелым сердцем отправляет депешу предводителю московского дворянства: «Если москвичи не чувствуют себя по прежним примерам в силах послать нам на помощь для скорейшего одоления врага своих лучших сынов, то пусть они по крайней мере не мешают нам исполнить свой долг на полях Маньчжурии до победного конца»[175].

В условиях роста городского населения власти нуждались в полноценных, актуальных статистических данных. В 1902 году провели очередную общегородскую перепись. Население Москвы перевалило за 1 миллион 92 тысячи человек, из них в самом городе родилась только 301 тысяча с небольшим! Вместе с пригородами население составляло 1 миллион 174 тысячи человек. Структура московского общества была довольно любопытна: 49 084 человека отнесли себя к потомственным дворянам, 9518 – к личным дворянам, 10 235 человек – к лицам духовного звания, 199 205 – к мещанам, 18 334 – к купцам, 722 742 человека назвались крестьянами. Грамотой владели больше 645 тысяч человек[176].

В 1902 году жителей города спрашивали о роде занятий. Медицинской деятельностью занимались 10,5 тысячи человек, юридической – 2,2 тысячи. Общественную безопасность обеспечивали 25,7 тысячи жителей, «в науке, литературе и искусствах» подвизались 6,7 тысячи человек, «в зрелищах и спорте» – 1,2 тысячи. Армия домашней прислуги насчитывала 78,7 тысячи человек. Безработными назвались 18,1 тысячи человек, «несамодеятельными» – 253 тысячи.

Переписчики («счетчики», как их называли в начале XX века) интересовались и родным языком жителей Москвы. 1 миллион 39 тысяч человек назвали русский, 1495 человек – украинский, 131 человек – белорусский. Польский в качестве родного языка использовали 10,5 тысячи человек, немецкий – 17,6 тысячи, армянский – 1,6 тысячи, французский – 2,7 тысячи, английский – 789 человек. Меньше всего в Москве оказалось жителей, считавших родным испанский и португальский (11 человек), осетинский (40 человек), румынский (127 человек), голландский (23 человека)[177].

Свои молельные места в городе имели представители самых разных конфессий – иудеи, католики, представители реформатских течений, протестанты. В 1905 году на Ивановской горке справили новоселье лютеране. Старое здание храма, приведенного в порядок в 1819 году, постепенно ветшает и не вмещает огромного количества прихожан – их число приближается в начале XX века к 17 тысячам, растут и формируются диаспоры выходцев из прибалтийских стран.

Лютеранская община приглашает для строительства новой кирхи архитектора Виктора Коссова. Интересно, что Коссов занял лишь второе место на конкурсе проектов, первую премию предпочли отдать архитектору В. Валькоту. Но история строительного процесса рубежа XIX–XX веков пестрит историями, когда после проведения конкурса подряд на строительство предпочитали отдавать далеко не «звездам» архитектуры, занявшим призовые места. В строительстве кирхи отметился и Артур Лолейт, «рыцарь железобетона», много работавший с новым материалом и писавший научные работы о сводах Монье. Чуть раньше, в 1890-е годы, Ф. Шехтель выстроил во дворе церкви капеллу для отпевания умерших. Один из ярусов шпиля украсили часами, которые в советское время попали на здание ФСБ на Лубянской площади. Сам шпиль был «срезан» в конце 1950-х годов и восстановлен лишь в 2010 году.

В начале XX столетия в Москве насчитывалось порядка 17 тысяч лютеран (из них около 14 тысяч этнических немцев). Богослужения в церкви Петра и Павла проходили на немецком, эстонском и латышском языках. В начале XX века в церковном совете кирхи числились очень богатый промышленник Андреас Кноп и нотоиздатель Карл Гутхейль. Их особняки располагались совсем рядом, в Колпачном переулке (церковный двор сохранил московскую традицию пересекать пространство, не пользуясь переулками, и сейчас из Старосадского легко попасть в Колпачный). Сохранялись и музыкальные традиции – в 1913 году в храме исполняли рахманиновские «Колокола», а в 1918 году здесь слушали «Реквием» Моцарта.

Одним из самых авторитетных жителей Москвы в конце XIX – начале XX века был пастор Дикгоф, долго служивший в храме Петра и Павла. Он стяжал славу доктора Гааза, занимался работой с детьми-инвалидами. Умирая, он составил стихотворное завещание, названное в газетах «оригинальным».

Я устал, иду к покою,

Отче, очи мне закрой,

И с любовью над главою

Будь хранитель верный мой.

И всю жизнь без сомнения

Я виновен пред Тобою,

Дай мне всех грехов прощенье,

Телу – сон, душе – покой.

В Москве всегда терпимо относились к представителям других религий и национальностей. Крупные погромы в отношении «иных» здесь произошли только единожды, в мае 1915 года. В пределах Ивановской горки, несмотря на ее «великоросский» характер, располагается лютеранская кирха, молитвенный дом евангельских христиан и баптистов, синагога.

История последней тесно связана с повседневной жизнью еврейской общины. В середине XIX века московские евреи условно делились на «курляндцев», богатых выходцев из Прибалтики, искупавших незнание Торы и Талмуда европейскими манерами и этикетом, и бедных переселенцев из Украины и Белоруссии.

Община компактно проживала в пределах своеобразного «гетто», находившегося в районе Глебовского подворья и ныне исчезнувших переулков Зарядья. Великие реформы Александра II всколыхнули экономическую жизнь, население стало более мобильным. Евреи, в основном ювелиры, часовщики, меховых дел мастера, активно переселялись в Москву, кое-кто начинал переходить в купеческое сословие. Возникла нужда в обустройстве молитвенного дома. На рубеже 1860—1870-х годов московские евреи взяли в аренду дом Рыженкова в Спасоглинищевском переулке. В качестве раввина пригласили талантливого проповедника и знатока еврейских священных текстов З. Минора. Лев Толстой брал у него уроки древнееврейского языка, мог часами разговаривать с Минором на религиозные темы.

Минор ходатайствовал перед городскими властями об открытии училища грамотности «Талмуд-Тора». За 8 лет через школу прошли 530 учеников. В 1880 году при молельном доме открывается ремесленное училище. Община просит императора впредь именовать учебное заведение Александровским. Царь великодушно разрешает. Чуть позже эпоха правления Александра II будет восприниматься московскими евреями как «золотое время», ведь впереди им предстояло немало испытаний. В 1871 году в Москве было около 5–7 тысяч евреев, а в начале 1880-х годов уже 15–16 тысяч.

При Александре III политика властей в области еврейского вопроса значительно ужесточается. Раввин Минор пытался всячески утешить своих единоверцев: «Нашим же единоверцам мы можем напомнить в утешение, что Россия не Испания и что на ее престоле сидят не Фердинанды Католики и Изабеллы Кастильские, а Александры и Марии, и поэтому пусть не думают о каких-то эмиграциях, способных только навлечь беду на весь наш народ, пусть не забывают, что Россия была и останется нашей родиной назло всем нашим противникам». Вопреки его словам на рубеже XIX–XX веков еврейская эмиграция в Западную Европу и США стала весьма заметным явлением.

В 1880-е годы в Москве служили уже три раввина, открывались новые молельни, но единого религиозного центра пока еще не было. Александровское ремесленное училище и молитвенный дом располагались в доме № 12 по Спасоглинищевскому переулку, а в 1886 году Московское еврейское общество приобрело соседний участок № 10 для возведения величественной синагоги.

На рубеже XIX–XX веков в иудейских заведениях Восточной Европы распространился особый тип канторского пения. Хаззан – член общины, читающий духовные тексты нараспев, – сопровождал свою молитву небольшим ансамблем певцов, обычно до десяти человек. Служба выходила духоподъемной и мелодичной. Со временем синагоги, в которых хор дополнял пение кантора, стали называть «хоральными». Здание строилось по проекту зодчих С. Эйбушица и С. Родионова, оно было готово к началу 1891 года, но уже в первое десятилетие своего существования синагога лишилась купола.

Городская легенда возводит это решение к историческому конфузу. Московский генерал-губернатор, великий князь Сергей Александрович страдал близорукостью и случайно вместо православного храма перекрестился на синагогу. Религиозному ритуалу хозяина города придали большое значение и решили снести купол от греха подальше. Народная молва совмещает 1890-е годы со временем ожесточения «еврейского вопроса» и наступлением реакции.

Дело в том, что при генерал-губернаторе В. А. Долгорукове московские евреи чувствовали себя относительно спокойно. Долгоруков являл собой образ старого русского вельможи чуть ли не из XVIII века, для которого первичными были спокойствие и тишь во вверенных владениях. Полиция активно брала взятки, городские власти смотрели на еврейскую общину как на источник обогащения.

Долгоруков активно общался с еврейским предпринимателем и меценатом Лазарем Поляковым, который, вероятно, охотно ссужал старика деньгами. Поляков как раз содействовал приобретению участка в Спасоглинищевском переулке. В 1890-е этот неординарный горожанин стал генеральным консулом Российской империи в Персии. За свою обширную деятельность Л. С. Поляков в 1897 году становится потомственным дворянином и получает возможность носить генеральский мундир.

Недруги Долгорукова понимали, что старик давно потерял хватку, и начали активно работать над созданием негативного образа московского генерал-губернатора. Ходили слухи, что в Москве всем давно уже заправляют еврейские банкиры и купцы. Александр III как-то спросил у Долгорукова на одной из аудиенций: «Скажите, кто в Москве генерал-губернатор – вы или Поляков?» Связь с Лазарем Соломоновичем только ускорила отставку бывшего «хозяина» Москвы, который так ярко выведен Борисом Акуниным на страницах «фандорианы».

Новый властитель города, Сергей Александрович, «ускорил» решение еврейского вопроса. За короткий срок из Москвы выселили около 20 000 евреев. Доходило до циничного: «Так, например, пристава Басманной и Тверской частей задались определенной целью устроить у себя «химически чистый» участок, т. е. в котором не было бы ни одного еврея, даже из категории тех, которых и Власовский не выселял. Оба они приглашали к себе врачей, юристов и прочих евреев и предлагали им переехать в другой участок, прямо заявляя, что они не хотят иметь у себя в участке евреев».

Новый 1892-й год раввин Минор встречал практически в одиночестве, синагога опустела. Минор печально сказал: «Давайте горячо помолимся о том, чтобы скорее исчезла с лица земли «власть зла». Впоследствии Минора выслали из Москвы, и с 1893 по 1924 год главным раввином города был И. Я. Мазэ, человек грамотный, «…глубокий знаток Библии, Талмуда, Каббалы и многих иных книг еврейской письменности».

В июле 1892 года местные полицейские не разрешили открыть синагогу даже для венчания. На протяжении следующих 14 лет московские евреи тщетно пытались завладеть своим сакральным пространством, на которое было истрачено около 200 000 рублей. Синагога распахнула свои двери только в 1906 году, когда официальные границы веротерпимости в империи несколько расширились.

Газета «Московские новости» сообщила по этому случаю: «…Градоначальник пригласил к себе представителей московской еврейской общины с раввином во главе и объявил им, что Государь Император разрешил открыть еврейскую синагогу на Солянке… Раввин и представители еврейского именитого купечества заявили градоначальнику, что, как только откроется синагога, они вознесут молитву о Государе и употребят все усилия, чтобы повлиять на молодежь». За работы по переоформлению здания взялся видный зодчий Роман Клейн (1858–1924), внесший в оформление нотки модерна.

Получается, что архитектурную трактовку иудаизма в Москве доверили отнюдь не евреям – Эйбушиц был австрийцем, а Клейн происходил из немцев. Раввин Мазэ получил трибуну для своих выступлений, и он, страшась полиции, мастерски толковал ветхозаветные предания, намекая на то, что они имеют к нынешним трудным временам самое непосредственное отношение.

За санитарным состоянием городской среды в это время следила специальная станция, ежегодно проводившая анализы десятков продуктов по требованию управы и частных лиц. Вода из множества колодцев была признана непригодной для питья, а в ряде случаев обнаруживали кишечную палочку. Даже драгоценную жидкость из колодца при Сандуновских банях назвали не вполне пригодной для утоления жажды и мытья. Не рекомендовали брать воду из Патриарших прудов. Загрязнение коснулось и Москвы-реки: в районе Новоспасского моста «…нельзя допустить устройство купален… так как у субъектов с чувствительной кожей вода эта может вызвать экзему»[178].

А как обстояли дела с пищей и напитками? Пробы изделий с завода Мухина показали, что там изготавливают зачастую испорченный, водянистый мед, в готовый продукт подмешивают патоку. В доставленном на станцию черном хлебе обнаружили 0,5 % песка. От проверки не отвертелись даже московские продавцы мороженого. Продукт оказался достойного качества, несмотря на «незначительное количество… частиц глины, соломы и дерева».

Сливочное масло, доставленное из сети магазинов Чичкина, оказалось превосходным, а вот его конкуренту со Сретенки не повезло: продукт имел прогорклый и «салистый» запах. Всего в 1903 году специалисты взяли 298 проб масла. 128 образцов оказались фальсифицированными и содержали значительную примесь растительного жира, маргарина и даже неочищенного сала. Один ловкач по фамилии Гиппиус умудрялся покупать дешевую икру кеты, наскоро сдабривал черным красителем и продавал как дорогую паюсную.

«Надували» москвичей старательно и артистично, о чем пишут исследователи А. Руга и В. Кокорев. В ходу был обвес «с походом», когда товар отправлялся на весы с легким броском, и стрелка замирала на несколько большем показателе. Приказчик незаметно срезал маленькую часть взвешенного, покупатель оставался с носом. «С походом» продавать, на брюки себе в день заработаешь!» – шутили торговцы. Был обвес «на бумажку», когда использовали большое количество тяжелой упаковки, отнимавшей значительную долю веса. «На бумажку» идет крупа, ветчина или колбаса высший сорт по ценам…» Обвес «на путешествие» практиковался, когда зазевавшегося покупателя отправляли в кассу для оплаты товара, а купец уже озвучивал горожанину готовые показатели. В ходу были гири меньшего веса и плохой свет в магазине, когда никаких стрелок не разглядишь. Сорта дорогого мяса часто подменялись дешевыми, такая операция носила название «сделать радугу».

Центром московского лукавства, несомненно, была Сухаревка. Любой товар дышал здесь ветхостью и ненадежностью. Сами москвичи понимали, что на площади и в тесном сплетении окрестных переулков высок риск получить некачественный товар, но упорно продолжали искать «пятаков на грош». «Покупатель необходимого являлся сюда с последним рублем, зная, что здесь можно дешево купить, и в большинстве случаев его надували. Недаром говорили о платье, мебели и прочем: «Сухаревской работы!» – свидетельствует Владимир Гиляровский. Картонные сапоги служили своему хозяину до первой лужи, дюжина штанов, купленных по выгодной цене, превращалась в груду тряпья, годящегося лишь для мытья полов.

Покупатели отвечали продавцам полной взаимностью. Чтобы проворачивать свои темные дела, мошенники не гнушались даже передовым техническим изобретением – телефоном. В ноябре 1909 года в колониальном магазине Лучева раздался звонок. Хозяина попросили принести товар в квартиру важного полицейского чиновника. Курьер отнес продукты к правоохранителю, растерянная хозяйка приняла их со словами: «Мы не заказывали…» Через несколько минут в дверь постучался любезный господин: «Вам по ошибке занесли кулек из лавки». Естественно, жена полицейского тут же отдала ранее доставленные товары. На следующий день чиновник получил квитанцию. Пришлось расплачиваться по счету.

Из «Мюра и Мерилиза» в 1905 году «увели» роскошный персидский ковер стоимостью 250 рублей. Характерно, что кража произошла во время «дешевки», дореволюционного аналога распродаж. Примерно тогда же прилично одетая дама попыталась вынести в своем ридикюле елочные украшения. Газеты накануне нового, 1912 года с ужасом сообщали: «Задержано сыскной полицией много «профессионалов»: только в одном магазине Мюра и Мерилиза было арестовано в один день 20 «карманников». На рождественских праздниках усиленно работают и взломщики, обкрадывающие магазины».

Театральная площадь с новым торговым пассажем «Мюр и Мерилиз»

Из магазинов воровали самые причудливые вещи – непромокаемые пальто, церковную утварь. В большинстве случаев товар прятали под одеждой. В Петроверигском переулке в 1904 году задержали очередного умельца, который с помощью долота вскрыл двери магазина «Либава» и вынес коробки со шпротами. В ноябре 1901 года воришки взломали дверь магазина Семеновича на Тверской и вынесли пять ящиков с дорогими фруктами. На замечание сторожа – куда, мол, товар несете – молодцы ответили: «Вестимо, в Английский клуб, хозяин приказал». Охранник не стал препятствовать мошенникам – в начале XX века Английский клуб, хоть и оказался в плену бонвиванов и картежников, сохранял лоск александровской поры.

В 1910 году до драки дошло выяснение отношений в магазине «Кахетия», который находился в Камергерском переулке. Доверенные Коваров и Бункин обнажили кулаки. «Во время счетов с доверенным магазина Коваровым между ними произошла ссора, Бункин, схватив с прилавка графин, бросил его в окно магазина. Разбив стекло, графин вылетел на улицу, попав в прохожих. Звон битых стекол и крики внутри магазина собрали толпу народа. Порядок был восстановлен полицией. Бункин объяснил, что вынужден был пустить в окно графином, чтобы призвать этим на помощь, так как Коваров бил его счетами и на него набросились также с целью избиения другие служащие».

Хватало и происшествий с «террористическим» душком. В 1909 году в меховом магазине Эптингтона нашли чугунный шар. «Служащий в испуге бросился в сторону и заявил хозяину о том, что в мехах спрятана бомба. Сбежались соседи. Явилась полиция. Перенесение бомбы в охранное отделение было обставлено всевозможными предосторожностями. В охранном отделении осмотрели бомбу и нашли, что это не бомба, а простой чугунный подвесок!»

Павел Бурышкин с удивлением отмечает, что в русской литературе XIX века нет положительного образа купца. И у Островского, и у Гоголя под торговцами всегда скрываются или пройдохи, или «темные люди». Не самые лучшие благостные образы выводит и перо Некрасова:

В синем кафтане почтенный лабазник,

Толстый, присядистый, красный как медь,

Едет подрядчик по линии в праздник,

Едет работы свои посмотреть.

Праздный народ расступается чинно,

Пот отирает купчина с лица,

И говорит, подбоченясь картинно:

«Ладно ништо… Молодца… Молодца»…

В одной из басен Крылова купец дает наставления своему преемнику: «Торгуй по-моему, так будешь не в накладе». Как мы выяснили, в XIX веке и продавцы, и покупатели одинаково промышляли уловками и обманом.

Но рынки продолжали манить москвичей. В верхние пределы Замоскворечья москвичи отправлялись за продуктами. На Болотной площади в XIX веке располагался ягодный торг, здесь степенные женщины покупали сырье для зимних заготовок. «Варка варенья была отрадным временем хозяек; как только ягоды появлялись в Москве, то хозяйки спокойствия не имели: вставали в два часа утра, отправлялись на ягодный рынок, находившийся на Болотной площади, куда подмосковные ягодники, помещики и крестьяне привозили на возах ягоды в решетах. 2–3 часа утра считались самыми выгодными для покупки ягод, так как в это время являлись на рынок представители крупных конфектных фабрик со своими приказчиками и закупали нужное им количество ягод и устанавливали на них цену. С оставшимся количеством непроданных ягод продавцы спешили скорее развязаться и были принуждены с некоторой уступкой продавать маклакам, которые и поднимали цену на ягоды и брали с явившихся на рынок позднее дороже», – писал Николай Варенцов. Вишней славились Воробьевы горы, малина поступала из Царицына, огородами и садами хвастались жители Коломенского, Нагатина, Выхина, бескрайнего подмосковного юга. Ценился мелкий крыжовник, который шел исключительно на варенье. Часто москвичи покупали так много ягод, что для их перевозки домой приходилось нанимать извозчика.

В конце февраля – начале марта столица готовилась истово соблюдать религиозные предписания и воздерживаться от мясного. На берегах Москвы-реки между Большим Каменным и Устьинским мостом разворачивался рынок, в длину он занимал несколько километров. Сюда москвичи отправлялись за продуктами к постному столу. Главным товаром считались грибы. Так описывал местную торговлю И. А. Слонов: «В санях на старых рваных рогожах лежат во множестве эти продукты, между саней длинными рядами стоят большие грязные деревянные кадки с солеными и отварными грибами, которые покупатели вылавливают для пробы прямо пальцами и, откусив гриб, кидают остаток прямо в кадку. Далее расположены палатки с черносливом, изюмом, пастилою, клюквой, ситцем, с глиняными горшками, деревянными ведрами, ушатами и другими хозяйственными предметами».

Сюда приезжали целыми семьями. И. С. Шмелеву среди товаров запомнился горох (желтый и розовый), ягоды для пирогов («самопервеющая» клюква, черника, морошка, брусника), капуста, морковь, редька. «А вот и огурцами потянуло, крепким и свежим духом, укропным, хренным. Играют золотые огурцы в рассоле, пляшут. Вылавливают их ковшами, с палками укропа, с листом смородинным, с дубовым, с хренком». Рынок позволял москвичам относительно безбедно и вкусно провести сорок дней Великого поста. Не читайте шмелевское «Лето Господне» на голодный желудок!

Старую Москву нельзя представить без Птичьего рынка. В описываемые нами годы он находился на Трубе. В Москве существовала обширная «тусовка» любителей певчих пташек, и цена на обученную канарейку достигала многих десятков рублей. Часто неопытную птицу отдавали в «научение» в чужую семью. Две клетки ставились рядом, и «ученица» старательно подражала чужим трелям. «Около птиц толкутся, шлепая по грязи, гимназисты, мастеровые, молодые люди в модных пальто, любители в донельзя поношенных шапках, в подсученных, истрепанных, точно мышами изъеденных брюках. Юнцам и мастеровым продают самок за самцов, молодых за старых… Они мало смыслят в птицах. Зато любителя не обманешь. Любитель издали видит и понимает птицу», – писал А. П. Чехов. На Трубе иногда покупали даже лягушек в банках! А цель простая – предсказание погоды.

Грибной рынок – главное место, где москвичи закупались накануне Великого Поста

Трудно поверить, но в окрестностях Арбата, где сейчас мчатся сплошными потоками автомобили, сходятся магистрали и возвышаются многоэтажные дома, вплоть до 1920-х годов существовал крупный московский рынок. Он упоминался еще в документах XVII века и занимал пространство от Смоленской площади до Проточного переулка.

Торговля особенно развернулась после 1820-х годов, когда были снесены остатки средневековых земляных укреплений по линии Садового кольца. Рынок постепенно обрастал капитальными строениями – на старых фотографиях мелькают каменные лавки, трактиры, особнячки. Специализации как таковой у Смоленского рынка не было, но некоторые источники называют его «пушным». С удовольствием сюда заглядывали и знатоки книги. Букинист А. Астапов вспоминал: «Смоленский рынок был лучшим местом для букиниста, потому что рынок этот прилегает к местности, населенной в то время по преимуществу аристократией, помещиками и другими состоятельными людьми… На Смоленском навещали книжников люди денежные и знатные…» Патриархальные картины уходящей Москвы рисовал Владислав Ходасевич, сочинивший в 1916 году стихотворение «Смоленский рынок»:

Смоленский рынок

Перехожу.

Полёт снежинок

Слежу, слежу…

О, лёт снежинок,

Остановись!

Преобразись,

Смоленский рынок!

Покупать продукты здесь следовало с осторожностью – в 1911 году у местных торговцев взяли образцы сливочного масла. «Анализом обнаружена во всех пробах примесь кокосового масла и анилиновой краски», – гласил отчет санитарного врача. «На Смоленском рынке есть торговка, имеющая лавку с красным товаром. По отпоре лавки она выносит себе седалище, ставит его близ деверей, садится на оное, занимая чуть не половину тротуара, и всех мимоидущих зазывает в лавку, многих хватает за рукав или за полу. Хорошо бы пресечь сие заманивание», – сокрушалась пресса в 1903 году. «Красным товаром» тогда называли сукно и мануфактуру.

Продавец-лоточник

Внушительная торговая площадь хоть и находилась на окраине старинной Немецкой слободы, но к ее первопроходцам никакого отношения не имела. Рынок возник в 1790-х годах, когда значительная часть московских иностранцев обрусела или переехала в центр города. На Немецком рынке торговали дровами, сеном и продуктами. Еще он был известен своими питейными заведениями – так, улица Ладожская получила название по питейному дому «Ладога», а в 1860-е годы московские криминальные авторитеты гуляли в трактире «Амстердам». Москвичи не могли запомнить голландского города и говорили «Страдамент». Хозяин трактира, Никита Герасимович Соколов, имел обширные связи в полиции. На рынке постоянно задерживали картежников и прочий азартный люд. Для борьбы с пьянством и бездельем члены московского попечительства о народной трезвости открыли здесь Народный дом.

Искусствовед Сергей Дурылин писал, что на Немецком рынке фламандские художники нашли бы великолепные сюжеты для натюрмортов: «Взять хоть бы мясные лавки. Холодные, насквозь пропитанные морозом, мрачные, с огромными чурбанами для разрубки туш, напоминавшими кровавые плахи для казни преступников, лавки эти были набиты всякими мясами до тесноты. Иссиня-красные туши – бычьи, свиные, бараньи – вздымались от полу до потолка. К потолку же были привешены, распустив крылья, тетерева, глухари, куропатки, рябчики. На полках по стенам, как на тесных нарах в ночлежном доме, лежали гуси, индейки, утки, куры. Рыбные лавки на Немецком рынке были особая статья. Многопудовые осетры с острейшими, как иглы, носами; грузные, не в подъем одному человеку, белуги; розово-желтые семги, каких не увидишь и в Архангельске, на их родине, занимали здесь то место, которое в мясных лавках принадлежало бычьим и свиным тушам. Судаки, караси и лещи «пылкого заморозу» соответствовали здесь крупной птице – гусям и индейкам: эти еще были на виду и на счету, а весь прочий рыбий народ был без счету, им были набиты огромные многопудовые плетенки и короба из щепы, стоявшие на полу».

Торговались здесь безжалостно, на отдельные товары клиент мог сбить цену в три-четыре раза. Местные жители никогда не покупали картофель, морковь и зелень в лавках, за свежайшей продукцией отправлялись на Немецкий рынок, где с возов торговали подмосковные огородники. Рынок продолжал работать вплоть до 1970-х годов, колхозники привозили сюда дары средней полосы России. Сейчас от Немецкого рынка осталось несколько старинных двухэтажных домов с лавками, расположенных в районе улицы Фридриха Энгельса.

Во второй половине XIX века московский «толчок» располагался у Китайгородской стены, между Никольской и Ильинской, возле церкви Иоанна Богослова. Он существовал до 1890-х годов. Вокруг Новой площади сосредоточилась мелочная торговля, на «толкучку» приходили за рубашками, сапогами, кастрюлями, домашней утварью. Вдоль стены Китай-города были сосредоточены лавки по скупке краденого. Окрестности Новой площади славились и своей дешевой едой. Торговки сидели на огромных корчажках с гречневой кашей, картошкой, требухой, «бульонкой» и отпускали еду по первому требованию покупателей. Бойко расходились пирожки с начинкой из мясных остатков, кислое молоко. На «толкучке» предлагали даже жареных голубей. Рынок здесь шумел с 1786 года, а на заре XX века мелочную торговлю перенесли ближе к Яузе. Район Китай-города стал обустраиваться крупными банковскими зданиями, доходными домами, конторскими комплексами. Буржуазия не хотела видеть под своими окнами нищую московскую толпу.

Но хозяйство мегаполиса стремительно модернизировалось. Кардинально улучшил снабжение города питьевой водой новый гидроузел, выстроенный в окрестностях села Рублева к 1903 году.

Работами руководил талантливый инженер Николай Зимин, успешно расширивший в свое время мощности водопровода возле Мытищ. Зимина командировали в страны Западной Европы и США, дабы изучить зарубежный опыт. Инженер с 1895 года предупреждал городские власти, что старой системы водных нитей может не хватить, что миллионный город может снабжать себя только таким мощным источником, как москворецкая вода.

Технических специалистов поддержал В. М. Голицын. Зимин оказался прав. Через полтора десятка лет после открытия Рублевская водопроводная станция давала уже 11 миллионов ведер воды в сутки, а мытищинский водопровод еле-еле выдаивал из себя 2,5 миллиона. Московские власти просили Петербург запретить строительство фабрик ниже 25 верст по реке от Рублевской станции, но С. Ю. Витте посчитал подобные замыслы посягательством на развитие российской промышленности. Пришлось мириться с расположением в черте города гигантов индустрии.

Вода из Москвы-реки поступала в гигантский приемник, вмещавший 14 миллионов ведер жидкости, затем переходила в отстойники, где избавлялась от тяжелых примесей. Следующий этап включал прохождение фильтров английского производства и закачивание в резервуары, расположенные на Воробьевых горах. Фильтры заряжались песком. Детская энциклопедия, изданная Сытиным в 1914 году, сообщала: «Воробьевы горы стоят выше самого высокого здания в Москве. Поэтому трубами разного диаметра из водосборного резервуара вода устремляется вниз и идет по улицам и переулкам. Домовладельцы отводят ее трубами в свои дома. Если бы все трубы городской водопроводной сети уложить по прямой линии, то они заняли бы 503 версты».

Правда, Зимин предупреждал о ненадежности английской системы фильтрации, которая слабо справлялась с паводковыми ситуациями, и предлагал внедрить американскую. Это произошло только в 1906 году. «Во время весеннего разлива и от обильных дождей вода в Москве-реке сильно взмучивается и содержит в себе настолько мелкие глинистые частицы, что их фильтр не может задержать. Тогда воду очищают посредством коагулирования. Для этого используется глинозем (сернокислый алюминий). Глинозем в известной дозе в растворенном виде посредством специальных приспособлений разбрызгивается в водовод близ отстойника и створаживает муть. Муть эта, а также и бактерии, собираются в хлопья и падают на дно отстойника».

Лабораторией по исследованию воды заведовал ученый мирового уровня, доктор химических наук С. А. Озеров. В Москву приезжали перенимать опыт европейские делегации. Вкусная москворецкая вода объясняла необыкновенную пышность столичных кондитерских изделий. Булочникам Филипповым неоднократно предлагали перенести производство в Петербург, на что получали отрицательный ответ: мол, вода из Невы не годится.

В 1913 году появилась новая очередь водопровода, снабжавшая влагой окрестности Дорогомиловской заставы. «Работы производятся при посредстве паровой землечерпалки «Зинаиды», которая вынимает в рабочий день более 100 кубов земли со дна. Канава будет иметь глубину более 7 аршин, а ширину 5 сажень. Такой широкой и глубокой она делается для того, чтобы ее до конца прорытия не занесло землей и песком. Труба в готовом виде склепанная и обшитая парусиной, пропитанная особым составом, предохраняющим от ржавчины, лежит вдоль берега на высоких подмостках». В 1914 году достаточно часто рвались трубы между Сетунью и Воробьевыми горами, но Москва этих катастроф не заметила, их оперативно устраняли.

На протяжении тридцати лет надежность систем Московского водопровода обеспечивал блестящий инженер В. В. Ольденборгер. «Прошел Серебряный Век искусства, четыре Государственных Думы, три войны, три революции – а вся Москва пила воду Ольденборгера. Акмеисты и футуристы, реакционеры и революционеры, юнкера и красногвардейцы, СНК, ЧК и РКИ – пили чистую холодную воду Ольденборгера. Он не был женат, у него не было детей, во всей жизни его был – только этот один водопровод. В 1905 году он не допустил на водопровод солдат охраны – «потому что солдатами могут быть по неловкости поломаны трубы или машины»… На второй день Февральской революции он сказал своим рабочим, что революция кончилась, хватит, все по местам, вода должна идти. И в московских октябрьских боях была у него одна забота: сохранить водопровод. Его сотрудники забастовали в ответ на большевистский переворот, пригласили его. Он ответил: «С технической стороны я, простите, не бастую. А в остальном… в остальном я, ну да…» Он принял для бастующих деньги от стачечной комиссии, выдал расписку, но сам побежал добывать муфту для испортившейся трубы»[179]. Ольденборгер покончил с собой в 1921 году, затравленный большевиком Тимофеем Седельниковым. Последний утверждал, что Ольденборгер чуть ли не организовал контрреволюционную организацию в коллективе водопроводчиков, что благодаря ему вода «сознательно подмывает фундамент всей Москвы».

В 1900-е годы город переживает экспансию электрического трамвая. Москва достаточно долго раскачивалась и готовилась к внедрению принципиально нового транспорта. «Московские ведомости» писали в 1898 году: «Вопрос о выгодности, преимуществах, удобстве и безопасности введения электрической тяги взамен конной настолько выяснен опытами городов Америки, Западной Европы, Киева и Нижнего Новгорода, что останавливаться на его рассмотрении представляется излишним. Можно только сказать, что введение электрической тяги в Москве, при ее больших расстояниях и существующем в ней типе мостовой, представляется особенно желательным…»

Трамваи уже бегали по Курску, Витебску, Орлу, Севастополю. Первое общество, эксплуатирующее конно-железные дороги, решилось на переустройство линий в 1897 году. Получены все необходимые разрешения, на заводах Гамбурга заказано 24 вагона… Зимой 1899 года начались технические испытания линии-первенца.

В марте был торжественно открыт электрифицированный путь от Петровского парка до Бутырок. Дорога пролегала через Верхнюю и Нижнюю Масловку. «По всему пути, на протяжении 2,2 версты, стоял народ, с любопытством смотревший на движение электрического трамвая. Движение трамвая было плавное, скорое и почти без всякого шума; по желанию трамвай с поворотом рычага мгновенно останавливался. В Петровском парке прибытие трамвая ожидалось местным населением. Все находившиеся в вагонах воочию убедились в преимуществах электрической тяги пред конной; со всех сторон высказывались пожелания, чтобы Москва поскорее покрылась сетью электрических трамваев». Первые вагоны курсировали раз в 14 минут, а за проезд их владельцы требовали 6 копеек[180].

Городские власти сперва решились испытать новый транспорт на окраинах. Максимальная скорость вагонов составляла 25 верст в час. Поговаривали, что обер-полицмейстер Д. Ф. Трепов всячески сопротивлялся появлению трамвая – новые вагоны обгоняли его лучших рысаков.

В августе 1899 года москвичи получили возможность с ветерком прокатиться по Долгоруковской линии (от Страстной площади до Бутырской заставы в черте города и по первой в городе линии до Петровского дворца) и по загородной Петровской линии (от современного Белорусского вокзала до парка и дворца). Илья Эренбург вспоминает свои впечатления от первых московских трамваев: «Мы стояли, ошеломленные перед чудом техники, искры нa дуге нас потрясали не менее, чем потрясают теперь людей спутники Земли». Пассажирские павильоны украшались фигурной резьбой по дереву, шатрами, колонками. В составы первых маршрутов были включены остановки с названиями «Дача Масловой», «Дача Натрускина», «Дача Стракотилова», «Съезд к бегам». Линии действовали с 7.30—7.45 и до 22 часов.

Вместе с первыми трамваями в город пришли аварии. Иногда москвичи крайне удивляли своих соотечественников. «Московские ведомости» сообщали в октябре 1899 года: «В одной из городских больниц в настоящее время находится на излечении некий крестьянин Коробков, сильно пострадавший во время производства экспериментов над проводами электрического трамвая… Он с двумя своими приятелями, повстречавшимися на Долгоруковской улице, завел беседу об электрических вагонах и о том, как они без лошадей ездить могут. Один из приятелей заявил, что – «по проволоке» и что если он, Коробков, хочет прокатиться, то это нетрудно сделать. Приятель достал откуда-то тонкую проволоку и вручив один конец Коробкову со словами «Ты сейчас поедешь», другой конец с привязанным к нему камнем перебросил через воздушный провод. По замечанию потерпевшего, он упал и его так затрусило и задергало, «что всю память из головы вышибло».

Рождение столичного трамвая

В 1900 году городская дума решила постепенно выкупать линии конно-железной дороги и транспортное имущество у частных владельцев. Среди гласных нашелся только один противник данной затеи – Ф. Ф. Воскресенский, муниципализация общественного транспорта на рубеже веков была общеевропейским трендом. Город провел инспекцию технического состояния конки, вводил новые направления, обеспечивал замену ветхих вагонов. Кое-где сборы упали, но на Покровской и Арбатской линиях они значительно возросли. В 1904 году старая добрая конка суммарно перевезла 49,6 миллиона пассажиров. Конно-железные дороги давали работу 256 кондукторам, 286 конюхам, 280 форейторам и 316 кучерам. Маршруты обслуживались двумя тысячами лошадей.

Одновременно с муниципализацией общественного транспорта инженер Л. А. Линев начал разрабатывать проекты новых линий электрического трамвая. Правда, Бельгийское общество пока сохраняло права на эксплуатацию Долгоруковской линии. В августе 1902 года управа и дума утверждают список перспективных направлений. Трамвай должен был пройти от Сухаревой башни до Сокольников, от Сокольничьей до Преображенской заставы, от Белорусского вокзала до Охотного Ряда, от Марьиной Рощи до Малой Сухаревской площади. В 1903 году началась спешная укладка рельсов. Для мостовых работ по пути следования трамвая пригласили специальную бригаду из Риги численностью 60 человек.

В сентябре 1904 года открылось движение по новой линии в сторону Марьиной Рощи. На вместительных вагонах фирмы МАН не брезговали прокатиться крупные чиновники – московский губернатор Кристи, управляющий канцелярией генерал-губернатора Воронин, городской голова Голицын.

К началу 1905 года горожане получили возможность ездить на трамвае от Тверской заставы до Сухаревки через Лесную и Божедомку, а оттуда до Сокольников через Каланчевскую площадь. Накануне революционного года Москва могла рассчитывать на работу 77 трамвайных вагонов.

В 1905 году конка продолжала оставаться самым популярным видом городского транспорта: лошади перевезли 37 миллионов пассажиров, а волшебная сила электричества только 22 миллиона. В 1905–1906 годах трамвайщики часто бастовали, что мешало начать работы по сооружению второй очереди трамвая. Во время декабрьского восстания шли бои между дружинниками, засевшими на территории Миусского парка, и правительственными войсками. Когда у боевиков кончились патроны, они представились сторожами, оберегавшими казенное имущество, и свободно покинули район Лесной улицы.

Вторая линия городского трамвая прошла по землям, куда уже укладывались рельсы конки. Предстояла замена путей, дорожного полотна и электрификация прежних линий. В апреле 1906 года открылись линии от Сухаревки до Преображенской заставы и от Разгуляя до Семеновской заставы.

В августе трамвай пошел по Большой Грузинской, продолжая охватывать бедные городские окраины. Вплоть до 1915 года в Москве прокладывались все новые и новые маршруты на электрической тяге. В 1907 году закончили строительство специальной «трамвайной» электростанции на Болотном острове, недалеко от современного кинотеатра «Ударник». Количество кондукторов трамвая (506 человек) в 1907 году в два раза превышало число кондукторов конки. В 1910 году муниципальный трамвай выручил 9 миллионов 360 тысяч рублей.

Правда, продолжали находиться в частных руках Бельгийского общества десять линий конно-железной дороги. Неуклюжие вагоны все еще перевозили пассажиров в пространстве Садового и Бульварного кольца, некоторых окраинных улиц.

С 1901 года общество не меняло подвижной состав, инфраструктура постепенно приходила в упадок. Город выкупил самые выгодные маршруты у коммерсантов только в начале 1910-х годов, начав спешное внедрение трамвая в последних бастионах центра. Последний раз конка прошла по московским улицам в октябре 1910 года, она следовала в село Богородское.

Символы Первопрестольной, подкова Бульварного и циркуль Садового кольца, обзавелись вагонами на электрической тяге только осенью 1911 года. Гигантская экспансия нового транспорта так вскружила головы москвичей, что на полном серьезе обсуждался проект сооружения трамвайной линии от Москвы до Сергиева Посада! Пытались модернизировать и внутреннее устройство вагонов: так, директор почтамта предлагал установить в московских трамваях ящики для писем.

Трамвай становится обыденной частью городского пейзажа. У Маяковского «трамвай с разбега взметнул зрачки» в 1913 году. В «Заблудившемся трамвае» Николай Гумилев предлагает «в Индию Духа купить билет». Вадим Шершеневич интересовался собственной судьбой «у кукушки трамвайных звонков». У Владислава Ходасевича трамвай бросает звезду «в черное зеркало оттепели». Провожая старый век, обещает футурист:

Истомившимися по ласке губами

тысячью поцелуев покрою

умную морду трамвая.

Эпоха модерна уверенно вписывала трамвай в ряд природных, натурфилософских явлений, оживляла и обожествляла его. Фары становились глазами, вздрагивали, закрывались. На ум Александру Куприну приходили и более изысканные сравнения: «И вот вся наша планета, прекрасная Земля, представляется мне маленьким трамваем, несущимся по какой-то загадочной спирали в вечность. Вагоновожатый впереди нее – не зримое никем, покорное своим таинственным законам Время. Кондуктор – Смерть». Когда в 1902 году объявляли очередной конкурс на украшение зданий трамвайной компании, В. Э. Борисов-Мусатов предложил эскиз «Девушки в кринолинах, застигнутые грозой на прогулке»[181].

Плотный график движения частенько порождал трамвайные пробки. Так, через Лубянскую площадь ежечасно проходило 225 вагонов. На пороге 1912 года Москва насчитывала 251 версту трамвайных путей, объединенных в 39 линий (включая Петровско-Разумовский паровичок). Вагоны теперь курсировали и в сторону Воробьевых гор, имелся даже специальный вагончик, подвозивший пассажиров от Петербургского шоссе до Солдатенковской больницы.

Один только маршрут по Садовому кольцу в 1912 году дал 1,5 миллиона рублей выручки. На линиях установили больше сотни электрических часов, чтобы кондукторы и пассажиры могли сверять время. Прогресса не чурались даже старообрядцы, просившие управу подвести линию трамвая к Рогожской слободе: «Сейчас Рогожское кладбище совершенно отрезано от города. От ближайшей остановки конки у товарной станции Нижегородской железной дороги до кладбища не менее двух верст. Извозчиков здесь почти не бывает, а между тем, старообрядцам, приемлющим священство, не только нужно посещать единственный пока храм на Рогожском кладбище, но и посылать своих детей в школы, которые здесь находятся».

В 1910 году кондукторам, которых было уже больше тысячи, подарили красивую летнюю форму – куртки защитного цвета с голубыми галунами. Тем, кто в течение шести месяцев не имел на своих вагонах аварий и неприятных происшествий, платили дополнительную премию в 25 рублей. Впрочем, к «билетерам» существовали весьма серьезные претензии: «У некоторых кондукторов трамвая существует особый прием для отрывания билетов: прежде чем взяться за билеты кондуктор плюет на руку, а потом отрывает билеты от деревянной колодки, так как «сухими пальцами их не отдерешь!» Следовало бы отучить кондукторов от этого негигиеничного приема, а еще лучше пустить в ход катушки с билетами».

Об условиях работы на трамвае подробно рассказывает писатель Константин Паустовский, начавший трудиться кондуктором осенью 1914 года: «Миусский парк помещался на Лесной улице, в красных почерневших от копоти кирпичных корпусах. Со времен моего кондукторства я не люблю Лесную улицу. До сих пор она мне кажется самой пыльной и бестолковой улицей в Москве. Воспоминание о ней связано со скрежетом трамваев, выползающих на рассвете из железных ворот парка, с тяжелой кондукторской сумкой, натиравшей плечо, и с кислым запахом меди. Руки у нас, кондукторов, всегда были зелеными от медных денег. Особенно если мы работали на «медной линии». «Медной линией» называлась линия «Б», проходившая по Садовому кольцу. Кондукторы не любили эту линию, хотя москвичи и называли ее с умилением «Букашкой»… Проходила она около многолюдных вокзальных площадей, по пыльным обочинам Москвы. Вагоны на линии «Б» были с прицепами. В прицепы разрешалось садиться с тяжелыми вещами. Пассажир на этой линии был больше с окраин – ремесленники, огородники, молочницы. Расплачивался этот пассажир медяками, серебро же припрятывал и не очень охотно вытаскивал его из своих кошелей и карманов».

Кондукторы держали экзамен на знание Москвы. Седой старичок строго спрашивал, как проехать с одной бесконечной окраины на другую. Трамвайные билеты были раскрашены в разные цвета, чтобы кондуктор мог отличить вчерашний от сегодняшнего. В 1914 году предполагалось упразднить тарифы по станциям и ввести три тарифные зоны – в границах Бульварного кольца и Водоотводного канала, в пределах ближних и дальних застав. Из-за войны новшества не были опробованы.

Поездка в общественном транспорте значительно «укоротила» дамский гардероб и юбки – в длинных одеяниях кататься в трамвае не очень комфортно. Московский градоначальник запретил появляться в трамвае женщинам в шляпках «с длинными шпильками», дабы сберечь глаза остальных пассажиров. В Петербурге одному художнику подобной шпилькой случайно выкололи глаз.

В апреле 1909 года один из трамваев случайно налетел на два ассенизационных «экипажа» и разбил бочки золотарей вдребезги вместе со всем содержимым. В том же году некие дамы занимались тем, что клянчили у пассажиров старые билеты со словами: «Помогаю студенту, который на пари в течение трех месяцев должен собрать миллион трамвайных билетов».

Впрочем, учитывая пассажиропоток, исчислявшийся десятками миллионов обывателей в год, идея представляется не такой уж и безумной. Жители города регулярно бросались под трамвай, пытаясь свести счеты с жизнью. Опыт Анны Карениной, помноженный на технический прогресс, давал печальные плоды. В 1908 году прославленный архитектор Адольф Эрихсон мирно ожидал трамвай на Лубянской площади, но вдруг на него наехал автомобиль. К счастью, поблизости оказались два врача.

Обыватели сто лет назад точно так же скандалили, дрались за места и не спешили оплачивать билеты. Подобными сообщениями пестрели газеты: «14 августа мещ. Андрей Яковлев Лоссан, проезжая в нетрезвом виде в вагоне электрического трамвая за № 47 по Петербургскому шоссе, стал буйствовать, а когда его из вагона высадили, то Лоссан стал бросать в вагон камнями, причем побил стекла и попортил окраску вагона. Буяна отправили в участок». Дрались даже кондитерскими изделиями! В 1907 году «…градоначальник наложил трехмесячный арест на отставного поручика Замятина, затеявшего драку в вагоне трамвая, когда его просили выйти ввиду переполнения вагона. Замятин просил вчера градоначальника облегчить наказание, так как он дрался не кулаком, а кренделями, которые находились в его руке. Просьба не уважена». Трамвайные вагоны становились местом промысла воришек, в 1911 году ридикюль с кошельком вытащили у Иолы Шаляпиной, жены оперного певца.

Некто Белкин в 1909 году пытался отсудить у городской управы 5000 рублей за падение при выходе из трамвая. В ходе заседания выяснилось, что Белкин сам нарушил правила, попытавшись войти в вагон, когда движение уже началось. Иск незадачливого пассажира не только не удовлетворили, но и оштрафовали самого Белкина на 10 рублей. Валерий Брюсов находил свою прелесть в шуме и давке общественного транспорта:

Огни «электрических конок»

Браздят потемневший туман,

И зов колокольчиков звонок…

Пускается в путь караван.

Там, в душную втиснут каюту,

Застывший, сроднившийся вдруг

(Друзья и враги на минуту!)

Прохожих изменчивый круг.

Беседы и облик безмолвный,

Ряды сопоставленных лиц…

О конки! вы – вольные челны

Шумящих и строгих столиц.

Типичных пассажиров российского трамвая описал Александр Куприн в 1910 году: «Вот сидит толстый седоусый отставной полковник. У него вздрагивающие щеки покрыты сетью мелких красных жилок, в ушах вата и на руках вязаные напульсники от ревматизма. Добрый человек, крикун и хлебосол. Любит собственноручно готовить шашлык и вышивает крестиками по канве. Вся жизнь его в прошлом, в службе, и он не прочь приврать о том, как было «у нас в полку». Барышня с «Musique» под мышкой: матовая, мечтательная бледность лица, усталые, светлые, многознающие столичные глаза, безмолвная влюбленность в профессора, чувственное влечение к музыке, мигрень, плохой желудок, шоколадные конфеты, неразборчивое чтение и малокровие. Два подрядчика по малярной, а может быть, и по дровяной части. На толстых головах картузы; узко прорезанные глаза запухли от сна и жира, челюсти, как железные сковороды, мощные желваки на скулах, обросших рыжей курчавой шерстью. Оба они посетители бегов и темных трактиров, оба деспоты в семьях, истязатели детей, а набожны, не пропустят ни одного поста – ни Великого, ни Филипповок, ни Петровок, ни Спажинок, но оба способны задавить человека, как муху, за копейку, и притом отличные патриоты… Дальше сидит молодой, чистенький и юркий аптекарский ученик, а еще дальше – акушерка со своим специальным саком. За ней, ближе к углу, двое, – муж и жена, – оба крупные, мясистые, с большими твердыми лицами, – он земец, статистик, может быть, редактор журнала «Сыроварение», она – женщина-врач, с выпуклым, массивным, импонирующим бюстом. И он и она в пенсне».

Трамвай, конечно, хорош собой, но и альтернативные виды транспорта не дремали. В 1908 году в Москве пытаются организовать автобусное движение. В течение трех недель августа от Театральной площади до Серпуховской заставы ходил городской омнибус. Он успел перевезти 22 тысячи пассажиров, но качество московских мостовых очень скоро свело машину в могилу.

В 1910 году москвичи катались на омнибусах от Пресненской заставы до Серебряного Бора. Частные омнибусы и раньше ходили в дачные местности – Покровское-Глебово, Марьину Рощу, Останкино. Интересную деталь встречаем в воспоминаниях московского губернатора В. Ф. Джунковского: «…Присутствовал на открытии пассажирского автомобильного омнибусного движения между г. Верея и станцией Шелковка Московско-Брестской ж. д. Расстояние это в 24 версты приходилось делать на лошадях, что было и дорого, и отнимало три часа времени. Автобус же проходил это расстояние от 40 до 50 мин., причем стоимость проезда обходилась каждому пассажиру вдвое дешевле, чем на лошадях. Дабы поощрить это культурное начинание, я и поехал лично на открытие. Кроме того, мне хотелось лично поговорить и с крестьянами, которые, подстрекаемые ямщиками, боявшимися потерять заработок, смотрели косно на это новшество, проявляя даже некоторую враждебность»[182]. В 1908 году управа отказала некоему Щепетильникову, решившему открыть автобусную линию от Красной площади до Страстного монастыря. Власти заботились о наполняемости городского бюджета и не хотели создавать прямого конкурента муниципальному трамваю.

Постепенно городская управа начинает отдавать приоритет железным машинам, а не лошади. В 1909 году ломовым извозчикам запретили в дневное время проезжать по Моховой, Воздвиженке, Ленивке и Волхонке.

Извозчик, «припарковавшийся» в районе современной Биржевой площади

Стремительно растет поток автомобилей. В составе Первого русского автомобильного клуба в 1912 году числилось около 200 членов[183]. Совет объединения постоянно докладывал губернатору обо всех случаях «проявления неприязненного отношения к автомобилистам со стороны местного населения». Московские любители железных коней пытались добиться, «чтобы чины полиции не отбирали шоферских свидетельств при нарушении правил езды по городу, и вообще предъявляли требования к автомобилистам… в вежливой форме». Самой любимой формой досуга служили автомобильные гонки. 17 июня 1912 года проходили состязания в езде на одну версту на Владимирском шоссе. В числе 18 машин значились марки «Фиат», «Жармен», «Мерседес», «Ла-Бюир», «Минерва», «Делоне». 9 сентября того же года 13 автомобилей соревновались в стокилометровой гонке на Петербургском шоссе. В заезде приняли участие два «Опеля», по одному «Мерседесу-Бенцу» и «Рено». Рекорд составил 59 минут 24 секунды.

Происходят значительные изменения и в работе Московского железнодорожного узла. Возводятся вокзальные здания одно другого краше, растет объем грузоперевозок. В конце XIX века возникает идея построить в окрестностях Первопрестольной окружную дорогу, которая бы связала все 10 вокзалов и заодно развязала бы руки десяткам тысяч ломовых извозчиков. «При обширности Москвы гужевая перевозка грузов, совершающаяся на больших расстояниях, при тесноте улиц и теперь крайне стесняет громадное движение по улицам трамваев, экипажей и людей». Энтузиасты и коммерсанты, от купца Сушкина в 1869 году до инженера Антоновича в 1897 году, подают самые разнообразные проекты, но все предварительные изыскания отвергаются.

Старт проекту был дан в 1898 году на самом высоком уровне. Николай II говорил, что дорога «должна иметь сообразный первопрестольной столице вид». Инженер Петр Рашевский, автор проекта, прекрасно понимал, что новый путь пройдет через частную застройку, болота, леса, дачи и огороды. Многие владельцы участков специально засаживали пустоши деревьями и разводили сады, дабы получить от казны компенсацию побольше. Всего государство выкупило около 1000 десятин земли.

Рашевский предполагал, что длина МОЖД составит 51 версту. Исторические традиции планирования Москвы соблюдались и здесь, за Камер-Коллежским валом следовало очередное кольцо, в 1917 году признанное официальной городской границей. Во главу угла ставились товарные перевозки, но не забыли и про пассажиров, участников экскурсионных прогулок. Все сооружения, мосты и вокзалы окружной дороги проектировались признанными специалистами. Были приглашены прославленные инженеры Лаврентий Проскуряков и Николай Белелюбский, за архитектурное сопровождение отвечал Александр Померанцев. Под руководством последнего возвели полтора десятка вокзальных комплексов в стиле модерн, порой с неорусскими нотками.

Окружная дорога прокладывалась не только как транспортная магистраль, но и воспринималась современниками как крупнейший архитектурный ансамбль. Канатчиково, Воробьевы горы, Андроновка, Потылиха, Лихоборы, Серебряный Бор… Рашевский с компаньонами понимал, что на десятилетия определяет внешний контур великого европейского города. Московский железнодорожный взрыв начала XX века иногда приобретал романтические нотки: так, станцию Лизино, построенную для нужд промышленности Симоновской слободы, возвели в стилистике МОЖД, а назвали в честь героини повести Н. М. Карамзина!

Активное строительство окружной дороги велось в 1903–1908 годах. Полную окружность дорога, конечно, напоминала лишь отдаленно: кое-где она проходила лишь в пяти километрах от Кремля, а на северо-западе отклонялась от средневековой твердыни на 12 километров. Магистраль стала самостоятельной единицей в составе Николаевской железной дороги.

Торжественное открытие МОЖД проходило в присутствии высоких чинов, в том числе губернатора Джунковского. «Погода была чудная. Все приглашенные… прибыли в специальном поезде, красиво убранном флагами, цветами, лентами. На одном из путепроводов совершено было молебствие при пении Чудовского хора… После молебствия митрополит Владимир окропил святой водой стоявший наготове поезд, а жена генерал-губернатора Гершельмана перерезала заграждавшую путь зеленую ленту, после чего движение по Окружной дороге объявлено было открытым. Затем состоялся обед при станции воинского питательного пункта… Строитель дороги инженер Рашевский пил за здоровье всех присутствующих. Городской голова в своей небольшой речи выяснил все огромное значение, которое новая дорога будет иметь для Москвы и ее населения… Новая дорога представляла собой грандиозное сооружение протяжением в 50 верст, при длине путей до 270 верст. Провозоспособность рассчитана была на 30 пар поездов в сутки, но постепенно должна была быть доведена до 90 пар».

Альбомы с видами новой магистрали издавали на великолепной бумаге, в стилистике ар-нуво, с многочисленными виньетками, изображениями маков и луговых цветов. «Вокзалы Окружной дороги – игрушка, но она, сказать словами железнодорожных чиновников, также обошлась в хорошую копеечку», – рассуждали репортеры. На строительство потратили 38 миллионов рублей. Впрочем, туристов и зевак было немного. Уже в октябре 1908 года пассажирское движение прекратили, пока не скорректировали тарифную сетку.

В 1911 году Москву даже посещали американские капиталисты, планируя взять окружную дорогу в аренду. Больно уж досаждал казне постоянный дефицит новой магистрали. Рассматривались проекты соединения разных частей МОЖД диаметральными путями. Важную роль окружная железная дорога играла и для военных: эшелоны с грузами и частями «огибали» Москву, не перегружая и без того изнемогающий центр столицы. Военные коменданты даже в мирное время сидели на четырех важнейших станциях – Лихоборах, Угрешской, Пресне и Серебряном Бору[184].

В 1900-е годы относительно доступными становятся телефонные аппараты. В Милютинском переулке возводят потрясающее здание телефонной станции в стиле промышленной готики. Его фасад украшен забавными скульптурами злого клиента, кричащего в трубку, и миловидной телефонистки. Люки Шведско-датско-русского телефонного общества, активно занимавшегося внедрением технических новинок, до сих пор встречаются на тротуарах. В 1908 году в Москве было больше 20 тысяч абонентов телефонной сети. Телефоны-автоматы установили на всех железнодорожных вокзалах. Москвичи любили звонить друг другу: так, из аппарата в кофейне Филиппова каждый день осуществляли 400–450 соединений, из «Мюра и Мерилиза» – по 130–165.

Плодотворными оказались нулевые и для московских скульпторов. Город получил сразу несколько внушительных монументов. За несколько пореформенных десятилетий обыватели привыкли к относительно новой для них форме увековечивания памяти людской. «Пушкин, вишь», – уважительно говорили друг другу москвичи, проходя по Тверскому бульвару. Пришел черед и для других персон.

Гоголя решили удостоить собственного скульптурного эго. Идеи об установке памятника писателю, который одинаково уважал и первый Рим, и третий, витали в воздухе еще на пушкинских торжествах 1880 года. Чуть позже объявили всенародную подписку, и до 1896 года удалось собрать 70 тысяч рублей. Демидовы пожаловали море разливанное меди. Один из членов гоголевского комитета, к слову, носил фамилию Нос.

Городской голова Николай Гучков решил отказаться от широкого конкурса и поручил проектирование памятника скульптору Николаю Андрееву, тогда уже разменявшему четвертый десяток. Скульптор намеренно отказался от сооружения памятника убиенному великому князю Сергею Александровичу, он ждал своего часа.

В. Н. Муромцева-Бунина рассказывала о своем знакомстве с Андреевым: «…Внешность у него не художественная, а так он милый, мы с подругой бывали в его огромной мастерской, где во втором этаже, в меньшей комнате пили чай и вели бесконечные разговоры. Он не женат, но у него много романов. Некоторых из нашего круга он лепил ню». Для мастера попытка трактовать образ Гоголя стала дебютом в монументальной городской скульптуре.

Андреев подошел к делу максимально скрупулезно – встречался с родственниками и знакомыми литератора, читал переписку Гоголя. В 1906 году он посетил сестру писателя, съездил в Миргород. В итоге возник несколько импрессионистский образ великого «печальника», мыслителя, христианина, далекий от веселого Гоголя-малоросса, иронизирующего над современным ему общественным устройством.

Барельефы лентой охватывали памятник со всех сторон. Каждая из граней – веха в творчестве Гоголя. Здесь и повести украинского периода, и «Ревизор», и «Мертвые души», и попытка осмысления Петербурга, где прохожие прячутся от пронизывающего ветра. Для образа Тараса Бульбы позировал король московских репортеров Гиляровский, уже «игравший» запорожца для знаменитой картины Ильи Репина. В качестве натурщиков приглянулись и актеры Художественного театра.

Место для памятника выбирали долго и тщательно. Комиссии предлагали самые различные варианты – Театральную, Лубянскую площадь, Никитский бульвар. В итоге остановились на устье Пречистенского бульвара, дремавшего в окружении церквей и особнячков. Огромная пустыня окружающего пространства была, конечно, несоразмерна скромной фигуре Николая Васильевича. Недалеко стоял храм Симеона Столпника, куда Гоголь регулярно ходил на службы, и особняк Толстого, ставший для писателя последним пристанищем. «Влюбился же в эту старую, толстую бабу-Москву, от которой, кроме щей да матерщины, ничего не услышишь», – ворчал литератор в одном из писем. Но ведь действительно влюбился!

«Профиль Гоголя, узнаваемый легко даже в самых скверных и неряшливых исполнениях, запестрел черт знает на чем, добро бы только на школьных тетрадках и календарях, но и аптечные товары украсились острым силуэтом. И карамельки были с «гоголем», и шоколадки были с «гоголем», а уж печенье «Гоголь. С. Сиу и Ко» трудно превзойти и нынешним пошлякам. Готовились все, в газетах можно было прочесть приватные приглашения на официальный праздник: «Окна на торжество Гоголя сдаются, открытый вид. Арбатская площадь, трактир Григорьевой…» Вот оно – торжество Гоголя!»[185]

Начало современной Беговой аллеи (скульптуры сохранились)

Монумент открыли 26 апреля 1909 года. На гоголевский праздник пожаловали тысячи гостей. Трибуны для публики так и не открыли (подрядчик поставил плохой материал), поэтому голые доски опоясывали фигуру Гоголя греческим амфитеатром. Гоголь пытался спрятаться от мира в куцых полах своего плаща. Над великаном слова смеялись, сравнивая то с вороной, то с летучей мышью. Отчаянно зубоскалили китайские львы из фонарного караула – вероятное порождение творческого гения Шехтеля. Было пасмурно и хмуро. 2000 человек хора и 420 человек оркестра исполнили «Гоголевскую кантату», написанную Ипполитовым-Ивановым:

В стольном городе, Москве родной,

Собрался народ со Руси святой,

Он принес привет сыну славному,

Что дарил людей тихой радостью…

Городской голова Н. И. Гучков произнес возвышенную речь: «На долю Москвы, сердца России, выпало счастие быть хранительницей останков великого Гоголя и воздвигнуть памятник над ними. От имени Москвы земно кланяюсь великому учителю. Да будет Москва не только охранительницей твоей могилы, но и хранительницей твоих заветов». Если памятник Пушкину на Тверском бульваре публика встретила тепло и на удивление единодушно, то с Гоголем произошел разлад.

Памятник трактовали по-разному, кому-то он пришелся по вкусу, другие старались больше не ходить по Арбату. Однако два лагеря сходились в одном: да, монумент необычен. Андреев, анализируя последние годы жизни Гоголя, подарил городу новый миф, собственное видение, воплощенное в камне. «Я почитаюсь загадкою для всех, никто не разгадал меня совершенно», – писал ученик Нежинской гимназии в начале жизненного пути. Бьемся до сих пор.

По городу ходили слухи, что графиня Уварова ссудила 12 тысяч рублей смельчаку, который уберет памятник подальше от глаз людских. В. В. Розанов, не имея возможности заглянуть в грядущее, писал: «Памятника, по крайней мере в Москве, – второго Гоголю не будет: и то, что испорчено «на этом месте и в этот год», естественно, никогда не исправится»[186].

Философ считал, что лучшим памятником Гоголю служит простая черная плита на Даниловском кладбище. Молчаливый гранит, в то же время говорящий о многом! «Начинается новое течение: толпа схлынула от памятника, оставив слой ила ругательств», – осторожно заметил коллекционер И. С. Остроухов. В газетах появлялись анонимные стихи следующего содержания:

Скажи, московский декадент,

В твоем искусстве толку много ль?

Ты думаешь, твой монумент

И вправду наш великий Гоголь?

Забыв созданье дивных книг,

Что славу разнесли по свету,

Одно, Андреев, ты постиг,

Что длинный нос был дан поэту.

Ты насмешил честной народ

И не утешен похвалами,

Но лавр тебя, конечно, ждет

У Рябушинского в бедламе.

Поленов предлагал перенести монумент во двор Третьяковской галереи, Коровин называл андреевского Гоголя слишком интимным. Репину, наоборот, понравилось, он даже восклицает: «Да здравствует Андреев!»

Толстой, проезжая мимо нового памятника на извозчике, сокрушался: «Ну, как же можно браться за такую непосильную задачу: стараться посредством чугуна изобразить душу человека!» Впрочем, сам монумент Толстому понравился. Сам Андреев считал избранное место не очень удачным и доверительно сообщал И. С. Остроухову: «А жаль, что Николай Васильевич в свое время не переехал на Пречистенку – памятник вышел бы интереснее лицом к бульвару. С площади же его смотреть совсем нельзя – слепит солнце. Да и некому; все на трамвай спешат или трамвая остерегаются…»[187]

В 1909 году Андреев выполняет еще один заказ, бюст доктора Ф. П. Гааза, установленный впоследствии в Малом Казенном переулке. Помня о значительной роли врача-филантропа в истории Москвы, скульптор ровно ничего не берет за работу. Материалы и отливка обошлись всего в 3200 рублей. Газеты подробно рассказывали о подвигах врача: «Будучи директором московского попечительного о тюрьмах комитета в сороковых годах минувшего столетия, Гааз много способствовал улучшению положения арестантов в тюрьмах и пересыльных арестантов, помогал семействам заключенных, работал над вопросом об улучшении самих тюрем и создал в Москве Гаазовскую, ныне Александровскую больницу. Все свое состояние, нажитое практикой врача, Гааз отдал нуждающимся и арестантам».

На постаменте было выбито жизненное кредо гуманиста: «Спешите делать добро». Одни только надписи на дарственных венках проливают свет на образ Гааза: «Другу человечества», «Учителю милосердия», «Светлой памяти великого человеколюбца», «Отцу и покровителю сирот». До революции Гааз успешно заменял столичным детям Айболита. «Русское слово» сообщало в 1912 году: «…Состоялся первый районный детский праздник в память «доброго дедушки» Гааза. К часу дня 700 детей, питомцев различных приютов Сокольнического района, собрались на Сокольничьем кругу. С флагами, со знаменами, с плакатами на древках, на которых были начертаны изречения «доброго дедушки», с оркестром музыки Рукавишниковского приюта, несколько сот детей, собравшихся на кругу, представили красивую картину».

1909 год, подаривший Москве сразу три памятника, ознаменовался еще и установкой монумента первопечатнику Ивану Федорову. Могучая фигура просветителя отныне красовалась у Китайгородской стены. Несмотря на проливной дождь, у памятника собралось несколько тысяч человек, практически все типографские рабочие Москвы. Стоящий возле печатного станка мастер держал в руках свежеотпечатанный лист. Не осталось ни одного прижизненного портрета Ивана Федорова, поэтому скульптор С. М. Волнухин и архитектор И. П. Машков получили значительный простор для творчества. Мастеров консультировал историк И. Е. Забелин. «Несмотря на ливень, народ долго не расходился с площади, интересуясь памятником. Скульптору С. М. Волнухину была сделана шумная овация, в которой приняли участие и все почетные лица». Правда, уже на следующий день у монумента появился ироничный и в то же время горький венок «Первому мученику русской печати». Вместе с Петром Мстиславцем первопечатник выпустил в Москве всего несколько книг, после чего ему пришлось бросить начатое в столице дело и бежать в более благополучные для просвещения западные регионы.

Группа художников подавала в городскую думу проект установки памятников основателям московской государственности, в т. ч. Ивану Калите и Ивану Грозному, но бумага затерялась в недрах бюрократической машины. В июне 1912 года москвичи получили в подарок конную статую своего любимца, белого генерала М. Д. Скобелева. Памятник украшал Тверскую площадь столицы, когда главная улица Москвы еще не была искусственно расширена.

Сзади красовалось здание полицейской части со стройной пожарной каланчой. Автором монумента выступил скульптор-самоучка, полковник в отставке Самсонов. Фигура Скобелева, скачущего и размахивающего шашкой, имела всего лишь две точки опоры – задние ноги лошади. Памятник был украшен двумя весьма натуралистичными скульптурными группами русских солдат, участвовавших в походах на Балканы и в покорении Средней Азии. На постаменте укрепили бронзовую доску с одним из плевенских приказов Скобелева: «Напоминаю войскам, что скоро и нам может предстоять боевое крещение: прошу всех об этом знать и крепить дух молитвою и размышлением, дабы свято до конца исполнить, чего требуют от нас долг, присяга и честь имени русского».

По словам Ходасевича, Маяковский впервые начал укрощать улицу именно у памятника Скобелеву: «…Став на тумбу, читал он стихи, кровожадные и немцеедские «до отказа»: «О панталоны венских кокоток вытрем наши штыки!» И, размахивая плащом, без шапки, вел по Тверской одну из тех патриотических толп, от которых всегда сторонился патриотизм истинный. Год спустя, точно так же, водил он орду громил и хулиганов героическим приступом брать витрины немецких фирм»[188]. Юнец в желтой блузе гармонично сочетался с великаном Скобелевым, прославившимся в свое время именно за антигерманские настроения.

В 1914 году Скобелев видел много манифестаций, призывавших «живот положить» за «братушек»-славян и активно жертвовать на всенародное дело. Дубина патриотического угара, впрочем, всегда оборачивалась против тех, кто ее поднимал. Разборчивостью московские митингующие не отличались: «Из Дорогомилова большая толпа манифестантов пришла к Арбатской площади и остановилась у ресторана «Прага». Некоторые из манифестантов кричали: «Долой вывеску!» Манифестантам объяснили, что Прага – чешская столица, а не немецкая».

Скульптор Александр Опекушин к 1912 году выполняет заказ на памятник Александру III, установленный впоследствии возле храма Христа Спасителя. Всенародная подписка, объявленная сразу после смерти императора-миротворца, собрала гигантскую сумму 2,5 миллиона рублей. Архитектурным сопровождением проекта занимался А. Н. Померанцев. Фигура сидящего императора смотрелась колоссом. Крупный ансамбль на берегу Москвы-реки обрел свой окончательный вид. Парад по случаю открытия памятника принимал Николай II.

Предреволюционный расцвет принес развитие и музейному делу. Москва начала XX века располагала художественными, естественно-научными, техническими выставочными пространствами. Картинная галерея Румянцевского музея могла похвастать картиной А. Иванова «Явление Христа народу» и десятками полотен из собрания Ф. И. Прянишникова. Кроме русских, здесь экспонировались картины западноевропейских школ, собрание гравюр. Сам Румянцевский музей вместе с библиотекой рос и расширялся. В начале XX века сюда поступило роскошное книжное собрание К. Т. Солдатенкова, с 1912 года власти стали выделять по 8000 рублей в год для подписки на иностранные журналы.

В составе библиотеки была «комната сороковых годов», вобравшая в себя материалы о жизни Огарева, Герцена, Грановского, и специальная «чеховская комната». Книжное собрание насчитывало около миллиона томов, оно пополнялось на 40–50 тысяч книг ежегодно. Сотрудники библиотеки выполняли до 200 тысяч читательских запросов каждый год. В этнографической коллекции Румянцевского музея хранились материалы по Северной Америке, Китаю, Австралии. Присутствовал небольшой отдел первобытных древностей.

Третьяковская галерея влекла большинство гостей города и еще в конце XIX века стала непременным атрибутом туристического набора. Сокровища братьев Третьяковых москвичи могли обозреть во все дни с 10 до 16 часов летом и с 10 до 15 часов зимой. Галерея жила на проценты от оставленного Павлом Михайловичем капитала в 125 тысяч рублей, город от себя ежегодно добавлял еще 5 тысяч.

Галерея С. И. Щукина, «единственное в России по ценности и подбору произведений» собрание западной живописи, была открыта для публики лишь по предварительной записи. На осмотр выделяли всего два часа в неделю, с 11 до 13 часов в воскресенье. Посетители могли увидеть последние работы Матисса, Гогена, Сезанна, Пикассо.

Москва никогда не имела своей античности, поэтому особенно важным казалось музейно-выставочное учреждение, закрывшее зияющую брешь между рассветом человечества и Средневековьем. Еще З. А. Волконская и С. П. Шевырев в 1831 году составляли проект Эстетического музея, «чтобы прогулка по галерее статуй живо олицетворяла для нас историю ваяний от начала до наших времен». За организацию такого музея полвека спустя взялся профессор Иван Владимирович Цветаев. «Мечта о русском музее скульптуры была, могу смело сказать, с отцом сорожденная», – писала дочь Марина. Цветаев с 1889 года заведовал кафедрой истории и теории изящных искусств, поэтому нуждался в обширной коллекции слепков.

В середине 1890-х профессор начинает активно хлопотать и искать деньги на воплощение собственной идеи. Средства пытались найти долго. Московское купечество не торопилось раскошеливаться. Первая жертвовательница, В. Алексеева, оставила солидную сумму в 150 тысяч рублей и завещала, чтобы новый музей получил имя Александра III. Очередь из желающих, понятное дело, не выстраивалась. Кроме того, председателем комиссии по устроению музея стал великий князь Сергей Александрович, имевший натянутые отношения со столичными промышленниками и предпринимателями.

Цветаев долго и безрезультатно обходит главных московских «тузов». Проклятая фигура умершего императора витает над искусствоведом. Отказывает и К. Т. Солдатенков, он «…лишил своего участливого отношения наш Музей с тех пор, как, по просьбе душеприказчиков Варвары Андреевны Алексеевой, ему присвоено было имя Александра III, государя-де не либерального и ничем не доказавшего особого отношения к старообрядцам и раскольникам (а Солдатенков числится старообрядцем)… То же случилось с Александром Владимировичем Станкевичем. Биограф, страстный поклонник и ученик Грановского и младший член кружка лучших людей 40-х годов, богатый помещик, он сначала отнесся было так симпатично к учреждению Музея искусств в Москве, беседовал со мною и прямо обещал свою материальную помощь; но как только объявилось имя Александра III при этом Музее, отвернулся и он. Надо быть готовым ко всему, считаться со всем».

Даже Савва Морозов лишь посмеялся над начинанием: «Узнав, что его двоюродный брат М. А. Морозов взял зал в 27 000 р., он начал издеваться над ним, говоря: «Вот какой выискался меценат»[189]. С. Ю. Витте дал 200 тысяч рублей, но при этом бросил: «Народу нужны хлеб да лапти, а не ваши музеи». Щукин отказал, потому что собирал средства на устройство галереи французской живописи. Среди меценатов значатся имена Шелапутиных, Юсуповых, Поляковых, Поповых, но полученных средств явно не хватало. Цветаев умолял, обещал назвать именами жертвователей залы. Тщетно, хоть с кружкой по миру иди!

Однако аудиенция, полученная Цветаевым у Николая II, помогла решить вопрос. Видя, что государь дал добро на благое начинание, твердые и убежденные монархисты стали присматриваться к начинанию. «Денежным мешком» амбициозного проекта выступил владелец хрустального завода во Владимирской губернии Юрий Степанович Нечаев-Мальцов. На строительство Музея изящных искусств он пожертвовал около трех миллионов рублей. «Не знаю почему, по непосредственной ли любви к искусству или просто «для души» и даже для ее спасения (сознание неправды денег в русской душе невытравимо), – во всяком случае, под неустанным и страстным воздействием моего отца (можно сказать, что отец Мальцова обрабатывал, как те итальянцы – мрамор) Нечаев-Мальцов стал главным, широко говоря – единственным жертвователем музея, таким же его физическим создателем, как отец – духовным. (Даже такая шутка по Москве ходила: «Цветаев-Мальцов».) Нечаев-Мальцов в Москве не жил, и мы в раннем детстве его никогда не видели, зато постоянно слышали. Для нас Нечаев-Мальцов был почти что обиходом. «Телеграмма от Нечаева-Мальцова». «Завтракать с Нечаевым-Мальцовым». «Ехать к Нечаеву-Мальцову в Петербург»[190].

В конкурсе архитектурных проектов уверенную победу одержал Р. И. Клейн. Зодчего отправили в Западную Европу, Грецию, Египет, где постепенно вызревал образ храма искусства, роскошного неоклассического дворца. Работы начались в 1898 году. Клейну помогали самые талантливые люди эпохи – И. И. Рерберг, В. Г. Шухов, тонкий знаток промелькнувших периодов С. П. Бойцов, М. М. Перетяткович. В век поздней эклектики и модерна следование незамутненной античной традиции казалось чем-то фантастичным. Колонны главного фасада – настоящий Эрехтейон. Музею отдали землю бывшего Колымажного двора, места, где чинили кареты да экипажи. Некоторое время на территории двора была даже пересыльная тюрьма! Вот тебе и предшественники – грязный пустырь и места не столь отдаленные.

Триста рабочих Нечаева-Мальцова добывали на Урале белый мрамор. Когда предприниматель узнал, что в России нельзя изготовить портики десятиметровой длины, он зафрахтовал специальный пароход в Норвегии. Видный промышленник оплачивал все счета, предоставляемые администрацией музея, но к 1905 году стал отнекиваться: положение дел в отрасли шло печально, грянула революция, знаменитые заводы в Гусь-Хрустальном были близки к остановке. Однажды Нечаев-Мальцов не выдержал финансовых атак Цветаева: «Что вы меня – вконец разорить хотите? Да это же какая-то прорва, наконец! Пусть государь дает, его же родителя – имени…»

В 1904 году страшный пожар уничтожает часть экспозиции, полтораста ящиков со слепками. Профессора в это время нет в России. Другой бы давно опустил руки, но Цветаев с удвоенной энергией продолжает восстанавливать музей. В. Розанов характеризовал И. В. Цветаева как «малоречистого», «сутуловатого», «неповоротливого», но профессор довел до конца главное дело своей жизни, одновременно ставшее памятником человеческой воли и терпения. Двадцать лет томительного ожидания!

В Москву идут десятки слепков, становятся осязаемыми залы. Цветаев лично колесит по Европе в поисках экспонатов. Газеты бодро рапортуют: «Постройка музея изящных искусств имени императора Александра III быстро продвигается вперед. Сейчас идут работы с мрамором и гранитом. Глыбы разноцветного мрамора и гранита, вывезенные из Ладожского озера, обрабатываются тут же для устройства лестниц, для настилки пола и отделки цоколя для ограды».

В 1907 году поток пожертвований иссякает, и неутомимый Нечаев-Мальцов достает из кубышки последние 500 000 рублей. Москва принимает все новые и новые дары. «В настоящее время доставлен в Москву замечательный дар музею изящных искусств от находящегося в Греции Ю. С. Нечаева-Мальцова. Это – обширная коллекция золотых вещей из шлимановского клада, найденного в Микенах… Между прочим замечательная золотая маска микенского царя… Скоро прибудут еще мечи древних микенцев, серебряная бычья голова и другие древности». Россия аккумулировала коллекции из разных частей света, давая возможность собственным гражданам изучать их в подлиннике.

31 мая 1912 года музей открывают в присутствии царя и толпы придворных гостей. Друг семьи, Лидия Тамбурер, среди сиянья орденов и белизны фраков надевает на ошеломленного Ивана Владимировича лавровый венок: «Я должна была первой поблагодарить вас за подвиг вашей жизни, за подвиг вашего труда. От имени России и от своего я принесла вам – вот это…»

1 сентября храм изящных искусств становится доступным для простого народа. Первоначально Цветаев предполагал создать музей для сотрудников и студентов университета, «…но широкий приток пожертвований сделал возможным превратить музей в национальное учреждение, для которого желателен был самый широкий приток публики. Этот новый музей, целью которого было распространение эстетического развития и знаний в области изящных искусств, явился новым богатым просветительным украшением Москвы наряду с Румянцевским музеем и Третьяковской галереей».

Нечаев-Мальцов умирает вскоре после открытия Музея изящных искусств. Чуть ранее, в том же 1913 году, не станет и Цветаева. Главный спонсор пережил первого директора на сорок дней. Два созидателя в сущности выполнили завет Павла Третьякова: «Моя идея была с самых юных лет наживать для того, чтобы нажитое от общества вернулось бы также обществу в каких-либо полезных учреждениях».

В музей поступает коллекция подлинных египетских сокровищ известного востоковеда В. С. Голенищева. «Это собрание, заключающее в себе свыше 6000 предметов, приобрело себе почетную известность в среде европейских и американских музеев, как единственная частная коллекция этого рода, созданная со специальным знанием дела, с затратою больших материальных средств богатым человеком – путем его 30-летних исканий на неистощимой почве Древнего Египта, где русский египтолог Голенищев уже давно приобрел себе известность одного из авторитетных знатоков восточных языков и древностей, истории египетских письмен и памятников египетского искусства и быта».

Постоянно росла посещаемость Третьяковки: каждый день в галерею приходило от 500 до 700 человек, за год желающих прикоснуться к русскому искусству набралась 201 тысяча. Галерея Павла Михайловича и Сергея Михайловича стала непременным компонентом ученических экскурсий. В 1913 году попечителем галереи стал И. Э. Грабарь, а в числе членов совета значился Р. И. Клейн. В штате учреждения числились хранитель и его помощник, два старших и 28 младших служителей, 1 горничная, 4 дворника, 1 слесарь, 3 истопника, 3 ночных сторожа.

На протяжении 1913 года в галерею поступило 30 новых картин, в том числе работы Сомова, Сурикова, Коровина, Бенуа, Нестерова. В списке расходов значится «реставрация картины Репина», на операцию по восстановлению полотна ушло 2500 рублей. Общие затраты на содержание галереи и жалованье служащих составляли 78,5 тысячи рублей[191].

С изделиями народного промысла горожане знакомились в Кустарном музее губернского земства. Вход в учреждение был бесплатным. Игрушки, резные шкатулки, шкафы давали представление о той мощной когорте ремесленников, которая еще сохранилась в Подмосковье. Однажды в музей заглянул П. А. Столыпин, отправлявшийся на Дальний Восток: «Прямо с вокзала Столыпин проехал в земский музей, где был встречен председателем губернской управы Н. Ф. Рихтером и попечителем музея С. Т. Морозовым. Последний давал объяснения, указав, что музей, главным образом, содействует местным кустарным промыслам, но что теперь к музею начинает тяготеть вся кустарная Россия. Столыпин очень подробно все осматривал, все его очень удовлетворило».

Свой «музеум» существовал и при Строгановском художественном училище. Художественно-промышленный музей носил имя Александра II. Три отдела – русский, иностранный и восточный – влекли живописцев, работавших здесь с натуры над предметами старины. Резьба по дереву, медная чеканка, рукописные книги… Здесь же хранили коллекцию умершего коммерсанта К. С. Попова, включавшую материалы по искусству Дальнего Востока, Китая и Японии.

Музей Прикладных знаний, или Политехнический, поражал своим протяженным фасадом. В среду и в субботу в музей можно было попасть за 15 копеек, в остальные дни – бесплатно. Большая аудитория и две малые служили площадками для чтения публичных лекций. Школьникам рассказывали о китобойном промысле, о производстве крахмала и хлопка, об устройстве железнодорожных мостов.

Зоологический музей Московского университета, основанный еще в 1791 году как «кабинет натуральной истории», в 1902 году перевели в новое здание на Большой Никитской. Дом возводил архитектор К. М. Быковский, в 1890-е годы претворивший в жизнь удивительный проект по созданию медицинского кластера на Девичьем поле. Посетителей пускали бесплатно, правда, в холодное время брали 5 копеек за гардероб.

Высшее образование становится доступным для большинства рабочих и представителей низших слоев после открытия Московского городского народного университета. Офицер, меценат, золотопромышленник Альфонс Леонович Шанявский вздумал открыть учебное заведение, в котором не играли бы решающей роли материальный достаток, политические взгляды, половая принадлежность слушателей. А. Л. Шанявский отмечал в одном из писем к министру народного просвещения: «Несомненно, нам нужно как можно больше умных образованных людей, – в них вся наша сила и все наше спасение, и в недостатке их – причина всех наших бед и несчастий и того прискорбного положения, в котором очутилась ныне Россия… В 1885 году я пробыл почти год в Японии, при мне шла ее кипучая работа по обучению и образованию народа во всех сферах деятельности, и теперь мне пришлось быть свидетелем японского торжества и нашей полной несостоятельности»[192]. Летом 1905 года Шанявский дарит городу собственный дом на Арбате, чтобы открыть в нем университет.

Предполагалось принимать лиц от 16 лет, не смотреть при этом на национальность и веру. Преподавать могли не только ученые со степенью, но и «лица, составившие себе имя в литературе». Народный университет давал слушателям редкостную свободу – они сами составляли гибкий список лекций для посещения, не сдавали экзаменов. За обучение платили от 30 до 45 рублей в те годы, когда средний московский студент существовал на 25–30 рублей в месяц. Казалось, необыкновенный размах свободы привел бы к появлению в аудиториях случайных лиц? Ничего подобного! «…Процент ничего не делающих лиц слишком ничтожен и падает главным образом на тех случайных… лиц из состоятельных классов, которые бывают в университете ради развлечения, чтобы послушать знаменитых профессоров». Власти смотрели на новое заведение с опаской. В. М. Пуришкевич говорил: «Народный университет – большое благо, но это есть палка о двух концах, и мы твердо должны помнить это».

Университет позволял слушателям совмещать работу с учебой. В 1911/12 учебном году 72 % студентов вынуждены были подрабатывать посторонними заработками. На лекции оставалось пять-шесть часов в день. На третьем году существования университета слушателей было 924, на четвертом – уже 1756, а затем перевалило за 3–4 тысячи.

В 1910-е годы университет Шанявского получает прекрасное здание на Миусской площади. Здесь, в тихих районах бывших ямских слобод, формировался новый центр городской жизни, возводились ремесленные и промышленные училища, поднялся археологический институт. В 1911 году из Московского университета со скандалом ушли десятки лучших преподавателей, и детище Шанявского получило первоклассных профессоров. Здесь читали лекции и вели семинары Ю. Готье, М. Богословский, К. Тимирязев, А. Кизеветтер, А. Фортунатов, А. Эйхенвальд, С. Чаплыгин, Ф. Кокошкин, А. Чаянов, В. Брюсов, В. Вернадский. В народный университет заглядывали студенты Московского университета, возрожденных Высших женских курсов. Около четверти слушателей приезжали из глухой провинции – в залах и коридорах встречались уроженцы Иркутской, Томской, Забайкальской губерний. «…Нарядная дама, поклонница модного Юлия Айхенвальда, читавшего историю русской литературы XIX века, и деревенский парень в поддевке, скромно одетые курсистки, стройные горцы, латыши, украинцы, сибиряки. Бывали тут два бурята с кирпичным румянцем узкоглазых плоских лиц»[193]. В аудиториях мелькали и седые головы: больше полусотни «студентов» разменяли шестой десяток!

Два курса в университете осилил и главный национальный поэт XX века Сергей Есенин. Парень с Рязанщины настолько вошел во вкус городской жизни, что сообщал родным: «Больше никуда никогда не поеду, кроме Питера и Москвы». Один из однокурсников Есенина свидетельствовал: «Лекции известных профессоров по литературе, осмотр сокровищ русского искусства Третьяковской галереи, интересные знакомства и беседы с шанявцами старших курсов, спектакли Художественного театра – все это так ново и необычно для меня, юноши из тихой провинциальной Пензы, где только мечталось о Москве и казалось, что эта мечта никогда не будет явью»[194].

В 1912 году Первопрестольная вместе со всей страной пышно отмечает 100-летие победы в Отечественной войне. Р. И. Клейн перекинул через Москву-реку Бородинский мост, украшенный гранитными обелисками в память о войне с Наполеоном. Художник Ф. А. Рубо пишет гигантскую панораму, изображавшую Бородинское сражение. Первоначально живописный аттракцион разместили в специальном павильоне рядом с Чистыми прудами. Энтузиастами собирались ценные экспонаты столетней давности, открылась для посетителей Кутузовская изба в Филях. Газеты писали: «…Народ настоятельно нуждается в оживлении интереса к своему прошлому, и юбилейный год дает прекрасную возможность для того, чтобы хоть на одно мгновение воскресить в памяти серых миллионов героический, национальный подвиг, объединивший Русскую землю от дворца до бедной избы»[195]. Изыскали средства на издание массовой брошюры, увидевшей свет тиражом 2 миллиона экземпляров.

К юбилею Отечественной войны власти задумали найти если не ветеранов, то хотя бы живых свидетелей тех событий во всех приграничных губерниях. Над подобными операциями по поиску совсем уж древних стариков смеялся А. И. Куприн в рассказе «Тень Наполеона»: «…Показывали мне этих Мафусаилов, и – черт! – ни один никуда не годится. Или врут, как лошади, или ничего не помнят, черти! Но как же, черт возьми, мне без них быть. Ведь для них же – черт! – уже медали чеканятся на монетном дворе! Сделайте милость, ваше превосходительство, выручайте! На вас одного надежда. Ведь в вашей Сморгони Наполеон пробыл несколько дней. Может быть, на ваше счастье, найдутся здесь два-три таких глубоких – черт! – старца, которые еще, черт бы их побрал, сохранили хоть маленький остаток памяти». Слова уездного исправника живо описывают ревностную исполнительность властей: «Ваше превосходительство, для вас хоть из-под земли вырою. Не извольте беспокоиться. Самых замечательных стариканов доставлю. Они у меня не только Наполеона, а самого Петра Великого вспомнят!»

В итоге к августу удалось найти 14 непосредственных участников военных действий. Самому старшему из них стукнуло 122 года. Впоследствии, после ряда критических заметок в прессе, старикам назначили годовые пенсии от 300 рублей до 600 рублей. Основные торжества развернулись на Бородинском поле. Губернатор Джунковский за неделю до празднества переехал из Москвы в район Можайска вместе с канцелярией, оставив в Первопрестольной только вице-губернатора.

28 августа на Ходынском поле состоялся грандиозный парад, продолжавшийся около четырех часов. 30 августа горожане молились на Красной площади «в память избавления Москвы от двунадесяти языков»[196]. В Историческом музее в сентябре 1912 года открыли грандиозную выставку. За полгода работы ее посетили 42 тысячи человек.

1913-й в советской традиции считался самым благополучным годом Российской империи. Праздничные мероприятия в честь 300-летия дома Романовых стали лейтмотивом всех 365 дней года. Кострома – колыбель династии, Нижний Новгород – место, откуда вышла сила на помощь изнемогающей России. Москва – самодостаточный центр державы, тихая гавань для Михаила Федоровича и Алексея Михайловича.

В Александровском саду установят скромный обелиск в память о важном юбилее. На памятнике красовались Георгий Победоносец и грифон, символ бояр Романовых. Пояс бульваров вокруг стен Кремля отныне стали именовать Романовским. Через пять лет на грани обелиска нанесут фамилии революционных мыслителей. Министерство двора размышляло о том, чтобы выкупить под музей династии дом Игумнова на Большой Якиманке. «…Дом этот выстроен в чисто русском стиле, все комнаты выдержаны в старинных рисунках архитектуры, в доме еще никто не жил; некоторые покои здания – точный сколок прежних русских дворцовых горниц».

Коммерческие дельцы откликнулись на юбилей династии и выпускали самые разнообразные товары. По рукам ходили платки с портретом царя. Правда, цензура указала, «чтобы размер сих платков не подходил к платкам носовым»[197]. Праздничные рубли с изображением Николая II расходились по 5 рублей за монету. 1 января 1913 года выпустили серию почтовых марок с изображениями царей. Традиционалисты сразу заметили неладное, консервативно настроенные почтальоны отказывались такие марки погашать. Оскорбление лика государя, как-никак! Священники негодовали: «…Сии Царские портреты пачкаются почтовым штемпелем, как будто ради вящего над нами поругания». Да и цена в две копейки рядом с портретом венценосной особы отнюдь не добавляла правящей династии популярности.

Министр финансов В. Н. Коковцов предчувствовал неладное: «Праздничные дни пролетали быстро, не оставив после себя заметного следа. Внешне, конечно, все было чинно и торжественно, но, по существу, у меня осталось какое-то чувство пустоты. Не то вообще было мало действительного подъема, не то в самом мне был сознательный страх за близкое будущее, и повседневные заботы о том, что готовит нам наступающий день, и как удастся предотвратить мировую катастрофу, поглощали все мое внимание»[198].

Газеты превозносили императора на все лады, изобретая все новые эпитеты: «Триста лет ушло на то, чтобы из разоренного смутой, забытого Богом черного края нищих создалась великодержавная Россия наших дней. И сегодня Москва, сердце и начало великодержавной России, как и триста лет назад, приветствует своего Государя, полная надежд и упований на великое будущее, на дальнейшее процветание страны». Череда ура-патриотических юбилеев проникла и в литературу, где среди десятков однообразных верноподданнических стихов попадались любопытные:

Сегодня Володя лениво вставал,

Чудесный свой сон он опять вызывал,

Картинки истории русской земли

В душе его прочно вчера залегли.

Красивую книгу папаша привез,

В пунцовой обложке, с тисненьем из роз.

«О царстве Романовых», папа сказал,

И с сыном ее целый вечер читал[199].

Интересно, что на государственный праздник отреагировала и молодая киноиндустрия России – сразу две конкурирующие фирмы, Ханжонкова и Дранкова, сняли свои исторические картины к юбилею. Правда, обе ленты грешат ошибками и неточностями. Так, Михаил Федорович и у Дранкова, и у Ханжонкова въезжает в Москву зимой, хотя дело происходило в мае 1613 года. Строгое соответствие костюмов эпохе никто не проверял, для одной из сцен режиссеры взяли напрокат одежды из оперы «Юдифь»! Чтобы максимально приблизить XVII век, «киношники» попросили остановить движение трамваев на Красной площади.

Однако десяткам помпезных парадов и пышных банкетов приходит конец. За пару недель до начала Первой мировой Москва оплакивала десятилетнюю годовщину смерти Чехова. К Новодевичьему монастырю приходили и крестьяне Симбирской губернии, и интеллигенты. Заглянула даже группа японцев, специально преодолевших тысячи километров! «Чеховская литература сейчас у японцев в большом фаворе. На ломаном русском языке японцы расспрашивали у оберегающего могилу Чехова сторожа, много ли народа бывает на могиле… Между прочим, японцы интересовались, «сколько» русских девушек покончило самоубийством на могиле писателя. Один случай с курсисткой Ефимовой породил у иностранцев представление о чеховской могиле, как о месте… повального самоубийства русских. Сторож поясняет: «После Ефимовой приходили еще девушки, но они только молились в монастыре, плакали на могиле, но не стрелялись». Скоро, скоро скорбными выстрелами окутает всю страну…

В. В. Назаревский, выпустивший в год шумных юбилеев иллюстрированные очерки по истории Москвы, заканчивает свой труд пафосно и на подъеме. Он уверен, что его городу даровано великое будущее. Назаревский проецирует на Москву собственные национально ориентированные взгляды и искренне рад, что в правление Александра III и Николая II Москва возвращалась к своей самобытности. Это выразилось и в уменьшении удельного процента дворянства, отбывающего в Петербург, и в создании русского архитектурного стиля, и в многочисленных торжествах. «Статистика показывает, что у нас на 100 человек приходится 92 русских, православного исповедания и только 8 % инородцев и инословных. Значит, Москва по-прежнему неизменно остается православно-русским городом. Указывают еще и на то, что самая внешность Москвы быстро меняется, особенно с начала XX века. При этом имеют в виду, что у нас слишком спешно множатся громадные дома, американского типа, от 7 до 11 этажей, тогда как до этого Москва любила невысокие особняки и из высоких допускала только трехэтажные дома. Много Москва сменила у себя архитектурных мод: ренессанса, барокко, рококо, ампира и даже декадентства. Ненадолго, конечно, удержится здесь и мода американская: Москва не обратится ни в Нью-Йорк, ни в Чикаго с их небоскребами; она останется русским городом в самом устройстве своих жилищ. Недаром небоскребы, затемняющие соседним домам свет солнечный и ослабляющие циркуляцию воздуха, вызывают против себя большой ропот. Вообще, оглядываясь на семивековое прошлое Москвы, убеждаешься, что сила ее, легко переживающая всяческие перемены, невзгоды и беды, почерпается из исторических глубин всея Руси, ее великих государства и народа, из недр Русской земли. Велика сила Москвы, в ее громадном населении, в обилии в ней просветительных и благотворительных учреждений, удобствах и удовольствиях своей жизни, в богатствах своих промышленности и торговли, но еще большая сила и власть Москвы заключается в ее истории, в мощи ее государственно-церковных зданий. Недалек и восьмивековой предел исторической жизни Москвы: от него отделяют нас всего только 33 года. Пожелаем же ей и до 1947 года по-прежнему сохранять упругость своей народной самобытности». Воистину пророческие слова. Восьмивековой юбилей Первопрестольная встречала столицей новой, красной империи, пронзала небо шпилями высоток, одевала набережные в гранит, наводила новые мосты, но на старую Москву обрушила потоки грязи, лжи и обвинений.

Еще в двадцатые годы столица выглядела по-прежнему, а отдельные зубья авангардных клубов и рабочих поселков пока еще не оседлали «колокольное семихолмие», но Сталину удалось укротить Москву. Генеральными планами, широкими проспектами, сносами, сентенциями Кагановича об улочках, проложенных пьяными строителями. Сталин, пожалуй, был первым, кто смог по-настоящему победить пространство города, сломить его, вывернуть наизнанку, низвергнуть Георгия Победоносца.

Гришка-Вор тебя не ополячил,

Петр-Царь тебя не онемечил.

Что же делаешь, голубка? – Плачу.

Где же спесь твоя, Москва? – Далече.

КАК ЗНАКОМИЛИСЬ В СТАРОЙ МОСКВЕ

Кроме популярных мест вроде Тверского бульвара, Александровского сада, торговых пассажей, для стеснительных москвичей предусмотрели возможность познакомиться через «Брачную газету». Объявления, которые появлялись там, полностью отражают дух времени – некоторую эмансипацию женщин, научно-технический прогресс, появление буржуазной прослойки в обществе. «Вы думаете, что эти дамы… но дамам меньше всего верьте. Менее заглядывайте в окна магазинов: безделушки, в них выставленные, прекрасны, но пахнут страшным количеством ассигнаций. Но боже вас сохрани заглядывать дамам под шляпки! Как ни развевайся вдали плащ красавицы, я ни за что не пойду за нею любопытствовать», – предупреждал Гоголь. Впрочем, приведем некоторые из подобных объявлений.

«Честный чиновник-медик, не пью, не курю, не картежник, лютеранин, весельчак (со мною не соскучитесь), выше среднего роста, энергичен, круглый сирота, одинок, ежегодный оклад 1000 р., сбережений 4000 р. Желаю познакомиться с барышней, имеющей землю, средства или дом; цель – при взаимной симпатии брак немедленно. Расстоянием не стесняюсь».

«Женюсь на невесте до 35 лет, с приданым от 1000 руб. Имею дачу – стоимость ее 10 500 рублей. Молодой драматург – с будущим».

«Судьба дала мне корректную внешность – изящной брюнетки с блестящими выразительными глазами, дала мне острый ум, находчивый язык и… больше ничего!.. если не считать неутомимой жажды света и простора! Ах, как хочется жизни, блестящей, как фейерверк, искрящейся, как шампанское, любви жгучей, как солнце юга, любви глубокой, как таинственное дно бушующего моря!.. Чтобы достигнуть этого, я ищу мужа богатого, не глупого, не неврастеника, каких так много в наш больной век, а понимающего красоту жизни, понимающего и умеющего ценить прелести женского ума и женской улыбки».

«Желаю выйти замуж, дам любовь и счастье тому, кто устроит мне жизнь с комфортом. Желательно за пожилого от 45 до 80 лет. Я молода, 25 лет, интересна, интеллигентна, недавно живу в Москве».

VII

Как искали национальный стиль

Город – всегда диалог прошлого с настоящим.

Р. Рождественский

…Русский народ – это по самой натуре своей, по всем привычкам своим – народ плотников, а не народ каменщиков.

В. В. Стасов

Каждый климат, каждый народ, каждый возраст обладает особым стилем, который соответствует особым потребностям или удовлетворяет особые цели.

А. Мартынов

В конце XIX века российское общество заново открывает для себя допетровскую Русь. Многие испытывают живой интерес к тому, как жили наши предки пять столетий назад. Сергей Соловьев с ежегодными томами «Истории России» продолжает процесс, начатый Карамзиным, общество обнаруживает, что отечественная история так же упоительна, как греческая, римская, французская. Иван Забелин обращается к теме домашнего быта русских царей и цариц. В 1903 году Николай II, отказавшись от европейской одежды, облачается в «выходной наряд царя Алексея Михайловича» и активно позирует фотографам. Образы канувшей России активно обыгрываются в театральной афише, этикетке, рекламе, красавец-богатырь смотрит на прохожих с красочного плаката галош «Треугольник».

Черпать вдохновение в седой древности пытались и раньше, но делали это с рядом искажений и ошибок. Славянским богом любви вплоть до XIX века упорно считался Лель. При строительстве Синодальной типографии на Никольской использовали готические мотивы, искренне считая, что налаживают связь с ушедшей Русью. В 1840-е годы пришла эпоха салонных баталий западников и славянофилов. Последние пытались время от времени носить русское платье, о чем с некоторым умилением писал в «Былом и думах» А. И. Герцен: «Во всей России, кроме славянофилов, никто не носит мурмолок… Аксаков оделся так национально, что народ на улицах принимал его за персианина, как рассказывал, шутя, Чаадаев».

Николай II и Александра Федоровна на крыше Большого Кремлевского дворца

Созревавший в Москве русско-византийский стиль вызывал у Герцена лишь оторопь: «Без веры и без особых обстоятельств трудно было создать что-нибудь живое; все новые церкви дышали натяжкой, лицемерием, анахронизмом, как пятиглавые судки с луковками, вместо пробок, на индо-византийский манер, которые строит Николай с Тоном». Со времен Екатерины русские правители грезили Константинополем, мечтали водрузить на Айя-Софию православный крест. Обращение к византийской теме не кажется случайным.

В 1850-е годы в дальнем конце Москвы появилась броская избушка. Этот выразительный памятник русского деревянного зодчества сейчас прячется на не самой примечательной Погодинской улице, застроенной в основном больничными сооружениями. Здесь, на окраине Девичьего поля, свою усадьбу держал известный историк Михаил Петрович Погодин (1800–1875), «любомудр» в юности и собиратель «древлехранилища» в зрелом возрасте. «Нет в Москве ни единого из старых, ни молодых коренных обывателей, кто бы не знал на Девичьем поле длинного тенистого сада, русской избы и дома под зеленой крышей, кто бы не сказал, что это оседлость Михаила Петровича Погодина».

Собственно, именно в этой избе он хранил старинные иконы, старопечатные книги, оружие, рукописи, монеты и медали. Богатейшая коллекция была приобретена казной за огромную сумму. «Между тем явились завистники и просто праздные болтуны, которые трубили везде, что Погодину заплачена чересчур большая сумма; что все это старое, ничего не стоящее тряпье. Кто поверит, что к этой фаланге пустых болтунов и невежд с маленькими средствами присоединился также один очень богатый человек… граф Андрей Федорович Ростопчин: и ему было завидно, что полтораста тысяч верных казенных денег употреблены так глупо, достались… бывшему его мужику, который не сумеет с ними надлежащим образом обойтиться, а не ему, барину, знавшему лучше всякого другого, как и где их пристроить!»[200]

Погодинская изба

В «избушку» заглядывали Ю. В. Самарин и А. С. Хомяков. Хозяин представлялся своим гостям весьма остроумно: «Михаил Петров сын Погодин, чином генерал, званием бытописатель, по охоте старины любитель, по месту жительства посадский человек на Девичьем поле, куда, когда кому угодно, милости прошу»[201]. М. П. Погодин отличался бережливостью: если ему нужно было написать письмо приятелю, состоящее из двух строчек, он долго копался в старых бумагах, пока не находил клочок нужного размера. Впрочем, иногда и Погодин бросал деньги на ветер. Он «…даже рискнул однажды положить серьезный капитал на неверное предприятие (80 000 р.): на копание золота в Сибири, и все эти денежки, как говорится, «закопал».

Собственный дом историк умудрился сделать манифестом, о чем размышляет В. А. Глазычев: «Рубленная из бревен изба на каменном фундаменте, три окна на фасаде по первому этажу, остекленная балконная дверь горницы на втором этаже, широкие доски с мелкой просечной резьбой, включая «полотенца», подвешенные к высокой кровле перед фасадом, – это был едва ли не скандал. Совсем рядом с дворянскими особняками Пречистенки и Остоженки, с их оштукатуренными «каменными» фасадами, приставными декоративными портиками и гипсовыми рельефами возникло нечто принципиальное им чуждое. Выглядело это так, как если бы на бал, где все во фраках и мундирах, посмел прийти некто в чистенькой мужицкой поддевке».

На рубеже веков у историков было уже весьма полное представление о древнерусской жизни: стремительными темпами развивалась археология, вводились в оборот новые источники, собирались и издавались сборники сказок, песен, фольклора. Н. С. Тихонравов в 1861 году публикует «Житие протопопа Аввакума». Публика открывает дивный язык автобиографии непокорного раскольника. Множатся переводы «Слова о полку Игореве». К теме допетровской Руси обратились композиторы – возникли «Жизнь за царя», «Князь Игорь», «Борис Годунов», «Садко», «Снегурочка». В 1870-е годы молодежь идет в народ. Архитектура не могла оставаться в стороне от происходящего. Камень, будучи безмолвным, впитывает атмосферу эпохи, отражает социально-экономические процессы, вкусы и нравы общества. Этот стиль называют по-разному – «ложнорусский», «неорусский», «псевдорусский». Он, конечно, не являлся точной копией древнего зодчества, заимствовал у него некоторые черты, но при этом использовал новейшие строительные материалы и передовую технику XIX–XX веков.

О возрождении истинно народной архитектуры мечтал критик Владимир Стасов, считавший барокко и классицизм несостоятельными: «Как мало цветочная, кондитерская, расслабленная архитектура пудры и фижм соответствовала настроению задавленного, замученного, одураченного высшими сословиями народа и энергических его заступников»[202].

Официальной, казенно-холодной архитектуре Николая I и его протеже Константина Тона Стасов противопоставляет нарождающуюся архитектуру, тесно связанную с передвижниками. «Это было нечто вроде «хождения в народ», воцарения мужика в зодчестве»[203]. Алексей Боголюбов писал в «Записках моряка-художника»: «Россия ждёт, как она дождалась Пушкина и Лермонтова и в живописи Александра Иванова, гениального зодчего, который двинул бы снова эту прелесть и создал бы настоящий русский стиль! Но не петухов и коньков и не полотенчатое кружево на зданиях с пестрыми красками нам нужно, которыми так восхищается В. В. Стасов».

Начальный период развития нового стиля называют «ропетовщиной» от имени И. П. Петрова, взявшего псевдоним Ропет, возводившего отечественный павильон на Всемирной выставке 1878 года в Париже. «Многие иностранные художественные критики печатно называли тогда постройки Ропета лучшим и самобытнейшим архитектурным созданием целой всемирной выставки. Даже оригинальная шведская (тоже деревянная) архитектура должна была уступить первенство нашему своеобразному и поразительно изящному народному дворцу»[204]. Кстати, начинал Ропет с проектирования деревянной мебели.

Отнюдь не камень станет основой интерьера в «русском» стиле. Так происходило возвращение к основам основ, когда Москва была городком небольшим, деревянным и часто страдала от пожаров. Средневековые обыватели не любили камня и считали его уделом двух категорий – монахов, смирявших плоть, и преступников, сидевших в узких каменных мешках.

Архитектор Лев Владимирович Даль, сын известного филолога, в 1875–1877 годах совершает путешествие по Волге и Олонецкой губернии, он занимается обмером памятников деревянного зодчества, зарисовывает их. Русские архитекторы в 1860—1880-х годах негласно делились на «почвенников» и «археологов». Первым был важен дух постройки, следование славянофильской традиции, вторых пленяла академическая точность форм.

В начале 1870-х годов Анатолий Мамонтов заказал архитектору Виктору Гартману типографию в «русском» стиле. Зодчий блестяще справился с указанием. Е. И. Кириченко уподобляет фасады дома в Леонтьевском переулке «роскошному восточному ковру, хотя незатейливый мотив его узора подражает перевитой веревкой русской рогожке и мотивам вышивки». В 1860-х годах В. А. Гартман помогал скульптору Микешину в работе над памятником «Тысячелетие России». Архитектор умер рано, в возрасте 39 лет. Одним из основоположников псевдорусского стиля справедливо восхищался И. Е. Репин: «Когда читал о Гартмане, просто у меня душа разгорелась; захотелось ехать в Москву, в Россию, изучать нашу архитектуру и старую жизнь; целый вечер потом чертил я эскизы из русской истории, из былин и даже из песен. Вообще никогда еще не посещало меня такое множество всевозможных сюжетов: так и лезут в голову, спать не дают».

Древнерусский теремок 1870-х годов можно встретить и в Староконюшенном переулке. Местность между Арбатом и Пречистенкой считалась районом аристократическим. Сюда изредка наведывались купцы, но старались прятаться за типично «дворянскими» фасадами. А здесь не только миллионщик строится, да еще и всю русскую деревню тащит в мир дворцов и особняков! Зодчий Андрей Гун возведет здание из толстенных бревен для миллионера Александра Пороховщикова. В. А. Глазычев отмечает, что за обманчивыми бревнами скрывалась первоклассно обустроенная обстановка: «…новейшие по тому времени эффективные печи и прочее оборудование, включая внутренний водопровод и ватерклозеты даже для прислуги…»

А. А. Пороховщиков владел рестораном «Славянский базар» и пригласил отлично себя зарекомендовавшего Гуна для работы над интерьерами. «Русская зала» ресторана привела В. Стасова в абсолютный восторг: «…не имеющая себе подобной во всей Русской империи – так она изящна и нова с своими многосоставными разноцветными колонками, с своими разноцветными изразцами стен, с своими в русских узорах шелковыми тканями, с своими русскими рамками портретов, с своими резными и разноцветными карнизами». После возведения дома Пороховщикова благосклонная критика призывает распространять новый стиль все шире и шире: «Желательно, чтобы дерево не служило исключительным материалом для построек в русском стиле, но чтобы они возводились из кирпича и в более обширных размерах»[205].

Цветным пряником смотрится дом купца Сидора Шибаева на Новой Басманной, получивший неорусское обрамление в 1874 году. Аттик в центре фасада напоминает теремки и башенки. Особняк раскрашен в десятки цветов, кричащих по отдельности, но в совокупности создающих потрясающую симфонию.

В 1870-х годах свое отношение к древнерусской архитектуре сформулировал В. О. Шервуд. При строительстве Исторического музея архитектор ориентировался на ансамбль Кремля: «Группа зданий, по-видимому разъединенных друг от друга, есть цельность и единство. Вот такого единства мы должны искать в наших зданиях»[206]. При строительстве на Красной площади зодчий добился, чтобы новая постройка гармонировала не только с Кремлем, но и с собором Василия Блаженного.

Шервуд не любил храм Христа Спасителя и считал его увеличенной во много раз избой, достоинства которой открываются только с расстояния в пять верст. В. О. Шервуд пошел дальше Ропета и Гартмана, он связал свои архитектурные построения с идеями Н. Я. Данилевского и сформулировал емкое кредо: «Образованное общество, вооруженное истинным знанием, обязано разрабатывать русскую идею, вытекающую из собственных коренных начал и совпадающую с высшими требованиями разума во всех проявлениях жизни ее, а следовательно, и в искусстве, тем более что предки наши оставили нам громадный и чудный материал, который ждет сознательной оценки и искреннего воодушевления».

Новых сил становлению русского стиля придала победа в войне с Османской империей 1877–1878 годов. Москва чувствовала себя столицей славянского мира. Ликовавший народ хотел видеть на улицах городов каменное воплощение мощи Российской империи. При Александре III русский стиль получает широкое распространение в церковном строительстве: практически все храмы, построенные до 1917 года, несут в себе взятые стилистические черты стиля «неорюсс».

Однако А. П. Чехов едко высмеял всеобщее увлечение русским стилем: «Гуси, как известно из басни Крылова, Рим спасли. Наш русский петушок не ударил лицом в грязь и тоже занялся спасением. Спасает он… русский стиль, а в этом стиле, как известно, почти все: и средостение, и основы, и «домой»… Наши московские зодчие народ большею частью молодой и ужасно либеральный. Квасу не пьют, «Руси» не читают, в одежде корчат англоманов, но знать ничего не хотят, кроме петушков. Римскому, готическому и прочим стилям давно уже дано по шапке. Остался один только петушок, которого вы увидите всюду, где только есть новоиспеченные лимонадные будки, балкончики, фронтончики, виньетки и проч. Патриотизм в искусстве – хорошая вещь, слова нет, но одно только скверно: отломайте петушков – и нет русского стиля. Было бы резонней и патриотичней, если бы петушки зависели от русского стиля, а не наоборот. В древности и кроме петушков много птиц было».

Архитектурное направление набирало обороты, и к началу 1900-х годов неорусский стиль занял подобающее место в городах империи. Когда зодчий Иван Бондаренко, очень тонко трактовавший эстетику русского Севера, показывал В. Стасову один из своих проектов, маститый критик вспомнил свое восхищение работами Ропета: «А ведь это ново! Ведь это по-русски! Это здорово! Вот ведь оно где, наше русское народное».

В романе «Китай-город» П. Д. Боборыкин описывает размышления героя о собственном жилище: «В воображении его поднимались его собственные палаты – в прекрасном старомосковском стиле, с золоченой решеткой на крыше, с изразцами, с резьбой полотенец и столбов. Настоящие барские палаты, но не такие низменные и темные, как тут вот, почти рядом, на Варварке хоромы бояр Романовых, а в пять, в десять раз просторнее. Какая будет у него столовая! Вся в изразцах и в стенной живописи. Печку монументальную, по рисункам Чичагова, закажет в Бельгии. Одна печка будет стоить пять тысяч рублей. Поставцы из темного векового дуба. Какие жбаны, ендовы, блюда с эмалью будут выглядывать оттуда». Кое-где неорусский стиль смешивался с модерном, тем самым показывая, что западный стиль может быть пополнен национальными деталями и переосмыслен на русской почве.

Появление русского стиля открыло дискуссию о происхождении архитектуры Новгорода, Пскова, Владимира. Археолог Уваров пытался найти связь между памятниками владимирской земли XII века и романским зодчеством Западной Европы, у него находились оппоненты. Михаил Погодин считал: «Русская печь все переваривала, и что из нее вышло, то не есть уже иностранное, хотя бы оно и сходно было с кое-чем иностранным».

Здание Московской городской думы

О престиже властных органов принято рассуждать с оглядкой на здания, в которых они заседают. На Воскресенской площади столицы в 1890–1892 годах вырос новый дом, предназначенный для городской думы. Зодчего выбирали долго и тщательно, в состав конкурсной комиссии вошли историки И. Е. Забелин и В. И. Герье. В итоге выбрали проект Дмитрия Чичагова, сопроводившего документ лаконичным девизом «Уступаю старшему».

Архитектор умело расположил свое детище рядом с только что возведенным Историческим музеем, оба здания перекликаются краснокирпичной кладкой. Интересно, что Л. А. Гун и А. И. Резанов еще в 1870-е годы разработали проект здания городской думы в стиле хоромного зодчества, в большей степени тяготевший к XVII веку, ушедший от плоскостных фасадов, осевой централизации, игравший всеми прелестями «узорочья».

«У нас был бы прекрасный дом Думы, достойный стоять наряду если не с капитальными ратушами Европы, то по крайней мере с лучшими и талантливейшими меж ними», – сокрушался В. В. Стасов. У тогдашнего проекта находились свои защитники, но в итоге история доверила строительство здания на Воскресенской площади Чичагову. Гласный Н. И. Астров называл воплощенное в жизнь творение архитектора «неуклюжим».

Первоначальный проект предполагал окраску здания в серый цвет. На втором этаже располагался торжественный зал для парадных заседаний, а на первом разместились отделы, нужные простым горожанам в их повседневной деятельности. Интерьер «облагородили» большой статуей Екатерины II, водруженной в 1897 году[207]. В советское время в здании разместили музей В. И. Ленина. О новых временах писала в дневнике поэтесса Варвара Малахиева-Мирович: «Сейчас, проходя мимо, точно в первый раз увидела на фронтоне бывшей Городской думы на красном кумаче слова: «Революция есть вихрь, сметающий со своего пути все, что ему противится». Обывателю, может, не нравится, что вихрь унес его привычные удобства, его любимые книги (как «противящиеся вихрю»), любимые игры и занятия. Обыватель прав, трижды прав в своем ужасе, в скорби своей, когда вихрь душит и бесследно уносит любимых людей»[208]. Сейчас в здании расположены залы, посвященные Отечественной войне 1812 года. Национальный характер, казалось бы, возвращен.

Дом Игумнова

Купец Николай Игумнов не мог нарадоваться жизни: ему едва перевалило за тридцать, коммерческие дела на Ярославской большой мануфактуре шли неплохо. В 1888 году предприниматель решает обустроить собственный дом на Якиманке и для этих целей приглашает земляка, ярославского архитектора Николая Поздеева.

К 1895 году работы были завершены. Игумнов на возведение личного особняка денег не жалел, кирпич выписывал из Голландии, изразцы заказывал на заводе «фарфорового короля» Кузнецова. Богатое сочетание камня, кирпича и цветной плитки вызывало удивление горожан. Красное крыльцо дома будто бы прямиком переместилось из XVII века.

Дом Игумнова на Якиманке

Правда, стилевое единство не выдерживалось до конца: за пышными стенами скрывались гобелены эпохи Просвещения и мебель в стиле поздних Людовиков. Общее для тех лет желание сочетать в архитектуре несколько стилей вызвало ироничную отповедь В. Стасова: «Угодно – вот Вам пять аршин «греческого классицизма», а нет – вот три с четвертью «итальянского Ренессанса». Нет, не годится? – Ну, так хорошо же: вот, извольте, остаточек первейшего сорта «рококо Луи-Кенз», шесть золотников «готики», а то вот целый пуд «русского».

Особняк купца Игумнова стал последней работой Николая Поздеева. Он болел чахоткой и ушел из жизни в октябре 1893 года, на четыре месяца пережив жену. Впрочем, молва продолжает искать мистические мотивы в ранней смерти архитектора. Жизнь самого владельца тоже окончилась печально. Говорят, на одном из балов он приказал засыпать полы парадных залов золотыми монетами с профилем императора, и гости танцевали прямо на ликах помазанника Божьего. Высшая власть не смогла вытерпеть такого презрительного отношения к себе. Николая Игумнова выслали из Москвы в Абхазию в 1901 году.

Верхние торговые ряды

Красная площадь приобрела свой сакральный лоск только в советские годы, когда здесь появились братские могилы, Мавзолей и классические голубые ели. Изначальное назначение главной площади страны – коммерческое. Постепенно купцы приходят к выводу, что заниматься торговлей лучше не на открытом пространстве, а в удобных торговых рядах и лавках, не зависящих от капризов погоды. Исторически на Красной площади сформировались три квартала – Верхних рядов на месте ГУМа, Средних рядов недалеко от собора Василия Блаженного и ныне снесенных Нижних рядов.

Верхние Торговые ряды на Красной площади

После ухода наполеоновских войск Осип Бове возводит на Красной площади здание Верхних рядов по классическим канонам. К 1880-м годам бойкое торговое место пришло в полный упадок: «Владетели их ремонтировали и перестраивали каждый по своему желанию и удобству, а потому можно себе представить, что изображала эта старая рухлядь, с бесконечными проходами, закоулками, подвалами, лесенками и ступеньками…»[209] После энергичного призыва городского головы Николая Алексеева лавочники активно взялись за операцию по перестройке Рядов. Случались и трагедии: купец П. А. Солодовников не желал расставаться с насиженным местом, протянул служке Архангельского собора метрику, попросил отслужить панихиду по упомянутому там человеку и застрелился.

Из двадцати трех поданных на конкурс проектов выбрали работу Александра Померанцева, попутно присудив ему премию в 6000 рублей. На сооружение ушло три года и 40 миллионов кирпичей. Одним из подрядчиков выступил добросовестный строитель Иван Губонин, по легендам, постоянно препиравшийся с Померанцевым: «Архитектор хороший, все хвалили, а только очень горячий. И чуть не с первого дня началась промежду им и Иваном Григоричем грызня. И все через характер Померанцева. Сурьезный такой был. Глянет на работу, а ты галтель на мраморе отделываешь. – Дай-ка, говорит, молоток… Ну, дашь… Вот он сейчас – трах! отбил кусок и пошел, ни слова не скажет. Тут вот Иван Григорич налетит, давай ругаться…

– Зачем, говорит, работу портишь? Ежели, говорит, мрамор нехорош, поставь крест, другим заменим. Зачем же ты работу хаешь? У меня, говорит, мастера на подбор на всю Москву… Ты, говорит, хороший архитектор, честь и хвала тебе за это, так ведь и я не навоз, а подрядчик-строитель. Я, говорит, так-растак, Исторический музей строил! – И как сцепятся, и пошли грызться»[210].

Сдвоенные башенки Верхних торговых рядов звучат в едином ритме с аналогичными элементами Исторического музея. Полупрозрачные перекрытия для возводившегося здания делали на Санкт-Петербургском металлургическом заводе по проекту инженера В. Г. Шухова. Ширина каждого из трех пролетов составляет 12–15 метров. Арочные стеклянные конструкции весят по 819 тонн и содержат по 20 000 листов стекла.

На открытие нового здания Рядов в декабре 1893 года пожаловал с супругой великий князь Сергей Александрович. Нынешний ГУМ в конце XIX века был одним из самых технически оснащенных торговых пассажей Европы. Только внешняя отделка выдавала в нем старый боярский терем. Покупатели передвигались по мостикам и пользовались благами электричества. «19 широких лестниц, не считая мелких, ведущих в верхние этажи и подвалы, открыты для света и чрезвычайно легки на подъем; в верхних этажах прелестные галереи-балконы с красивыми железными решетками…»[211]

Русское купечество хотело показать миру широту своей души, соединив традиции отечественного зодчества с новинками прогресса. Торговали здесь лучшие из лучших: Абрикосовы, Морозовы, Брокар, Эйнем, Циндель, Прохоровы, всего около 1000 магазинов. Понадобилось устроить специальную подземную улицу, где разместилась собственная электростанция. В здешних магазинах появились первые московские ценники. До начала 1890-х годов купцы предпочитали не устанавливать твердых цен на товары, не представляя свое дело без священного ритуала торга. Били по шапке, божились, сходились и расходились… Теперь сложные операции остались в прошлом. Бедные москвичи не обходили Рядов стороной, приходили полюбоваться на стеклянную крышу и присвистывали от восторга.

Будущий ГУМ становился соучастником печальных событий – в мае 1915 года в Москве на фоне всеобщей ненависти к Германии начались немецкие погромы, и нападению подверглись магазины Эйнема и Цинделя, расположенные как раз в новом пассаже близ Красной площади. В самих торговых рядах в первые революционные годы разместился довольно грозный орган, Наркомат продовольствия, осуществлявший массовое изъятие продуктов у крестьян. «Золотой век» будущего ГУМа вернется только в эпоху нэпа.

Особняк Цветкова

«Подъезжаем к прелестнейшему особняку, выстроенному по рисунку Васнецова. Спокойные, гармоничные пропорции, славный древнерусский стиль, украшения и фризы майоликовые. И. Е. Цветков выстроил этот дом исключительно для своей картинной галереи. И свет, и распределение комнат – все приспособлено для нее… Поднимаемся по широкой лестнице. Весь вестибюль в картинах русских мастеров. Зала вся сплошь увешана. Вдоль стен витрины с рисунками» – так описывала свое знакомство с домом И. Е. Цветкова супруга Ильи Репина Н. Нордман-Северова.

Иван Евменьевич заказал проект особняка Василию Васнецову. Именитый художник выступил в качестве архитектора и снабдил строение причудливой бочкообразной крышей: здание похоже на волшебный ларец или сундук. Васнецов дважды заказывал столярам маленькие модели будущего дома. На участок Цветковым было истрачено 14 тысяч рублей, на строительство – 96 тысяч. «Я перечитал все известное относительно древнерусской архитектуры, осмотрел сохранившиеся остатки древнерусских зданий в Москве, ездил в Ярославль, в Ростов Великий», – писал коллекционер, добавив при этом, что только в лице Васнецова он нашел желаемого исполнителя.

Новый дом Цветков, трудившийся в банковской сфере, строил для размещения первоклассного собрания русской живописи. Когда Ивана Евменьевича сравнивали с Третьяковым, он взмахивал рукой: у Павла Михайловича, мол, настоящий учебник по национальному искусству, а у меня только жалкий конспект.

Особняк И.Е. Цветкова

В 1903 году страстный коллекционер Цветков справил новоселье. Васнецов поработал и над внутренним убранством: по его эскизам были изготовлены деревянные украшения, сделана причудливая резьба. Люстры особняка являются точными копиями паникадил эпохи Ивана IV. С. К. Романюк считает, что техническую сторону строительства обеспечивал Л. Н. Кекушев: именно он подавал проект галереи в городскую управу.

Яков Минченков оставил интересное свидетельство о доме на Пречистенской набережной: «Дом Цветкова в русском стиле, дородный и тяжелый, олицетворял своего хозяина. Когда вы входили в вестибюль, навстречу появлялся сам Иван Евмениевич и ожидал вас на площадке лестницы, ведущей во второй этаж. На нем бархатный халат, вроде боярского, а на голове расшитая золотом тюбетейка. Совсем Борис Годунов. Вечером хозяин зажигал электрический свет в люстрах второго этажа, показывал гостю свою галерею и давал объяснения. У него была хорошая память, и он знал всю родословную каждого художника, начиная с петровского времени. Знал – что называется – кто когда родился, крестился, женился и умер»[212]. Иван Евменьевич не принял новых течений в живописи и умер в 1909 году. Свой дом и галерею он завещал Москве, уподобившись самому Третьякову.

Ярославский вокзал

Неорусский стиль меж тем захватывал различные типы общественных сооружений. Не остались в стороне и железнодорожные строения. Федор Шехтель, в 1902–1904 годах занимавшийся перестройкой Ярославского вокзала, подарил зданию новый парадный фасад сказочной красоты. Правда, здесь имеются еще и нотки модерна, вторгающиеся в мир старой Руси. Металлические кружева, «геральдические курочки», воспетые Ильфом и Петровым, глазурованные кирпичи, яркие башенки, майоликовые плитки с игривыми северными ягодами, изготовленные в Абрамцевской мастерской, шатер, увенчанный фигурой петушка. Константин Коровин расписал внутреннее пространство двенадцатью живописными панно. В нише над входом по настоянию Шехтеля водрузили медведя с секирой, Михаила Архангела и Георгия Победоносца – гербы Ярославля, Архангельска и Москвы. Древнерусская архитектура была воспроизведена архитектором отнюдь не дословно, но дух старины витает здесь в каждом уголке.

С Ярославского вокзала начинался путь в самые отдаленные северные уголки империи. Наследием Шехтеля пользовались и паломники, отправлявшиеся на поездах в Сергиев Посад. «Святитель Филарет недаром возражал против постройки этого пути, первоначально завершавшегося Лаврой: паломники должны идти пешком, иные – ехать конно, размеренным за пять веков путем, с насиженными станциями и намоленными при пути святынями», – отмечает Р. Рахматуллин[213].

В мае 1914 года на Ярославский вокзал заявился известный борец Де Фосс и заставил пассажиров хвататься за животы: «Здесь он занял столик в зале l-го класса и объявил, что будет закусывать. В буфете Фоссу заявили, что без денег заказ отпущен не будет. Тогда Фосс часть денег дал вперед. Когда лакей спросил, сколько подать ему водки, то Фосс взял графин для воды, вылил воду и приказал наполнить его водкой. Кроме того, выпил шесть бутылок пива, три чайника чаю и съел шесть обедов». Де Фосс – чуть ли не главный московский чудак начала века, уверенно наследовавший традиции века XVIII и XIX, когда горожане уверенно смешили окружающих своими поступками.

Дом Перцовой

«Дом-сказка», как его справедливо величают простые москвичи, прячется в районе Чертолья, там, где некогда протекал бурный ручей с бесовским названием. В краеведческой литературе доходное строение часто обозначается как дом З. И. Перцовой, но истинным вдохновителем строительства был ее муж, инженер-железнодорожник Петр Николаевич Перцов. В начале XX века, как и сейчас, имущество очень часто переписывали на другого супруга. Смелый и предприимчивый человек, Перцов некоторое время работал на строительстве путей вместе с писателем Н. Г. Гариным-Михайловским. В 1902 году инженер захотел тянуть свою железнодорожную ветку к Туапсе, желая разрушить монополию соседней Владикавказской дороги. В результате мелочных интриг министр финансов В. Н. Коковцов отказывает Перцову в широком кредите. Инженер не растерялся и нашел поддержку у промышленника Путилова. Перцов участвовал и в политических играх, пытался избираться в Первую Государственную думу от «Союза 17 октября».

В 1902 году Петр Николаевич посетил Ивана Цветкова в его особняке на Пречистенской набережной. Инженеру понравился панорамный вид на Кремль, Замоскворечье, храм Христа Спасителя. Коллекционер увидел горящие глаза Перцова и предложил сделку: «…указать мне еще лучшее место при условии, что я, приобретя его, построю дом также в русском стиле»[214]. В итоге земельный участок был куплен Перцовым за довольно внушительную сумму в 70 тысяч рублей.

Зимой 1906 года объявили конкурс архитектурных проектов на строительство великана. В жюри пригласили В. М. Васнецова, В. Д. Поленова, Ф. О. Шехтеля, В. И. Сурикова, С. У. Соловьева. За первое место обещали 800 рублей, за второе – 500 рублей. Владелец участка после долгих размышлений остановился на проекте С. В. Малютина, талантливого художника-декоратора, изобретателя матрешки. Перцов был приятно польщен: «Чтобы лучше сообразить общую компоновку отдельных частей здания, С.В. вылепил модель дома из глины. Меня С. В. совершенно захватил своим индивидуальным талантом, и я решил всецело отдаться на его вкус, вводя лишь небольшие коррективы чисто технического или хозяйственного значения». Многочисленные панно из майолики поручили молодой артели выпускников Строгановского училища «Мурава». «Качество работы также оправдало себя – за пятнадцатилетний период времени не последовало никаких повреждений глазури», – писал Петр Николаевич.

Дом возвели очень быстро, всего за 11 месяцев. Для работы над интерьерами Малютин лично пригласил кустарей из Нижегородской губернии. Резьбой покрыли арки, мебель, лестницы, стены. Перцов описывает интерьер собственной квартиры: «С площадки лестницы дверь вела в узкую «восточную» курительную комнату с цветным, за дубовой решеткой окном во двор, живописным пестрым купольным плафоном с арабским резным медным фонарем-лампой. На подоконнике широкого окна стояла вывезенная мною из Бухары азиатская медная утварь. В глубине комнаты темного дуба лестница со шкафиком под ней вела на хоры кабинета. В общем, вся отделка первого и второго этажей с соединяющей их лестницей была интересно задумана и любовно выполнена под непосредственным руководством С. В. Малютина, проявившего не только массу вкуса, но и много практичности». Еще до революции строение попало в путеводитель братьев Сабашниковых: «Дом Перцовой у храма Христа Спасителя, строенный по рисункам С. В. Малютина, уже полная блестящая импровизация в духе сказочно-былинного стиля».

Обширный подвал дома стал центром ночной жизни столицы: сюда вселился театр-кабаре «Летучая мышь» под руководством Никиты Балиева. Впрочем, очень скоро артистам пришлось покинуть владение Перцова – во время грандиозного наводнения 1908 года воды Москвы-реки затопили нижние этажи. Потоп разрушил семейную идиллию Малютиных: картины Сергея Васильевича хранились в подвале, жена пыталась вытащить их из прибывающего потока воды, простудилась и умерла. Художник остался один с четырьмя детьми. Петра Перцова хотели расстрелять в 1922 году, он числился хранителем ценностей храма Христа Спасителя и не желал их отдавать. В итоге инженеру дали пять лет тюрьмы, а через год освободили. П. Н. Перцов умер мирно, в собственной постели, в 1937 году. Дом попал в руки дипломатического ведомства, а некоторое время в нем даже квартировал Троцкий.

Саввинское подворье

Советские дома полностью скрывают комплекс подворья Саввино-Сторожевского монастыря. Пестрые изразцы, башенки и шпили сто лет назад выходили на красную линию Тверской. Элементы декора можно разглядывать очень долго, постоянно вспоминая контуры Крутицкого теремка. Архитектор Иван Кузнецов черпал вдохновение в допетровской Руси, но не забывал и о новейших строительных технологиях. Он закончил работу к 1907 году. Здание «переехало» внутрь квартала в 1939 году. Инженер Эммануил Гендель по мановению волшебной палочки передвинул дом на 50 метров и при этом умудрился не разбудить жильцов, посадка была мягкой. Внутреннее пространство напоминает питерский двор-колодец. Зрителю открывается небо, взятое в решетку.

Оживший Билибин

Празднование 300-летия династии Романовых дало неорусскому стилю последнюю возможность покрасоваться на городских улицах. Архитектор Владимир Покровский исколесил всю территорию бывшего Владимиро-Суздальского княжества, Новгородской и Псковской республик, изучая средневековое российское зодчество. Игорь Грабарь поручил Покровскому написать главы о древностях Новгорода и Пскова для первого тома фундаментальной «Истории русского искусства». В Настасьинском переулке прячется работа В. А. Покровского и Б. М. Нилуса, здание Российской Ссудной казны. Вход в учреждение украшен шатром, а стены облицованы мрамором с Уральских гор. Сказочная шкатулка охранялась двуглавыми орлами, но в 1920-е годы они были сбиты. По похожим лекалам возведено здание Государственного банка в Нижнем Новгороде.

Галерея Щукина

Литературовед А. Н. Пыпин в 1895 году сообщал читателям «Вестника Европы»: «На окраине Москвы, за Пресненскими прудами, в Грузинах… в глубине обширного двора, при доме г. Щукина, воздвигнуто среди зелени здание в 2 этажа, один вид которого переносит в далекие допетровские времена…» Первоначально коллекционер П. И. Щукин хранил свою впечатляющую коллекцию в нескольких деревянных домишках, но риск пожара заставил его обдумывать планы капитального каменного строительства.

Архитектор Борис Фрейдерберг выстроил новое здание в «сказочном» стиле всего лишь за 16 месяцев. Музей получил темно-красный колер и традиционную щипцовую крышу. Путеводители описывали новый музей с видимым восхищением: «На проект обратил внимание покойный государь Александр Александрович. Здание выложено из красного кирпича со сводами. Большой барельеф в кокошнике изображает единорога, а малый, над балконом бокового фасада – птицу сирин. Для большой подвески моделью служила подвеска в церкви Иоанна Предтечи в Ярославле, а балкон бокового фасада представляет копию балкона в доме бояр Романовых, что на Варварке. Кровля крыльца и башня главного входа крыты зеленой поливной черепицей, а купол и все остальные крыши – железом». В 1896 году несметные сокровища Щукина были представлены широкой публике.

Церковный ренессанс

Скрывавшимся больше двух столетий раскольникам в 1905 году наконец-то разрешили возводить свои церкви, и в предреволюционные годы на улицы Москвы выплеснулась волна старообрядческого ренессанса. Люди, долгие годы прятавшиеся в далеких северных скитах и в закрытых центрах вроде Рогожского кладбища, получили возможность свободно исповедовать свою веру.

После возвращения из Италии архитектор И. Е. Бондаренко приступил к работе над старообрядческими храмами. «Нужно отдать справедливость московским купцам, с которыми мне вскоре пришлось иметь дела: они всегда рядились, прося уступить хотя бы немного, но, заключив договор, платили аккуратно», – писал Бондаренко в эти годы.

Первой работой стал храм в Токмаковом переулке, возведенный по наущению Викулы Морозова. Один из стариков заявил архитектору: «Вот вы, говорят, крепко знаете Русь, так вот церковку нам и выстройте, чтобы она была наша, своя, родная!» Прогуливаясь по дорожкам Кузьминского парка, Иван Бондаренко увидел перед глазами тонкую, стройную северную церковь. Поспешив домой, он спешно набросал ее силуэт на бумаге. Законченная постройка получила похвальные отзывы в газетных статьях.

Характерно, что следование новгородским и псковским образцам не отражалось на строительных материалах, о чем доверительно пишет И. Е. Бондаренко: «В своих церковных постройках я вводил железобетон во все возможные части здания как материал, наиболее послушный гибкий. Невольно увлекаешься, видя выражение своей идеи в таком материале, как железобетон». Первая церковь, возведенная после объявления политики религиозной «оттепели», понравилась москвичам. Вот что писала пресса: «Стоимость постройки около 150 000 руб. Этот первый в Москве поморский храм сооружен по типу древнейших псковских церквей. Оригинальна звонница с крышей из разноцветной черепицы. На ее лицевой стороне изображены из разноцветной майолики два ангела… Храм настолько оригинален, настолько не похож на остальные церкви, что, вероятно, сделается одной из достопримечательностей Москвы». Если закрыть глаза, можно представить церковь в окружении маленькой северной речки, лугов и необъятной тишины.

Очертания северных храмов можно встретить и в другой работе Бондаренко, религиозном сооружении в Гавриковом переулке. Двухэтажная церковь 1910 года постройки, выполненная частично в стилистике северного модерна, имеет два молельных зала, на 300 и на 1000 прихожан. А старообрядцы продолжали строить все новые и новые храмы… Церковь Николы Чудотворца у Тверской заставы начали возводить в 1914 году, а освятили только в 1921-м, уже в советской Москве!

Не сразу отличишь от псковских, владимирских и новгородских прототипов главный собор Марфо-Мариинской обители работы А. В. Щусева. Прогуливаясь по Замоскворечью с друзьями, частенько интересуюсь у них: «Отгадай, сколько лет храму?» После вдумчивого осмотра слышу ответы: «Пятьсот, семьсот». И удивленно сообщаю: «Нет, немногим более ста». Луковичные главки, словно перенесенные на 500 километров южнее, пронзают московское небо и воплощают извечную русскую мечту о тяге ввысь.

А. С. Федотов рассуждает о том, какое блестящее будущее готовили новому стилю: «Чистых образцов» того или иного ответвления новорусского стиля мало, мало в целом было и самих построек этого стиля, который лишь к 1917 году окреп, набрал силу, получил Высочайшее одобрение и поддержку. Его широкое распространение должно было начаться после победного окончания Первой мировой войны. Но судьба распорядилась иначе – после революции новое церковное строительство в Советской России было надолго прекращено. В этот период храмы продолжали возводить лишь за границей, где на всех обитаемых континентах русские изгнанники создали более двухсот православных храмов»[215].

Да, блистательный полет российской художественной мысли был насильно прерван войной и революцией. От осмысления прошлого мастера искусства обратились к поиску контуров будущего. Москва, до революции воспевавшая формы русских теремков, стала испытательным полигоном для авангарда. Но и сейчас жемчужины «русского стиля», спрятанные в переулках, собираются в единое ожерелье. «Вопрос о полихромии в архитектуре, так еще яростно оспариваемый у нас, давным-давно решен в России: здесь золотят, серебрят, красят здания во все цвета без особой заботы о так называемом хорошем вкусе и строгости стиля, о которых кричат псевдоклассики. Ведь совершенно очевидно, что греки наносили различную окраску на свои здания, даже на статуи. На Западе архитектура обречена на белесо-серые, нейтрально-желтые и грязно-белые тона. Здешняя же архитектура более чем что-либо другое веселит глаз», – писал после посещения Москвы Теофиль Готье.

ЧТО СОВЕТУЮТ ПОСМОТРЕТЬ В ДОПЕТРОВСКОЙ МОСКВЕ

Об архитектуре Москвы на рубеже веков писали чрезвычайно много; наши соотечественники учились ценить то, что находится у них перед глазами. Мы пролистали наиболее авторитетные дореволюционные путеводители.

Чтобы понять, как формировалась московская строительная школа, впитавшая владимиро-суздальские, псковские, итальянские традиции, следует для начала отправиться в Кремль. Первым делом – собор Спаса-на-Бору, самый древний в городе (увы, был снесен в советское время). Потом – итальянский Успенский собор и детища псковской школы, церковь Ризоположения и Благовещенский собор. Грановитая, Золотая палаты, Архангельский собор. Далее по хронологии следуют храмы в Дьякове и Коломенском, Покровский собор на Красной площади, колокольня Ивана Великого, Теремной дворец, церковь Рождества Богородицы в Путинках. Знакомясь с 1670-ми годами, советуют церковь Николы в Хамовниках и собор в царской усадьбе Измайлово. Среди гражданского зодчества допетровской поры выделяют палаты Юсуповых и оставшиеся здания Печатного двора.

VIII

Как обрели главного поэта

Не представляю Пушкина без падающего снега,

бронзового Пушкина, что в плащ укрыт.

Когда снежинки белые закружатся с неба,

мне кажется, что бронза тихо звенит.

Не представляю родины без этого звона.

В сердце ее он успел врасти,

как его поношенный сюртук зеленый,

железная трость и перо – в горсти…

По Пушкинской площади плещут страсти,

трамвайные жаворонки, грех и смех…

Да не суетитесь вы! Не в этом счастье.

Александр Сергеич помнит про всех.

Б. Ш. Окуджава

Только нам огоньками сверкая,

Только наш он, московский вечерний апрель,

Взрослым – улица, нам же Тверская —

Полувзрослых сердец колыбель.

М. И. Цветаева

Одним из главных символов Москвы справедливо считается памятник А. С. Пушкину, ранее украшавший Тверской бульвар и «переехавший» на место Страстного монастыря в советские годы. Сталин часто развлекался переносом скульптур – в 1931 году к собору Василия Блаженного переехали Минин и Пожарский, в 1952 году печального Гоголя заменит выполненный по всем канонам социалистического реализма сатирик с огнем обличения в глазах. «Незримая всевластная рука переставляла памятники, как шахматные фигуры, а иные из них вовсе сбрасывала с доски», – писал Валентин Катаев. В советское время памятник иронично называли «Пампушем на Твербуле». «Памятник Пушкина был и моя первая пространственная мера: от Никитских ворот до памятника Пушкина – верста», – писала Марина Цветаева. Поэтесса всегда добавляла, что в детстве гуляла «не у Пушкина, а у Памятник-Пушкина».

Пушкинский праздник 1937 года имел необыкновенный размах, но позже появится печальный анекдот: мол, и в 1837-м, и в 1937-м главного национального поэта все равно бы расстреляли. Однако довольно пышные торжества в честь поэта проходили и до революции. В 1880 году Москва сделала первую попытку приблизить образ Пушкина к народу и увидеть в классике человека. Были живы свидетели той поры, вполне здравствовали все четверо детей Александра Сергеевича. Любовь Москвы избирательна и непостоянна, но Пушкину Первопрестольная отплатила благодарностью сполна.

К простому народу «солнце русской поэзии» (выражение, кстати, ввел Аполлон Григорьев) пробивалось трудно. Тиражи книг во второй половине XIX века не превышали 2–3 тысяч экземпляров. Ко времени создания московского памятника труды Пушкина стали библиографической редкостью, за них порой давали тройную цену. В 1887 году как раз истекал срок действия прав родственников поэта на гонорары от его сочинений.

Обычно наследники получали отчисления в течение 25 лет, но для близких Пушкина сделали исключение, увеличив этот срок в два раза – до 50 лет. Иван Сытин отважился выпустить десятитомное собрание сочинений русского классика небывалым тиражом в 100 тысяч экземпляров. Издание стоило очень дешево, всего 80 копеек. К тому же Сытин отказался от роскошного переплета. Сердито и доступно!

Памятник Пушкину на Тверском бульваре

Алексей Суворин издал свои «Сочинения Пушкина» тиражом 15 тысяч экземпляров, но за фундаментальное собрание пушкинских строк просил почти в два раза больше – 1 рубль 50 копеек. Книжные магазины в дни продаж напоминали осажденные крепости, вал покупателей не прекращался. Однако даже в начале XX века главного русского поэта узнавали не везде. На вопрос одного французского журналиста о том, знает ли он Пушкина, крестьянин ответил: «Нет, барин, это, должно, не нашей волости»[216].

Обитатели Святых Гор не могли объяснить всеобщее оживление по случаю пушкинских торжеств: «Что же это, святой, что ли, новый? Почему назначен к нему на могилу господский съезд?» Самые «образованные» давали иные версии: «Слышать-то слышал, да не очень понял: ведь он не святой был, а вот его празднуют; должно быть, богатырь».

Улицы Первопрестольной столетие назад украшали чуть больше десятка памятников, в начале же XXI века количество монументов в городе перевалило за 3000. До революции Москва готовилась к чествованию своих героев основательно, без излишней спешки. Деньги на памятник собирали долго, с 1860-х годов. Деятельное участие в сборе принял лицеист Яков Грот. В итоге пушкинская «кубышка» разбухла до 106 тысяч рублей. Работу над монументом поручили скульптору Александру Опекушину, бывшему крепостному, ярославскому крестьянину. Он выполнил больше тридцати разных моделей, пока не определился с тем образом задумчивого гения, который мы созерцаем сейчас.

Памятник открыли только с третьей попытки: рабочие не успели к годовщине лицейского праздника 19 октября 1879 года, потом пришлось отложить праздничные мероприятия из-за траура по умершей жене Александра II. 6 июня 1880 года Москва наконец-то смогла полюбоваться фигурой Пушкина. Из Петербурга по случаю торжеств отправился специальный поезд с дешевыми билетами, заполненный поклонниками поэта.

О редкой атмосфере всеобщего братства писал адвокат А. Ф. Кони: «В поезде оказался некто Мюнстер, знавший наизусть почти все стихотворения Пушкина и прекрасно их декламировавший. Когда смерклось, он согласился прочесть некоторые из них. Весть об этом облетела поезд, и вскоре в длинном вагоне первого класса на откинутых креслах и на полу разместились чуть не все ехавшие. Короткая летняя ночь прошла в благоговейном слушании «Фауста», «Скупого рыцаря», отрывков из «Медного всадника», писем и объяснений Онегина и Татьяны, «Египетских ночей», диалога между Моцартом и Сальери»[217].

Погода стояла пасмурная, но это не помешало всеобщему ликованию. Памятник окружили восемью фонарями с лампами Яблочкова. Звонили колокола Страстного монастыря, хор исполнял «Славься» Михаила Глинки. Когда с Пушкина сбросили саван, сквозь тучи показался робкий солнечный луч.

«Выдвинув несколько вперед левую ногу и заложив правую руку за жилет (левая со шляпой позади), стоит он в плаще, слегка накинутом на плечи, в глубокой задумчивости, мечтательно устремив вдаль свои глаза. Пьедестал памятника сделан из сердобольского гранита темно-серого и темно-красного цветов, прекрасно гармонирующих с бронзовой фигурой…»[218] И. С. Аксаков захлебывался от восторга: «Как хотите, а воздвижение памятника Пушкину среди Москвы при таком не только общественном, но официальном торжестве – это победа духа над плотью, силы и ума и таланта над великою, грубою силою, общественного мнения над правительственною оценкою, до сих пор удостоивавшею только военные заслуги своей признательности. Это великий факт в истории нашего самосознания»[219]. Ораторы склоняли имя поэта на все лады, что вызвало усмешку Глеба Успенского: «Привязанные, точно веревкой, к великому имени Пушкина, они сумели-таки поутомить внимание слушателей, под конец торжеств начавших даже чувствовать некоторую оскомину от ежемгновенного повторения «Пушкин», «Пушкина», «Пушкину»!.. И чего-чего только не говорилось о нем! Он сказочный богатырь, Илья Муромец, да, пожалуй, чуть ли даже и не Соловей-разбойник!»

Борис Акунин обыграл возведение монумента в повести «Смерть Ахиллеса». Появившийся в Москве после долгого отсутствия Эраст Фандорин не узнал великого поэта: «– А кому это на б-бульваре памятник поставили? Неужто лорду Байрону? – Пушкин это, Александр Сергеич, – укоризненно обернулся возница».

Когда-то назначались встречи «у Пампуша на Твербуле»

Визиты поэту наносила и Марина Цветаева: «Потому что мне нравилось, что уходим мы или приходим, а он – всегда стоит. Под снегом, под летящими листьями, в заре, в синеве, в мутном молоке зимы – всегда стоит. Наших богов иногда, хоть редко, но переставляли. Наших богов, под Рождество и под Пасху, тряпкой обмахивали. Этого же мыли дожди и сушили ветра. Этот – всегда стоял». В 1880 году свое произведение к пушкинским стопам положил Александр Фет:

Исполнилось твое пророческое слово;

Наш старый стыд взглянул на бронзовый твой лик,

И легче дышится, и мы дерзаем снова

Всемирно возгласить: ты гений! ты велик!

На первых пушкинских торжествах схлестнулись политические шпаги, среди ораторов значились такие разные И. С. Тургенев, И. А. Аксаков, Ф. М. Достоевский. Уже 5 июня начали сгущаться тучи, о чем Достоевский не преминул сообщить в письме жене: «…Любезно подбежал Тургенев. Другие партии либеральные, между ними Плещеев и даже хромой Языков, относятся сдержанно и как бы высокомерно: дескать, ты ретроград, а мы-то либералы. И вообще здесь уже начинается полный раздор. Боюсь, что из-за направлений во все эти дни, пожалуй, передерутся».

Праздник отказались посетить М. Е. Салтыков-Щедрин и Л. Н. Толстой. Приглашения отправляли и зарубежным писателям – Карлейлю, Гюго, Флоберу, Рембо. Из иностранцев на пушкинские дни пожаловал только французский славист Луи Леже.

На торжественное заседание Общества любителей русской словесности собралась вся образованная Москва. «В первом ряду, на первом плане – семья Пушкина. Старший сын Александр Александрович, командир Нарвского гусарского полка, только что пожалованный флигель-адъютантом, в военном мундире, с седой бородой, в очках; второй сын – Григорий Александрович, служивший по судебному ведомству, моложавый, во фраке; две дочери: одна – постоянно жившая в Москве, вдова генерала Гартунга, заведовавшего еще недавно Московским отделением государственного коннозаводства и застрелившегося в зале суда во время процесса, к которому он был привлечен, и другая – графиня Меренберг – морганатическая супруга герцога Гессен-Нассауского, необыкновенно красивая, похожая на свою мать». Кульминацией заседания стала речь Достоевского, произнесшего: «Да, в появлении Пушкина для всех нас, русских, нечто бесспорно пророческое».

Критик Н. Н. Страхов писал: «Огромное влияние Достоевского нужно причислить, конечно, к самым отрадным явлениям, и в нем есть одна черта, заслуживающая величайшего внимания. Эта черта – отсутствие злобы в постановке нашей великой распри между западной и русской идеею. Эта черта поразила всех в пушкинской речи Достоевского, но она же характеризует собою и его «Дневник», и его романы. При всей резкости, с какою он писал, при всей вспыльчивости его слога и мыслей, нельзя было не чувствовать, что он стремится найти выход и примирение для самых крайних заблуждений, против которых ратует. «Смирись, гордый человек, потрудись, праздный человек!» Эти слова, которые с такой неизобразимою силою прозвучали в Москве над толпою, эти слова звучали не угрозой, не ненавистью, а задушевным, братским увещанием»[220]. Речь Достоевского повторяли, цитировали, восхищались ею. «Возглашая тост за русскую литературу, он говорил: «Пушкин раскрыл нам русское сердце и показал нам, что оно неудержимо стремится к всемирности и всечеловечности… Он первый дал нам прозреть наше значение в семье европейских народов…»

Вечером в торжественном концерте, состоявшемся при участии огромного оркестра и знаменитых артистов, Достоевский, выйдя на эстраду, сутулясь и ставши как-то немножко боком к публике, прочитал пушкинского «Пророка» резко и страстно: «Восстань, пророк!..» И закончил с необычайно высоким нервным подъемом: «Глаголом жги сердца людей!..» Полагаю, что никто и никогда не читал этих вдохновенных строк так, как произнес их не актер, не профессиональный чтец, а писатель, проникнутый искренним и восторженным отношением к памяти величайшего русского поэта»[221].

Интеллигенция с ужасом ждала финального банкета и предстоящего выступления известного провластного публициста М. Н. Каткова. Но тот поступил дальновидно, призвал собравшихся «к замирению, по крайней мере, к смягчению вражды между враждующими» и закончил речь пушкинскими словами: «Да здравствует солнце, да скроется тьма!» После этих слов Катков потянулся с бокалом к Тургеневу. Сам Тургенев взаимностью не ответил и хитро произнес: «Ну, нет… Я старый воробей, меня на шампанском не обманешь».

В 1899 году Россия отмечала очередной юбилей, столетие со дня рождения великого поэта. Праздник был омрачен недородом в ряде губерний, поэтому раздавались голоса об отмене торжественных обедов и о сборе пожертвований на помощь голодающим. Годом ранее начали сбор средств на выкуп села Михайловского у сына поэта, Григория Пушкина. Идея не получила широкого распространения, в 1899 году имение приобрели за счет правительственных средств, на что потратили 115 тысяч рублей. Московская городская дума выделила на проведение пушкинского праздника 12 000 рублей, но при этом отказалась переименовать Тверской бульвар в Пушкинский. В провинции находились и свои «рекордсмены»: город Режица ассигновал на проведение праздника 25 рублей, населенный пункт Новая Ушица – 6 рублей. Власти Белгорода не выделили ни копейки. Один из гласных местной думы произнес: «Много у нас таких Пушкиных».

Общества и кружки соревновались между собой, кто оригинальнее почтит память национального гения. Гастрономы предлагали устроить обед с блюдами из «Евгения Онегина», велосипедисты опубликовали проект всероссийских гонок, кое-кто предлагал отлить «национальную пушку» имени Пушкина. Никольская улица с ее дешевыми народными изданиями откликнулась на юбилей выходом в свет увесистой книги с необычайно длинным и громоздким названием: «Полное собрание сочинений всех стихотворений Пушкина, Лермонтова и Кольцова, этих величайших и знаменитейших 3-х творцов, наших родных поэтов. Все три творческо-поэтические сочинения помещены в одном большом томе. С приложением очень интересных их биографий, в особенности первого и второго, а именно Пушкина и Лермонтова, каковые эти величайшие поэты оба погибли скорбно-печальным и трагическим образом, на роковых дуэлях их в полном расцвете лет жизни их. В особенности здесь помещено интересное описание, предсмертные разговоры их с своими приближенными друзьями, при последних минутах трагических несчастных кончин их, конечно каждого в отдельности и в свои времена». Литературоведы отзываются о подобных «опусах» с иронией и негодованием, но, возможно, кому-то из народных низов даже такое безграмотное издание открыло дверь в мир классиков.

В Сокольниках вырастили большой цветочный портрет Пушкина. Клумба смотрелась очень выразительно. Появился табак и спички под маркой «Пушкин», «пушкинские перья» и даже чернильницы, стилизованные под бюст писателя. Шустов выпустил в честь юбилейных торжеств коньяк, кондитерское заведение Абрикосовых освоило производство рельефных «таблеток» с профилем поэта.

Торжественная вакханалия распространилась на ситцевые платки, обувь и духи – французы отметились выпуском парфюма «Bouquet Pouchkine». Несмотря на ограниченность и уход в «коммерцию», празднество 1899 года носило общероссийский характер, о чем свидетельствовал июльский номер «Вестника Европы»: «Как и девятнадцать лет тому назад, пушкинские дни были сновидением, позволяющим забыть на несколько минут печальную действительность – и вместе с тем своего рода «земским миром», во время которого умолкает вражда и прекращаются распри».

Однако юбилеи проходят, а поэты остаются. «Московский листок» сообщал, что в 1901 году в городских читальнях сочинения Гоголя пользовались большим спросом, нежели книги Пушкина: Александр Сергеевич собрал 1356 требований, а Николай Васильевич – 2500. В начале XX века памятник нередко «обижали», о чем свидетельствуют газеты: «Пушкину не везет! Загородили его столбами трамвая, а затем, должно быть в знак особого уважения к великому поэту, управа окружила его памятник скамейками, поставив их так, что публика садится к нему спиной».

Один из ранних рассказов Леонида Андреева носит название «Памятник». Юная кокотка мерзнет на Тверском бульваре под промозглым неприятным дождем. «Прямо перед ней тяжелой и угрюмой массой возвышался памятник. Дождевая вода каплями текла по черному, хмурому лицу, собиралась озерцами в глубоких выемках рукавов и ручейками стекала по складкам плаща». Внезапно появляется спаситель. Он недоверчиво смотрит на девушку и даже пытается читать ей лекции: «А кто такой «Пушкин»? Околоточный надзиратель?.. Эх!.. Пушкин был великий человек. А я вот сижу и думаю, почему один великий человек стоит на пьедестале, а другой вот тут под дождем мокнет и с тобой, умницей, разговаривает. Поняла?» В конце герой сжалился над несчастной и повел ее греться в маленькую комнатку на Грузинах.

Алексей Ремизов подбадривал москвичей: «В четверг вечером на Тверской бульвар пожалуйте на музыку: оркестр Александровского военного училища, капельмейстер Крайнбриг, соло на корнет-а-пистоне… На Страстной монастырь глядя, памятник Пушкина: Пушкин в крылатке стоит со шляпой… Какой сказочный образ – и большего добродушия и упоенности своим историческим обличьем едва ли в ком еще встретите – подлинно, Пушкин был самый счастливый на Москве от Марьиной рощи до Воробьевых гор и от Нескучного до Андроньева. Полон, кишит бульвар»[222].

Парадоксально, что в окружении поэта практически не осталось зданий, которые стояли здесь в 1880 году. Пушкин слишком самодостаточен, чтобы заметить муравьиную возню людей и машин вокруг себя. Взгляд поэта – отвлеченный, сосредоточенный. У Пушкина по-прежнему назначают встречи влюбленные. Сюда приходят туристы и в тысячный раз запечатлевают бронзового гиганта. «На фоне Пушкина! И птичка вылетает».

ЧТО ЧИТАЛИ ГИМНАЗИСТЫ В ДОРЕВОЛЮЦИОННЫХ УЧЕБНЫХ ЗАВЕДЕНИЯХ

Понятно, что Пушкин не сразу занял подобающее место в школьных хрестоматиях. Постараемся отделить зерна от плевел и просмотрим самую популярную школьную хрестоматию, составленную А.Д.Галаховым и выдержавшую свыше тридцати переизданий. История школьного курса литературы – это не только вкус, но еще и социальная обстановка, состояние литературной критики. Мы понимаем, кого ценили, а кого нет. Итак, в галаховскую хрестоматию включены произведения самых разных эпох. Письма Петра Великого, его «Морской устав» и «Воинский устав». Басни Эзопа, сочинения Платона и Аристотеля. «Юности честное зерцало». Стефан Яворский и Феофан Прокопович, Посошков. Кантемир и Тредиаковский. Ломоносов, Сумароков, Фонвизин, Херасков, Княжнин, Державин, Хемницер и Екатерина II, Болтин, Щербатов и митрополит Платон. Все это уместилось в первую книгу! Второй том посвящен XIX веку и так и называется, «От Карамзина до Пушкина». Здесь рядом стоят Дмитриев, Шишков, Крылов, князь Шаликов и граф Растопчин, Жуковский, Гнедич, Грибоедов, Вяземский. Получается, что даже самая передовая хрестоматия отставала от действительности на семьдесят-восемьдесят лет. Вот и читали школьники, лишенные критического мышления, очередную серию похождений Ната Пинкертона.

IX

Николай Алексеев

Покойный Алексеев оставил неизгладимый след блестящего общественного деятеля. Это был яркий метеор на тусклом, пасмурном небе нашей общественной жизни.

В. Дорошевич

Поход купечества во власть в 1870–1880-е годы не выглядел чем-то из ряда вон выходящим; представители торгового сословия избирались в Московскую городскую думу, боролись за пост городского головы. Купцы были хваткими, мобильными, не забывали, что и сами когда-то вышли из народных низов, поэтому чувствовали ответственность перед обществом. Но никого так не любила и не оплакивала Первопрестольная, как Николая Алексеева, занимавшего важнейший для Москвы пост городского головы на рубеже 1880—1890-х годов.

Портрет Н.А. Алексеева

Алексеевы относились к числу самых уважаемых купеческих семейств. Их предки вышли из Ярославской губернии, а один из основателей династии, Алексей Петрович (1724–1775), был женат всего лишь на дочери конюха графа Шереметева, хотя и числился в списках московского купечества[223].

В XIX веке кипучая деятельность Алексеевых сосредоточилась в текстильной отрасли: у них были огромные хлопкоочистительные заводы, прядильни, шерстомойни. Постепенно появился и канительный завод, производивший тонкую золотую проволоку. Труд, труд, тяжелый труд на протяжении целого века, чуть-чуть хитрости и решительности – таков рецепт успеха большинства купеческих семейств.

В русской литературе XIX века так и не возникло положительного образа российского предпринимателя: все, от Гоголя до Островского, смеялись над ним. Ф. И. Шаляпин со стыдом признавался, что «…российский мужичок, вырвавшись из деревни смолоду, начинает сколачивать свое благополучие будущего купца или промышленника в Москве. Он торгует сбитнем на Хитровом рынке, продает пирожки на лотках, льет конопляное масло на гречишники, весело выкрикивает свой товаришко и косым глазком хитро наблюдает за стежками жизни, как и что зашито и что к чему как пришито… А там, глядь, у него уже и лавочка или заводик. А потом, поди, он уже 1-й гильдии купец. Подождите – его старший сынок первый покупает Гогенов, первый покупает Пикассо, первый везет в Москву Матисса. А мы, просвещенные, смотрим со скверно разинутыми ртами на всех непонятных еще нам Матиссов, Мане и Ренуаров и гнусаво-критически говорим: «Самодур…» А самодуры тем временем потихонечку накопили чудесные сокровища искусства, создали галереи, музеи, первоклассные театры, настроили больниц и приютов на всю Москву…»

Николай Алексеев жил в Леонтьевском переулке, а в доме напротив в советское время квартировал его двоюродный брат, ставший впоследствии известным театральным режиссером, Константин Сергеевич Алексеев (Станиславский). Родившийся в 1852 году Николай получил образование дома, впитывал ощущение перемен и с ранних лет начал интересоваться общественным устройством. Уже с 18 лет отец привлекал сына к управлению семейными активами. Матерью Николая была представительница рода Бостанжогло, носительница греческой крови.

Б. Н. Чичерин, тоже пытавший счастья на посту городского головы, говорил об Алексееве: «Он соединил в себе хитрость и утонченность грека с разнузданностью русской натуры». Двадцати пяти лет от роду Николай Александрович работал в уездном и губернском земстве, впоследствии занимался организацией промышленной выставки, коронационных торжеств 1883 года, участвовал в работе общества «Красный Крест». На рубеже 1870—1880-х годов Алексеев тянулся к искусству, дружил с Чайковским и Рубинштейном, участвовал в делах Российского музыкального общества.

Свои первые шаги в Московской городской думе он делает под одобрительным наставничеством С. М. Третьякова, который говорил об Алексееве: «Не нам чета». В 1885 году предприимчивый купец после очередной серии выборов становится городским головой. На новом поприще Алексеев вступает в антагонизм с генерал-губернатором В. А. Долгоруковым. Последний ценил тишь и благодать, а Николай Александрович развернул кипучую деятельность на поле муниципального хозяйства.

Говорят, что Алексеев пустил о Долгорукове обидный анекдот. Когда в Москву пожаловал шведский правитель, Владимир Андреевич, желая польстить королю соседней державы, произнес: «Секеретс тендзтикор, утан свафель ох фосфор, едансмот утанс плэн». Подобный текст печатали на каждой коробке спичек шведского производства. Король наверняка был тронут широтой распространения его родного языка.

Впрочем, Алексееву удалось подсидеть Долгорукова: в 1891 году старику дали отставку. Другой его враг, И. И. Шаховской, «Катилина думской оппозиции», постоянно кичился своим княжеским происхождением и обращал внимание на купеческие корни Н. А. Алексеева. Чтобы сбить спесь с противника, Николай Александрович шуточно, но демонстративно обращался к нему «гласный Шаховский», намеренно произнося фамилию аристократа на плебейский манер. На одной из карикатур Алексеев постоянно прерывает напыщенную и витиеватую речь Шаховского в пользу приютов: «Город, как пеликан, питающий кровью своею птенцов своих…»

Взяток Алексеев не брал – к чему борзые щенки, если сам богат безмерно? Николай Александрович отказался и от жалованья, составлявшего 12 тысяч рублей в год. Алексеев стремился разграничить хозяйственную деятельность и политические игрища. Заседания думы при нем были короткими, любителей демагогии городской голова не любил и ставил в жесткие рамки.

«Начнет, бывало, человек об ассенизации, перескочит к принципам самоуправления, а кончит недоумением, почему слон не родился из яйца», – вот таких речей Алексеев на дух не переносил. Согласных он просил сидеть, не согласных с решением – вставать. Б. Н. Чичерин охарактеризовал участие Алексеева в жизни города как «…самовластие на общественном поле». Завсегдатай думских собраний В. И. Герье вспоминал, что Алексеев «…по образованию… не стоял высоко. В обращении с людьми был резок и иногда даже дерзок».

Если гласные отвергали предлагаемый Алексеевым проект, тот не церемонился с народными избранниками: «Я нахожу, что предложение необходимо привести в исполнение, а если господа гласные отвергнут его, то заявляю, что оно будет произведено из моих личных средств».

Однажды Алексеев узнал, что председатель Московского сиротского суда получает в три раза меньше средней кухарки, 3 рубля 27 копеек. Жалованье установили еще при матушке Екатерине, и на протяжении XIX века оно не менялось. Служащие суда откровенно вымогали взятки, намекая на свое нищенское существование. О дальнейшем пишет Н. Д. Телешов: «Всю эту нелепость вскрыл городской голова Н. А. Алексеев. Его сообщение в Думе о порядках в Сиротском суде вызвало и смех и стыд. В дальнейшем он водворил там порядок, а чтобы не было прежних злоупотреблений, увеличил жалованье служащим в сорок раз».

Если и был у сферы московского городского хозяйства золотой век, то приходился он как раз на рубеж 1880—1890-х годов. Конечно, Алексеев принялся переворачивать горы не от хорошей жизни – в Москве чувствовался недостаток канализации, соответствующего водопровода, системы уборки улиц.

Столь необходимую для существования огромного мегаполиса влагу решили добыть из уже разведанных Мытищинских источников. Изыскания показывали, что ежедневно местные ключи могут дарить городу до 3 миллионов ведер воды. Московские власти боялись истощения драгоценных источников, в 1889 году образовали специальную комиссию «для окончательного решения вопроса о возможности получить требное количество воды из верхних подпочвенных горизонтов»[224].

116 километров труб нового Мытищинского водопровода проложили в 1890—1892-м годах «…В Мытищах, в двух верстах от станции Ярославской железной дороги, была сооружена водоподъемная станция. Вода поднималась… из колодцев, заложенных на глубине 15 сажен, в машинное здание. Отсюда по трубам она поступала в Алексеевский резервуар, построенный на водоподъемной станции близ села Алексеевское, в двух верстах от Крестовской заставы. Отсюда вода перекачивается в водонапорные резервуары, заключенные в двух Крестовских башнях, а из этих башен с высоты 14 сажен над уровнем земли, вода поступает самотеком в городскую сеть труб»[225]. Работами занимались И. Ф. Рерберг, А. П. Забаев, Н. П. Зимин и К. Г. Дункер.

Город получил дополнительно 1,25 миллиона ведер воды в сутки, а все сооружение обошлось почти в 6 миллионов рублей. Денег не хватало, и Николай Алексеев частично профинансировал строительство водопровода. После «алексеевской» реконструкции в иные дни в Москву поступало до 4 миллионов ведер воды. На личные деньги Николая Александровича были возведены Крестовские башни, ставшие на пятьдесят лет одним из символов Москвы. Творением архитектора М. К. Геппенера любовался всякий прибывающий в город со стороны Сергиева Посада. На ажурном мостике даже закрепили иконы, путников приветствовали образы святого Георгия и икона «Живоносный источник».

Комплекс городских боен

Геппенер использовал при украшении башен популярный на рубеже XIX–XX веков «тарусский мрамор», а общий вид строения выполнил в стилистике краснокирпичной эклектики, тяготеющей к псевдорусскому стилю. На торжественное открытие водопровода пожаловал великий князь Сергей Александрович. Участники праздника, согласно меню парадного завтрака, лакомились вальдшнепами, дупелями, тетеревами и трюфелевым соусом. Оркестр исполнял произведения Глинки, Чайковского, Даргомыжского.

С 1896 года в одной из Крестовских башен некоторое время работал музей городского хозяйства Москвы. Романтичные силуэты башен-близнецов мешали советскому градостроительному катку: в 1939 году творение Геппенера было снесено при расширении Ярославского шоссе в сторону Всесоюзной сельскохозяйственной выставки. Москва лишилась одного из чудесных памятников промышленной архитектуры, не только завораживающего взгляд, но и служившего на благо коммунальной системы: в 1903 году средний горожанин получал 2,7 ведра воды в сутки. За 100 ведер воды брали 12 копеек.

Николай Алексеев решил и давно назревший вопрос с устройством городских боен. Предшественником городского головы в этом вопросе можно считать светлейшего князя Меншикова, в начале XVIII века выселившего мясников из района Поганой лужи и приказавшего привести нынешние Чистые пруды в надлежащий вид. В 1888 году по проекту А. Л. Обера и Р. П. Саблина были устроены образцовые бойни в Калитниках, долго считавшиеся лучшими в Европе. Казна потратила на строительство 2,3 миллиона рублей. Чтобы покрыть расходы, город выпустил облигационный заем на три миллиона рублей.

Комплекс зданий включал несколько заводов, скотопригонную площадку, специальные поля орошения на громадном Сукином болоте. Всего около 50 строений поднялись здесь за два года на площади в 200 десятин. Свиньи, телята, коровы, бараны забивались на разных площадках. Было запрещено пригонять скот по проселочным и шоссейным дорогам – на Калитниковские бойни он доставлялся по железной дороге.

Рядом возвели несколько городских предприятий, сдававшихся в аренду частным предпринимателям – салотопенное, кожевенное, маргариновое производство. Образцовый «мясной» городок все рос и рос: «При скотобойнях функционировали лаборатория, а также прачечная и баня для рабочих, кроме того, ресторан, библиотека и единственный в России музей по мясоведению с коллекцией художественных муляжей». Тщательный ветеринарный надзор позволил избавить Москву от эпидемий и антисанитарии: врачи задерживали ежегодно до 30 тысяч голов скота и в случае надобности отправляли продукты в лабораторию.

При Алексееве значительно преобразился центр города – возводится здание городской думы, украшается Александровский сад, появляются новые скверы и бульвары. Именно Н. А. Алексеев своим упорством заканчивает эпопею со строительством Верхних торговых рядов. Ветхое строение, больше походившее на караван-сарай, ушло в историю. Алексеев принимает в дар городу собрание картин П. М. Третьякова. «Круг деятельности Н. А. Алексеева заключен был в границах московских застав, но он сумел привлечь к этим границам внимание положительно всей России. Его слова, его поступки обсуждались прессою и обществом даже в таких уголках Руси, которым по отдаленности… долго не будет никакого дела до того, как живет Москва в своем городском хозяйстве… Он уважал общественное мнение и презирал общественную болтовню. Он ненавидел партийность и беспощадно давил оппозицию своим начинаниям, но охотно давал слово здравому, толковому слову, когда оно преследовало не праздно-отвлеченные споры о сухих туманах, а цели действительно практические и насущные».

Именно на рубеже 1880—1890-х годов власти стали приобретать в собственность казны предприятия, дававшие основной доход Москвы в начале XX века. Алексеевская система хозяйствования заложила основы процветания города вплоть до 1917 года: «Это был первый российский купец, который проявил в себе вместе с практической сметкой торгового коммерческого человека задатки государственного мужа. Алексеев, едва ли не первый из представителей русской земщины, заставил заговорить о себе европейскую политическую печать, вообще мало интересующуюся и деятельностью, и деятелями нашего самоуправления… Проживи Алексеев еще несколько лет, и московское хозяйство, вероятно, было бы им налажено настолько, что и впрямь могло бы идти дальше по инерции, путем самоуправления».

Выстроенное при Алексееве здание городской думы

Николай Александрович организовал сбор средств на строительство новой психиатрической клиники за Серпуховской заставой. В XIX веке здесь находились владения купца Канатчикова, что дало народное название больницы, «Канатчикова дача». Сбор средств, объявленный Алексеевым, сопровождался курьезами. «Про него рассказывали такой случай. Приходит к нему богатый купец и говорит: «Поклонись мне при всех в ноги – дам миллион на больницы». Стояли тут люди. Алексеев, ни слова не говоря, бух купцу в ноги. Больницу построили. Было это самодурство или озорство со стороны того купца – не знаю. Самодуров в Москве было немало, но полагаю, в этом случае было другое – искушение. «Правда, голова, денег ты своих на общее дело не жалеешь (и действительно, Алексеев щедро тратил свои личные средства и на город, и на представительство), а вот интересно знать, отдашь ли ты свою гордость для больных и несчастных?»

Стоит заметить, что варианты городской полубыли-полулегенды значительно разнятся. В одной байке купец выписал чек на 40 тысяч, в другой – на 300 тысяч, в третьей – на 800 тысяч. Количество нулей нам не представляется числом, заслуживающим пристального рассмотрения. Алексеев по-своему произнес «Париж стоит обедни», одним незначительным поступком сорвав огромный куш. Всего на строительство лечебницы собрали около 1,5 миллиона рублей, Н. А. Алексеев с супругой выделили 300 тысяч из личных средств.

Суммарно на общественные нужды городской голова направил 2–3 миллиона рублей из собственного кармана! Он дразнил московских купцов, вызывал их на поединок. «Московский купец довольно равнодушен к общественной деятельности и гражданским обязанностям, но ревнив к чести своего капитала. «Али у нас денег нет?» И там, где Алексеев клал тысячу, его капиталистические ровни старались либо идти вровень с ним, либо перешибить его жертвенною деньгою». Так Алексеев эксплуатировал человеческие пороки и обращал грех честолюбия в больницы, приюты, дома призрения. Из Николая Боева он вытряс 750 тысяч рублей на постройку краснокирпичной богадельни в районе Стромынки.

Но городскому голове не довелось дожить до открытия первых корпусов психиатрической больницы, ныне носящей его имя: 9 марта 1893 года Николай Александрович был смертельно ранен мещанином Андриановым, у которого, вероятно, помутился рассудок. Убийца не стал скрываться с места происшествия и сказал полицейским: «Не держите меня, я все равно не убегу; я сделал, что надо, и не стану скрываться»[226].

На квартире Андрианова обнаружили только груду пепла, видимо, он жег какие-то бумаги перед покушением. Позже убийцу признали душевнобольным. А. В. Амфитеатров делает предположение о мотиве его «геростратического» поступка: «Берет он газету – Алексеев; сидит в трактире – Алексеев; дома – только и толку, что Алексеев, Алексеев, Алексеев; одни хвалят Алексеева, другие ругают; все из-за Алексеева горячатся, никто к нему хладнокровно не относится. А у полоумного руки зудят: «Коли необходимо мне кого-нибудь убить, сем-ка я пришибу именно этого героя толков целой Москвы!»

Кровавая ирония! В Алексеева стреляют в новом здании думы, построенном при его непосредственном участии, а покушение совершает психически нездоровый человек, о которых городской голова тоже всемерно заботился. Словом, Н. А. Алексеев стал жертвой собственной системы.

За его жизнь боролись лучшие врачи, включая Н. В. Склифосовского, но спасти городского голову не удалось. На его похороны пришли около 200 тысяч человек, четверть населения Москвы! Большинство горожан горячо переживали смерть талантливого выходца из купеческой среды, своим крутым нравом и энергией изменившего ритм жизни города. Поговаривали, что такой процессии Москва не видывала со времен смерти Скобелева.

Речей на могиле никто не произносил: к чему пустые слова, когда весь город был полон делами покойного? Николаю Александровичу едва стукнул сорок один год. А. В. Амфитеатров вспоминал, что думал о злосчастном, трагическом месяце, именно в марте убили Александра II. «Цезарь! Ид марта берегись!»

Перед смертью Алексеев ждал очередных выборов. Против него выступала не очень сильная, но бойкая оппозиционная партия. Горожане шутили, что городской голова может сложить с себя полномочия и подобно Ивану Грозному «удалиться в слободу Александровскую». Может быть, убийца действовал по политическим мотивам?

Н. А. Алексеев дал начало череде талантливых городских руководителей, которые старались догнать процесс урбанизации и дать Москве достойную сеть муниципальных хозяйственных учреждений. Б. Н. Чичерин произнес: «Очень умный и необыкновенно живой, даровитый, энергичный, неутомимый в работе, с большим практическим смыслом, обладавший даром слова, он как будто бы был создан для того, чтобы командовать и распоряжаться… Он не раболепствовал перед властью. Умел держать себя независимо… Трагическая смерть, застигшая его, по собственному его выражению, как солдата на посту, загладила все его темные стороны. Как блестящий метеор пронесся он над Москвой, и Москва его не забудет!»

Говорят, что и Александр III взгрустнул о смерти талантливого хозяйственника: «Я любил его за то, что он не занимался политикой, а только делом». Выборы следующего городского головы проходили при всеобщем настроении, что больше «нет великого Патрокла». Новым главой стал К. В. Рукавишников, продолжавший курс Н. А. Алексеева и закончивший многие его начинания.

Амфитеатров сравнивал Николая Александровича с Петром Великим. Екатерина II, всякий раз задумываясь об очередном начинании, приказывала справиться в архивах, не думал ли о подобных мерах ее предшественник. И всякий раз оказывалось, что размышлял, строил прожекты, но воплотить не успел. Так и новые московские власти будут долго еще сталкиваться с неуемной энергией Николая Алексеева, который не реализовал десятки собственных задумок.

Один из его врагов откровенничал после смерти: «Я Алексеева не люблю, систему его градоправления считал и считаю тяжелою и для большинства стеснительностью. Но что он принес городу массу пользы, разве слепой и глухой будут спорить. А затем, кому он этою пользою хотел сделать добро, себе или другим, городу, собственно, решительно безразлично». Николай Алексеев смотрел на город как на огромное частное хозяйство, а сам, вероятно, воспринимал себя в качестве приказчика. «Он переломал и выстроил пол-Москвы». Улица Большая Алексеевская, в окрестностях которой по ироничному совпадению как раз и проживали Алексеевы, в советское время стала Большой Коммунистической, а сейчас носит имя Александра Солженицына.

КУПЕЧЕСКИЕ ГИЛЬДИИ

В данной книге достаточно подробно рассказывается о походе купечества во власть, опасениях горожан и меценатстве главных торговых фамилий. Но полузабытое слово «гильдия» многих пугает, а некоторых сочинителей неглубоких детективных романов, наоборот, забавляет. Гильдии прочно обосновались в российском сознании в 1775 году, когда все сословия были разделены на неподатные (освобожденные от налогов) и податные. Купец первой гильдии владел капиталом от 10 000 рублей, купец второй и третьей – от 1000 и 500 рублей соответственно. Гильдейский капитал постоянно повышался. Так, для третьей гильдии в XIX веке требовалось накопить уже 8 тысяч рублей. С 1860-х годов третья гильдия была отменена.

Штамп «купец третьей гильдии» прочно обосновался на страницах современной литературы наряду с «подпоручиками», «штабс-капитанами», «коллежскими асессорами», хотя такие шаги высмеивали еще литераторы Серебряного века. «К числу мелких литературных штампов Бунин также относил, например, привычку ремесленников-беллетристов того времени своего молодого героя непременно называть «студент первого курса», что давало как бы некое жизненное правдоподобие этого молодого человека и даже его внешний вид: «студент первого курса Иванов вышел из ворот и пошел по улице», «студент первого курса Сидоров закурил папиросу», «студент первого курса Никаноров почувствовал себя несчастным».

Чтобы познакомиться со сложностью общественных и социально-экономических отношений XIX века, настоятельно рекомендую выдающуюся книгу Ю.А. Федосюка «Что непонятно у классиков».

X

Чем удивляли иностранцев

Извощик, вези меня в Кремль.

Укажите мне ближайшую дорогу, как проехать в Музей, в храм Спасителя

Где находится статуя Пушкина, памятник Минину и Пожарскому?

Дайте мне котлету, антрекот, бифштекс, ветчину, рыбу, цыпленка, дичь, яичницу, цветную капусту, салат, швейцарский сыр, Бри, Рокфор, десерт, фрукты.

Из русско-французского туристического разговорника, 1897

Один кусочек волжской стерлядки на изящной вилочке стоит путешествия.

Теофиль Готье

Москвичи время от времени поругивали родной город, но дружно становились за него горой, когда водили по улицам Первопрестольной иностранцев. Забывался и слегка провинциальный характер пейзажа, и грязь, и ломаные линии улиц. Иноземца удивить – первое дело.

Более всего в этом ремесле преуспел Михаил Загоскин: «Что грех таить, и у меня также есть господствующая слабость: я люблю… показывать Москву, – да еще с каким кокетством, с какою сноровкою! О, в этом уменье выказать товар лицом я не уступлю не только самому бойкому гостинодворцу, но даже любой московской барыне… Вы не можете себе представить, как я забочусь о том, чтобы показать Москву с самой выгодной для нее стороны; как стараюсь соблюдать эту необходимую постепенность, посредством которой возбуждается сначала внимание, потом любопытство, а там удивление и, наконец, полный восторг. Конечно, все это стоит мне больших хлопот; но зато как я бываю счастлив, когда достигну моей цели, с каким восхищением, с какою гордостию смотрю я на иноземца, пораженного красотою и величием моей Москвы…»[227] А знаменитых иностранцев, посещавших наш город, хватало. Если в XVIII веке Москва не очень часто появлялась в европейской хронике, то после очистительного огня 1812 года и наполеоновского конфуза стала упоминаться довольно часто.

Александр Дюма-отец путешествовал по Российской империи в 1858 и 1859 годах. Он посетил Москву, ожидающую великих реформ. Плодовитый французский писатель создает о России роман «Учитель фехтования». История любви модистки Полины Гебль и декабриста Ивана Анненкова не тронула сердце императора Николая I – книга в России была запрещена. После событий 14 декабря на Сенатской площади общественный климат не располагал к беседам о вольнодумстве. Дом самих Анненковых не сохранился: его снесли в конце 1940-х годов, здание располагалось на пересечении Петровки и Кузнецкого Моста. Перед поездкой в Россию Дюма прельщает своих читателей будущими рассказами о колоколе в 330 000 фунтов, о Бородинском поле и о пожаре 1812 года. К визиту писателя готовились – шеф жандармов В. А. Долгоруков пишет своим подчиненным: «Предлагаю вам во время пребывания Александра Дюма в Москве приказать учредить за действиями его секретное наблюдение и о том, что замечено будет, донести мне в свое время». Дюма приехал из Петербурга на поезде, в дороге его окружали любопытные, а поклонники искали знакомства. В Москве Дюма провел около полутора месяцев и остановился у Нарышкиных, своих знакомых по Парижу.

Писатель жил в районе Петровского парка, иногда ночевал на Поварской улице. По приглашению генерал-майора Арженевского писатель выбирается за город и посещает поле Бородинской битвы. Дюма интересуют и «следы ужасного огня, пожравшего город в 350 000 жителей и заморозившего армию в 500 000 человек». Тема пожара особенно волновала писателя: «По поводу сожжения Москвы говорил он много и красноречиво. Но сестры Шуваловы… начали доказывать, что Москву подожгли не русские, а французы; но Дюма на этот раз не выдержал, вскочил с места и, ударяя себя в грудь, принялся опровергать высказанное ими. Он чуть не кричал, доказывал, что Наполеон сумел бы остановить французов от такой грубой и пошлой ошибки, так как гением своего ума не мог не предвидеть, что под грудами сожженной Москвы неминуемо должна была погибнуть и его слава, и его победоносная великая армия».

Гостиница «Националь»

Француз не был чужд и кулинарных пристрастий: в гостях у Нарышкиных он «имел страсть приготовлять сам на кухне кушанья», а в его произведениях мы встречаем пассажи о приготовлении шашлыка и волжской рыбы. Александр Дюма отблагодарит Д. П. Нарышкина за гостеприимство и посвятит ему семь лет спустя роман «Князь Море». Восторженные почитатели Дюма устроили в его честь праздник в увеселительном саду «Эльдорадо» (район современной Новослободской улицы). Торжество назвали «Ночью графа Монте-Кристо», оно сопровождалось иллюминациями и фейерверками.

Дюма спешит на Басманную к Евдокии Ростопчиной. Поэтесса не скрывает своей глубокой болезни, беседует с ним о Лермонтове и обещает перевести на французский стихотворение «Во глубине сибирских руд», которое, по ее словам, «не было и никогда не сможет быть напечатано на русском языке».

Федор Достоевский отрицательно относился к попыткам иностранцев за пару месяцев погрузиться в российскую действительность. В его достаточно скользком тексте встречаются намеки на путешествие Дюма: «Самый бестолковый и беспутный из них, поживя в России, уезжает от нас совершенно уверенный, что осчастливил русских и хоть отчасти преобразовал Россию. Иные из них приезжают с серьезными, важными целями, иногда даже на 28 дней, срок необъятный, цифра, доказывающая всю добросовестность исследователя, потому что в этот срок он может совершить и описать даже кругосветное путешествие. Схватив первые впечатления в Петербурге, которые выходят у него еще довольно удачно… он решается наконец изучить Россию основательно, в подробностях, и едет в Москву. В Москве он взглянет на Кремль, задумается о Наполеоне, похвалит чай, похвалит красоту и здоровье народа, погрустит о преждевременном его разврате, о плодах неудачно привитой цивилизации, о том, что исчезают национальные обычаи, чему найдет немедленное доказательство в перемене дрожек-гитары на дрожки-линейку, подходящую к европейскому кабриолету; сильно нападет за все это на Петра Великого… Кстати уж обратит внимание и на русскую литературу; поговорит о Пушкине и снисходительно заметит, что это был поэт не без дарований, вполне национальный и с успехом подражавший Андрею Шенье и мадам Дезульер; похвалит Ломоносова, с некоторым уважением будет говорить о Державине, заметит, что он был баснописец не без дарованья, подражавший Лафонтену, и с особенным сочувствием скажет несколько слов о Крылове, молодом писателе, похищенном преждевременною смертию (следует биография) и с успехом подражавшем в своих романах Александру Дюма. Затем путешественник прощается с Москвой, едет далее, восхищается русскими тройками и появляется наконец где-нибудь на Кавказе, где вместе с русскими пластунами стреляет черкесов, сводит знакомство с Шамилем и читает с ним «Трех мушкетеров». Несомненно, кое-где Достоевский иронизирует, но большинство иностранцев действительно весьма поверхностно погружались в российские реалии и дарили своим читателям пулы «развесистой клюквы».

В Россию часто заглядывали западные музыканты. Рихард Вагнер посетил Москву в 1863 году. Композитор находился в дурном расположении духа – и пансион оказался скверным, и простуда давала о себе знать, а один из ведущих теноров специально пришел на репетицию в патриотичной красной рубахе. Партию Зигфрида он исполнял на русском и весьма пошло. В итоге Вагнер слег с лихорадкой, отменил первый из запланированных концертов, но затем дал сразу три представления в течение шести часов. В Москве композитор пробыл около десяти дней.

Парадоксально, но поездка в Российскую империю стала единственным заграничным путешествием английского ученого и писателя Чарльза Лютвиджа Доджсона, известного под псевдонимом Льюис Кэрролл. В 1864 году он сочиняет «Алису в стране чудес», а три года спустя предпринимает авантюру, которая стала одним из главных приключений в жизни подданного королевы Виктории.

Дальнее путешествие невозможно было без напарника, и Кэрролл останавливается на фигуре своего давнего знакомого, священника Генри Лиддона. Сам Кэрролл тоже имел звание пастора, что позволяло ему читать проповеди. «Мы выбрали Москву. Отчаянная мысль для человека, ни разу не покидавшего Англию». Формально друзья ехали устанавливать связи между англиканской и русской православной церковью, для чего запаслись рекомендательными письмами от важных чинов.

В Москве Кэрролл пробыл около двух недель в августе 1867 года. Он не владел русским языком и бросился в московскую пучину с ражем первооткрывателя. Уже на пути в Россию компаньонам встретился попутчик, поведавший, что среди русских мало владеющих иностранными языками. «В качестве примера необычайно длинных слов, из которых состоит этот язык, он написал и произнес для меня следующее: «Защищающихся», что, написанное английскими буквами, выглядит как «Zashtsheeshtshayoushtsheekhsya». Это пугающее слово – форма родительного падежа множественного падежа причастия и означает «лиц, защищающих себя».

Впрочем, через пару дней Кэрролл приобрел русско-английский разговорник и смог самостоятельно купить воды и хлеба в лавочке. Английский сказочник научился храбро торговаться с суровыми извозчиками и постоянно сбивал цену с 30 до 20 копеек. Незнание русской речи иногда серьезно подводило: так, Кэролл жестами просил горничную принести пальто, в ответ девушка подошла к дивану и взбила подушку. Прибыв в Москву на поезде, британцы поселились в шикарном отеле «Дюссо». Лев Толстой выбирает эту гостиницу для Вронского и Каренина. Первая прогулка по бывшей российской столице подарила Кэрроллу ряд метафор: «Мы уделили пять или шесть часов прогулке по этому чудесному городу, городу белых и зеленых крыш, конических башен, которые вырастают друг из друга, словно сложенный телескоп». Московские церкви напомнили писателю «гроздья разноцветных кактусов» с голубыми и красными колючими бутонами, а мостовая представляла собой «перепаханное поле». В путевом дневнике Кэрролл с удивлением отмечает: извозчики требуют за поездку на треть больше, потому что «сегодня день рождения императрицы».

Кэрролл избирает типичные туристические места: любуется панорамой города с Воробьевых гор, осматривает Василия Блаженного и поднимается на Ивана Великого. Сокровища Оружейной палаты писатель сравнил с разбросанными ягодами ежевики. Англичанин слыл заядлым театралом, поэтому в один из вечеров заглянул в Малый театр. В эпоху Островского Малый находился в авангарде русской театральной жизни.

Автор «Алисы в стране чудес» не мог не отведать русской кухни. В одном из московских трактиров путешественников потчевали следующими блюдами (орфография самого Кэрролла сохранена): soop ee pirashkee, parasainok, asetrina, kotletee, morojenoi, krimskoe, kofe. Писатель отметил приятный вкус крымского вина, а вот осетрина ему не понравилась. В Сергиевом Посаде Кэрроллу доведется выпить рябиновой настойки – ее употребляли в качестве аперитива.

Из прочих достопримечательностей доктор Доджсон удостоит своим посещением Новый Иерусалим. Как и всякий турист, Кэрролл отзывается о транспорте: русские дороги и экипажи ему показались тряскими, но поезда произвели на путешественников благосклонное впечатление. В одной гостинице писатель даже оставил чаевые и написал на бумажке «за труди», чем вызвал умиление мужика – хозяина гостиницы, расцеловавшего Кэрролла в обе щеки. После месяца странствий по России компаньоны вернулись в Англию. «Милая отчизна раскрывала объятия, принимая своих спешащих домой детей».

В начале XX века изменившуюся и похорошевшую Москву посещает норвежский писатель Кнут Гамсун. Уроженец Скандинавии интересовался русской литературой, но делал о ней несколько поспешные выводы: «Меня поражает, какой плохой мыслитель Достоевский, такой же плохой, как и Толстой. Нашим европейским мозгам трудно понять болтливое несовершенство этих двух великих гениев».

Первопрестольная, впрочем, произвела на Гамсуна несказанно большее впечатление: «В Москве около четырехсот пятидесяти церквей и часовен, и когда начинают звонить все колокола, то воздух дрожит от множества звуков в этом городе с миллионным населением. С Кремля открывается вид на целое море красоты. Я никогда не представлял себе, что на земле может существовать подобный город: все кругом пестреет зелеными, красными и золочеными куполами и шпицами. Перед этой массой золота в соединении с ярким голубым цветом бледнеет все, о чем я когда-либо мечтал. Мы стоим у памятника Александру Второму и, облокотившись о перила, не отрываем взора от картины, которая раскинулась перед нами. Здесь не до разговора, но глаза наши делаются влажными».

Гостиница «Савой»

Литератор отчаянно карабкается по ступенькам Ивана Великого, поражается размеру царственной пушки и колокола, изучает святыни Успенского собора, идет в Третьяковку, всматривается в лицо бронзового Пушкина. Правда, при изучении московских древностей Гамсун потерял пуговицу и, не зная кириллических символов, пытался найти портного. Языковая разница не помешала норвежцу починить костюм. Писатель забирается в трамвайный вагон, называет гостиницу, и публика дружно начинает указывать иностранцу – ехать тебе, мил человек, совсем в другую сторону.

Под конец Гамсун решается посетить ресторан. Аттракцион с первыми блюдами повторяется. «Я выучился говорить «щи». Немногие способны выучиться этому, но я выучился. И я умею писать это слово не так, как немцы, без «сии». Щи – это суп из мяса. Но это не обыкновенный говяжий суп, который никуда не годится, а прекрасное русское блюдо со всевозможной говядиной, яйцами, сливками и зеленью. Итак, я требую щей, и мне подают их. Но слуга хочет предупредить мои желания и подает мне еще какие-то блюда. Кроме того, я сам требую икры, – не знаю, кстати это было, или нет. Потом я спрашиваю также и пива».

Затем на столе появляется жаркое, сигары и кофе. После вкусного обеда Гамсун начинает относиться к русским умилительно и благосклонно: «Славяне… народ будущего, завоеватели мира после германцев! Неудивительно, что у такого народа может возникнуть такая литература, как русская, литература безграничная в своем величии и поразительная! Она получила питание из восьми неиссякаемых источников, – от своих восьми гигантов – писателей. Нам давно надо было бы обратить на них внимание и постараться ближе ознакомиться с ними». Под конец норвежец даже подходит к иконе, располагавшейся в красном углу, и обильно крестится вместе с остальными посетителями. Покидая заведение, Гамсун отмечает, что не видел более уютного ресторана.

На рубеже 1890—1900-х годов русская культура завораживает молодого поэта Райнера Марию Рильке. «В его воображении поэта вставала Россия как страна вещих снов и патриархальных устоев, в противоположность промышленному Западу». Литератор страстно принимается за изучение языка, переводит на немецкий чеховскую «Чайку», с удовлетворением отмечает, что понимает большую часть русской разговорной речи. На великоросском наречии Рильке даже пытался писать стихи. Наивная, в чем-то смешная, но заслуживающая уважения попытка писать на чужом языке:

И помнишь ты, как розы молодые,

когда их видишь утром раньше всех,

все наше близко, дали голубые,

и никому не нужно грех.

Ветреный порыв Рильке сохранялся около трех лет, он даже ездил в Ясную Поляну и называл Россию своей духовной родиной. «Трудно высказать, сколько новизны в этой стране и сколько будущности», – напишет он знакомому[228]. Многолетняя теплая дружба связывала Рильке с Леонидом Пастернаком, отцом именитого поэта.

Москва немцу понравилась с первого взгляда: «Если бы моя душа была не пейзажем, а городом, то она была бы Москвой». Рильке не останавливался и продолжал: «Мой голос потонул в звоне кремлевских колоколов, и мои глаза уже ничего не желают видеть, кроме золотого блеска куполов».

Необычайное впечатление на поэта произвели пасхальные праздники, он посещает множество церквей и пытается проникнуть в суть русской религиозности: «Впервые в жизни мной овладело невыразимое чувство, похожее на «чувство родины», и я с особенной силой ощутил свою принадлежность к чему-то, Бог мой, к чему-то такому, что существует на свете…» Рильке делает судьбоносные заявления, хотя к тому моменту провел в Москве всего несколько часов! У Иверской иконы литератора поражают нищие, «…которые с одинаковой силой созидают, коленопреклоненные, своего Бога и наделяют его снова и снова своим страданием и своей радостью (этими мелкими неопределенными чувствами), подымают его утром вместе с веками глаз и легко опускают вечером, когда усталость разрывает их молитвы, словно ленты, соединяющие венки из роз»[229].

Нашу страну немец воспринимал несколько идеализированно, считал, что здесь еще сохранилось гармоничное единение человека и природы. «…Благодаря свойствам русских людей я почувствовал себя допущенным в человеческое братство… Россия стала, в известном смысле, основой моего жизненного восприятия и опыта…» Рильке ценил творчество Иванова и Крамского, был поражен талантом крестьянского поэта Спиридона Дрожжина, обращался к русскому фольклору и былинам. Поэт бывал и на Сухаревке, и на Смоленском рынке, заходил в дешевые трактиры послушать народную речь.

В 1913 году Москву посетил Эмиль Верхарн. «Москва… прекрасна своей исключительной, причудливой оригинальностью. В этом полном контрастов, бесконечно многогранном городе есть какая-то сказочная утонченность». Самое большое впечатление на поэта произвела громада Покровского собора: «Кажется, только в дереве могла бы найти воплощение эта волшебная архитектура. Сознаюсь, до сих пор, не повидав московского храма, я не подозревал, что можно камнем передать так ярко впечатление деревянной постройки». Верхарн посетил постановки МХТ, Большой театр и, конечно, сказал репортерам о том, что «будущее русского народа грандиозно». Напоследок литератор прочитал лекцию в Политехническом музее, на которой присутствовал Валерий Брюсов, один из рьяных поклонников бельгийца. Именно брюсовские переводы перелистывали седовласые профессора, отправляясь встречать Верхарна на вокзал. «Характерной чертой Верхарна была ненасытная любознательность… Те, кто имел случай сопровождать Верхарна в его прогулках по Москве и Петрограду, припомнят, с каким упорством стремился бельгийский поэт ближе ознакомиться с подробностями русской жизни…»

Своеобразие России, перекинувшей мост между Западом и Востоком, восхищало и кружило головы. На рубеже XIX–XX веков иностранцы чаще смотрели на Москву через призму самобытности, представительские функции в империи выполнял Санкт-Петербург. Позже иностранцы станут посещать русские города, чтобы своими глазами оценить удивительный эксперимент по строительству новой жизни. Такой будет Москва Уэллса, Беньямина, Стейнбека.

ИНОСЛАВНЫЕ ЦЕРКВИ МОСКВЫ

Зарубежные гости приезжали в Москву, но еще большим был процент населения города, не относящегося к великороссам. Относительная религиозная свобода в Российской империи позволяла московским иностранцам строить свои церкви. Мы открыли справочник «Вся Москва за 1913 год», чтобы узнать, какое количество инославных церквей можно было встретить на городских улицах.

Армяно-григорианские церкви: Воздвижения Честного и Животворящего Креста в Армянском переулке, Воскресения Христова при Армянском кладбище, Успения Пресвятой Богородицы на Георгиевской площади.

Англиканская церковь: кирха Святого Андрея в Б.Чернышевском (Вознесенском) переулке.

Римско-католические церкви: Св. Людовика Французского в Милютинском переулке, Свв. Петра и Павла в Милютинском переулке, Непорочного Зачатия Девы Марии на Большой Грузинской.

Евангелическо-лютеранские церкви: Св. Михаила на Вознесенской улице (улице Радио), Свв. Петра и Павла в Космодамианском (Старосадском) переулке.

Евангелическо-реформатская церковь: дом в Трехсвятительском переулке.

Мечети: в Татарской слободе и в районе Выползова переулка.

Иудейские молельни: Аракчеевская, Межевая, Арбатская, Спасская, молельня Чепелевецкого, молельня Л.С.Полякова (в будущем Московская Хоральная синагога).

Получается, в Москве до революции было 16 инославных культовых учреждений, и это мы еще не говорили о единоверческой и старообрядческой столице, которую вообще можно считать отдельным миром.

XI

Первые экскурсии школьников

На рубеже XIX–XX веков жители России почувствовали, что обширное пространство их страны – не такая пугающая вещь, ведь передвижение было ускорено новыми видами транспорта. Сеть железных дорог постепенно покрывала Российскую империю. Начиналось «открытие страны» силами ее собственных подданных. Созревает национальный стиль в искусстве, нарождается «русский стиль» в архитектуре. Возникают новые музеи. В крупных городах ширится список относительно недорогих гостиниц. Все эти факторы в совокупности создают предпосылки для возникновения массового туризма.

Интерес к русским древностям на исходе XIX века формировался появлением массовых исторических трудов, классической литературой, сообщениями в печати. Петербург отобрал у Москвы венценосную корону, поэтому старая столица могла по праву гордиться сохранившимися памятниками времен XIV–XVII столетий. Известный педагог С. А. Рачинский в письмах к С. Д. Шереметеву призывает «собрать эти отголоски минувшего, выяснить их связь с настоящим», ведь вокруг слышно только «галдение газет».

То, что услышано и закреплено на уроке, хочется увидеть своими глазами. Экскурсии учителей и гимназистов в Москву во время царствования последнего из Романовых становятся обыденностью. Интересно, что во время подобных путешествий обращали внимание не только на историческую составляющую поездки, но и на общее состояние города, его промышленность, транспорт, хозяйство.

В дореволюционном путеводителе, изданном в 1873 году[230], в разделе «Прогулка с ребенком по Кремлю» отмечается: «Диво дивное наш Кремль Московский! Что за вид открывается на Замоскворечье, это загляденье: а посмотреть на Москву с колокольни Ивана Великого, не увидишь краев нашей живописной древней столице…» Детям передается удивление взрослых: при всех нападениях неприятеля, когда Москва «превращалась в груду развалин и пепла», Иван Великий стоял. Царь-пушку и другие громады Кремля автор Е. Вельман сравнивает с египетскими пирамидами: их строили «на удивление потомству».

В 1910-е годы в Москву часто ездили школьники из Подмосковья, их погружением в историческую среду города руководило губернское земство. Экскурсии начинались 10 мая и заканчивались 20 августа. Указывалось, что нужно не только прогуляться по древним святыням, но познакомить подростков с Москвой «как с современным крупным городом». XX век давал о себе знать – кроме Кремля, Красной площади, Оружейной палаты, палат бояр Романовых в постоянную часть программы входило посещение Политехнического музея, зоосада и даже аэродрома. «Переменная часть программы» могла включать экскурсию в Ботанический сад, Исторический музей, фабрику и… на пароход и кинематограф. За счет губернского земства подмосковные школяры (дело касалось учащихся начальных земских школ) получали бесплатный ночлег, тратили на еду 14 копеек в день (сюда входили утренний и вечерний чай, завтрак, ужин), бесплатно катались на трамвае и пароходе. За кинематограф учащиеся платили уже сами. Если экскурсанты приезжали из довольно отдаленных Рузского, Можайского, Верейского и Волоколамского уездов, то земство оплачивало 50 % транспортных расходов[231]. Рекомендовалось, чтобы группа состояла максимум из 20 человек («так как одному вести больше 20 чел., как показывают единогласно все руководители различных экскурсий, совершенно невозможно, если желательно придать экскурсии образовательный характер»). На пребывание в Москве обычно отводилось три дня.

Соединенный банк Лазаря Полякова

Чтобы позволить ученикам начальных школ губернии осмотреть столицу, Московское губернское земство в 1912/13 году довольно долго совещалось и скрещивало копья. Данный вопрос еще в 1911 году поднимался председателем Бронницкой уездной управы А. А. Пушкиным. Были составлены три проекта финансирования подобных мероприятий. Один из них предполагал ежегодные поездки в Москву 4000 человек, что составляло 40 % учащихся старших классов земских народных школ губернии. Намечалось, что траты на подобные мероприятия просветительского характера составят 9600 рублей: одна лишь аренда квартиры для экскурсантов обойдется в 1600 рублей в год, 1200 рублей будут необходимы в качестве жалованья руководителю проекта, 360 рублей составит жалованье сторожу с кухаркой и т. д. Однако при детальном обсуждении проекта получалось, что не все обстоит столь радостно: «Для очень многих учащихся совершать зимой экскурсии будет очень трудно, так как они не имеют достаточно теплой одежды и обуви». В докладе говорилось, что экскурсии отнимут несколько драгоценных учебных дней, «которых и без того в наших школах немного».

Земства старались ассигновать на экскурсии собственные средства – в 1912/13 учебном году Бронницкое земство потратило на подобные цели 400 рублей, Богородское – 500 рублей, Московское – 1000 рублей. Скромными выглядят траты Коломенского и Волоколамского уездного земств (по 200 рублей). Но ребята из Подмосковья могли оказаться в Москве и самостоятельно, например с родителями или близкими. Интереснее наблюдать за реакцией юношей и девушек, приехавших в Москву издалека. «Личное знакомство с достопримечательностями, которыми народ гордится, видя в них залог своего величия и могущества, дает богатый материал мысли и чувству», – писал Н. Ф. Мглинцев, рассказывая о поездке в Москву в 1911 году воспитанников Холмской учительской семинарии. Уже при подъезде к городу запомнились фабричные трубы и бесконечные ряды вагонов. «На улицах суета, движение; стук экипажей, крик извозчиков, рожки автомобилей, звонки трамваев, шум движущейся толпы пешеходов – все это сливается в какой-то неопределенный гул». После маленького городка Люблинской губернии Москва восхищает своими размерами. По распоряжению городского головы экскурсанты остановились в Москве бесплатно.

Воспитанники семинарии осматривают Москву довольно бегло, но поражаются размерам и богатству храма Христа Спасителя («позолотить крышу этого купола обошлось 1,5 миллиона руб.»). Дореволюционные отчеты часто указывают стоимость конкретных музейных экспонатов и зданий, что практически не практикуется в современной литературе. Но можно понять восторг и смятение провинциальных юношей, большинство из которых потратило на поездку не больше 20 рублей. Чудеса вроде колокольни Ивана Великого или храма Василия Блаженного автор отчета объясняет проявлениями «старой московской гордости». Исторический музей характеризуется как «величественный», памятник Ломоносову как «скромный». В Третьяковскую галерею экскурсанты направляются по Москворецкому мосту, и они невольно делают остановку, чтобы полюбоваться ансамблем Кремля: «Чем-то сказочным веет от этих стен и башен…»[232]

Здание Третьяковской галереи

Автомобили и трамваи возвращают путешественников в мир реальности. Но стоит лишь преодолеть мост – и начинается тихая жизнь. В отчете описывается уединенный характер Замоскворечья, малоэтажная застройка района, обилие заборов и садов. Экскурсанты прибыли из польской части империи, поэтому нашли большие различия в облике Москвы и Варшавы: на улицах Первопрестольной они практически не заметили «интеллигентных» жителей, зато здесь полно простого люда, что произвело на них «впечатление демократического города». Отчет говорит об эклектичности застройки Москвы – в Варшаве дома идут сплошными рядами, в Москве сочетаются самые разные типы зданий. «В постройках Москвы мы не заметили шаблонного, казарменного характера», – делают вывод польские гости. Москву они называют «живым горячим сердцем нашей родины».

До революции выходили в свет специальные руководства, позволявшие учителям со своими подопечными правильно спланировать поездку. Авторы одной из подобных книг уверяют, что осмотр Москвы «подвергался тщательному обсуждению с точки зрения применительности его к пониманию сельского ученика младших и старших классов»[233]. В итоге при Комиссии экскурсий Московского общества грамотности решили разделить всех юных туристов на два возраста – старший и младший.

Если экскурсанты старшего возраста уделяли Москве два дня, то им рекомендовали посетить Кремль, Красную площадь, дом бояр Романовых на Варварке, Третьяковскую галерею, Зоологический сад и, что характерно, «Мюр и Мерилиз»! В том случае, когда приехавшие в город школьники располагали тремя днями, к первым пунктам осмотра добавлялись Исторический музей, Ботанический сад, Оружейная палата, «фабрика или типография». Когда руководитель экскурсии был способен выделить на осмотр города четыре дня, ему с подопечными советовали посетить Политехнический или Румянцевский музеи, отправиться на концерт в Сокольники. Так как подобные рекомендации были рассчитаны на сельских школьников, немудрено, что в списки включены крупнейшие торговые пассажи и промышленные предприятия. Предполагалось, что школьники смогут увидеть Москву во всем ее многообразии.

Для школьников младшего возраста, располагавших лишь двумя днями для осмотра города, рекомендуемый список объектов довольно короток – Кремль с соборами, Царь-пушка и Царь-колокол, дом бояр Романовых, храм Христа Спасителя, Зоологический сад. Видно, что маленьким детям еще только предстоит привить понятие о некоторых явлениях стремительно меняющейся московской жизни. «Общий вид большого города: мостовые, большие дома, способы передвижения, освещение. Памятники: Минину и Пожарскому, Пушкину, Гоголю». Вполне допустимо, что на малой родине экскурсантов правили бал двухэтажные дома, улицы были неосвещенными, а общественного транспорта не было совсем.

Титаническую работу совершала Комиссия по организации экскурсий в Туле. Они привозили в Москву сельских учителей, причем старались помогать даже соседним губерниям, именно так в первой столице побывали педагоги из города Коврова Владимирской губернии. В Туле считали, что «экскурсия является могучим средством культурного подъема и объединения учащих». За 1911–1913 годы туляки съездили в Москву четыре раза группами по 18, 58, 117 и 152 человека соответственно, организатором выступал В. Ф. Панченко. «Экскурсия – это своего рода пьянство… Попав раз в экскурсию, я теперь уже не могу оторваться от них…»[234] – писала постоянная участница образовательных поездок.

Мотивация сельских учителей представляется нам понятной, они старались «…встряхнуться от тоскливого деревенского однообразия, посмотреть на шумную столичную жизнь, увидеть величавые здания…» Некоторые участники экскурсий честно признавались, что «оживленность» и «наивность» провинциалов «вызывали улыбки москвичей». Однако вскоре, лавируя между извозчиками, трамваями и автомобилями, сельские учителя вписывались в ежедневный ландшафт московской улицы.

Другой экскурсант выразился скорее в духе девятнадцатого столетия: «Холодные москвичи не обращали на нас ни малейшего внимания, а мы выражали вслух все, сдерживаться как-то не хотелось». Стремление деревенских учителей приобщиться к ритму большого города объяснялось еще и «желанием пополнить свое скудное образование и той духовной голодовкой, на которую обречены рассеянные по «медвежьим» углам… культурные одиночки». В. Ф. Панченко вспоминает, что в 1911 году учителя, 90 % которых видели Москву в первый раз, даже после обеда и театра неслись в «какой-нибудь частный аквариум Гиппиус или частную картинную галерею».

Обычный день провинциального экскурсанта строился так – туристы вставали в 8 утра, пили чай, к 10 часам утра попадали в первую точку маршрута, до трех часов осматривали городские учреждения, обедали, к 17 часам возвращались в место, их приютившее. Недолгий отдых, сборы, и группа около 19 часов мчится в театры. Учителя из Тулы были прекрасно осведомлены, что Третьяковскую галерею не осмотреть за два часа, поэтому предпочитали беглому обзору всей коллекции глубинное знакомство с одним отделом (например, современной живописи). Одной из учительниц запомнилась экспозиция Политехнического и Исторического музеев: «Давно хотелось посмотреть памятники каменного и бронзового века, видеть аэроплан, о котором хотя и рассказывала своим деревенским школьным ребятишкам, но у самой было смутное представление об его устройстве…»

Интересно, что большинство учителей стремились попасть в Москву не ради осмотра соборов Кремля и музеев, а ради театра. Некоторые смотрели по два представления в день. Некий экскурсант успел посетить театр восемь раз за четыре с половиной дня. Первое место прочно занимал Художественный. «Попасть в него – это мечта каждого экскурсанта, и очень часто люди едут в Москву только из-за него одного. Руководитель экскурсии, не сумевший удовлетворить этот запрос экскурсантов, обязательно вызовет против себя ропот… если и не явный, то скрытый».

Устраивая питание, туляки рассчитывали на чай два раза в день с сахаром, калачами либо колбасой, а также на обед из двух мясных блюд. При этом провинциалы старались бороться с высокими московскими ценами («2 калача и 2 сдобных булки стоят в Москве в розничной продаже не 8, а 10 коп., что сразу дает перерасхода 80 коп. в день на группу в 40 чел.»). Руководитель группы обычно договаривался с булочником об оптовых поставках, и хлеб обходился гораздо дешевле. Питаться экскурсанты предпочитали в столовой Московского университета. Туляки хвалили комиссию по приему экскурсий при Московском обществе грамотности, характеризовали работу органа как «превосходно поставленную». Провинциалам предоставлялось «помещение с тюфяками» и кипяток для чая, за что просили лишь по 20 копеек в день с каждого члена группы. Знакомясь с ценами московских гостиниц 1910-х годов, действительно находишь подобные расценки льготными.

Начавшись с первых путеводителей XVIII века и путешественников-одиночек XIX века, экскурсионное дело накануне Первой мировой войны стало воистину демократичным и доступным для многих российских школьников. Схожий восторг от созерцания древней столицы получали и учителя, впервые посетившие Москву.

ЦЕНЫ НА ДЕТСКИЕ ТОВАРЫ ИЗ КАТАЛОГА «МЮР И МЕРИЛИЗ» В 1912–1913 ГГ.

Лото с рельефными цифрами на бочонках – от 1 р. 85 коп. за 24 карты до 6 р. 50 коп. за 120 карт;

Электрокарта Европейской России, где правильность ответа проверяется звонком – 6 р. 50 коп.;

Мыльные пузыри – от 40 коп. до 1 р. 40 коп.;

Настольная игра «Изгнание Наполеона из России» – 90 коп.;

Звери из папье-маше – 10 коп. за лошадку, 50 коп. за слона, качающего головой, 20 коп. за кошку, 15 коп. за зайца.

XII

Как ломали копья в городской думе

С первого дня своего основания Москва была кадетскою, так как была основана одним из лидеров этой партии, князем Долгоруковым, по директиве ц. к. Но мало-помалу она правела. Сначала перешла к октябристам, которые сильно принизили ее значение. Потом Москвою завладела торгово-промышленная партия, представителем которой в то время был Иоанн Калита.

«Всеобщая история, обработанная «Сатириконом»

До революции система московского самоуправления, как и сейчас, включала городскую думу – в стенах избирательного органа разворачивались жаркие баталии, только депутаты назывались «гласными». Впервые горожане избирали своих представителей во власть в 1863 году. Жила Москва тихо и спокойно, а тут, батюшки, выборы на носу! «Выборы по замоскворецкому участку особенно отличались от других веселым настроением избирателей, из коих некоторые с чрезмерным усердием занимались около буфета»[235].

В 1865 году московское дворянство направило в адрес петербургских властей адрес о созыве земской думы. Ф. И. Тютчев откликнулся на желание москвичей весьма иронично:

Куда себя морочите вы грубо!

Какой у вас с Россиею разлад!

И где вам в члены английских палат?

Вы просто члены английского клуба.

Москвичи ответили дипломату-стихотворцу:

Вы ошибаетеся грубо,

И в вашей Ницце дорогой

Сложили, видно, вместе с шубой

Вы память о земле родной.

После обнародования в 1870 году Городового положения Московская дума стала состоять из 180 человек. Первые выборы по новой системе прошли в 1872 году. Сословный ценз был заменен имущественным, избиратели делились на три курии – в выборах участвовали мелкие, средние и крупные налогоплательщики. В 1892 году для думы на Воскресенской площади выстроили отдельное здание в неорусском стиле (сейчас в нем располагается Музей Отечественной войны 1812 года).

Часть Воскресенской площади с новым зданием

Александр III несколько умерил порывы своего покойного батюшки. Городовое положение 1892 года внесло значительные изменения в систему управления Москвой – число гласных сократили со 180 до 160 человек, выборщиков уже не делили на курии, появилась возможность создавать территориальные избирательные участки. Для владельцев недвижимого имущества ввели довольно крупный ценз в 3000 рублей.

Если в число гласных избирали меньше двух третей (107 человек) необходимого состава, то предусматривалась возможность пополнения думы гласными прошлого созыва. За неявку на заседания народных избранников могли оштрафовать на сумму до 70 рублей. Городская дума была подотчетна губернатору, он мог опротестовывать ее решения.

Сидели в дореволюционной Мосгордуме и свои долгожители – историка Владимира Герье переизбирали не меньше восьми раз, пока в середине 1900-х годов он не стал членом Государственного совета. «Всегда сухой, часто готовый обидеться или напасть на возражающего, В. И. Герье редко участвовал в общих разговорах в кулуарах думы, держался в сторонке, являя собой законченную индивидуальность, не ищущую слияния с другими и вносящую в общественное дело то, что он находил нужным… А его иногда скептической, иногда саркастической улыбки и редких, но колючих реплик побаивались даже опытные и смелые думские ораторы». На протяжении всех думских сроков Герье неизменно занимал место в первом ряду. Пять раз гласным думы становился юрист Сергей Муромцев. Он обращался к коллегам со словами: «…Мой уважаемый оппонент, достоуважаемый гласный!»

Зал заседаний Московской городской думы

Гиляровский в «Москве и москвичах» вспоминает о существовании думы считаное количество раз: гласные обсуждали санитарное состояние лавок Охотного Ряда, возможность пускать женщин на верхнюю площадку конки и проекты метро. Выборы влекли и простых горожан, неравнодушных к законотворческому процессу.

Так, избираться в число гласных изъявлял желание даже поэт Валерий Брюсов: «Он страстною, неестественною любовью любил заседать, в особенности – председательствовать. Заседая – священнодействовал. Резолюция, поправка, голосование, устав, пункт, параграф – эти слова нежили его слух. Открывать заседание, закрывать заседание, предоставлять слово, лишать слова «дискреционною властью председателя», звонить в колокольчик, интимно склоняться к секретарю, прося «занести в протокол», – все это было для него наслаждение, «театр для себя», предвкушение грядущих двух строк в истории литературы… В конце девяностых или в начале девятисотых годов он, декадент, прославленный эпатированием буржуа, любящий только то, что «порочно» и «странно», – вздумал, в качестве домовладельца, баллотироваться в гласные городской думы тех времен! В качестве председателя дирекции Литературно-Художественного Кружка часами совещался с буфетчиком на тему о завтрашнем дежурном блюде»[236].

Число избирателей составляло ничтожный процент населения Москвы: в выборах 1889 года приняли участие 23 671 человек, а в кампании 1893 года – 6260 человек. В 1904 году численность жителей давно перевалила за миллион, а в выборах имели право участвовать всего 8817 человек – 0,8 % населения.

Многие из них не являлись на участки в день голосования, явка колебалась на уровне 30–40 %, так что реально Московскую городскую думу выбирало от полутора до трех тысяч человек. На рубеже XIX–XX веков в выборах активнее всего участвовали домовладельцы – они составляли до 90 % избирателей. Чтобы преодолеть имущественный ценз и получить право голоса, горожане начали активно скупать дешевые деревянные дома на окраине. Так поступил известный правовед-либерал Борис Чичерин.

Кто же активнее всего ходил на участки? На первом месте стояли купцы и почетные граждане, за ними шли дворяне и чиновники, мещане и рабочие, крестьяне и ямщики. Постепенно росло число представителей низших городских слоев, которые получили право голоса благодаря покупке недвижимости. Около 2 % избирателей, кстати, были неграмотными.

В начале XX века из 4563 избирателей высшее образование получили 475, среднее – 620, низшее – 1200, домашнее – 1393. Совсем не знающих грамоты насчитали 183 человека. На участках голосовали с помощью специальных шаров, которые опускали в белое либо черное отделение ящика. Белый цвет означал «за», черный – «против», поэтому о кандидатах-неудачниках говорили: прокатили, мол, на вороных. Иногда происходили курьезные случаи: «Бывали и такие простецы, которые, получив шар, отходили на некоторое расстояние от баллотировочного ящика и, прицелившись, бросали шар в дырку. Пускай сам скатится куда Бог велит». Уровень гражданской сознательности и политической грамотности, как мы видим, был невысоким.

Если в Западной Европе политическими клубами становились кофейни, то в России взволнованные группы горожан накануне выборов собирались в трактирах. Кандидаты играли на корыстных интересах избирателей: «Уж ты, Иван Трофимович, поддержи, шарик-то свой положи мне направо. А я уж, когда буду в Думе, непременно переулочек к твоему дому вымощу».

Избиратель мог проголосовать и за близкого человека по доверенности. Один купец, которому супруга доверила выбор, решил никого не обижать и первый шар опустил в левое отделение ящика, а второй в правое. Банщик Малышев из Мещанской части страстно хотел быть избранным в состав органа и вещал своим сторонникам: «Прошу вас, господа почтенные, изберите меня в Градскую Думу гласным, чтобы при отлучке из дому мог сказать жене, что уезжаю, мол, в Думу, дела опчественные решать». В некоторых случаях избиратели обращались к будущим гласным с конкретными наказами. В 1909 году жители нынешних улиц Верхней и Нижней Масловки жаловались, что осенью грязь в районе Бутырок настолько портит дорогу, что покойников приходится переносить через заборы, минуя проезжую часть.

Выборы объявлялись закрытыми, когда последние избиратели покидали участок. Конкурирующие группировки старались продлить часы работы участка, ожидая наплыва активных сторонников. Лидеры партий и движений обычно голосовали последними, в отличие от нынешних кампаний, когда медийные лица появляются на участке в первой половине дня и улыбаются перед камерами.

На выборах 1893 года в Москве действовало три избирательных участка, а в кампании 1904 года – целых шесть. Каждый участок давал гласных со своим характерным отпечатком: в районе Арбата и Пречистенки преобладали профессура, интеллигенция, а Замоскворечье давило купечеством и буржуазией. За три недели до выборов на территории каждого из участков начинали работать специальные собрания. Они занимались составлением предварительного списка кандидатов.

Старались сделать так, чтобы на каждую букву алфавита приходился как минимум один кандидат. На предвыборных собраниях в ходе жарких дискуссий ставили на первый план 30–35 фамилий кандидатов, которых избиратели хотели видеть в думе. Таким образом, обладавшие правом голоса могли «продвинуть» своего кандидата. Избиратели должны были заранее брать входные билеты на выборы. Кстати, участников предвыборных собраний потчевали бесплатным чаем и бутербродами.

Что касается фигуры городского головы, то согласно Городовому положению 1862 и 1870 годов им мог стать представитель любого сословия, обладавший капиталом минимум в 15 000 рублей и достигший 30-летнего возраста. Городской голова выбирался из двух кандидатов и потом утверждался императором. В 1892 году положение ужесточили: отныне городской голова назначался государем по представлению министра внутренних дел, гласные думы могли лишь представить двух кандидатов на вакантную должность.

Николай Иванович Астров, к 1917 году занявший пост городского головы, долго работал в думе и знал все ее странности и особенности. На должность секретаря его пригласили в 1897 году, а гласным избрали в 1903-м. Первоначально сопротивляясь своему назначению и намекая на купеческий характер думы, Астров нарвался на проповедь: «Ты будешь там не один. Там Николка Щепкин. Горяченек он. Но способный, талантливый. А Московская Дума, вот она какая! Какие у нее были головы! Орлы! Черкасский, Чичерин! Иди, иди. Князю Голицыну нужна помощь. Он хороший, но слабый».

Николай Щепкин в 1890–1900-е годы последовательно развивал мысль о развитии городского бюджета на основе создания муниципальных предприятий. При нем власти выкупили давно устаревшую конку, а все доходы от ее деятельности направили на московские нужды. В этих устремлениях Щепкину способствовал князь В. М. Голицын, бывший с 1897 по 1905 год городским головой.

Купеческую партию в думе в 1890-е годы возглавлял Н. А. Найденов. Многие даже называли его политику «диктатурой». «Выражение глаз заменяло ему интонации. Казалось, его не столько слушали, сколько были прикованы к его глазам. Он говорил, а глаза его свидетельствовали, что он не допускает возражений. Зависевшее от него московское купечество беспрекословно выполняло его приказания»[237]. Гласные из купечества уже отличаются двойственностью – дети закончили университет, бывали в Европе, отцы пока еще лелеют Русь и берегут бороды. Многие династии не выходили из состава думы в течение целых поколений – Бахрушины, Гучковы, Вишняковы, Абрикосовы…

К выстроенным по всем правилам логики речам московские гласные часто оставались холодны. Речи прославленных юристов Плевако и Шубинского не имели в думе успеха. А какой-нибудь посланец Рогожской части, сыпавший просторечными словечками, окраинным юморком, часто получал обратную связь в виде одобрительной ухмылки. Кое-кто желал блеснуть образованностью и попадал в конфузную историю. Один представитель Лефортовской части горячо проповедовал необходимость канализации в своем районе, но вместо «экскременты» говорил «эксперименты», а вместо «канализационные» – «колониционные». Некоторые из стариков просили у должностных лиц «уедиенцию» вместо «аудиенции». Стало быть, уединиться и с глазу на глаз поговорить.

Но все же тон в думе задавали гласные интеллигентного толка, знавшие, в какую сторону надобно повернуть руль городского самоуправления. В их число входили В. И. Герье, В. М. Духовской, П. Г. Виноградов, В. М. Пржевальский, Л. Н. Сумбул, Н. Н. Перепелкин, С. А. Муромцев. Доклады последнего называли «шедеврами юридического построения». Муромцев вносил в довольно закоснелый орган элементы английского парламента и открыто заявлял, что хотел бы набраться управленческого опыта не только на примере Москвы, но и всей России в целом.

Правда, однажды Муромцев испытал конфуз. Он захотел добавить ясности в хаотичный мир московских коровников. Профессор не предлагал перестраивать скотные дворы по европейским образцам, он всего лишь требовал света, чистоты и соблюдения элементарных санитарных норм. Владельцы буренок со всех окраин Москвы взволновались и донесли свое консервативное «мнение» до гласных из простого народа: мол, никаких нововведений нам не надо! Законопроект был назван «социалистическим» и забыт.

Долго и мучительно дума обсуждала вопрос о запрете резиновых шин на экипажах и пролетках. Гласный Ф. Ф. Воскресенский констатировал: «Третий год мы обсуждаем этот вопрос, откладываем, и в результате публика все-таки окачивается грязью. Такое безобразие, которое практикуется в Москве, вряд ли где допустимо. Все проходящие, едущие окачиваются грязью с головы до ног, фасады домов портятся, были случаи заболевания от того, что попадала грязь в глаза…» Целое десятилетие носились с проектом специальных устройств, но закончилось все полным крахом: «Шины с приспособлениями, казалось, разбрызгивали грязь еще усерднее, чем шины без приспособлений».

Н. И. Астров отзывается о думской оппозиции в положительном ключе – постоянный поиск слабых мест в городском управлении стимулировал управу Москвы работать лучше. Самоуправление первопрестольной столицы, самое занятное во всей империи, вскоре стало примером для других крупных городов. На рубеже XIX–XX веков в думе рассматривались интереснейшие вопросы, влиявшие на жизнь миллионного города – конка, канализация, окружная железная дорога, метрополитен, благотворительность, городская статистика, школы, больницы!

Вышестоящие власти не питали к самоуправлению особого интереса. Главное, мол, чтобы выделялись средства на важные для государства сферы – содержание войск, тюрем, полиции. Внешний блеск казался важнее внутреннего содержания. Деятелям широкого склада становилось тесновато в рамках думы, не хватало полномочий, бюджета, достойного количества избирателей, но органы местного самоуправления шли вперед и совершенствовались вопреки обстоятельствам.

Н. И. Астров затрудняется сказать, кого в городской думе было больше, либералов или охранителей. Перед первой русской революцией масса гласных «двинулась влево», в годы реакции подалась правее. Точными подсчетами занимались уже впоследствии, в эмиграции. Когда окончательно сформировались политические партии, предвыборные собрания начали походить на митинги, особенно в районах, населенных интеллигенцией. В 1908 году схлестнулись между собой сторонники кадетов и «Союза 17 октября». Либералы обвиняли членов «Союза 17 октября» в многомиллионных дырах городского бюджета и хозяйства. Октябристы, в свою очередь, заявляли, что кадеты сочувственно относились к забастовкам. Сторонник «Союза 17 октября» Н. П. Вишняков так описал жаркие предвыборные баталии: «По VI участку пролезли сплошь кадеты… Но огорчаться нам нечего. Дело в том, что в битвах по III участку полегла вся кадетская гвардия, все отборные нахалы, отравлявшие думские заседания»[238].

Д. Н. Шипов, долгие годы подвизавшийся в губернском земстве, вспоминал, что выборы 1908 года «отличались небывалой страстностью и отражали на себе партийную нетерпимость, которая разделила на политические группы часть населения города»[239]. 70 гласных составили т. н. «прогрессивную группу», прочие вошли в состав «умеренно-правой». Шипов всю жизнь исповедовал путь поиска точек соприкосновения, но не был уверен, что политическая борьба позволит вновь и вновь находить компромиссы.

Кроме того, две ветви власти относились друг к другу с взаимной настороженностью: «Городская дума всегда была склонна относиться с подозрительностью и с предвзятым недоверием к исполнительному органу городского управления, а городская управа и ранее смотрела на свои отношения к думе, как на тяжелую обузу формального характера, стесняющую управу в ее действиях и работе». Кроме того, Шипов отмечает, что некоторые проблемы рассматривались гласными явно с дилетантских позиций.

Многопартийный состав думы созыва 1909–1912 годов частенько мешал ей решать хозяйственные вопросы. Кадеты одержали победу на выборах 1912 и 1916 годов. В последней предреволюционной думе они доминировали и получили 149 мест из 160. Последователи Милюкова подтрунивали над собственной победой: «Надо позаботиться о том, чтобы была в Думе оппозиция, а то как-то неудобно». Несмотря на профессиональные различия, никто не забывал о строках Николая Агнивцева, родившихся в 1913 году:

Май, Весна, благодать!

– Как же тут не вздыхать,

Если дни так безбожно-лучисты?!.

И вздыхают «эс-дэ»,

И вздыхают «ка-дэ»,

И поют о любви октябристы!

Состав гласных отличался пестротой и в профессиональном плане. В 1908 году гласными стали «крестьян – 14, учитель – 1, артист – 1, потомственных почетных граждан – 37, действительных статских советников – 6, классных художников – 1, мануфактур-советников – 2, кандидатов коммерции – 1, купцов – 14, почетных граждан – 12, оставленных при университете – 1, приват-доцентов – 1, присяжных поверенных – 4, профессоров – 2, мещан – 4, коллежских советников – 3, тайных советников – 1, надворных советников – 2, прапорщиков запаса – 1, ямщиков – 1, статских советников – 4, инженеров путей сообщения – 1, дворян – 6, цеховых – 1, врачей – 3, кандидатов прав – 2, окончивших курс университета – 1, инженеров-технологов – 2, инженеров-механиков – 4». В 1912 году в состав думы избрали 11 профессоров и докторов наук, четырех врачей, 13 инженеров, трех мировых судей и одного учителя рисования. Современники отмечали, что в начале XX века Московская городская дума была «в руках интеллигентских». Высшее образование имели 40–47 % гласных. В 1912 году в составе думы работало 26 постоянных комиссий. Один из гласных умудрялся одновременно работать в восьми из них.

Посещаемость временами хромала и колебалась на уровне 30–65 %. Гласный Савва Морозов, например, очень редко удостаивал думу своим посещением. «На заседание явилось только 45 гласных из 120! От гласных ничего ведь не требуется, кроме задницы. А им затруднительно даже оную утруждать сидением». О П. С. Расторгуеве писали, что он стал гласным «для собственного почета» и в 1911 году заехал в думу один раз.

О купце первой гильдии И. А. Пуговкине говорили, что он «…положительно ничем не выделился в муниципальной работе и в городских кругах известен более тем, что продал в своей лавке английским гостям восемь хивинковых шапок». Торговец Ф. Т. Кудрявцев в думе хранил молчание, но на всех светских раутах и торжественных обедах просил газетчиков включить его фамилию в список присутствовавших.

В ведении думы находился вопрос поощрения наиболее уважаемых горожан. С 1866 по 1917 год звание почетного гражданина города Москвы получили всего 12 человек! Видно, что звучным поощрением не разбрасывались и берегли его для особых случаев. Первым звание почетного гражданина получает князь А. А. Щербатов, городской голова в 1863–1869 годах. Он содействовал открытию Второй Градской больницы, учреждению специальных именных стипендий в Московском университете. Следующим почетным гражданином стал Осип Комиссаров, крестьянин Костромской губернии, спасший Александра II от каракозовского выстрела. Кроме того, Комиссаров за свой подвиг был удостоен шпаги от московского дворянства и членства в Английском клубе. Третьим почетным гражданином довелось стать американскому гражданину, чиновнику морского ведомства США Г. В. Фоксу, прибывшему в город с иностранной делегацией в апреле 1866 года. Его заслуги перед Москвой более чем сомнительны, так что в данном случае дарование звания носило скорее дипломатический характер. Дальше следовала череда присвоений тем россиянам, которые, несомненно, сделали для Москвы немало – князю В. А. Долгорукову в 1875 году, хирургу Н. И. Пирогову в 1881 году, Б. Н. Чичерину в 1883 году, П. М. Третьякову в 1896 году, благотворителям В.А. и А. А. Бахрушиным в 1900 году, князю В. М. Голицыну в 1905 году. Звание почетного гражданина Москвы на закате старой России, в 1916 году, даровали послу Дж. Бьюкенену «в ознаменование дружеских симпатий к великой и славной Британской нации и в дань глубокого почтения к гостю, отдавшему все силы делу сближения русского и английского народов».

В советских книгах выборные органы дореволюционной Москвы было принято ругать. Ее называли «хронически болтливой и бездеятельной». Как водится, городская дума имела многие грешки – гласные часто отвлекались на возвышенные и абстрактные темы, а насущные вопросы городского хозяйства в комиссиях решались десятилетиями.

«Что сделала городская дума за 1911 год? Куплена Ноевская дача для летних прогулок москвичей. Под влиянием холерной эпидемии начаты серьезные работы по оздоровлению Хитрова рынка… Издано правило, чтобы дамы, садясь в трамвай, надевали безопасные наконечники на свои шляпные булавки». Подобные решения с высоты наших дней кажутся мелочными, но за пятьдесят лет, с пореформенной эпохи до Мировой войны, московское самоуправление проделало внушительный путь. Небо и земля, как принято говорить.

Кроме того, окрепшие в баталиях москвичи основательно подготовились для отстаивания своих интересов в стенах Государственной думы. Тогда точно так же метались между реакцией и революцией, ждали «молодой шпаны» из представителей следующего поколения и наступали на грабли. В начале XX века наступление эры конституционной монархии в России многим казалось чудом; первое непоротое (что очень важно) поколение, воспитанное в университетах, земствах и «чернильных» учреждениях, готовилось броситься в политические споры. «Мы делали глупости, мы ошибались. Мы забывали об извечных недостатках человеческого общества, мы все беды взваливали на самодержавие, а об его исторических заслугах совершенно забывали… Но цели, которые мы себе ставили, были правильно намечены. Если бы Россия вовремя получила народное представительство и социальные реформы, не только Россия, но и вся Европа не пережили трагедии – свидетелями и жертвами которой мы стали…» – писала впоследствии Ариадна Тыркова-Вильямс.

В стенах первого парламента сошлись крестьяне и казаки, дворяне и профессора, жители Прибалтики, Закавказья и Средней Азии, наглядно представлявшие сложное устройство той, ушедшей России. А. А. Кизеветтер писал: «Один больной генерал велел на носилках нести себя к урне, чтобы подать свой бюллетень. Была такая сцена. Приходит в вестибюль городской думы пожилой господин. Кучка подростков бросается к нему, предлагая партийные бюллетени. «Да неужто вы думаете, – говорит он, – что у меня еще не приготовлен свой бюллетень? Ведь я всю жизнь мечтал об этом дне, мечтал дожить до него». Таково было настроение многих».

СТРУКТУРА МОСКОВСКОЙ ГОРОДСКОЙ ДУМЫ В 1903 ГОДУ

Городской голова

Товарищ городского головы

Канцелярия Думы

Комиссия по рассмотрению жалоб

Финансовая комиссия

Комиссия по составлению проектов обязательных постановлений

Организационная комиссия

Комиссия о пользах и нуждах общественных

Училищная комиссия

Комиссия общественного здравия

Комиссия железнодорожная

Комиссия по переписи

Комиссия по урегулированию торговли вразнос и развоз

Пенсионная комиссия

Комиссия водопроводная и канализационная

Комиссия по вопросу о переустройстве Нижних Торговых Рядов

Комиссия о газовом освещении

Комиссия о хозяйстве в городской типографии и о «Полицейских Ведомостях»

Комиссия о страховании наемного труда

Комиссия о губернском земском сборе

Комиссия по вопросу об устройстве и управлении приюта для вдов и сирот русских художников

Комиссия техническая

Комиссия по пересмотру штатов пожарной команды

Ревизионная комиссия

Комиссия по выработке инструкции для введения счетоводства и отчетности в Городской Управе

Комиссия ломбардная

Комиссия по исследованию положения городских больниц

Комиссия для рассмотрения условий расходования 14-миллионного займа для устройства Московского водопровода

Комиссия по обревизованию отчета Городского Ломбарда за 1901 год

Комиссия по организации склада теневых картин

XIII

Как жил Хитров рынок

Любой город, ушедший от патриархального устройства и привлекающий десятки тысяч рабочих, выделяет на своей карте несколько кварталов под трущобное жилье и самые злачные притоны. Аналогом Ист-Энда или Сен-Дени в Москве стала Хитровка, до сих пор поражающая горожан обшарпанностью зданий, гнетущей атмосферой по вечерам, загадочными проходными дворами. Формирование всех бедняцких районов XIX века было похожим. Быстрое развитие капитализма, экономические кризисы, выбрасывавшие на улицу тысячи людей, всеохватывающая урбанизация создавали анклавы для неквалифицированных рабочих, перебивавшихся случайным заработком и не гнушавшихся откровенным воровством.

Хитров рынок был трофической язвой на теле города, живым напоминанием для загулявшихся в «Стрельне» купчиков, что не все смогли хорошо устроиться при новом социальном строе. Пестрый люд стекался сюда, в ложе современных Подколокольного, Петропавловского, Певческого переулков. Существование Хитрова рынка было выгодно всем. Полиция здесь выполняла и перевыполняла план раскрытия преступлений, отцы привозили своих чадунюшек и показывали отрицательный пример: «Смотри-тко, на Хитровку попадешь!»; благотворительные общества раздавали обеды, а хитровская братия довольствовалась подаяниями со всех сторон и фотовспышками со стороны прессы.

Пользовались популярностью «заздравные» и «поминальные» обеды – на 10 внесенных рублей дешевые столовые в районе Хитровки бесплатно кормили сотню бродяг. Иногда нищим доставался кусок белого хлеба, пятачок, пара шерстяных носков. В большом городе длинный рубль заработать легче, чем в бедной русской деревне. Там нужно вставать с рассветом, без конца удобрять скудную почву. Да и чем землю кормить, если коровы нет? Вот и тянулись в Москву десятки тысяч страдальцев из ближних губерний – Калужской, Рязанской, Смоленской, Владимирской, Тульской, Тверской.

Закрепиться в городе получалось не у всех. А. Н. Энгельгардт свидетельствовал: «А тут еще соблазн: вон, Петр кучером у барина ездит, 10 рублей в месяц получает, в шелковых рубахах ходит; Ванька из Москвы в гости пришел – в пальте, при часах и т. д. … Побившись так-сяк, мужик решается бросить землю. Если земля хороша и деревня землей дорожит, то мужик отдает землю под мир, который и платит за нее подати; если же земля плоха, так что за нее не стоит платить, и мир не соглашается взять ее под себя, то мужик отдает ее в аренду за бесценок какому-нибудь богачу на год, на два, пока из нее можно еще что-нибудь вытянуть, а затем оставляет пустовать и, не пользуясь ею, платит повинности из своего заработка… Бросив землю, распродав лишние постройки, скот, орудия, оставив для себя только огород и избу, в которой живет жена, обыкновенно занимающаяся поденной работой, мужик нанимается в батраки или идет в Москву на заработки. Не посчастливилось ему, возвращается домой, но так как на земле ему работать нечем и хозяйство разорено, то он, поселившись в своей халупенке, занимается поденной работой. Потом опять пытается поступить в батраки, опять возвращается и делается чаще всего пьяницей, отпетым человеком».

Панорама Хитровской площади

Московские нищие – народ откормленный и разборчивый. Еще А. П. Чехов смеялся над нашей любовью к сирым и убогим: «Когда (лет через 1000) на нашей планете не будет нищих, а будут одни только сытые да одетые, тогда, естественно, не на что будет жаловаться… Не будут довольны одни только москвичи. Москвич не может жить без нищих. Нищие для него такая же насущная потребность и такое же баловство, как и целодневное чаепитие. Он наймет людей в нищие, если только наука и время похерят пролетариат. Трудно себе и представить замоскворецкого человека или его половину без длани, протянутой к «блаародному… в 30 боях бывшему, отцу семерых детей…»

Многие издания вторили Чехову – сердобольность горожан создавала условия для относительно безбедного существования хитрованцев. «Отличающая Москву широкая благотворительность создает удобную почву для процветания многочисленной касты «бывших людей», не несущих никакого труда и промышляющих исключительно милостыней и «щедротами»… Есть среди хитровцев темные люди, принадлежащие к одной из многочисленных воровских специальностей, но таких мало. Есть среди них и свихнувшиеся интеллигенты, правда, не в таком количестве, как принято думать после рассказов Горького, и даже «отставные аристократы», в большинстве загубленные водкой, а иногда и странными противоречиями русской жизни… Исконное московское благочестие позволяет нескольким тысячам человек кормиться «даяниями».

Количество жителей местных ночлежек исчислялось 5,5 тысячи, в некоторые годы доходило до 10 тысяч. Ночлежки населялись в основном теми, кто занимался черной поденной работой (32 %), и пролетариями (10 %, из них типографские служащие составляли 2,5 %, слесари и сапожники по 2 %, булочники и портные по 1,5 %)[240].

Буйная Воронья слободка занимала несколько кварталов и ручейками стекалась на широкую площадь. В дни больших облав на Хитровке задерживали до 2000 «беспашпортных» бродяг. Когда не хватало ночлежек, бродяги укладывались спать на землю под огромным жестяным навесом в центре площади. Часто не хватало места и там… «28 ноября, ночью на Ярославском вокзале, в уборной комнате при зале третьего класса, жандармской полицией задержано 11 человек хитровцев, не имеющих ни письменных видов на жительство, ни определенных занятий. На вопрос, что привело их скопиться в уборную, задержанные объяснили, что здесь тепло и удобно спать», – сообщали «Московские ведомости» в 1909 году. Сомнительное все же удовольствие – видеть сны в уборной вокзала.

Начиналось все как нельзя лучше – генерал-майор Николай Захарович Хитрово выкупил несколько сгоревших в 1812 году усадеб, обустроил на их месте зеленной рынок, а город вымостил окрестное пространство булыжником. Получилась приятная во всех отношениях площадь, где крестьяне торговали нехитрой снедью. Но освобождение 1861 года разрушило вековую цепь, которая ударила «одним концом по барину, другим по мужику». Отныне крестьяне сами искали себе пропитание и собирались в местных подворотнях, чтобы заработать рубль-другой.

Как складывался удачный день хитрованца? Вдруг Господь послал ему целый рубль, блаженный рубль, заработанный пением по вагонам? «Пошел на Хитров рынок, там я пошел в ночную чайную к Брыкову, попил я чайку, пошел в Брыков ресторан, заказал на 2 коп. бульонки, на 3 коп. душенки, на копейку хлеба, на 2 коп. огурцов, я наелся по горло, пошел в ночлежный дом Кулакова… там я выпил на 5 коп. и пошел на нары спать за 7 коп. Когда выспался, и я встал, взял я чайник, и пошел я в водогрейню, там я заварил чаю, пошел я на рынок, купил один белый хлеб за 3 коп. и четверть обрезков за 3 коп. и на 4 коп. купил сыру, и пошел я в номер, напился, наелся»[241].

Бульонкой называли выброшенное после приготовления бульона мясо, слегка поджаренное для сытости. Порция такого лакомства стоила копейку или две. «Кто попробовал «бульонки», тому не уйти с Хитровки!» Яйца – три штуки на копейку, поросенок, «ушибленный забором», квашеная капуста, рыбные головы, сычуг, бараньи и телячьи рубцы… Радости, как мы видим, исключительно физиологические. Главное, чтобы тепло, сытно, вольготно. Многие зарабатывали на перепродаже пайки бесплатного хлеба.

В местных столовых кормили и обеспеченных хитровцев («за пятачок дают варева столько, что впору съесть двоим»), но основная масса предпочитала ждать в очереди. До двух часов дня хитрованец посещал 2–3 общественные столовые, выручал 5–6 копеек за припасенный хлеб и к трем часам дня устремлялся в ночлежку, где уже открывался вход.

Трущобные люди становились темой для исследования: на Хитровку в поисках «натуры» приходили театралы, художники, писатели. Герой «Рассказа о Сергее Петровиче», написанного Леонидом Андреевым, составляет на Хитровке прошения и письма, а взамен просит рюмку водки. В 1911 году Г. Виллиам опубликовал «Хитровский альбом», в котором поместил описание судеб случайно оказавшихся на его пути бродяг. Первый из встреченных Виллиамом получал медицинское образование. Начал пить, изготовлял вместе с предприимчивым немцем снадобье «Смерть крысам». Пилюли не содержали ни капли яда, грызуны только размножались, но реклама средства широко распространялась. Неудавшийся врач успел побывать даже в Ташкенте. «Когда же душу живую всю во мне растоптали, в клочья истерзали, я и затопился сюда, и нахожу, что лучше быть пьяницей в ночлежке, чем самодовольной гнидой в господской передней. И вот уже четырнадцатый год населяю сей чертог».

На вопрос о дальнейших планах врач ответил, что будет писать водевили и мастерить игрушечных петухов. В доказательство серьезности своих намерений он извлек из-под кровати огромную дохлую курицу: «Вот на что надежду возлагаем, после идеалов о всеобщем-то благе…»

Шлялся в хитровских переулках и некто по прозвищу Балда, ранее служивший счетоводом и, по легендам, заслуживший похвалу графа Витте: «Нет, мерзавец вы, а надо вам отдать справедливость, спасли ваших директоров от Сибири». Балда вообразил, что сможет стать новым Шаляпиным, ходил по морозу и спрашивал у всякого встречного, густой ли у него бас. Беспросветное пьянство привело его в ночлежку. Скучное и размеренное существование вызывало у многих хитрованцев желание свести счеты с жизнью: «Решил выйти на заставу, лечь в сугроб и лежать, пока не замерзну. Или, если не осилю, окно в магазине разбить, даже просто снять штаны и пойти по Кузнецкому стрелять. Осточертело мне здесь, да и все».

Водку в «нумерах» разливали прямиком из медного чайника, в качестве закуски давали клюкву из таза с грязной водой. Однажды в «заведеньице» заглянул пропившийся тенор без денег и потребовал алкоголя. Хозяин сказал: «Пой на копейку», после чего налил страждущему наперсток водки. Поток «огненной воды» никогда не иссякал. «Бледные, изможденные люди, в неописуемых лохмотьях, в грязи, в синяках, в крови, полуголые, ходят, как отравленные мухи, топчутся в бессмысленном танце, ругаются, дерутся, извергают из себя поглощенные отвратительные напитки и кушанья». В 1910-е годы водка стала заменяться «ханжой», смесью воды и денатурированного спирта. Крепость напитка зависела от совести продавца.

Встречались на Хитровке и лица с аристократическим прошлым. Парижская юность прошла, как с белых яблонь дым, но связи и манеры остались. Один из хитровских «князей» основал целое товарищество по изготовлению слезных писем, сам ходил по старым знакомым и чаще всего получал заветный десяток рублей, а то и сотенную. Компаньоны собирались каждый день в гостинице «Россия» и додумались «стрелять» деньги по телефону! «Князь» знал даты приезда в Москву всех известных личностей, результат крупных лотерей и скачек.

Когда команда «князя» брала хороший куш, вся Хитровка несла его до кабака на руках и ждала заслуженной награды. Впрочем, с прошлым ему пришлось покончить, и «князь» устроился работать кондуктором на Курскую железную дорогу. У аристократа находились талантливые последователи – покупали адресные и справочные книги, отправляли слезные письма в адрес благотворительных частных обществ, а еще чаще просто по алфавиту.

Иногда на Хитровом рынке оставались зимовать мастера-сезонники, штукатуры, плотники, маляры, чтобы ранней весной найти выгодный подряд и вновь приняться за работу. Их называли «зимогорами». Ребята отличались буйными нравами, но и таланты среди них тоже встречались: «Сегодня он зимогор, нищий, попрошайка, через год, два – городской голова в каком-нибудь сибирском городе, богатый купец, подрядчик, ворочающий тысячами людей и миллионами рублей». На Хитровке пользовались спросом грузчики и переносчики тяжестей. Их главной целью была транспортировка кирпичей на пятый-шестой этаж строящегося доходного дома. На спину они надевали холщовый фартук, прозванный «белой спинкой». В один прием богатырь брал 28–30 кирпичей, а всего за день переносил 900 пудов тяжестей. Тяжелая работа ломала даже самых крепких за 2–3 сезона.

Зимой в здешних ночлежках свирепствовал тиф. Несмотря на врачебный надзор и предписанное мытье полов, бацилла множилась в лохмотьях оборванцев. Большинство нищих считали за счастье две недели проваляться с легкой формой тифа в одной из городских больниц для чернорабочих. Порой заглядывала и холера, о чем писали газеты в 1909 году: «На Хитровке в ночлежном доме Румянцева новая хитровская знаменитость – старуха тряпичница Туманова, прозванная хитровцами «холерной знаменитостью». Туманова первая на Хитровке заболела осенью холерой, была помещена в больницу, откуда через две недели выписалась и поселилась в доме Румянцева».

Некоторые хитрованцы умудрялись справлять себе теплый зимний костюм за 12 копеек: «Чуньки» или «опорки» – 2 к., «елкас» (картуз) – 1 к., «хламида» на вате с веревкою для пояса – 5 к., «гультики» (невыразимые) – 3 к. и «бобочка» (рубаха) – 1 к.» Конечно, подобная одежда шла в комплекте вместе с «живностью», отъевшимися вшами.

«Выжаренную» рубаху без паразитов за копейку уже не купишь. В 1914 году хитрованцам помогала специальная «вшивопарильня», установленная на деньги городской казны. Газета «Раннее утро» сообщала о приятном новшестве: «Местные аборигены, облаченные в жалкое, едва держащееся на плечах тряпье, грустно бродят по площади, ища какого-нибудь «дела»… Чтобы уничтожить ужасное зло, приносимое насекомыми – этими рассадниками заразы, – город устроил на Хитровке «вшивопарильню». В небольшой комнате установлен аппарат «Гелиос», сухим воздухом при температуре в 100 и больше градусов «парящий»… насекомых хитрованцев… Желающих «попариться» такая масса, что почти весь день не прекращается очередь у «парильни». Входя группами в 10–12 человек в переднюю, хитрованцы быстро снимают платье и облачаются в специально заготовленные халаты. Одежду же сбрасывают в аппарат, который принимается за работу. Чтобы выпарить насекомых, нужно несколько минут повертеть ручку аппарата. Охотников вертеть – масса… Вот насекомые поджарены. Хитрованец получает свое платье невредимым и идет снова на морозную площадь».

К хитрованской интеллигенции относили себя «фарисеи», офени-книгопродавцы, торговавшие хламом, давно потерявшим актуальность. Такие издания даже букинисты пудами продают, а «фарисей» пытается всучить честному народу. «Ну как, в самом деле, громко вопиять «Купите «Войну и мир», вась сиясь!» – когда на руках имеешь не знаменитый роман гр. Толстого, а журнал «Война и мир» издания типографии Ждановича?»[242] После очередного скандала в думе такой «фарисей» заорет: «Война Пуришкевича с кухаркой!» Новый сенсационный роман! Обратите внимание!» Подобные коробейники распространяли и порнографические открытки, пользовавшиеся успехами среди молодых купчиков, студентов и гимназистов. Правда, в начале XX века клиентура изрядно поредела, о чем жаловались сами «фарисеи»: «…Разлетелся я за одним гимназистом, еще и карточек показать не успел, а уж он оборачивается: «Уйдите, говорит, негодяй, иначе сейчас городового…» Разврат, одно слово; одни только старички выручают да купцы, которые посерей…» «Фарисеи» предпочитали хранить строгое молчание на все расспросы о том, где берут свой пошлый товар. Некоторые, правда, говорили, что «барышни» даже приплачивают за съемки.

«Хитрованцы» с представителем местной полиции

В хитровских подвалах производили товары, которые шли потом на крупнейшие московские рынки – Сухарев, толкучий. Фунт колбасы за 15 копеек резали на 60 кусков, продавали каждый по одной копейке, получали 400 % прибыли. Обувь делали такую, что «…Богу молиться в ней можно, а на колени становиться нельзя». «На Хитровом рынке можно купить на 1 копейку, чего душа пожелает: хлеба, чаю, сахара, какого угодно сорта сыра, колбасы, икры, лимон, конфект, фруктов…» О качестве спрашивать не приходилось.

Каторжным считался труд «переписчиков», облюбовавших квартиру № 27 в доме Ярошенко и занимавшихся копированием пьес и водевилей для театральной библиотеки Рассохина. Некоторые из них работали по двадцать часов в сутки, с прежней жизнью давно порвали: «Много нужно накуролесить интеллигентному человеку, чтобы от него отвернулись решительно все!» По скупости С. Ф. Рассохина прошелся катком А. П. Чехов: «Всему свету известна Театральная библиотека Рассохина. Известна она своей таксой, которую сочиняли для Рассохина нарочно приглашенные для этого цыгане и аптекаря. За либретто, состоящее из каких-нибудь 3–4 страничек, дерет она 75 коп., за маленький водевильчик рубль, два… Продает дорого, покупает же по цене, получившей свое начало от князей-татар, скупающих поношенное старье…» Среди рассохинских «каторжников»-переписчиков попадались даже бывшие сыскные полицейские и городовые. Каждый переписчик в день зарабатывал 40–50 копеек.

Пока на Хитровке пропадали таланты с университетским образованием, в российском уставе о печати появился едкий параграф о необходимости редактору издания иметь хотя бы среднее образование. Провинциальные газетчики писали Гиляровскому: «Вы знаете, что статья 46-я нового устава о печати для нас, глухой провинции, прямо зарез, здесь трудно найти ответственного редактора с гимназическим образованием. У вас же в Москве, взять хоть Хитров рынок, ими хоть пруд пруди. Ведь обязанности никакой: сиди пей водку дома да только подписывай газету. Конечно, справиться надо, не судившийся ли, а все остальное ничего, у меня тесть содержит лечебницу для алкоголиков. Только главное – аттестат и благонадежность. Пожалуйста, присмотрите парочку…» Гиляровский отвечал: «Догадайся я раньше найти на Хитровом рынке такого редактора, давно бы издавал детский журнал». Журналист не преувеличивал уровня образования хитровских «специалистов».

Главным «клубом» хитрованских оборванцев была чайная Брыкова. Здесь в свете тусклых ацетиленовых ламп распивали согревающий напиток, рядом кавалеры и дамы договаривались о встречах. Типичная такса за «свидание» – гривенник или пятиалтынный, 10–15 копеек. Основных ночлежек в окрестных переулках было четыре: «Кулаковка», дом Ярошенко, дом Румянцева и дом Бунина. Иван Кулаков владел на Хитровке целой сетью трактиров и доходных домов. Сложная система кулаковских лабиринтов на углу Подколокольного и современного Певческого переулков включала 64 комнаты на 767 человеко-мест, хотя в самые жуткие морозы в «Кулаковку» могло набиваться до трех тысяч постояльцев.

За пятачок оборванец получал помещение размером в несколько квадратных аршин, где и ночевал вместе с клопами, сеном, грязной ветошью. Кулаков представляется у Гиляровского алчным дельцом, который наживался на всех бедах человеческих. Умер хитровский «олигарх» в 1911 году. Жители «Кулаковки» отличались редкостной бессердечностью: так, в январе 1910 года они воспользовались нервным припадком одной из жительниц ночлежки, украли у нее все вплоть до нижнего белья. Пропажу пострадавшая оценила в 20 рублей. Порой без одежды в «Кулаковке» оказывались и почетные потомственные граждане – начинали кутить в городе, а заканчивали в беспамятстве под нарами убогой ночлежки.

Дом Ярошенко, принадлежавший дочери архангельского гражданского губернатора, не отставал по количеству упоминаний в криминальной хронике. «15 июня в одной из ночлежных квартир дома Ярошенко, на Хитровской площади, кр. Егор Гречухин, 32 лет, поссорился со своей сожительницей, кр. Натальей Шегрышевой и всадил ей в бок вилку по самую рукоятку. Шегрышеву отправили в Яузскую больницу», – ужасался «Московский листок» в 1907 году. «27 мая в 1 часу пополуночи, ночевавший в одной из ночлежных квартир дома Ярошенко в Хитровском переулке, кр. Владимир Николаев Эбергетидов увидел страшный сон и, спросонья, выпрыгнул из окна второго этажа во двор, причем тяжко расшибся, получив перелом правой ноги. Пострадавшего отвезли в Яузскую больницу», – писала газета тремя годами ранее. С крестьянина Сурова обитатели дома Ярошенко сняли пиджак и сапоги.

Жители Хитровки старались не промышлять в ближних районах: могли свистнуть белье с веревки, корзинку с провизией, но большее – ни-ни. Своеобразный договор о ненападении позволял даже местным жителям руководствоваться немудреной философией «Всем давать жить надо». Обитатели трущоб иногда проявляли рыцарственное отношение к хорошим знакомым, о чем пишет Гиляровский в «Москве газетной»: «Любезность ко мне обитателей притонов даже раз выразилась так: осенью был пожар на Грачевке, на котором я присутствовал. Когда я стал в редакции писать заметку, то хватился часов и цепочки с именным брелоком: в давке и суматохе их стащили у меня. Часы – подарок отца… Ну – украли так украли. Каково же было удивление, когда на другой день утром жена, вынимая газеты из ящика у двери, нашла в нем часы с цепочкой, завернутые в бумагу! При часах грамотно написанная записка: «Стырено по ошибке, не знали, что ваши, получите с извинением». А сверху написано: «В.А. Гиляровскому».

В историческом ландшафте Хитрова рынка появился на свет композитор Александр Скрябин. Тоже, получается, хитрованец по рождению… Типичный обитатель Хитровки рисуется завсегдатаем «Каторги» с папироской в зубах и хитрым прищуром. За душой – сам черт. Однако и среди трущоб попадались умилительные памятники живого воплощения души человеческой.

В 1910 году хитрованец Голубцов предложил установить на площади памятник Льву Николаевичу Толстому. Оборванец принес и проект монумента, выполненный в красках: «Постановка памятника Л. Н. Толстому на площади Хитрова рынка, по мнению хитровца, духовно обновит бедный, обиженный народ. И тогда рынок этот не будут обегать, а будут почитать, потому что на нем памятник просветителю народа. И площадь надо переименовать, назвав ее Толстовской. Автор проекта предлагает изобразить Л. Н. Толстого на памятнике босого, с непокрытой головой, в рубахе, подпоясанного веревкой. В левой руке Евангелие, а правая простерта к народу, как бы утешая его. Фигура Л. Н. Толстого должна быть поставлена на громадный металлический монумент, изображающий собой земной шар. Внутри этого шара должно быть сделано отопление, чтобы зимой в холода хитровцы могли греться у памятника. «В живых Лев Николаевич грел сердца людей. А после его смерти его памятник будет греть холодных и голодных». Об эпопее с памятником писала газета «Утро России».

Лев Толстой испытывал к Хитровке живой интерес. «Когда я говорил про эту городскую нищету с городскими жителями, мне всегда говорили: «О! это еще ничего – все то, что вы видели. А вы пройдите на Хитров рынок и в тамошние ночлежные дома. Там вы увидите настоящую «золотую роту». Один шутник говорил мне, что это теперь уже не рота, а золотой полк: так их много стало. Шутник был прав, но он бы был еще справедливее, если бы сказал, что этих людей теперь в Москве не рота и не полк, а их целая армия, думаю, около 50 тысяч. Городские старожилы, когда говорили мне про городскую нищету, всегда говорили это с некоторым удовольствием, как бы гордясь передо мной тем, что они знают это»[243].

Писатель задавался вопросом, почему его знакомые мужики пилят дрова на Воробьевых горах за 40 копеек в день, а десятки тысяч рабочих рук прозябают в бедности и холоде на Хитровке. Толстой дошел до Ляпинского ночлежного дома в Трехсвятительском переулке и встретил нескольких работяг без паспорта. У них украли все вещи, и они вынуждены были ждать полицейской облавы, чтобы попасть в острог и наконец-то быть высланными из Москвы. Старик попросил у Толстого стакан сбитня, тот не отказал, в итоге литератора окружили ночлежники: «Я роздал все, что у меня было. Денег у меня было немного: что-то около 20 рублей, и я с толпою вместе вошел в ночлежный дом. Ночлежный дом огромный. Он состоит из четырех отделений. В верхних этажах – мужские, в нижних – женские. Сначала я вошел в женское; большая комната вся занята койками, похожими на койки 3-го класса железных дорог. Койки расположены в два этажа – наверху и внизу. Женщины, странные, оборванные, в одних платьях, старые и молодые, входили и занимали места, которые внизу, которые наверху. Некоторые старые крестились и поминали того, кто устроил этот приют, некоторые смеялись и ругались. Я прошел наверх. Там также размещались мужчины; между ними я увидал одного из тех, которым я давал деньги. Увидав его, мне вдруг стало ужасно стыдно, и я поспешил уйти».

Толстой по натуре был человеком чрезвычайно впечатлительным. Посещение мясных боен вызвало в нем тягу к вегетарианству, а скромный визит в ночлежный дом заставит задуматься о положении всех убогих на Руси. Классик предложит свой вариант решения проблемы в одной из статей 1882 года: «Приди один человек в сумерки к Ляпинскому ночлежному дому, когда 1000 человек раздетых и голодных ждут на морозе впуска в дом, и постарайся этот один человек помочь им, и у него сердце обольется кровью, и он с отчаянием и злобой на людей убежит оттуда; а придите на эту тысячу человек еще тысяча человек с желанием помочь, и дело окажется легким и радостным. Пускай механики придумывают машину, как приподнять тяжесть, давящую нас, – это хорошее дело, но пока они не выдумали, давайте мы по-дурацки, по-мужицки, по-крестьянски, по-христиански налегнем народом – не поднимем ли? Дружней, братцы, разом!»[244]

Нищий на московской улице

Встречались на Хитровке и «подшибалы», спившиеся, когда-то бывшие дельными рабочие, подрабатывавшие посменно в некоторых типографиях. «Многие мелкие типографии даже жили подшибалами, но и крупные иногда не брезговали пользоваться их дешевым трудом. Богатая типография Левенсона, находившаяся до пожара в собственном огромнейшем доме на Петровке, была всегда переполнена подшибалами. Лучшие из них получали 50 копеек в день, причем эти деньги им платились в два раза: 30 копеек в полдень, а вечером остальные 20, чтобы не запили днем. Расходовались эти деньги подшибалами так: 8 копеек сотка водки, 3 – хлеб, 10 – в «пырку», так звались харчевни, где за пятак наливали чашку щей и на 4 копейки или каши с постным маслом, или тушеной картошки; иные ухитрялись еще из этого отрывать на махорку. Вечером меню было более сокращенным, из которого пятак оставлялся на ночлег в доме Ярошенко на Хитровом рынке, где в двух квартирах ютились специально подшибалы».

Пестрое московское дно засасывало людей поистине необычных. Так, в 1912 году в одной из ночлежек обнаружился темнокожий. «Среди обитателей Хитрова рынка на этих днях появился новый крайне оригинальный ночлежник, еще не бывалый на памяти старожилов… Новый обитатель дна – уже немолодой негр. «Черный человек», как его прозвали на дне, пользуется симпатиями босяков. Откуда явился негр, никому не известно, говорит он по-русски очень плохо, но русскую водку пьет колоссальными количествами. Зарабатывает негр плетением различных корзиночек, рогожных мешочков и т. п., а также исполнением перед хитрованцами какого-то неимоверно-бурного и дикого танца, который приводит ночлежников в неподдельный восторг».

Что держало в Москве десятки тысяч невостребованных рабочих? Жгучая нищета, беспросветность существования, отсутствие перспектив и стабильности. Иной и рад был отправиться на Волгу, в Питер, на юг, к морю, но и там умножал бы армию безработных. «Я московский, сорок сороков, кобыла без подков, Хитровка, Петровка, пустая бадья, хитровский я! Чем держусь, ни прежде не ведал, ни теперь не узнал. Думаю, только Москвой и держусь. Москва крепка, Москва сила, Москва сердцу мила»[245].

Кое-кто находил в описании трущоб своеобразную поэзию. «Зарозовеют в тумане многоцветные купола Василия Блаженного; помолодеет на короткий миг покрытый мохом Никола на Курьих ножках; заиграет солнце на вышках кремлевских башен… А на другом конце города, – велика, широка Москва, всё вместит, всё объемлет, – за другими оградами, рогатками и заставами, от хмельного тяжелого, бредового сна и проснется на жестких нарах по-иному жуткий, темный и преступный мир, тот самый Хитров рынок, который никем не воспет, хотя и весьма прославлен…» – с восхищением и ностальгией вспоминал Дон-Аминадо в сборнике 1954 года «Поезд на третьем пути».

Завсегдатаи трущоб очень тонко реагировали на изменение политического лексикона. Вот что говорит о хитровских настроениях фундаментальное издание «Москва в ее прошлом и настоящем»: «По словам аборигенов, теперь на Хитровке стало строже и нет прежнего простора, а когда-то это был идейный и деловой центр для темного люда всей России… В наше время, по словам хитровских старожилов, Хитровка безусловно переживает полосу упадка, и хитровские интеллигенты объясняют это «результатом реакции, давящей страну…» Шел год 1912-й.

В 1900–1910 годы московские гласные неоднократно возвращались к обсуждению проблем Хитрова рынка. «К сожалению, Хитров рынок имеет также значение рынка труда, так как к нему стекаются все чернорабочие, местные и иногородние, в поисках работы. Этот материально необеспеченный и малоустойчивый элемент быстро подпадает под влияние коренных хитровских обывателей… О санитарном состоянии помещений Хитрова рынка можно судить по тому, что в момент переписи 120 ночлежных квартир этого рынка, нормально рассчитанных на 2 500 мест, в них обнаружено было 4928 ночлежников…» Предлагалось запретить содержание ночлежных домов внутри Садового кольца, ужесточить санитарные требования к владельцам частных помещений. Но гласные прекрасно понимали, что такие меры только усугубят проблемы – преступность уйдет в пригороды. Существование Хитровки было своеобразным «общественным договором» – город «выделил» несколько кварталов под криминальный район, зато полиция понимала, где искать всех мало-мальски важных преступников.

Последний предреволюционный рассвет Хитровки пришелся на годы Первой мировой войны. 22 августа 1914 года власти объявляют «сухой закон». Россия вынужденно начинает трезвую жизнь. Сначала декларировалось, что продажа спирта воспрещается до окончания военного времени. Озверевшие толпы в конце лета разгромили десятки питейных заведений. Власть пошла на попятную и разрешила подавать алкоголь в ресторанах первого разряда.

Но простые рабочие и крестьяне не имели возможности каждую неделю заглядывать в подобные заведения. Власть, подумав еще раз, делегировала полномочия по регулированию алкогольного рынка регионам. Большинство городских органов самоуправления оставили своим жителям право забыться пивом или вином, но Петроградская и Московская думы настояли на полном запрете производства и потребления алкоголя на вверенной им территории.

Народ моментально перешел на употребление дешевых суррогатов – из продажи постоянно пропадал сахар, а в провинции самогон стал твердой валютой. В городах еще имелись запасы денатурированного спирта. Получив заветную бутыль, спирт прогоняли через самодельный хлебный фильтр, а затем кипятили с лимоном и специями, чтобы придать техническому алкоголю приличный вкус. Формально с августа 1914 года спирт в Москве шел только на медицинские и научные цели, все закупки строго контролировались полицией. В 1916 году управляющий акцизными сборами Московской губернии жаловался, что лазареты постоянно требуют все больше и больше спирта, «…установить же норму этой надобности не представляется никакой возможности». Прислуга подворовывала у господ талоны на получение денатурата. Случалось, что горничную посылали в лавку за техническим спиртом. Женщины прятали посуду с алкоголем, предъявляли хозяевам горлышко якобы разбитой бутылки и обещали возместить убыток. Спирт уходил на черный рынок по цене, завышенной в несколько раз.

Городские низы предпочитали потчевать друг друга «ханжой» – едкой смесью денатурата или политуры с водой или каким-нибудь напитком. Получил распространение рецепт, когда на треть алкоголя приходилось две трети кваса. Хитровка, Грачевка, окраинные трущобные районы вновь расцвели пышным цветом. «Политуру очищают ватой, квасом, солью, приблизительно отделяют щерлак», – сообщали газеты. Политурой называли 20-процентный спиртовой раствор смолы, применяемый при обработке дерева. Народные умельцы ждали, пока образуется осадок, и добавляли по вкусу перца или чеснока. В праздничные дни суррогаты продавали пудами. По домам ходили мошенники и предлагали купить бутылочку вина «прямиком с таможни». Полиция составляла протоколы, но зараза распространялась все сильней. Популярностью пользовалась смесь с названием «Болтун» – молоко смешивали с политурой и многократно взбалтывали. Опаснее всех казался метанол, 10–20 миллилитров метилового спирта приводили к слепоте или смерти. Один из производителей денатурата предлагал добавлять в технический спирт специальные вещества, вызывающие рвоту. Он обосновывал свою идею германским опытом. Кое-кто из врачей хотел выделить «денатуратный алкоголизм» в отдельное заболевание.

С другой стороны, резко упали показатели уличной преступности. Если за август – декабрь 1913 года в Москве составили 590 протоколов о нанесении телесных повреждений, то за август – декабрь следующего года, когда действовал «сухой закон», только 238. «Я всесторонне наблюдал Москву в последнюю масленицу и утвердительно могу сказать, что за всю неделю я заметил только двух выпивших, тогда как в прежнее время от пьяных было опасно ходить по многим улицам», – сообщал в 1916 году видный чиновник акцизного ведомства. Если в начале войны «сухой закон» обеспечил подъем ура-патриотизма, то впоследствии он стал одним из факторов развала империи. Трудящиеся спиртовой отрасли потеряли работу, бюджет перестал наполняться – в 1916 году винная монополия дала казне только 1,5 % доходов. В провинции начиналось глухое шатание, да и столицы жили не лучше. Хитровка готовилась встретить революцию.

КАК ЗАЧИЩАЛИ СТАРУЮ ХИТРОВКУ

Интересно, что Хитровка с некоторыми лишениями пережила Гражданскую войну, военный коммунизм, и только в начале 1920-х годов исчезла окончательно. Открываем «Отчет о работе Рогожско-Симоновского районного здравотдела за 1922 год», чтобы понять, как вели наступление на самый известный трущобный рынок столицы. Чиновники насчитали на советском Хитровом рынке семь домов, из них четыре были ночлежными, а три – коечно-каморного и квартирного типа. Знаменитая «Кулаковка» уже предстала перед ними наполовину разрушенной. Население рынка за 10 лет уменьшилось в пять раз: в 1912 году здесь обитало 5 269 человек, а в 1921 году – только 1 092. До 150 из них заразились тифом, поэтому одежду постоянно дезинфицировали в специальном аппарате «Гелиос». Преступников разогнали, но социальная среда осталась прежней: даже в 1937 году власти рекомендуют милиции «усилить борьбу с хулиганством в районе бывшего Хитрова рынка».

XIV

Бесстыдный стиль модерн

Уйдем в мечту! Наш мир – фата-моргана,

Но правда есть и в призрачном оазе:

То – мир земли на высоте фантазий…

В. Я. Брюсов

Нужны новые формы. Новые формы нужны, а если их нет, то лучше ничего не нужно.

А. П. Чехов

За два десятилетия до войны и революции вся Россия в упоительном порыве закружилась в новом стиле, проникшем в театр, книги, афиши, оформление витрин и вывесок, декоративно-прикладное искусство, ювелирное дело, архитектуру. Модерн, современный. Хрупкое здание империи готовилось рухнуть подобно карточному домику, назревал кризис, но в московских переулках росли дома в изысканнейшем стиле. Пир во время чумы? Лишь отчасти.

Критики долго спорили, что важнее – красота или удобство? Великолепное не всегда казалось рациональным, а простое и лаконичное не цепляло взгляда. Модерн решил эту проблему раз и навсегда, соединив прекрасное с практичным. Теоретик Аполлинарий Красовский еще в середине XIX века выдвинул лозунг о преобразовании полезного в изящное.

Архитектурные эксперименты совпали во времени с изобретением телефона, электричества, появлением ватерклозетов, вентиляции, канализации, что навсегда уравняло модерн с ощущением уюта и комфорта. Этот стиль отказался от строгих линий и застывших прямоугольных форм, архитектура пустилась в пляс. Б. Николаев отмечал в журнале «Зодчий»: «Пора бросить мертвую идею, что форма может иметь канон». Модерн провозгласил единство интерьера и внешнего оформления, часто дома начинали строить, исходя из «внутренностей», группируя фасады вокруг парадной лестницы. Дом вырастал изнутри как пышный многослойный пирог. Французский искусствовед Шарль Блан повторял: «Архитектура в высшем ее понимании – это не сооружение, которое украшают, а украшение, которое строят».

Модерн отказался от парадного фасада. При упоминании классицизма сразу рисуется здание благородных пропорций с портиком и колоннами. Сразу понятно, где главная часть и входная группа:

В мои ж года хорошим было тоном

Казарменному вкусу подражать,

И четырем или осьми колоннам

Вменялось в долг шеренгою торчать

Под неизбежным греческим фронтоном.

Особняки в эпоху модерна стали возводить без разделения на первостатейное и второстепенное, частично низвергая античное наследие и культуру прошлых эпох. «…Подавайте настроенный строй, – не прокисший устой, не штамп, а стиль, продуманный заново, не скепсис, а – критицизм; отдайте нам ваши музеи, мы их сохраним, вынеся из них Клеверов и внеся Рублевых и Врубелей»[246].

На рубеже XIX–XX веков Москва притягивала изрядное количество «миллионщиков», богатых людей, сколотивших капиталы в пореформенное время, тянувшихся к искусству, пусть не понимающих до конца европейские тенденции, но чувствовавших, что они входят в моду. «Разбогатевшие за одно поколение, как, например, Морозовы и Рябушинские, в 70-е годы они еще не обладали наследниками, которые хотели бы закрепить свое влияние на русскую культуру, но к концу века новое поколение промышленников, банкиров, коммерсантов, газетных магнатов уже набирало силу», – пишет исследователь Т. Н. Ожимкова[247].

Особняк С.П. Рябушинского

Модерн пришел в Москву на пять лет позже, чем в Западную Европу. Его появление в Бельгии датируется 1893 годом, а первое московское здание в этом стиле, особняк Листа в Глазовском переулке, возводят в 1898-м. Характерно, что в отдаленных частях города «ар-нуво» держалось даже в те годы, когда о нем давно забыли – в Замоскворечье встречаются доходные дома в стиле модерн, возведенные в 1914 году.

В. А. Глазычев считает, что ростки модерна на русской почве не отличались от своих западноевропейских родственников: «Та же легкость в разработке «свободного» плана зданий, как только фантазия архитектора вдруг освободилась от мистической необходимости придерживаться строгой симметрии. Та же свобода в «лепке» объемов. Та же феноменальная изобретательность при варьировании деталей, пристрастие к текучим «природным» линиям. Такая же виртуозность в использовании простых материалов – керамики, кованого железа, резной штукатурки». Искусство приходит в дом разными путями, соединяя кирпич, плитку, майоликовые панно, металлические кружева, скульптуры. Какой сложный и дивно смешанный коктейль!

Первопрестольная отказалась от патриархальной усадьбы, где несколько поколений одной семьи могли жить вместе с многочисленной дворней. На смену дому-крепости приходит легкий, уютный, камерный особняк, умеющий хранить семейные тайны хозяев. Начинают пользоваться спросом художественно осмысленные виллы загородного типа, якобы по случайности помещенные в самый центр города. Смотришь на очередной сказочный домик в пределах Садового кольца и представляешь его на опушке леса, в уютной долине или на зеленеющем холме.

На каждое столетие Москва отвечала своим жилищем, удобным, практичным, уютным. Семнадцатый век встречает целым ворохом палат. Восемнадцатый дарит ожерелье дворцов, частично сгоревших в Великом Огне, но частью сохранившихся и отчаянно молодящихся. Елизавета, будто подчеркивая женскую сущность Москвы, наследила здесь стилем барокко, жадным до украшений и виньеток. Московское барокко весело и непринужденно, как и сама Елисавет. Екатерина пытается одолеть пространство громадами вроде Воспитательного дома. Послепожарная Москва радует маленькими ампирными домиками, где деревянные шероховатые доски встречаются с камнем и тепло обнимаются в общем танце. Обязательный мезонин, а в мезонине том – немецкая бонна или гимназист за латынью.

Двадцатое столетие наступает… Вереницей серых доходных домов? О, нет, увольте! Двадцатый век вошел особняками, каждый из которых нарочито подчеркивает свою индивидуальность, самобытность, капризничает, изгибается оградами и линиями украшений на фасаде. Московский модерн возвел отдельный дом в ранг произведения искусства, которым можно любоваться часами, как художественным полотном. Юрий Тынянов отмечал: «Петербург никогда не боялся пустоты. Москва росла по домам, которые естественно сцеплялись друг с другом, обрастали домишками, и так возникали московские улицы. Московские площади не всегда можно отличить от улиц, с которыми они разнствуют только шириною, а не духом пространства; также и небольшие кривые московские речки под стать улицам. Основная единица Москвы – дом, поэтому в Москве много тупиков и переулков». Дома эпохи модерна подчиняют себе переулки. Целый батальон их собран в районе Остоженки, Пречистенки, Никитской, Спиридоновки, Поварской. Московский «югендстиль» с зеленоватой или синей плиткой под карнизом ожидаешь встретить и за пределами Садового кольца. Идешь по какой-нибудь Зацепе и вдруг – привет!

Кроме особняка, М. В. Нащокина выделяет еще несколько типов построек в стиле модерн. Заметное место занимали дачи, в изобилии строившиеся в районе Сокольников и Петровского парка, гостиницы («Метрополь», «Боярский двор»), торговые ряды (магазин М. С. Кузнецова на Мясницкой улице, Никольские торговые ряды), рестораны («Яр», «Прага», «Эльдорадо»), доходные дома. Далее следуют театры, медицинские учреждения, учебные заведения, типографии. Да что уж там, даже вокзалы, киоски по продаже прохладительных напитков и железнодорожные станции возводили в господствующем «декадентском» стиле!

Модерн был тесно связан с литературой, идеями Серебряного века, о чем напоминает Н. А. Смурова: «Причудливые формы оконных проемов и балконов, текучие линии карнизов, барельефные изображения женских головок с потоками волос, струящихся по фасадам, восходящие к живописи Боттичелли, – все это имело скрытый смысл, ибо графическая изогнутая линия, столь излюбленная модерном, могла выражать «силу» и «слабость», «энергию» и «усталость», «грусть» и «радость». Не менее важную смысловую роль в символике архитектурного модерна играли представители флоры и фауны, любимые поэтами-символистами – незабудки, лилии, ирисы, орхидеи, цветущий мак, как изящные символы сновидений, погруженности в себя, созерцания тайны…»[248] Плавные контуры напоминали современные «смайлики», и дом получал возможность улыбаться и хмуриться.

Модерн привнес в архитектуру бесконечное разнообразие украшений: многие особняки в новом стиле окружали великолепными оградами, которые сами по себе тянут на статус достопримечательностей. Оконные переплеты радуют глаз причудливыми рамами, их рисунок зачастую уникален и не повторяется. Архитектура в век модерна была теснейшим образом связана со скульптурой и мозаикой: плоскость стен занимают забавные фигурки, барельефы, красочные плиточные панно.

Именитые архитекторы успешно переносили на московскую почву европейский опыт, пользуясь тем, что модерн пришел в Первопрестольную на пять-шесть лет позже. В столичных постройках этого периода встречаются отдельные мотивы из ведущих городов мира – Брюсселя, Вены, Парижа, Глазго. Постепенно модерн пытаются синтезировать с готикой и элементами русского стиля, намереваясь примирить иноземные формы с отечественными.

Первый из лучших

Особняк Рябушинского уносит созерцателя в совершенно иной мир. Морские звезды, змеи, девы, лилии, саламандры в декоре – все это позволяет забыться вечным сном и потерять связь с реальностью. Модерн был стилем, провозгласившим во множестве манифестов: «Красота спасет мир. Тот, кто прочувствует наши строения, будет возвышенней и лучше».

Скоропечатня Левенсон работы Ф. Шехтеля

Лорелеи, ацтеки, совы, заросли чертополоха завораживали и заставляли бежать прочь, в мир сказочных образов. Путеводитель 1988 года издания характеризует шехтелевский стиль как «воинствующую новизну». Да, в этом есть толика истины. Чтобы покорить Москву, привыкшую жить сытно, широко, привольно, нужно было удивить горожан, встать на две головы выше современников. Что представляется после пристального рассматривания чудесного дома? Пляжи с пенными волнами? «Демон»? Сложное, полифоническое, приподнятое, граничащее с экзальтацией чувство описала Е. И. Кириченко: «Целая симфония строгих и прямых, вялых и расслабленных, энергичных и нервных линий и форм, блестящих прозрачных и матовых шероховатых поверхностей, невесомых стен и тяжеловесных объемов, сулящих комфорт мягких очертаний крылец и богатый блеск зеркальных стекол производят непередаваемое впечатление лирической взволнованности, интеллектуальности, уюта»[249].

В доме Рябушинского эстетическая составляющая практически неотделима от утилитарной: «В самом деле, что такое опоры, решетки, стойки каркаса или переплеты оконных рам в зданиях Шехтеля – орнаментально трактованная конструкция или конструктивно трактованный орнамент? Или перила парадной лестницы особняка Рябушинского? Она напоминает скульптуру, нечто вроде волн застывшей лавы и тела фантастического зверя; разъять на части, отделить конструктивно-функциональную часть от декоративной невозможно». Правда, в стройном хоре восхищающихся звучит и недовольная нота Корнея Чуковского, написавшего в дневнике: «Самый гадкий образец декадентского стиля. Нет ни одной честной линии, ни одного прямого угла. Все испакощено похабными загогулинами, бездарными наглыми кривулями. Лестница, потолки, окна – всюду эта мерзкая пошлятина. Теперь покрашена, залакирована и оттого еще бесстыжее».

Когда Шехтель получил заказ от промышленника Степана Рябушинского, ему был сорок один год, а заказчику – всего лишь 26 лет. Архитектор работал с упоением, мог несколько суток не выходить из кабинета и изливался в письме к Чехову: «Работаю я очень много, впрочем, одно это меня и удовлетворяет и делает счастливым: я уверен, что без работы я был бы никуда не годен – как часы, не заводимые аккуратно и постоянно»[250]. Лилии и орхидеи на фасаде тоже принадлежат руке Федора Осиповича. Говорят, Шехтель мог часами бродить по цветочному рынку и выбирать подходящие растения. Зодчий помещал их в высокую вазу, подбирал подходящее освещение, экспериментировал с лампами и начинал рисовать.

Двухэтажный дом хранит в себе еще два полноценных небольших этажа: полуподвал, где были расположены хозяйственные помещения, и мансарду с тайной старообрядческой моленной. Особняк строили в те времена, когда раскольникам еще не разрешали держать своих молитвенных пространств, поэтому домовую церковь пришлось спрятать от случайных посетителей. Заказчик, С. П. Рябушинский, отличался уважением к вере своих предков, он собрал значительную коллекцию древнерусского искусства. Когда была организована выставка в честь 300-летия династии Романовых, из 147 представленных икон 54 принадлежали Степану Павловичу. Рябушинский вынашивал планы по открытию музея в собственном особняке, но в 1919 году меценату пришлось эмигрировать.

Личный особняк Федора Шехтеля

А. В. Иконников писал, что в работах Шехтеля берет верх тип «здания-организма», когда внутреннее пространство, «начинка» дома побеждает оболочку и диктует ему свою волю. Интересно, что именно в доме на Малой Никитской отнюдь не склонный к сентиментальности Сталин произнес фразу о том, что производство душ важнее производства танков. Творение Шехтеля наглядно демонстрирует, сколь удивительным может быть терзание одной-единственной души.

Мир Кекушева

Творчество Льва Николаевича Кекушева хорошо известно любителям пеших прогулок. Оставивший на столичных улицах не один десяток зданий, маститый архитектор работал и с доходными домами, и с частными особняками. «Архитектурная Москва» писала о творчестве зодчего в 1911 году: «Это архитектор-энциклопедист. Все стили ему одинаково доступны, и во всем он сумел показать себя». Творчество Кекушева напоминает короткую жизнь бабочки или быстрое цветение мака – он строил споро, талантливо, дерзко, упоительно, но «сгорел» на работе. Основная часть его архитектурной биографии приходится на период с 1896 по 1907 год. Лев Николаевич проявил себя не только в строительстве, он еще и рисовал театральные афиши. Дома Кекушева легко узнаются по львиным элементам декора – архитектор играл со зрителем, желал собственного бессмертия и «прятал» фигуру царя зверей во многие постройки.

Лев Николаевич обладал редкостной творческой свободой – часто он возводил дома по собственному вкусу и лишь затем занимался вопросами их продажи. Если раньше на роль Творца претендовал только Господь, то XX век признавал такую роль за человеком. М. В. Нащокина описывает собирательного персонажа эпохи модерна: «Художник-одиночка, углубленный в диалог с самим собой, живущий как бы вне пошлой и скучной повседневности, обладающий подчас странными привычками, причудами и слабостями, но воспаряющий над реальностью в минуты вдохновения, предстал перед современниками в роли нового пророка»[251]. Мечтательные и мистически настроенные архитекторы существовали всегда (например, В. И. Баженов, А. Л. Витберг), но царство Кекушева, объемное, дивное, по-настоящему Тридевятое, раскинулось на компактном участке Москвы и позволяет погрузиться в свои глубины за пару дней.

Впрочем, К. С. Петров-Водкин, учившийся своему ремеслу в конце 1890-х годов, разбивает всю мистическую составляющую, описывая будни дома на Мясницкой, где готовили новую смену русских зодчих: «Архитекторы работали в верхнем этаже. Они отличались костюмами и развязностью в обращении с нами. «Мастерами резиновых шин» звали их живописцы: будут-де побрызгивать они на нас, пеших, грязью. Действительно, со второго курса они пристраивались к делу, курили «Зефир» и обедали в «Баварии». «Черт меня побери, не перейти ли мне на архитектуру?» – скажет иной раз поколебленный живописью товарищ. «Иди (имярек)! Курятник губернатору выстроишь, медаль заработаешь, на купчихе женишься…» – ответит ему товарищ… Говоря по совести, отношение наше к ним потому было таким, что ничем архитекторы нас не радовали с верхушки: отмывки, промывки замусленных акварелью проектов классического репертуара, а на улицах мы видели осуществленными работы их учителей вроде Ярославского вокзала и купеческих особняков в «медвежьем стиле Средневековья» – так прозвали мы морозовский особняк. Скульпторы были ближе к нам, они тоже непосредственно производили вещи и тоже, как и мы, большого спроса на себя не имели. Правда, у них была лучшая увязка с архитекторами. Задумает строитель, для желающего отличиться купца, фигуры сверхъестественные на фасаде поставить и, чтоб подешевле обошлось, пригласит молодого скульптора старшего курса для выполнения. И начнут тогда архитектор с купцом из юноши жилы вытягивать: и то не так, и этак плохо, а чтоб было здорово! Запивал обычно молодой скульптор с горя. Пил ведь когда-то Коненков горькую, и, я уверен, не без этой причины».

Общественное мнение

Художественная среда относилась к всеобщему увлечению новым стилем неоднозначно. Самой жесткой «пощечиной» модерну считается стихотворный отзыв В. Я. Брюсова, написанный в 1909 году. Поэт обращается к старой Москве, потерявшей на рубеже веков свою идентичность:

Но изменилось всё! Ты стала, в буйстве злобы,

Всё сокрушать, спеша очиститься от скверн,

На месте флигельков восстали небоскребы,

И всюду запестрел бесстыдный стиль – модерн…

В. В. Стасов, представитель старой школы, не нашел в модерне свежих черт: «Архитектурное декадентство точно так же не дало ничего нового, глубокого и высокого по содержанию, но так же ничего характерного и изящного по форме»[252]. М. Михайлов в журнале «Искусство строительное и декоративное» обвинил новый стиль в оторванности от российских реалий: «У нас, в России, он еще переживает полосу заимствования, пошлого кривляния и полной обособленности от народного и характерно русского»[253]. Полная смена приоритетов по схеме «изнутри-наружу» вызвала горестное замечание в журнале «Зодчий»: «Мысль о новом стиле привита публике мебелью и обоями».

За новое искусство шли жаркие баталии: «Веяния эти встречают у нас как страстных сторонников, так и яростных противников. Согласно такому разделению, одни рассматривают новое направление как упадок искусства (декадентство), а другие как новейшую форму рационализма»[254]. Модерну были созвучны нотки романтизма и отрешенности, он гармонировал с общественными настроениями рубежа XIX–XX веков, когда в обществе царила атмосфера «…ожидания, чувство великих канунов, мессианской тоски и томления, вера в возможность духовного преображения жизни…»

Модерн стал последним выражением безмятежной эпохи рубежа XIX–XX веков. Дремлющие особнячки заставляют вспомнить литературные альманахи, французские булки, балы, вышитые подушечки и прочий арсенал «взбесившейся барыньки». После первой русской революции и войны с Японией прежнее положение империи уже не казалось таким прочным. В воздухе пахло грозой. Назревала катастрофа. После первых общественных волнений архитекторы перешли к респектабельной и сдержанной неоклассике. «В этой-то страшной свободе духа, в этой способности внезапно отрываться от почвы, от быта, истории, сжигать все свои корабли, ломать все свое прошлое во имя неизвестного будущего, – в этой произвольной беспочвенности и заключается одна из глубочайших особенностей русского духа. Нас очень трудно сдвинуть; но раз мы сдвинулись, мы доходим во всем, в добре и зле, в истине и лжи, в мудрости и безумии, до крайности», – сокрушается Дмитрий Мережковский в «Грядущем хаме». Сергей Дягилев тоже предвидел скорый крах прежней системы: «Мы живем в страшную пору перелома; мы осуждены умереть, чтобы дать воспрянуть новой культуре, которая возьмет от нас то, что останется от нашей усталой мудрости. Это говорит история, то же подтверждает эстетика. Мы свидетели величайшего исторического момента итогов и концов во имя новой неведомой культуры, которая нами возникнет, но и нас же отметет. А потому без страха и неверья я поднимаю бокал за разрушение стен прекрасных дворцов так же, как и за новые заветы новой эстетики». Зрела новая, поначалу разрушительная сила, готовая смело и громко сказать: мир хижинам, война дворцам. Красота в очередной раз не смогла спасти мир.

XV

Мангуст по кличке Сволочь

Среднерусские просторы, увы, не отличаются теплым климатом и обилием солнца, поэтому о бегемотах и крокодилах московская детвора знала только понаслышке. Львы, выполненные крепостными мастерами в XVIII–XIX веках, часто напоминают плоскомордых собак, ведь животных из тропических стран скульпторы лицезрели на гравюрах и картинках. Хотя первый слон в Московии появился еще в XVI веке! Его преподнес Ивану Грозному правитель Аравии. Диковинный зверь обитал внутри Алевизова рва и, говорят, был настолько ученым, что мог становиться перед хозяином на колени.

А простой московский обыватель получил возможность окинуть взглядом удивительные творения природы только во второй половине XIX века. В 1864 году в районе Пресненских прудов был открыт зоологический сад. Наш зоопарк начинался как типично научный проект. Императорское общество акклиматизации животных и растений поддержало проекты К. Ф. Рулье и А. П. Богданова. «Скоро зоологические сады составят необходимое условие высшего преподавания, сделаются не ученой роскошью, как теперь, но насущною потребностью, подобно зоологическим музеям и кабинетам естественной истории». Московский зоосад стал вторым в империи после Казанского. Животных, как водится, собирали всем миром. Архитектор С. П. Кампиони, занимавшийся с 1863 года обустройством территории, привез «живые подарки» из Парижа. Контр-адмирал Иван Бутаков доставил любопытные экземпляры из Австралии. В Белоруссии спешно ловили зубров, росомах и бобров. Александр II не остался в стороне и подарил зоосаду слона. Из полярных широт прибыли нерпы и олени. К моменту открытия удалось собрать около 300 животных[255].

А. П. Чехов пишет об отношении публики к зоосаду: «Она иначе не называет его, как «кладбищем животных». Воняет, животные дохнут с голода, дирекция отдает своих волков за деньги на волчьи садки, зимою холодно, а летом по ночам гремит музыка, трещат ракеты, шумят пьяные и мешают спать зверям, которые еще не околели с голода… В ответ дирекция настойчиво уверяет, что бедная обстановка сада, жалкий и случайный состав его животных, мизерность и неряшливость их содержания – это одно, а «научная» и «ученая» деятельность стоящего во главе сада кружка зоологов – это другое»[256].

Многие научные затеи так и остались нереализованными. Трупы животных не вскрывались из-за недостатка спирта, не хватало персонала. К. А. Тимирязев в конце 1880-х годов отправился в крестовый поход против злоупотреблений в московском зоопарке и выпускает брошюру «Пародия науки».

Чехов приводит выдержки из «Дневника» зоологического сада, который, по-видимому, вели директор В. В. Попов и основатель сада А. П. Богданов: «17-го сентября 1878 года. Дразнил зверей молодой человек. 17-го сентября. Дразнили зверей трое пьяных. 1-го октября. Дразнили зверей посетители. 8-го октября. Дразнил зверей офицер. 15-го октября. Дразнил зверей кадет. 17-го октября. Дразнил зверей посетитель в чуйке… 4-го марта 1879 года. Дразнил зверей господин в поддевке. 8-го марта. Дразнил зверей посетитель с дамой… 2-го февраля. Праздник. Дразнили… животных: тура – за рога, куланов и зебра – за морду, зайцев тыкали руками… 8-го. Одна госпожа предлагала купить для зверей тухлых гусей. 11-го. Господин в собольей шубе бодался с козлом через перегородку… Генваря 26-го. Ночью кто-то из однокопытных кашлял; за темнотою нельзя было разобрать, кто. Октября 13-го. Офицер с женою… и дочерью был в отделе аквариев; дочь уронила палку и перебила аквариум. Служитель просил или подождать, или пожаловать в контору, но офицер, пригрозив служителю дать в рожу, ушел».

Антон Павлович, впрочем, в 1892 году отправил в зоопарк ручного мангуста по кличке Сволочь, о чем свидетельствуют бумаги писателя: «В прошлом году я привез с о. Цейлона самца-мангуса… Животное совершенно здорово и бодро. Уезжая надолго из Москвы и не имея возможности взять его с собой, я покорнейше прошу Правление принять от меня этого зверька и прислать за ним сегодня или завтра. Самый лучший способ доставки – небольшая корзинка с крышкой и одеяло. Животное ручное. Кормил я его мясом, рыбой и яйцами». Животное доставляло Антону Павловичу много хлопот – рвало обои, а однажды убежало из дому на 18 дней.

Журналисты постоянно высмеивали бедность коллекции, утверждали, что Московскому аквариуму даст фору даже порядочная лужица. Чехов пишет о печальных реалиях 1883 года: «За все лето ни одного посетителя! Оправдываются люди тем, что в саду, мол, все зверье от голода передохло. Это резонно, но только отчасти. Передохло, но не все… Нет слонов, тигров, львов, хамелеонов, но зато есть прекрасные экземпляры мелких животных. Есть желтая собачонка, принадлежащая кустодиям. Есть блохи, которых на досуге ловят жены сторожей. Есть мухи, воробьи, пауки, инфузории…»

Главный вход в зоосад

В 1912 году один из врачей зоологического сада ввел московскую публику в заблуждение: «Ветеринарный врач… оповестил через газеты публику о необычайном явлении: наши московские страусы приступили к высиживанию потомства, чем до сих пор они занимались лишь под тропическим солнцем. Нашлись, конечно, любители и заявились в сад полюбоваться диковинным видом, но, к сожалению, оказалось, что и ветеринарные врачи порою склонны к увлечениям. Никаких яиц страусы не высиживают, а просто не в меру пылкий зоологический медик собственными усилиями пока что высидел утку для газет, что, разумеется, не одно и то же. Думается, что подобной «зоологией» саду заниматься бы не следовало уже по одному тому, что деньги за вход обратно не возвращаются».

Зоологическому саду категорически не везло с самыми крупными животными, слонами. В 1903 году умирает Мавлик, живший на Пресне с 1872 года, подарок персидского шаха российскому императору. В 1909 году не стало трогательной пары Нелли и Зембо. Последним посвятил рассказ А. И. Куприн. «…Сухопутьем привезли его сюда, на окраину просторной, холодной Москвы, и поместили в сарае за железную решетку, напротив слонихи, шагах в двадцати от ее решетки. Самка Нелли, которая была моложе его лет на пятьдесят – семьдесят пять, была вывезена из Замбези, но она сдохла от тяжелого климата, а может быть, и от невнимательного ухода. Прожила она в заключении около пятидесяти лет. Приплода у них не было, потому что в неволе слоны никогда не размножаются. Надо сказать, что людей, особенно после смерти Нелли, Зембо не любил. Нередко в булках, которые ему давали, попадались булавки, гвозди, шпильки и осколки стекла; праздные шалопаи пугали его внезапно раскрытыми зонтиками, дули ему нюхательным табаком в глаза!»[257]

Почувствовав весну, Зембо однажды отправился на прогулку. Воспользовавшись суматохой, он вышел на улицу, подошел к будке полицейского и стал клянчить у него лакомства. «Утверждают, что на Тверском бульваре от него бежали гурьбой студенты; говорят, что он взвалил себе на спину маленькую девочку, и она от радости хохотала; говорят, что, искусно обвивши хоботом какого-то гимназиста-приготовишку, он посадил его на самый верх липы, к его необузданному восторгу; говорят, что он хоботом вырвал с корнем молодое деревцо, сделав из него себе опахало… Но уже о необыкновенном путешествии слона было дано знать полиции. Тверская часть примчалась в полном составе. Бедного Зембо, который никому не делал зла, начали поливать из брандспойта. Он этому очень обрадовался, потому что всегда любил купание. С искренней радостью он поворачивался то левым, то правым боком, и его маленькие глаза ласково щурились».

В конце концов слона удалось связать пеньковыми канатами и затащить в зверинец с помощью пяти пар взмыленных лошадей. Зембо посадили на цепь, слон начал чахнуть и тосковать. Ветеринары считали, что у слона паралич, коллеги из Берлина советовали застрелить или повесить Зембо. В итоге его умертвили огромной дозой морфия и хлороформа. Доза лекарства составила 2,5 килограмма. Усыпил слона врач Тоболкин, который 21 июня 1941 года (!) отправит на тот свет собаку немецкого посла в Москве Шулленбурга. В 1912 году умерла слониха Женя, приобретение которой обошлось в 10 тысяч рублей. «По вскрытии этой громадины в печени оказался желчный камень величиной в детскую голову. Слон пал от склероза и перерождения сердца. Кожа подарена заводу А. И. Жемочкина. Опасаются, что смерть этого слона тяжело отразится на другом слоне, который сильно скучает и отказывается от пищи». Слон Ямбо должен был отправиться в Москву из Одессы летом 1914 года, но внезапно пришел в неописуемую ярость и начал крушить стены зверинца. Пришлось вызвать охотников, которые выпустили в животное около 200 пуль.

Каток Зоологического сада

В начале XX века зоосад жил весьма насыщенной жизнью. В 1904 году здесь появился полноценный аквариум. Правда, зверинцу не повезло оказаться в эпицентре пресненских боев в декабре 1905 года. Территорию утюжили снарядами, бушевали пожары, многие животные погибли. В октябре 1911 года в зоосаде разыгралась сценка, будто сошедшая со страниц «Маленького принца». Удав целиком проглотил слабенького и хилого крокодила. Ветеринар зашел в клетку, чтобы понаблюдать за состоянием змеи, но был схвачен удавом за кисть руки. Доктора еле-еле вытащили из вольера, настолько исполинской была сила животного. В исступлении удав начал биться о стенку клетки. Газеты сообщали о каждом эпизоде происшествия: «Состояние удава, проглотившего крокодила, крайне опасное, на завтра назначена операция извлечения крокодила. По мнению ветеринарного надзора, можно предположить, что крокодил окажется живым, так как удав, по-видимому, не причинил ему повреждений, слюна же удава утратила свою ядовитость».

Зимой на прудах заливали зеркальный каток, возводили горки, строили ледяные дома. И. С. Шмелев не меньше десятка раз упоминает зоологический сад в романе «Лето Господне»: «Зоологический сад, где устроены наши горы, – они из дерева и залиты льдом, – завален глубоким снегом, дорожки в сугробах только. Видно пустые клетки с сухими деревцами; ни птиц, ни зверей не видно. Да теперь и не до зверей. Высоченные горы на прудах. Над свежими тесовыми беседками на горах пестро играют флаги… Степенный плотник Иван помогает Пашке-конторщику резать и выдавать билетики, на которых написано – «с обеих концов по разу». Народ длинным хвостом у кассы. Масленица погожая, сегодня немножко закрепило, а после блинов – катается. «Милиен народу! – встречает Василь Василич. – За тыщу выручки, кательщики не успевают, сбились… какой черед!..»

Мать Алеши из «Юнкеров» А. И. Куприна бранит сына: «В Зоологический сад лазил без билетов, через пруд. Мокрого и грязного тебя ко мне привели за уши». Высокие ледяные горы прельщали героев гораздо больше катков на Патриарших и Чистых прудах. В Зоологическом саду рассекали и персонажи «Анны Карениной»: «В четыре часа, чувствуя свое бьющееся сердце, Левин слез с извозчика у Зоологического сада и пошел дорожкой к горам и катку, наверное зная, что найдет ее там, потому что видел карету Щербацких у подъезда. Был ясный морозный день. У подъезда рядами стояли кареты, сани, ваньки, жандармы. Чистый народ, блестя на ярком солнце шляпами, кишел у входа и по расчищенным дорожкам, между русскими домиками с резными князьками; старые кудрявые березы сада, обвисшие всеми ветвями от снега, казалось, были разубраны в новые торжественные ризы… Он подошел к горам, на которых гремели цепи спускаемых и поднимаемых салазок, грохотали катившиеся салазки и звучали веселые голоса. Он прошел еще несколько шагов, и пред ним открылся каток, и тотчас же среди всех катавшихся он узнал ее».

Небольшую прибыль в 1900-е годы зоосаду приносило птицеводство: ежегодно служащие продавали до 500 куриц, заодно улучшая разные породы домашних птиц в Подмосковье. В промышленных количествах приходилось разводить и кроликов. Зверьков доставляли в московские клиники, где кролики становились источником вакцины от водобоязни. Набор животных был уже не так беден и однообразен. В 1912 году из Гамбурга доставили фламинго, пеликанов, золотистых попугаев. Архитектор Карл Гиппиус, увлекавшийся зоологией, открыл в своем собственном доме аквариум, дополнивший коллекции зоопарка. В 1914 году, за два месяца до начала войны, из Абиссинии в Москву прибыли львицы, гиены, павианы, шакалы. В годы Первой мировой москвичам, понятное дело, стало не до посещения зверинца.

ЧТО СОВРЕМЕННИКИ ДУМАЛИ О МОДЕРНЕ

Архитектурная критика часто бессильна перед будущим. Только потомки определят, что останется на страницах энциклопедий, а что из построек отправится в утиль. Тем интереснее высказывания о модерне, звучавшие в годы, когда этот стиль бушевал на московских улицах. «Архитектура простирается от каменотеса до зодчего», – замечал Максимилиан Волошин. Чаще всего стиль Западной Европы ставили в пику нарождающемуся неорусскому стилю. Но, по мнению авторов «Москвы в ее прошлом и настоящем», очень красивы копия мавританского замка на Воздвиженке (дом Арсения Морозова) и гостиница «Метрополь», а творчеству Шехтеля свойственна «новаторская дерзость». «Про сооружения этого типа нельзя сказать, что они некрасивы, но их красота живописная, декоративная, а не совсем архитектурная». Отмечается, что такой стиль скоро будет раздавлен «дешевизной и комфортом», прагматической стороной вопроса. Многие в эти годы наделяли архитектуру душой. «Архитектура, акустика, украшение комнат, окна, двери, мебель и утварь – все это формы поэзии», – писал С.А.Андреевский в 1901 году. В.Л. Дедлов, в свою очередь, призывал архитектуру выйти из «бесплодного космополитического состояния». Общество сотрясали эстетические войны. Этот процесс проник в литературу, живопись, театр, архитектуру. Андрей Белый даже писал о «Митрофанушках модерна».

XV

Книжные страсти

С XVI века Никольская считается главной улицей русского просвещения. Здесь Иван Федоров и Петр Мстиславец налаживали отечественное печатное дело, сюда ходил с котомкой Ломоносов, здесь в начале XIX века воздвигли исполинское здание Синодальной типографии. Прохожих и сейчас приветствуют фигурки льва и единорога.

Путеводитель, изданный в 1897 году, так описывает особенности книжного рынка Москвы: «Печатный станок работает в Москве очень много, может быть, даже больше, чем в Петербурге, и дешевле. Последнее объясняется относительною дешевизною и помещений, и рабочей платы. На внешность изданий москвич менее требователен, чем петербуржец, вот почему неряшливо изданных книг, брошюр и газетных листов выходит гораздо более в Белокаменной, чем в Петербурге… Сама по себе Москва гораздо скупее на покупку книг, чем Петербург, но московский книжный рынок шире петербургского, потому что Белокаменная издавна завела громадные торговые связи с провинцией, торгуя народными, лубочными и вообще дешевыми изданиями через офеней»[258]. Торговцы лубочными картинками прятались за воротами Китай-города. Ассортимент складывался веками: здесь и Бова Королевич, и Еруслан Лазаревич.

П. И. Щукин вспоминает исторические сюжеты, невесть как затесавшиеся в содержимое лубочных картинок: скачущий рыцарь с Андреевской лентой наперевес и странный текст: «Государь и царь Иоанн Васильич Грозный, человек справедливый, но сурьезный». Армия книжных разносчиков была многочисленной – только во Владимирской губернии в 1890-е годы насчитывалось 6 тысяч офеней.

На рубеже XIX и XX веков окрестности Никольской представляли собой огромный книжный рынок. С середины 1870-х годов возле снесенной в советские годы церкви Троицы в Полях торговал букинист Афанасий Астапов. В 1875 году молодому антикварию улыбнулась удача – он дешево купил около ста пудов книг. На восьми подводах Астапов вывозил с Большой Никитской библиотеку профессора О. М. Бодянского. Постепенно маленькая лавочка превратилась в дискуссионный клуб, где разворачивались жаркие словесные баталии. К Астапову заглядывали В. О. Ключевский, И. Е. Забелин, В. С. Соловьев, Л. Н. Толстой. Магазин вскоре шутливо прозвали «книжным парламентом».

Коллекционер П. И. Щукин свидетельствовал: «Лавочка Астапова находилась ближе к Проломным воротам, а сам он жил рядом с лавочкой в миниатюрном помещении, которое так было заставлено полками с книгами, что в нем едва можно было повернуться». В 1908 году Астапов решился продать свой магазин… вместе с самим собой. Букинист выторговал право находиться в лавке до конца своих дней и сидел в специальном кресле, взирая на покупателей.

Открытие памятника Ивану Федорову

Торговцы книгами встречались и в других частях города. Научную литературу приобретали возле университета, народные издания шли нарасхват у решетки Александровского сада. За редкой книгой могли отправиться на Смоленский рынок. Московские букинисты выработали свой колоритный язык, описанный Е. П. Ивановым в книге «Меткое московское слово». Залежавшиеся в лавке толстые тома называли «слониками», «морожеными кочерыжками» либо «козлами», предлагали купить на курево или обертку. Торговля шла с прибаутками: «Почему же не полное собрание сочинений? Тут лишнего даже много!» Неуверенного клиента подбадривали: «Это не экземпляр, а конфетка леденистая. Переплет Пушкина помнит… Может, и сам Пушкин ее читал. Ничего нигде не приписал? Посмотрите хорошенько!»

Книжный склад П.А. Ефремова на Никольской

Никольская начинала терять статус, «литературой Никольского рынка» называли дешевые издания сумбурного содержания, сонники, песенники, безграмотные романы. Но ведь не сразу нужно перескакивать с азбуки на Адама Смита и Жюля Верна! «Нужно понять: человеку, в грамоте не сильному, страшно заходить в настоящий книжный магазин. Как спросить, да что тебе ответят, да еще станут ли разговаривать? Иное дело, когда книжки на улице, у всех на виду, а хозяин разговорчив и умеет свой товар показать и похвалить. Книжки ярки, обложки говорят за себя сами, по стенам и на прилавке лубки высоконравственного содержания, с императорами, чертями, богатырями и пляшущей бабой, с забавным стишком; на всякий вкус, на всякую цену, на любой спрос»[259].

На Никольской появлялись писатели-самоучки, часто не имевшие образования. За очередной чувствительный «роман» такой литератор получал несколько рублей или новую пару сапог. «Все поэты-самоучки писали под Некрасова, Кольцова и Никитина. Все они неизменно пели о полях, сивке, тяжелой доле и прочем соответствующем, хотя некоторые были отлично устроены, жили в городах и с немалым достатком; и книги издавали, конечно, за свой счет». Каждый издатель держал вокруг себя нескольких полуграмотных, но хватких писателей. Они сочиняли слезливые песни, чувствительные книжки, в общем, продолжали традиции Матвея Комарова.

Оставаясь безвестными, литераторы из народной среды хорошо знали особенности российского крестьянства. «Песни самоучек распевала деревенская Россия, по их тоненьким романам она училась читать. Самоучки-художники малевали яркие картины – те самые, которые сейчас так ценятся и усердно собираются любителями; самоучки писали к ним текст, не всегда грамотный, но всегда отлично приноровленный ко вкусам и к пониманию деревни».

Московские букинисты знали толк в хороших книгах. В 1898 году в Петербурге выставили на аукцион библиотеку известного коллекционера Березина-Ширяева. Торговцы облизывались, глядя на 60 тысяч томов, но многих покупателей отпугивала цена – 150 тысяч рублей! Знаток антиквариата Павел Шибанов увез самые ценные экземпляры, около полутора тысяч книг, в Москву и выставил в личном магазине на Никольской улице[260]. Шибанов торговал на первом этаже «Славянского базара», здесь же располагались торговые точки Сытина, Земского, Гессе.

Удачливый коммерсант назначал за свои книги двойную, тройную цену, чем иногда вызывал гнев покупателей. Дело ширилось – в 1908 году Шибанов приобретает сразу десять частных библиотек! К столетнему юбилею Отечественной войны 1812 года знаток собрал внушительную коллекцию документов – афиши-воззвания Ф. В. Ростопчина, манифесты, военные приказы, всего 1275 драгоценных реликвий. За все собрание Шибанов просил 10 тысяч рублей и дробить его на части не хотел.

Улица просвещения упоминается в повести Александра Чаянова «Путешествие брата моего Алексея в страну крестьянской утопии». Главный герой вышел из душной аудитории Политехнического музея и свернул на Никольскую в районе Китайгородской стены. «Ему вспомнилось, как с замиранием сердца он, будучи первокурсником-юристом, много лет тому назад купил вот здесь, направо, у букиниста Николаева «Азбуку социальных наук» Флеровского, как три года спустя положил начало своему иконному собиранию, найдя у Елисея Силина Новгородского Спаса, и те немногие и долгие часы, когда с горящими глазами прозелита рылся он в рукописных и книжных сокровищах шибановского антиквариата – там, где теперь при тусклом свете фонаря можно было прочесть краткую надпись «Главбум».

Никольская сохраняла старый дух вплоть до начала 1930-х годов, в советское время здесь работала книжная лавка писателей. Торговый знак нового заведения лично рисовал художник В. А. Фаворский. «Все началось с книжных развалов на обыкновенных рогожах и мешках, а затем постепенно и как-то незаметно стали появляться складные прилавки на деревянных козлах и наклонные щиты, а впоследствии и киоски-палатки», – пишет Л. А. Глезер о Никольской первых советских лет[261]. В 1934 году снесли церковь Троицы в Полях, рядом с которой ютились многие книгопродавцы, расправились и с Китайгородской стеной.

В дальнем конце Никольской, у Лубянской площади, вплоть до 1899 года шумел обширный Толкучий рынок. Грязные книжки без обложек, газетные подшивки уходили по низким ценам и находили своих покупателей. Впрочем, случались и более ценные находки: однажды вся «толкучка» заполнилась ценным изданием «Записок о Московии» Сигизмунда Герберштейна, стоивших обычно от 5 до 7 рублей, а тут их отдавали по рублю! «Ситуация вскоре прояснилась. Оказывается, при ликвидации магазина Д. И. Преснова в темной кладовке обнаружилось несколько десятков экземпляров «Записок о Московии», которые, естественно, тут же разошлись среди книжников Толкучего рынка». На Старой площади старинными манускриптами торговал антиквар Силин. Свидетели отмечали, что ценную рукопись или икону он мог держать в лавке по десять лет, набивая цену товару.

В справочнике «Вся Москва» за 1911 год содержатся сведения об 11 букинистах, а количество книжных магазинов переваливает далеко за сотню. На Моховой с конца XIX века вел свое дело Иван Фадеев. Знатока антиквариата, впрочем, одарили не очень лестными словами в советское время: «Без всякого образования и не стремясь, увы, как и подавляющее большинство книжников, приобрести его, с познаниями самыми элементарными, руководствуясь одним чутьем и понаслышке, он покупал очень хорошие книги, платя за них значительные суммы, и ему почти всегда сходило это счастливо». Приверженность книге в январе 1901 года свела в могилу собирателя Павла Шишова. Он содержал лавочку на Волхонке. Схватив простуду, Шишов решил не отлеживаться в постели, а отправиться на Сухаревский торг в поисках редкой добычи. Дело кончилось воспалением легких.

На рубеже XIX–XX веков в Москве развернули деятельность талантливейшие книгоиздатели. На рынке печатных изданий подвизался К. Т. Солдатенков. На Бульварном кольце в 1890-е годы разместилось издательство братьев Сабашниковых. Когда они выпустили первую книгу, Михаилу едва стукнуло двадцать лет, а Сергею – восемнадцать. Михаил был биологом по специальности, поэтому в качестве стартового издания он избрал определитель растений, труд П. Маевского «Злаки Средней России».

Предки Сабашниковых происходили из Кяхты, важного перевалочного пункта на границе с Поднебесной. По роду деятельности братьям приходилось сталкиваться с разнообразными оригиналами. М. В. Сабашников с юмором повествует о встрече в издательстве с чудным стариком: «Сделав попытку перейти на фамильярный тон и видя, что это не выходит, старичок извлек из портфеля и предъявил мне подписанную К. П. Победоносцевым бумагу, несколько уже замусоленную и потертую в местах перегибов. Обер-прокурор без всякого обращения удостоверял, что дело, возбужденное таким-то, имеет громадное значение и заслуживает всевозможной поддержки. Я, наконец, попросил изложить, чего желает от нас старичок. Оказалось, что он ратует за повсеместное введение в православных церквях электрического освещения. Обер-прокурор этому сочувствует, но митрополиты противодействуют, боясь лишиться доходов от синодального свечного завода. Надо в ряде книг и брошюр поднять кампанию за реформу. – Не думайте, что это вопрос одного лишь церковного ритуала, – добавил старичок. – С предполагаемой реформой связывается полное преобразование нашего сельского хозяйства. Каждая сельская церковь будет иметь свою электрическую станцию. Энергия со станции пойдет на обслуживание сельскохозяйственных работ. Церковь окажется проводником величайших усовершенствований хозяйства и вернет себе господствующее положение в стране. В каждом приходе будет поп, пастырь душ, и псаломщик, распорядитель электрической энергии. Псаломщиков надо будет обучать. Наряду с духовными семинариями надо создать сеть электротехнических училищ для подготовки образованных технически псаломщиков. – Я даже название для них имею: «электропсаломщик»! – воскликнул с пафосом старичок»[262].

Здание Синодальной типографии

Братья специализировались на выпуске солидных серий – «Пушкинская библиотека», «Страны, века и народы». В сборник «Русские Пропилеи» они поместили переписку декабристских жен, неизвестные стихи Тараса Шевченко, дневник супруги Герцена. В 1913 году Михаил Сабашников начинает печатать серию «Памятники мировой литературы», куда вошли лучшие отечественные переводы античных и зарубежных авторов. К работе решили привлечь лучших филологов страны. «Кто же станет покупать классических писателей!..» Я возражал: «Правда, мы идем, как будто против течения. Но это только кажется. В России, кроме специалистов-филологов, никто классиков в оригинале не читал и не читает. Переводов нет в продаже… То, что перестанут муштровать гимназистов грамматическими упражнениями по древним языкам, послужит только на пользу нашему делу! Не будет к классикам предвзятого отношения». Вячеславу Иванову планировали поручить Эсхила, Валерий Брюсов взялся за «Энеиду». Издательство Сабашниковых существовало до 1930 года, их весомый вклад в дело русского просвещения оценили даже большевики.

М. А. Осоргин вспоминал, как в окрестностях Никольской родился проект издательства дешевой литературы «Жизнь и правда». Каждую брошюру планировали продавать по копейке. «Легкое возлияние (водка, селедка и огурцы) полагалось при каждом общем собрании сотрудников издательства в закоулке книжной лавочки у Ильинских ворот. Тарелок не было, и закуска лежала на бумажках, как это полагалось во всякой приличной конторе; для отца Якова, трезвенника, посылали в трактир за парой чаю. Именно тут, в тайнодействии, решили мы издать такой народный песенник, чтобы заткнуть за пояс все прежние, Клюкина и Сытина, и чтобы он был грамотным, художественно подобранным, ярко и красиво изданным… Песенник вышел на славу! И мужик камаринский, и «Песня о рубашке», и «Кинжал», и гражданские вирши Некрасова… Никаких революционных песен, где уж там!» Правда, пришлось устроить посиделки с цензором в трактире Тестова, где компаньоны проели целых 50 рублей. Даже взятки не понадобилось, представитель карающей стороны оценил гостеприимство по достоинству и поставил все необходимые печати.

Московский книжный рынок рубежа веков невозможно представить без фигуры Ивана Дмитриевича Сытина. За пятьдесят лет своей деятельности в Российской империи он приобрел небывалое влияние, его проектам всегда сопутствовал коммерческий успех. Простой крестьянин Костромской губернии вышел в «миллионщики». За деловую хватку и чутье современники называли И. Д. Сытина «американцем». Золотой век капитализма Соединенных Штатов с его простыми и понятными лозунгами «Из мойщиков посуды – в миллионеры!» нашел своеобразное отражение в России. Десятки бывших крестьян и мещан ломали дышащие на ладан сословные перегородки, обогащались и вкладывали деньги в родную страну.

Сытин начинал «мальчиком на побегушках» в книжной лавке Шарапова, бывал на Нижегородской ярмарке, где изучал вкусы и пристрастия простого народа. Вскоре скромный приказчик диктовал хозяину, что печатать, а что отправить в стол. В 1876 году будущий капиталист купил литографский станок и начал печатать лубочные картинки. Особым успехом пользовалась книжка «О цыгане, мужике и его кобыле».

В годы Русско-турецкой войны Сытин приказал своим художникам копировать географические карты из атласов и рисовать поверх поля сражений и фигуры солдат. На фоне патриотического подъема такие издания расходились очень быстро. В конце XIX века Сытин продавал до 6 миллионов литографий в год. Читал Иван Дмитриевич мало, с рукописями знакомился мельком, что не мешало ему заимствовать книги у Вальтера Скотта и Марка Твена. Один из сытинских авторов рассказывал, что однажды из типографии вышла леденящая кровь книжка: «Такие страсти – просто волос дыбом становится». Срочно стали печатать дополнительный тираж, спохватившись лишь в конце: «Да ведь мы Гоголя издали, не спросившись». На брошюре красовалось название «Страшный колдун», хотя оригинальное гоголевское произведение было озаглавлено как «Страшная месть»[263].

Сотню тощих книжек Сытин продавал армии, состоявшей из двух тысяч разносчиков, всего лишь по 80–95 копеек. Офени брали с крестьян уже по 2–3 копейки за экземпляр, за счет больших объемов получая прибыль в 200–300 %. За сытинский счет книгоноши ели, ходили в баню, получали бесплатный ночлег. На книжный склад заглядывал Толстой, интересовался у распространителей, где и каким товаром они торгуют. Офени передавали классику «народные пожелания»: «Писал бы ты, Лев Николаевич, книжечки-то свои пострашнее, а то… все милостивые пишешь да жалостливые. Такие берут только грамотеи: поповы дети, писаря, а в глуши, в деревнях только и выезжаем мы на чертяке».

Сытин рассчитывал не на покупателей среднего достатка, которые потратят в лавке хотя бы рубль, а на самые бедные слои населения. Насытить рынок, продать много! «…Когда кончился срок авторских прав на Гоголя, Сытину его контора представила проект полного собрания сочинений писателя в количестве 5000 экземпляров по 2 рубля за экземпляр. Сытин выслушал, надвинул очки на лоб, стал мусолить карандаши, что-то высчитывал на бумажке и твердо заявил: «Не годится. Издадим двести тысяч по полтиннику»[264].

В 1885 году Иван Дмитриевич принимается за издание дешевой серии «Посредник», первыми в необъятные просторы русской деревни отправились нравоучительные брошюры Толстого и Лескова. «Бывало, поутру сидишь в магазине, отбирая себе книги, и видишь необычайных посетителей: какой-нибудь плохо одетый и недообутый человек с алкоголическим складом физиономии тоже отбирает книжки – рассказы Льва Толстого или Горького. Продавщица… пересчитает отобранную странным покупателем дюжину книжек и спросит, улыбаясь: «В кредит?» «Попрошу в кредит», – поклонится недообутый человек, и через пять минут его можно видеть между Ильинскими и Владимирскими воротами. Он предлагает свои книжки прохожим, аппетитно их анонсируя: «Новый рассказ графа Льва Николаевича Толстого! Новейшее произведение Максима Горького! 5 копеек!» Прохожий, спеша по делам, на ходу протянет пятачок и на ходу же получит рассказ Льва Толстого… только не новый, а давным-давно имеющийся в собрании сочинений Толстого»[265].

Русский лубок, порой безграмотный и аляповатый, заменял деревенским жителям и учебник географии, и газету, и картинную галерею. Пестрые картинки по-своему осмысляли известные события и исторических персонажей. Широким спросом пользовались Еруслан Лазаревич с Бовой Королевичем, мыши, хоронившие кота. В лубочной литературе встречались жития святых.

Лубками крестьяне обычно украшали стены своего жилища. Постепенно лубки стали изготовлять типографским способом, и даже крупнейшие книгоиздатели не гнушались подобным заработком. Лубок стоил недорого, но на рынок выбрасывались исполинские тиражи, в России 1890-х годов выпускали 10–15 миллионов картинок. Технический прогресс постоянно шел вперед, и в конце XIX века даже в самых дальних деревнях, тесня лубок, встречались вырезанные из иллюстрированных журналов портреты императорской семьи.

Сытин понимал, что офеня рано или поздно доберется до самых глухих деревень, поэтому с удовольствием отпускал товар в кредит. Он лично подбирал лубки, дешевые народные издания, старался выяснить, какие продукты пользуются в той или иной губернии наибольшим спросом. Своим офеням Сытин обеспечивал ночлег в Москве и баню. Подобный «социальный пакет» появился в условиях растущей конкуренции – так, Синодальная типография оплачивала своим распространителям железнодорожные билеты. Характерно, что не все продавцы книг пока еще умели читать, и Ивану Дмитриевичу приходилось рассказывать своим работникам основные сюжетные линии.

Типография И.Д. Сытина на Пятницкой улице

Сытин, хотя и начал экспансию дешевой книги в деревню, в основном интересовался «массмаркетом», который будет расходиться подобно горячим пирожкам. Некрасов мечтал о временах, когда мужик «…Белинского и Гоголя с базара понесет». Постепенно бульварная литература стала вытесняться книгами издательства «Посредник», простенькой научной литературой, календарями.

Крестьяне охотно раскупали песенники, потому что хотели прикоснуться к городской жизни и исполнять не только народные произведения. Библиотеки пока еще не дотянулись до села и маленьких городков, а цены на книги казались непомерными. Д. Н. Мамин-Сибиряк вспоминает, как хотел, будучи мальчиком, купить атлас для обучения рисованию, но офеня просил за книжку два рубля серебром. Но даже глупые брошюрки по 5—10 копеек приучали народ к чтению. Вокруг грамотного рабочего или крестьянина сразу образовывался кружок в 10–20 человек, и долгими зимними вечерами в маленькой сторожке или прихожей устраивались «читки». Тот же Мамин-Сибиряк рассуждает: «Мы сейчас слишком привыкли к книге, чтобы хотя приблизительно оценить ту громадную силу, которую она представляет. Важнее всего то, что эта сила, в форме странствующей книги в коробке офени, сама приходила уже в то далекое время к читателю и, мало того, приводила за собой другие книги, – книги странствуют по свету семьями, и между ними сохраняется своя родовая связь. Я сравнил бы эти странствующие книги с перелетными птицами, которые приносят с собой духовную весну. Можно подумать, что какая-то невидимая рука какого-то невидимого гения разносила эту книгу по необъятному простору Руси, неустанно сея «разумное, доброе, вечное».

Офени понимали, что часть крестьян живет в мире натурального хозяйства и с деньгами соприкасается редко. Сытинские книгоноши умудрялись менять свой товар на овес, льняное семя и пеньковые лапти: «…Изношенные лапти плывут в Питер, а там из этого добра бумагу на фабрике у Печаткина делают. Вот какой оборот получается! И от книжечек доход и от лаптей не убыток». В начале XX века конкуренцию коробейникам составляли и железные дороги, и крупные магазины, и каталоги товаров с доставкой по почте. Офени стали объединяться в артели, забираться в места, куда нога купца и капиталиста еще не ступала. Даже перед революцией российская торговля существовала как бы в нескольких временных измерениях – пока столичные дамы примеряли новинки в петербургских и московских пассажах, жители Урала и Поволжья могли с нетерпением ждать появления «ходебщика». Модернизация нисколько не спугнула мелочных торговцев. Сейчас в электричках работают потомки офеней XIX века. Они предлагают клейкую ленту от мух, чудо-терку, газеты, православные календари, очки, кроссворды, надувные подушки и маникюрные ножницы.

Успехом пользовались и сытинские календари, общий тираж которых в 1893 году составлял 21 миллион экземпляров. Доход товарищества И. Д. Сытина в 1914 году перемахнул за 10 миллионов рублей. Листая каталоги сытинских изданий, поражаешься широтой интересов дореволюционного коммерсанта.

По 7 копеек шли книжки для самых маленьких: «Шалости котят», «Варя и кукла», «Робинзон Крузо», «Росинки», «Умник Ваня», «Кот-мурлыка». Издавались даже специальные брошюрки для украшения новогодней елки! Захотело чадо почитать – снимает книгу с ветки. В 40–50 копеек оценивались детские издания большого формата: «Маша и Федя в школе у медведя», «Звездочки», «Смоляной бычок». Сытин знакомил русских детей с фольклором сопредельных стран – так, у него вышли «Польские сказки» и «Сказки кавказских горцев».

Печатались и гимназические хрестоматии – в сборник «Родные поэты» вошли избранные стихи Жуковского, Пушкина, Крылова, Веневитинова, Языкова, Баратынского, Кольцова[266]. Из детских книжек по русской истории Сытин предлагал «Рассказ старушки о двенадцатом годе», «Московский Кремль», «Штурм Малахова кургана», «Саардамский плотник» о жизни Петра. «Буквари и удешевленные учебники лучших педагогов того времени и наглядные пособия массами двинулись в начальные, сельские и воскресные школы; книги для самообразования, для внешкольного просвещения, по ремеслам, по сельскому хозяйству – целыми библиотеками, специально подобранными, стали доступны взрослому населению в самых отдаленных и глухих местечках». Чехов называл сытинскую типографию местом, «где русским духом пахнет и мужика-покупателя не толкают в шею».

Накануне значимых юбилеев Сытин рассылал приятелям приглашения: «У меня 14 сего сентября 30-летний юбилей моего служения книгоиздательскому делу… Тридцать лет назад я пришел в Москву из Костромских лесов и у Ильинских ворот вступил на поприще книжного дела. Не готовясь и не думая, я только вчера вечером вспомнил об этом и, чтобы не очень буднично провести этот день, решил позвать к себе вечерком близко знакомых своих друзей».

Миллионер чувствовал себя на книжном рынке как рыба в воде, умел приспосабливаться к изменяющимся условиям, любил рисковать. 2500 рабочих, обширная торговля в десятках городов, 500 миллионов экземпляров выпущенной продукции! Сытин мог и взятку дать, и законом пренебречь, но его издательская империя не имела равных в дореволюционной России.

Русская интеллигенция народнического периода любила наделять крестьянина особыми качествами и добродетелью. Биография Сытина была образцовой для предпринимателя, вышедшего в люди из народных низов. «…Расширяя народный книжный рынок, вводя печатное слово в повседневный оборот жизни деревни и городского трудового населения, Сытин тем самым подготовлял массового читателя, прокладывая широкие пути для книги и печати в народную среду, умножая число читателя, который постепенно от лубочной картинки переходит к лубочной книжке и календарю, мало-помалу знакомясь с печатным словом». Находились у Сытина и недоброжелатели. Пуришкевич обозвал все его дело «школьной подготовкой второй русской революции». Пусть и длинными окольными путями, но книга нашла дорогу в народную среду. Постепенно росла грамотность, увеличивались тиражи газет, вслед за «Разбойником Чуркиным» и Натом Пинкертоном люди открывали Достоевского. А начиналось все с Никольской улицы.

XVI

Как запечатлевали прошлое

Хлебников. Милый фотограф, как он заботливо складывает свои тряпки… Давай его осчастливим: снимемся. Вдвоем. Ты будешь поливать слезами карточку, когда меня не станет: тебе это будет приятно. Утри нос, Миша, не надо… Здравствуйте, фотограф. Снимите нас, будьте добры.

Фотограф. Темно уже. Ничего не выйдет.

Хлебников. Что это? Какая прелесть, Миша, смотри! (Вытаскивает из-за декорации деревянный макет всадника без головы, на могучем коне без ног. В одной руке у всадника обнаженная сабля, в другой пистолет, из которого выходят клубы картонного дыма.) Понятно: сюда подставляется голова. Желаю увековечиться в таком виде. Да, мы хотели вдвоем? Так что ж – подставим две головы. Существует же двуглавый орел! Подставляй голову, Миша.

Фотограф. Поздно. И вы, кроме того, крепко выпивши, выдержки не получится.

Хлебников. Фотограф, вы безумец. Вы не понимаете, от чего отказываетесь. Завтра-послезавтра вы разбогатеете, продавая мой портрет. Подтверди, Миша.

Миша. Да, я подтверждаю. Разбогатеете.

Фотограф. Какой может быть портрет, когда солнце село. Давайте сюда лошадь.

Вера Панова, «В старой Москве»

Первые дагеротипы Москвы были получены еще на рубеже 1830—1840-х годов. Выдержка в то время могла достигать получаса, а черно-белые снимки частенько раскрашивал художник. Подобные снимки имели мало отличий от картин и гравюр, разве что точность изображения уже можно смело называть «фотографической».

Владелец магазина на Кузнецком Мосту К. А. Беккерс начал принимать частные заказы «на снятие улиц и зданий Москвы» в октябре 1839 года. За один отснятый «вид» предприимчивый коммерсант брал 50 рублей ассигнациями. «Фотографические аппараты» предлагались по 550 рублей: «Сия машина, изобретенная г-м Дагерром в Париже, посредством коей неумеющий рисовать может снимать всякие виды с удивительною точностью, уже везде известна по многочисленным описаниям во всех газетах и журналах». В 1856 году по случаю коронации Александра II Москву снимают с высоты птичьего полета и создают фотографическую панораму. В 1867 году с верхнего яруса храма Христа Спасителя владелец известного ателье Мартин Шерер отснял панораму города из 16 отдельных видов.

Во второй половине XIX века уличные сценки снимали достаточно редко. Повседневность всегда кажется чем-то скучным и будничным, а через десять-пятнадцать лет мы обычно хватаемся за голову: «Эх, нужно было не достопримечательности фотографировать, а трамваи, магазины и столовые».

Идеи фотофиксации памятников имели в Москве своих ярых поклонников. Не только москвоведам, но и широкой публике известны «Найденовские листы». Видный представитель московского купечества Николай Александрович Найденов происходил из крестьянской семьи, его дед был отпущен на волю и построил небольшую фабрику в Сыромятниках, на берегу Яузы. Общественная деятельность Найденова имела небывалый размах – в течение 25 лет он возглавлял Московский биржевой комитет, принимал участие в обустройстве Политехнического музея, избирался гласным городской думы и одновременно работал в шести комиссиях.

В. П. Рябушинский вспоминал впоследствии: «Маленький, живой, огненный, таким он живет в моей памяти… Жило в нем большое московское купеческое самосознание, но без классового эгоизма. Выросло оно на почве любви к родному городу, к его истории, традициям, быту». Найденов дружил с ученым И. Е. Забелиным и уговорил его начать работу над «Историей Москвы», самостоятельно работал над материалами по истории московского купечества, в итоге выпустил многотомный труд, охватывающий период с Петра I до Александра II.

«Найденовские листы» включают около 700 изображений московских церквей и архитектурных памятников[267]. Николай Александрович понимал, что со временем многие соборы будут видоизменены и реконструированы, поэтому в предисловии отмечает: «Цель настоящего издания состоит в сохранении на память будущему вида существующих в Москве храмов, не касаясь при этом нисколько того, какое значение последние имеют в отношении историческом, археологическом или архитектурном». Снимки всех церквей Найденов разделил по территориальному признаку – отдельные части охватывали Кремль, Китай-город, Белый и Земляной город, окраины Первопрестольной. В издание вошли и фотографии недавно возведенных зданий – Политехнического музея, Третьяковского проезда, Исторического музея. За выпуск «Найденовских листов» взялась известная типография «Шерер, Набгольц и Ко». Для москвоведов они оказались весьма ценным историческим источником – на рубеже 1920—1930-х годов в Земляном городе исчезли 39 храмов, в Замоскворечье – 12…

Реклама «Кодак» в Российской империи

Пятидесятилетний юбилей дагеротипии в Москве отметили проведением в 1888 году Всероссийской фотографической выставки. Большой интерес зрители проявили к снимкам «кочующих народов Оренбургской губернии». Из Харькова на выставку прислали фотографии царского поезда, потерпевшего крушение в 1887 году[268]. Популяризацией нового ремесла занималось основанное в 1894 году Русское фотографическое общество. На рубеже веков число его членов приближалось к тысяче. В 1896 году в Москве прошел первый съезд фотографов. А. И. Урусов выступил со злободневным докладом «О правах художественной собственности на фотографические произведения».

В 1891 году Петр Павлов завел фотоателье на Мясницкой улице. Свои лучшие снимки он выставлял на витрине, показывая товар лицом. Вскоре появились именитые клиенты: в 1899 году свой групповой портрет у Павлова сделали актеры МХТ после блистательного исполнения «Чайки». П. Павлов стоял у истоков фотохроники Художественного театра и снимал спектакль «Царь Федор Иоаннович».

В 1900-е годы по заказу Московского археологического общества Петр Петрович работает над созданием видов Первопрестольной. В объектив Павлова попали и водонапорные башни у Крестовской заставы, и панорама города с Поклонной горы, и отдельные детали церковного убранства. Фотограф раздобыл разрешение на съемку внутри Кремля и активно им пользовался: в 1898 году мастер снимает открытие памятника Александру II, в 1913 году запечатлевает юбилейные торжества в честь 300-летия дома династии Романовых[269].

В 1895 году фотовыставку в Политехническом музее устроил букинист Иван Каллиникович Голубев. Служивший офеней, книжным разносчиком, Голубев умудрился объехать полмира, не расставаясь с камерой. Он бывал в Японии, Индии, Китае, Америке. На суд зрителей Голубев представил 400 снимков Сибири, Цейлона, Сингапура[270].

Появились и первые собиратели фотоснимков. Так, изрядная коллекция имелась в собственности М. В. Сабашникова: «Бывало, кто-нибудь из знакомых попросит посмотреть наше собрание фотографий, когда нас дома не будет, чтобы им не стесняться нашим присутствием и нас не стеснять своим. И вот, сговорившись, София Яковлевна перед отходом из дома постелет на обеденный стол сукно оливкового цвета, закажет Дуняше самовар со всеми к нему обычными приложениями – печенье, варенье, хлеб с маслом, сыр, а я поставлю на стол наши ящики с фотографиями и на всякий случай выложу из библиотеки разные справочные книги по искусству и по истории культуры, которые, по моим соображениям, могут понадобиться при рассматривании фотографий. Нередко, возвращаясь домой после полуночи, мы заставали еще друзей за рассматриванием собрания»[271].

Интересное начинание предложили в 1906 году члены Московского археологического общества: «Старая Москва исчезает на наших глазах. Интересные в разных отношениях постройки идут на слом, сады вырубаются и на их месте воздвигаются шаблонные доходные дома. Целые улицы и площади изменяют свой прежний вид. И Москва, мало-помалу, утрачивает свой характер, приобретая вид обыкновенного европейского города. Поэтому желательно было бы сохранить для потомства хотя снимки с уничтоженных зданий и разоряемых старинных уголков Москвы. В этом смысле сделано было заявление в Археологическом обществе И. П. Машковым, который находил, что такая задача, недоступная для определенных лиц, могла бы легко осуществиться при содействии городского управления, если бы при исходатайствовании разрешения на новую постройку, представлялся в Городскую Управу фотографический снимок с прежней постройки. Еще бы лучше представлять по 2 экземпляра снимков, из которых один бы хранился при деле, а другой передавался в Археологическое общество». В 1908 году газеты сообщали, что старообрядцы из Рогожской слободы преподнесли одному чиновнику ларец со снимками всех почитаемых реликвий. «До сих пор старообрядцы не позволяли сфотографировать своих икон и церквей, считая это грехом».

В справочнике «Вся Москва» за 1911 год перечислены около 60 практиковавших фотографов и отдельных ателье – «Русалка», «Роман», «Паола», «Марс», «Доре». Вся Петровка была забита заведениями «светописи» – в доме № 5 открыли магазин «Иосиф Покорный», в доме № 15 заседало общество «Кодак», в доме № 23 – торговое заведение «Фотос». Московский фотограф Отто Ренар рекламировал себя как «придворный фотограф его величества сербского короля и королевы». Вплоть до 1902 года фотографическими принадлежностями торговал Фелициан Ходасевич, отец известного поэта. Неравнодушными к новому виду искусства остались и архитекторы – съемками «баловались» В. Г. Шухов, И. И. Рерберг, А. О. Гунст, И. С. Кузнецов. Гласный городской думы Н. М. Щапов во время любительских съемок фиксировал в основном уличные сценки: вот на посту мерзнет часовой, автомобиль трогается с места, москвичи празднуют Вербное воскресенье, пожарные проезжают по улице, дети возятся с карнавальными костюмами.

«Газета-копейка» с прискорбием сообщала в 1912 году: «Среди фотографов царит крайнее уныние – работа падает с каждым днем. Какой кризис в своем деле фотографы объясняют двумя причинами. Первая из них – крайнее размножение всевозможных «моментальных» эклектических фотографий, которые вполне удовлетворяют публику и работают хотя и хуже фотографий, но дешевле. Вторая причина заключается вообще в с каждым днем увеличивающейся конкуренции и в увлечении публики занятием фотографирования».

Широкое распространение фотоаппаратов привело к тому, что уже в 1912 году в Троице-Сергиевой лавре встречались объявления о запрете съемки. «Фотографировать запрещается!» – кричали на выставке, посвященной памяти Л. Н. Толстого. Когда в 1914 году Герберт Уэллс покидал Москву, сопровождаемый поклонниками и друзьями, вокзальный жандарм сказал, что фотографировать прощание нельзя. Подробности передавала газета «Русское слово»: «Фотограф предъявил ему разрешительную карточку. Но вахмистр был непоколебим… Желая запечатлеть в своем альбоме строгого русского жандарма, Г. Уэллс предложил вахмистру сняться с ним вдвоем. Жандарм категорически отказался. Тем не менее, как нам передают, Г. Уэллс из окна вагона все-таки снял своим кодаком этого жандарма».

Входили в моду фотографические открытки с театральными кумирами и звездами немого кино. Одна актриса жаловалась, что ее принудили пойти в фотоателье: «Так-таки заставили сняться. Заявили, что необходимо для «Ежегодника императорских театров». Относительная доступность «Кодака» и его аналогов играла с москвичами злую шутку, некоторые «любители» устраивали засады в местах дачного купания и тайно делали снимки плещущихся барышень.

В 1913 году комиссия «Старая Москва» объявляет конкурс «Московская улица и ее жизнь». Успех воодушевил столичное сообщество, и в 1914 году при поддержке Русского фотографического общества был дан старт новому конкурсу, «Ушедшая и уходящая Москва». Фотографов-любителей призывали заниматься документальной фиксацией повседневности. «Без летописи – нет истории, и фотографы не выполнят своего общественного долга, если не дадут фотографической летописи Москвы», – заявляли организаторы. В итоге 29 участников прислали на конкурс около 250 снимков. Все понимали, что старина уходит, и старались ее фиксировать. «Снимать фотографии с редких типов москвичей вообще, а также – торговцев, ремесленников, отживающих свой век и становящихся достоянием истории, по возможности с описанием кратких их биографий», – читаем в «Правилах комиссии по изучению старой Москвы».

Любительский снимок у Оленьих прудов в Сокольниках

Настоящим энтузиастом фотографического дела показал себя Эмилий Владимирович Готье-Дюфайе. Он принимал активное участие в работе Московского археологического общества и сделал более 500 снимков по заказу организации. Работы Готье-Дюфайе далеки от парадного жанра, он старался запечатлеть реальную жизнь, уличные сценки.

Архитектурные ансамбли часто становились только фоном для кипящей, бурлящей Москвы, выходящей на передний план снимков. На изображениях столетней давности оживают городовые, извозчики, уличные торговцы и разносчики. Готье-Дюфайе исходил все московские переулки, отметил камерой и приземистые деревянные особнячки, и взметнувшиеся доходные дома, и фонтаны. Свои работы мастер передал в Румянцевскую библиотеку, после Октябрьской революции ему пришлось эмигрировать в Швейцарию. Обрусевший француз, Готье-Дюфайе преподнес нам цельный образ быстро меняющейся Москвы рубежа XIX–XX веков. Характерно, что не сохранилось ни одного автопортрета самого фотографа: он слишком сильно любил московские улицы, чтобы оставить собственное изображение.

О значении «вылетающей птички» в журнале «Фотографические новости» писал И. И. Мечников: «Если систематически закреплять при помощи фотографического аппарата всю проходящую мимо нас жизнь, то получится в результате бесконечно длинная полоса изображений прошлого. А прошлое, чем дальше оно отходит, тем делается для нас дороже». Пухлые альбомы, хранящиеся в каждой московской семье как драгоценные реликвии, лишь подтверждают эту мысль.

МОСКОВСКИЕ ФОТОГРАФЫ, ОТКРЫВШИЕ СВОЕ ДЕЛО (по состоянию на 1903 г.)

Московское фотографическое сообщество давно покинуло пределы Бульварного кольца. Хотя большинство заведений и находилось на «деловых улицах», салоны встречаются и на Таганке, и в Сущевской части. Многие открывали фотографические курсы или дополнительно приторговывали «волшебными фонарями».

Аксаков – на Петровке;

Апельт – на Тургеневской площади;

Асикритов – на Тверской;

Афанасьев – на Третьей Мещанской;

Барбашов – у Арбатских ворот;

Бауэр – на Тверской;

Брудовский – на Кузнецком;

Бутаев – на Тверской;

Бычков и Жданов – на Арбате;

Волков – на Лубянке;

Грибов – на Волхонке;

Гусев – на Тверской;

Данилов – на Мясницкой;

Дьяговченко (Фишер) – на Кузнецком;

Калинин – в Рогожской части;

Красильников – в Сущевской части;

Курбатова – на Большой Бронной;

Курбатов – на Большой Пресненской;

Кулыгин – на Калужской площади;

Левицкий – на Моховой;

Логинов – в Сретенской части;

Львов – на Швивой горке;

Мебиус (Рихтер) – на Кузнецком;

Мейер – на Трубной площади;

Овчаренко – на Тверской;

Опитц – на Петровке;

Павлов – на Мясницкой;

Пирашков – в Камергерском и на Пятницкой;

Чеховская – на Петровке;

Шерер и Набгольц – на Дмитровке;

Шицман – на Кузнецком;

Шухмин – на Петровке.

XVII

Как защищали город

В юридический отдел поступил запрос из комиссии по благоустройству города, нельзя ли принудительным образом заставлять домовладельцев строить дома на центральных улицах с красивыми фасадами. Городской юрисконсульт затрудняется в разрешении этого вопроса, так как всякое понудительное требование может быть проведено путем издания обязательных постановлений, но как формулировать обязательные постановления в области эстетики, он решительно затрудняется.

«Раннее утро», 30 октября 1912 года

У нас мало памятников прошедшего: тем более должны мы беречь, что есть!

Н. М. Карамзин

О город! О сборник задач без ответов,

О ширь без решения и шифр без ключа!

Б. Пастернак

Московские древности значительно пострадали за XX век, отличавшийся крутым нравом и противоречивостью. Сносы церквей из числа «сорока сороков», взрывы памятников, планы, оставлявшие от старых улиц лишь названия, не очень чистоплотные инвесторы… Практически каждый москвич вспомнит о судьбе Сухаревой башни и Красных ворот.

Значительно поредели богатства Кремля, с лица земли стирались церкви и монастыри. На Покровке больше не завораживает своим видом храм Успения – высотная доминанта центра, церковь, которой восхищались Наполеон, Растрелли, Достоевский и Лихачев.

Сплетения старых переулков небрежно рассекались скальпелем всесоюзного демиурга. В шестидесятые годы коренные жители оплакивали Собачью площадку. Нет больше Водопьяного переулка. Приземистые купеческие домики не считались особенной ценностью, поэтому их сносили быстро и практически безболезненно.

Отдельные искусствоведы старались выступать в защиту старой Москвы, но их голос не был заметен в бравурном потоке сообщений о темпах ввода в строй нового жилья. Да, конвейерный поток домов позволил решить острейшую жилищную проблему, но сделал московские окраины похожими до степени смешения. Однако Москва, смирившись со своей эклектичностью, продолжает привлекать ценителей и знатоков архитектуры.

За панельной многоэтажкой брежневских времен здесь прячется клуб времен авангарда, чуть дальше выглядывают, стараясь спрятаться от мира, виллы в стиле модерн и неоклассические доходные дома. Под зеленым убранством последних лип дремлют послепожарные домики и боярские палаты. Подобное смешение всего и вся показывает всю сложность и противоречивость отечественной истории. Архитектура является прямым отражением времени, когда мы много раз меняли свои приоритеты, хоругви, знамена, лозунги. Тем не менее, архитектурное наследие помогает москвичу найти себя, поднимает дух в нелегкие времена, дает человеку возможность гордиться своим высоким званием. В окрестные камни наши предки вложили свой труд и мастерство. За каждым поворотом в Москве прячется история.

Впрочем, мы редко можем по достоинству оценить архитектуру своей эпохи. «Хрущевки» и «брежневки» кажутся аляповатыми и монструозными, а наши потомки уже будут писать статьи и монографии о советской архитектуре второй половины XX века. XIX столетие кажется потомкам утонченным и упоительным, а меж тем Гоголь писал в 1831 году: «Мне всегда становится грустно, когда я гляжу на новые здания, беспрерывно строящиеся, на которые брошены миллионы и из которых редкие останавливают изумленный глаз величеством рисунка, или своевольною дерзостью воображения, или даже роскошью и ослепительною пестротою украшений. Невольно втесняется мысль: неужели прошел невозвратимо век архитектуры? неужели величие и гениальность больше не посетят нас, или они – принадлежность народов юных, полных одного энтузиазма и энергии и чуждых усыпляющей, бесстрастной образованности?» Герцен довольно едко отзывался о перестройке Москвы в 1810—1830-е годы: «Кому не прокричали уши о прелести, в которой этот феникс воспрянул из огня? А надобно признаться, плохо обстроилась Москва; архитектура домов ее уродлива, с ужасными претензиями; домы, или, лучше, хутора ее малы, облеплены колоннами, задавлены фронтонами, огорожены заборами… И какова же она была прежде, ежели была гораздо хуже?»

Горожане в XIX веке еще мало понимали значение выдающихся элементов московской среды. Исследователь Вера Бокова пишет, что общепринятыми архитектурными эталонами считались Сухарева башня и ансамбль Кремля. Последний носил скорее общенациональный сакральный смысл: не зря любой православный снимал шапку, проходя Спасские ворота. Остальные церкви, дворцы, особняки часто перестраивались и теряли изначальный облик. В 1912 году московские власти собирались ввести налогообложение особняков не по их доходности, а по их стоимости. Защитники старой Москвы боялись, что многие аристократы, будучи не в силах платить огромные налоги, расправятся со своими семейными гнездышками, а на их месте возведут «тучерезы». Историк С. Н. Кологривов горячо отстаивал необходимость сохранения исторического города в прессе: «Со стороны московской управы сделан безусловно ложный шаг, показывающий, что у нас не умеют ценить старину. Совсем иное отношение наблюдается за границей. В Нюренберге… есть древняя часть города, где не разрешается возводить построек в ином стиле, чем окружающие здания XV столетия. Такая, как у нас, тенденция разрушения старины была в Париже, когда знаменитый Гаусман при Наполеоне ломал целые кварталы, а затем парижане сожалели о таких памятниках, как дома Ришелье, Мазарини и др. Помимо археологической стороны, в сохранении старины должны играть роль соображения гигиенического характера. Московские особняки окружены обыкновенно садами и являются, таким образом, естественными резервуарами воздуха. В интересах оздоровления города управа, напротив, должна бы поддерживать существование особняков, а не способствовать их гибели». Подобная забота о «зеленых легких» города не кажется напрасной – площадь насаждений в Москве в начале XX столетия сокращалась. Ураган уничтожил Анненгофскую рощу, а садики и островки зелени вырубали для строительства «доходняков».

Какой памятник считать древним? Вопрос неоднозначный. Когда в 1901 году Министерство внутренних дел рассылало свой очередной циркуляр, то просило губернии прислать сведения обо всех памятниках до начала XVIII века включительно. В империи их оказалось 4108. Строительный устав, принятый в 1903 году, называл древним всякий памятник, со времени сооружения которого минуло полтора века.

Понимание ценности Москвы преодолело несколько этапов. В XVIII – начале XIX века идеи романтизма и сентиментализма выработали тип лирично настроенного аристократа, с благоговением созерцавшего памятники старины, часами ходившего вокруг живописных руин и размышлявшего о бренности всего происходящего. После великого пожара 1812 года старый город был в значительной степени утерян. Разбирая завалы и вытирая слезы, москвичи начали осознавать, что прошлое может быть ценным советчиком.

Большинство первых краеведческих исследований посвящались церквям и монастырям. В дальнейшем люди, получившие образование, обращались к поиску национальных истоков, часто с головой уходили в славянофильство и объясняли окружающим прелесть древних строений.

Ф. Ф. Рихтер начал выпускать серию «Памятники древнего русского зодчества». Если в петровское время интересные находки называли все больше «диковинами» и «куриозами», то в XIX веке устоявшимся считается термин «древности». Ученые-«древники» работали в «древлехранилищах».

Постепенно весь образ города определенной эпохи приобретает романтические черты. Так, на пороге войн и революций М. О. Гершензон выпустил блистательный труд о грибоедовской Москве. О временах никогда не увядающей классики рассказывал популярный журнал «Столица и усадьба». Фундаментальные статьи публиковались в «Мире искусства».

Но до революции внимание к старому городу, увы, оставалось уделом относительно небольшой образованной прослойки. Иван Забелин, открывший москвичам быт их предков в XVI–XVII веках, с досадой писал: «…До сих пор мы, москвичи, в великом большинстве, не только мало знаем историю своего города и мало обращаем внимание на дорогие памятники своего прошлого, но почитаем даже совсем излишним такое знание, почитаем это знание особою специальностью, пригодною только для ученых людей, особых знатоков и мастеров своего дела. Мы еще не выразумели, что память о прошлом прожитом, более или менее отчетливое знание своего исторического развития и внимательное почтение к сохранившимся вещественным его памятникам составляет первый признак истинной образованности и у западных европейцев становится первым признаком цивилизованности и культурности народа. Такое знание вовсе не специальность и не может быть специальностью, потому что не заключает в себе ничего технически мудреного; оно всем явно и всем доступно. Оно составляет благороднейшую силу человеческого сознания, национального, всенародного и личного, в умственном развитии каждого человека»[272].

Когда Николай I взошел на престол, то выпустил специальный указ о бережном отношении к островкам старины: «Воля его величества в то же время есть, чтобы строжайше было запрещено таковые здания разрушать, что и должно оставаться на ответственности начальников городов и местных полиций». Должны были сниматься планы и выискиваться документы, проливающие свет на происхождение крепостей и строений.

Митрополит Филарет в 1829 году, памятуя о воле императора, наложил свое вето на проект подновления церкви Благовещения на Бережках и дал указание сделать такие приделы, чтобы они не уничтожали «древнего вида главной церкви». А. В. Щусев старался сохранить церковь на Ростовской набережной и специально спроектировал дом, огибающий храм с двух сторон. Помпезное здание, предназначавшееся для членов Союза архитекторов, увы, не смогло спасти жемчужину зодчества XVII века, в 1950—1960-е годы церковь была снесена. Благовещенский храм, сохранивший свой первозданный вид в XIX столетии, не пережил столетия XX.

На пороге великих реформ интерес к памятникам проявляет и Александр II. В конце 1850-х годов после реставрации открылись для публики палаты бояр Романовых на Варварке. Интерес царствующего дома подогревался изысканиями краеведов XIX века, утверждавших, что в здании появился на свет Михаил Федорович, первый правитель династии Романовых.

В современной Москве мы довольно часто слышим обывательские рассуждения о том, как должны выглядеть памятники старины. Квинтэссенцией всех выступлений является одна фраза: «Надо сделать так, чтоб красиво было». Критерии «красивого» при этом весьма приблизительны и расплывчаты. Необдуманная и наспех проведенная реставрация может нанести зданию больший вред, нежели десятилетнее пребывание под снегом и дождем.

Дилетантский подход к памятникам старины критиковал еще писатель А. К. Толстой, ратовавший за всемерное сбережение осколков старой Москвы. В 1860 году литератор отправляет письмо императору: «На моих глазах, Ваше величество, лет шесть тому назад в Москве снесли древнюю колокольню Страстного монастыря, и она рухнула на мостовую, как поваленное дерево, так, что не отломился ни один кирпич, настолько прочна была кладка, а на ее месте соорудили новую псевдорусскую колокольню. Той же участи подверглась церковь Николы Явленого на Арбате, относившаяся ко времени царствования Ивана Васильевича Грозного и построенная так прочно, что и с помощью железных ломов еле удавалось отделить кирпичи один от другого. Наконец, на этих днях я просто не узнал в Москве прелестную маленькую церковь Трифона Напрудного, с которой связано одно из преданий об охоте Ивана Васильевича Грозного. Ее облепили отвратительными пристройками, заново отделали внутри и поручили какому-то богомазу переписать наружную фреску, изображающую святого Трифона на коне и с соколом в руке. Простите мне, Ваше величество, если по этому случаю я назову еще три здания в Москве, за которые всегда дрожу, когда еду туда. Это прежде всего на Дмитровке прелестная церковка Спаса в Паутинках, названная так, вероятно, благодаря изысканной тонкости орнаментовки, далее – церковь Грузинской Божьей матери и, в‑третьих, – Крутицкие ворота, своеобразное сооружение, всё в изразцах. Последние два памятника более или менее невредимы, но к первому уже успели пристроить ворота в современном духе, режущие глаз по своей нелепости – настолько они противоречат целому. Когда спрашиваешь у настоятелей, по каким основаниям производятся все эти разрушения и наносятся все эти увечья, они с гордостью отвечают, что возможность сделать все эти прелести им дали доброхотные датели, и с презрением прибавляют: «О прежней нечего жалеть, она была старая!» И все это бессмысленное и непоправимое варварство творится по всей России на глазах и с благословения губернаторов и высшего духовенства. Именно духовенство – отъявленный враг старины, и оно присвоило себе право разрушать то, что ему надлежит охранять, и насколько оно упорно в своем консерватизме и косно по части идей, настолько оно усердствует по части истребления памятников. Что пощадили татары и огонь, оно берется уничтожить. Уже не раскольников ли признать более просвещенными, чем митрополита Филарета? Государь, я знаю, что Вашему величеству не безразлично то уважение, которое наука и наше внутреннее чувство питают к памятникам древности, столь малочисленным у нас по сравнению с другими странами. Обращая внимание на этот беспримерный вандализм, принявший уже характер хронического неистовства, заставляющего вспомнить о византийских иконоборцах, я, как мне кажется, действую в видах Вашего величества, которое, узнав обо всем, наверно, сжалится над нашими памятниками старины и строгим указом предотвратит опасность их систематического и окончательного разрушения…»[273] Характерно, что в том же году Алексей Толстой отправился в отставку.

Постоянному российскому желанию «подновить» старину удивлялся и Теофиль Готье, оставивший о Москве прекрасные путевые записки: «Кремль так и представляется почерневшим от времени, закопченным, того темного тона, перед которым у нас благоговеют и который считают воплощением красоты старых памятников. Этот вопрос настолько разработан во Франции, что на новые здания у нас специально наносится патина из разведенной водою сажи, чтобы избавить их от яркой белизны камня и привести в гармонию с более старыми постройками. Надо дойти до крайней цивилизованности, чтобы проникнуться этим чувством, уметь ценить следы веков, оставленные на эпидерме храмов, дворцов и крепостей. Русские же любят все новое или по крайней мере то, что имеет облик нового, и думают, что проявляют уважение к памятнику, обновляя окраску его стен, как только она облупится или потрескается. Это самые великие маляры в мире».

Состояние памятника всегда зависит от хозяина. Так, Меншикова башня большую часть XIX века принадлежала почтовому ведомству. Город Москва отказывался принимать башню на баланс, и член управы Д. Филимонов, «не желая быть участником в истреблении немногих уцелевших отечественных памятников старины», подает отдельное мнение. Он пишет: «Почтовое ведомство, считающее, при расходе в 1483 рубля, сохранение Меншиковой башни для себя не только лишним, но даже и обременительным, конечно о сохранении ея заботиться не будет; а, за отказом и Думы, этот памятник Петровской эпохи исчезнет так же бесследно, как уже исчезло много других»[274]. К счастью, слова Филимонова история не подтвердила, и Меншикова башня прошла через все злоключения веков.

В 1860-е годы ситуация начинается кардинально меняться. Появлялись первые институции, комиссии, работали отдельные энтузиасты, изучавшие столичные памятники. Стараниями С. Г. Строганова и А. С. Уварова было создано Московское археологическое общество. В 1864 году на первом заседании МАО граф Уваров сказал: «Не только мы, но и наши предки не умели ценить важности родных памятников. Без всякого сознания, с полным равнодушием, безобразней исправляя старинные здания или восстанавливая их сызнова, они не понимали, что каждый раз вырывали страницу из нашей летописи».

Прохладное отношение русских к старине заставляло Уварова сокрушаться и позже: «Мы так мало дорожим нашим прошедшим, что походим на народ, начавший жить только с прошлого столетия». Председатель общества считал, что народ нужно просвещать, будить в нем чувство ревностного отношения к древним памятникам. «Тогда мы будем уметь ценить остаток русской старины, всякое здание, воздвигнутое нашими предками; тогда подумают о сохранении, о защите их от всякого разрушения»[275]. Алексей Степанович привлек к работе И. Ф. Буслаева, М. П. Погодина, И. Е. Забелина.

В 1869 году Москва принимает I Археологический съезд. Всего до 1915 года их состоялось пятнадцать! Участники съезда предложили разделить все памятники старины на три категории. Слово «археологический» не должно смущать наших современников, в XIX веке археологию воспринимали как науку, занимавшуюся поиском древностей вообще – и вещественных, и письменных, и устных. Россия опоздала с делом организации археологических съездов на полтора-два десятилетия, но смогла быстро наверстать упущенное.

Московское археологическое общество в 1868 году по воле Александра II получило в свое распоряжение одно из лучших зданий Москвы XVII века, палаты Аверкия Кириллова на Берсеневской набережной. Исследователи XIX века тяготели к версии о том, что одним из первых владельцев участка был Малюта Скуратов. Его могилу действительно обнаружили при возведении Дворца Советов, но на противоположном берегу реки. Часть Москвы, тяготевшую к Арбату, отдали в опричнину, а Замоскворечье осталось в земщине. Новые владельцы заботливо отреставрировали здание. МАО к началу XX века насчитывало около четырех сотен членов.

При Московском археологическом обществе в 1870–1900-е годы создаются все новые и новые структуры. Комиссия по сохранению древних памятников спасла от гибели часть Китайгородской стены, которую хотели снести в 1872 году, наблюдала за реставрационными работами в Кремле, московских монастырях. Большим подспорьем стало решение Синода, вынесенное в 1878 году. Отныне каждая епархия должна была согласовывать все работы по реставрации и перестройке церквей с ближайшим археологическим обществом. А. С. Уваров лично спасает церковь Покрова на Нерли: храм достаточно неаккуратно подновили железом, а часть фресок покрыли масляной краской.

В 1884 году Алексей Степанович умирает, и деятельность Московского археологического общества отныне координирует его верная жена и помощница, Прасковья Сергеевна Уварова. Она получила достойное образование, знала несколько языков. Однажды муж преподнес супруге медаль с надписью «Любимому сотруднику». Кроме того, она считалась общепризнанной красавицей. Существует мнение, что П. С. Уварова стала прототипом Кити Щербацкой из романа «Анна Каренина». Многообразию интересов и увлечений Прасковьи Сергеевны поразился Эрнест Ренан, заметивший у нее в руках научный труд. «Отвечая на его удивление, я сказала, что смолоду не привыкла к романам, так как мне их не давали, а теперь, что муж у меня археолог, мне некогда ими заниматься, так как имеющиеся книги интереснее романов и должны мне помочь дорасти до работ и научных интересов мужа»[276]. Не стоит забывать, что она принимала участие в общественной деятельности в то время, когда отступление женщины от роли хранительницы очага отнюдь не поощрялось в обществе. На одной из выставок МАО Прасковья Сергеевна обменялась любезностями с Александром II: «Государь любезно подошел ко мне с вопросом: «А что здесь делает молодая графиня? – Помогаю мужу, Ваше Величество. – Разве Ваш муж нуждается во всяком деле в Вашей помощи? – переспросил государь, улыбаясь. – Да, Ваше Величество, дело спорится у мужа всегда лучше, когда жена его работает с ним. – Хорошо, отдам приказ, чтобы все жены помогали своим мужьям, может, с вашей легкой руки, графиня, всякое дело у нас пойдет лучше». Любопытный диалог состоялся и с зарубежным исследователем на международном конгрессе 1892 года: «Мадам – француженка? – Нет. – Итальянка. – Нет. – Немка. – Нет. Вы ошиблись, мсье, потому что, перечисляя все страны Европы, Вы забыли одно из самых великих, самых обширных и самых сильных государств… Я не могу понять Ваше удивление или скорее Ваш страх. Посмотрите на меня, я такая же, как все другие русские женщины, и, надеюсь, не выгляжу столь уродливо, что могла испугать Вас. – Так мадам русская. Простите, мадам, но мы, французы, не привыкли видеть русскую даму, занимающуюся науками, и в особенности археологией».

При Уваровой в составе МАО множатся комиссии – восточная, славянская, археографическая, «Старая Москва». Прасковья Сергеевна принимает участие в организации археологических съездов и выступает с общественными инициативами. В 1913 году по случаю 300-летия окончания Смуты она просила Синод поддержать ее начинание и водрузить на Красной площади фигуру патриарха Гермогена.

На рубеже 1890—1900-х ностальгические чувства москвичей выплеснулись в повышенное внимание к городской среде. Первопрестольная стремительно менялась, темп жизни убыстрялся, аккуратные домики завешивались вывесками и рекламой. «А я обучался азбуке с вывесок, листая страницы железа и жести», – гордо заявлял Маяковский. Понятие «реклама» в начале XX века уже прочно вошло в русский лексикон. Словарь Павленкова, увидевший свет в 1907 году, сообщал: «Реклама – всякая чрезвычайная попытка обращать на себя общее внимание; обыкновенно для этого прибегают к оригинального содержания газетным объявлениям и уличным афишам». Чтобы донести нужные сведения до целевой аудитории, производители использовали весь арсенал доступных средств – плакаты, баннеры, вывески, упаковку, листовки, рекламу в газетах. До революции не стеснялись ставить на службу рекламной индустрии самые эффектные фасады. Гигантская стена восьмиэтажного доходного дома Афремовых у Красных ворот уже через год после постройки, в 1905 году, была украшена баннерами «Шоколад с молоком Эйнем», «Цветочный одеколон товарищества Брокар продается везде», «Художественная мебель Балакирева», «Ежедневная газета «Вечерняя почта» и «Фабриканты лучших часов Сергея Рогинского сыновья». Воскресным утром горожане отправлялись в Московский зоологический сад и встречали на входе плакаты чудовищных размеров: «Мыло молодости. Секрет красоты А. Сиу и Ко», «Детские наряды Попова», «Воды Ланина».

Пестрота московской рекламы, закрывающей памятники архитектуры, заставляла газеты ворчать. От «Русского слова» досталось члену городской управы Урусову: «Тогда как Л. Г. Урусов готов всю Москву уставить палатками, киосками, ящиками и т. п. для производства торговли различными предметами, отдел благоустройства, конечно, с обезображением Москвы мириться не может. Не так давно Л. Г. Урусов разрешил газетные стоянки у трамвайных станций-павильонов. Очень быстро газетчики совершенно испортили эти станции своими лотками и ящиками».

Индустрия не стояла на месте. На узких улочках, и без того запруженных телегами, появлялись экипажи с «подвижными рекламами», мешающие дорожному движению. В 1910 году газеты трубили о новых необычных способах продвижения товара: «Громадные собаки из породы сенбернаров возят небольшую тележку, которой управляет мальчик, одетый в костюм самоеда, по бокам тележки изображены рекламы различных фирм».

В 1912 году Московская городская управа разрешила предпринимателям делать цветочные клумбы с рекламой своего товара. Впервые новое средство было опробовано в Петровском парке и Сокольниках. Ролики рекламного содержания появились в кинотеатрах. Москвичи были вынуждены наслаждаться многократным повторением «синематографических снимков» табачной фабрики «Катык», чайной фабрики Высоцких, ситцев Прохоровской мануфактуры, печенья «Эйнем». В столице даже собирались организовать «бюро для сочинения промышленных синематографических реклам».

В 1909 году какой-то пройдоха предложил городской управе использовать в Москве рекламу на асфальте, бум которой пришел в город только сто лет спустя, в 2010–2011 годах. «Печатание на тротуарах должно было производиться особой краской, легко стирающейся, для того, чтобы, по возможности, чаще менять тротуарные объявления. Управа, рассмотрев это предложение, признала его неудобным и отказала предпринимателю».

В 1908 году газета «Раннее утро» шутила, что скоро в Москву-реку будут десятками бросаться самоубийцы с криками: «Мы одеты в непромокаемое платье такой-то фирмы». Журналисты предрекали и появление «живых сэндвичей» – людей с рекламными плакатами на спине и животе. До революции, правда, такой вид рекламы не использовался, но сейчас «человек-бутерброд» на московских улицах стал обыденным явлением. «Администрация одного из самых грандиозных магазинов Москвы решилась теперь действовать вовсю. Она заводит на своих выставочных окнах живых манекенов. В виде болвана, при издевательствах уличной толпы, будет человек с пустым желудком в колоссальном зеркальном окне демонстрировать шикарный смокинг».

Здание на Тверской, «украшенное» рекламой

К 1913 году объявления стали карабкаться все выше и выше, не позволяя москвичам даже в небе обрести покой: «Интересно отметить, что шумная и вездесущая реклама наших торговых фирм, свившая себе гнездо на крышах домов, облепившая столбы, стены и киоски, начинает теперь забираться в воздушные сферы, в поднебесную высь. Одна из московских фирм поместила свою рекламу на нижней стороне крыльев аппарата А. А. Красильникова, и тот, привлекая к себе внимание своим полетом, изображает летающую рекламу».

Естественным казалось ревностное желание сберечь «славу прабабушек томных». В 1910 году гласный городской думы Щенков предлагал создать специальную комиссию, занимавшуюся вопросами эстетического восприятия города. Он требовал «…бороться со всем, что нарушает общую красоту площадей, в том числе с рекламами и вывесками». До революции Москва, впрочем, так и не приступила к уборке визуального мусора. В годы нэпа ситуация только усугубилась.

Таким образом, в начале XX века московское сообщество любителей древности сталкивается с все новыми и новыми проблемами. В условиях относительно небольшой по размаху строительной лихорадки 1860–1870-х годов неравнодушные имели возможность оперативно реагировать на каждый вызов современности, но массовое возведение доходных домов, промышленных предприятий, прокладка железных дорог и путей сообщения стремительно меняли облик Москвы. Именно тогда в мемуарах начинаются стоны не только по утраченным XVII–XVIII векам, но и по маленьким приземистым особнячкам времен Пушкина и Грибоедова. На психологическом уровне «старинными» стали восприниматься все здания, возведенные до ломки массового сознания 1860-х годов.

Читая заметки архитектора И. Е. Бондаренко, поражаешься, насколько современно звучит боль зодчего за старый город. Работавший преимущественно в эпоху «старообрядческого ренессанса», Илья Евграфович ушел от суеты своей эпохи и погрузился в созерцание города XVI–XVII веков. «Москва красива, но былой Москвы нет, есть остатки, да и долго ли доживут они? Нарушена дивная гармония сказочности Кремля, ворвались в его стены казенные здания, казармы и затемнили удивительные соборы и стены… Каким еще образом сохраняются от плакатов стены Кремля? Нет более Китай-города. Он только значится на планах да по привычке упоминается в путеводителях. Его стены застроены плохими лавчонками, его красивые башни загорожены огромными вывесками. Какой цинизм! А дальше был Белый город, остался от него только кусок интересной стены… исчезли его ворота и башни. Дальше был Земляной город – уютный Скородом – с заставами, с уютными усадьбами… Утерял и он свой облик. Нет всего этого»[277]. Бондаренко рассуждает о дивной красоте города при первых Романовых, об уютных избах и высоких шатровых теремках. Архитектор нашел собственную утопию, свой «золотой век», в идеалы которого свято верил.

Подстегивая создание городского музея, члены МАО устраивают выставку фотографий. Газеты пишут: «Археологическое общество собрало целый ряд фотографических снимков и рисунков зданий Москвы, имеющих исторический интерес. Многие из этих зданий уже успели исчезнуть». В МАО стали передавать все частные находки и клады. Так, при строительстве доходных домов в начале Солянки на месте бывших подвалов обнаружили монеты Ивана Грозного, весившие чуть ли не полпуда. В 1901 году Археологическому обществу передали клад, обнаруженный в Большом Казенном переулке. Заметка сопровождалась ценным дополнением: «Поденный работник, нашедший клад, объявил о своем открытии в полицейском доме, куда он был доставлен с Хитровской площади для вытрезвления». Даже московские пьяницы начинали ценить обаяние старины!

В 1909 году разыгралась любопытная эпопея вокруг трамвайных путей на Красной площади. История стала хрестоматийной – здесь схлестнулись интересы защитников старины, бизнеса, «транспортного лобби», городских властей. Первоначально линия транспорта прошла между Историческим музеем, Верхними торговыми рядами и памятником Минину и Пожарскому, который раньше красовался возле входа в нынешний ГУМ.

Любители старины ударили в тревожный колокол и направили возмущенную ноту в Московскую управу: «В настоящее время Красная площадь перерезана в разных направлениях линиями электрического трамвая со столбами и проводами для них таким образом, что вид на памятник Минину и Пожарскому, на собор Василия Блаженного, на Спасские ворота и Кремль прорезывается кривыми линиями проводов и загораживается столбами. Императорское Археологическое Общество просит городскую управу сообщить, кто разрешил такое вопиющее искажение замечательного памятника Москвы и всего русского народа, каковым является Красная площадь с прилегающими к ней древними памятниками русского зодчества и с памятником русским героям 1612 года. По мнению Общества, Московская городская управа обязана была отнестись к вопросу о видоизменении Красной площади с особой осторожностью и вниманием и не имела никакого права портить единственный в своем роде на Руси памятник Отечественной истории, замечательный по своей своеобразной красоте и величественности». Прасковья Уварова лично пожаловалась в Петербург. Бюрократическая машина завертелась, московским властям пришлось оправдываться и собирать специальное совещание по просьбе Столыпина. Федор Шехтель выступил против трамвайной линии, но после первого раунда жаркой баталии власти решили все оставить в прежнем виде.

Виктор Васнецов громил противников старой Москвы следующими аргументами: «Везде памятники строго охраняются, и только у нас, в России, они находятся в таком запустении. С проведением трамвая через площадь трудно будет пройти, и возможно будут несчастья, так как Красная площадь сама по себе небольшая. Если же смотреть с узко коммерческой стороны, с точки зрения быстроты и удобств сообщения, то можно дойти до того, что и кремлевские стены придется снести, уничтожить Китайскую стену: ведь и они мешают быстроте сообщения, и их приходится обходить и объезжать. В Венеции есть люди, которые, в целях удобства сообщений, предлагают засыпать каналы. Конечно, этого не случится, так как итальянцы слишком гордятся стариной».

И. В. Цветаев, создатель Пушкинского музея изобразительных искусств, отстаивал право города на современность: «Всюду и везде… эпоха требует уступок. То, что было ненужно сто лет тому назад, теперь оказывается нужным и обойтись без этого нельзя. Физиономии городов меняются всюду – и у нас, и за границей. Самые старые города постепенно теряют свою физиономию. Так и Москва. Разве 20–30 лет тому назад Москва была такою, какою она стала теперь?» Торговцы Китай-города боялись, что после отмены трамвая объем торговли значительно упадет. Позже был найден компромисс, и трамвайные рельсы перенесли ближе к стене Кремля. Пассажиры сходили на месте нынешнего Мавзолея.

Искусствовед Павел Муратов, автор трехтомных «Образов Италии», был крайне невысокого мнения о роли Прасковьи Уваровой в развернувшейся кампании. Он писал: «Но в том-то вся и суть, что графине Уваровой нет заботы до красоты Москвы. Красная площадь заинтересовала ее лишь потому, что она видит в ней некий оплот патриотических чувств. Для художественной критики важно только установить, что как раз соображениями подобного, а не иного рода и вызвана вся эта «кампания». Думается, что и В. Васнецов действовал в этом деле не как художник, но как политический единомышленник графини Уваровой. Как художник он не мог не видеть той простой вещи, что Красная площадь давно испорчена, что в современном виде она совершенно некрасива, и что, при немного более разумном расположении, трамвай на ней ровно ничему не мешает»[278].

Красная площадь в начале XX века еще не выделялась городскими обывателями в отдельную категорию. Да, москвичи приходили сюда за покупками, гуляли в праздник Вербного воскресенья, любовались Василием Блаженным и лидерами Второго ополчения, но воспринимали главную нынешнюю площадь как своеобразный «предбанник» Кремля. В советское время Кремль оказался закрытым городом в городе, своеобразным центром истинно средневекового феода, и сакральная лаковая краска перешла на соседнюю площадь.

Губернатор лично обращался к представителям МАО в 1911 году, когда нашли подземный ход, ведущий от Старой площади к Варварским воротам. Помощь защитников городской среды часто приходила вовремя. Дабы разгрузить от избытка трамваев Лубянскую площадь, городская управа перед Первой мировой рассматривала проекты длинного тоннеля под Ильинкой с выходами на поверхность в районе Маросейки, Лубянки и Красной площади. Защитники города, боясь разрушения храмов, «разбудили» всех, кого смогли. «…Императорское археологическое общество в свое время забило тревогу по поводу проекта управы проложить тоннель под Красной площадью… Через градоначальника министр внутренних дел в настоящее время предложил городскому управлению приглашать на совещания о тоннеле представителей ведомства православного исповедания, если линии трамвая пройдут тоннелем под старинными церквами».

От новоявленных варваров приходилось спасать и, казалось бы, признанные памятники храмового зодчества. В 1911 году забили в колокол по поводу уже упоминавшейся в письме Толстого церкви Рождества Богородицы в Путинках. «При церкви… на Малой Дмитровке, представляющей замечательный исторический памятник церковной архитектуры, начали недавно строить огромнейший трехэтажный доходный дом, который совершенно закроет исторический памятник. В свое время по этому поводу в печати раздавалось немало протестов, протестовало и городское управление. Несмотря на это, постройка доходного дома продолжалась. В настоящее время здание доведено уже до третьего этажа. Вчера вдруг совершенно неожиданно постройка была приостановлена вследствие того, что на защиту путинковского храма выступило московское археологическое общество». Бить по рукам приходилось и в 1909 году: «Причт церкви Фрола и Лавра задумал сделать в храме пристройку в виде дверного тамбура, но археологическое общество не разрешило это, находя, что такая пристройка нарушит общий характер архитектуры храма, который представляет одно из древнейших московских зданий». Священники не всегда обладали должным вкусом, чтобы осознать, какие сокровища попадают в их руки.

Храм Рождества Пресвятой Богородицы в Путинках

Как совместить старое и новое? Где «золотая середина» между веком научно-технического прогресса и почитанием древних памятников? Как развивать город и дать ему деловой пульс, одновременно оберегая важные здания? Целому сонму научных дисциплин только предстояло ответить на этот вопрос в ходе бурных споров двадцатого века.

Интересными представляются рассуждения П. П. Муратова о характере исторической застройки Москвы начала XX века: «У Москвы нет правильной и строгой красоты сохранившегося города. Ее красота – это красота усадьбы, монастыря, полувосточного базара. Все смешано в ней, перепутано, все надо искать и находить случайно. Все неприметно, непоследовательно и несвязно. И никакими силами этого не соединишь и не свяжешь. Можно заботиться только об одном: о сохранении отдельных красивых и художественно-цельных уголков. Не беда, если доходный дом воздвигается на такой, «погибшей уже», улице, как Мясницкая или Арбат… Но во сколько раз хуже сплошная перестройка прелестных переулков, которые еще совсем недавно занимали весь угол Москвы между Остоженкой и Никитской. Каждый новый год приносит непоправимые утраты этим тихим и снежным усадьбам, где жилось так уютно и красиво множеству поколений. Ведь что-то тут еще возможно сделать… Мне кажется вообще, что при разумном применении возрожденного «ампира», можно несколько задержать уходящую красоту Москвы. Нигде этот стиль не имеет такого права на существование, как здесь, где архитектору указывает путь благородство старых примеров». Муратов выступает за создание отдельных кластеров, которые чередовались и создавали бы ощущение динамичного, современного города, но в то же время с пиететом относящегося к старине. Москва ведь предельно эклектична, отличается смешанностью, невоздержанностью разных своих частей. Чудесный «мир Пречистенки и Арбата» привлекал многих людей с тонким чувством города, в частности, Ивана Бунина:

Здесь, в старых переулках за Арбатом,

Совсем особый город… Март, весна.

И холодно и низко в мезонине,

Немало крыс, но по ночам – чудесно.

Днем падают капели, греет солнце,

А ночью подморозит, станет чисто,

Светло – и так похоже на Москву,

Старинную, далекую…

П. П. Муратов со знанием рассуждает и о колористических особенностях Москвы: «Я не знаю почти ни одной местности или группы зданий в Москве, которая говорила бы что-нибудь глазу своими линиями. Здесь есть отдельные здания, построенные отличными архитекторами. Но специфическая красота города не связана с их совершенным рисунком. Это красота – всегда живопись, всегда краска, особенно «весело» играющая в дни первого снега или ранней весны… Можно сказать без всякого преувеличения: перекрасьте Москву в какой-нибудь «нейтральный» цвет, – и красота Москвы погибла. И оттого вопрос об окраске есть самый важный из вопросов, связанных с украшением и сохранением Москвы… Пока в Москве не народились еще такие люди, одушевленные настоящей любовью к красоте города. Пока каждое лето Москва красится и красится нелепо, безвкусно и бездарно. В этом году распространилась какая-то странная мода на ничтожный слабозеленый цвет, напоминающий цвет так называемого «фисташкового» мороженого. Кому нравится этот цвет – властям, домовладельцам или малярным артелям – трудно решить. Но, очевидно, кому-то он нравится, ибо с наступлением текущего «сезона» этот фисташковый цвет начинает преследовать путника на весьма многих московских улицах… Для красоты Москвы губительны всякие неопределенные, тусклые и грязноватые оттенки. На московской палитре должны быть только простые и чистые краски: охра, белая, красная и синяя. И примеров такой бодрой, ясной и милой окраски еще много в московских домах и церквях. Но как не берегут ее, как варварски замазывают какими-то невозможными красками: шоколадной, аспидной, мутно-зеленой, «под мрамор».

Оттенки родного города важны для горожан и сейчас. Заслуженной критикой пользуется принятая на вооружение на рубеже 2000–2010-х годов окраска бордюров в желто-зеленую гамму. Иногда коммунальщики закрашивают серо-бурой мазью благородные каменные панели сталинских времен. Поверхностное отношение к буйным краскам уходящей Москвы невозможно простить. В книге «Ступени» Василий Кандинский великолепно передал колористическое своеобразие великого города: «Розовые, лиловые, белые, синие, голубые, фисташковые, пламеннокрасные дома, церкви – всякая из них как отдельная песнь – бешено-зеленая трава, низко гудящие деревья, или на тысячу ладов поющий снег, или allegretto голых веток и сучьев, красное, жесткое, непоколебимое, молчаливое кольцо кремлевской стены, а над нею, все превышая собою, подобная торжествующему крику забывшего весь мир аллилуйя, белая, длинная, стройно-серьезная черта Ивана Великого. И на его длинной, в вечной тоске по небу напряженной, вытянутой шее – золотая глава купола, являющая собою, среди других золотых, серебряных, пестрых звезд обступивших ее куполов, Солнце Москвы».

Москвоведы рубежа веков понимали ценность каждого элемента городской среды, и поэтому под словом «памятник» понимали «не только целые здания, но и сохранившиеся их части, разные уголки старой Москвы, живописные дворы, художественно исполненное окно, дверь, карниз, мебель, вещи домашнего и общественного обихода и т. д.». В списке членов Комиссии по изучению старой Москвы мы находим имена К. Юона, Ф. Шехтеля, Н. Чулкова, И. Стеллецкого, Д. Сухова, К. Хрептович-Бутенева, В. Олтаржевского, А. Мейснера, П. Миллера, А. Гуржиенко, П. Уваровой, А. А. Бахрушина, В. Дриттенпрейса. Всего в рядах объединения числилось 96 человек.

Комиссия «Старая Москва» действовала даже в годы Первой мировой. Незадолго до войны фотограф Э. В. Готье-Дюфайе предлагает исследовать Москву небольшими участками. В качестве экспериментальной площадки выбрали район Ивановской горки, и П. Н. Миллер вскоре прочел доклад о Кулишках. В 1912 и в 1914 годах увидели свет сборники комиссии. Отдельные статьи и сообщения посвящены Большой Лубянке, Кузнецкому Мосту, Кисловским переулкам, Никитской, Воздвиженке… Краеведы перешли от осмысления целостного образа города к подробнейшему исследованию отдельных частей Москвы и Подмосковья. Впрочем, эта тенденция наблюдалась и в XIX веке, когда И. Е. Забелин создает свой труд «Кунцево и Древний Сетунский стан».

Уже в мае 1916 года Прасковья Уварова, прогуливаясь переулками, увидела, как новые хозяева старинного особняка сгружают в подводы огромную ценную коллекцию вельможи. Она добилась, чтобы Эрмитаж выкупил собрание, и пыталась инициировать закон, согласно которому из России был бы запрещен вывоз древностей.

Таким образом, мы видим, что и до революции имелось достаточное количество людей, радевших за старую Москву и защищавших ее. Выходили сборники трудов, велась научная, реставрационная, просветительская работа, шла фотофиксация значимых строений. Ума и сердца обычного горожанина эти заботы касались редко. В столкновении старого и нового он часто выбирал последнее.

Сейчас московские обыватели так же инертны и равнодушны к сносу памятников уже ставшего ценным XIX века. Потеря еще одного домика за Третьим транспортным кольцом, увы, не воспринимается как нечто катастрофическое. Правда, иногда общественные волнения затрагивают до нескольких тысяч человек. Интеллигенция писала письма в защиту дома Приваловых на Садовнической улице. В последние годы заметное число москвичей интересовались судьбой Хитровской площади, Шуховской башни, Кадашевской слободы, смело лезли на экскаваторы и вступались за дачу Муромцева. Становились цепью, брались за руки, «чтоб не пропасть поодиночке». Значит, город живет и, надеюсь, будет жить.

ДЕРЕВЕНСКАЯ МОСКВА: СПИСОК

Мало кто знает, но в Москве еще остались несколько вполне живых сел и деревень. Я в Москве уже ничему не удивляюсь, но иногда прошибает. Гуляю по Сокольникам, и тут из-под ног вылетает куриное семейство. «Сами приблудились по весне», – говорит сторож гаражного кооператива. Коль потребны, мол, забирай. Хочется верить, что бульдозер никогда не доедет до этих мест, а беззаботные козы и дальше будут щипать свежую траву в центре столицы, а где-то неподалеку в опустевшем доме рядом с дворянским креслом все-таки завалялся томик Есенина. Деревня – колыбель любого города, и наши ясли еще разбросаны по четырнадцатимиллионной Москве. И если человек вырос из колыбели, это не значит, что ему никогда не хочется свернуться клубком на траве и вдыхать запах родной земли. Следует поставить знак в честь всех растворившихся в Москве деревень, перечислив каждые выселки, любую деревню в одиннадцать домов, а сверху начертать «Жертвам урбанизации». Чтобы всякий, кто едет закупаться в «Мегу-Белую Дачу», знал, что раньше на этом месте стояла деревня Кобылья Лужа. Но есть как минимум шесть мест на карте столицы, где мы еще можем почувствовать себя детьми и вернуться «на лето к бабушке».

Село Спас-Тушино. Бывшее древнее село, связанное с «тушинским вором», находится аккурат около МКАДа. Здесь по состоянию на 2016 год осталось не больше десятка домов и собственный пруд.

Село Троице-Лыково. Самое крепкое, пока вполне стоящее на ногах. Несколько улиц, вкусная трапезная, пара великолепных церквей. Если знакомому французу нужно срочно показать декорации русской деревни, смело тащите сюда.

Село Дьяково (Дьяковское). Бывшая столица московских огородников, которые разводили десятки сортов вишни и крыжовника. От поселения осталось два дома. Остальные дома «сковырнули» перед XXII летней Олимпиадой. Но осталась удивительная церковь. Все несутся на скорости к церкви Вознесения в Коломенском, но если пройти еще километр, то вы увидите памятник, ничем не уступающий, но знакомый только краеведам и местным жителям. Там вокруг восхитительный лес и старое кладбище с плитами. Много зеленого мха.

Деревня Матвеевское. Находится недалеко от одноименной железнодорожной платформы. До сих пор угадывается пунктир единственной деревенской улицы. Домов осталось мало, с каждым годом их количество уменьшается. Плюс за красивое расположение – деревня ютится в излучине Раменки и Сетуни.

Царицыно. Часть рабочего поселка в окрестностях музея-заповедника. Полдесятка деревенских домов на берегу Нижнего Царицынского пруда.

Деревня Терехово. Около двух десятков жилых домов. Деревню пока спасает расположение: она находится на острове.

XVIII

Где обедали

Лишь умный век наш мог изведать,

Что в мире назначенье есть

Зверям питаться, людям есть

И только избранным – обедать.

В. Филимонов

А помните Яр, московский? Эх, ничего не умели ценить, батенька! Храм!

Шесть холуев несут осетра на серебряном блюде. Водочка в графинчике, и сам графинчик инеем зарос, подлец. Расстегай с вязигой, с севрюжкой при свежей икорке…

А. Толстой

До начала великих реформ Москва знавала в основном кабаки и трактиры, где сидели долго, основательно, степенно. Гиляровский перечисляет все основные функции данных заведений. Трактир «…заменял и биржу для коммерсантов… и столовую для одиноких, и часы отдыха в дружеской беседе для всякого люда, и место деловых свиданий, и разгул для всех – от миллионера до босяка». Характерно, что первоначально в трактиры не пускали женщин. Исключением служили только респектабельные заведения, куда ходили обедать всей семьей. Особняком стояли столовые и пивные, пристанище веселых студентов и мастеровых. В чайных, получивших значительное распространение в конце XIX века, любили отогреваться извозчики. Чайные начинали работу в пять утра, когда трактиры были еще закрыты. Сюда спешили жители рабочих окраин, ремесленники, приезжие, крестьяне. Подобные заведения часто содержались обществами попечения о народной трезвости. Московские репортеры отмечали ироничную деталь – чайные общества трезвости иногда открывались в одном здании с казенными винными лавками. Потребитель голосовал рублем.

К «паре чая» обязательно требовали бубликов и баранок. Иногда в чайных подавали и водку, что особенно сильно дразнило представителей власти после объявления в 1914 году «сухого закона». Изобретали и совсем уж дивные коктейли. «В некоторых дешевых трактирах «надежным» посетителям предлагают «по секрету» новый напиток – водку на чае… Водка, настоянная на теине, получает необычайную крепость, и даже на привычных потребителей алкоголя после нескольких выпитых рюмок производит такое одуряющее влияние, что люди не пьянеют, а попросту становятся временно психически ненормальными».

Чай Высоцкого, Перлова, Попова сопровождал москвичей и в парках. Необычный промысел, когда горожанам предлагали побаловаться чайком в самых оживленных местах, давал неплохой доход. Самоварами зарабатывали крестьяне в дачной местности, а жителей Мытищ только чай и кормил. Они расставляли длинные ряды столов вдоль главной богомольной дороги страны и поили усталых странников. Необычайно свежий и насыщенный вкус мытищинскому чаю придавала местная родниковая вода.

К концу XIX века первенство в сфере общественного питания перешло к ресторанам. Их открывали в основном иностранцы, называли звучными именами, приглашали знатных и умелых поваров. Старые москвичи неохотно расставались с насиженными трактирами. Путеводитель начала 1880-х годов сообщает: «Трактиры составляют одну из замечательностей Москвы и заменяют собой кафе Западной Европы. Обстановка их более или менее богата. Достойна подражания особенность костюма прислуги (половых), которые одеты непременно в белые рубахи и шаровары, обыкновенно безукоризненно чистые; ловкость и услужливость их славится… Кто не знает московский расстегай и кулебяку!»[279]

В трактиры шли не только за вкусными блюдами, но и за духовной «пищей». В 1860—70-е годы непременным атрибутом обеденного зала стала механическая «машина», проигрывающая музыкальные пьесы. Специальное песенное «меню» подавалось вместе с картой напитков и вин. В народе пользовались популярностью «Жизнь за царя» и «Аскольдова могила». В 1876 году московские трактирщики даже планировали послушать «Кольцо Нибелунгов», чтобы в случае успеха заказать «вагнеровскую машину». Правда, трактирщикам предписывалось не потчевать посетителей музыкой в дни Великого поста. Но если подвыпивший купчина хотел послушать «Боже, царя храни!», ему обычно не отказывали.

Недалеко от Театральной площади с конца 1860-х находился трактир И. Я. Тестова (необыкновенной красоты деревянная Тестова дача уцелела в Сокольниках). Предприимчивый коммерсант взял заведение в аренду у миллионера Патрикеева, поэтому официально трактир носил название «Большого Патрикеевского». Тестов выбрал для своего детища чрезвычайно удачное место – рядом находились театры, торговые лавки Охотного Ряда, Благородное собрание.

Судьба Ивана Яковлевича типична для XIX столетия. Десятилетним мальчиком он начал трудиться в одном из трактиров на Тверской, затем стал стремительно подниматься по карьерной лестнице у Гурина, одного из столпов московского общепита. 35 лет прослужив хозяину, Тестов наконец-то зарабатывает на открытие собственного дела[280].

Обслуживали здесь в русском духе – половые красовались в белоснежных рубашках и передниках. В обеденные залы валом валили и аристократы, и купцы, и чиновники. Во-первых, Тестову удавались мясные блюда. Для трактира специально выращивали поросят, холили их, лелеяли, держали в отдельных загончиках. Свиные пятачки питались исключительно творогом и молочными продуктами, поэтому жир нагуливать не успевали.

Исследователь «меткого московского слова» Е. Иванов записал такие слова: «Тестов для поросят люльки подвесные заказывал… Ровно робят нянчил, только кормилицы к ним не брал…» Тестов никогда не произносил слова «поросенок», только уменьшительно-ласкательное «поросеночек». В. Дорошевич приводит слова трактирщика: «В стойлице сверху нужно лучиночку прибить. Чтобы жирка не сбрыкнул. А последние деньки его поить сливками, чтобы жирком налился. Когда уж он сядет на задние окорочка, – тут его приколоть и нужно: чтоб ударник не хватил маленького!» Тестовские молочные поросята шли на ура и с кашей, и отдельным блюдом, сдобренные хреном и сметаной. Во-вторых, повара Ивана Яковлевича мастерски готовили многоэтажную кулебяку с двенадцатью отдельными ярусами начинки. Даже налимьи печенки внутрь шли! В-третьих, удавались супы с белорыбицей, с раками. «…Приготовленье «суточных щей» было возведено в священнодействие. В щи, уже готовые, клали еще мозги, горшочек замазывали тестом и на сутки отставляли в вольный дух. «Тс! Щи доходят! Таинство!» Кругом ходили на цыпочках. И старик Тестов скручивал ухо бойкого, разбесившегося поваренка».

На сладкое чаще всего заказывали гурьевскую кашу, порой целыми сковородками. Знаменитые расстегаи выписывали в Петербург, а в сам трактир захаживали представители императорской фамилии. Тестов и Москва были неразлучны, трактир в Охотном Ряду сделался приятной достопримечательностью.

Быть в Первопрестольной и не отобедать у Тестова считалось величайшим упущением. Трактир нахваливали герои Ивана Шмелева: «Сиги там розовые, маслистые, шемая, стерлядка, севрюжка, осетрина, белорыбица, нельма – недотрога-шельма, не дается перевозить, лососина семи сортов. А вязигу едали, нет? Рыбья «струна» такая. В трактире Тестова…»

Каждое лето в конце августа в Москву приезжали гимназисты с родителями. Перед началом учебного года такие семьи устраивали торжественные обеды у Тестова. Здешние расстегаи пришлись по вкусу юному Валерию Брюсову. Любили тестовский трактир и газетчики. Редакция «Московского листка» устраивала здесь «летучки» под руководством Н. И. Пастухова. Однажды издатель увидел за соседним столиком поэта Бальмонта. Пастуховские сотрудники немедленно навели справки и принесли неутешительные вести: больно дорог литератор, по рублю за строку берет. Пастухов не растерялся: «Пусть напишет… так строчки три. Мы заплатим по рублю». В том же трактире Пастухов пытался «завербовать» А. П. Чехова, о чем писатель сообщал в письме: «Пастухов водил меня ужинать к Тестову, пообещал 6 к. за строчку. Я заработал бы у него не сто, а 200 в месяц, но, сам видишь, лучше без штанов… на визит пойти, чем у него работать».

Чехов описывал тестовский трактир в рассказе «Глупый француз»: «Половые, толкаясь и налетая друг на друга, носили целые горы блинов… За столами сидели люди и поедали горы блинов, семгу, икру… с таким же аппетитом и бесстрашием, как и благообразный господин. «О, страна чудес! – думал Пуркуа, выходя из ресторана. – Не только климат, но даже желудки делают у них чудеса!» Зарубежный гость удивился тому, как выдерживали московские купцы дюжинные порции блинов. На Масленой неделе все московские врачи поднимали цены, а причиной большинства смертей был заворот кишок. В дни всеобщего обжорства служители тестовского трактира рассылали постоянным клиентам открытки с забавными стихами:

Москва-старушка хлебосольством

Всегда дивит крещеный мир,

И в ней радушьем и довольством

Известен Тестовский трактир.

Гербами вход его украшен;

Вкушали в нем московских брашен

Немало принцев и князей, —

И всем на диво, в год из года

В среде московского народа

Растет число его друзей!

Заведение славилось своей огромной музыкальной «машиной». Она обошлась хозяину в 12 тысяч рублей и услаждала слух посетителей:

Вина крепки, блюда вкусны,

И звучит оркестрион, на котором:

Мейербер, Обер, Гуно,

Штраус дивный и Россини

Приютилися давно.

Под звуки такого «оркестриона» и тряхнуть мошной не грех. Герои Глеба Успенского доверительно сообщают: «Раз тоже на свадьбе у одного богача, на обеде в Тестовском трактире, в Москве, на стол на парадный влез да как тряхонул всем корпусом – на три с половиной тысячи и набил за один мах стекла да хрусталю одного…»

К Тестову хотел отправиться и Савва Морозов, который катал по Москве революционера Николая Баумана и спрятал смутьяна от посторонних глаз в огромную шубу: «А у меня даже явилось мальчишеское желание провезти его по Тверской, по Кузнецкому и угостить обедом у Тестова. Предлагал ему, а он, видимо, подумал, что я шучу, – засмеялся». К Тестову после долгих прогулок по Москве наведывался с женой Федор Достоевский: «Муж любил русскую кухню и нарочно заказывал для меня, петербургской жительницы, местные блюда, вроде московской селянки, расстегаев, подовых пирожков…»

Правда, самый знаменитый московский трактир в конце века переделали в ресторан. В обновленном заведении стали подавать шашлык. Старые люди рассуждали с досадой о наступивших переменах: «Трактирщика винить нельзя: его дело торговое, значит, сама публика стала такая, что ей ни машина, ни селянка, ни расстегай не нужны. Ей подай румын, да разные супы из черепахи, да филе бурдалезы… Потому все, что прежде в Москве народ был, а теперь – публика». Фаддей Булгарин в 1840-е годы утверждал, что «…русский трактир есть место столкновения старинной Руси с Европою». Конечно, старинная Русь не ушла насовсем, но подвинулась.

В 1870-е годы славился трактир Егорова в Охотном Ряду. Заведением владели старообрядцы, поэтому курить в залах строго запрещалось. На первом этаже выпекал свои знаменитые блины Воронин, посетители трактира проглатывали их дюжинами. И. А. Бунин описывал заведение Егорова в рассказе «Чистый понедельник»: «В нижнем этаже… было полно лохматыми, толсто одетыми извозчиками, резавшими стопки блинов, залитых сверх меры маслом и сметаной, было парно, как в бане. В верхних комнатах, тоже очень теплых, с низкими потолками, старозаветные купцы запивали огненные блины с зернистой икрой замороженным шампанским».

П. В. Сытин отмечает, что в егоровском трактире подавали чай «с алимоном» и «с полотенцем». Если купец желал потешить себя чайком «с алимоном», ему подавали стеклянные стаканы с уже заваренным напитком. Когда посетитель выбирал второй способ, то ему подавали пару чая вместе с полотенцем, которое посетитель обматывал вокруг шеи и обильно вытирал пот после первых чашек. Истинные поклонники чая пили его литрами за один присест.

Ревнители старины спешили в трактир А. Д. Лопашова, располагавшийся в древнейшем районе города, на Варварке. Главный пиршественный зал был оформлен под «русскую избу». Столовые приборы и кубки для питья стилизовали под XVII век. Даже французские вина переливали в старинную посуду, шампанское подавали в серебряном ковше. Меню тоже держалось допетровских канонов. Однажды для двенадцати сибирских золотопромышленников специально выписанный Лопашовым повар слепил две с половиной тысячи пельменей. Купцы орудовали деревянными ложками и едва успевали нахваливать «ушки». Пиршество называлось «Обедом в стане Ермака Тимофеевича». П. Д. Боборыкин, описывая один из трактиров на Варварке, упоминает «…спертый влажный воздух с запахом табачного дыма, кипятка, половиков и пряностей».

Когда в 1872 году Москва принимала очередную исполинскую выставку, хитрец Лопашов пристроил к своему трактиру «оригинальную народную столовую». Расцвет лопашовского дела пришелся на времена, когда зарождался неорусский стиль. Коммерсант умело эксплуатировал витавшие в обществе идеи, претворяя их в жизнь в кулинарной сфере. «Закуски: Балык, свежепросольная осетрина, провесная белорыбица, свежепросольные огурцы. Икра зернистая. Икра паюсная. Масло сливочное, редька, сыр. Горячее: Уха стерляжья с налимовыми печенками. Пироги: Расстегаи. Мясное: Лопатки и подкрылья цыплят с гребешками и сладким мясом. Зелень: Цветная капуста с разными приправами. Рыбное: Разварные окуни с кореньями. Жареное: Поросенок с кашей. Мелкая дичь с салатом. Сладкое горячее: Рисовая каша с орехами. Ягоды: Клубника со сливками. Сладкое холодное: Мороженое сливочное и ягодное. Плоды: Персики, сливы, ананас, вишни, корольки. Кофе, чай. Русское угощение: Орехи волошские, каленые, кедровые, грецкие, миндаль, американские. Изюм и кишмичь. Пастила и мармелад. Пряники мятные»[281]. Как тут не приударить по русской кухне! Салтыков-Щедрин весьма ядовито писал в «Письмах к тетеньке», что повзрослевший Фемистоклюс Манилов служит швейцаром в трактире Лопашова.

В годы «царствования» генерал-губернатора Долгорукова Лопашов отказался подписываться на очередную благотворительную лотерею и отмахнулся: надоели пуще смерти. «Хозяин Москвы» не преминул вызвать владельца трактира в дом на Тверской. Дрожа перед дверями долгоруковского кабинета, Лопашов держал в рукаве пару-тройку тысяч рублей. Секретарь заставил старика ждать с девяти часов утра до двух часов ночи!

Когда В. А. Долгоруков наконец-то принял провинившегося, тот лепетал: «Вот-с, ваше сиятельство! Я не подписался на лотерею потому, что хотел иметь честь передать лично…» Генерал-губернатор улыбнулся, взял деньги, похвалил Лопашова и пригласил его к столу. Беседовали они до утра. На следующий день владелец трактира пуще всех бахвалился о великой чести, оказанной ему Долгоруковым.

Когда в 1879 году рядом с Воскресенской площадью выросла «Большая Московская гостиница», ее хозяин Карзинкин решил лично столоваться у входа в заведение, чтобы привлекать зевак и посетителей. Если сам владелец не брезгует здесь отобедать, то что грозит простому горожанину? Карзинкину приходилось накручивать очки собственному детищу, ведь он выстроился прямиком на месте трактира Гурина, легенды дореформенной эпохи. «Большой Московский трактир», подобно своим конкурентам, рассылал открытки на Масленицу. Поздравительные стихи сочинялись изрядными графоманами:

С неделей сырной поздравляем

Мы дорогих своих гостей

И от души им всем желаем

Попировать повеселей.

Теперь, забыв тоску, гуляет

Весь православный русский мир,

С почтеньем публику встречает

Большой Московский наш трактир.

Бывал здесь друг Телешова и Горького, писатель Скиталец: «Однажды, после литературного вечера в Благородном собрании, где он имел совершенно бешеный успех… он спросил себе в Большом Московском щей и тарелку зернистой икры, зачерпнул по ложке того и другого и бросил салфетку в щи: «Нет, и есть не хочу! Больно велик аплодисмент сорвал!»[282]

Ресторан гостиницы «Большая Московская»

В начале XX века трактир превратился в помпезный ресторан. Он хоть и знавал ночные кутежи, но предназначался для купцов «европеизированных». Француз Сиу, сиживая в «Большом Московском», посылал сторублевые банкноты игравшему итальянскому оркестру. Однажды здесь до утра выпивали Бунин и Шаляпин. Именитый певец, зная, что писатель не дойдет до гостиничного номера, сказал как отрезал: «Думаю, Ванюша, что ты очень выпимши, и поэтому решил поднять тебя на твой номер на своих собственных плечах, ибо лифт не действует уже». Бунин отказывался и отбивался, но для русского богатыря не составило труда поднять будущего лауреата Нобелевской премии как пушинку. «А донеся, доиграл «богатырскую» роль до конца – потребовал в номер бутылку «столетнего» бургонского за целых сто рублей (которое оказалось похоже на малиновую воду)». В «Большой Московский» заглядывали герои бунинской «Иды»: «И через минуту появились перед нами рюмки и фужеры, бутылки с разноцветными водками, розовая семга, смугло-телесный балык, блюдо с раскрытыми на ледяных осколках раковинами, оранжевый квадрат честера, черная блестящая глыба паюсной икры, белый и потный от холода ушат с шампанским… Начали с перцовки».

«Купеческие» заведения в основном располагались в самом сердце московского Китая – «Арсентьич» в Большом Черкасском, трактир Бубнова в Ветошном переулке. В бубновском трактире имелся скрытый от посторонних глаз подвальчик, где гуляли и пили до одурения. Характерной чертой многих московских трактиров была своя специализация. В «Голубятне» на Остоженке собирались любители птиц и петушиных боев, у Никитских ворот – знатоки соловьиного пения, в «Хлебной бирже» – представители мукомольного дела. Трактир «Перепутье», находившийся неподалеку от ипподрома, в дни скачек заполнялся соответствующей публикой.

«Свои» трактиры на Рождественке и Малой Лубянке были у столичных букинистов. Дешевые заведения почему-то носили исключительно звучные имена – «Амстердам», «Лондон», «Милан». «Амстердам» располагался в районе Немецкого рынка, пользовался худой славой, мужики искаженно называли его «Стердамент».

Московские цыгане предпочитали отдыхать в трактире «Молдавия». Он находился в довольно скверном и далеком от центра районе Грузин. Именно туда знатоки направляли желающих ближе познакомиться с настоящей цыганской песней, очаровывавшей и Пушкина, и Апухтина, и Толстого. В «Яре», мол, поют и пляшут на потеху публике, и только в «Молдавии» можно ударить по истинным струнам цыганской души. Особняком стояли трактиры, где собирались криминальные авторитеты, воры, грабители. Компактными районами с целыми рядами подобных заведений были Хитровка в пределах Ивановской горки и Грачевка, район нынешнего Цветного бульвара.

Большинство работников трактирного промысла Москве давала Ярославская губерния. Часто половые сколачивали неплохие состояния, несмотря на привередливого хозяина и семнадцатичасовой рабочий день. П. Д. Боборыкин пишет о них не без чувства уважения: «Он любил этих ярославцев, признавал за ними большой ум и такт, считал самою тонкою, приятною и оригинальною прислугой; а он живал и в Париже и в Лондоне. Ему хотелось всегда потолковать с половым, видеть склад его ума, чувствовать связь с этим мужиком, способным превратиться в рядчика, в фабриканта, в железнодорожного концессионера. Фамильярности он не допускал, да ее никогда и не было со стороны ярославца. Всего больше лакомился он чувством меры у такого белорубашника, остриженного в кружало. Он вам и скандальную новость сообщит, и дельный торговый слух, и статейку рекомендует в «Ведомостях», – и все это кстати, сдержанно, как хороший дипломат и полезный собеседник». Сейчас профессия официанта рассматривается молодежью и студентами как временная, «до лучших времен». До революции половые и швейцары в большинстве заведений дорожили своими местами.

В 1890-е годы трактиры начинают постепенно сдавать позиции и превращаться в фешенебельные рестораны. В Москве появилась прослойка людей, побывавших в Западной Европе и желавших видеть в родном городе заведения нового типа, пусть изначально и не свойственные Первопрестольной. Борьба русской и французской кухни, сопровождавшая все течение XIX века, завершилась ничьей.

Появляется традиция встречи Нового года в общественных местах – либо в помпезных ресторанах, либо в клубах. «Русское слово» в 1911 году публикует подробный репортаж о новогодних торжествах. В «Метрополе» гуляла Москва промышленная и капиталистическая: «Самое элегантное место встречи Нового года в Москве. Грандиозный фасад. Масса электричества. Много карет, еще больше лоснящихся новизною, сверкающих зеркальными стеклами красавцев-автомобилей. Их дыханием оживляется вся площадь. На морозе чувствуется биение их моторных пульсов. Их чудовищными глазами-фонарями освещена ярко площадь. Внутри – весь цвет промышленной и заводской плутократии Московского района: Москвы, Иваново-Вознесенска, Серпухова, Коломны, Орехово-Зуева. Титулованной Москвы здесь почти не видно. Она тонет в рядах известнейших московских миллионщиков, известных так же Москве, как Ницце и Биаррицу. Фраки, шикарнейшие туалеты. Брильянты, сверкающие здесь, могли бы в один день вызвать революцию. Многие из московских рынков держат эти короли в своих руках». В «Праге» гуляют несколько скромнее: «Целая корпорация военных – штабных, окружных, из военных училищ. Несколько видных крупных купеческих и фабричных семейств. Много адвокатов. Два-три железнодорожных генерала. Несколько артистических имен. Несколько известных инженеров-предпринимателей». В «Большой Московской» старались не забывать русских традиций: «Шампанское на всех столах, но рядом стоят пиво и рябиновка. Дамы в туалетах, в которых Малый театр показывает свах в пьесах Островского».

Путеводитель 1915 года перечисляет 22 главных московских ресторана. Звездочками излишней дороговизны отмечены «Билло», «Большая Московская гостиница», «Крынкин», «Метрополь», «Славянский базар» и «Эрмитаж». Кофеен («кофейных») всего четырнадцать, и все они жмутся к центру города, где гуляет и наслаждается жизнью обеспеченная публика.

Столовых в Москве тоже довольно много, включая пять вегетарианских и некую «Нормальную». Даже небогатые, казалось бы, столовые старались именоваться с некоторой претензией – «Полтавская», «Студенческий стол», «Русское хлебосольство». Путеводитель 1900 года, составленный А. Владимировым, среди первоклассных ресторанов рекомендует «Эрмитаж» (завтраки по рублю, обеды по 1 руб. 25 коп. и 2 руб. 25 коп.) и заведение наследников И. Я. Тестова. Из кондитерских заведений Владимиров советует заглянуть к Сиу в Джамгаровский пассаж и зайти за «великолепными жареными пирожками» к Филиппову.

Хотя первые «ресторасьоны» и «ресторации» появились в Москве еще в николаевские времена, шикарные заведения начнут массово открываться только в пореформенные годы. Кое-какие пользовались сомнительной славой, некоторые строго держали марку респектабельных заведений. В 1913 году начали издавать специальный журнал «Ресторанная жизнь», где даже помещали мемуары «ветеранов» нивы общепита.

Иван Шмелев в своем произведении «Человек из ресторана» описывает «фейс-контроль» помпезных московских заведений: «К нам мелкоту какую даже и не допускают, и нa низ, швейцарам, строгий наказ дан, a все больше люди обстоятельные бывают – генералы, и капиталисты, и самые образованные люди, профессора там и вообще, коммерсанты и аристократы… Самая тонкая и высокая публика. При таком сорте гостей нужна очень искусственная служба, и надо тоже знать, как держать себя в порядке, чтобы не было какого неудовольствия. К нам принимают тоже не с ветру, a все равно как сквозь огонь пропускают, как все равно в какой университет. Чтобы и фигурой соответствовал, и лицо было чистое и без знаков, и взгляд строгий и солидный. У нас не прими-подай, a со смыслом. И стоять надо тоже с пониманием и глядеть так, как бы и нет тебя вовсе, a ты все должен уследить и быть начеку».

После открытия в 1893 году Верхних торговых рядов купец Петр Мартьянов решил обустроить в подвальном этаже огромный ресторан и назвать его в честь себя любимого – «Мартьяныч». Архитектор И. А. Иванов-Шиц, оформлявший ресторан в 1905 году, использовал в интерьерах витражные стекла, а центральную часть превратил в прогулочную аллею. Посетителей привлекал большой аквариум с живой рыбой.

К столетнему юбилею Николая Гоголя предприимчивый коммерсант придумал специальное меню, основанное на произведениях писателя. Повара готовили для привыкшей к диковинкам публики грудинку «Бульба», поросенка с хреном «Чичиков», рыбные блины «Коробочка», вареники с ягодами от Пульхерии Ивановны, кашу из Диканьки и сладкие пирожки «Манилов»[283].

«Мартьяныч» отличался впечатляющей вместительностью: Татьянин день в 1913 году в нем отмечали 600–700 человек. Во время встречи нового, 1911 года в «Мартьяныче» выпили 250 бутылок шампанского, а выручка составила 6000 рублей: «Здесь в большинстве собрались отцы семейств с чадами и домочадцами. Немало и юных парочек, которых соблазнили укромные уголки этого подвальчика». Правда, в «Метрополе» и «Стрельне» опустошили по тысяче бутылок игристого напитка. Радушный хозяин Петр Мартьянов в 1911 году был заколот в постели собственным сыном. Причиной убийства газеты называли «семейные несогласия».

Будущий советский генерал М. Н. Герасимов, посетивший ресторан в звании рядового солдата, вспоминал, что в 1915 году столы «Мартьяныча» ломились от роскошных закусок, хотя второй год шла война: «Давайте, господа, закатимся сегодня к «Мартьянычу», пообедаем по-русски, а то у меня от нашей кухни уже зуд в спине начинается». Мы согласились, когда узнали, что пиршество больше трех-четырех рублей стоить не будет… Без каких-либо задержек мы очутились в одной из лож ресторана, отгороженной от зала тяжелым занавесом. На закуску нам была подана очень холодная кочанная капуста – исключительная прелесть… Первое – щи с головизной. Они имели заслуженный успех. Второе – целый жареный поросенок – произвело настоящий фурор. За поросенком последовал жареный карп с гречневой кашей. Из напитков подавали квас. На третье была какая-то каша, приятно пахнувшая миндалем и таявшая во рту»[284]. После Октябрьского переворота старая Россия спешно паковала чемоданы и забирала в эмиграцию дорогие имена: ресторан «Мартьяныч» открылся в Париже в районе Монмартра, там неоднократно выступал А. Н. Вертинский. Очередной клон с названием «Мартьяныч» появился в 1920-е годы в китайском Харбине. А на месте оригинального, столичного «Мартьяныча» открыли клуб имени Белы Куна…

Ресторан «Славянский базар» был основан в 1872 году силами предпринимателя и мецената Александра Пороховщикова. Коммерсант мечтал превратить новое заведение в общемосковский центр славянской идеи. Молодой Илья Репин выполняет заказ на картину «Славянские композиторы», которая впоследствии будет украшать большой зал ресторана. С группового портрета на зрителей смотрели Верстовский, Глинка, Балакирев, Римский-Корсаков, польские и чешские музыканты. Репин хотел включить в итоговый список композиторов Бородина и Мусоргского, но Пороховщиков отверг эту идею. В первые дни работы ресторан заполняли высокие гости. «Сколько дам, девиц света в бальных туалетах! Французский, даже английский языки, фраки с ослепительной грудью. Появился даже некий заморский принц с целой свитой; сам высокого роста в кавалерийском уланском мундире. Пороховщиков торжествует. Как ужаленный он мечется от одного высокопоставленного лица к другому, еще более высокопоставленному…»

Неуемная энергия Пороховщикова вызывала противоречивые оценки у современников. В представлении Тургенева он прожектер и болтун, отрицательно о владельце «Славянского базара» отзывались К. П. Победоносцев и В. Г. Короленко[285]. Действительно, А. А. Пороховщиков пытался реализоваться одновременно во многих сферах – он то занимался строительством, то поднимал вопрос о московских мостовых, то заводил знакомство с последними славянофилами.

В конце XIX века кипучий деятель публикует проект «огнестойких поселков» из глины, планируя избавить Центральную Россию от пожаров. Успешный ресторатор участвовал и в политических игрищах, выпуская брошюры: «Мы забываем главное, что в истории человечества нет образца, который мог бы служить наукой нам в деле устроения… что колыбель России – Москва, не Рим, что тысячелетний выкормыш Москвы – колосс Россия – словно мир особливый; что волею-неволею все особливо у него: и строй, и миссия, и люди, и дела». Отдельные сочинения коммерсанта носили названия «Соль земли», «Мировая задача наших дней», «Чем победили старообрядцы».

Заведение Пороховщикова, открытое при гостинице с «кусающимися» ценами, предлагало посетителям русскую кухню, но уровень обслуживания при этом стремился к европейскому. «Ресторан «Славянского базара» доедал свои завтраки. Оставалось четверть до двух часов. Зала, переделанная из трехэтажного базара, в этот ясный день поражала приезжих из провинции, да и москвичей, кто в ней редко бывал, своим простором, светом сверху, движеньем, архитектурными подробностями. Чугунные выкрашенные столбы и помост, выступающий посредине, с купидонами и завитушками, наполняли пустоту огромной махины, останавливали на себе глаз, щекотали по-своему смутное художественное чувство даже у заскорузлых обывателей откуда-нибудь из Чухломы или Варнавина», – отмечал вездесущий Боборыкин.

Некоторые обеспеченные компании сиживали в ресторане до утра и требовали «журавлей», бутылку крепкого коньяка ценой в 50 рублей, разрисованную золотыми птицами. Находились миллионеры, которые коллекционировали пустые графины из-под «журавлей». В «Славянском базаре» в 1897 году встретились К. С. Станиславский и В. И. Немирович-Данченко, дабы договориться о создании Художественного театра, перевернувшего российскую сцену на рубеже веков. «Мировая конференция народов не обсуждает своих важных государственных вопросов с такой точностью, с какой мы обсуждали тогда основы будущего дела, вопросы чистого искусства, наши художественные идеалы, сценическую этику, технику, организационные планы, проекты будущего репертуара, наши взаимоотношения», – вспоминал режиссер. В протокол встречи внесли компромиссное решение: «Литературное veto принадлежит Немировичу-Данченко, художественное – Станиславскому». Первая беседа компаньонов длилась восемнадцать часов! Театр открыли через один год и четыре месяца.

Фешенебельный ресторан моментально стал местом проведения торжественных обедов. В 1902 году «Славянский базар» принимает членов Московского общества охоты, праздновавших удачное окончание зимнего сезона. «…За эту зиму уже взято 109 волков, 17 лисиц, 6 рысей и 5 лосей, тогда как до сих пор за 40 лет существования общества ни разу не было взято более 87 волков за сезон». В 1907 году здесь чествовали избранных гласными думы А. И. Гучкова и Ф. Н. Плевако. Октябристы пригласили на банкет 600 человек! В 1901 году в «Славянском базаре» завтракал банкир Ротшильд, державшийся за столом необычайно скромно. Правда, американец снял очень дорогой номер за 30 рублей. В гостинице при «Славянском базаре» встречались герои чеховской «Дамы с собачкой».

Проходили здесь и сомнительные мероприятия. Так, в 1907 году в «Русской палате» давал представление «единственный в мире известный брамин ордена иогов Бен-Аис-Саиб, а также совершающий второе кругосветное путешествие, всемирно известный артист Пинетти». За удовольствие лицезреть «брамина» и «артиста» просили от рубля до пятерки. В «Славянском базаре» решили отметить 50-летие своей организации немцы из Московского общества квартетного пения. В программу мероприятий входили «опохмеление» и ужин. Одним рестораном решили не ограничиваться, поэтому арендовали сразу 16 трамвайных вагонов, постоянно курсировавших между «Метрополем» и «Яром».

«Эрмитаж», ставший еще одной культовой страницей в истории московских ресторанов, гнул противоположную, строго французскую линию. Место для ресторана высокой кухни, казалось бы, как минимум непрактичное. Рядом располагался трактир «Крым», вместивший все московские пороки, и отечественное подобие района красных фонарей. Под ресторан перестроили некий «Афонькин кабак». Первоначально «Эрмитаж» принадлежал французу Морелю, державшему одноименный сад в районе Божедомки.

Вероятно, любимое детище Мореля и дало название центру воистину лукулловых пиров. Но вскоре француз умирает, и в 1864 году «Эрмитаж» оказался навеки связан с поваром Люсьеном Оливье, реформатором кухни и автором популярного салата. Как свидетельствует Гиляровский, Оливье сошелся со своим компаньоном Яковом Пеговым на почве любви к нюхательному табаку. В районе Трубы находилась маленькая лавочка, предлагавшая москвичам сорт «бергамот». Перешедшая в руки Оливье и Пегова громада «Эрмитажа» заслужила признание москвичей. «И сразу успех неслыханный. Дворянство так и хлынуло в новый французский ресторан, где кроме общих зал и кабинетов, был белый колонный зал, в котором можно было заказывать такие же обеды, какие делал Оливье в особняках у вельмож. На эти обеды также выписывались деликатесы из-за границы и лучшие вина с удостоверением, что этот коньяк из подвалов дворца Людовика XVI и с надписью «Трианон».

Люсьен Оливье часто подглядывал за своей прислугой из-за угла. Если повар замечал, что официант воротит нос от клиента, оставившего маленькие чаевые, то гневно восклицал: «Хамства не потерплю!» По старой памяти в «Эрмитаж» захаживал фельетонист Лев Панютин, печатавшийся под псевдонимом Нил Адмирари. Когда-то он оставлял здесь значительные купюры, но в старости не мог позволить себе больших кутежей и порой даже не спрашивал счета. Однажды Панютин рискнул заказать фруктов, но буфетчик не стал подавать их на стол: неплатежеспособен, мол. Когда Оливье вошел в зал, то прошипел буфетчику: «Болван! Сейчас послать на погреб. Чтобы отобрали самых дорогих фруктов! Самый лучший ананас! Самые лучшие дюшесы! В момент!» С извинениями повар подошел к фельетонисту и его компании: «Простите, monsieur Панютин, что моя прислуга принуждена была заставить вас немного обождать с фруктами. Но это случилось потому, что на буфете не было фруктов, достойных, чтобы их вам подали».

Салат «Оливье» до сих пор вызывает легкую путаницу – на западе его называют «русским», мы же отдаем честь изобретателю-иностранцу. Советская вариация с вареной колбасой имеет с первоначальным рецептом чрезвычайно мало общего, но это идет скорее от общей бедности. Именитый повар умер в 1883 году, но благодарные рестораторы и сегодня приносят цветы на недавно отреставрированную могилу на Введенском кладбище.

«Эрмитаж» привлекал не только коммерсантов нового толка, но и представителей московской интеллигенции. В 1877 году свою свадьбу здесь отмечал П. И. Чайковский, в 1879 году в «Эрмитаже» чествовали Тургенева, в 1880 году – Достоевского, в 1889 году – Фета. Почти каждый день в ресторан заходил актер М. П. Садовский и заказывал виски с содовой. Когда прославленный лицедей умер, к его столику прибили бронзовую табличку и тем самым своеобразно увековечили память Садовского.

Впоследствии в «Эрмитаже» проходили «пушкинские» обеды, а московское дворянство непременно собиралось здесь после очередных выборов предводителя. В марте 1897 года из ресторана пришлось срочно увозить А. П. Чехова: «В ночь под субботу я стал плевать кровью. Утром поехал в Москву. В 6 часов поехал с Сувориным в Эрмитаж обедать и, едва сели за стол, как у меня кровь пошла горлом форменным образом». Писателя приютил в своем гостиничном номере издатель Суворин, и Чехов проспал целые сутки.

В январе ресторан по традиции принимал шумных студентов, отмечавших Татьянин день. После литургии в университетской церкви московские «бурши» отправлялись по бульварам в ресторан, иногда устраивая кошачьи концерты под окнами Каткова. «…Толпы молодежи шли «завтракать» в ресторан «Эрмитаж», где к этому завтраку ресторан приготовлялся заблаговременно: со столов снимали скатерти, из залов убирались вазы, растения в горшках и все бьющееся и не необходимое. Здесь до вечерних часов длился этот «завтрак» – чем позже, тем шумней и восторженней». Пожалуй, лишь раз в год московские рестораны захватывала бедная и демократичная публика.

Впрочем, близость Трубы иной раз давала о себе знать: «Даже первоклассный ресторан «Эрмитаж», стоявший на площади, и тот выполнял не только свою прямую роль, но имел тут же рядом так называемый «дом свиданий», официально разрешенный градоначальством, где происходили встречи не только с профессиональными девицами, но нередко и с замужними женщинами «из общества» для тайных бесед. Как один из московских контрастов, тут же, на горке, за каменной оградой, расположился большой женский монастырь с окнами из келий на бульвар, кишевший по вечерам веселыми девами разных категорий – и в нарядных, крикливых шляпках с перьями и в скромных платочках». После революции рестораны с названием «Эрмитаж» появились во многих городах, куда устремились бурным и несчастным потоком российские эмигранты.

«Прага» на углу Арбатской площади в первые годы своего существования была небольшим трактиром. Местные извозчики, нередко принимавшие по рюмочке для «сугреву», называли заведение «Брагой». В конце 1890-х годов здание попадает в руки купца П. С. Тарарыкина. Легенда гласит, что здание счастливчик выиграл на бильярде. В 1902 году «Прага» после нескольких лет реконструкции открылась уже как помпезный ресторан. Над обликом «Праги» в начале XX века колдовали архитекторы Л. Н. Кекушев и А. Э. Эрихсон.

Лев Толстой читал здешней публике роман «Воскресение», Чехов давал банкет по случаю постановки «Трех сестер», Илья Репин шумно отмечал спасение картины «Иван Грозный и сын его Иван». Заглядывали и профессора консерватории, для них в «Праге» устраивали особые «рубинштейновские» обеды. Максим Горький после успешной премьеры пьесы «На дне» ведет в ресторан всю театральную Москву. На радостях писатель дает метрдотелю распоряжения: «Рыбы первым делом и какой-нибудь этакой такой, черт ее дери совсем, чтобы не рыба была, а лошадь!» Василий Ключевский тихо возразил: «Лошадь! Это хорошо, конечно, по величине приятно. Но немного обидно. Почему же непременно лошадь? Разве мы все ломовые?»

Иван Бунин спешил в «Прагу» после каждого возвращения из заграничного путешествия. Однажды компания писателя заказала рябчика, икры, хлеба, водки и удостоилась надменного замечания старичка-педагога: «Кто же, господа, ест икру с черным хлебом?» Хороша была здесь и ботвинья. В одном из бунинских произведений читаем о «Праге», «…где хорошие господа уже кушали молодой картофель в сметане».

Георгий Иванов заглянул в «Прагу» незадолго до революции: «В 1916 году я был в Москве и завтракал с Садовским в «Праге». Садовский меня «приветствовал», как он выражался. Завтрак был пышный, счет что-то большой. Когда принесли сдачу, Садовский пересчитал ее, спрятал, порылся в кармане и вытащил два медных пятака. «Холоп! – он бросил пятаки на стол, – тебе на водку». «Покорнейше благодарим, Борис Александрович», – подобострастно раскланялся лакей, точно получив баснословное «на чай». Я был изумлен. «Балованный народ, – проворчал Садовский. – При матушке Екатерине за гривенник можно было купить теленка»… Он медленно облачался в свое потертое пальто. Один лакей подавал ему палку, другой шарф, третий дворянскую фуражку. Через несколько дней я зашел в «Прагу» один. Подавал мне тот же лакей. «Осмелюсь спросить, не больны ли Борис Александрович – что-то их давно не видать». – «Нет, он здоров». – «Ну, слава Богу – такой хороший барин». – «Ну, кажется, на чай он вас не балует?» Лакей ухмыльнулся. «Это вы насчет гривенника? Так они когда гривенник, а когда и четвертную отвалят… Не жалуемся – господин хороший…»[286] В 1933 году Борис Зайцев, сам во многом питавший арбатский миф, вспоминал год 1909-й: «Ясно помню тот день, вечер в московском ресторане «Прага», где мы в малом кругу праздновали избрание Ивана Алексеевича академиком, «бессмертным»… Вряд ли и он забыл ноябрьскую Москву, Арбат. Могли ли мы думать тогда, что через четверть века будем на чужой земле справлять торжество беспредельно большее – не гражданами великой России, а безродными изгнанниками?» После революции «Прага» растеряла свой лоск, в голодные годы здесь все больше подавали котлеты и жареную картошку.

На бывшей Софийке, а ныне Пушечной улице, в 1870-е годы открылся ресторан «Под Альпийской розой», позже ставший просто «Альпийской розой» или «Альпенрозе». Вкусное баварское пиво и качественная кухня привлекали сюда московских немцев. Германские завсегдатаи ресторана в начале XX века платили по 600 рублей в год, чтобы никто не заглядывал в их излюбленный кабинет.

В январе 1905 года после неудачного покушения на великого князя Сергея Александровича здесь отдыхали террористы-эсеры Иван Каляев и Борис Савинков: «Мы пришли в ресторан «Альпийская роза» на Софийке, и, действительно, швейцар не хотел нас впустить. Я вызвал распорядителя. После долгих переговоров нам отвели заднюю залу. Здесь было тепло и можно было сидеть»[287]. В чинном заведении пела девица Ванда, одна из ключевых героинь повести Б. Акунина «Смерть Ахиллеса»: «В завтрак и обед сюда приходили московские немцы, как торговые, так и служилые. Кушали свиную ногу с кислой капустой, пили настоящее баварское пиво, читали берлинские, венские и рижские газеты. Но к вечеру скучные пивохлебы отправлялись по домам – подвести баланс по учетным книгам, поужинать да засветло на перину, а в «Розу» начинала стекаться публика повеселей и пощедрей. Преобладали все-таки иностранцы, из тех, кто легче нравом и при этом предпочитает веселиться не на русский, а на европейский лад, без пьяного крика и расхристанности».

Как-то в «Альпийской розе» завтракали Горький, Шаляпин, Телешов, Андреев, Бунин и Скиталец. Друзья весело шутили, смеялись и после трапезы решили сделать общую фотографию. Бунина внезапно пробрало, он назвал происходящее «собачьей свадьбой» и произнес резкую отповедь: «Идет у нас сплошной пир, праздник. По вашим же собственным словам, «народ пухнет с голоду», Россия гибнет, в ней «всякие напасти, внизу власть тьмы, а наверху тьма власти», над ней «реет буревестник, черной молнии подобен», а что в Москве, в Петербурге? День и ночь праздник, всероссийское событие за событием: новый сборник «Знания», новая пьеса Гамсуна, премьера в Художественном театре, премьера в Большом театре, курсистки падают в обморок при виде Станиславского и Качалова, лихачи мчатся к Яру и Стрельне…»[288] Напряженную обстановку разрядил своим мощным басом Шаляпин: «Браво, правильно! А все-таки айда, братцы, увековечивать собачью свадьбу! Снимаемся мы, правда, частенько, да надо же что-нибудь потомству оставить после себя. А то пел, пел человек, а помер – и крышка ему».

Российские купцы любили кутить после трудов праведных. Алексей Толстой описывает прием, данный миллионером Леоном Манташевым в 1912 году, когда неожиданный рост биржевых котировок подарил ему целое состояние: «Чтобы продлить удовольствие, Леон Манташев закатил ужин на сто персон. Ресторатор Оливье сам выехал в Париж за устрицами, лангустами, спаржей, артишоками. Повар из Тифлиса привез карачайских барашков, форелей и пряностей. Из Уральска доставили саженных осетров, из Астрахани – мерную стерлядь. Трактир Тестова поставил расстегаи. Трактир Бубнова на Варварке – знаменитые суточные щи и гречневую кашу для опохмеления на рассвете. Идея была: предложить три национальных кухни – кавказскую, французскую и московскую. Обстановка ужина – древнеримская. Столы – полукругом, мягкие сиденья, обитые красным шелком, с потолка – гирлянды роз. На столах – выдолбленные глыбы льда со свежей икрой, могучие осетры на серебряных цоколях, старое венецианское стекло».

Летом открывались рестораны в садах для гуляний, «Эрмитаже» на Каретном Ряду и «Аквариуме» на Садовой. Популярный в теплое время ресторан «Тиволи» занимал пространство Морозовского сада. Такие сезонные местечки обычно обслуживались целыми артелями официантов. Хозяева ничего не платили за работу и обычно ограничивались чаевыми, составлявшими, как и сейчас, в среднем около 10 процентов от суммы заказа. «Конечно, заработок официанта не был одинаковым. Обычно опытные, матерые официанты обслуживали кабинеты, столики поближе к эстраде, т. е. более доходные места, а молодые и новенькие получали столики в уголках и сзади. Одним из пунктов договора было и то, что хозяева обязывались самостоятельно не увольнять и не набирать официантов – все было в ведении артели»[289]. Работники ресторанной индустрии, которые не могли найти временную подработку в Москве, отправлялись на южные курорты – в Пятигорск, Ялту или Сочи.

Богемные рестораны центра Москвы дополнялись окраинными заведениями, куда посетители держали неблизкий путь. Откуда открывалась лучшая панорама Первопрестольной? Вестимо, с Воробьевых гор! А после – айда у Крынкина обедать! Степан Васильевич Крынкин был местным жителем, уроженцем села Воробьева, одевался в ослепительную черкеску и лично встречал всех гостей. Сам хозяин, хоть и был по происхождению крестьянином, иногда открывал книги Забелина о московской старине и был рад, когда ученый заглядывал на Воробьевы: «Намедни Иван Егорович Забелин были… во‑от ощасливили! Изволите знать-с? Вон как, и книжечку, их имеете, про Матушку-Москву нашу? И я почиттываю маненько-с».

Первоклассный ресторан, располагавшийся недалеко от храма Троицы Живоначальной, в некоторых практичных путеводителях описывался недвусмысленной фразой «очень дорогой». С. В. Крынкин всегда доставал для собственного ресторана овощи и фрукты отменной свежести. Огурцы сохраняли причудливым образом – плоды закатывали в бочки с маленьким количеством соли, так, что получались нынешние «корнюшоны», и опускали на дно Москвы-реки, где царила вечная прохлада. «Крынкинская» клубника ранней весной тоже была приятным лакомым сюрпризом.

В 1903–1904 годах архитектор А. Иванов-Шиц строит для заведения новое здание, напоминавшее былинный летучий корабль: множество переходов, эркеров, галерей, башенок и шатров украшали его фасад. С террасы Воробьевых гор Москва была видна как на ладони, да и само здание украшало собой гребень холма. Крынкин умудрялся привлекать посетителей даже зимой, размещая объявления: «Аллея от заставы до ресторана ежедневно расчищается. Доставка автомобилем – 3 руб., обратно – 50 коп. за версту». Летом посетителей доставляли моторные катера. Речные суда отходили от Болотной площади. Добавляла интриги и знаменитая «труба», позволявшая с многократным увеличением рассматривать московские достопримечательности: «Востроломы, сказывают, на месяце даже видят, как извощики по мостовым катают!»

Внешний лоск скрывал за своеобразной ширмой внутреннюю часть ресторана. В 1910 году газеты сообщали: «Осмотром было установлено антисанитарное состояние подвального помещения, где проживают прачки и временно имеет пребывание хор, в состав которого входят малолетние дети. Губернатор поставил на вид приставу Шиманскому недостаточный надзор за рестораном, а местного урядника подверг аресту при полиции на 5 суток».

Среди посетителей заведения отметился В. Ходасевич: «Знаменитые были там раки – таких огромных я больше никогда нигде не видел. Выпивали там тоже лихо. Слушали хоры русские, украинские и цыганские. Были и закрытые помещения, и огромная длинная открытая терраса, подвешенная на деревянных кронштейнах – балках, прямо над обрывом. На ней стояли в несколько рядов столики. Очень интересно было сверху смотреть на всю Москву (именно всю, так как во все стороны видно было, где она кончалась, – не так, как теперь). Я никак не мог понять, почему про Москву говорят «белокаменная». Ведь с террасы Крынкина я видел в бинокль главным образом красные кирпичные дома».

Из ресторана на Воробьевых любуются столицей и герои романа «Лето Господне»: «Спас-Наливки. Розовенькая, Успенья Казачья… Григорий Кесарейский, Троица-Шабловка… Риз Положение… а за ней, в пять кумполочков, розовый-то… Донской монастырь наш, а то – Данилов, в роще-то. А позадь-то, колокольня-то высоченная, как свеча… то Симонов монастырь, старинный!.. А Иван-то Великой, а Кремь-то наш, а? А вон те Сухарева Башня… А орлы те, орлы на башенках… А Москва-река-то наша, а?.. А под нами-то, за лужком… белый-красный… кака колокольня-то с узорами, с кудерьками, а?! Девичий монастырь это. Кака Москва-то наша..!» После революции в ресторане устроили библиотеку, а потом он сгорел. Поговаривают, что пожар устроили наследники хозяина, дабы не отдавать лично нажитое, выстраданное имущество в руки экспроприаторов.

Местом притяжения обеспеченных москвичей служил район Петровского парка, где на рубеже XIX–XX веков сформировался целый кластер ресторанных заведений. «Эй, ямщик, гони-как к «Яру», легкий морозец, тройки на Петербургском шоссе, недельные загулы купцов, скромные профессорские банкеты, веселые студенческие посиделки…

Сад в ресторане «Яр», аналог нынешней летней веранды

Ресторан «Яр» довольно долго кружил по Москве, сменил несколько адресов, прежде чем закрепился в упомянутом районе. Первый владелец заведения, Транквиль Яр, вызывал у москвичей чувство теплоты и уважения: «Кто не помнит знаменитого Яра с его супом à lа lortue из телячьей головки, который нисколько не уступал вкусом настоящему черепаховому, – с его бифстексом, с трюфелями, с его куропатками жареными en Perigord, в которых опять трюфелей было больше, чем мяса, – с его цыплятами в январе месяце, с свежими бобами, – с его куропадинами из молодых тетеревов, паровыми лещами и, наконец, с его матлотом из стерлядей?»

После смерти Яра владельцы заведения часто меняются, но пореформенная Москва с ее первыми капиталами уже приобрела вкус к длительным и пышным посиделкам. В 1860-е годы заведение славится хором Федора Соколова и цыганкой Пишей. Соколов аккомпанировал выступающим: «Превосходный гитарист, он как-то в то же время и жонглировал гитарой, с быстротою молнии вертя ее в руках, причем при своем обороте к хору делал ногами какой-то кунштюк, который приводил публику в восторг»[290].

Что за хор певал у «Яра»?

Он был Пишей знаменит.

Соколовского гитара

До сих пор в ушах звенит…

В 1871 году ресторан был приобретен Федором Аксеновым, получившим прозвище «Господин Апельсин». Говорят, что в первые годы владелец «Яра» отличался невероятной прижимистостью и сам, по снегу, хаживал в Москву за провизией. Но купцы, сдабривавшие центр всеобщего разгула сторублевками, «катеньками», очень быстро пополнили аксеновскую казну.

Хозяин не сдерживал напор гостей – существовали официальные таксы на невинные развлечения. Разбить зеркало обходилось в 120 рублей, чуть меньше брали за право измазать официанта горчицей. Для более возвышенных персон предназначался Пушкинский кабинет ресторана с бюстом солнца русской поэзии. Аксенов активно эксплуатировал легенду о том, что-де сам Александр Сергеевич в том Яре бывал и «трюфли Яра» в стихотворении «Дорожные жалобы» нахваливал. В 1880-е годы простой народ только начинал открывать Пушкина, и невдомек было среднему посетителю, что те стихи Пушкин писал о ресторане на Кузнецком Мосту, в окрестности Петровского парка отродясь не заглядывая. Получая огромные доходы, Аксенов расширяет здание и заводит газовое освещение.

В середине 1890-х «Яр» переходит в руки молодого коммерсанта Алексея Судакова. Предприимчивый ярославский крестьянин с юных лет был отдан в трактир, где постигал сложную науку ресторанного дела. Судаков принялся за ревностное обустройство заведения. Первым делом он покончил с «мертвыми часами», когда публика не заглядывала в ресторан в середине дня. Хозяин «Яра» распространял среди клиентов бесплатные билеты на ипподром.

Москвичи отправлялись на скачки, делали ставки в тотализаторе, хватали удачу за хвост и тут же отправлялись в ресторан отмечать крупный куш. А тут уже и другая добыча подоспела: «Любитель отварной осетрины или стерляди подходил к бассейну, указывал перстом на ту или иную рыбину. Ее тут же вылавливали сачком, и любитель вырезал ножницами из жаберной крышки фигурный кусочек. Когда эту рыбу подавали на стол, уже отварную, кусочек прикладывался к вырезу. Если совпадал, значит, рыба – та! Без обмана»[291]. В 1902 году Судаков отправляется в заграничное турне, дабы ознакомиться с тамошним ресторанным делом. Результатом поездки и многолетних размышлений стало громадное переустройство «Яра», законченное к 1911 году. Архитектор А. Э. Эрихсон вписал в участок новое здание с двумя огромными залами, «Белым» и «Наполеоновским». Всего ресторан располагал 22 отдельными помещениями для публики и 200 столиками. К ресторану примыкали летняя терраса и сад. Умелые декораторы выложили в нем настоящие кавказские скалы, сделали рукотворный водопад. Судаков не поскупился на устройство собственной электростанции и артезианской скважины. Храм Вакха, столица чревоугодия, символ московского мотовства и бесцельных трат!

Помпезное здание «Яра»

Перед революцией «Яр» воспринимали как полноценную достопримечательность, без посещения которой у гостя не сложится полноценная картина городской жизни. «На открытой сцене занавес опущен, бордюр из цветов, образа и свечи… Восемь дьяконов ревут, как на Страшном суде! Молебен кончен, выходит хозяин, Судаков, помните его – мужичонка подслеповатый, и – речушку: «Милости просим, дорогие гости, кушайте, веселитесь, будьте, говорит, как дома. Все, говорит, это, – и развел руками под куполом, – не мое, все это ваше, на ваши денежки построено…» И закатил обед с шампанским, да какой! – на четыреста персон».

В 1910-е годы здесь активно выступала певица Надежда Плевицкая. Она вспоминала, что Судаков поставил ее в неудобное положение в начале карьеры: «Чинный и строгий купец, он требовал, чтобы артистки не выходили на сцену в большом декольте: к «Яру» московские купцы возят своих жен и «Боже сохрани, чтобы какого неприличия не было». Старый «Яр» имел свои обычаи, и нарушать их никому не полагалось. При первой встрече со мной Судаков раньше всего спросил, большое ли у меня декольте. Я успокоила почтенного директора, что краснеть его не заставлю. Первый мой дебют был удачен. Не могу судить, заслуженно или не заслуженно, но успех был большой. Москвичи меня полюбили, а я полюбила москвичей. А сама Москва Белокаменная, наша хлебосольная, румяная, ласковая боярыня, кого не заворожит».

В помпезных залах «Яра» умудрялись встречаться революционеры. Борис Савинков ужинал здесь с членом боевой организации эсеров Алексеем Покотиловым, который впоследствии примет участие в подготовке убийства В. Плеве.

Конкуренцию «Яру» составляли «Стрельна» и «Мавритания». Их владельцем был ресторатор И. Ф. Натрускин. «Стрельна» распахнула двери в 1859 году, а «Мавритания» – в 1877-м. В «Стрельне» могли пировать одновременно почти две тысячи человек, а неискушенному посетителю заведение казалось райским садом.

Под высокой крышей Натрускин собрал тропические растения со всех уголков земного шара. А. Е. Сариева приводит воспоминания именитого посетителя: «Там, в зимнем саду под пальмами, мы импровизировали сцены из индийской жизни. Салфетки и скатерти служили нам костюмами и часто при помощи бананового ликера и джинджера нам удавалось погружаться в нирвану и видеть между кадок с тропическими деревьями львов, тигров и прочих диких зверей».

Влас Дорошевич вспоминает, как московский чудак Каншин приказал запереть своих гостей в «Стрельне» на целую ночь: «В зимнем саду охоту устроили! Хорам приказали: «Спасайтесь! Это будто бы тропический лес, а вы будто бы дикие, а мы англичане. Вы бегите и кричите: «Караул!» А мы будем на пальмы лазить и вас искать!» Так и играли».

Если кто-то играл под пальмами в «казаки-разбойники», то московские купцы выдержанностью отнюдь не отличались. «Миллионщик» Михаил Хлудов, известный своими чудачествами, отмечал в «Стрельне» окончание Русско-турецкой войны. Он только что вернулся с Балкан, где прославился своими подвигами, «брал» языков и ордена. Предавшись воспоминаниям, Хлудов неожиданно схватился за шашку и стал рубить пальмы с дикими криками «Ура!», после чего метнулся к зеркалам.

Ресторан «Мавритания»

Горе-вояку насилу остановили, заставили оплатить разбитую посуду. Но как восстановить прежнее тропическое убранство? Пришлось Хлудову выписывать целые вагоны пальм из семейного имения в Сочи. Правда, и тут купчина не промахнулся: каждую кадку он предварительно снабдил табличкой «Дар М. А. Хлудова»[292]. Знайте, мол, как наши богачи гулять умеют. Н. А. Варенцов свидетельствует, что подвиг Хлудова попытался повторить текстильный фабрикант из Шуи Павлов. Промышленник срубил большую пальму толстым поварским ножом и на глазах компаньонов отдал Натрускину в качестве компенсации 5 тысяч рублей[293].

Персонажи Бунина захаживали, кажется, во все самые известные заведения Москвы. Герои «Генриха» не стали исключением: «А ночью тебя видели в «Стрельне», ты был в какой-то большой компании в отдельном кабинете, с цыганами. Вот это уже дурной тон – Степы, Груши, их роковые очи…» Приходили в «Стрельну» и за тем, чтобы послушать Веру Панину.

Ресторан «Эльдорадо» архитектора Л.Н. Кекушева

В достаточной степени раскрутив свой первый ресторан, И. Ф. Натрускин принимается за «Мавританию». Перед заведением засеяли эффектный газон, менявший краски и цветы в зависимости от времени года. Травяная смесь от Натрускина моментально вошла в моду. Но все же основной доход ресторатору давала «Стрельна», «Мавританию» воспринимали как ее летний филиал. Над удачливым коммерсантом подшучивали фельетонисты:

Привыкши с детства к жизни дельной,

Страдая «деньгоманией»,

Зимой он занят только «Стрельной»,

А летом – «Мавританией».

Пеструю палитру заведений Петровского парка в 1909 году дополнил ресторан «Эльдорадо». Первоначально здание проектировал Л. Н. Кекушев, но в итоге чертежи маститого зодчего были значительно переработаны. Владел заведением Илья Скалкин, стяжавший в дореволюционной Москве более чем печальную славу. «Личность этого предпринимателя своей популярностью едва ли не равнялась с пресловутым разбойником Чуркиным. Так его даже называли. Рассказывали, что будто бы подвыпивших гостей своего ресторана он заманивал в ночное время к себе на дачу, угощал наркотиками, обыгрывал в карты, иногда просто грабил и в бесчувственном состоянии или мертвых завозил на пустыри и в канавы, где и бросал на произвол судьбы. Полиция у этого субъекта была вся своя, как называли тогда, купленная, на месячном жалованье, а в прокуратуре помогали невидимые связи»[294].

С началом Первой мировой доходы рестораторов несколько сократились из-за введения «сухого закона», но владельцы заведений умело обходили неудобные законы. Времена военного коммунизма навсегда окончат «золотой век» московских ресторанов. Некоторые смельчаки попытают открыться во время нэпа, но о дореволюционных временах там практически ничего не напоминало.

10 ЗАБЫТЫХ ЯВЛЕНИЙ СТАРОЙ КУХНИ

В Москве XIX века, где жизнь текла довольно неспешно, особенно в купеческих районах, огромное значение придавалось кухне. Разнообразие блюд зависело от достатка семьи, наличия свободного времени, расположения рынков. Но ясно одно – за прошедшее столетие наш повседневный стол изменился до неузнаваемости. Советский XX век очень сильно изменил наши пищевые пристрастия. Появились новые технологии производства и сохранения продуктов, кухня была в значительной степени унифицирована, и стандартный набор «макароны-котлеты-гречка» был внедрен на всем пространстве от Владивостока до Калининграда. А в Москве второй половины XIX века хвалили даже уличную еду: «Но о калачах и сайках и баять нечего – заеденье. Стоят и те и другие по 5 копеек серебром за штуку; но они таковы, что одного калача или сайки достаточно для того, чтоб после быть спокойну относительно желудка по крайности на три часа», – писал молодой Василий Ключевский. Итак, о каких явлениях кухни Российской империи мы практически не вспоминаем?

Полба

Большинству россиян этот вид крупы известен по пушкинской «Сказке о попе и работнике его Балде», где подневольный крестьянин был вынужден круглый год питаться вареной полбой. Полба является древним предком пшеницы, ее полудикой разновидностью. Первые посевы культуры появились в Средиземноморье в 6 тысячелетии до нашей эры. В России полбяную кашу активно употребляли до конца XIX века, деревенским жителям полба нравилась из-за своей неприхотливости. Уже перед революцией ценное растение стали забывать. Сейчас полба встречается в фермерских магазинах и монастырских лавках.

Ситный хлеб

«Мне два фунта ситного!», – таковым был обычный заказ в мелкой лавочке уездного городка. 200 лет назад из-за несовершенства технических процессов мука получалась довольно грубой. Ситная мука – многократно просеянная через сито, современный аналог высшего сорта. Булки из нее получались пышными и вкусными. Бедняки нечасто могли себе позволить ситный пшеничный хлеб.

Сушеные снетки

Снетком называют маленькую рыбу, которая обитает в озерах и является родственником корюшки. На Руси ее добывали преимущественно в северных районах. Снетку сначала сушили на солнце, а потом на короткий срок отправляли в печь. Получался отличный «полуфабрикат». Поморы с удовольствием ели снетку в дальних походах, когда нет возможности приготовить полноценную пищу. В городах сушеную рыбку обычно закупали впрок, ласково говорили «снеточка». В Москве ее обычно продавали целыми корзинами. Иван Шмелев в романе «Лето Господне» упоминает «снеток белозерский, мытый» и говорит, что рыбу добавляли в щи, использовали в качестве припека для блинов. «Снеточки» очень часто смешивали с сухарями.

Толокно

Русский крестьянин старался запасаться простым и сытным сырьем, из которого в дальнейшем готовили сразу несколько блюд. Толокно получали так: сначала овес на протяжении ночи держали в печи до легкого «румянца», а потом разминали деревянной ступой, несколько раз просеивали через решето и снова толкли. Подобная «мука» быстро давала возможность получать густые блюда. Из толокна делали кисель и популярное детское лакомство – кулагу (для этого толокно смешивали с медом, ягодами и кипятили). Самым элементарным блюдом считалось толокно с домашним квасом. Пожалуй, оно проще современной быстрорастворимой лапши.

Каплун

В Российскую империю блюдо перекочевало из французской кухни. Каплуном называли жирного и специальным образом откормленного петуха. Птицу при этом кастрировали, словарь Брокгауза и Ефрона говорит, что каплун это «охолощенный петух». Термин довольно часто употребляется в литературе, у Крылова в шуточной трагедии «Подщипа» герой хвастается: «На кухню каплуна я сам бегу доставить».

Калужское тесто

Довольно странное и забавное лакомство до революции являлось брендом целого города. Для приготовления «калужского теста» размолотые в крошку черные сухари смешивали с сахарнымсиропом и пряностями. Для любителей использовали различные добавки. Так, в ходу было апельсиновое и «какавное» тесто. Писатель Борис Зайцев уверял, что «медвяно-мучнистое вряд ли кому, кроме калужанина, могло бы понравиться». Литератор Глеб Успенский в шутку называл Калугу «Тестоединском». В 1907 году в провинции выходил сатирический журнал «Калужское тесто».

Няня

Древнерусскую няню часто сравнивают с шотландским хаггисом. Действительно, процедура приготовления двух блюд очень похожа. В бараний желудок добавляли мозги, мясо, лук, гречневую кашу, после этого рубец зашивали и томили в глиняном горшке несколько часов. Гоголевский Собакевич потчует пройдоху Чичикова со словами: «Эдакой няни вы не будете есть в городе, там вам черт знает что подадут!»

Сныть

Некоторые травы на Руси использовали в годы народных бедствий и недорода. Как только сходил первый снег и показывались первые растения, сныть спасала истосковавшихся по зелени крестьян. В России даже бытовала фраза: «Дожить бы до сныти». По преданию, Серафим Саровский питался только этой травой. В годы Второй мировой войны сныть привозили в столовые, где добавляли в салаты, супы и щи.

Тельное

Восточные славяне изначально были «речным» народом и старались селиться возле водоемов, поэтому рыба в питании русского человека до революции занимала исключительно важное место. Рыбешку мелко рубили, делали фарш, смешивали, добавляли лук, зелень, обваливали в муке и варили на огне, предварительно обернув полученную смесь в марлю или салфетку. Готовое тельное разрезали на несколько частей. Половые в трактирах предлагали гостю в 1880-е годы: «Жареное тельное из осетрины можно преподнесть».

Калья

Проза Шмелева крайне перегружена кулинарными терминами, аппетитными описаниями блюд, причмокиваниями. «А калья, необыкновенная калья, с кусочками голубой икры, с маринованными огурчиками…» Героям начала XX века вторит Алексей Толстой в «Князе Серебряном»: «Никогда так не удавались им лимонные кальи…» Этот давно забытый суп готовили на густом бульоне с добавлением огуречного рассола. В качестве основы использовали жирную рыбу либо икру. Иногда в калью добавляли утиное мясо или курицу. Калья считалась очень дорогим блюдом, подавалась по праздникам, а специалистов по ее приготовлению называли «калейщиками».

XIX

Как бунтовали

В опровержение ложных слухов, распространяемых представителями местных крайних партий, будто все представители полиции будут в скором времени заточены в пироги и съедены по примеру околоточного надзирателя Силуянова, объявляю во всеобщее сведение, что отныне дан приказ всем чинам наружной полиции города Завихряйска ежедневно мазаться с головы до ног особым составом, делающим их мясо решительно непригодным в пищу. Подписал: губернатор Железнов.

В. М. Дорошевич, «Пирог с околоточным»

Уличный протест теснейшим образом связан с явлением толпы как таковой – ее образованием, существованием, межличностными связями участников беспорядков. Эффект активизации толпы и начала массовых брожений Жан Габриэль Тард объясняет возросшей к концу XIX века ролью средств массовой информации: чтобы вывести из пассивного состояния 2000 афинских граждан, нужно было привлечь 30 ораторов, для 40 миллионов французов с лихвой хватает и десятка журналистов.

В России над подобными проблемами долго размышлял В. М. Бехтерев. Он, следуя за теориями западных исследователей, указывает на ничтожность отдельной личности в круговороте толпы, потерю здравого смысла и рассудка. «Такого рода сборища, представляющие собою в отличие от общества временные и случайные отношения людей, сами собою превращаются как бы в одну огромную личность, чувствующую и действующую как одно целое», – отмечает ученый. Бехтерев приводит в пример страшную гробовую тишину, возникающую при выступлении талантливого оратора. Он вспоминает Кузьму Минина, переломившего настроение рядовых новгородцев одной-единственной речью. Его знаменитая фраза: «Заложим своих жен и детей и выкупим Отечество!» – стала ярким примером внушения толпы со стороны лидера. От спокойствия до перевозбуждения толпы расстояние невелико: «…здесь достаточно бросить одно недостаточно взвешенное слово, чтобы оно сделалось искрой, приводящей к огромному пожару». Бехтерев считает, что только «взаимовнушение» толпы сделало успешными многие народные выступления, когда нестройные толпы народа, вооруженные общей идеей, смогли повергнуть в бегство хорошо обученные, дисциплинированные войска. Народник Н. К. Михайловский подтверждает господствовавшие в науке того времени представления: «Всякий знает, наконец, хотя бы из своего школьного опыта, что одинокий человек и человек в толпе – это два совсем разных существа. До такой степени разных, что, зная человека, как свои пять пальцев, вы, на основании этого только знания, никаким образом не можете предсказать образ действия того же человека, когда он окажется под влиянием резкого, энергического примера».

В результате урбанизационных процессов растет население Москвы и Санкт-Петербурга, XIX век изменяет состав участников протестных акций, увеличивается межсословная мобильность. Значительно выросло количество образованных граждан, готовых выходить на улицы в защиту своих прав и интересов. Социальная стратификация городского населения пореформенной России выглядела так: в 1870 году почетные граждане составляли 1 % населения, купцы трех гильдий – 7 %, мещане и цеховые – 92 %[295]. Значительный политический вес в это время приобретает студенчество. Если в начале XIX в. университет принимал около 30 новичков в год, то в послепожарной Москве эта цифра увеличивается до 100 человек ежегодно. Численность студентов Московского университета растет лавинообразно: в 1850 году – 821 чел., в 1880 году – 1881 чел., в 1885 году – 3179 чел., в 1890 году – 3492 чел., в 1894 году – 3761 чел.[296] В совокупной доле городского населения студенты отнюдь не составляли значительной части: в 1902 году в Москве проживало 613 303 мужчины, из них 5690 значились учащимися в университете, что составляет менее процента от общего числа мужчин в городе[297]. Политические взгляды студенчества также отличались разнообразием: по итогам 1905 года исследователь А. Е. Иванов, следуя терминологии, почерпнутой у В. И. Ленина, выделяет в студенческих рядах фаланги социалистов, либералов, «академистов», реакционеров, «равнодушных»[298].

Типичной формой протеста становятся студенческие обструкции, первоначально направленные против профессорско-преподавательского состава и нацеленные на срыв лекций. Профессор в таких условиях просто не мог вести занятие: «…свист и шипение положительно не давали им ничего высказать»[299]. А. И. Герцен и М. Ю. Лермонтов стали свидетелями «маловской истории» 1831 года, направленной против одного из преподавателей политического отделения. Николай I вполне мог отправить всех замешанных в волнении студентов в солдаты, но университетское начальство предпочло представить конфликт решенным. Московские студенты проявили себя консолидированной силой: «Малов, бледный, как полотно, сделал отчаянное усилие овладеть шумом – и не мог; студенты вскочили на лавки. Малов тихо сошел с кафедры и, съежившись, стал пробираться к дверям; аудитория – за ним, его проводили по университетскому двору на улицу и бросили вслед за ним его калоши»[300].

В 1858 году московское студенчество путем волнений добилось отставки сразу трех профессоров: преподавателя славянских наречий Майкова, профессора Орнатского и профессора медицинского факультета Варнека. Декан историко-филологического факультета С. М. Соловьев первоначально пытался убедить студентов слушать лекции Майкова, но потом стал лично ходатайствовать о его устранении[301]. «Варнековская история» получила широкую огласку благодаря нескольким статьям А. И. Герцена в «Колоколе». Варнек потешался над патриотическими чувствами русских студентов, однажды целый час изображал перед слушателями медведя. Освистать Варнека явились не только слушатели медицинского факультета, но и их товарищи с других отделений. По итогам расследования «истории» из университета были исключены 17 человек.

В результате университетских обструкций студенты чаще всего добивались выполнения своих требований. Профессора ответственнее относились к подготовке выступлений и чтению лекций, что совершенствовало учебный процесс. Однако обструкция как тип студенческого протеста чаще всего не выходила за рамки аудитории. В пореформенной России обструкции из локальных проявлений недовольства превратились в уличные, масштабные, зрелищные мероприятия.

Уже упоминавшаяся «битва под «Дрезденом», произошедшая в октябре 1861 года, имеет все черты уличной политической акции: студенты выдвигали некие требования к властям, акция носила несогласованный характер, были применены полицейские силы для разгона толпы. Широкие волнения в рядах студенчества вызвал новый университетский устав 1884 года, установивший процентный барьер для представителей нерусских народностей. Отныне для поступления в высшее учебное заведение надлежало показать справку о политической благонадежности.

В октябре 1884 года студентов Киевского университета Св. Владимира отстранили от проведения юбилейных торжеств по случаю 50-летия учебного заведения. Отголоски малороссийских выступлений долетели и до Москвы. Документы Московского жандармского управления говорили: «Попытки к сходкам, и то почти без политического оттенка, особенно замечались среди студентов университета вслед за студенческими беспорядками при юбилее Киевского университета и выразились частью предупрежденной 2-го октября демонстрации против М. Н. Каткова на Страстном бульваре».

Чиновник, браво рапортовавший о «частью предупрежденной» демонстрации, несколько лукавит – студенты собрались под окнами типографии «Московских ведомостей», там, где Дмитровка встречается с Бульварным кольцом. Они решили наказать газету за публикацию статей в защиту устава 1884 года. «…Начался вой, писк, крики, ругань, и полетели в окна редактора разные пахучие предметы, вроде гнилых огурцов и тухлых яиц. Явилась полиция, прискакал из соседних казарм жандармский дивизион, и начался разгон демонстрантов. Тут уже в окна газеты полетели и камни, зазвенели стекла… Посредине бульвара конные жандармы носились за студентами. Работали с одной стороны нагайками, а с другой – палками и камнями. По бульвару метались лошади без всадников, а соседние улицы переполнились любопытными. Свалка шла вовсю: на помощь полиции были вызваны казаки, они окружили толпу и под усиленным конвоем повели в Бутырскую тюрьму». Вместе со студентами в тюрьму попал рядовой строительный подрядчик, случайно оказавшийся в районе бульвара и отрапортовавший своему приказчику: «Агапыч, беги домой, скажи там, что я со скубентами в ривалюцию влопалси!»

С помощью полиции и казаков разогнали и студенческие волнения 1887 года, известные как «Брызгаловская история». В годы контрреформ инспектором Московского университета был А. А. Брызгалов, отличавшийся чрезвычайной подозрительностью и видевший во всем политическую подоплеку. Он набрал себе штат помощников из бывших унтер-офицеров, поощрял доносительство, а главным средством исправления считал карцер[302]. Учащиеся решили отомстить ненавистному инспектору. Студент третьего курса юридического факультета Синявский нанес Брызгалову пощечину. Инцидент произошел 22 ноября 1877 года в зале Московского Дворянского собрания, во время исполнения вальса-фантазии Глинки[303].

Гражданскими панихидами и небольшими волнениями в 1889 году сопровождались похороны Н. Г. Чернышевского и М. Е. Салтыкова-Щедрина[304]. Накануне 30-летней годовщины отмены крепостного права около 400 студентов желали отслужить панихиду по царю-освободителю. «Студиозусы» нашли закрытыми храм Христа Спасителя, Чудов и Страстной монастыри. В этот день учащиеся высших учебных заведений ходили по улицам с песнями и освистывали чиновников, проходя мимо их домов.

Разгону в эти годы подвергались и рабочие выступления, включая сходки, стачки, демонстрации и маевки. Но перелом в сознании рабочих наступил только в 1905 году, который и привел к массовым уличным выступлениям по всей стране. Коллективизм, закрепленный в популярном на рубеже XIX–XX веков лозунге «Один за всех, и все за одного», не выходил за пределы региона или города. Солидарность с рабочими других городов воспринималась как редкое явление. Даже первомайские стачки и демонстрации до 1905 года были малочисленными и проходили в основном в столицах и крупных промышленных центрах юга и запада Российской империи.

В 1880—1890-е годы, когда в стране главенствовала политическая реакция, наиболее организованным все же представлялось студенческое движение. Как отмечал В. К. Плеве, «крамола производит во время студенческих беспорядков свой рекрутский набор»[305]. В начале 1880-х годов в Первопрестольной насчитывалось 21 высшее и среднее учебное заведение, которые посещали около 9 тысяч человек[306]. К 1904 году в рядах студенчества Московского университета числилось 5641 человек. Среди родителей учащихся средние и мелкие чиновники составляли 20,6 %, мещане – 18,8 %, купцы – 16,9 %, дворяне – 16,4 %, крупные чиновники и офицеры – 7,9 %, крестьяне – 5,7 %, священники – 4,9 %[307]. В Московский университет поступали лица, происходившие из самых разных страт и прослоек общества, от крайне бедных до чрезвычайно обеспеченных.

1 декабря 1894 года группа студентов Московского университета «устроила обструкцию» самому В. О. Ключевскому. Полиция арестовала зачинщиков. Причиной для выступления стала речь именитого ученого в память об умершем Александре III, произнесенная днем ранее. На лекции часть студентов свистела, а самые распоясавшиеся преподнесли Василию Осиповичу брошюру с текстом его верноподданнической речи, куда был вклеен листок с басней Фонвизина «Лисица-кознодей». Басня заканчивалась словами: «Чему дивишься ты, что знатному скоту льстят подлые скоты?» За дерзкую выходку из университета исключили троих студентов, их возмущенные товарищи устроили сходку. Полиция арестовала 49 участников волнения, некоторые были высланы из города.

В дни праздников и гуляний полиция переходила на усиленный режим несения службы для оперативного пресечения возможных студенческих волнений. Обер-полицмейстер предостерегал своих подчиненных и приказывал им усилить бдительность, не отлучаясь из участков: так случилось, в частности, 12 января 1894 года, в день начала занятий в Московском университете.

В связи с коронацией Николая II в апреле 1896 года из Москвы выслали около 90 политически неблагонадежных студентов. 18 ноября 1896 года в Москве прошла демонстрация в память жертв Ходынской трагедии. На улицу вышли около полутысячи студентов. «Усиленные полицейские наряды встретили шествие у Пресненской заставы и потеснили студентов к университету. Арестовано было 36 человек, остальных полиция отпустила. Вслед за этим в университете начались сходки с требованием свободы арестованным и отмены устава 1884 года. Полиция провела массовые аресты, заключив под стражу более 750 студентов», – пишет В. Ф. Овченко.

Он же отмечает, что во второй половине 1890-х годов московское студенческое движение страдает неорганизованностью и стихийностью, но оно уже отличается массовостью и быстрой мобилизацией его участников. Это говорит о вырабатывающихся схемах связи и растущем количестве способов передачи информации о месте сбора. В. И. Ленин утверждал, что до появления рабочих организаций, до середины 1890-х годов в России «…бунтовали одни студенты»[308].

Повышение протестной активности молодежи заставляет власть реагировать – в штате Московского охранного отделения в 1897 году появляется должность полицейского надзирателя. Новый чиновник должен был навести справки обо всех квартирах вверенного ему участка, где преимущественно селились студенты. Полицейские надзиратели в дни праздников и студенческих каникул были обязаны следить за порядком на вокзале, а в администрации учебных заведений им надлежало получать своевременную информацию о готовящихся сходках и выступлениях. Обер-полицмейстер Д. Ф. Трепов требовал от своего аппарата «иметь в виду портерные, гостиницы и вообще заведения трактирного промысла, где могут быть устраиваемы с предосудительными целями пирушки… кухмистерские для студентов, где обыкновенно впервые появляются прокламации, произносятся зажигательные речи и происходят неразрешенные сборы денег»[309].

Чрезвычайно «урожайным» на студенческие волнения выдался 1899 год. 8 февраля в Санкт-Петербурге были избиты студенты, что стало катализатором недовольства по всей России. С февраля по май 1899 года прошла студенческая забастовка, охватившая 35 тысяч человек по всей стране.

Под председательством министра просвещения П. С. Ванновского была создана комиссия, подготовившая утвержденные в июне 1899 года «Временные правила отбывания воинской повинности воспитанникам высших учебных заведений, удаляемых из сих заведений за учинение скопом беспорядков». Отныне студенты, принимающие участие в массовых уличных выступлениях, а также подстрекавшие остальных к подобным акциям, могли быть отданы в солдаты.

Жестокая законодательная мера вызвала новый виток волнений: апогеем стала отправка в армию 183 студентов учебных заведений Киева. А. П. Чехов писал о студенческих беспорядках 1899 года А. С. Суворину: «Если государство неправильно отчуждает у меня кусок земли, то я подаю в суд, и сей последний восстановляет мое право; разве не должно быть то же самое, когда государство бьет меня нагайкой, разве я в случае насилия с его стороны не могу вопить о нарушенном праве? Понятие о государстве должно быть основано на определенных правовых отношениях, в противном же случае оно – жупел, звук пустой, пугающий воображение»[310].

29 января 1901 года в актовом зале Московского университета состоялась очередная сходка: студенты требовали отмены «Временных правил» и реформы устава 1884 года. Московский обер-полицмейстер совершил звонок в Департамент полиции, он просил арестовать до десятка активных членов мероприятия. Осведомленность власти говорит о наличии информаторов и двойных агентов в активной части московского студенчества. В сходке приняли участие более 300 человек, некоторые профессора решили стать посредниками и «стать в более близкие отношения» со студентами.

Более многочисленная сходка, закончившаяся задержаниями, прошла 23 февраля 1901 года: внутри университета собрались 150–200 человек, остальные студенты ждали во дворе, на Моховой улице. Студенты требовали отмены «Временных правил» и возврата «к духу Устава 1863 года». Д. Ф. Трепов приказал стянуть к университету усиленный конный и пеший наряд полиции. Университет был оцеплен. Порядка 750 человек загнали в здание Манежа на противоположной стороне улицы. По дороге студентов разделяли на две большие группы по гендерному признаку, внутри Манежа их переписали. Студенты отказались идти в тюрьму своим ходом, а полиции оказалось недостаточно для препровождения в Бутырку такой внушительной толпы. Был вызван батальон Екатеринославского полка, который и сыграл решающую роль в подавлении волнений.

9 февраля 1902 года Московский университет принимает общегородскую студенческую сходку, на ней звучат лозунги о демократизации политической жизни и о борьбе с самодержавием. По итогам сходки арестовали около 500 человек из числа радикальной молодежи, многие из них отправились в Бутырскую тюрьму. По указанию П. С. Ванновского из Московского университета исключили более 400 студентов. По итогам массовых волнений 1899–1902 годов в главном университете страны был создан профессорский дисциплинарный суд, в основном состоящий из представителей юридического факультета. Новая структура рассматривала проступки радикально настроенных студентов и применяла меры вплоть до лишения стипендии и отчисления. В октябре 1904 года студенты протестовали против избиения молодежи, явившейся на Ярославский вокзал провожать своих товарищей на фронт военных действий.

Уже в 1901 году С. В. Зубатов отмечает, что одной грубой силой справиться со студенческими беспорядками нельзя, стоит использовать авторитет профессуры и создавать другие центры притяжения общественной мысли: «Все беспорядки происходят от подстрекателей, перед которыми масса бессильна: она… идет на сходку, где под влиянием софизмов, театральных эффектов и просто клеветы агитаторов… теряет голову и впадает в противоправительственный экстаз. Надо, следовательно, создать противодействующую силу агитаторам». Ленин считал, что усиление массовой базы протеста влечет за собой и появление новых лиц: «Чем шире и глубже становится стихийный подъем рабочих масс, тем больше выдвигают они не только талантливых агитаторов, но и талантливых организаторов».

Меры полиции против студенчества в указанный период следует признать достаточно успешными, они базировались на сумме подходов, внедрении агентуры в студенческие кружки, а не только на разгоне массовых выступлений. Зубатовым была выстроена работающая система по разоблачению нелегальных организаций, во вред протестному движению действовала и «…крайняя, прямо невероятная распущенность интеллигенции, в смысле полного забвения традиций конспиративности, выработанной в эпоху 70–80-х гг.».

А. И. Спиридович вспоминал, что занятие революционным делом в Москве во времена Зубатова «считалось безнадежным делом»[311]. Полицейские чины полагали, что студенчество являлось отдельной и весьма грозной силой вплоть до 1905 года, но во время массовых выступлений периода Первой русской революции 1905–1907 годов студенчество растворилось в широком революционном движении и служило лишь контингентом для пополнения антиправительственных политических течений.

Среди студентов находились и любители добровольного сотрудничества с полицией: «В среде русского студенчества были так называемые «академисты» – молодые люди, страстно любящие науку, которую, впрочем, они представляли себе в виде университетского диплома, обеспечивающего в будущем тепленькое местечко. Они, конечно, были сторонниками спокойных занятий римским правом и горячими противниками вмешательства учащейся молодежи в общественную жизнь. Как ни странно, исключительное стремление к знаниям часто приводило этих благовоспитанных молодых людей в самое пекло политики, туда, где она старательно фабриковалась, – на задворки охранных отделений. Там голубые воротники, обуреваемые заботой о мирном ходе учебных занятий, протягивали руку помощи синим мундирам»[312]. Впрочем, студент, вступивший в сотрудничество с охранкой, обычно изгонялся из академического сообщества и сплоченной студенческой корпорации. «Он становился личным врагом каждого из своих коллег по учебе. Интеллигентная молодежь остро ненавидела полицию и жандармерию, насаждавших в студенческом сообществе обстановку подозрительности»[313]. Ежемесячная плата за сотрудничество с охранкой составляла около 50 рублей, за каждую успешную наводку могли приплачивать еще по 25 рублей. А. Е. Иванов пишет об утвердившейся в 1870-е годы презрительной кличке «белоподкладочники», обозначающей консервативно настроенных студентов правых взглядов.

Зрелые политические требования о правах и свободах в рамках всего государства начинают мелькать в студенческих требованиях на рубеже веков. «Студенческое движение выдвинуло политическую платформу лишь в начале XX в. под влиянием борьбы рабочего класса, деятельности революционной социал-демократии».

Исследователь С. В. Медведев считает, что чиновники охранительных органов видели в рабочих прежде всего бывших крестьян, далеких от протестных настроений, оперируя представлениями времен «хождения в народ», когда аграрное население не приняло лозунги революционеров. До 1896–1897 годов Департамент полиции подавлял рабочие стачки исключительно аппаратом насилия.

Массовые стачки текстильщиков Москвы, как пишет ученый, заставили власть пересмотреть концепцию патриархальности рабочих и их приверженности установлениям действующей власти. Идея «полицейского социализма», активно внедряемая С. В. Зубатовым, должна была оторвать рабочих от революционных кружков и акций протеста, дабы тем самым радикально сократить социальную базу революционеров. Несмотря на создание потребительских лавок, лекции, танцевальные вечера и успешную деятельность касс взаимопомощи, Зубатов имел разногласия по ряду вопросов с московским обер-полицмейстером Д. Ф. Треповым, Министерством финансов, фабричной инспекцией и другими органами.

«Полиция! У кого из русских граждан не закипает гневом сердце при одном только этом слове? Кто хоть раз в жизни своей не сталкивался с полицейским произволом и самовластием? Кто не страдал от обид, оскорблений и злоупотреблений, причиненных полицией, уверенной в своей безнаказанности! Полиция избивала русских людей по участкам, в сырых и холодных арестантских помещениях. Переломанные ребра, кровоподтеки – вот с чем обыкновенно уходил обыватель из участка». Такими словами начинает анонимный автор свой небольшой трактат «Наша полиция», изданный в 1906 году. Далее следуют характерные для рубежа XIX–XX веков обвинения во взяточничестве, покровительстве над богатыми, активном использовании шпиков, шпионов и провокаторов.

Какими же силами обладала московская полиция? В 1881 году штат сотрудников был установлен на уровне 2350 человек. «Справочная книга для чинов полиции» помогает разобраться со структурным разделением штата московских полицейских, высочайше утвержденного 5 мая 1881 года и дополненного 24 мая 1893 года. В органах правопорядка числилось 3 полицмейстера, 41 участковый пристав, 41 старший и 21 младший помощник пристава, 41 письмоводитель участковых приставов и 40 помощников письмоводителей. Полицейская стража включала в себя 204 околоточных надзирателя и 1400 городовых. Полицейский резерв состоял из одного начальника, 10 чиновников резерва, одного фельдфебеля-писца, 150 городовых. В 1902 году штат значительно увеличили вышестоящими указаниями – до 2962 человек. Принятый в феврале закон «Об усилении штата московской городской полиции» регламентировал увеличение численности городовых на 25 %, а околоточных надзирателей – на 50 %[314]. Сумма, отпускаемая на денежные выплаты сотрудникам полиции, проходила под строкой «Пособие государственному казначейству» и в начале XX века составляла 887 250 рублей. Общие расходы города Москвы на полицию в 1905 году равнялись 1 205 625 рублям (8,1 % от общего количества расходов).

Министерство финансов весьма неохотно удовлетворяло ходатайства об увеличении средств на содержание полиции. Так, во время волнений 1905 года часть полицейских находилась в усиленных нарядах, офицеры обеспечивали их горячее питание и оставляли в лавках специальные расписки. Владельцы торговых точек предоставляли эти документы в органы власти, чтобы получить компенсацию. За январь – февраль 1905 года находившиеся в усиленных нарядах городовые «съели» 1382 рубля 50 копеек. Эту сумму отказались выделить градоначальство и Департамент полиции. В итоге генерал-губернатор А. А. Козлов покрыл средства на питание подчиненных из своего кармана. Приведенный факт говорит о неповоротливости финансового аппарата Российской империи в чрезвычайных ситуациях.

По долгу службы полицейским приходилось сотрудничать с представителями Московского охранного отделения и Московского губернского жандармского управления. Под прямым руководством ГЖУ находился конный дивизион численностью около 500 человек. В задачи дивизиона входило в том числе и подавление уличных выступлений. На деле никаких учений не проводилось, никто не думал о тактике разгона внушительных масс народа. В дивизионе служили обычные солдаты, набранные по призыву. А. П. Мартынов писал, что «…жандармский дивизион являлся как бы парадным придатком к полицейской власти обеих столиц»[315]. Р. С. Мулукаев утверждает, что рост числа уличных преступлений стирал грань между структурными подразделениями полиции, властям необходимо было вырабатывать общую стратегию взаимодействия всех охранительных структур: «…В условиях, когда движение против существующего строя становилось массовым, втягивающим в себя различные слои общества, устарело деление полиции на тайную политическую и общую, охраняющую общественный порядок…»[316]

Получается, что в случае возникновения очага уличных беспорядков в том или ином районе города власть могла рассчитывать только на 5–10 дежурящих в соседнем участке полицейских. Помощь бы пришла не сразу – полицейские чины боялись обнажать и оставлять без присмотра другие районы города. После декабрьских волнений 1905 года в городе была создана конная стража, мобильное подразделение, способное быстро и энергично навести порядок в выделенном районе. В составе конной полиции служили 150 человек и обслуживающий персонал – 3 писаря и 30 конюхов.

О начале беспорядков на крупном промышленном предприятии могли сообщить чины фабрично-заводской полиции. Общая численность городовых в этой структуре не превышала нескольких десятков: на каждые 250 сотрудников фабрики приходился один городовой. Таким образом, крупный завод мог похвастать двумя-тремя городовыми, подчинявшимися единственному околоточному. Единственным крупным исключением была Прохоровская мануфактура, где служили шестеро городовых.

Борьба полиции со студенческими волнениями, составлявшими большинство выступлений в 1880–1890 годы, представляется относительно легкой из-за компактного расположения излюбленных мест учащихся на карте города. Пространство Моховой улицы без труда оцеплялось полицией с двух сторон, кроме того, за десятилетия студенческих «шалостей» действия полицейских в данном районе были отрепетированы до крайней степени.

«Латинский квартал» находился в самом центре города, был ограничен пространством Бульварного и Садового кольца. На Тверском бульваре белел дом московского обер-полицмейстера, на Тверской улице возвышался дворец генерал-губернатора, поэтому полицейские особенно ревностно охраняли особняки представителей городской власти. Неподалеку располагалось и здание Тверской части, куда частенько доставляли «политических». Горожане говорили друг другу: «Политика везут «под шары» в Тверскую!»

Центр города с его прямыми бульварами был неудобен для действий протестующих: улицы, рассчитанные на перспективу и видовое восприятие, отлично простреливались. Парижский префект Жорж Осман в 1860-е годы начинал работы по перестройке французской столицы во многом как раз из-за волнений предыдущей эпохи. Старые улочки центральных кварталов легко перегораживались баррикадами, а после появления широких бульваров действия бунтовщиков стали скованны и затрудненны.

Гораздо менее удобными для действий по наведению порядка в Москве представлялись городские окраины, населенные фабричными рабочими и бастующей беднотой. Одновременно был запущен процесс социальной дифференциации: центр города застраивался преимущественно фешенебельными доходными домами и особняками состоятельных купцов, а недорогая жилплощадь располагалась на окраинах. Активные протестные действия в 1905 году развернулись в районах Миусы, Грузины, Пресня, где концентрация промышленных предприятий и жилья рабочих достигала пика. Кроме того, во время подобных выступлений у полиции нарушался алгоритм действий, вырабатывавшийся в течение десятилетий, как это происходило со студенческими выступлениями в районе Моховой улицы и Бульварного кольца.

1905 год в древней столице был богат на многочисленные уличные выступления. Нарастание противоречий вылилось в октябрьскую стачку и вооруженное восстание в декабре 1905 года. Уже в феврале агентура доносила, что настроение студентов и рабочих «довольно тревожное»[317]. А. А. Лопухин писал, что деньги на приобретение оружия собирают интеллигенты, адвокаты, представители купечества. Московский генерал-губернатор Сергей Александрович отмечал в письме к великому князю Константину Константиновичу, что московские рабочие есть «элемент менее податливый» в деле революционной пропаганды, и перечисляет все предпринятые им меры: организация лекций, устроение народных домов, касс взаимопомощи.

Но печальные события в Петербурге стоят перед глазами: «Что касается стачек и забастовок здесь, то пока они идут вяло, т. е. забастует какая-нибудь фабрика, то на другой день снова действует, а другая забастует, и так все время. Но вот тут-то являются полезными военные меры предупреждения и охранения – чем я теперь и занят, чтобы избежать кровавого столкновения с войсками!»[318] Многие горожане открыто поддерживали убийство великого князя Сергея Александровича, студенты на Кузнецком Мосту кричали «Ну, этот готов!», даже дворяне отнеслись к теракту равнодушно.

Дарование Манифеста 17 октября в городе встретили с воодушевлением. В ресторанах поднимали тосты за свободную Россию. Возле гостиницы «Дрезден» прошла стихийная манифестация студентов, ее свидетелем стал английский литератор Морис Бэринг: «Они собрались у дома генерал-губернатора. Тот появился на балконе и произнес речь, в которой сказал, что надеется, поскольку теперь нет полиции, студенты смогут сами соблюдать порядок… В это мгновение появились казаки, но из дома вышел чиновник и сказал, что в них нет необходимости, после чего удалился под восторженные крики, вопли и свист толпы».

В столкновения с полицией вылились похороны Н. Э. Баумана. 19 октября московский городской голова В. М. Голицын вместе с делегацией городской думы явились к генерал-губернатору П. П. Дурново. Предчувствуя беспорядки, просители ходатайствовали «…о том, чтобы во время похорон по всему пути следования погребальной процессии полиция и войска не были выставляемы»[319].

20 октября у здания Технического училища собралось около 15 тысяч человек. Несли флаги, плакаты с лозунгами: «Требуем созыва Учредительного собрания». Охрану митинга осуществляли студенты и члены рабочей дружины. На углу Моховой и Никитской казаки стали расстреливать демонстрантов, возвращавшихся с похорон. В районе университета группа манифестантов численностью около 1000 человек встретилась с толпой черносотенцев, «…в которой появление студентов вызвало сильное озлобление, и по адресу их было произнесено несколько угроз». Участники боевой дружины выстроились на тротуаре возле университетского здания и дали залп. Пули попали в здание Манежа, где находилась сотня казаков. Ответный огонь войск вызвал смерть шести человек[320].

Представители интеллигенции отразили свой гнев в петиции, поданной в городскую думу: «Потрясенные этим происшествием, имевшим место вчера, в 11 часов вечера, в центре города, у стен старого университета, мы… обращаемся… с решительным требованием безотлагательно принять решительные меры к охране жизни и безопасности жителей…» Письмо подписали К. С. Станиславский, В. И. Немирович-Данченко, И. М. Москвин, В. И. Качалов, О. Л. Книппер-Чехова. Произошедшие события стали одной из причин ухода В. М. Голицына с поста городского головы.

Исследователь Т. А. Шукшина указывает, что в октябре 1905 года столкновение условных «черносотенцев» и «крамольников» было повсеместным. В Москве стычки происходили часто из-за стремительной политизации населения, но быстро утихали из-за большого количества войск, казаков и полиции[321]. После событий 20 октября на московских пустырях рабочих начинают обучать стрельбе из револьвера, навыкам рукопашной схватки. Похороны Н. Э. Баумана и развернувшиеся события стали своеобразной «репетицией» вооруженного восстания. Общество ожидало бури. 26 ноября Ф. И. Шаляпина в Большом театре просят исполнить «Дубинушку» со строфами крамольного содержания, появляются листовки, призывающие к вооруженному восстанию. Мода на митинги захватила даже охранителей: так, петицию об улучшении своего положения подает тюремная стража.

В условиях разворачивающихся общественных волнений 24 ноября 1905 года генерал-губернатором Москвы был назначен Федор Дубасов. Он был разочарован населением Первопрестольной, о чем не преминул доложить в Петербург: «Прежде богатое, просвещенное дворянство, несколько либеральное, но беззаветно преданное Царю и Отечеству, дававшее общее направление жизни Москвы, окончательно исчезло и заменилось смешанною по происхождению и совершенно невоспитанною «интеллигенциею»[322].

Пострадавший во время восстания дом одного из зачинщиков

Ф. В. Дубасов прекрасно понимал, что исключительно силами полиции огонь восстания не потушить. Удручающее состояние полицейских сил Москвы во время декабрьских событий отмечал А. А. Рейнбот, занявший пост градоначальника в январе 1906 года: «Состав городовых был совершенно неудовлетворительным, городовые на постах часто находились в штатском платье с пистонным ружьем в руках, к которому не было никаких огнестрельных припасов; полиция была не только не обучена, но и почти безоружна, на 4000 городовых имелось 1332 револьвера старой системы Смита и Вессона, большинство коих в неисправном виде, и ни к чему не пригодные железные шашки по 2 руб. 25 коп. штука»[323].

Градоначальник Г. П. фон Медем в середине декабря указывал, что московская полиция начало беспорядков встретила далеко не в полном составе: из четырех старших чинов на службе присутствовал лишь генерал-майор Будберг, из 126 участковых приставов и их помощников налицо были 96, из 288 околоточных надзирателей – 264, из 150 городовых резерва – 74[324]. Из 1865 городовых револьверы имелись только у третьей части. Медем телеграфировал министру внутренних дел 2 декабря: «…Столичный порядок поддерживаю двумя тысячами измученных полицейских чинов и жандармским дивизионом».

Московский гарнизон насчитывал в декабре 1905 года довольно внушительное число частей – Екатеринославский, Ростовский, Перновский, Несвижский, Таврический, Киевский, Самогитский, Астраханский полки, 3-й Сумский драгунский полк, 1-й Донской казачий полк. Кроме того, в Ростовском и Несвижском полках наличествовали пулеметные роты[325]. Но по случаю войны полки испытывали недокомплект, в каждом было 500–600 человек личного состава.

О численности войск в Москве ценные сведения дает окружной генерал-квартирмейстер С. М. Шейдеман: «Московский гарнизон во время беспорядков с 7-го по 18 декабря располагал 14 ротами для активных действий (700 штыков) и 13 ротами для занятия вокзалов и важнейших учреждений (650 штыков) … После занятия вокзалов остается для активных действий и обороны Кремля 6 рот (300 штыков). Остальные семь рот охраняют важнейшие учреждения (государственный банк, телеграф, телефон, почта, водопровод, тюрьмы и т. д.)»[326].

Боевой дух приходилось поддерживать неординарными мерами: в дни вооруженного восстания драгунам, пехотинцам и казакам бесплатно отпускали алкоголь в трактирах и пивных. Наблюдались случаи, когда пьяные солдаты распевали революционные песни. Ф. В. Дубасов просит у великого князя Николая Николаевича дополнительных войск, на что получает телеграмму вечером 8 декабря: «Петербурге свободных войск для посылки Москву нет».

Широко известно высказывание князя о судьбе Москвы в дни вооруженного восстания: «Пусть погибает. Так ей и надо. Когда-то была оплотом России, а теперь только вред приносит». Для простых горожан вооруженное восстание декабря 1905 года было связано с нарушением привычного ритма жизни, бытовыми трудностями, опасениями за собственную безопасность: «Давно ли дребезжали вечернею порою стекла ночных уличных фонарей Москвы… Давно ли спиливались, в Москве же, телеграфные столбы, забирались с городских бульваров скамьи, снимались с крючьев ворота, таскался со дворов разный материал и из всего этого устраивались на улицах столицы баррикады, опутывавшиеся телеграфною проволокою, для укрывания революционеров и пресловутых освободителей?»

На ночном совещании у Дубасова председатель «Союза русских людей» А. Г. Щербатов предложил организовать добровольную милицию для помощи городовым. Дружины из числа жителей Москвы формировались только после «…удостоверения приставом благонадежности» каждого из новоиспеченных помощников власти. Дубасов предлагал снабдить членов добровольных дружин револьверами и резиновыми палками, но вооружения не хватало самим полицейским. Первые отряды милиционеров появились на улицах 12 декабря. Толпа в 40 человек, вооруженная берданками, под предводительством городового прошлась по Тверской. Один из обывателей заметил: «Это чтобы лиценеров бить».

Большие митинги состоялись в саду «Аквариум». Запомнилось москвичам и побоище 9 декабря в районе Чистых прудов, где войска осадили реальное училище Фидлера. Там заседали радикально настроенные рабочие. Предполагалось после собрания отправиться на разоружение полицейских. Кое-кто считал нужным захватить Николаевский вокзал и прервать сообщение с Петербургом. Около 23–23.30 ч дружинникам дали четверть часа на сдачу оружия. После звуков сигнального рожка раздался холостой залп из орудий, и здание начала обстреливать артиллерия. «После первых четырех орудийных выстрелов и нескольких залпов был сделан перерыв в ожидании сдачи; по открытии второй раз огня раздались крики «Сдаемся», и на что, прекратив огонь, начальник отряда предложил выйти вон, сложивши оружие в нижнем этаже помещения», – докладывал пристав 1-го участка Яузской части Гедеонов. Хозяину училища, И. И. Фидлеру, околоточный прострелил ногу. «Директор этого училища, добрейший Иван Иванович Фидлер, был популярной в Москве фигурой – настроен он был либерально, даже радикально, но революционером не был. Но в те дни даже либералы чувствовали себя – а иногда и вели себя – революционерами», – пишет В. М. Зензинов. Полиция отправила в Бутырскую тюрьму около 130–140 человек, часть сдавшихся зарубили драгуны (утверждают, что они находились в подпитии). На выручку осажденным подошли дружины из других районов города, но солдаты и полицейские успешно им противостояли. При обыске в училище нашли довольно крупный оружейный арсенал – 15 «браунингов» и 18 винтовок.

Протестующие старались обустроить баррикадами огромное пространство Садового кольца. Дальше вплоть до линии Камер-Коллежского вала следовала сеть кривых переулков. Знание местности вкупе с особенностями ландшафта спасало не столь многочисленных боевиков от быстрого поражения. «Часть же города, находящаяся за линией бульваров, оставлена почти без всякой военной охраны; эта нецелесообразная мера дала возможность всеми силами обрушиться на незащищенный район города; возведением баррикад он был совершенно отрезан от центра, и здесь именно офицерские чины полиции, околоточные надзиратели и городовые, оставленные почти везде без воинской поддержки и лишенные в большинстве случаев возможности взаимной поддержки, выказывали редкую стойкость, хладнокровие и настойчивость», – свидетельствует Г.П. фон Медем.

На руку восставшим играла радиальная планировка Москвы, сложившаяся в Средние века. Боевики цеплялись за узкие дороги-лучи, расходящиеся веером от Кремля, а правительственные войска и полиция наиболее активно действовали в районах Садового и Бульварного кольца – широких пространств, расчищенных от ветхих строений и стен на рубеже XVIII–XIX веков и потому позволявших действовать смело и с размахом. Если сравнить Москву со стволом дерева, то движение войск происходило по своеобразным «годовым кольцам».

Медную проволоку протягивали от одного газового столба к другому, создавая настоящую паутину заграждений. «В некоторых местах баррикады закидывали снегом и заливали водой – стояли морозные дни, и лед сковывал постройку. Строили баррикады с энтузиазмом, весело. Работали дружно и с восторгом – рабочие, господин в бобровой шубе, барышня, студент, гимназист, мальчик». С 11 декабря в Москве установилась морозная погода, температура упала до минус 20 градусов.

На промежутке от Кудринской до Триумфальной площади баррикады возвышались на расстоянии 100–120 шагов друг от друга. Первые укрепления носили «довольно ажурный характер», их можно было легко разобрать, но они являлись памятниками неустрашимости и морального подъема населения. Чтобы затруднить передвижение конницы, дружинники разбрасывали битые стекла и бутылки.

Революционерам помогали и люди искусства – в кадках с глиной в мастерской скульптора Николая Андреева хранились взрывчатые вещества. В МХТ студент с лентой поверх груди «На бомбу адмиралу Дубасову» собирал пожертвования у простой публики.

О тактике восставших дают представление «Советы восставшим рабочим» – инструкция боевой организации при Московском комитете РСДРП. Она состоит из десяти пунктов. Документ призывает воевать «не числом, а умением» – против сотни казаков выставлять одного или двух стрелков. Дружинникам рекомендуют не посещать больших митингов: «Мы увидим их скоро в свободном государстве, а сейчас нужно воевать и только воевать».

Разбитая артиллерией часть фабрики Прохорова на Пресне

Средой боевиков признаются проходные дворы. Документ говорит о прямом физическом уничтожении офицеров, казаков, драгун. С полицией следовало поступать осмотрительно: «Всех высших чинов до пристава включительно при всяком удобном случае убивайте. Околоточных обезоруживайте и арестовывайте, тех же, которые известны своей жестокостью и подлостью, тоже убивайте. У городовых только отнимайте оружие и заставляйте служить не полиции, а вам».

10 декабря разоружение полицейских происходило совершенно открыто: у офицеров изымали шашки, некоторые просили оставить портупею и клялись, что револьвера у них нет. Смельчаки из числа протестующих соорудили из ветоши и рваных шинелей чучела Трепова и Дубасова. Полиция оцепила район особняка генерал-губернатора и вытесняла публику в переулки. Кольцо баррикад сжималось вокруг центра, линия противостояния проходила в районе Большой Бронной. Дружинники стреляли в драгунов, те курсировали между Страстной площадью и площадью Никитских ворот. Но у протестующих явно не было сил для активного наступления на центр города.

В ночь с 10 на 11 декабря на Сухаревскую площадь водрузили артиллерийские орудия и начали расстреливать баррикады в районе Садового кольца. На протестующих обрушился шквал шрапнели. «Лужи крови и мозги с волосами, прилипшие к вывескам, видны были в течение нескольких дней». 10 декабря произошло окончательное разделение города на две части – контролируемую правительством и находившуюся в руках дружинников.

«Полиция с постов начинает исчезать, и лишь изредка можно видеть кучку городовых в 4–5 чел. с револьверами в руках», – отмечает в дневнике свидетель событий. Баррикадами ощетинились Бронная, Грузины, Сретенка, Цветной бульвар. В районе Лесной улицы поднялись препятствия из перевернутых трамвайных вагонов. Укрепления многажды переходили из рук в руки. Пожарные пытались выжечь баррикады на Кудринской площади, но сырой материал не хотел заниматься. Толпа смеялась.

В районе Каретного ряда дружинники применили хитрую тактику: оратор, отвлекающий внимание войск выкрикиванием лозунгов, спрятался за первым рядом баррикад, а боевики выжидали за вторым. Привлеченные громкими звуками, войска стреляли в первую линию укреплений, где сидел один-единственный человек, а дружинники отвечали им издалека. Донесения показывают беспомощность власти: «Мятежники постепенно занимают внешнюю линию бульваров… Поступают массовые просьбы приставов о высылке отрядов во все стороны – не даю». Дружинники были опьянены неожиданным успехом, в руках полиции и войск оставался только центральный район города и Николаевский вокзал.

Дубасов тщетно обращается за помощью в Петербург, телеграфируя всем, от министра внутренних дел до Витте: «Положение становится серьезным, кольцо баррикад охватывает город все теснее, войск для противодействия становится явно недостаточно, совершенно необходимо прислать из Петербурга хоть временно бригаду пехоты». Дубасов предупреждал Петербург, что из 15 тысяч солдат гарнизона он может отправить на подавление восстания только 5 тысяч, остальные больно ненадежны. Перновский, Ростовский, Несвижский и частично Донской казачий полк начали волноваться уже в первые дни декабря. Из столицы отвечали отказом, и решение об отправке Семеновского полка было принято, только когда Дубасов заявил, что не ручается за «целость самодержавия». Успеху восстания немало способствовал приказ дружинников держать ворота и калитки открытыми, что придавало отрядам протестующих мобильность и позволяло отходить тайными тропами. Когда на Москву распространилось положение о чрезвычайной охране, Ф. В. Дубасов предупредил домовладельцев о прямой ответственности за неблагополучных жильцов.

Разрушения на Большой Пресненской улице (ныне ул. Красная Пресня)

На Пресне полторы недели держалась самая настоящая «республика» – рабочие-дружинники захватили несколько городских кварталов и довольно успешно сопротивлялись властям. Местный полицейский участок был чуть ли не осажден восставшими. Городовым пришлось вооружиться заостренными дровами! Дружинники следовали советам МК РСДРП, который в специальном письме от 11 декабря сформулировал основные приемы борьбы на улицах: «Не действуйте толпой, действуйте небольшими отрядами, человека в три-четыре, не больше… Пусть каждый из них выучится быстро нападать и быстро исчезать».

Не имея возможности контролировать весь город, 13–14 декабря власть сосредотачивает патрули в районе ключевых точек: Манежа, Александровского сада, Театральной площади, здания Думы на Воскресенской площади. Праздная толпа уже привыкла к выстрелам и с любопытством осматривает сожженные артиллерией дома. Слышатся нелестные комментарии в адрес Дубасова: «Сам забрался в Кремль и сидит, а на обывателей выпустил пьяные орды драгун, казаков и артиллеристов». Лишь появление в Москве Семеновского полка переломило ситуацию. Довольно широко используя артиллерию, силы семеновцев сжимали территорию на северо-западе Москвы с трех сторон. Толпа раскачивалась подобно маятнику – в первые дни восстания все дружно возводили баррикады, и лишь затем горожане увидели, к чему подобная «анархия» приведет.

18 декабря около пяти тысяч человек прошлись с российскими флагами от Лефортова до Иверской часовни с намерением отслужить молебен. Одна из листовок МК РСДРП призывает 19 декабря выйти на работу: «Опыт боевых дней многому нас научит… Мы можем бороться не только с ружьями и нагайками, но и с пушками и пулеметами». 21 декабря Николай II принял решение о выделении жертвам восстания довольно значительной суммы в 100 000 рублей. Москва готовилась к Рождеству, открывались лавки, начали выходить газеты. В 1906 году в Москве увидело свет дешевое сочинение «Московская революция в декабре 1905 года». Особенности текста выдают неискушенного сочинителя, который побоялся выпустить издание под собственным именем и поэтому ограничился псевдонимом «граф Злоедский». Неизвестный нам «Злоедский» перечисляет состав мятежников: «вся учащаяся молодежь, возбужденные и настроенные рабочие, бездельные хулиганы и люди из интеллигенции, мстящие за что-то правительству. Хотя в общем числе преобладало юношество». Автор проводит историческую параллель между событиями 14 декабря 1825 года на Сенатской площади и московскими волнениями: «Как у тех, так и у этих декабристов – цель одна и та же – подвинуть вперед российскую тяжелую телегу».

Опыт уличной борьбы 1905 года показал, что успех восстания зависит от многих факторов: протестующие должны ориентироваться в сети улиц и переулков, знать проходные дворы, уметь оценивать высоту сооружений, знать инфраструктуру и места дислокации войск, расположение казарм, полицейских участков, органов власти. Начало XX столетия отпечаталось научно-техническим прогрессом и на уличном противостоянии: активно использовались пулеметы, артиллерия, телефонная связь.

Дружинники доказали, что в условиях городской среды можно успешно противостоять превосходящим правительственным силам. Они использовали небольшие маневренные группы, умело использовали просчеты довольно медлительного противника, мыслящего в масштабе рот, полков и батальонов. Сказывалось отсутствие современного и качественного вооружения у большинства протестующих: брусчатка не могла сравниться с орудийными залпами. Астроном Павел Штернберг умудрился сохранить часть оружия восставших в своей обсерватории, в 1907 году он, понимая значение городского ландшафта для результативной борьбы, начинает съемку московских улиц и составление детального плана Москвы. Ученому выделили для выполнения задуманного нескольких помощников. Плоды трудов П. К. Штернберга пригодились большевикам только в 1917 году.

В. Жарков склонен считать, что архаика является неотъемлемой чертой русского бунта, и объясняет эту черту незавершенностью социальной модернизации. Последним проявлением «русского бунта» в его традиционном представлении исследователь называет Новочеркасский расстрел 1962 года. Ученый отмечает, что фраза Бердяева о вневременности России («Ни одна страна не жила в столь разных столетиях») как нельзя лучше подходит в качестве характеристики протестных акций Нового и Новейшего времени.

XX

На запад!

Ярким примером того, как необычно в начале XX века были связаны Москва и Подмосковье, является западный вектор современной Москвы – там, где сейчас поднялись новостройки Филей, Кунцева, Крылатского, Матвеевского. При этом зачастую сложно различить «дачную» и «деревенскую» Москву.

«Большая деревня» Москва, до революции соединявшая в своем многоцветии и Бирюлево, и Алтуфьево, и Давыдково, и Перово, давно построила на землях бывших деревень типовые микрорайоны. Но сельское прошлое осталось в названиях улиц, железнодорожных станций, последних сохранившихся избах, рельефе местности. Конечно, чтобы в современном городском пейзаже найти следы былого, нужно очень постараться. А раньше здесь текла своя жизнь – размеренная, неторопливая, чинная. Краевед Снегирев философски замечал: «Время, истребляя дела рук человеческих, уничтожает и саму об них память, остается только одно имя местности, которое намекает на лица и события. Со временем надо бороться, чтобы уберечь, что возможно, уже не от разрушения, но от забвения».

Как выглядели тогда подмосковные рубежи? Возьмем, например, Крылатское. На карте 1878 года пореформенное Крылатское не может похвастать развитой инфраструктурой – отмечен брод через Москва-реку в деревню Терехово. В районе деревни Татарово расположены «будка», «питейный дом», «редут» идеальной пятиугольной формы, «каменоломни» и «урочище Гнилуша».

На топографическом плане 1823 года каменоломня показана весьма натуралистично, а редут превращается в «крепостцу». Карта 1856 года указывает, что местный погост находится чуть ниже, у самой реки, возле «дачи Нарышкина». На картах 1850-х годов отмечены особенности рельефа – местные овраги Каменная Клетва и Каменные Заразы. На одной из самых ранних, карте Генерального межевания 1790 года, возле Крылатского обозначена речка Мелинка.

Реклама поселка Новогиреево

Село находится вдалеке от довольно оживленной дороги из Можайска в Москву. А. А. Ярцев оставил нам любопытное описание того, как выглядели Крылатские холмы в XIX веке: «За плоскою равниной, ограниченною размытыми берегами (на которых раскинулось село), возвышаются гористые холмы, на одном из которых стоит сельская церковь. Вид от церкви (Рождества Пресвятой Богородицы) села Крылатского замечателен своею чарующею прелестью. Тогда как вид на Москву, открывающийся с Поклонной горы, поражает своею величественностью, панорама, которую едва охватывает взор стоящего на крылатском берегу, привлекает своею чудною перспективой, своим разнообразием и поэтическим колоритом, охватывающим всю необозримую картину. Прямо из-под ваших ног по крутому сначала и переходящему постепенно в плоскость скату убегает деревня, делая поворот в плоской своей части. За крутобережьем, к которому подошел конец деревни, змейкой вьется речная лента, обрамленная с другой стороны наносными песками, оттеняющими яркую зелень наливных лугов. За лугами – опять светлая полоса сделавшей поворот реки, а затем – муравчатый берег и кунцевские кручи. Густозеленый лес соседних кунцевских возвышенностей с белыми пятнами барских домов окаймляет горизонт, а за лесом как бы стеной выступает узорчатая изгородь московских златоверхих церквей и каменных громад, обрамляя чудесную десятиверстную панораму». Ярцев явно испытывал те же чувства, что и Карамзин веком ранее. Сейчас, увы, нет ни деревни, ни части перспективы, но холмы с замечательными нехожеными тропинками остались.

Конечно, в XIX веке на развитие села влияла близость города, москвичи приезжали сюда отдыхать, устраивали пикники, Крылатское равно принимало сезонных гостей. Между Кунцевом и Крылатским находился дом архитектора Федора Шехтеля, одного из прославленных мастеров московского модерна. Высокое трехэтажное здание располагалось у кромки холма, откуда открывался вид на всю Москву.

Конечно, слава Крылатского в разы меньше славы Кунцева, чему можно посвятить книгу (и не одну!), но несколько деревень, раскинувшихся в ряд вдоль Москвы-реки, составляли единый кластер, куда заглядывали представители интеллигенции, писатели, художники. Художник В. М. Максимов в 1878 году выполнил рисунок «Вид на деревню Крылатское», перещеголяв Шишкина, который любил наведываться в Тушино. В 1923 году обычную крестьянскую избу в Крылатском снимал Игорь Эммануилович Грабарь. Особое запустение после трудных лет Гражданской войны, когда новая власть еще не устоялась, а барские особняки потеряли своих хозяев, создавало особый шарм ужаса, понятного только возвышенной натуре. Зато жизнь научная, литературная, театральная, художественная проступила наружу с небывалой отчетливостью. Большевики уже пытались овладеть ею, но еще не умели этого сделать, и она доживала последние дни свободы в подлинном творческом подъеме. Голод и холод не снижали этого подъема, – может быть, даже его поддерживали. Прав был поэт, писавший в те дни:

И мне от голода легко

И весело от вдохновенья.

Александр Ханжонков накануне революции построил в Крылатском киностудию. «В Крылатском… картины снимались полностью, без каких-либо доделок, – вспоминает киноделец и добавляет: …благо в нашем распоряжении тут было все, что надо: и лес, и река, и луг, и поле, а также строения всех видов и стилей». В 1915 году местная церковь Рождества Христова послужила декорацией для фильма «Иван Грозный», где монарха играл сам Федор Шаляпин.

Маленькие города и районы любят растаскивать имена гениев на кусочки. Про Чехова расскажут, что он главное вдохновение для работы получал в Москве, Таганроге, Ялте, Мелихове, Петербурге (нужное подчеркнуть). Мы бы не хотели уходить в столь голословные утверждения относительно другой крупной фигуры, связанной с Кунцевом.

Несколько лет подряд здесь отдыхал Казимир Малевич. И похоронили великого художника недалеко, в подмосковной Немчиновке. Понятно, что творчество футуристов и супрематистов большинство наших сограждан не понимает и не признает. Но русский авангард – один из немногих экспортных продуктов русской культуры XX века. Конечно, Кунцево не станет туристической Меккой. Но наши улицы должны хотя бы носить имена тех, кого родина долго отвергала и не признавала, как это было в случае с Малевичем.

В 1910-е годы Казимир Северинович старался выбираться в Кунцево вместе со своей семьей. Жить на даче было гораздо дешевле, нежели снимать квартиру в Москве. Денег не хватало, но это с лихвой компенсировалось местными соснами, речкой, теплым воздухом, продуктами с крестьянского стола. Туристические путеводители начала века подтверждают, что семья Малевича сделала верный выбор: «Близ самого полустанка расположился обширный поселок, так называемое новое Кунцево. Это очень удобная дачная местность, с недорогими дачами, окруженными небольшими садами, с ресторанами, лавками, «кругом» для дачных балов и аптекой».

Среди созданных в 1913 году работ Малевича одна носит название с географической привязкой – «Станция без остановки. Кунцево». А. Шатских пишет, что дачные поезда здесь останавливались редко, поэтому на картине «пластическим камертоном служат клубы дыма, ассоциирующиеся с движением паровоза». Сейчас картина хранится в Третьяковской галерее и сопровождается скромной надписью «Дерево, масло». Почему именно дерево? Ответ прост, как день – Малевичу не хватало денег даже на холсты, и он разломал этажерку, которая превратилась в своеобразный триптих. На бывшей мебели он написал «Корову и скрипку», «Туалетную шкатулку» и «Станцию без остановки». На обороте другой работы «Сложное предчувствие (Торс в желтой рубашке)» Казимир Северинович оставил надпись: «Композиция сложилась из элементов ощущения пустоты, одиночества, безвыходности жизни, 1913 г. Кунцево».

Несмотря на сложную душевную организацию, Малевич свой роман с Кунцево растянет до 1917 года: на письмах революционного времени стоит привычный адрес «дача Бариш, дом № 7». Малевич очень боялся, что в связи с Первой мировой войной поезда отменят и придется торчать в опостылевшей Москве.

«Это очень печально для нас, что будет делать Казимир целый день в комнате, вместо того, чтобы сидеть на воздухе и купаться», – опасалась его жена, Софья Рафалович. Но страхи не оправдались, и в 1915–1916 годах Малевич по-прежнему наведывается в Кунцево. Здесь он встречается и беседует с Владимиром Маяковским. Как тут не вспомнить слова А. Крученых: «В Кунцеве Маяковский обхватывал буфера железнодорожного поезда – то рождалась футуристическая драма!»

По ряду версий, именно в Кунцеве Малевич создал свое главное произведение, «Черный квадрат». На выставке, открывшейся в Петрограде в декабре 1915 года, художник провозгласил: «Я преобразился в нуль форм и вышел за нуль к беспредметному творчеству».

После революции Малевич чуть-чуть продвинется на запад. Там, в Немчиновке, находилась квартира родителей жены. С Кунцевом были связаны молодые и дерзкие 1910-е, а в 1920-е и 1930-е годы художник будет разве что бывать здесь проездом, предпочитая Немчиновку. Жизнь в постоянных лишениях закалила характер творца. Он пишет в 1921 году: «Я остался совсем гол, дачу разорили, хотя совет обещает мне дать в Немчиновке дачу». Дачу-то обещали, но внутри не было ни мебели, ни обстановки, «да еще печечка небольшая тоже нужна, ибо не на чем сварить обед».

Забытый на десятилетия мастер в конце 1980-х годов заново открылся многим соотечественникам. В 1989 году искусствовед Александр Шумов и местные краеведы нашли в Немчиновке примерное место могилы Малевича и установили на участке бетонный куб, украшенный красной гранью. Характерно, что материал для памятника взяли на соседнем Одинцовском заводе железобетонных изделий. Малевич завещал похоронить себя рядом с любимым дубом.

Тело художника кремировали, а над могилой установили деревянный куб, напоминающий о «Черном квадрате». Захоронение оказалось повреждено еще в годы войны: дети, которые пасли коз, достали урну, но металлическую коробочку с прахом открыть не смогли. Сейчас на месте могилы Малевича построен элитный жилой комплекс, подъезд которого находится в четырех метрах от захоронения. Неужели «любовь к отеческим гробам» навсегда нас покинула? Состояние могилы Малевича, наверное, должно ответить на этот вопрос.

Любил здесь бывать и Владимир Маяковский, правда, в творчестве поэта строк о Крылатском мы не найдем. Поэт революции расстилал плащ и, сидя у обрыва реки, думал о чем-то своем, вместе с друзьями любовался знаменитым дубом на границе Кунцева и Крылатского. К. А. Тимирязев писал о нем в книге «Жизнь растений»: «Мы знаем по именам знаменитые дубы и буки Фонтенбло, но, я уверен, найдется немало москвичей, не видавших кунцевского дуба; мы интересуемся бледными описаниями… тропической природы, а не обращаем внимания на красоту какого-нибудь глухого лесного уголка на расстоянии часа езды от Кремля».

У каждой местности в XVIII – первой половине XIX века должен был появиться свой покровитель из числа аристократов. Если он не ленился в гимназии и заглядывал в труды энциклопедистов дальше первой строчки, считай, округе повезло. Заведут заводишко, построят мельницу, будут работать школы, а коровы – радовать взгляд своей упитанностью. Следуя за исполнением предначертанной свыше программы идеалов Просвещения, аристократ непременно выстроит усадьбу в классическом стиле с парком, аллегорическими фигурами, статуями. И сердцу мило, и разуму приятно. Местность, лишенная такого «моторчика», обречена на прозябание и вечное завывание ветра. Району вокруг Филевского парка повезло. Еще в XVII веке здесь прочно свили гнездышко Нарышкины, превратившие округу в довольно любопытное место.

В 1690 году Лев Кириллович Нарышкин, дядя великого императора и первый благоустроитель местности, получил не самый привлекательный стартовый капитал – опись зафиксировала две горницы с сенями и чердаками, баню, скотный двор, людские и хозяйственные постройки. Его сын, Александр Львович, в 1744 году построил в Филях церковь Знамения Богородицы, которая точно, словно по линии чертежа, впоследствии вышла на здание главного усадебного дома. А. Л. Нарышкин был сыном «петровского гнезда» – еще в 1708 году его вместе с братом посылали за море, чтобы обучаться разным наукам: «Они очень молоды: старшему не более 14 лет, младшему не более 8 лет; но оба говорят по-латыни и отличаются умением держаться скромно, прекрасно не по летам и не по обычаю своей родины».

Главное здание усадебного дома, стоящее на одной линии с церковью, больше напоминает загородную виллу, где средней руки аристократ может провести две-три недели. Его восстановили после пожара 1812 года, а в 1817 году, следуя логике классицизма, дополнили двумя крепкими флигелями.

Кунцево, пока им владели Нарышкины, посещали самые влиятельные гости. Так, в 1763 году сюда заглянула Екатерина II. В память об этом событии хозяева усадьбы воздвигли пышный обелиск с витиеватой надписью. Екатерина II «…изволила проезжать в село Знаменское, в дом к Его Высокопревосходительству Шталмейстеру Льву Александровичу Нарышкину, где и вечернее кушанье кушать соизволила. При окончании стола, при пушечной пальбе, пили здоровья, равно как в доме Его Высокопревосходительства Обер-Шенка. По окончании стола Ее Императорское Величество соизволила побыть в помянутом Его Высокопревосходительства доме несколько времени; потом, при пушечной пальбе, изволила возвратиться во Дворец».

Усадьба Нарышкиных в Филевском парке, выкупленная впоследствии Солдатенковым

В 1818 году сюда заглянул и прусский король, направлявшийся в Москву по дороге из Польши. «…Фридрих Вильгельм III, узрев из Кунцева Москву, благодарствовал ей за спасение своего Государства», – начертали на втором столбе. К сожалению, ни первый, ни второй обелиск, свидетельствовавшие о посещении усадьбы столь высокими лицами, до наших дней не дошли.

Усадьба Нарышкиных являла собой идеальный образец подмосковного имения, сочетавшего архитектуру, водную гладь и прекрасный парк, где росли самые прекрасные в Москве липы. Если мы составим список всех людей, ценивших Кунцево в XIX веке, то он получится внушительным. В 1800-е годы здесь подолгу гостил «первый историограф» Карамзин. Хозяин в отъезде, в Петербурге, «…а я рву ландыши на его лугах, отдыхаю под ветвями его древних дубов, пью чай на его балконе». Уровень сентиментализма иногда зашкаливает даже у Карамзина. «Пишу к тебе, сидя на высоком берегу Москвы-реки, под тенью густых лип, и вглядываясь на обширную равнину, которую вдали ограничивают рощи и пригорки», – хвастается он баснописцу Дмитриеву. «Я жил, наслаждался и мучился в Кунцеве», – отметит Карамзин впоследствии.

Сюда часто выбирался на прогулку слепой поэт Иван Козлов, прославившийся «Вечерним звоном». В стихотворении 1836 года «Жнецы» находим:

Я там бродил один, где синими волнами

От Кунцевских холмов, струяся под Филями,

Шумит Москва-река; и дух пленялся мой

Занятья сельского священной простотой,

Богатой жатвою в душистом тихом поле

И песнями жнецов, счастливых в бедной доле.

Чрезвычайно важным представлялось Кунцево и для людей «сороковых годов» – Герцена, Кетчера, Грановского, Огарева. Последний вообще посвятил местным красотам несколько стихотворений и потом признавался: «Дай вздохнуть чистым, весенним воздухом! Кунцево осталось у меня в памяти, как блаженный сон. И как же оно хорошо было в то время с своим большим обветшалым домом и садом, скорее похожим на огромный лес, чем на сад. От дома широким просеком круто спускался берег Москвы-реки, с обеих сторон просека шел лес, густой, зеленый, свежий, заросший кустами между вековых деревьев всех разнообразных пород чернолесья. За рекой зеленела и синелась бесконечная луговая равнина. Там заходило солнце ясно и мирно». Потом огаревскими описаниями будет вдохновляться Бунин при создании «Темных аллей». А Тургенев, которого нельзя забыть! «Кунцевская хрестоматия» великих поэтов, писателей и художников наверняка займет не один том.

Домик лесника в районе современного Аминьевского шоссе

Но эпоху капитализма не волновали темные гроты, воздыхания, обещания вечной любви и огненные закаты. В 1865 году, практически дословно следуя фабуле будущего «Вишневого сада», усадьба из рук родовитых аристократов переходит в руки промышленника и книгоиздателя К. Т. Солдатенкова, который хоть и покровительствовал искусствам, но на завтрак требовал вчерашнюю гречку и трясся над капиталами. Рядом поселились Боткины и Третьяковы, и в истории Филей наступил совершенно новый этап, дачно-капиталистический.

С 1830-х годов манило москвичей «проклятое место» (глубокий овраг) в Кунцеве. Ходили нелепые слухи, что здесь когда-то ушла под землю церковь. В 1860-е годы гостивший у мецената Солдатенкова художник Раев переместил в дом своего друга некое каменное изваяние с «проклятого места», о чем пишет М. Ф. Прохоров. Алексей Саврасов в 1872 году, привлеченный слухами о таинственной территории, пишет картину «Осенний лес. Кунцево. Проклятое место».

Деревья и их корни тонко сплелись в овраге, сходящем к реке, возрождая предания о древних языческих капищах. Для Саврасова Кунцево стало мистикой «шаговой доступности» – действительно, всего час от Кремля, не нужно добираться на перекладных в костромскую или солигаличскую глушь. Москва-река практически в любом месте современного Филевского парка была запечатлена художниками. «Красота и живопись видов в окрестностях Москвы является повсюду, как скоро течение реки образует свой прихотливый поворот, или, по старинному обозначению, – переверт, – эту характерную топографическую черту речных потоков всей Московской области», – объясняет И. Е. Забелин.

В 1870-е годы Кунцево становится одним из главных дачных районов Москвы. Театры, железная дорога, магазины… «Проклятое место» служило лишь своеобразным дополнением к уже сформировавшемуся здесь дачному кластеру. Возможно, на третий-четвертый день пребывания в Кунцеве, желая обозреть окрестности, незадачливые дачники открывали путеводитель, который и советовал им «проклятое место». До изначального романа Воскресенского, изданного в 1838 году, видимо, добирались немногие. Воспетое в эпоху уходящего романтизма, в век назревавшего капитализма «проклятое место» тоже сгодилось, но уже в качестве местечковой достопримечательности. Путеводитель 1890 года описывает это место как «гористую и живописную местность».

Так что же на самом деле таит в себе «проклятое место»? Здесь находилось Кунцевское городище, одно из крупнейших на территории Москвы проявлений дьяковской культуры. В XI–XIII веках здесь обитали представители племени вятичей, о чем свидетельствуют керамика, украшения. Жители поселения охотились, ловили рыбу, содержали скот. Археологической работе в Кунцеве много сил отдал видный специалист А. Г. Векслер. Работы здесь велись после Великой Отечественной войны, и специалистов поразило, что городище было окружено тройной линией насыпных валов и частоколов. Наши предки использовали особенности местности, но и свой «фортификационный» гений тоже проявили. Вот тебе и «проклятое место»!

Нашествие дачников спровоцировала железная дорога. Белорусский вокзал успел поменять свое название пять раз! Сначала он был Смоленским, затем сменил название на Брестский, с 1922 по 1936 год был Белорусско-Балтийским. Всего пять лет, с 1912 по 1917 год, именовался Александровским в память об императоре, в царствование которого был построен.

Здание железнодорожной станции Кунцево

В пореформенные годы вокзал стал для москвичей настоящим «окном в Европу» – отсюда уходили поезда на Варшаву. «Подъезд Брестского вокзала светил в синей тьме морозной ночи… Из-под готового поезда, сверху освещенного матовыми электрическими шарами, валил горячо шипящий серый пар, пахнущий каучуком. Международный вагон выделялся своей желтоватой деревянной обшивкой. Внутри, в его узком коридоре под красным ковром, в пестром блеске стен, обитых тисненой кожей, и толстых, зернистых дверных стекол, была уже заграница», – находим в бунинских «Темных аллеях».

Новое направление пользовалось популярностью не только у пассажиров дальнего следования, но и у дачников – именно они стали первыми массовыми «первооткрывателями» ближнего Подмосковья. Возле каждой станции обычно торговали крестьяне ближайших деревень, зарабатывая на хлеб и обеспечивая хотя бы минимальный уровень «сервиса». Платформы «Беговая» и «Тестовская» начали полноценную работу только в советское время, кроме того, они испытывали влияние «большой» Москвы. До революции дачный поезд из Москвы первым делом останавливался в Филях. Железнодорожную станцию Фили построили между селом Покровским и деревней Фили, где до революции жили около тысячи человек.

За трансформацией западного направления с интересом следили журналисты, а изменение облика деревни с появлением железной дороги отмечали путеводители. «Последнее время окрестности Москвы, близко лежащие к городу, благодаря хорошему сообщению с ним превратились, вследствие ужасной дороговизны московских квартир, из дачных местностей в постоянное местожительство среднего, преимущественно служащего класса Москвы», – писали в начале XX века. Крестьяне, искавшие счастья в городе, уступали место чиновникам и коммерсантам, которые «бежали» из Москвы к зелени и покою. Вот такая кадриль!

Местности вдоль Брестской железной дороги часто стояли в путеводителях первыми. В районе станции Фили советовали осмотреть церковь Покрова во владениях Нарышкина и Кутузовскую избу. У станции Кунцево турист мог насладиться «живописным селом Крылатским, прославившимся грандиозным обвалом земли вдоль берега Москва-реки» (происшествие случилось в 1910 году). Журнал для педагогов «Естествознание и география» в те же годы советовал для познавательных и приятных прогулок сразу отправляться в Кунцево – вторая остановка, билет стоит недорого, а от города спрятаться можно. Правда, путеводитель Сивкова, изданный в 1913 году, ценит и Фили, и Кунцево не очень высоко: «Дачи здесь сравнительно дорогие. Местность сырая». Кунцево хвалят только за хорошие парки. И то славно!

XXII

«Тучерезы» лезут вверх

Меж великанов-соседей, как гномик

Он удивлялся всему,

Маленький розовый домик,

Чем он мешал и кому?..

Лучшие радости с ним погребли мы,

Феи нырнули во тьму…

Маленький домик любимый,

Чем ты мешал и кому?

М. И. Цветаева

До второй половины XIX столетия московские дома редко преодолевали предел в два-три этажа. Патриархальному городу высотки не нужны. Но резкая индустриализация, приток населения, появление среднего класса заставили дома наращивать этажи. Доходные дома резко изменили портрет Москвы. Первые «ласточки» такого домостроения появились в 1840-е годы, а массово доходные дома стали возводиться только в 1860–1870-е. Именно тогда в город пришла «точечная» застройка. И. П. Машков свидетельствовал: «Московские пустыри, существовавшие с 1812 г., быстро застраивались многоэтажными домами».

Хотя подобные строения поднимались в самых разных частях города, особенно выделялся новый деловой район, который постепенно формировался в районе Мясницкой, Лубянки, Петровки и Кузнецкого Моста. Правда, в районе Китай-города доходных домов почти не было. Престижными считались Тверская, Арбат, Поварская. Квартиры здесь снимали конторские служащие, врачи, адвокаты, чиновники, те, кто имел собственное дело. Н. Г. Благовидова приводит усредненные данные о стоимости аренды жилья в 1910 году. Квартира с семью и более комнатами обходилась в 1200–4000 рублей в год, имевшая от четырех до шести комнат – в 400–1500 рублей, небольшая квартира с количеством комнат от одной до трех – в 240–900 рублей. Дорогонько, однако. Самым распространенным считался тип жилья с пятью комнатами (25,8 % от общего числа). В доходном доме общества «Россия» и десятикомнатные квартиры не были редкостью, а рекордсменами дореволюционной поры было жилье с 14–16 комнатами! Часто одна квартира занимала целый этаж.

В русской литературе хрестоматийным владельцем квартиры в доходном доме выступил профессор Преображенский из «Собачьего сердца». В романе «Москва» Андрей Белый так описывает жилище одного из главных героев: «Эдуард Эдуардыч фон-Мандро, очень крупный делец, проживал на Петровке в высоком, новейше отстроенном желто-кремовом доме с зеркальным подъездом, лицованным плиточками лазурной глазури; сплетались овальные линии лилий под мощным фронтоном вкруг каменной головы андрогина; и дом отмечался пристойною мягкостью теплого коврика, устилавшего лестницу, перепаренную отоплением, бесшумно летающим лифтом, швейцаром и медными досками желто-дубовых дверей, из которых развертывались перспективы зеркал и паркетов». В такой дом простолюдину и зайти страшно! Впрочем, сто с небольшим лет назад Москва предлагала своим гостям самые разные способы решения жилищного вопроса – существовали не только очень дорогие и помпезные «доходняки», но и дома с дешевыми и даже бесплатными квартирами. Последние содержались благотворительными обществами либо купцами-меценатами.

Вид на Москву с дома Нирнзее в Гнездниковском переулке

Для доходных домов, где обитала солидная публика, были характерны квартиры площадью по 200–400 кв. м., наличие черного и парадного входа. В парадных комнатах обязательно старались устроить камин, потолки были богато украшены орнаментом и лепниной. Интерьеры очень часто копировали дворцовые либо усадебные покои, перенося в такой быстрый и стремительный XX век уют дворянской России. Обитать в такой квартире было гораздо комфортнее, чем в особнячке 70-летней давности. Ю. А. Федосюк замечал: «Большинство же домов помещиков средней руки были бревенчатыми, не всегда даже оштукатуренными, небольших размеров, иные – с крепкую современную деревянную дачу, без особых удобств и затей».

Всякий оформлял свое жилище по собственному вкусу. Мстислав Добужинский, навещавший К. С. Станиславского в его доме в районе Каретного Ряда, вспоминал, что внутри было практически пусто. Но большинству москвичей передавалась общая любовь к комнатным растениям. У Викентия Вересаева встречаем любопытное замечание: «Вот что удивительно: значение света для растений мы понимаем очень хорошо; горшки с растениями мы ставим не в углы комнат, а на окна. И этим часто совершенно загораживаем свет от самих себя. Пройдитесь по улицам Москвы, поглядите на окна: по крайней мере половина их доверху заставлена растениями! Бедные дети, от которых родители загораживают и так не столь уже обильные лучи солнца! Давно как-то мне рекомендовали обратиться за врачебной помощью к одному модному московскому врачу… Три окна сплошь заставлены цветами, сверху спускаются тюлевые занавесы, а перед окнами громоздятся еще густолистые фикусы и филодендроны. На дворе был солнечный весенний день, но в комнате было сумрачно. Открылась дверь в кабинет доктора, там тоже все окна были заставлены цветами. Я повернулся и ушел: от этого доктора мне нечего было ждать».

При возведении жилья архитекторы не ограничивали себя в средствах украшения и выразительности. Маски Аполлона и жезлы Меркурия мешались с кариатидами, орлами, «голыми» писателями, антилопами, маками и прочими представителями флоры, фауны, искусства и религии. Да и сами зодчие отнюдь не страдали от безденежья. Петербургские газеты доверительно сообщали: «Понятно, почему каждый год такая масса молодежи стремится в академию художеств, на архитектурное отделение. Золото можно загребать лопатами. Я знал художника, который умирал от голоду. Кто-то посоветовал ему перейти на архитектурное отделение. Он перешел и теперь имеет два собственных дома в Петербурге».

Доходный дом Лобзоева в районе Оружейного переулка

Строительство высоток почтальоны отнюдь не приветствовали – они жаловались, что в доме Афремова на Садовом кольце три подъезда по семь этажей. Городской думе пришлось издать обязательное постановление, чтобы ящики для корреспонденции находились непосредственно у парадного входа. Для 1900-х и 1910-х годов высота – одно из стержневых понятий, характеризующих эпоху. До начала XX столетия Москва в основном росла горизонтально, вширь, увеличивая площадь все новых предместий «большой деревни». Теперь рывок был устремлен вверх. «Мы будем воспевать прогресс промышленности, небоскребы и кинематографы, радий и икс-лучи, аэропланы и электричество, – словом, все, что обогатило комфортом нашу жизнь. До сих пор все это почему-то считалось недостойным поэзии. Итак, мы опоэтизируем и механическую культуру современной жизни», – говорил в своей московской лекции итальянский футурист Маринетти. Стремительное развитие строительной техники не оставляло равнодушным и Маяковского – в одном из своих произведений он призывает «в небеса шарахать железобетон». В 1919 году, когда стихотворение было напечатано, молодая советская архитектура могла только строить грандиозные планы и отталкиваться от дореволюционных «тучерезов».

В творчестве Маяковского мельком пробегает и дом Нирнзее в Гнездниковском переулке, так что к высотным акцентам поэт явно питал страсть. Впрочем, небоскребов в Москве тогда было не так уж и много. Из работ Н. Г. Благовидовой, обследовавшей 294 столичных доходных дома, видно, что основную массу составляли четырехэтажные строения (18,2 %), пятиэтажные (28,2 %) и шестиэтажные (26,9 %). Бум строительства «тучерезов» с семью этажами и выше пришелся на 1910–1913 годы. Всего до 1917 года в городе успели подняться порядка 1500 доходных домов.

Накануне войны Москва прощалась с классическими домиками александровской эпохи, и набатом звучали слова Забелина: «В каменных постройках прежняя Москва не любила высоких зданий и выше третьего этажа не строилась; но в последние десятилетия появившийся на сцену капитал двинул эту высоту на 5 и даже на 6 этажей и постройкою громадных и нескладных Кокоревских корпусов обезобразил прекрасный вид из Кремля на Замоскворечье». XX век искорежил Москву настолько, что Кокоревское подворье спустя сто лет совершенно не выдается своей высотой среди гигантов-соседей. И. П. Машков в 1913 году вынашивал планы возведения 13-этажного здания.

Однако интерес к птичьему полету заставлял забывать о нуждах обычных жителей. Именно в начале XX века появляется образ города-спрута, опасного для одиноких душ, подавляющего человеческую индивидуальность. Максим Горький в те годы пишет «Город Желтого дьявола».

Немецкий исследователь второй половины XIX века Георг Зиммель отмечает, что крупным мегаполисам свойственна «повышенная нервность жизни, происходящая от быстрой и непрерывной смены внешних и внутренних впечатлений». Обстановка нагнетается. Выполненные черными мазками картины городов часто встречаются в предреволюционной беллетристике: «К фасадам домов прилипли мелкие магазины и лавочки с полосами подслеповатых вывесок, походивших на черные следы протекшего сквозь всю улицу потока грязи… Мелкие приказчики, конторщики, невзрачные чиновники, мастеровые, фабричные с семьями и холостые набивались по квартирам, снимая комнаты, койки и распространяя вокруг себя смрад нечистого тела и несвежей пиши. С утра мужчины уходили на занятия, а вечером возвращались домой усталые, голодные. Их встречали жены, большею частью беременные, со своими сплетнями и жалобами; или надрывали слух детские крики и плач. Приходилось отдыхать кое-как, а утром снова идти на работу с тайной надеждой на полную довольства жизнь, которая явно проскальзывала мимо них, отнимая нередко самое необходимое. Нужда, тягучая, промозглая, выглядывала почти из каждого окна сквозь грязные занавески; пестрела в овощных лавочках бутылками уксусной эссенции, банками ваксы и горчицы; стучала посудой; кичилась отрезками жареной колбасы, полотнами кумача и наполняла улицу криками старьевщиков, угольщиков, разносчиков и унылыми напевами шарманки». В начале 2000-х в профессиональной публицистике звучали призывы возродить доходные дома и вдохнуть в них новую жизнь, но особенного ажиотажа эта идея не вызвала.

Дома Строгановского училища на Мясницкой

Строгановское училище технического рисования существовало с 1820-х годов. Российские власти понимали, что лучшие учебные заведения стоит поддерживать, и в 1901 году училищу пожаловали звание Императорского. Посильную помощь Строгановке оказывала великая княгиня Елизавета Федоровна. К 75-летию училище решили поощрить необычным способом – передали обширный участок земли, выходивший на Мясницкую улицу и раньше принадлежавший министерству финансов. Директор учебного заведения Н. В. Глоба решил поправить материальные дела Строгановки и предложил возвести на участке доходный дом. Тогда училище смогло бы достойно содержать художественно-промышленный музей и не быть столь стесненным в средствах. Сказано – сделано. В 1903 году объявили конкурс, на который поступило несколько десятков работ. Однако жюри, в которое входили К. Быковский, С. Соловьев, А. Померанцев и Н. Султанов, нашло большинство проектов слабыми. Ироническая традиция в архитектуре тогда была сильна, и некоторые работы были озаглавлены как «Шабаш», «Нацарапал» и «Что успел». Пришлось прибегнуть к помощи Ф. Шехтеля, который чуть раньше успел выступить со своим проектом доходного дома. Зодчий использовал участок с максимальной рациональностью – оставив только узкие дворовые проезды, он в то же время не лишил дом солнца и свежего воздуха. Жилой комплекс имел трапециевидную форму. Парадный вход был ориентирован не на главную улицу или переулок, Шехтель разместил его в глубине квартала.

Здание Политехнического общества

Доходный дом Афремова у Красных ворот

Памятуя о коммерческой составляющей, архитектор приспособил первые два этажа под конторы и торговые помещения. Чуть выше располагались фешенебельные квартиры. Зодчий явно старался сделать так, чтобы будущие жители редко покидали пределы своих гнездышек и автономно решали коммунальные вопросы – в проекте предусмотрены электростанция, прачечная, гараж. С керамическим оформлением здания Шехтелю помогал художник Ф. Ф. Федоровский. Вензель с инициалами Строгановского училища над входом во внутренний корпус сохранился до сих пор. Арендаторы довольно долго не ценили прелестей нового здания, оно пустовало, но в 1910-е годы конторские площади все же удалось заполнить. В домах Шехтеля на Мясницкой в начале 1920-х годов разрабатывался план ГОЭЛРО.

Дом Афремова у Красных Ворот

Семь лет вознесшийся в районе Садового кольца «тучерез» удерживал высотный рекорд Москвы – в 1905 году он перенял звание от дома Троицкого подворья на Ильинке и в 1912 году передал его «дому дешевых квартир» Нирнзее. Предприниматель Федор Иванович Афремов владел дрожжевым и винокуренным заводами, что ему казалось недостаточным, и он решил потешить самолюбие возведением воистину головокружительного здания. В итоге архитектор Осип Шишковский построил у Красных Ворот восьмиэтажный доходный дом с глубоко выступающими карнизами и плавными выступами крыши. Изящество верхней части здания подчеркивали металлические кронштейны. Москвичи теряли шляпы. Газеты, захлебываясь, сообщали, что этот дом станет самым высоким не только в Москве, но и в Европе. Станиславский свидетельствовал, что здание понравилось Чехову: «Об этом событии Антон Павлович долго рассказывал всем, кто приходил его навещать: так сильно он искал во всем предвестия будущей русской и всечеловеческой культуры, не только духовной, но даже и внешней». Видимо, горожане завидовали славе Афремова, поэтому к 1915 году семья Орлик, торговавшая молоком, заказывает архитектору И. И. Флоринскому узкий, но высокий дом на ближайшем участке. Но конкурент не перещеголял владение Афремова, он смотрится сиротливым соседом.

Дом страхового общества «Россия»

На улицах Москвы встречаются следы былого могущества дореволюционных корпораций. Страховое общество «Россия» строило свои доходные дома в самых разных городах Российской империи. Даже здание органов госбезопасности на Лубянской площади – их актив, перестроенный в XX веке. На Сретенский бульвар смотрит башенка не менее грандиозного ансамбля, возведенного в 1899–1902 годах по проекту Н. М. Проскурнина. Зданий в комплексе два, каждое включает 148 квартир. Огромные корпуса В. Катаев называл «оранжевокирпичными», сейчас они чуть поблекли. Сохранилась и огромная кованая решетка с воротами, выполненная О. В. Дессином. Дом страхового общества «Россия» может похвастать полностью автономной коммунальной системой – здесь имелась электростанция, система увлажнения воздуха, собственная артезианская скважина глубиной около 50 метров. Отдельной прогулки достойно внешнее оформление – не поленитесь преодолеть все пространство дома-квартала, и вы найдете амазонку, мужчину с рычагом (аллегорическое изображение технического прогресса), стаю летучих мышей.

Доходный дом М. В. Сокол

Среди череды скучных неоклассических «доходняков» попадаются настоящие сокровища, радующие глаз яркими полихромными украшениями и отделкой. Правда, москвичи редко смотрят в небеса, а вся красота в подобных зданиях обычно прячется наверху. В 1904 году И. П. Машков заканчивает возведение доходного дома для некоей дамы М. В. Сокол. Дом расположен на возвышении, стремительно убегающем вниз к Неглинке, и живописный аттик дома Сокол виднеется издалека.

Двор здания страхового общества «Россия»

Художник Н. Н. Сапунов изготовил трехчастную майоликовую мозаику, помещенную на аттик здания. Гордая птица (сокол, вестимо) парит в северном небе над суровыми горами. Сапунов прожил всего 32 года, он погиб при трагических обстоятельствах – утонул, и триптих на доме Сокол является олицетворением его короткой, но яркой жизни. М. В. Нащокина отмечает, что тогда весь центр Москвы украшали преимущественно продукцией абрамцевской фабрики: «Это своего рода реплика врубелевскому панно «Метрополя», что особенно заметно со стороны Театральной площади, откуда хорошо просматриваются панно обоих сооружений».

Рыцарские феоды

Если авангард или неоклассику иногда трудно полюбить из-за строгости и лаконичности, то витиеватые формы барокко, модерна и готики всегда находят поклонников. Их красота – быстрая, стремительная, не требующая глубокого осмысления, раскрывающая свои прелести за считаные секунды. В 1900–1910-е годы на улицах Москвы появилось несколько домов, украшенных фигурами рыцарей. Их автором стал зодчий Валентин Дубовской. Ночные стражи прячутся на фронтонах доходных зданий в Гусятниковом переулке (владение принадлежало М. О. Эпштейну), на Арбате (владелец – А. Т. Филатова), на Полянке (хозяин – Я. М. Демент). Бард Евгений Агранович даже воспел воина с арбатского дома:

С надменным видом феодала

Взирает рыцарь на Арбат.

Таких, как он, сегодня мало,

Внизу не видно что-то лат.

Среди прохожей молодежи

Найти друзей мечтает он —

Галантных юношей, похожих

На рыцарей былых времен.

Последний рыцарь на Арбате

Стоит на доме тридцать пять.

Он понапрасну время тратит,

Других стараясь отыскать.

Увы, последние всполохи belle epoque доиграли в начале XX века, и после революции В. Е. Дубовской уже не работал в прежней стилистике. А ведь он умудрялся даже подъезды своих домов делать произведениями искусства! Секрет раскрывается быстро – оформлять внутренние пространства архитектору помогал художник Игнатий Нивинский. В 1915 году Дубовской начал с размахом строить 7-этажный неоготический доходный дом для товарищества «Н. Феттер и Е. Гинкель», которое занималось торговлей оружием и металлическими изделиями. События 1917 года остановили строительную отрасль и не дали закончить дом. Как любовно Дубовской вычерчивал башенки, розетки и шпили! К сожалению, сохранились только готические порталы, ведущие к подъездам. Дом закончили после Гражданской войны в упрощенном варианте.

Плодовитый Пиотрович

Есть мастера, выдающие за всю жизнь лишь несколько произведений, но каждое из них становится манифестом и символом своей эпохи. За ними следуют плодовитые зодчие, скорее напоминающие ремесленников – работают быстро, крепко, слаженно. Средней руки, как нынче говорят. Дома, возведенные Ольгердом Пиотровичем, формировали облик города в начале XX века. За полтора десятилетия он руководил строительством более чем 100 зданий! Особенно результативным был период с 1906 по 1914 год. Самое удивительное, что два брата Пиотровича, Мечеслав и Владислав, тоже стали архитекторами. Ольгерд был младшим ребенком в семье. Он умер в 1916-м, когда старая Москва уже остро ощущала конец эпохи.

Фантастические звери на Чистых прудах

Еще один пример художественно осмысленного и цельного дома скрывается в конце Чистопрудного бульвара. Здание в 1909–1910 годах строили П. К. Микини и Л. Л. Кравецкий, но известность к дому пришла, когда для оформления пригласили художника Сергея Вашкова. Своим учителем Сергей Иванович считал Виктора Васнецова, трудился на фабрике Оловянишниковых и смог освоить практически все древнерусские виды прикладного искусства – чеканку, драгоценное шитье, финифть, филигрань, скань, эмаль. На Чистых прудах он впервые реализовал себя в архитектуре. Вашков отправился во Владимир, полюбовался Дмитриевским собором XII века, который славится каменной резьбой и разнообразными сюжетами. Наиболее понравившиеся из них Вашков срисовал и перенес на доходный дом в Москве. Так Первопрестольная получила образец искусства Владимиро-Суздальской земли, воскрешенный семь столетий спустя. На прохожих смотрят птицы, фантастические звери, олени, совы. Удивительно, но доходный дом принадлежал не частному лицу, а религиозному учреждению, храму Троицы на Грязех. Дом на Чистопрудном в советское время был надстроен несколькими этажами, когда Москва весьма своеобразно решала жилищный вопрос, и потерял часть выразительности. Но в подъездах сохранились украшения из керамики. Сергей Вашков умер в 1913 году в возрасте 35 лет.

Источники стабильного дохода

Не секрет, что до революции возведение доходного дома в дальнейшем позволяло получать значительные средства от сдачи квартир в аренду. В строительство с азартом вкладывались и богачи, и дельцы средней руки. Возникали настоящие империи. Обзаводиться жилплощадью не гнушались и люди искусства. В Долгом переулке (ныне улица Бурденко) располагался доходный дом В. В. Кандинского. Столь щепетильный подход не должен нас пугать – Василий Васильевич закончил юридический факультет, ему даже предлагали преподавать в Дерптском университете, но он избрал художественную стезю. Архитектор Д. Челищев закончил работы по возведению шестиэтажного здания к 1915 году. Свою мастерскую Кандинский перенес в пространство последнего этажа, по специальной лесенке он поднимался во внушительную башенку и любовался тысячелетним городом. Из окон, вероятно, открывался неплохой вид на Кремль. В районе Плющихи Кандинский жил шесть лет, здесь им были написаны полотна «Зубовская площадь» и «Смоленский бульвар», географически привязанные к месту обитания. Не стеснялся зарабатывать с личных «вотчин» и Л. Н. Кекушев – на Остоженке до сих пор красуется его собственный доходный дом, возведенный рядом с фантастическим особняком, где, собственно, и жил архитектор.

Семейные и одинокие

Крайне интересный пример доходного дома встречает нас на ул. Гиляровского, 65. До революции улица называлась Второй Мещанской. В 1906–1909 годах по проекту Т. Я. Бардта, М. М. Перетятковича, И. И. Рерберга здесь строят несколько домов с дешевыми квартирами – «для семейных» и «для одиноких». В корпусе для семейных, например, располагались 183 отдельных меблированных гнездышка площадью от 16 до 21 кв. м. И. С. Чередина пишет, что в 1913 году в доме жили 196 семей (941 человек). На каждом этаже были предусмотрены четыре кухни, кладовки, сушилки для белья. На всех жителей завели общую библиотеку, работала продуктовая лавочка, детей отводили в расположенные в том же доме ясли. Совместный быт, которым грезили советские урбанисты 1920—1930-х, кое-где уверенно проглядывался уже в 1900-е годы! За каждую квартиру брали 10 рублей (сюда же включались отопление и электричество). Дом для одиноких был еще дешевле – здесь комнату оценивали в 5 рублей или в 4 рубля, если она находилась на первом этаже. Баня – плюс 6 копеек в месяц, библиотека – пожалуйте еще 15 копеечек. Жилой квартал назвали в честь богача Гаврилы Солодовникова, завещавшего свои средства (около 6 миллионов рублей) на реализацию такого завораживающего проекта.

Подъезд-теремок в Потаповском переулке

В паре десятков метров от красивейшей церкви Успения на Покровке решили возвести свои доходные дома супруги Заварские. Да-да, вы не ослышались. Муж и жена, Анастасия и Павел Заварские, обзавелись зданиями по соседству, № 10 и 12 в Потаповском переулке. Анастасия, выбирая оформление дома, остановилась на неоготическом стиле. Для выполнения работ был приглашен архитектор Иван Кондратенко, в 1900–1910-е годы выдававший здания десятками. Удивительно, но зодчий в 23 года потерял зрение и слух! Он работал в творческом тандеме с архитектором Семеном Дорошенко. Кондратенко готовил большую глиняную модель будущего здания, а Дорошенко занимался деталями. В Потаповском переулке друзья сделали обманный дом: несмотря на типично «рыцарский» парадный фасад, внутри скрывались интерьеры в духе узорчатого русского терема XVI–XVII веков. Подъезды расписаны изображениями птиц, растений, ягод. Видимо, на оформление внутреннего пространства повлияло время – дом строили в 1913 году, когда отмечалось 300-летие династии Романовых, и подражание допетровской Руси вновь стало актуальным.

Широкий жест Бахрушиных

Мало кто в мире рисковал соревноваться с Кремлем. Поляков и французов прогоняли, и твердыня все стоит себе, внушая благоговение окружающим. Прямое столкновение с Кремлем чревато проблемами и поражениями. Но исподволь, окольными путями Кремль можно одолеть и визуально задавить. Столичное пространство изобилует такими примерами. Осторожно проявляет свой норов Пашков дом, смотрящий с бровки Ваганьковского холма. Все знают здание, но никто не помнит его владельца, Петра Пашкова. Именно Пашкову выпала честь открыть русской архитектуре мир одного человека и попытаться победить кремлевскую твердыню, опору государственности, где каждая индивидуальность – лишь песчинка. На Боровицком холме – бал Государства, в Старом Ваганькове – танец Личности. Рустам Рахматуллин замечал: «Архитектурный манифест Нового времени – дом Пашкова, частного до ничтожности человека, демонстративно утверждавшего царственность своей частности».

Оживленную Страстную площадь «подавляет» дом Нирнзее

С противоположного берега Москвы-реки, переняв опыт Пашкова дома, Кремль дразнит целая плеяда зданий – Кокоревское подворье, дом сахарозаводчика Харитоненко, завод Листа. Они бросают вызов крепости, показывая, что в XIX веке каждый может обустроить собственный мирок без монаршей воли. Но даже среди прямых конкурентов Кремля на Софийской набережной выделяется своим фонтанирующим «эго» дом бесплатных квартир, выстроенный на средства братьев Бахрушиных. Купцы потратили на широкий благотворительный жест больше 1 миллиона 200 тысяч рублей. В комплексе зданий насчитывалось 456 квартир площадью от 13 до 30 квадратных метров каждая, где на льготных условиях проживали почти 2000 человек, среди них особенно выделялись девушки-курсистки. Внутри была домовая церковь Николая Чудотворца. Нужда обычно гнала бедняков на дальние окраины, а здесь они могли жить в самом центре города, пусть и на Болоте. «Планировать город, чтобы дать возможность беднейшим классам населения жить в лучших помещениях, иметь свой дом – задача благородная и благодарная». Несомненно, в такой благотворительности был элемент соревнования, поигрывания крепкими мускулами, самолюбования, столь свойственного крупным купцам на рубеже XIX–XX веков.

Доходные дома на Солянке

Возведение жилого квартала на углу Солянки и Большого Ивановского переулка уже в самом начале напоминало детектив. Московское Купеческое общество объявило конкурс проектов, где скрестили копья лучшие зодчие эпохи – Гельрих, Лидваль, Заруцкий. Премии распределили, но участок перешел в руки Варваринского общества домовладельцев. Оно передало судьбу земель в руки трех архитекторов – И. Германа, В. Шервуда, А. Сергеева. Исследователь А. В. Рогачев считает, что мастерам не хватало опыта, и красноречиво называет комплекс на Солянке «домом, который построили двоечники». Герман десять лет учился в МУЖВЗ, хотя поступил туда, будучи пятнадцатилетним подростком. Шервуд просидел в гимназии до двадцати трех лет. Действительно, система внутренних проездов неискушенному прохожему покажется сложноватой для восприятия. В доме 35 входных групп (16 парадных и 19 «черных»). Так или иначе, «двоечники» сумели реализовать свои архитектурные порывы. Дома отделывали в разгар Первой мировой войны. Вечерами здесь чрезвычайно атмосферно, если учесть, что прямо под зданием находится впечатляющая система давно потерявших свое назначение соляных подвалов.

Творение Нирнзее

Эрнст-Рихард Нирнзее на рубеже веков стяжал славу главного московского специалиста по «тучерезам». Дома, возведенные зодчим, обычно смотрелись сущими великанами на фоне окружающей их мелкоты. Но гигант, появившийся в Большом Гнездниковском переулке в 1912 году, сразу преодолел все пределы – его высота составляла больше 40 метров, что являлось абсолютным рекордом Москвы до 1931 года. На значительной высоте художник А. Головин разместил керамическое панно «Лебеди и русалки». Строительные комиссии пытались уменьшить высоту хотя бы на этаж, но Нирнзее с чертежами в руках развеивал все сомнения скептиков.

Дом предназначался для представителей среднего класса, квартиры площадью от 28 до 47 квадратных метров оставались далеко позади фешенебельных флагманов жилищной индустрии и были рассчитаны на холостяков и молодые семьи. В предреволюционные годы здание приютило около 700 человек. На каждом этаже в доме Нирнзее дежурил половой с самоваром, ведь кухонь в квартирах не было. Ему же можно было заказать доставку блюд из ближайшего трактира или ресторана. В 1915 году в подвал «небоскреба» переселился знаменитый театр-кабаре «Летучая мышь», которым руководил Н. Балиев.

В 1916 году на крыше разместили ресторан с одноименным названием. Верхняя часть здания была общественной зоной! Сейчас редкий дом в Москве может похвастаться садиком наверху. В прессе размещали объявления: «Единственное летом место отдыха, где в центре города представляется возможность дышать горным воздухом и наслаждаться широким открытым горизонтом – незабываемые виды на всю Москву с птичьего полета… Подъем на лифте с 5 часов вечера беспрерывно. Входная плата на крышу с правом подъема 20 к. Оркестр с 9 часов вечера». Марина Москвина, детство которой прошло в доме-«каланче», пишет, что крыша была отдельным миром: «… Она заменяла жильцам двор. Там были клуб, клумбы, качели, волейбольная площадка. Мы разъезжали по крыше на роликах и велосипедах. А вечерами в клубный телескоп разглядывали звезды и планеты. Тогда это казалось чем-то обычным, само собой разумеющимся, и то ликование, которое ты испытывал, когда взлетал на качелях над Москвой, проносился в небе на самокате или пел в хоре, паря над городом, считалось обычным делом». В советское время количество звездных жителей только увеличилось. И. С. Чередина утверждает, что конструктивисты могли подробно изучать планировку дома Нирнзее для реализации собственных экспериментов с жилым пространством в 1920–1930-х годах. Рабфаковец и машинистка двадцатых недалеко ушли от холостяка-приказчика и девушки-курсистки десятых.

XXIII

О чем мечтали

На пустынном просторе, на диком

Ты всё та, что была, и не та,

Новым ты обернулась мне ликом,

И другая волнует мечта…

Уголь стонет, и соль забелелась,

И железная воет руда…

То над степью пустой загорелась

Мне Америки новой звезда!

А. Блок

Сжечь корабли и впереди, и сзади,

Лечь на кровать, не глядя ни на что,

Уснуть без снов и, любопытства ради,

Проснуться лет чрез сто.

Саша Черный

Если бы Россия не была из века в век деревянной и горючей, она задавила бы мир архитектурой и историей, как давит и смущает литературой и музыкой. Но ее настоящая история вся впереди…

Михаил Осоргин

Любые попытки предсказать будущее обречены на неудачу. Сейчас мы с едва скрываемым умилением проходим мимо табличек «Комсомольцам 2020 года», «Вскрыть через 50 лет». Слишком много непредвиденного врывается в размеренную сферу человеческого существования. Меняются границы, исчезают с карты целые государства, изобретения меняют наше представление о расстоянии и технике. Москвичи в начале XX века тоже любили мечтать и представлять будущее. Росли небоскребы, трезвонили телефонные аппараты, поднимавшиеся на Ходынском поле аэропланы звали в «прекрасное далеко».

В 1914 году российским городам сулили уверенное развитие. «Города растут у нас с поистине американской быстротой. Целый ряд железнодорожных станций, фабричных и заводских поселков… обратился в крупные центры городской – по всему своему складу и запросам – культуры. Естественный в известные периоды экономического развития процесс концентрации населения, в силу происходящих сейчас коренных изменений в жизни сельскохозяйственного населения России, пойдет несомненно с возрастающей быстротой, и лет через 20–30 мы увидим, быть может, картину самых крупных в этой области перемен».

Гласный городской думы и владелец «Славянского базара», «вечно юный, неугасимо-пылкий и неистощимо-фантастичный» Александр Пороховщиков весьма эффектно предлагал решить жилищный вопрос. Он намеревался застроить дешевыми домами окраинные пустоши. Слова Пороховщикова в 1905 году передавала газета «Русский листок»: «Я рисую себе будущую Москву величайшим и красивейшим городком мира… Мой проект сводится к тому, чтобы заселить прежде всего окраины Москвы. Вот – громадная местность Петровского парка, чудные, но пустынные Воробьевы горы, Сокольники, Бутырки. Представьте себе, что все эти места будут застроены 5-этажными корпусами, длиной от 50 до 100 саж. В подвальном этаже я располагаю все принадлежности для рынка: здесь помещаются погреба, ледники, кладовые. Из центрального пункта этого благоустроенного рынка я провожу в каждую квартиру дома и в другие дома того же района телефон. Телефон – это главный фактор моего проекта. При посредстве телефона я достигну небывалых удобств и удешевления жизни. Каждому телефонному абоненту будет дана книжка с обозначением цен товаров. Квартирант сообщает по телефону требование, чтобы к такому-то часу было доставлено ему нужное количество провизии и иного товара, имеющегося на складе рынка. Заказ немедленно же исполняется особой артелью, которая и получает плату за товар по прейскуранту. Благодаря устранению посредничества в торговле все товары отпускаются почти по заготовительной цене. Двухрублевый чай вы получаете со скидкой до 30 %; муку, овощи и питьевые продукты – по самым дешевым расценкам, а молоко не иначе, как с собственной фермы. Кроме снабжения жильцов продуктами артель рынка будет принимать на себя исполнение всех поручений, получение и отправку денег и разные домашние услуги. В компоновку жилых зданий введены будут комфортабельность и практичность. В одном из этажей поместятся гимнастический зал, читальня, зал для собраний и детских игр; кроме того, имеется в виду устроить общую образцовую прачечную, амбулаторию для больных и проч. Проект постройки таких удобных домов рассчитан, конечно, на людей со средним достатком, для которых современные условия московской жизни представляются и дорогими и малоудобными». На вопрос корреспондента о финансировании проекта Пороховщиков хитро улыбнулся, что он, мол, деньги на строительство изыщет. Куда должен расти современный город, вверх или вширь? Оба подхода на рубеже XIX–XX веков имели своих ярых сторонников и противников. «Вертикальный» рост рисовал образы тусклых стен, куда редко заглядывает солнце, а «горизонтальный» намекал на проблемы с транспортом и коммуникациями. Эбенизер Говард еще в 1898 году очаровал градостроителей концепцией города-сада, ее отголоски проявлялись в 1910–1930-е годы.

В конце XIX века были составлены первые проекты Московского метрополитена. Инженер А. И. Ангонович вместе с Н. И. Голиневичем и Н. П. Дмитриевым предлагал построить кольцевую ветку вдоль Камер-Коллежского вала, а количество радиусов ограничить четырьмя: от Театральной площади до Петровского парка, от Каланчевской площади до Черкизова, от Центрального вокзала к Данилову монастырю, от Арбата до Новодевичьего монастыря через Плющиху. Конечные станции радиальных линий сообщались бы с кольцом[327]. Часть пути должны были проложить в тоннелях, остальное бы взяли на себя эстакады. Московский метрополитен образца 1900 года насчитывал 48 станций – «Марьина Роща», «Стрельна», «Ходынское поле», «Спасская застава», «Девичье поле»… Впрочем, в официальные инстанции проект отправлен не был, сооружение всей конструкции оценили в 96 миллионов рублей.

В 1902–1903 годах общественность и городская дума активно обсуждали амбициозные проекты Е. К. Кнорре и П. И. Балинского. Балинский долго изучал опыт сооружения метрополитенов в зарубежных странах, не нашел единомышленников в Петербурге и обратился к великому князю Сергею Александровичу: рост миллионных городов поставит правительство в тупик перед десятками непредвиденных вопросов, ставших следствием урбанизации. В качестве положительных последствий строительства метрополитена компаньоны приводили децентрализацию города, удешевление жилья, решение квартирного вопроса. Кнорре и Балинский презентовали Сергею Александровичу диаметральную линию от Петровско-Разумовского до центрального вокзала, который бы располагался в районе собора Василия Блаженного. Далее по эстакадам железная дорога пошла бы в сторону Павелецкого вокзала. Кольцевая линия предполагалась для Садового кольца и Замоскворечья. Стоимость реализации оценили в 155 миллионов рублей, длина пути составила бы 54 километра. Авторы проекта довольно верно поставили диагноз Москве начала XX века: «С применением массового и быстрого дешевого способа передвижения в городах с миллионным населением такие насущные и не разрешенные еще в них… вопросы «квартирного кризиса», «децентрализации», «удешевления жизни» и т. п. сами собою совершенно исчезают, являясь таким образом как бы аномалиями благоустроенных городов и оставаясь свойственными только тем городам, где вопрос о способах массового и быстрого передвижения еще не разрешен».

Инженеры имели высоких покровителей, судьбой утопии интересовался министр финансов С. Ю. Витте. Но к проекту весьма холодно отнеслись городской голова В. М. Голицын, гласные Н. Н. Щепкин и А. И. Гучков. Гучков боялся передачи концессии в частные руки, по его словам, «миллионы пойдут американцам»[328]. По словам гласных, «…вся тяжесть этой жертвы обременила бы не одно нынешнее поколение, а продолжало бы угнетенное положение и ряду грядущих поколений».

Кнорре и Балинский не собирались делиться доходами от дороги с городскими властями, а отчуждение земель потребовало бы сноса множества зданий в центре города. Нужно было бы делать дублеры для Тверской и Мясницкой улиц, где располагались десятки памятников архитектуры. Свой удар по интереснейшему проекту нанесло и Московское археологическое общество: «Красная площадь и местность, прилегающая к Покровскому собору… обезображивается видом громадного центрального вокзала и примыкающих к нему путей… Красные ворота заслонены эстакадой, Сухарева башня не только заслонена проходящей перед ней эстакадой, но к ней примыкает эстакадная станция. На месте, предназначенном для памятника Гоголя, проектирован вокзал. Эстакада совершенно обезображивает вид на памятник Пушкина. Близ храма Христа Спасителя, сход от храма к реке перерезывается эстакадою, которая проходит близ памятника императора Александра III, заслоняя вид на памятник из Кремля… Вид на самый Кремль… обезображивается охватывающей его дорогой со стороны Кремлевских садов». В 1903 году проект Балинского и Кнорре признали «преждевременным», правда, выплатив инженерам за труды 100 тысяч рублей из сумм государственного казначейства.

Слишком сильным казалось и «трамвайное лобби», дававшее неплохие доходы городской казне. «Предложение Балинского и Ко постройки в Москве метрополитена, с гарантией эксплуатации в течение 99 лет, отдало бы город в кабалу на столетие. Кроме того, проект этот разрушает памятник былой старины, своим необдуманным и неосмысленным изложением нарушает в то же время все течение исторической жизни города»[329], – сокрушается Д. И. Никифоров. «Проект Кнорре и Балинского поражает дерзким посягательством на то, что в городе Москве дорого всем русским людям, для которых Москва является по святыням, по историческим воспоминаниям и древним сооружениям глубоко чтимым памятником», – вторило Московское археологическое общество. Признано преждевременным, и точка.

Вялое обсуждение вопроса продолжалось вплоть до Первой мировой. Интерес к возведению электровозных путей в Москве проявляли и американские компании. Но газета «Вечернее время» резюмировала в феврале 1913 года: «Дальнейшее исследование вопроса о возможности в Москве метрополитена показало, что только через двадцать лет прирост населения увеличится настолько, что окупит метрополитен, а до этого времени потребность городского передвижения может вполне удовлетвориться параллельными линиями трамвая». Любая техническая новинка в обществе вызывала моментальный интерес, пресса была переполнена сообщениями о кораблях, аэропланах, воздушных шарах… Гласные городской думы всячески отрывали москвичей от мечтаний и возвращали в день сегодняшний. «В последнем заседании… по поводу сооружения в Москве метрополитена раздавались отдельные голоса за несвоевременность этого предприятия, за то, что Москва для метрополитена еще не созрела. Горячим сторонником этого взгляда явился В. А. Рыженков, который указывал, что, в сущности, метрополитен является венцом городского благоустройства. Между тем, Москва в значительной степени страдает отсутствием элементарного благоустройства, она еще большая деревня. На три четверти в Москве дома деревянные; целые районы на окраинах остаются незамощенными, и там потоками текут нечистоты. Три четверти владений в Москве не канализированы, и отбросы вывозятся примитивно – конной тягой. Окраины освещаются керосином. Высятся архаические пожарные каланчи. Сеть трамвая не вполне завершена. Гласный задавал вопрос, своевременно ли при таком положении Москвы приступать к сооружению дорогостоящего предприятия и взваливать на город новый долг в 70–80 миллионов руб.».

Москва отодвинула решение трудного вопроса до лучших времен, хотя в 1915 году ждала двухмиллионного жителя. Русским специалистам вторили иностранные: «Английские статистики с беспокойством говорят, что население России растет очень быстро. Если прирост будет идти теми же темпами, то к 1950 году Россия будет иметь 250 000 000 населения».

Думали власти и о нехватке воды для огромного европейского мегаполиса. Инженер Карельских в 1912 году утверждал, что мощностей Москворецкого и Мытищинского водопроводов не хватит уже в ближайшие три года, а полный коллапс в сфере водопровода наступит в 1920 году. Революция отсрочила эти планы. Москвичи явно не готовились к войнам, коллапсам и смене государственного устройства: городская управа заключила с бельгийцем Файном договор на поставку электроэнергии на срок аж до 31 декабря 1945 года!

Средствами прогресса пользовались, казалось бы, такие далекие от новшеств религиозные деятели. В 1913 году полиция изымала десятки пластинок с проповедями сектантов: «Наиболее известные в сектантском мире проповедники обратились к этому средству, чтобы знакомить публику с своим учением, не подвергая себя всем тем затруднениям и неприятностям, которыми сопровождается почти всякое их публичное выступление. Они произносили свою речь в фонограф, фабрика изготовляла пластинки и рассылала по России, где они раскупались любителями, а иногда и бесплатно предоставлялись в трактиры, пивные и вообще в публичные места, посещаемые преимущественно простонародьем». От фабрик потребовали доставлять каждую пластинку специальному чиновнику московского градоначальства, чтобы не выходило конфузов.

Несмотря на значительный рывок в области развития городского хозяйства, медлительные московские власти часто не поспевали за стремительным притоком населения и прыткостью промышленников. В сталинские годы дореволюционную Москву нещадно ругали. Журнал «Техника – молодежи» писал в 1940 году: «Между кольцами и радиусами – каша переулков. Город пришел к Великому Октябрю большой неустроенной кривоколенной деревней. Только треть домов «белокаменной Москвы» была выложена из камня; из каждых ста московских зданий лишь три имели больше трех этажей. Москва знала единственный способ замощения – булыгу. Неторопливый извозчик и дребезжащий трамвай были основным городским транспортом. Водопровод и канализация обслуживали только центральные улицы. И среди крупных городов Европы Москва занимала последнее место по потреблению электроэнергии на душу населения».

Наиболее яркой иллюстрацией утопичности московского будущего стал набор открыток фабрики «Эйнем», увидевший свет за несколько месяцев до первых баталий 1914 года. Восемь скромных почтовых карточек обещали Москве упоительную жизнь в XXII–XXIII веках. Конечно, с высоты сегодняшнего дня представления художников кажутся нам в высшей степени наивными. Первое изображение эксплуатирует идею Центрального вокзала, который хотели возвести на Красной площади и в Александровском саду сто лет назад: «Зима такая же, как и при нас 200 лет назад. Снег такой же белый и холодный. Центральный Вокзал Земных и Воздушных Путей Сообщения. Десятки тысяч приезжающих и уезжающих, все идет чрезвычайно быстро, планомерно и удобно. К услугам пассажиров – земля и воздух. Желающие могут двигаться с быстротою телеграмм». К середине XX века техника превысит скорость звука.

Российский капитализм развивается спокойно и непоколебимо: «Кремль так же украшает древнюю Белокаменную и с золотыми куполами представляет феерическое зрелище. Тут же у Москворецкого моста мы видим новые огромные здания торговых предприятий, трестов, обществ, синдикатов и т. д. На фоне неба стройно скользят вагоны подвесной воздушной дороги…» Лубянку заняли военные: «Ясный вечер. Лубянская площадь. Синеву неба чертят четкие линии светящихся аэропланов, дирижаблей и вагонов воздушной дороги. Из-под мостовой площади вылетают длинные вагоны Московского Метрополитена, о котором при нас в 1914-м году только говорили. По мосту над Метрополитеном мы видим стройный отряд доблестного русского войска, сохранившего свою форму еще с наших времен. В синем воздухе мы замечаем товарный дирижабль Эйнем, летающий в Тулу с запасом шоколада для розничных магазинов». Нужно отметить, что такое внимание к Лубянской площади отнюдь не кажется случайным. В 1910-е годы здесь находился один из самых оживленных городских транспортных узлов, где сходилось множество трамвайных маршрутов. Да и в XIX веке вокруг фонтана располагалась биржа извозчиков… В. В. Маяковский, снимавший здесь комнатку в 1920-е годы, любил наблюдать «…как отражается толпа идущими трамваями».

Москва-река все еще беспокоит своими исполинскими наводнениями: «Оживленные, шумные берега большой судоходной Москвы-реки. По прозрачным глубоким волнам широкого торгового порта несутся огромные транспортные и торговые крейсеры и многоэтажные пассажирские пароходы. Весь флот мира – исключительно торговый. Военный упразднен после мирного договора в Гааге. В шумной гавани видны разнохарактерные костюмы всех народов земного шара, ибо Москва-река сделалась мировым торговым портом». Правда, портом пяти морей Москва стала только при Сталине.

Петровскому парку не удалось избавиться от статуса главного прогулочного пространства столицы. «…Аллеи расширены до неузнаваемости. Древний Петровский дворец реставрирован, и в нем сосредоточен Музей Петровской эпохи. Повсюду бьют, сверкая, дивные фонтаны. Лишенный микробов и пыли, совершенно чистый воздух прорезывают дирижабли и аэропланы. Толпы людей в ярких костюмах XXIII века наслаждаются дивной природою на том же месте, где, бывало, гуляли мы, пра-пра-прадеды». Петербургское-Петроградское-Ленинградское шоссе в 1920-е годы по-прежнему будет сохранять роль важнейшей транспортной артерии.

Щусев и Жолтовский, авторы концепции «Новая Москва», предлагали сохранить существующую структуру города, но настаивали на том, чтобы «разгрузить» Кремль и перенести правительственные учреждения в район Ходынского поля и Петровского парка. «День праздничный, яркий, в Кремле толпы народа. Но это не парады войск, это не замкнутая жизнь центра государства. Здесь веет чем-то иным. Кремль – музей, один из величайших музеев мира, музей всех трех пластических искусств… На главной магистрали Ленинградского шоссе распланированы и выстроены дворцы для делового мозга Республики с замкнутыми парадными дворами, анфиладами зал для собраний и деловыми кабинетами», – мечтает будущий автор Мавзолея в опубликованной в 1924 году статье «Москва будущего». Архитектор Николай Ладовский на рубеже 1920–1930-х годов изобретет свою знаменитую параболу: Москва заканчивает с традиционным радиально-кольцевым устройством и устремляется ракетой вдоль Ленинградского шоссе. В 1920-е годы в районе загородных ресторанов и дач возведут стадион «Динамо». Как мы видим, даже в ранние советские годы Петровскому парку отводилась важнейшая роль в структуре столичного организма, хотя свой «буржуазный» характер он уже потерял.

На большее у художника, создававшего открытки для фабрики «Эйнем», не хватило фантазии, и он предпочитает в XXIII веке ездить в набившие оскомину «Яр» и «Стрельну»: «Красивая ясная зима 2259 года. Уголок «старой» веселящейся Москвы, древний «Яр» по-прежнему служит местом широкого веселья москвичей, как было и при нас 300 с лишним лет тому назад. Для удобства и приятности сообщения Санкт-Петербургское шоссе целиком превращено в кристально-ледяное зеркало, по которому летят, скользя, изящные аэросани. Тут же на маленьких аэросалазках шмыгают традиционные сбитенщики и продавцы горячих аэросаек. И в XXIII веке Москва верна своим обычаям».

Красная площадь превратилась в высокотехнологичный рай: «Красная площадь. Шум крыльев, звон трамваев, рожки велосипедистов, сирены автомобилей, треск моторов, крики публики. Минин и Пожарский. Тени дирижаблей. В центре – полицейский с саблей. Робкие пешеходы спасаются на Лобном месте. Так будет лет через 200». На Театральной площади тоже не спрячешься от железных экипажей: «Театральная площадь. Темп жизни усилился в сто раз. Всюду молниеносное движение колесных, крылатых, пропеллерных и прочих аппаратов. Существовавший еще в 1846 году Торговый дом Мюр и Мерилиз в настоящее время разросся до баснословных размеров, причем главные отделы его соединены с воздушными железными дорогами. Из-под мостовой вылетают многочисленные моторы. Где-то вдали пожар. Мы видим автомобильную пожарную команду, которая через мгновение прекратит бедствие. На пожар же спешат бипланы, монопланы и множество воздушных пролеток». Будущее Москвы в XXIII веке рисовалось весьма хаотическим. Живые люди редко попадались среди механизированных чудовищ, прообразов монорельса и метро. Вряд ли такой город смог бы обеспечить гармоничное существование человека, правильно распределил бы груз зеленых, жилых, промышленных районов. И если Москва 1910-х годов не очень сильно пеклась о «славе прабабушек томных», то железная поступь будущего оставила бы от нее сущие рожки да ножки.

Волнующими представлялись и отношения города с ближайшими окрестностями. Москва окружила себя плотным кольцом пригородов. К Первопрестольной вплотную приближались несколько волостей Московского уезда – Ростокинская, Всехсвятская, Выхинская, Нагатинская, Царицынская, Зюзинская, Голенищевская, Хорошевская. Население всего уезда на рубеже веков перевалило за 160 тысяч. Работу большинству жителей давала Москва – они трудились на фабриках, снабжали дачников продуктами, занимались ремеслом. В 1909 году в городские школы ходило 1833 ребенка, формально проживающих в пригородной местности. Выезды пожарных в Подмосковье обходились в 66 тысяч рублей ежегодно. «Часть московского городского населения под влиянием дороговизны квартир переселяется за город и освобождается таким образом от городских налогов», – отмечали представители власти. На земли, не входившие в состав города, приходилось тянуть трамвайные ветки. С другой стороны, Москва строила на губернских землях предприятия, необходимые, прежде всего, самой столице, водопровод, канализацию. Получается, что город и окрестные селения были связаны своеобразным симбиозом. Впрочем, когда в состав Москвы включались весьма доходные территории вроде Богородского или Даниловской слободы, земство протестовало[330].

Вхождение в состав крупного города автоматически взвинчивало цены на жилье, и население устремлялось еще дальше. В 1912 году московские земцы изучают опыт Нью-Йорка, Лондона, Вены и приходят к выводу, что пригороды нужно сливать с Москвой не отдельными сегментами, а целым кольцом. Складывалась ситуация, когда муниципальные земли постепенно окружали территорию завода Гужона (современный «Серп и Молот»).

В 1915 году товарищ городского головы Брянский утверждал, что на благоустройство пригородов московской казне придется потратить 14–15 миллионов рублей: «Пригородные владения находятся по преимуществу в аренде малосостоятельных лиц, возведших на своих участках малоценные постройки с крайне перенаселенными квартирами. В пригородах отсутствует организация удаления с застроенных владений нечистот, а потому последние сваливаются в глубокие помойные ямы, в поглощающие колодцы, прямо на дворах, на улице, в соседние овраги и пруды. Остающиеся в пределах поселений нечистоты заражают воздух, почву и проникают в подпочвенную воду, которая затем через колодцы поступает на потребление населения. Это вопиющее неблагоустройство пригородов привело их территории в недопустимое антисанитарное состояние, порождающее среди местного населения чрезвычайную общую заболеваемость и непрекращающиеся заразные болезни». Война прервала вялую дискуссию, и вновь к вопросу о расширении Москвы вернулись только в 1917 году, когда в состав города вошли земли вплоть до Окружной железной дороги.

Грядущее пришло жилищным уплотнением, всесильным Швондером, холодными квартирами, бурными дискуссиями, первыми расстрелами, всплеском авангарда. Оказался разрушен старый буржуазный мир с его маленькими радостями, чаепитиями, поездками на дачу, неспешным обсуждением общественных проектов. Большевики, разом изменившие социальный и политический портрет России, в 1918 году вернули Москве столичный статус. Да, в Москве практически полностью остановилось строительство, но в недрах молодого авангардного искусства уже вызревал масштабный конструктивистский проект. Маяковский и Родченко, глотая чай с сахарином, рисовали «окна РОСТа», на улицах ставились гипсовые памятники революционным мыслителям, а Владимир Татлин делал макеты вращающихся башен.

Новая эпоха рисовала свои полотна широкими мазками, при этом отнюдь не превознося ценность отдельной человеческой единицы. Михаил Осоргин писал: «Нет, в те дни мы все-таки пили из полных чаш настоящее вино жизни. В нищете, в растерянности быта, в неуверенности дня и ночи, в буче важного, ничтожного, грозного, смешного, в грохоте разрушений и фантастических планах созиданий мы боролись за будущее, в которое, может быть, по инерции продолжали верить. Во всяком случае, мы жили необычайной, неповторяющейся жизнью – дух никогда не угасал. Не думаю, чтобы кто-нибудь из нас тогда мечтал променять эту жизнь на затхлость буржуазного покоя, на кофей с булочками, воскресный отдых, умеренные идеалы и их постепенное достижение. Вечно предстоя пропасти, мы все-таки жили в стране и в эпоху необычайных возможностей. Пляска смерти на богатейшей, плодоносящей почве, великолепные грозы, разливы великих рек, неожиданности пробуждений, – этого не выразишь ни словами, ни образами, это нужно было пережить в редком сознании каждым себя – страной и народом. Мне, европейцу, Европа вспоминалась безвкусным блюдом зеленого горошка под кисло-сладким соусом, старушкой в чепчике, чиновником на покое. Расширенными зрачками мы смотрели на нашу Россию, настороженным ухом ловили музыку будущего. В дикой какофонии рычания, плача и восторженности».

Ностальгия – чувство порой поддерживающее, но иногда деструктивное. Нынешние старожилы мечтают о Москве шестидесятых, когда широкое Садовое кольцо еще не изобиловало автомобилями, когда любой добрый милиционер отвел бы домой заблудившуюся девочку с красным шариком в руке. Обитатели Москвы нэповской вкушали шницель и понимали, что он не имеет никакого отношения к блюду 1913 года. Вельможи грибоедовской поры хвалили Москву Екатерины Второй, где еще только брали власть Кузнецкий Мост, Тверской бульвар и Английский клуб.

Былое нельзя воротить… Выхожу я на улицу

и вдруг замечаю: у самых Арбатских ворот

извозчик стоит, Александр Сергеич прогуливается…

Ах, завтра, наверное, что-нибудь произойдет!

XXIV

Конец прекрасной эпохи

Москва дала воинам Первой мировой сотни госпиталей и лазаретов. Но еще нужно было позаботиться о том, где хоронить ушедших защитников империи. Революционная буря семнадцатого года отодвинула от простых россиян Первую мировую войну.

В советское время ее величали «германской» и «империалистической», хотя в публицистике Российской империи за войной закрепилось название «Вторая Отечественная». В нашей стране практически нет памятников первой исполинской бойне XX века, имена ее героев известны разве что студентам-историкам и специалистам. Приближение столетнего юбилея давало надежду на резкое изменение ситуации в лучшую сторону. Увы, никаких разительных перемен не произошло. Да, на Поклонной горе открыли очередной памятник, состоялось несколько выставок, выходили книги и документальные фильмы. Но для большинства горожан та война так и не приобрела сколь-нибудь зримых очертаний.

Главное московское памятное место о баталиях 1914–1917 годов находится в окрестностях станции метро «Сокол». В самый разгар войны здесь появился комплекс Братского кладбища. Некрополь долго служил главным местом воинских захоронений, но в 1930–1940-е годы обширную территорию сровняли с землей. В эпоху позднего сталинизма в районе современной Новопесчаной улицы началось активное жилищное строительство, дома здесь стоят в прямом смысле на костях. На обширном участке, уцелевшем от застройки, разбили парк. Каждый день здесь гуляют пожилые жители района, мамы с колясками, резвятся дети. Нет ничего удивительного в подобной пляске на костях – легче сказать, в каком месте столицы не было приходских кладбищ и некрополей. Но практически полное отсутствие мемориальных мест Первой мировой на карте города заставляет нас акцентировать внимание на этом факте. На полях сражений Россия оставила больше 2 миллионов человек, открыв печальный список отечественных потерь XX столетия.

Крайний дефицит свободных мест на столичных кладбищах ощущался уже в 1900–1910-е годы, а с началом войны проблема только обострилась. Одной из первых новое пространство для захоронений предложила открыть великая княгиня Елизавета Федоровна, жена убитого в 1905 году генерал-губернатора. Она писала в сентябре 1914 года о первых жертвах военной кампании: «Их родственникам и нам всем будет утешительно знать точное место упокоения павших при защите нашей дорогой родины героев и иметь возможность там помолиться». Врач Сергей Пучков, участвовавший в работе Красного Креста, осмотрел несколько предложенных участков и в итоге остановился на окрестностях села Всехсвятского. До Тверской заставы отсюда было всего пять верст, песчаная почва позволяла относительно быстро рыть могилы, территория изобиловала старыми липами, ельником и березками. Невдалеке катила свои воды река Таракановка. Горожане собрали на выкуп 11 десятин земли больше 270 тысяч рублей. В декабре 1914 года Николай II приказал добавить еще 8 десятин. Территория нового кладбища почти вплотную подступала к Петроградскому шоссе, нынешней Ленинградке. Обустройством комплекса занимались инженеры-архитекторы С. С. Шестаков и Р. И. Клейн. Шестаков специально ездил в Севастополь, чтобы ознакомиться с мемориальными кладбищами. В 1911 году вышел знаменитый фильм «Оборона Севастополя», и общество прочно связывало в своем сознании Крымскую войну и начавшуюся череду сражений с Германией и Австро-Венгрией. Работы велись довольно быстро, и уже в феврале 1915 года первые герои нашли на Братском кладбище вечный покой.

Довольно долго за неимением средств на новом некрополе не могли возвести постоянную часовню. Выход был найден в середине 1915 года. В городскую думу обратились родители погибших на фронте братьев, Андрея и Михаила Каткова. Семья предложила полностью оплатить строительство храма, если будут выполнены несколько условий. Во-первых, они настаивали на даровании новой церкви имени Преображения Господня, потому что их дети погибли в день двунадесятого праздника. Во-вторых, родители просили дать боковым приделам имена Архангела Михаила и Андрея Первозванного. В-третьих, они хотели привлечь к проектированию молодого архитектора А. В. Щусева. Требования опечаленных Катковых были удовлетворены. Правда, основной объем Свято-Преображенского храма освятили только в декабре 1918 года, когда Москва находилась в руках большевиков.

Братское кладбище отличалось необыкновенной тишиной и живописностью. Большинство могил располагались среди высоких деревьев, и небольшие холмики были вписаны в ромбовидную структуру. Устроитель кладбища, Сергей Пучков, заботился о внешнем облике некрополя. По его настоянию были запрещены жестяные венки, которые долго мокли под дождем и снегом и в итоге покрывались ржавчиной. Пучков призывал приносить на кладбище живые цветы, а если родственники не имели возможности часто бывать в Москве, то оставлять деньги на украшение захоронений в конторе. Всего в районе села Всехсвятского покоятся порядка 18 тысяч человек. На Братском кладбище выделили отдельные участки для католиков, протестантов, мусульман. Здесь хоронили сестер милосердия и убитых летчиков. Могилы последних по традиции украшали пропеллерами.

Во время пасхальных торжеств 1916 года специальные поезда доставляли москвичей на станцию Серебряный Бор. Оттуда все желающие отправлялись на Братское кладбище и принимали участие в крестном ходе. Московские заводы бесплатно выделили собравшимся 6000 свечей, правда, с условием, что все огарки потом будут переданы на предприятия. Даже в церковной системе чувствовался сырьевой голод. В марте 1916 года немецкая подлодка потопила в Черном море судно «Портюгаль», перевозившее раненых. В память о трагедии Иван Шадр предложил установить на Братском кладбище «Памятник Мировому состраданию». На сооружение монумента не хватило средств.

В ноябре 1917 года на все разраставшемся и разраставшемся некрополе похоронили защитников старой России, которые отчаянно дрались на московских улицах с большевиками. Юнкеров и студентов отпевали в церкви Вознесения у Никитских ворот. Проводить жертв восстания пришли десятки тысяч человек, места в церкви пришлось распределять по билетам. С гимном «Вечная память» процессия отправилась в район Всехсвятского. Там возникла одна из первых могил будущей Гражданской войны. Чуть позже Александр Вертинский создал великолепную антивоенную песню «То, что я должен сказать». «Написана она была под впечатлением смерти московских юнкеров, на похоронах которых я присутствовал», – отмечал исполнитель.

Закидали их елками, замесили их грязью

И пошли по домам под шумок толковать,

Что пора положить бы уж конец безобразию,

Что и так уже скоро, мол, мы начнем голодать.

И никто не додумался просто стать на колени

И сказать этим мальчикам, что в бездарной стране

Даже светлые подвиги – это только ступени

В бесконечные пропасти, к недоступной Весне!

В первые годы советской власти кладбище продолжало выполнять свою основную функцию. Здесь хоронили красноармейцев, летчиков, погибших при испытаниях самолетов. Дало о себе знать и начало «красного террора» – в районе Всехсвятского в сентябре 1918 года был расстрелян проповедник и миссионер Иоанн Восторгов. Он первым подошел к заранее вырытой могиле, палач выстрелил ему в затылок и тут же столкнул в яму. В тот же день расстреляли бывшего директора Департамента полиции С. П. Белецкого, министра юстиции И. Г. Щегловитова, министра внутренних дел А. Н. Хвостова, государственного деятеля Н. А. Маклакова, всего около 80 человек.

В 1925 году кладбище окончательно закрыли для погребений, а с 1932 года постепенно сокращали участок, закатывая его в асфальт. Единственным уцелевшим надгробием является могильная плита вольноопределяющегося Сергея Шлихтера, погибшего в 1916 году в возрасте 21 года. За спасение раненного в бою офицера он получил Георгиевский крест 4-й степени. Вероятно, от уничтожения могилу спас отец героя, большевик, нарком продовольствия и земледелия А. Г. Шлихтер.

XXV

Как научиться любить Москву

Современная Москва – невероятно сложный город. Столица бесконечно прирастает окраинами, мы не очень понимаем, сколько всего людей живет в городах-спутниках. Многоэтажки и коттеджные поселки пустили свои щупальца вдоль каждого шоссе. Из-за депрессии у новых жителей возникает впечатление, что Москва – скучный, серый, пыльный город, где нет ничего, кроме Кремля, Красной площади и Третьяковской галереи, а сразу за Большим театром начинаются панельные кварталы. О Москве принято говорить как о городе, где хорошо зарабатывать деньги, но где невозможно жить и растить детей. Таким беседам Юнна Мориц недавно дала гневную отповедь:

Тогда не ваше ли презрение к Москве,

Которое сегодня стало модой,

Является культуры волчьей мордой

В неблагодарной вашей голове?..

Социолог Виктор Вахштайн говорит о Москве как о «кочующем городе», где обитатели практически не привязываются к родным районам и часто меняют съемные квартиры. С передачей социального опыта в Москве действительно есть огромные проблемы: население столицы стабильно обновляется на несколько процентов в год, и предыдущее поколение не может рассказать о своем городе – городе 1940-х, 1960-х и 1980-х. Оно, конечно, пытается это делать, но преимущественно на страницах толстых литературных журналов. Человека, только что приехавшего покорять столицу, можно понять – у него еще нет стойких социальных связей и любимых мест. Все это в конечном итоге выплескивается в ненависть к Москве – городу, где иногда по полгода лежит снег, месяцами сереет хмурое небо, а зимой на тротуарах рассыпают непонятную смесь, от которой обувь портится за месяц. На самом деле Москву, конечно, можно полюбить. Это гораздо сложнее, чем влюбиться в Петербург – Северная столица или сразу дает гневную отповедь, или становится основой всей жизни. Мы дадим несколько советов тем, кто хочет попытаться полюбить Москву.

Не игнорируйте воду

Запоминающийся прогулочный маршрут можно проложить вдоль Сетуни, если стартовать от станции «Потылиха» и идти в сторону Поклонной горы. По дороге встретится «круглый дом» окружностью чуть ли не в километр, идеально ровное поле для гольфа, мост старого Рублевского шоссе 1912 года постройки. Берега Яузы возле устья, конечно, подпорчены автомобильными выхлопами, но в районе Свиблова берега реки благоустроены и приведены в порядок. Здесь находится восстановленная усадьба и один из самых странных железнодорожных мостов Москвы. Не забывайте о речках, давно убранных под землю. Прогуляйтесь вдоль русла Неглинки, которая берет начало еще в Марьиной Роще, а впадает в Москву-реку у Кремля, и вы обнаружите, что Самотека, Антроповы ямы и Кузнецкий Мост существуют в столице не просто так.

Поезжайте на «Автозаводскую»

Странное на первый момент пожелание позволит понять, как старая богомольная окраина постепенно превращалась в промышленную. Перед поездкой обязательно перечитайте «Бедную Лизу», найдите церковь, где похоронены герои Куликовской битвы Пересвет и Ослябя, прогуляйтесь по территории Симонова монастыря, зайдите в ДК ЗИЛ братьев Весниных, найдите здание железнодорожной станции «Лизино», а на улице со странным названием Ленинская Слобода вы сможете обнаружить английский замок 2-й Московской трамвайной электростанции.

Гуляйте по московским кладбищам

Пушкин выделял среди типичных черт россиянина «любовь к отеческим гробам». XX век частично закатал в асфальт московские некрополи. Но атмосферные кладбища в столице по-прежнему сохранились. Обязательно посетите Донское кладбище и не забудьте зайти на его новую территорию, где рядом лежат жертвы сталинского террора и расстрелянные палачи. Большое количество могил обрусевших иностранцев с живописными склепами находится на Введенском кладбище. Иногда эволюция похоронного дела говорит об истории страны красноречивее учебников.

Пройдите на одном дыхании Бульварное кольцо

Садовое кольцо с 1950-х годов не оправдывает собственного названия, шумновато и не слишком подходит для прогулок, поэтому оцените девятикилометровое зеленое убранство московских бульваров. Да, они часто прерываются светофорами, стройками и подземными переходами, но на последних бульварах, Покровском и Яузском, идет тихая, спокойная и незамутненная жизнь с котиками и коммунальными ссорами.

Определитесь с собственными эстетическими пристрастиями

Понятие «красота» достаточно размыто, и город, вобравший в себя десятки направлений архитектурной мысли, здесь окажется неисчерпаемым. Выберите те здания, которые видятся вам приятными и приподнимающими. В Москве очень много барокко и неоготики, стильной промышленной архитектуры, богатых доходных домов, вилл в стиле модерн, забавных и перенасыщенных украшениями сталинок. Они рассыпаны по городу, что делает их поиск интересным приключением. Скажем, если порядочно потопать от «Красносельской», можно найти интереснейшее здание кондитерской фабрики Абрикосовых или особняк макаронного фабриканта Динга на 3-й Рыбинской улице.

Изучайте «места силы» современных москвичей

Про легенды о Якове Брюсе и прочий городской фольклор мистической направленности писали уже много раз. Интереснее изучать современные суеверия и обычаи, получившие новое звучание в XXI веке. Например, усыпальница семьи Эрлангер на Введенском кладбище, возведенная Федором Шехтелем, исписана просьбами о помощи. Хотя сам Эрлангер был всего лишь крупным производителем муки, у него просят деньги и квартиры, успех в бизнесе и личной жизни. Напрудная башня Новодевичьего монастыря, где держали Софью после победы Петра в династических играх, до реставрации была покрыта таким же ровным слоем обращений. «Святая Софья, помоги удачно сдать ЕГЭ». Пользуется популярностью могила Якова Корейши, главного из московских чудаков и оригиналов XIX века. На один из вопросов он ответил: «Без працы не бенды кололацы». Фраза попала к Салтыкову-Щедрину на страницы «Истории одного города».

Смотрите на архитектурные памятники через призму эпохи

Москва хаотична, на одной улице могут одновременно встретиться дома трех веков, что делает знакомство со столицей сумбурным и запутанным. Конкретный стиль или направление в архитектуре гораздо проще изучать хронологически. Скажем, интереснее искать московские усадьбы 1820-х годов или церкви с оттенками нарышкинского барокко. Вдоль и поперек изучен конструктивизм и авангард, но если вас увидят в гордом одиночестве у мельниковского гаража Госплана, то все равно покрутят пальцем у виска.

Оцените пустующие церкви

В 1980–2000-м годах РПЦ постепенно наращивала свое влияние в обществе, но в Москве до сих пор есть заброшенная старообрядческая колокольня на Бауманской улице, церковь без крестов, где сидит спортивное общество, и потемневший краснокирпичный храм, переданный в XX веке «Союзмультфильму».

Не игнорируйте «собачий текст» в литературе

Если роман «Мастер и Маргарита» давно уже набил оскомину своей популярностью и географически «разбросан» по городу, то действие «Собачьего сердца» разворачивается лишь на Пречистенке и в окрестных переулках. Интересно совместить фабулу произведения с реальными зданиями. Если бросить булгаковского Шарика и опуститься на переулок ниже, то на Остоженке мы обнаружим особняк Тургенева, в котором писалась «Муму».

Читайте мемуары и дневники

Самый симпатичный особняк, особенно в московских условиях, может быть «вычищен» изнутри, надстроен или вообще снесен. Даже с самыми великими героями истории Москва обращается весьма вольно. О месте рождения Пушкина споры шли весь XX век, дом, где родился Лермонтов, снесен, бревенчатый домик, в котором появилась на свет Цветаева, разрушен, дом, где застрелился Маяковский, надстроен брежневской коробкой. «Рукописи не горят», поэтому корпус мемуаров станет отличной альтернативой изменчивой городской среде.

Бродите по не очень знаменитым районам

Исторический центр – это не только Красная площадь и улицы, веером отходящие от Кремля. В 1917 году граница Москвы была законодательно ограничена кольцом железной дороги, и во многих районах, которые примыкают к МОЖД, сохранилось немало всяких «интересностей». Не игнорируйте Лефортово, Кожевники, Сокольники, Преображенское. Очень живописен путь от «Таганской» до «Площади Ильича», там сохранились купеческие особняки, исполинские ампирные храмы, Андроников монастырь. Обязательно загляните на Школьную улицу, которая стала Арбатом, так и не выстрелившим в конце восьмидесятых. Все дома на улице тщательно отреставрировали, и в окружении панелек они смотрятся космическими кораблями. Побродите по Садовнической улице, словно застрявшей в середине девяностых, сходите в Крутицы, в район Шаболовки.

Не бойтесь московских окраин

Большинство легенд о Бутове и Бирюлеве легко разбиваются статистикой. Гольяново – прекрасный и зеленый район с прудом. Перово, Новогиреево и Терлецкий лесопарк – отличное место для прогулок. Курьяново – первосортный и отлично сохранившийся сталинский городок со своим домом культуры, почтой, магазинами и памятником Ленину. На территории Москвы сохранились целые деревни и села с пасторальным укладом жизни, загляните в Терехово и Троице-Лыково. Часто горожане запираются в пределах своего района и совершенно не представляют, что находится за соседней многополосной автострадой.

Чаще заглядывайте во дворы и переулки

Меняйте сложившиеся ежедневные маршруты. Наверное, лишь десять москвичей из ста покажут здание Саввинского подворья на Тверской с двумя дворами-колодцами, многие не видели неорусский терем Ссудной казны в Настасьинском переулке, англиканскую церковь, хотя все эти объекты находятся в пяти минутах ходьбы от метро.

Не увлекайтесь «Москвой и москвичами»

Владимир Гиляровский, главный московский журналист, конечно, создал определенный ореол вокруг Хитровки, салата «Оливье», старого коллектора Неглинки и Охотного Ряда. Современный историк Дмитрий Володихин назвал произведение хваткого репортера «раблезианством грязи». Гиляровский действительно иронично обыгрывает потуги миллионщиков-меценатов и современную ему действительность. Он сообщает нам о Москве довольно многое, но о важных деталях умалчивает. Не ограничивайтесь «Москвой и москвичами», а полистайте у того же Гиляровского «Москву газетную», чтобы лучше представлять, как трудились журналисты сто с небольшим лет назад.

Называйте вещи своими именами

Елисеевский гастроном сменил множество хозяев, но сохранил богатое убранство и интерьеры рубежа XIX–XX веков. И если «Алые паруса» на Тверской мы до сих пор называем «Елисеевским», то почему нельзя говорить «Мюр и Мерилиз» вместо ЦУМа и «Верхние торговые ряды» вместо ГУМа?

Ищите подлинное

В XIX веке реставрация как научная дисциплина только зарождалась, и представители разных течений спорили, как нужно работать со знаковыми объектами. Француз Виолле-ле-Дюк вообще считал, что за архитектора прошлой эпохи можно и нужно домысливать, воссоздавая XVI век в XIX столетии. Его оппонент, англичанин Джон Рескин, воспринимал реставрацию как «разрушение, которое только способно испытать здание, разрушение без остатка, разрушение, сопровождаемое фальшивым описанием разрушенной вещи».

Сейчас даже тщательно отреставрированные особняки в Москве часто отдают запахом «новодела», и мы постепенно разучиваемся различать копию и оригинал. Каждый день десятки тысяч москвичей фотографируются на фоне храма Христа Спасителя, слабо представляя, что собор был восстановлен в 1990-е годы. Измайловский кремль и дворец Алексея Михайловича в Коломенском привлекают больше внимания, чем подлинные памятники. Исторический аттракцион для горожанина становится важнее аутентичности. Лучше пройдитесь вдоль сохранившегося кусочка Китайгородской стены за гостиницей «Метрополь». А еще посмотрите на несколько исторических вывесок, отреставрированных энтузиастами за последние годы. Москва открывается не по кусочку, но чуткий камертон сразу позволит настроиться на нее.

Отправляйтесь в деревни

Москва в XIX веке была настолько прочно окружена кольцом мелких населенных пунктов, что заслужила обидное прозвище «большой деревни». В век конных экипажей поездка в противоположную часть города воспринималась как длительное путешествие. В тургеневском романе «Накануне» отец семейства мучительно доказывает жене, что полная нелепость «скакать из Кунцева в Москву, а из Москвы в Царицыно, а из Царицына опять в Москву, а из Москвы опять в Кунцево». Но в XX веке эпоха индустриального домостроения поглотила древние московские села и деревни. Многие горожане считают, что от старых поселений остались только названия районов – Алтуфьево, Давыдково, Ясенево, Вешняки… Ничего подобного! Внутри МКАД сохранились настоящие села и деревни! Обязательно, безотлагательно отправляйтесь в Троице-Лыково, Терехово, Спас и другие московские деревни, которые скоро могут исчезнуть с карты столицы… Ведь мы до сих пор не ответили на главный вопрос: что же происходило с Москвой в XX веке – «окрестьянивание» города или модернизация деревни?

Примечания

1

Гершензон М. О. История молодой России. М.; Пг., 1923.

2

Островский А. Н. Полное собрание сочинений. Т. 13. М., 1952.

3

Торопов С. Москва. Ее прошлое и настоящее. М., 1896.

4

Аксаков И. С. Петербург и Москва // День. 1862. № 39.

5

Ростопчина Е. П. Стихотворения. Проза. Письма. М., 1986.

6

Василич Г. Москва 1850–1910 гг. // Москва в ее прошлом и настоящем. Т. 11. М., 1912.

7

Горбунов И. Ф. Очерки о старой Москве // Горбунов И. Ф. Юмористические очерки и рассказы. М., 1962.

8

Салтыков-Щедрин М. Е. Дети Москвы // Салтыков-Щедрин М. Е. Собрание сочинений. Т. 12. М., 1971.

9

Вся Москва на ладони. М., 1875.

10

Захаров М. П. Путеводитель по Москве и указатель ее достопримечательностей. М., 1865.

11

Никифоров Д. И. Москва в царствование Императора Александра Второго. М., 1904.

12

Кошелев А. И. Записки. Берлин, 1884.

13

Голубцова М. Барская Москва и ее подмосковные // Звягинцев Е. А. Москва. Путеводитель. М., 1915.

14

Салтыков-Щедрин М. Е. Мелочи жизни // Салтыков-Щедрин М. Е. Собрание сочинений. Т. 9. М., 1988.

15

Синегуб Е. Москва в XIX и начале XX в. // Звягинцев Е. А. Москва. Путеводитель. М., 1915.

16

Лаверычев В. Я. Крупная буржуазия в пореформенной России (1861–1900). М., 1974.

17

Максимов С. В. Литературная экспедиция // Русская мысль. 1890. № 2.

18

Боборыкин П. Д. За полвека. М., 2003.

19

Мещерский В. П. Мои воспоминания. Т. 2. СПб., 1897.

20

Писемский А. Ф. Мещане // Писемский А. Ф. Собрание сочинений. Т. 7. М., 1959.

21

Вся Москва на ладони. М., 1875.

22

Никифоров Д. И. Старая Москва. Описание жизни в Москве со времен царей до двадцатого века. Т. 2. М., 1902.

23

Одоевский В. Ф. Дневник 1859–1869 гг. М., 1935.

24

Торопов С. Москва. Ее настоящее и прошлое. М., 1896.

25

Пинус С. Москва (Штрихи из студенческих воспоминаний) // Москва и ее жизнь. СПб., 1914.

26

Короленко В. Г. История моего современника // Короленко В. Г. Собрание сочинений. Т. 6. М., 1954.

27

Короленко В. Г. Прохор и студенты // Короленко В. Г. Собрание сочинений. Т. 4. М., 1953.

28

Одоевский В. Ф. Езда по московским улицам // Одоевский В. Ф. Последний квартет Бетховена: Повести, рассказы, очерки. Одоевский в жизни. М., 1987.

29

Щербо Г. М. Московские мостовые за 900 лет. М., 1996.

30

Одоевский В. Ф. Зачем существуют в Москве бульвары // Одоевский В. Ф. Записки для моего праправнука. М., 2006.

31

Щербо Г. М. Московские мостовые за 900 лет. М., 1996.

32

Давыдов Н. В. Москва. Пятидесятые и шестидесятые годы XIX столетия // Московская старина. М., 1989.

33

Белый А. Симфония // Белый А. Старый Арбат. Повести. М., 1989.

34

Случевский К. К. Мой дядя. Из воспоминаний упокоившегося человека // Проза русских поэтов XIX века. М., 1982.

35

Горбунов И. Ф. Юмористические рассказы и очерки. М., 1962.

36

Герцен А. И. Собрание сочинений. Т. 30. М., 1965.

37

Белинский В. Г. Петербург и Москва // Белинский В. Г. Собрание сочинений. Т. 2. М., 1948.

38

Слепцов В. А. На железной дороге // Слепцов В. А. Избранное. М., 1984.

39

История железнодорожного транспорта России. Т. 1. СПб., 1994.

40

Слепцов В. А. Письма об Осташкове.

41

Шевырев С. П. Путевые впечатления от Москвы до Флоренции // Русский архив. 1878. Т. 36.

42

Давыдов Н. В. Москва. Пятидесятые и шестидесятые годы XIX столетия // Московская старина. М., 1989.

43

Экштут С. Несчастия соломенной вдовы // Родина. 1998. № 1.

44

Джаншиев Г. А. Эпоха великих реформ. Т. 1. М., 2008.

45

Сытин П. В. Из истории московских улиц. М., 1948.

46

Панаева А. Я. Воспоминания. М., 2002.

47

Катков М. Н. Собрание передовых статей «Московских ведомостей». 1863 год. М., 1897.

48

Давыдов Ю. В. Соломенная сторожка (Две связки писем). М., 1986.

49

Успенский Н. В. Господа Карповы // Успенский Н. В. Издалека и вблизи. М., 1986.

50

Янжул И. И. Воспоминания о пережитом и виденном в 1864–1909 гг. Вып. 1. СПб., 1910.

51

Успенский Г. И. Собрание сочинений в девяти томах. Т. 9. М., 1957.

52

Вострышев М. И. Повседневная жизнь России в заседаниях мирового суда и ревтрибунала. 1860—1920-е годы. М., 2004.

53

Янжул И. И. Воспоминания о пережитом и виденном в 1864–1909 гг. Вып. 1. СПб., 1910.

54

Горбунов И. Ф. Очерки о старой Москве // Горбунов И. Ф. Юмористические рассказы и очерки. М., 1962.

55

Щепкин М. П. Опыты изучения общественного хозяйства и управления городов. Ч. 1. М., 1882.

56

Отчет московского городского головы князя Щербатова о деятельности Московской городской думы за шестилетие с 1863 по 1869 год. М., 1869.

57

Всероссийская этнографическая выставка и Славянский съезд в мае 1867 года. М., 1867.

58

Кошелев А. И. Записки. Берлин, 1884.

59

Майорова О. Славянский съезд 1867 года: Метафорика торжества // НЛО. 2001. № 51.

60

Репин И. Е. Далекое близкое. М., 2010.

61

Брэдли Дж. Добровольные ассоциации, гражданское общество и самодержавие в позднеимперской России // Российская история. 2011. № 2.

62

Глазычев В. Л. Городская среда. Технология развития. М., 1995.

63

Станиславский К. С. Моя жизнь в искусстве // Станиславский К. С. Собрание сочинений в восьми томах. Т. 1. М., 1954.

64

Степаненко Р. Ф. Историко-правовые аспекты изучения маргинального образа жизни конца XIX – начала XX веков в России // Вестник ТИСБИ. 2012. № 1.

65

Долгорукий В. Г. Путеводитель по Москве и ее окрестностям. М., 1872.

66

Салтыков-Щедрин М. Е. Мелочи жизни // Салтыков-Щедрин М. Е. Собрание сочинений. Т. 9. М., 1988.

67

Корреспонденция из Москвы // Зодчий. 1873. № 2.

68

Богатырев П. И. Московская старина // Московская старина. М., 1989.

69

Кропоткин П. А. Записки революционера. М., 1988.

70

Лесков Н. С. Геральдический туман // Исторический вестник. 1886. № 6.

71

Елпатьевский С. Я. Железная дорога // Елпатьевский С. Я. Рассказы. Т. 3. СПб., 1904.

72

Боборыкин П. Д. За полвека. М., 2003.

73

Семенова В. О. Политехническая выставка 1872 года // Русская история. 2012. № 2.

74

Петрова А. А. Россия периода «великих реформ» Александра II в восприятии испанского путешественника // Общество. Среда. Развитие. 2012. № 4.

75

Стасов В. В. На выставках в Москве // Стасов В. В. Избранные сочинения. Т. 2. М., 1952.

76

Телешов Н. Д. Москва прежде // Московская старина. М., 1989.

77

Чичерин Б. Н. Литературное движение в начале нового царствования // Воспоминания Бориса Николаевича Чичерина. М., 1929.

78

Боборыкин П. Д. В Москве – у Толстого // Международный толстовский альманах. М., 1912.

79

Панаева А. Я. Воспоминания. М., 2002.

80

Ковалевская С. В. Воспоминания детства. М.; Л., 1974.

81

Успенский Г. И. Из разговоров с приятелями // Успенский Г. И. Собрание сочинений. Т. 5. М., 1956.

82

Лейкина-Свирская В. Р. Русская интеллигенция в 1900–1917 годах. М., 1981.

83

Розанов В. В. Женский университет в Москве // Новое время. 1906. № 10807.

84

Вяземский П. А. Московское семейство старого быта // Русский архив. 1877. Кн. 1., вып. 3.

85

Записка министра юстиции графа Палена. Успехи революционной пропаганды в России (1875 г.) // Былое. 1907. № 9.

86

Джабадари И. Процесс 50-ти // Былое. 1907. № 10.

87

Витте С. Ю. Воспоминания. М., 1960.

88

Чехов А. П. В вагоне // Чехов А. П. Полное собрание сочинений. Т. 4. М., 1976.

89

Акунин Б. Смерть Ахиллеса. М., 2013.

90

Чехов А. П. Кухарка женится // Чехов А. П. Полное собрание сочинений. Т. 4. М., 1976.

91

Ржонсницкий Б. Н. Трамвай – русское изобретение. М., 1952.

92

Морозов Н. И. Знакомство с Гиляровским // Гиляровский В. А. Собрание сочинений. Т. 4. М., 1999.

93

Чехов А. П. Идеальный экзамен // Чехов А. П. Полное собрание сочинений в тридцати томах. Т. 3. М., 1975.

94

Чехов А. П. Московская езда // Чехов А. П. Полное собрание сочинений в тридцати томах. Т. 18. М., 1982.

95

Чехов А. П. Осколки московской жизни.

96

Давыдов Ю. В. Бестселлер // Знамя. 1998. № 11.

97

Салтыков-Щедрин М. Е. Дети Москвы // Салтыков-Щедрин М. Е. Собрание сочинений в двадцати томах. Т. 12. М., 1971.

98

Станюкович К. М. Червонный валет // Станюкович К. М. Собрание сочинений в 10 томах. Т. 1. М., 1977.

99

Верещагин В. В. На Северной Двине. По деревянным церквам. М., 1896.

100

Гнедич П. П. Книга жизни. Воспоминания. 1855–1918. М., 2000.

101

Описание храма во имя Христа Спасителя в Москве. Путеводитель для посещающих в настоящее время храм Христа Спасителя. М., 1882.

102

Львов А. Н. Храм Христа Спасителя в Москве. Чтение для народа. М., 1881.

103

Боткин С. П. Письма из Болгарии. СПб., 1893.

104

Белова Е. Е. Сестры милосердия в период Русско-турецкой войны 1877–1878 гг. // Ярославский педагогический вестник. 2010. № 2.

105

Амфитеатров А. В. Любимый дед девяноста лет // Сегодня. 1935. № 6.

106

Достоевский Ф. М. Дневник писателя за 1877 год. Январь – август // Достоевский Ф. М. Полное собрание сочинений в тридцати томах. Т. 25.

107

Башкирцева М. К. Дневник // Фотография женщины. М., 2005.

108

Москва и окрестности. М., 1882.

109

Гребенщиков Г. Как много в этом звуке… // Дальние берега: Портреты писателей эмиграции. М., 1994.

110

Ежов Н. М. Алексей Сергеевич Суворин (Мои воспоминания о нем, думы, соображения) // Исторический вестник. 1916. № 1.

111

Никифоров Д. И. Старая Москва. Описание жизни в Москве со времен царей до двадцатого века. Т. 2. М., 1902.

112

Коровин К. А. Из моих встреч с А. П. Чеховым // А. П. Чехов в воспоминаниях современников. М., 1986.

113

Аксаков И. С. Мы молоды, еще очень молоды // Русь. 1883. № 15.

114

Ведомости о смертности в Москве за 1879 год. М., 1882.

115

Смертность населения города Москвы. 1872–1889 г. М., 1891.

116

Василич Г. Москва 1850–1910 г. // Москва в ее прошлом и настоящем. Т. 11. М., 1912.

117

Гайдар Е. Т. О современном экономическом росте и догоняющем развитии. М.: ИЭПП, 2003.

118

Миронов Б. Город из деревни: четыреста лет российской урбанизации // Отечественные записки. 2012. № 3.

119

Янжул И. И. Воспоминания о пережитом и виденном в 1864–1909 гг. Вып.1. СПб., 1910.

120

Флеровский Н. Положение рабочего класса в России. М., 1938.

121

Горбунов И. Ф. Воспоминания // Горбунов И. Ф. Юмористические очерки и рассказы. М., 1962.

122

Амфитеатров А. В. Из литературных воспоминаний.

123

Двинский Э. Москва. Спутник туриста. М., 1961.

124

Малинин Н. Финь-Шампань и Чехонте // Новая Юность. 1997. № 3–4.

125

Гиляровский В. А. Ловля собак в Москве // Русские ведомости. 1887. № 200.

126

Берлин П. А. Русская буржуазия в старое и новое время. М., 1922.

127

Стасов В. В. На выставках в Москве // Стасов В. В. Избранные сочинения. Т. 2. М., 1952.

128

Иллюстрированный каталог Художественного отдела Всероссийской выставки в Москве. М., 1882.

129

Шабшаевич Е. М. О музыке на Всероссийской художественно-промышленной выставке 1882 года в Москве // Музыкальная академия. 2009. № 4.

130

Никифорова Т. «Что может быть полезно людям…» К истории собирания рукописного наследия Л. Н. Толстого // Октябрь. 1997. № 11.

131

Катков М. Н. Русский народный дух // Московские ведомости. 1883. № 130.

132

Перепись Москвы 1882 года. Вып.1. Квартиры и хозяйства. М., 1885.

133

Чупров А. И. Характеристика Москвы по переписи 1882 г. Публичная лекция, читанная в Московском Политехническом музее 29 марта 1884 г. М., 1884.

134

Амфитеатров А. В. Московский культ, окружавший великих людей // Сегодня. 1937. № 215.

135

Аксаков И. С. Отчего так нелегко живется в России? // День. 1862. № 52.

136

Кузнецов Ф. Публицисты 1860-х годов. М., 1981.

137

Короленко В. Г. Эпизод (Из жизни М. В. Соболевского) // Короленко В. Г. Полное собрание сочинений. Т. 2. СПб., 1914.

138

Менделеев Д. И. Об условиях развития заводского дела в России. СПб., 1882.

139

Население городов С.-Петербурга, Москвы, Варшавы и Одессы по переписи 28 января 1897 года. СПб., 1898.

140

Россия. Полное географическое описание нашего отечества. Т. 1. М., 1899.

141

Боханов А. Н. Деловая элита России 1914 г. М., 1994.

142

Лаверычев В. Я. Крупная буржуазия в пореформенной России (1861–1900). М., 1974.

143

Янжул И. И. Воспоминания о пережитом и виденном в 1864–1909 гг. Вып. 2. СПб., 1911.

144

Путеводитель и справочник по Москве и ее окрестностям. М., 1897.

145

Кирьянов Ю. И. Жизненный уровень рабочих России. М., 1979.

146

Вернер И. Жилища беднейшего населения Москвы // Известия Московской городской думы. Отдел общий. 1902. № 19.

147

Новиков М. П. Из пережитого. М., 2004.

148

Дурылин С. Н. В своем углу. Из старых тетрадей. М., 1991.

149

Петров-Водкин К. С. Пространство Эвклида. М., 2010.

150

Коонен А. Г. Страницы жизни. М., 1985.

151

Ходасевич В. Ф. Белый коридор. Воспоминания // Ходасевич В. Ф. Избранная проза в двух томах. Т. 1. Нью-Йорк, 1980.

152

Эренбург И. Г. Люди, годы, жизнь. Т. 1. М., 2005.

153

Айхенвальд Ю. И. Силуэты русских писателей. Вып. 1. М., 1906–1910.

154

Александр III. Письмо Цесаревичу Николаю Александровичу, 14 февраля 1891 г. С. Петербург // Российский Архив: История Отечества в свидетельствах и документах XVIII–XX вв.: Альманах. М., 1999.

155

Андреевский С. А. Книга о смерти. Т. 1. М., 2005.

156

Мольтке Х. Русские письма. М., 2008.

157

Гиляровский В. А. Катастрофа на Ходынском поле // Гиляровский В. А. Собрание сочинений. Т. 2. М., 1999.

158

Толстой Л. Н. Ходынка // Толстой Л. Н. Собрание сочинений. Т. 14. М., 1983.

159

Романов К. К. Дневники. Воспоминания. Стихи. Письма. М., 1998.

160

Игнатьев А. А. Пятьдесят лет в строю. М., 1986.

161

Стратилатов А. Н. Москва и ее памятники. М., 1901.

162

Михайловский А. Г. Муниципальная Москва // По Москве. Прогулки по ее художественным и просветительным учреждениям. М., 1917.

163

Губер П. К. Донжуанский список Пушкина. Пг., 1923.

164

Бердяев Н. А. Человек и машина (Проблема социологии и метафизики техники) // Путь. 1933. № 38.

165

Мертваго А. П. Петербург и Москва // Москва – Петербург: pro et contra. СПб., 2000.

166

Бенуа А. Художественные письма // Москва – Петербург: pro et contra. СПб., 2000.

167

Тихомиров М. Н. Детство. Москва и Подмосковье // Тихомиров М. Н. Труды по истории Москвы. М., 2003.

168

Предеин Е. В. Сцены московского дворянского быта начала XX века // Московский журнал. 2001. № 1.

169

Буры и англичане. СПб., 1900.

170

Толстой Л. Н. Патриотизм и правительство // Толстой Л. Н. Полное собрание сочинений в девяноста томах. Т. 90. М., 1958.

171

Давидсон А. Б., Филатова И. И. Англо-бурская война и Россия // Новая и новейшая история. 2000. № 1.

172

Паустовский К. Г. Повесть о жизни. М., 2007.

173

Литературное наследство. Валерий Брюсов и его корреспонденты. Т. 98, кн. 2. М., 1994.

174

Вересаев В. В. Записки врача. На японской войне. М., 1986.

175

Куропаткин А. Н. Русско-японская война, 1904–1905: Итоги войны. СПб., 2002.

176

Перепись Москвы 1902 года. Ч. 1, вып. 1. Население. М., 1904.

177

Перепись Москвы 1902 года. Ч.1, вып. 2. Население. М., 1906.

178

Двенадцатый годовой отчет Московской городской санитарной станции.

179

Солженицын А. И. Архипелаг ГУЛАГ. Т. 1. М., 2008.

180

Тархов С. А. История московского трамвая. М., 1999.

181

Тименчик Р. Д. К символике трамвая в русской поэзии // Труды по знаковым системам. Символ в системе культуры. Тарту, 1987.

182

Джунковский В. Ф. Воспоминания. М., 1997.

183

Отчет Первого Русского Автомобильного Клуба в Москве за 1912 год. М., 1913.

184

Ушаков К. Подготовка военных сообщений России к мировой войне. М.; Л., 1928.

185

Кураев М. Памятник Гоголю… // Континент. 2011. № 150.

186

Розанов В. В. Отчего не удался памятник Гоголю // Журнал театра Литературно-художественного общества. 1909. № 2.

187

Орлова М. В. История создания памятника Н. В. Гоголю: штрихи к портрету скульптора Н. В. Андреева // Новый филологический вестник. № 2. 2010.

188

Ходасевич В. Ф. О Маяковском // Возрождение. 1930. 24 апреля.

189

И. В. Цветаев создает музей. М., 1995.

190

Цветаева М. И. Автобиографическая проза. Дневниковые записи. Воспоминания о современниках. Эссе. Письма. М., 2005.

191

Отчет Совета городской художественной галереи П. и С. М. Третьяковых за 1913 год. М., 1914.

192

Народный университет имени Шанявского. Исторический очерк // Москва и ее жизнь. СПб., 1914.

193

Семеновский Д. Н. Есенин // С. А. Есенин в воспоминаниях современников. Т. 1. М., 1986.

194

Сорокин Б. А. В Университете Шанявского // Воспоминания о Сергее Есенине. М., 1975.

195

Бочков Е. А. «Придать юбилею Отечественной войны значение всенародного торжества»: деятельность высших и центральных органов власти и управления Российской империи по организации праздничных мероприятий, посвященных 100-летию Отечественной войны 1812 г. // Новейшая история России. 2012. № 3.

196

Гутнов Д. А. Сто лет назад // Русская история. 2012. № 1.

197

Вортман Р. Николай II и популяризация его образа в 1913 году // НЛО. 1999. № 38.

198

Коковцов В. Н. Из моего прошлого воспоминания 1903–1919 гг. Т. 2. Париж, 1933.

199

Лекманов О. Русская поэзия в 1913 году (Часть вторая) // НЛО. 2013. № 124.

200

Берг Н. В. Записки // Русские мемуары. Избранные страницы (1826–1856). М., 1990.

201

Михайлов К. Дом под зеленой крышей // Новая Юность. 2012. № 4.

202

Стасов В. В. Искусство в XIX веке // Стасов В. В. Избранные сочинения. Живопись, скульптура, музыка. Т. 3. М., 1952.

203

Кириченко Е. И. Русская архитектура 1830—1910-х годов. М., 1982.

204

Стасов В. В. Двадцать пять лет русского искусства // Стасов В. В. Избранные сочинения. Живопись, скульптура, музыка. Т. 2. М., 1952.

205

Пилявский В. И., Пиц А. А., Ушаков Ю. С. История русской архитектуры. М., 2003.

206

Шервуд В. О. Опыт исследования законов искусства. Живопись, скульптура, архитектура и орнаментика. М., 1895.

207

Романюк С. К. Сердце Москвы. От Кремля до Белого города. М., 2014.

208

Малахиева-Мирович В. О преходящем и вечном // Новый мир. 2011. № 6.

209

Ульянова Г. Н. Дворцы, усадьбы и доходные дома. Исторические рассказы о недвижимости Москвы и Подмосковья. М., 2012.

210

Бокова В. Московские легенды, записанные Евгением Барановым. М., 1993.

211

Торопов С. Москва. Ее прошлое и настоящее. М., 1896.

212

Минченков Я. Д. Воспоминания о передвижниках. Л., 1965.

213

Рахматуллин Р. Средокрестия Москвы // Новый мир. 2003. № 7.

214

Перцов П. Н. Из воспоминаний // Москва в начале XX века. М., 1997.

215

Федотов А. С. Древнерусское зодчество и поиски нового русского стиля в архитектуре начала XX века // Москва в начале XX века. М., 1997.

216

Страхов В. Пушкин и массовый читатель // А. С. Пушкин. 1837–1937: Сб. статей и материалов. Саратов, 1937.

217

Кони А. Ф. Воспоминания о писателях. М., 1989.

218

Путеводитель и справочник по Москве и ее окрестностям. М., 1897.

219

Аксаков И. С. Из писем // Литературное наследство. Т. 86. М., 1973.

220

Страхов Н. Н. Взгляд на текущую литературу // Страхов Н. Н. Литературная критика. М., 1984.

221

Телешов Н. Д. Памятник Пушкину // Телешов Н. Д. Записки писателя. Рассказы. М., 1987.

222

Ремизов А. Белоснежка // Новоселье. 1947. № 33–34.

223

Бурышкин П. А. Москва купеческая. М., 1990.

224

Водоснабжение Москвы в 1779–1902 гг. Мытищинский и другие вспомогательные водопроводы. М., 1902.

225

По Москве. М., 1900.

226

Амфитеатров А. В. Московский городской голова Алексеев // Амфитеатров А. В. Недавние люди. СПб., 1901.

227

Загоскин М. Н. Москва и москвичи. М., 1988.

228

Пастернак Б., Цветаева М., Рильке Р. М. Письма 1926 года. М., 1990.

229

Азадовский К. М. Страна-сказка: Райнер Мария Рильке в поисках «русской души» // К истории идей на Западе: «Русская идея». СПб., 2010.

230

Вельман Е. Святыня и достопамятности Московского Кремля. М., 1873.

231

Порядок приема губернским земством экскурсий учащихся земских начальных школ Московской губернии в 1914 году. М., 1914.

232

Мглинцев Н. Ф. Из Холма в Москву, на Волгу, Каму, Урал и в Киев. Экскурсия воспитанников Холмской Учительской Семинарии 1911 г. Холм, 1912.

233

Первый опыт плана осмотра Москвы с учениками сельской школы. Руководство для учителей. М., 1912.

234

Известия Комиссии по организации экскурсий. Рождественская экскурсия в г. Москву. Вып. 1. Тула, 1914.

235

Найденов Н. Воспоминания о виденном, слышанном и испытанном. М., 1905.

236

Ходасевич В. Ф. Брюсов // Ходасевич В. Ф. Некрополь. Воспоминания. Письма. М., 1997.

237

Астров Н. И. Воспоминания. Т. 1. Париж, 1941.

238

Писарькова Л. Ф. Московская городская дума 1863–1917. М.,1998.

239

Шипов Д. Н. Воспоминания и думы о пережитом. М., 1918.

240

Горбачев В. Ф. Хитров рынок в санитарно-бытовом отношении // Известия Московской городской думы. Врачебно-санитарный отдел. 1910. № 5.

241

Бахрушин С. В. Малолетние нищие и бродяги в Москве. Исторический очерк. М., 1913.

242

Виллиам Г. Хитровский альбом. М., 1911.

243

Толстой Л. Н. Так что же нам делать?

244

Толстой Л. Н. О переписи в Москве.

245

Федорченко С. Народ на войне. М., 1990.

246

Белый А. На рубеже двух столетий. М., 1989.

247

Ожимкова Т. Н. Статья К. Кук «Федор Осипович Шехтель. Архитектор и его заказчики на рубеже веков» // Ф. О. Шехтель и проблемы истории русской архитектуры XIX – начала XX века. М., 1988.

248

Смурова Н. А. Поэтика русских символистов и московское зодчество // Ф. О. Шехтель и проблемы истории русской архитектуры XIX – начала XX века. М., 1988.

249

Кириченко Е. И. Федор Шехтель. М., 1973.

250

Пэнэжко Н. Л., Чернухина В. Н., Марченков А. М. Шехтель, Рябушинский, Горький (Дом на Малой Никитской, 6). М., 1997.

251

Нащокина М. В. Модерн в архитектуре Москвы. Проблема своеобразия и западноевропейских влияний. М., 2000.

252

Стасов В. В. Искусство XIX века. М., 1952.

253

Датюк Т. В. Оценка «нового стиля» в современной ему художественной критике // Ф. О. Шехтель и проблемы истории русской архитектуры XIX – начала XX века. М., 1988.

254

Кириченко Е. И. Русская архитектура 1830—1910-х годов. М., 1982.

255

Спицин В. В. Московский зоологический сад // Наше наследие. 2008. № 87.

256

Чехов А. П. Фокусники // Чехов А. П. Полное собрание сочинений. Т. 16. М., 1979.

257

Куприн А. И. Слоновья прогулка // Куприн А. И. Собрание сочинений. Т. 5. М., 1972.

258

Путеводитель и справочник по Москве и ее окрестностям. М., 1897.

259

Осоргин М. А. Лубочники // Осоргин М. А. Воспоминания. Повесть о сестре. Воронеж, 1992.

260

Заболотских Б. В. Книжная Москва. М., 1990.

261

Глезер Л. А. Записки букиниста. М., 1989.

262

Сабашников М. В. Воспоминания. М., 1983.

263

Рууд Ч. Русский предприниматель московский издатель Иван Сытин. М., 1993.

264

Руманов А. В. И. Д. Сытин – издатель // Временник общества друзей русской книги. Вып. 4. Париж, 1938.

265

Дурылин С. Н. В своем углу. Из старых тетрадей. М., 1991.

266

Книги для детей и юношества. М., 1913.

267

Золотарев М. Столетие найденовских листов // С любовью и тревогой. М., 1990.

268

Шипова Т. Н. Фотографы Москвы – на память будущему. М., 2001.

269

Сабурова Т. Г. Московский фотограф Петр Петрович Павлов (1860–1924) // Москва в начале XX века. М., 1997.

270

Заболотских Б. Книжная Москва. М., 1990.

271

Сабашников М. В. Воспоминания. М., 1983.

272

Забелин И. Материалы для истории, археологии и статистики города Москвы. Ч.1. М., 1884.

273

Толстой А. К. Собрание сочинений в четырех томах. Т. 4. М., 1964.

274

Филимонов Д. О Меншиковой башне // Русский архив. 1877. Т. 2.

275

Реставрация памятников истории и искусства в России в XIX–XX веках. История, проблемы. М., 2008.

276

Аксареева В. Г. Гендерный взгляд на мемуары Прасковьи Сергеевны Уваровой // Вестник Удмуртского университета. История и филология. Вып. 2., 2009.

277

Бондаренко И. Е. Остатки Москвы XVII века. М., 1909.

278

Муратов П. П. Красота Москвы // Москва – Петербург: Pro et contra. СПб., 2000.

279

Москва и окрестности. М., 1882.

280

Сариева Е. А. Развлечения в старой Москве. М., 2013.

281

Шагинян М. С. Первая всероссийская // Шагинян М. С. Семья Ульяновых. Красноярск, 1982.

282

Бунин И. А. Собрание сочинений. Т. 6. М., 1988.

283

Ефанова В. Современная русская кухня. СПб., 2012.

284

Герасимов М. Н. Пробуждение. М., 1965.

285

Пятнов П. В. Ресторан «Славянский базар» и его создатель // Современные проблемы сервиса и туризма. 2010. № 3.

286

Иванов Г. Петербургские зимы. М., 1989.

287

Савинков Б. Воспоминания террориста. Харьков, 1928.

288

Бунин И. А. Воспоминания. Париж, 1950.

289

Солнцева А. Коечник по прозвищу «Ленин» // Отечественные записки. 2003. № 4.

290

Богатырев П. И. Московская старина // Московская старина. Воспоминания москвичей прошлого столетия. М., 1989.

291

Романюк С. К. Москва за Садовым кольцом. М., 2007.

292

Фролов А. Легенды дворцового предместья // Столицы и усадьбы. 2011. № 17.

293

Варенцов Н. А. Слышанное. Виденное. Передуманное. Пережитое. М., 2011.

294

Иванов Е. Меткое московское слово. Быт и речь старой Москвы. М., 1989.

295

Миронов Б. Н. Социальная история России: В 2 т. Т. 1. СПб., 2000.

296

Чиненный А., Стоян Т. Студенчество российских университетов (XIX в.) // Высшее образование в России. Научно-педагогический журнал Министерства общего и профессионального образования РФ. 1999. № 5.

297

Перепись Москвы 1902 года. Ч. I. Население. Вып. 1. Население по полу, возрасту, месторождению, продолжительности пребывания в Москве, семейному положению, сословиям, грамотности и степени образования. Издание Статистического отдела Московской городской управы. М., 1904.

298

Иванов А. Е. Высшая школа в России в конце XIX – начале XX вв. М., 1991.

299

Московский университет в воспоминаниях А. Н. Афанасьева 1843–1849 гг. // Московский университет в воспоминаниях современников. М., 1956.

300

Герцен А. И. В Московском университете // Московский университет в воспоминаниях современников. М., 1956.

301

Болховитинов В. Н. Александр Григорьевич Столетов. М., 1951.

302

Аврус А. И. История российских университетов: Очерки. М., 2001.

303

Олесич Н. Господин студент Императорского Санкт-Петербургского университета. СПб., 1999.

304

Щетинина И. Г. Студенчество и революционное движение в России. Последняя четверть XIX в. М., 1986.

305

Выдрин Р. Основные моменты студенческого движения в России. М., 1908.

306

Овченко В. Ф. Московская охранка на рубеже веков (1880–1904). М., 2010.

307

Андреев А. И., Змеев В. А., Ильин И. В. Студенческая жизнь Императорского Московского университета (1755–1917). М., 2011.

308

Иванов Е. А. Студенты университетов России накануне первой российской революции. Социально-политический облик // Революционное движение демократической интеллигенции России в период империализма: Сборник научных трудов. М., 1984.

309

Инструкция полицейским надзирателям при отделении по охранению общественной безопасности и порядка в Москве // Литвинов Н. Д. Террор и агентура в Российской империи. 1861–1917: Сборник документов, материалов, воспоминаний. Воронеж, 2007.

310

Андреевский Г. В. Повседневная жизнь Москвы на рубеже XIX–XX веков. М.: Молодая гвардия, 2009.

311

Спиридович А. И. Записки жандарма. Харьков, 1928.

312

Меньщиков Л. П. Охрана и революция. К истории тайных политических организаций, существовавших во времена самодержавия. Ч. 3. М., 1929.

313

Иванов А. Е. Мир российского студенчества. Конец XIX – начало XX века. М., 2010.

314

Гурьев В. И. Московская полиция. 1881–1917. М., 2013.

315

Мартынов А. П. Моя служба в отдельном корпусе жандармов // Охранка. Воспоминания руководителей политического сыска. М.: Новое литературное обозрение, 2001.

316

Мулукаев Р. С. Полиция Российской империи. М.: Закон и право, 2013.

317

Закиров Р. С. Общественное мнение об убийстве великого князя Сергея Александровича в 1905 г. // Знание. Понимание. Умение. 2013. № 3.

318

Софьин Д. М. «…Я и не воображал, что мы можем дожить до подобных безобразий»: 1905 год в дневниках и письмах великого князя Сергея Александровича // Вестник Пермского университета. История. 2008. № 7.

319

Нестеров И. А. Развитие революционных событий в Москве и отставка городского головы князя В. М. Голицына (январь – ноябрь 1905) // Вестник МГОУ. Серия «История и политические науки». 2013. № 3.

320

Всероссийская политическая стачка в октябре 1905 г. Ч. 1. М.; Л., 1955.

321

Шукшина Т. А. «Черносотенцы» и «крамольники» – встреча в октябре 1905 года // Вестник Челябинского государственного университета. История. 2009. № 12.

322

Андреевский Г. Г. Повседневная жизнь Москвы на рубеже XIX–XX веков. М., 2009.

323

Наумова Г. А. Забытый градоначальник Москвы // Московский журнал. 2003. № 12.

324

Говоров И. В. Декабрьское вооруженное восстание 1905 г. глазами сотрудников московской полиции // Новейшая история России. 2012. № 2.

325

Кохманский П. В. Москва в декабре 1905 г. М., 1906.

326

Сторожев В. Декабрьское вооруженное восстание (по архивным материалам) // Декабрьское восстание в Москве 1905 г. Иллюстрированный сборник статей, заметок и воспоминаний. М., 1920.

327

Тархов С. А. История транспорта Москвы // Москва. Наука и культура в зеркале веков. М., 2014.

328

Нестеров И. А. Проект строительства метро в Москве и городское самоуправление (1902–1903 г.г.) // Государственное управление. Электронный выпуск. Вып. № 38.

329

Никифоров Д. И. Старая Москва. Описание жизни в Москве со времен царей до двадцатого века. Т. 2. М., 1902.

330

Галкин П. В. Положение московских пригородов в начале XX века и проблемы взаимоотношений органов местного самоуправления // Исторические, философские, политические и юридические науки, культурология и искусствоведение. Вопросы теории и практики. 2011. № 5.

Content

Павел Гнилорыбов
Москва в эпоху реформ: от отмены крепостного права до Первой мировой войны: путеводитель путешественника во времени

Введение

I Перемены стучатся в дверь

II Шестидесятые и накануне

III Семидесятые

IV Восьмидесятые

V Девяностые

VI Нулевые

VII Как искали национальный стиль

VIII Как обрели главного поэта

IX Николай Алексеев

X Чем удивляли иностранцев

XI Первые экскурсии школьников

XII Как ломали копья в городской думе

XIII Как жил Хитров рынок

XIV Бесстыдный стиль модерн

XV Мангуст по кличке Сволочь

XV Книжные страсти

XVI Как запечатлевали прошлое

XVII Как защищали город

XVIII Где обедали

XIX Как бунтовали

XX На запад!

XXII «Тучерезы» лезут вверх

XXIII О чем мечтали

XXIV Конец прекрасной эпохи

XXV Как научиться любить Москву

Примечания