Татьяна Труфанова

Счастливы по-своему

© Труфанова Т., 2018

© ООО «Издательство „Эксмо“», 2018

* * *

Глава 1

Бом-м, бом-м! — через комнату прокатились снежными шарами несколько колокольных ударов. За окном ветер теребил яблоню, и на столе танцевали резные тени; на вазе, на синей глазури пульсировал блик, а в банке цветочного меда — полупустой, полуполной — то вспыхивало, то угасало сияние. Степа макнул в сияние белый хлеб, унес, поймал ртом тягучую нитку. Мед, заполнивший края хлеба, как соты, заглушал сладостью растерянный привкус того, что вот-вот придет: и хорошего, и плохого.

Следом за колокольным звоном послышались ритмичные и сильные удары.

— Да это прямо ого! Прямо симфония, э. — Степа склонился к музыканту. — Вопрос, чья?.. Бетховен? Или Бах?

«Ба-бах!» — подтвердил музыкант, ударив половником о стену печи.

Темноволосый крепыш в красной футболке и белом пышном подгузнике стоял, широко расставив голые ноги, одной рукой опираясь о печь и улыбаясь во все три зуба.

— Эх, Ярослав Степаныч! Не знаешь ты, м-да, не знаешь, что тебя ждет. Я бы на твоем месте выбрал Бетховена. Пятую. Па-па-па-паам! — Степа напел грозные начальные такты, косясь на метавшуюся по комнате жену.

Бегая, она огибала тазик, подставленный под капе́ль с потолка. Ночной дождь показал, что крыша опять начала протекать. Но это была такая ерунда по сравнению с… эх!

Степа чувствовал, что прожил последние месяцы в золотом коконе счастья (которого не ценил, как надо было), а теперь кокон треснул и через ширившуюся трещину втискивалась чужая и грубая жизнь.

Проносившаяся Юля остановилась и схватила музыканта.

— Браво, красавец мой! А теперь прости… — она звучно чмокнула малыша, — прости… прости… — Чмокая, она вытянула у него половник и, едва только Яся включил свою сирену, всунула ему резинового котика.

Спустив Ясю на пол, Юля побежала из большой комнаты в одну из двух маленьких, примыкавших к ней, — в ту, которую можно было назвать кабинетом (потому что в ней размещался стол с компьютером Степы) или гардеробной (потому что едва ли не половину ее занимал платяной шкаф-купе). В семье за цвет стен называли ее беленькой. (Через стенку была миниатюрная красненькая, она же спальня.)

— Не успеваю, ничего не успеваю! — бормотала Юля, прямо как Белый кролик из «Алисы».

Степа проводил ее взглядом. В голубом лифчике соблазнительно колыхалась грудь, домашние легинсы обтягивали округлый зад и мягкий животик. Жаль, что жена спешит.

Яся разочарованно вскрикнул: он встал, но не мог дотянуться до зеленых листьев традесканции, обжившей устье печи (год назад треснул дымоход, на ремонт до сих пор не нашлось денег). Степа подхватил Ясю под мышки и понес к беленькой. Он с сыном встал у двери, наблюдая за Юлей в большом, от пола до потолка, зеркале, которым были облицованы двери шкафа.

«Ну зачем, зачем тебе понадобилось менять их налаженную жизнь сейчас? Подожди немного! — хотелось Степе сказать ей. — Подожди, Воробей, совсем скоро у нас будет столько денег, что я выстелю для тебя ковровую дорожку куда захочешь! Устроим все как надо, а не сикось-накось… подожди».

Жена уже втиснулась в юбку-карандаш и сейчас застегивала мелкие пуговицы на блузке. В большом зеркале отразились все трое. Над плечом невысокой Юли Степа видел свое кругловатое, простоватое лицо («тюфячное», как он сам думал; лет в шестнадцать он негодовал, что не дали ему героический профиль да черные глаза с искрами, потом привык, хотя считал, что для первых встречных лицо его говорит: «Я не знаю, я как скажете, так и сделаю»). Сбоку, из-под Степиной руки, выглядывал встрепанный Яся, заинтересованный мальчиком в отражении.

— А кто это у нас в зеркале? — спросил отец сына. — Ба! Это будущий Рэмбо! Сегодня вечером, да, первым делом, как я вернусь с работы, мы с тобой — ух! Начинаем тренировки со штангой.

— У тебя есть штанга? — поинтересовалась Юля.

— Купим. На тропу войны нельзя выходить хиляком, правда, Быстрый? Нам нужны мышцы! Мышцы. Чтобы ленты патронов обвивали тело атлета. Она тебя — шлеп, а ты ей — бамс! Хук правой. Она на тебя: гав-гав-гав! А ты ей: тра-та-та! — из пулемета. Она тебя бросит в пустыне, в песочнице, а ты…

— Простите, а кто эта она?

— Ну как же? Вандер-вуман, которую мама отыскала. Домомучительница по имени Гуля. Ничего, Яся, ничего! Отобъемся! Научу тебя приемам борьбы баритцу…

— Да, без этого с тихой узбекской женщиной никак не справиться.

Юля забрала у него младенца и унесла в большую комнату, усадила на полосатую, вязанную из лоскутов дорожку — одну из тех, которыми они застелили комнату, когда Яся начал ползать, — и поставила перед ним коробку с кубиками. Склонившись над сыном, Юля что-то вполголоса зажурчала ему, стоя боком к Степе. Кто-то другой сказал бы, что нос у нее великоват, а подбородок, наоборот, маленький, но Степе она с первой же встречи казалась самой очаровательной на свете. Временами Юля была похожа на забавную большеглазую птичку или зверька, а иногда — упадет как-то по-особому свет, посмотрит жена исподлобья и — ах! красавица.

— Посмотри, как Быстрый к тебе тянется! — заметил Степа.

Яся тянулся и дотянулся: он схватил Юлю за волосы железной хваткой и в восторге захохотал. Юля пыталась вытащить у него из пальчиков волнистую темную прядь, но Яся не поддавался.

Большие напольные часы, стоявшие рядом со входной дверью, двигали минутную стрелку вниз, к половине десятого. Последние минуты счастливой жизни втроем. Степа огляделся: главная комната его дома, бывшая сразу и кухней, и столовой, и гостиной, в последние девять месяцев стала еще и детской. Сколько раз Степа вставал из-за обеденного стола с тарелкой супа, уступая место Юле, а та раскладывала на столе Ясю, меняя ему подгузники и пеленки. На беленой печи раньше жили стопки книг, теперь они задвинуты вглубь, оттесненные коробками с распашонками и ползунками. Посреди просторной комнаты они с Юлей, танцоры-неумехи, когда-то изображали твист и смеялись до упаду, а сегодня утром он, избежав столкновения с тазом, чуть не поскользнулся здесь на пластиковой пищалке. Красненькая комната стала как набитая шкатулка: между двуспальным ложем и стенкой втиснули Ясину кроватку-манеж. От входной двери до противоположной стены — двенадцать шагов, это Степа выучил вечерами, когда на руках укачивал Ясю. Над комодом раньше висел портрет густо накрашенной мадам кисти какого-то нидерландского экспрессиониста, а потом, в ознаменование новой эпохи в своей жизни, Юля заменила эту репродукцию на другую: ренессансную мадонну, удивленными глазами взиравшую на своего беби. И вот, здрасте-пожалста, теперь мадонна Юлия сбегает от младенца!

Степа пытался отговорить жену, но она ни в какую не поддавалась. Лепетала что-то, стонала, невнятно и сбивчиво объясняла — он так и не понял, чем плохо сидеть дома с любимым сыном. Понял только, что каждый спор упирается в ее слезы, — и бросил спорить. Он чувствовал себя бессильным и даже не мог никому пожаловаться: сам считал, что в двадцать первом веке такие жалобы глупы. Ай, трагедия: жена решила выйти на работу! Нашла няню! Он заранее не любил эту тетку, пусть Юля описывала ее как милую и скромную. Любой согласился бы, что девятимесячному ребенку будет хуже с чужой женщиной, чем с родной мамой. Так зачем это все, если Ясе гарантированно будет хуже?

Изящная минутная стрелка указала вниз: ровно полдесятого.

— Сейчас она придет! — объявила Юля, вытянувшись от нетерпения.

Она усадила Ясю в высокий стульчик и регулярно подавала сыну в рот кашу, ложка за ложкой. Юля уже была одета и собрана, а Степа, собиравшийся выйти на работу через десять минут, вынул из шкафа белую рубашку и унылый синий галстук, вздохнул, откусил от бутерброда с колбасой, заменил синий галстук на бордовый и снова вздохнул. Яся, приняв с десяток ложек питания, стал раскачивать стул и громко проситься на волю. Юля выпустила его, но кормить не перестала: теперь она бегала за Быстрым с ложкой, а Быстрый улепетывал на четвереньках от нее.

— Простите, конечно, но хотя бы в первый день можно было бы не опаздывать! — сказала жена.

— Позвони этой… Гуле.

Юля неопределенно покачала головой и выставила на обеденном столе снаряжение для Ясиного обеда: чашки, ложечки, каши и пюре, а еще — четыре исписанные страницы. Майский ветер вздул пузырем занавеску у открытой форточки, взметнул листки, но Юля их подхватила.

— Что это?

— Да так. Чем кормить, с чем играть, где спать и так далее. Я все проговаривала, но на всякий случай.

— Любопытственно, да умеет ли узбечка Гуля читать по-русски?

— Ну, я надеюсь… Мы с ней переписывались. В эсэмэсках, — ответила Юля.

По странному совпадению именно в этот момент ее мобильный загудел, как жук, подавая сигнал об эсэмэс.

— Наверняка Гуля… Пишет, что сейчас придет? — пробормотала Юля, тыкая в телефон.

Яся, предоставленный сам себе, тащил через всю комнату невесть как добытые кружевные трусы матери. Степа попытался их изъять.

— О боже, — донесся до него деревянный голос Юли.

— Что такое? — оглянулся Степа.

Юля стояла, как потерянная, держа в безвольно упавшей руке мобильный.

— Я не останусь. Я жила этим днем, я дни считала до выхода на работу. Двенадцать человек отсмотрела, пока Гулю… Объявления эти, зарплату хотят, какой у меня не было никогда, а сами с грязными ногтями, и… Казалось, хорошая. Яся ей улыбался! Как можно так, в последний момент?!

Степа, сунув трусики в карман, подошел к жене, прочитал эсэмэс. «Извинити не буду больше у вас работать нашла другое место там больше денег Извинити всег благ. Здоровья Ясичке!»

За окном тихо пел скворец. Яся залез под стол, елозил машинкой по деревянному полу.

Степа перечитал послание.

— Ура-а! Гип-гип-ура! — закричал он.

Выкрикивая что-то на мотив сиртаки, он затанцевал дикий танец вокруг замершей Юли. Яся высунул голову из-под стола.

— Извини, извини! Нет, я понимаю, ты ждала, а она — безобразие. Но послушай, а если? Верил бы я в мистику, сказал бы: это знак. И был день, и свинтила нянька, и был в этом — знак! Послушай, Воробей, зачем? Ты полтора месяца шерстила сайты, тучу объявлений отсмотрела, обзвонила. Еле-еле нашла, чтоб за наши деньги — адекватная тетка. И нате — чао, крошки! Угу. А между прочим, мы бы ей отдавали почти всю твою зарплату, да. Разве это не смешно? Я не в смысле твоей зарплаты, а в смысле: любая нянька с пятью классами хочет больше денег, чем у тебя, извини, с дипломом и кандидатской. Выгоды — навар с яиц. Навар с яиц за то, чтобы с Ясей сидела какая-то непонятная тетка. Зачем? — возбужденно говорил Степа. — Еще кто знает, что было бы! На первый взгляд сю-сю-сю, люблю деточек, а останется одна — Яську в манеж, сама смотреть телевизор. Угу. Зачем нам это? У тебя декретный отпуск — три года. А потом Степаныча в детский сад возьмут. Да вообще он уже будет взрослый мужчина. Подожди! Ну, Юль, подожди!

— Я не могу, Степа, — произнесла жена с какой-то кривой улыбкой.

— Да-да-да, — сказал Яся.

Степа подхватил его на руки и подошел к жене, обнял ее другой рукой так, чтобы они прижались все трое друг к другу.

— Ты прямо расстроилась? Взяла и расстроилась? Воробей мой любимый… Все наладится. Не раскисай. Ой-ей-ей. Что делать? Хочет на работу жена. Хорошо-хорошо. Пойдешь на работу. Я же не в смысле, мм, я в смысле… Ладно, на работу. Подумаешь, попозже на пару недель. Все наладится. Ты отсмотришь еще пятнадцать нянь, да, найдешь Гулю получше этой. Подождет тебя твой музей. Неделю, месяц, сколько надо, подождет. Побудешь еще чуток с Быстрым, — говорил он ей на ухо.

Степа передал сына Юле на руки, она взяла его заторможенно. Яся уронил маме на хлопковую блузку комочек каши.

— Степаныч, береги маму! Юль, я одеваюсь и на работу. Я вам позвоню еще.

— Позвонишь нам? — У Юли вспыхнули глаза.

Она вытянулась в струну, сжав кулачки, и стиснула губы так плотно, что те побелели. Степа и шага сделать не успел, как она вцепилась в него и сгрузила сына оторопевшему мужу в руки.

— Это я пойду на работу, — отчеканила Юля. — А ты останешься, ты будешь искать няню, отсмотришь еще пятнадцать, найдешь Гулю получше. Подождет тебя твое агентство пару недель. А я пойду на работу!

Степа был в изумлении: Юля никогда так с ним не говорила! Что случилось с его нежной и мягкой женой?

— Извини, извини… что?

Степа медленно спустил с рук сына.

Юля схватила сумку, зеленый жакет и направилась к выходу. У двери она обернулась.

— Я сидела с Ясей девять месяцев. Теперь ты с ним посидишь пару недель. Пока не найдем няню. Завтрак он съел, на столе обед и все инструкции.

Жена зыркнула на Степу огненными, непривычными глазами и вылетела за дверь.

— Нет, погоди! — вскричал Степа.

Кинуться за ней ему помешал грохот. Озадаченный Яся сидел, держа в руке скатерть с обеденного стола. Впервые отколол такой фокус. По полу с дребезгом катилась чудом уцелевшая ваза, извергнув из себя воду и ветки сирени; белая, в муку смолотая каша рассыпалась длинным мазком по доскам и коврику; горкой синели черепки чашки; серебряные ложечки разлетелись; листки «что есть, где какать» легли веером, а из разбившейся банки вытекал прозрачный на темном полу мед.

Яся потянулся к меду, к воздетым вверх осколкам стекла. Степа коршуном сдернул его с пола, и сын, расстроившись, заорал.

— Ексель-пиксель! Ох, Степаныч… Ох, бедный-бедный. Ничего, сейчас маму догоним, мама тебя утешит.

Степа все еще был в домашних бермудах и футболке, но переодеваться не было времени. С Ясей на руках он выбежал во двор. Первый взгляд упал на «девятку». Возиться с зажиганием? Не сейчас. Да и не надо, не могла Юля далеко уйти. Степа вернулся в дом, вытащил с холодной веранды коляску. Он усадил, пристегнул сына и уже готов был помчаться, как ощутил прохладный ветерок… Май-месяц, плюс семнадцать, не больше. Яся в коляске поднес ко рту голую ногу. Степа ругнулся, снова вбежал в дом и схватил первое, что попалось на глаза, — цветастый павлопосадский платок. Он укутал Яську прямо в коляске, как мог, и теперь выкатился с ним за калитку.

Частный дом (точнее, полдома), в котором жил Степа, помещался на улице Гороховой — тихой зеленой улочке. Как горошины в стручке, в ней вместились два ряда одноэтажных, редко двухэтажных домов. Некоторые из них были построены лет шестьдесят назад, после войны, а какие-то — и сто лет назад. Крашенные в вишневый, голубой, серый, желтый цвет домики выглядывали из-за заборов, из-за кустов малины и жасмина, из-за кудлатых грушевых и яблоневых деревьев. На тропинке клевали жучков две курицы, по асфальтовой дороге ехал мужик на велосипеде. Юли, конечно, уже не было видно.

Степа побежал с коляской налево. Дорога к музею Юли простая — по Гороховой налево, на улицу Льва Толстого, а по ней до проспекта.

Заложив лихой вираж коляской на углу, он свернул на Льва Толстого. Юли и тут было не видать, но, наверное, она ушла дальше, сейчас догоним… Льва Толстого была довольно широкой двухполосной улицей с несколькими перекрестками. Приговаривая Ясе «сейчас-сейчас», Степа добежал до следующего перекрестка. Пришлось подождать, пока проедет вереница длинных темных машин-катафалков.

В появлении катафалков не было ничего удивительного, так как порядочная часть Льва Толстого граничила со старым кладбищем, на котором начали хоронить еще триста лет назад, а сейчас время от времени подхоранивали наиболее удачливых покойников на участки к родственникам.

Степа с Ясей перелетели перекресток — литые пластиковые колеса коляски прогрохотали на бордюрах, и Яся довольно взвизгнул — и помчались вдоль кирпичной, крашенной в красный и выцветшей до розового кладбищенской стены. Столетние тополя лили из-за стены густую прохладную тень на головы прохожих. На правой стороне улицы деревянные домики сменились солидными зданиями в три и четыре этажа.

Впереди тротуар перегородила похоронная процессия — в ворота кладбища вносили гроб, щедро украшенный растрепанными цветами; наверное, несли отпевать в Вознесенскую церковь — бело-голубой одноглавый храм, стоявший на старом кладбище недалеко от входа, звон от его колокольни легко долетал до Степиного дома.

Процессия втянулась в ворота и освободила путь, а также освободила вид. Казалось бы, уж за ней-то должна была обнаружиться фигурка Юли в зеленом жакете. Но почему-то до самого конца улицы ее было не видать… Ах, нет! На дальнем светофоре, на углу с проспектом, мелькнула, выдвинувшись на секунду из-за группы прохожих.

Степа припустил быстрее. Из проезжавшей с опущенными стеклами «тойоты» разносилась громовая «умца-умца», впечатываясь в уши всех застигнутых на улице. Ветер швырнул Степе в лицо неопознанную мелкую шелуху. Коляска дребезжала колесами, люди удивленно посматривали на отца с ребенком, развившего гоночную скорость. Навстречу шкандыбала толстая старуха с продуктовой сумкой-тележкой, Степа вильнул, уклоняясь от нее, но старуха зачем-то тоже вильнула — бзынь! — тележка и коляска соприкоснулись и сцепились колесами. Степа чертыхнулся, а Яся от таких кульбитов вскрикнул и заплакал.

— Быстрый, не надо! Тише, тише, малыш! — гладил он Ясю, но тот не унимался.

Под вопли Яси и ругательства старухи Степа расцепил их колесные средства и скорей потащил Ясю дальше.

— Чем же, чем тебя успокоить? — Степа забежал вперед и покатил коляску, пятясь задом и корча для Яси разнообразные смешные рожи. Скорость снизилась, зато сын стал успокаиваться.

— А я играю! На гармошке… — Чтоб закрепить успех, Степа запел первую пришедшую ему в голову песню. Прохожие смотрели на это шапито и улыбались.

Успокоив Степаныча, он побежал нормальной рысцой, лицом вперед и выскочил на перекресток с проспектом Мира. По главному проспекту города Домска ехали автомобили, троллейбусы, грузовики и мопеды. Казалось удивительным, что от этой гудящей артерии всего пятнадцать минут хода до тишайшей Гороховой улицы. Тротуары были полны людей, спешащих на работу. Где же беглая мать?

Метрах в тридцати впереди, у троллейбусной остановки, из-за газетного киоска показалось зеленое плечо, темно-шоколадное каре над ним.

Степа с коляской перебежал по зебре и устремился к киоску. Его обогнал троллейбус, шедший к Соборной площади — там стоял музей Юли. Народ на остановке кучно двинулся к краю тротуара.

— Юля! Юля, не уезжай!

Он успел, он докатил до остановки и уже протянул руку к спине в зеленом жакете — и тут понял, что эта спина гораздо шире, чем надо.

— Подожди, — машинально произнес Степа.

Несколько человек из толпы оглянулись на него, в том числе женщина в зеленом — незнакомая тетка с утиным носом. Степа потерянно молчал. Троллейбус всосал в свои двери всех, кто хотел уехать, и отбыл.

— М-да… Сам во всем я виноват, потому что простоват, — пробормотал Степа строчку из забытой сказки. — И что теперь прикажете делать?

Он нашарил в кармане какую-то мягкую тряпочку и вытер ею вспотевший лоб. Стоявшие по соседству подростки прыснули и разразились ослиным ржанием, и Степа догадался посмотреть, что у него в руке: розовые кружевные трусы. В сердцах Степан бросил их в урну и покатил куда глаза глядят.

Непонятно, куда делась Юля, как она успела так быстро промчаться по улицам… Да этой ли дорогой она пошла? Понятно, что на работу надо было идти именно так, но если она отправилась не на работу… а куда же? Впрочем, какая разница куда! Позвонить ей немедленно и… Степа снова полез в карман и вспомнил, что конечно же оставил мобильный дома.

Он присел перед Ясей на корточки.

— Мы сейчас потопаем домой, Степаныч. Не спеша. Я позвоню на работу, да. Скажу, что задерживаюсь. Потому что понедельник начался не с той ноги, угу, с какой-то совсем левой ноги. Такой план: идем домой, а тем временем твоя мама приходит в чувство. Она вернется. Если сама не вернется, то мы ей позвоним и скажем: ата-та! Ата-та! И пальцем погрозим. Тогда она точно придет в чувство. Вот так, Быстрый. Договорились? Такой план.

Глава 2

Город Домск расположен не близко, но и не слишком далеко от обеих столиц: часов за пять можно доехать до Москвы и до Петербурга. Как в каждом областном центре, здесь есть памятник Ленину, уродливое кубическое здание бывшего обкома, а ныне городской администрации, свой университет, большой стадион, парк и несколько заводов. Как во многих старинных городах России, здесь сохранился кремль — пятисотлетняя крепость, из-за стен которой выглядывают золотые и серебряные купола. А еще в Домске есть река главная — Межа, впадающая в нее узкая Волховка, масса достопримечательностей (если верить гидам), собственный драматический театр, а еще музыкальный театр, прекрасный художественный музей и бронзовый памятник сахарной голове — потому что давным-давно в этом городе делались состояния на сахаре и сластях. Центральные улицы обсажены липами, тополями и каштанами, в их тени весьма приятно прогуливаться жарким летом. На окраинах есть места, куда одинокому прохожему по вечерам заглядывать не рекомендуется, и не только потому, что битые бутылки и использованные шприцы портят вид тротуара. Впрочем, такие районы есть, наверное, почти в каждом городе.

Столичные туристы и командировочные отмечают, что Домск «выглядит скромно» (денег здесь меньше), а еще говорят, что это «милейший город» и даже «сразу видно, с историей».

Около полудня, когда небо над Домском улыбалось во всю лазурную ширь и по лениво текшей реке Меже плыл прогулочный катер с полудюжиной туристов, разбрасывая вокруг себя пестрые и веселые отражения, когда дети с упоением возились в песке, катались на великах и самокатах и по случаю погожего дня даже убрали в карманы гаджеты, в город по шоссе, начинавшемуся у Москвы, въехал редкого вида автомобиль, похожий на сигару с заостренным концом — «Ситроен ДС» цвета южного вечера. Надо сказать, по Домску ездило достаточно машин, выпускавшихся в 60-х и 70-х годах прошлого века, но в сравнении с этой они были что колченогие табуретки рядом с антикварным стулом. Модель ДС («дээс», «богиня», как ее называли неофициально) посетила этот город впервые. Автомобильная богиня словно вчера сошла с конвейера, ее мотор, побывавший в руках чудо-механика, обеспечивал на шоссе приличную скорость, а на кожаных сиденьях цвета ириски виднелась лишь пара царапин.

В свежевымытых синих боках богини сначала отразилась шеренга окраинных многоэтажек, затем более почтенные здания проспекта Мира, а затем и белая, слоновья стена Домского кремля и выныривающие из-за нее луковицы храмов на тонких шеях.

«Ситроен» остановился на Соборной площади (семьдесят лет именовавшейся площадью Коммунизма). Медленно поехало вниз стекло, на его край легла красивая мужская рука с отполированными ногтями, с мятой пачкой мятного холодка в пальцах. Обладатель руки извлек последнюю шайбу холодка, демонстративно пульнул обертку на брусчатку и промурлыкал: «Ну, здравствуй, дыра!» Это случайно услышал шествовавший на работу директор Домского художественного музея, человек с ястребиным взглядом и богемной седой шевелюрой, — услышал и поперхнулся от возмущения.

Синяя сигара «Ситроена» совершила круг по центру города. Ее владелец увидел выросшие торговые центры с вульгарно-яркими вывесками и колокольню с острым шпилем, которой никогда не было на его памяти, однако смотрелась она так, будто стояла здесь всегда (потому что была восстановлена в точности взамен той, что разрушили еще в 1920-х годах). Он увидел, что некоторые из знакомых ему особняков сияли свежей краской, как пасхальные яйца, а другие обветшали до дыр в окнах. Одни деревья срубили, другие вымахали… Всего за десять лет город изменился, как меняется за десять лет человек.

Синяя «дээс» остановилась на улице Жуковского, центральной, но отнюдь не фешенебельной. Из машины легко вышел мужчина лет пятидесяти пяти. Его медальный профиль позолотил европейский загар, чуть вьющиеся волосы цвета «перец с солью» были подстрижены не длинно и не коротко, а в самый раз, карие глаза смотрели вперед с ироничным прищуром. Его блестящие ботинки выглядели дорого, шоколадная замшевая куртка — еще дороже, а золотой ободок часов нахально кричал из-под манжеты: «Очень, очень дорого!»

Этот щеголь, как ни странно, от угла свернул на Гороховую — улицу, на которую туристам было заглядывать незачем. Он шагал сначала бодро, затем медленней, затем остановился и пораздумывал немного, но все же продолжил свой путь к дому номер пять. Из-за выкрашенного в сизый цвет невысокого забора отлично просматривался зеленеющий двор, машина во дворе и стоявший чуть в глубине обшитый досками дом. Владелец «богини» потоптался немного, покусал губу и решительно вдавил кнопку звонка у калитки. Прошла минута — на долгую трель никто не отозвался.

— Значит, он на работе, — сказал сам себе приезжий. — О'кей, к лучшему. А то б заявился я, как голый, без подарков…

Когда красавец в летах вернулся к машине, его окликнул хрипатый голос.

— Товари… команди… — Алкаш с лицом цвета персидской сирени начинал обращение, но осекался, разглядывая этого господина, не только великолепно одетого, но и отличавшегося заграничным лоском. Наконец он подобрал ключик.

— Мистер! Гив ми!

— Чего тебе гив?

Алкаш удивленно открыл рот и схватился за лацканы своего бордового бархатного пиджака.

— Сто рублей, — сказал он.

— А тебе зачем? — грубовато спросил мистер.

Алкаш помялся, но понял, что с этим человеком лучше не хитрить.

— На водку! На нее, отраву.

— Не дам, — отрезал господин. — Во-первых, это банально, во-вторых, сам говоришь — отрава. А я не люблю банальностей и не отравитель.

— Тогда на вино дайте, — нашелся алкаш.

Мистер усмехнулся и протянул сизому носу сторублевку. Но бомж подумал и купюру не взял.

— На вино, господин хороший, ста рублей не хватит.

— В самом деле! — воскликнул приезжий, развеселившийся от наглости алкаша. — Надевая такой пиджак, надо пить по меньшей мере «Шато Латур»! Сколько ж ты хочешь?

Алкаш почесал в затылке.

— Ну, на вино-то… Рублей двести… или триста. Дайте столько, чтоб вы не обеднели! — сказал он.

Последними словами алкаш попал в яблочко. Господин хороший покачал головой и достал из портмоне пятитысячную бумажку.

— Держи. Я не обеднею!

Через десять минут «Ситроен» припарковался у отеля «Националь» (единственной гостиницы в Домске, удостоившейся четырех звезд). В отеле пришелец сказал, что сегодня утром забронировал номер «люкс» и зарегистрировался под именем Богдана Анатольевича Соловья. Двухместный абрикосовый «люкс» с антикварным резным комодом господин Соловей оглядел с легкой улыбкой. «Бывало и получше, но… — сказал он сам себе, — не надо требовать от Домска слишком много». Оставив в номере чемодан, Соловей отправился дальше.

Юля бежала по улице, сама не понимая куда. Ее несло. Ее несла волна злости. Довольно с нее! Как может Степа быть таким меднолобым, не понимать, что… Здесь слова терялись и сливались в рычание.

Останови сейчас кто-нибудь Юлю, спроси у нее, отчего ей так не терпелось выйти на работу, почему еще один месяц — подумаешь, всего месяц дома! — предстал перед ней невыносимой тяжестью, она не смогла бы объяснить внятно. Она пыталась объяснять Степе когда-то, но изо рта будто падали жабы — вялые, аморфные жабы. У меня нет времени для себя. Смешно! А чего ты хотела, милочка? Я не высыпаюсь. Пфф, разумеется! Я тупею, я превратилась в безголовую курицу, я теряюсь перед самой простой задачей, боюсь решиться и ошибиться… Ну, это у вас гормоны, такое у многих бывает.

Когда она начинала что-то говорить Степе, то прерывала себя на середине жалобы: «ладно, пройдет», потому что слова ее звучали банальным нытьем, потому что тут же в голове ее возникали громкие и уверенные возражения, перечеркивавшие жалобу к чертовой матери. Беспомощность накрывала Юлю тяжеленным, беспросветным войлочным шатром, но когда она была в этом состоянии, то была одна (в смысле, одна с Ясей), а когда выныривала из него — почему-то не находила слов, чтоб его описать.

И ведь Юля совсем не была дурочкой. Двадцатишестилетняя начитанная женщина, кандидат искусствоведения с диссертацией по сиенской школе живописи четырнадцатого века. Между прочим, водила экскурсии по художественному музею. Видимо, большая часть словарного запаса вылетела из нее вместе с криками во время восемнадцатичасовых родов.

Перед Юлей возникла узкая речка с поросшими травой берегами, плеск воды перекрывала попсовая музыка, доносившаяся из ресторана напротив с вывеской «Дворянское гнездо». Только тут она поняла, что автоматически свернула не туда, вылетев из дома. Вместо того чтобы идти к проспекту Мира, откуда можно было доехать до работы, она побежала в сторону реки Волховки, вдоль которой обычно гуляла с коляской.

Ох! Теперь она опоздает еще сильней!

Юля развернулась и пошла в сторону проспекта. Она заметила, что идти ей как-то неудобно. С туфлями все в порядке. Так что же?.. Да ведь она впервые за последнее время идет одна! Без коляски. Вот почему так странно чувствует себя тело: привыкло ходить, наклоняясь вперед, толкая коляску и одновременно опираясь о нее. За месяцы материнства Юля превратилась в колясочного кентавра о двух ногах и четырех колесах. Ах так? Адье, кентавр!

Скорей в музей, скорей на работу! В ее любимый отдел западноевропейского искусства. В этих трех залах, где висели полотна караваджиста Прети и барочного мастера Джордано, ласкового к деталям Вербрюггена и пышного Яна де Бана и еще многое, Юля в наибольшей степени чувствовала себя дома. Не в квартире родителей, где она прожила первые двадцать четыре года жизни, и не дома у Степы, где она поселилась два года назад, после свадьбы. Почему-то именно в этих залах — на втором этаже вместительного желтого особняка на Соборной площади. Три месяца назад, когда стало особенно трудно, Юля повесила над комодом открытку с репродукцией одной из картин музея, златовласой Мадонны с младенцем кисти сиенца ди Бартоло. Смотрела на нее и думала: я выдержу! я вернусь, я скоро увижу эту картину вживую.

В голове играл развеселый джаз-банд. Ало-желтые тюльпаны, росшие в чьем-то палисаднике, качали головами в веселом недоумении. Как, ты все-таки вырвалась?! Проходя мимо облепленной белым-душистым яблони, тянувшей ветви из-за забора, Юля сорвала пригоршню цветов и вдохнула с наслаждением. Боже! Свобода!

Кварталы частных домов в окружении зелени кончились, начались приземистые здания, заселенные разными учреждениями. Мимо них, скучных, Юля прошла быстрее и вышла на проспект. Широкий проспект Мира расстилался перед ней налево — к стадиону, университету, Зачатьевскому монастырю-музею и дальше к окраинам — и направо — к Соборной площади и Кремлю, находившимся на набережной Межи, и дальше к Заречью. Юля помнила, что собиралась идти на работу, но ее охватило странное ощущение — будто она свободна, свободна лететь, как вот этот пух одуванчика, лететь в любую из четырех, нет, двадцати четырех сторон! В сумке зазвенел мобильный, Юля мельком глянула на экран (Степа звонит) и бросила телефон обратно. Не буду брать трубку. Справится, не маленький.

Юля расправила руки и потянулась. Сладко заныла спина, давно болевшая от ношения на руках ясно кого. К остановке подъехал автобус, и Юля впорхнула в него, даже не смотря на номер, отчего-то уверенная, что ее повезут куда нужно.

Свободна! И нет нужды торопиться. Мимо окна проплывали внушительные здания, деревья, рекламные щиты. Юля сидела, закинув ногу на ногу, чуть покачивая носком. Она вспомнила, как рявкнула на Степу, и засмеялась. Да, это была штука! Никогда, ни разу в жизни с Юлей такого не было: чтобы откуда-то из глубины поднялась волна — то ли гнева, то ли непонятно чего, какого-то очень горячего, мощного чувства — поднялась волна и захлестнула. И все, что Юля говорила, несясь на гребне этой волны, — все казалось единственно возможным, бесспорно правильным. Она и не знала, что быть в гневе — так классно!

Автобус с шипением раскрыл двери, водитель объявил: «Конечная». Юля вышла и ничуть не удивилась, увидев перед собой бежевое здание вокзала. Ведь отсюда начинается столько дорог, а она — наконец свободна!

Громадный, с десятиметровой вышины потолком главный зал был почти пуст, только к двум кассам прилепились хвостики-очереди. Юля встала в одну из них. Где-то позади остался Степа и еще ясно кто, тот, от кого она не могла и на шаг отступить так долго, тот, кто проводил почти все время у нее на руках, у груди, на коленях… «Им со Степой хорошо, они справятся» — вот такая мысль танцевала в звенящей от свободы Юлиной голове, и она не хотела вдаваться в детали, кто как справится.

В кошельке у нее было достаточно денег. Она откладывала их — сейчас Юля даже не помнила на что, но теперь это было неважно. Потому что она свободна, наконец свободна — и ее первая задача: выбрать, куда отправиться. Юля прошлась взглядом по электронному табло со строчками поездов. Москва, Симферополь, Казань, Рига… О, благословенные возможности, сколько же вас! А ближайший поезд куда? Санкт-Петербург! Именно. Это же ее давняя мечта — повторить студенческую поездку: слоняться по набережным, изучать разноцветные блики в каналах, потереть нос гранитному сфинксу, поселиться в Эрмитаже, бродить по Летнему саду.

Подошла ее очередь, и Юля скоренько купила билет в Питер. До отправления было минут семь, она неспешно пошла на перрон. На губах Юли танцевала блаженная улыбка. Liberte!

По платформе беспокойно топтались граждане с чемоданами и сумками, заранее настроясь на суету. А Юля шествовала плавно, в радужном облаке своей вновь обретенной свободы. Ветер ерошил ее обросшее каре, гладил лицо. Она раскинула руки — ветер был готов подхватить ее. Куда унести тебя, милая? Весь мир перед тобой! Хочешь — лети!

Загудел поезд, блеснул передним фонарем, надвинулся с гулом. Юля подошла к своему вагону — номер семь (счастливое число!). Молоденькая проводница, наморщив лобик, всмотрелась в ее паспорт, затем взяла билет и надорвала его: «Проходите».

О боже!

Проходить уже было некому. Беззаботная путешественница, которой открыт весь глобус, исчезла, потому что в тот самый миг, когда проводница надорвала рыжую полосу билета, с бумажным треском сорвался пластырь забвения, с пшиком исчезло радужное облако, Юля пришла в себя.

Яся!

На Юлю обрушилось ясное осознание того, что она сделала: она бросила своего ребенка! Она же бросила Ясю!

В ужасе Юля кинулась прочь с перрона. Она выбежала на вокзальную площадь, думая только об одном: как Яся? Господи, что с ней сталось? Как она могла оставить Ясю?

Она нырнула в первое попавшееся такси, согласившись на первую названную цену. А если Яся проголодается, а Степа не поймет, почему он кричит… А если Яся захочет спать, а Степа не вспомнит, что надо его укачивать в коляске… Если Степа сядет за компьютер и забудет обо всем, а Яся упадет и расшибется… Или Степа его посадит в манеж и Ясечка там будет кричать, но никто не придет… Или просто он будет скучать по ней, будет искать глазами маму, а мама… Как, как она могла так разозлиться на Степу, что забыла о самом главном — о своем ребенке?!

Через двенадцать длиннейших минут такси остановилась на Гороховой. Юля выскочила из него, сунула водителю деньги и даже не подумала о сдаче. Влетела во двор, открыла дверь и замерла на веранде. Отдышаться. Успокоить грохочущее сердце. Что бы ни случилось…

— Ты доел, Быстрый? — услышала она спокойный голос мужа. — Ты наелся? Молодец! Мужик!

Юля чуть приоткрыла дверь в комнату и затаив дыхание глянула в щелочку. Степа вынимал Ясю из высокого детского стульчика. Он подкинул его — невысоко, на пару сантиметров, и тут же поймал; Яся издал довольный крик.

Юля едва не заплакала от облегчения, а через секунду почувствовала боль. Им хорошо вместе. Они словно и не заметили, что она ушла.

— Давай поваляемся тут на коврике, Быстрый, — говорил муж. — Я тебе сказку расскажу. А? Хочешь?

Юля протянула руку к дверной ручке, но, услышав следующие слова, остановилась.

— Жила-была одна глупая женщина. Нет, сначала, да, сначала она была не глупая. А потом — ух! Ей под хвост попала чудесатинка. Причем изначально у нее и хвоста-то не было. Не спрашивай, как так. Попала чудесатинка, а от этого у нее вырос хвост и во-от такие зубищи. И еще когти — длиннющие когти в красном маникюре.

Чудесатинка — это жучок, крохотный такой, красноглазый, — подскочила и — цап! Цап ее за попу! А она так испугалась, что подскочила вверх на метр, врезалась головой в потолок и от удара — да, от удара у нее все мозги через уши вылетели. Может, самая чуточка мозгов осталась. Представляешь, Степаныч? Ай-яй-яй, без мозгов-то нехорошо.

Ну, теперь у нее мозгов нет, хвост есть, зубы, когти. Она когти в маникюре растопырила, говорит: таперича с такими когтями я по хозяйству ничего делать не могу. А зубы у нее чешутся — страсть! Прямо как у тебя, Быстрый. Стала она об мужа зубы чесать. Чесала-чесала, он уже не знал, куда деться от нее, стал весь красный, искусанный, а не сбежишь. Что делать — жена ж. Он от нее стулом заслонился — она стул прогрызла. Он стол, как щит, выставил — она, да, и стол зубищами прогрызла. Он взмолился: не грызи меня больше, женушка, пожалей! А она ему говорит: найди мне няньку, чтоб было кого грызть, тогда тебя пожалею! Куснула его на прощанье и пошла со двора.

М-да… Стал муж няньку искать. Думает, скажу, что жена у меня грымза загрызучая, так никто не пойдет к нам. Муж-то умный был, его чудесатинка не кусала. Нет, буду всем говорить, что жена у меня искусница, да не простая, а прям кандидат искусствоведческих наук…

Юля не стала дослушивать. Соскребла себя с веранды и пошла на работу.

Глава 3

Богдан Соловей, бросив небольшой чемодан в номере, снова сел в свою «богиню» (он купил ее полгода назад и до сих пор за рулем жмурился от удовольствия) и поехал по заранее намеченному адресу.

По пути он остановился у цветочного киоска. Выбрал винно-красные розы и спросил, могут ли набрать в букет семьдесят семь? Что вы, откуда столько! Но Соловей не отступился от своей цифры. К бордовым розам добавились карминовые, цвета пионерского галстука, цвета девичьего румянца, апельсиновые, яично-желтые, снежные — все рослые, как пальмы, на крепких деревянных ногах. Откуда такие? Из Колумбии привозят. А зачем вам именно семьдесят семь? — поинтересовалась продавщица.

— Я люблю большие и красивые числа, — ответил посетитель.

Букет размером с бочку, протестующе шурша целлофаном, еле влез на пассажирское сиденье «дээс», и с ним Богдан подъехал к основательному дому мятного цвета, с белыми, будто вздутыми балконами. Четырехэтажный дом стоял напротив ограды Центрального парка, а во дворе у него, помимо темных и высоченных лип, разместилась линейка гаражей. В этот дом (и его близнецы по соседству) в 60-е годы в Домске заселили начальство второй крупности и прочую «элиту». Перед подъездом Соловей приостановился, вздохнул, собираясь с силами, и ринулся вперед с розовым кустом наперевес. На третьем этаже позвонил в дверь — не получил ответа. Более продолжительный трезвон не помог. В сумраке лестничной площадки классический профиль Богдана посмурнел.

— Где, интересно, шляется эта достойная женщина? — спросил он себя.

Он полез было за мобильным телефоном, но затем решил позвонить в соседнюю дверь. Та распахнулась сразу же, будто за ней только того и ждали.

— Богдан! — ахнула седовласая старуха.

— Именно я, — склонил голову господин Соловей. — Не подскажете ли, Наталья… мм… — отчество он забыл, но тут же выкрутился, — да что я! Тетя Наташа! Дорогая моя, скажите, а где?.. — И он жестом указал в сторону первой двери.

— Розы-то, розы — ну, Богдан! Расстарался! — квохтала старуха. — Как же повезло с тобой Майе! Я ей всегда так и говорю: повезло! Ох, ро-озы! Мне-то розы в последний раз дарили, когда на пенсию провожали. Теперь уж все. Дай бог, на похороны кто-нибудь принесет, только я не увижу…

Богдан задал свой вопрос еще раз, но соседка то совала обвисший нос в чужой букет, то снабжала Соловья подробностями того, какие цветы выращивает на балконе… Он понял, что любезностями не обойдешься. Он выдернул из охапки три яркие розы — метнул взгляд на поджавшую губы старуху, — добавил еще четыре и с поклоном вручил тете Наташе. Поток «ахов» взметнулся снова, побулькал немного и стих, и соседка наконец сообщила, что Майя, скорее всего, будет часа через полтора — в бассейн пошла, видела я ее, с балкона помахала, тебе бы на полчасика раньше, так застал бы, а что ж ты? без звонка? сюрпри-изом… понятно, а ты заходи ко мне, я как раз оладьев напекла… вчера… ох, сковородка никудышняя, пригорают… заходи, расскажешь про себя, подождешь, а?

Но Богдан ждать не захотел. Он уточнил, в тот ли бассейн, который большой, рядом со стадионом, отправилась Майя… в тот. Ага! Дорогие ботинки выбили быструю дробь на лестнице, хлопнула дверь подъезда, букетище снова втиснулся в «дээс» — и Соловей стартанул со двора.

«Стадионом» в Домске называли большой парк, в советское время устроенный со спортивными целями. Он включал в себя футбольный стадион (куда Богдан в конце 80-х ходил на концерты Цоя и «Наутилуса», а к футболу он был равнодушен), большой велотрек, несколько теннисных кортов, заливавшийся зимой открытый каток, полосу препятствий для норм ГТО и прочих мучений, а еще детские площадки, а еще всякие лужки, рощицы и петлявшие по ним дорожки для спортивной и неспортивной ходьбы. На окраине этого парка располагался рыжеватый куб самого большого в Домске бассейна — по олимпийскому стандарту, с пятидесятиметровыми дорожками и тремя вышками для прыжков. У самого бассейна припарковаться не удалось, парковка была забита. Соловей нашел для своей «богини» место на соседней улице, в два рывка вытащил из салона застревавший букетище и поспешил к цели. Длинные ноги в щегольских итальянских ботинках шагали быстро, разноцветные розы подскакивали в такт, прохожие провожали взглядями импозантного владельца букета, слишком лощеного для улиц провинциального Домска.

В вестибюле бассейна обнаружилась закавыка. Проход был перегорожен турникетом, рядом с ним помещалась стеклянная будка, вся оклеенная объявлениями про то, кто, в какие часы и на каких условиях допускается в эту купель здоровья. «Разовое посещение — 300 р.» — попалась на глаза бумажка, и Богдан решил, что купить билет дешевле, чем уламывать билетершу пропустить его даром.

Он выложил триста рэ и шагнул вперед, но огонек на турникете по-прежнему горел красный.

— Вы справку предъявите, — скучая, сказала полная билетерша, махнув фиолетовыми ресницами.

— Девушка! Неужели по мне не видно, что я не верблюд? — возмутился Богдан.

— Я не приглядывалась, — тонко усмехнулась сорокалетняя девушка. — Пропускаем только по справкам: не верблюд, без чесотки, без чахотки — все как положено.

— Могу поиграть мышцой, — Богдан расстегнул первую пуговицу рубашки и взялся за вторую, — в доказательство, так сказать, здоровья.

— Буду только рада! Хотя справку это не заменит.

Богдан задумался и перехватил поудобней букетище, который прежде держал головками роз вниз. У билетерши, увидевшей это ало-розовое великолепие, расширились глаза — что отметил Соловей.

Он облокотился о будку и томно склонил голову к окошечку.

— На самом-то деле, — интимно понизив голос, сказал Богдан, — я не плавать иду. Я иду, чтобы сделать сюрприз любимой женщине. Она там сейчас брассом рассекает, единственная моя. И тут я…

— Что бы вам не подождать ее в холле? — таким же интимным шепотом ответила билетерша.

— Не могу! Я ждать не приучен!

Привратница, собрав рот в куриную гузку, сопела и думала. Господин Соловей решил ее подтолкнуть:

— А хотите, я у вас абонемент прикуплю — на десять занятий? Без чека…

Неверный ход. Круглое лицо билетерши тут же стало сходно с кирпичом.

— Идите вы… за справкой!

— Всё, всё! Непременно пойду! Завтра же! — замахал свободной рукой Соловей. — Извините!

Он выдернул из охапки толстую карминовую розу и быстро просунул в окошко билетерше.

— Извиняете?

Билетерша качнула головой.

Соловей сунул в окошко еще две розы. Билетерша нерешительно ухмыльнулась.

— Девушка, милая, вы же понимаете, как важен красивый жест!..

Билетерша пожала плечами. Богдан скормил ее окошку еще пару роз.

— Есть, допустим, я — и есть она… К ней просто так не подъедешь. А тем более если я в чем-то виноват… ну, вы знаете, мужчина перед женщиной всегда в чем-нибудь да виноват! Так?

Билетерша нахмурила подщипанные брови. Соловей метнул в окошко три розы.

— Я хочу к ней подойти эффектно. Поможете?

Билетерша, потупившись, пересчитывала подношения.

— Восемь… Надо ведь нечетное число…

Еще одна увесистая роза приплыла к ней под нос.

— Знаете, мне однажды… я еще замужем не была… подарили одиннадцать ирисов. А потом — ну, муж три розочки. Мама гладиолусы с дачи притащит. Подруга тюльпаны подарит на день рождения. В общем, больше одиннадцати — никогда! — Толстушка подняла на Богдана густо подведенные печальные глаза.

— Похоже, дамам в этом городе отчаянно не хватает роз, — хмыкнул Соловей. — Тринадцать пропустим… Как вам число пятнадцать?

Билетерша поджала губу.

— Семнадцать? Нет?! Да вы меня режете без ножа.

— А кто тут любит эффектные жесты?

— Вас понял.

Богдан отсчитал еще пук роз и, трагически вздохнув, вдвинул его в окошко.

— Сойдемся на двадцати семи.

На двадцати семи они действительно сошлись. Билетерша не только открыла турникет, но и вышла из своей стеклянной башни, чтобы показать Богдану дорогу.

«Забавно, в сущности, — думал Богдан, идя по прохладному голубому коридору, — ни в жизнь не могло бы такое случиться в какой-нибудь Италии или Германии. В Германии меня бы не пустили, раз по правилам не положено. А в Италии пустили бы и так, особенно если навесить на уши романтики… Но точно тетка на вахте не стала бы со мной так трепаться — разница статусов как-никак! Кто она — и кто я… В Москве разницу уже научились чувствовать, а здесь, в Домске, — пережитки советского равноправия… Хотя тетка — молодец! Едва полбукета не сорвала с меня… Так держать!»

Господин Соловей поднялся по двум лестницам, свернул три раза (кто другой заплутал бы, но он всегда отлично находил дорогу) и нырнул в неприметную дверь. Он оказался сбоку от длинной, почти пустой трибуны, на которой маялись несколько женщин с одинаковым выражением давней скуки на лице. То были мамочки, притащившие на занятие своих деток.

Перед трибуной во все вольготные пятьдесят метров вытянулась бирюзовая ванна бассейна. В воде было многолюдно. Восемь дорожек заполняли плюхи и всплески, в одном углу гомонили младшие школьники, в другом под дискотечную музычку споро махали ногами девушки, желавшие похудеть, а тощая тренерша, размахивая ногами на суше, подбадривала их ефрейторскими выкриками. Розовые пятки взбивали бурунчики, острые локти разрезали воду, разноцветные резиновые головы выныривали на поверхность, тесня друг друга, как овощи в булькающей кастрюле супа.

Богдан цепко оглядел все это плещущее богатство и не более чем через десять секунд выхватил в мельтешении затылков среди бирюзовой воды знакомую царственную посадку головы и высокий узел каштановых волос. Майя плыла по первой дорожке.

Он решительно направился за ней. Даже пришлось ускорить шаг, как в танце. Почти нагнав ее, Богдан поскользнулся, но удачно превратил падение в коленопреклонение. Букетище перевесил и мазнул воду прямо перед носом дамы, и Богдан, спасая положение, крикнул:

— Розы! Для прекраснейшей женщины на свете!

Тут одновременно случились три вещи: обладательница царственной головы ахнула нежным контральто и повернулась, Богдан понял, что ошибся, а с третьей дорожки раздался голос:

— Богдан, у тебя совесть есть?!

Соловей выпустил из рук букет. Вот она была — мама. На расстоянии десяти метров, в неприметной темно-зеленой шапочке, огорчительно подчеркивавшей, что мама постарела… «Как же так?» — растерялся Богдан. Мама казалась какой-то маленькой, пергаментно-бледной, съежившейся — совсем не такой, как в его памяти.

Пловчиха с контральто, вполне приятная дама лет шестидесяти, что-то спрашивала у него.

— …конечно, перепутали, — донеслось до Богдана, — я вам помогу собрать… ай! колется!

Богдан взглянул на расплывавшиеся по воде цветочные палки, которые пыталась согнать в центр чужая дама. С соседних дорожек за розами следили, как пираньи, другие пловчихи. Богдан вздохнул:

— Я перепутал, но это все равно вам.

Он поднялся с колен и, не оборачиваясь на контральтовые благодарности, пошел к финишу третьей дорожки, где его ждала Майя.

— Ты сто лет не являлся, наконец приезжаешь, — возмущенно сказала мама, — и что я вижу?! Ты даришь цветы другим женщинам!

Богдан поднес к губам ее мокрую руку и поцеловал.

— Мамуля! Ты же простишь мне эту маленькую дурную привычку?

Через полчаса Майя вышла из здания бассейна. Даня, подъехавший к самым дверям в нарушение всех правил, ждал у машины. Теперь Майя выглядела гораздо ближе к той женщине, которую она хотела предъявлять сыну и миру: энергичной, элегантной и полной достоинства. Она распрямила спину и шла уверенно, вокруг стройных ног развевалась длинная изумрудная юбка, сиреневая блуза была перехвачена в талии алым поясом (талия, как у Гурченко! да-да!), а сиреневая шляпка заявляла населению: это дама, а не бабуля! Разумеется, Майя еще поработала над лицом: тут дорисовать, тут затушевать — и, взглянув на себя в зеркало перед выходом, уверилась, что стала выглядеть на десяток лет бодрей и моложе.

— Эта женщина, кому ты мои розы отдал, я ее видела — до-воль-на-я! — сказала Майя, шествуя к сыну. — Ты правильно сделал. Она будет вспоминать это годами, как главный сюрприз в своей блеклой жизни.

Богдан хмыкнул и открыл перед мамой дверь «дээс».

— У тебя опять новая машина? А где «БМВ»?

— Отдал в добрые руки за хорошие деньги. А это, мама, это же не машина — богиня!

— Ну, если машина, которая практически моя ровесница, еще на ходу — она, несомненно, богиня! Ладно… — Майя глубоко вздохнула. — Поехали на кладбище.

— В каком смысле? — удивился Богдан.

Мама развернулась к нему и вперила в него строгий взгляд черных глаз.

— А как ты думаешь? Ты не был в родном городе десять лет! Десять лет ты не навещал могилу отца!

— Это правда, — закивал Богдан. — Десять лет. Следовательно, еще один день погоды не сделает.

«Дээс» плавно тронулась с места.

— Я не знаю, чего от тебя ждать. Ты даже не позвонил! Почему не предупредил, что приедешь?

— Ма-ам, — Даня, невзирая на седину в волосах, заныл точь-в-точь как шестнадцатилетний, — ну, не предупредил… Все любят приятные сюрпризы, а я — тот самый приятный сюрприз! Настроение возникло. Сижу вчера — хоп! Настроение. Утром вскочил в машину, педаль в пол — и приехал.

— А завтра у тебя другое настроение возникнет. Педаль в пол — и прощай? В общем, на кладбище, Богдан!

— Мам, я никуда не уеду.

— В каком смысле? — тут уже встревожилась Майя.

— Завтра не уеду, — поправился сын. — Побуду дня три, навещу всех… Тебе надоем.

— Хм! Для этого придется задержаться на месяц.

— Как? Надоем всего за месяц? — возмутился Богдан.

Майя улыбнулась и вместо ответа потрепала его за ухо.

Светло-синий «Ситроен» небыстро скользил вдоль улицы, шины шуршали об асфальт, мотор рокотал ровно. Майя отвернула голову к стеклу: повлажнели глаза почему-то, а она не хотела, чтобы сын это заметил. Это и другое… не все ему надо было знать. Когда она увидела Богдана в бассейне, сперва подумала: обозналась. А затем защемило сердце от радости.

Крупные руки ее взрослого сына расслабленно лежали на черном руле с одной спицей. Машины он с детства обожал. Даже в советское время, со своей зарплатой мэнээса, умудрился раздобыть себе автомобиль: купил задешево старые «Жигули», а потом еще столько же вложил в ремонт. Где он тогда взял деньги? Фарцевал, что ли? Так и не признался.

Майя позавидовала машинам. Взять хоть эту игрушечку — Майя на днях видела такую или похожую во французском фильме 60-х годов. А едет плавно, как новая. Жаль, что саму Майю нельзя разъять и перебрать по косточке, вытряхнуть все ветхое, больное, лишнее, заменить с десяток деталей и собрать заново.

Жаль…

За стеклом мелькали липы, которыми была обсажена широкая Сахарная улица; открылся и улетел назад Никольский проезд.

— Стоп, ты проехал поворот на кладбище!

— Ничего страшного.

— Богда-ан! — грозно сказала Майя.

— А мы за цветами заедем.

Через пять минут он остановился у цветочного киоска, где под навесом скучала, надув губы, продавщица. Майя наказала сыну купить каллы (ты не помнишь, но твой отец их любил), он покивал, как болванчик, и покинул машину. Увидев Богдана, продавщица почему-то оживилась.

— Как, понравились вашей девушке цветы? — услышала Майя.

— Девушка была в восторге. — Майя при этих словах сына усмехнулась. — Я решил закрепить успех, подарить еще букет.

Богдан стал придирчиво совать нос в охапки цветов, и Майя дальше перестала слушать. Она наклонилась к зеркальцу заднего вида, крепившемуся к приборной панели, и еще раз полюбовалась собой в лихо заломленной шляпке. Да, не зря она купила эту сиреневую фитюльку в Ницце!

В машину сын сел с громадным букетом, в котором мирно уживались розы и герберы, ранункулусы и ромашки и прочий нежный товар. Букетище улегся на колени Майе.

— Дубль два: для прекраснейшей женщины на свете! — сказал Богдан.

Майя рассмеялась и опустила голову к цветам.

— Это у тебя фамильное, — сказала она, — твой отец тоже любил дарить большие букеты.

— Вовсе нет. Но тебе семьдесят семь недавно исполнилось, не могу же я дарить три гвоздики?

Майя наклонила голову: тоже верно.

— А где каллы?

— Не завезли, — развел руками Богдан.

Он завел «дээс» и тронулся.

— По такому случаю предлагаю поехать по адресу: улица Таврическая, двадцать. Тепло домашнего очага, дома и стены помогают, дым отечества нам сладок и приятен, особенно если это дымок над шашлыком… Но домашний борщ — это тоже очень недурно! — вещал Богдан. — Я на многое не рассчитываю. Плов, фаршированный гусь, кулебяка на пять углов — это все потом. Я надеюсь, — скосил он глаза на Майю. — Но борщ-то будет? Ты знаешь, как я скучал все эти годы по твоему борщу! Мам, ты не поверишь, но ни одна москвичка не умеет готовить борщ. Или мне просто не везло?

— Судя по последней москвичке, которую я видела в твоей квартире…

— Это пять лет назад, когда ты впихнула ее вещи в чемодан и выкинула его с балкона? С двенадцатого, на минуточку, этажа?

— Как же звали эту милую девочку? — задумчиво протянула мама. — Оля? Лида?

— Меня не спрашивай, — открестился Богдан.

— Лида. На память я не жалуюсь. Она делала педикюр, водрузив ножки на обеденный стол, и попутно просвещала меня насчет сионистского заговора. И что в Холокосте погибло не шесть миллионов, а гораздо меньше, сущие пустяки… Как с борщом у нее было, не знаю.

— Да, с Лидой у меня промашка вышла, — пожал плечами Богдан.

— А потом, еще прежде я к тебе приезжала. В апреле, на свой день рождения. — Майя перебирала цветы у себя на коленях, вспоминая. — И паршивый же это был день рождения! Ты в тот день уехал на работу и почему-то вернулся с нее в час ночи. А я сидела у тебя дома за накрытым столом, при свечах. Рядом торчала твоя подруга, уж извини, имени не помню, рыженькая… И она весь вечер рыдала мне про то, как хочет за тебя замуж, готова на детей, внуков… Я бы ей посочувствовала, но я ее видела впервые в жизни, а кроме того, она без спроса сморкалась в мой шелковый палантин.

— За это казнить мало! — возмутился Богдан.

— А еще раньше, помнишь, на Новый год я у тебя была? Встречали втроем: я, ты и какая-то девица с цирковым декольте. Молчала всю ночь, как рыба, и улыбалась. Я даже думала, что она немая, пока девочка не попросила передать ей салат.

— Вот с ней у меня почти получилось, — вздохнул Богдан.

— А еще с кем-то с тех пор получилось?

— Во-первых, пока никто не сумел повторить твой борщ! А во-вторых, этот проклятый вопрос: любят ли они меня или мои миллионы?..

— Понятно. Еще есть в-третьих, в-четвертых и так далее, — покивала Майя.

— Между прочим, психологи доказали, что любовь живет три года. Кто я такой, чтобы с ними спорить? — скромно сказал Богдан.

— Я тоже не собираюсь спорить с дураками. Кто я такая? Всего лишь женщина, которая любила твоего отца всю жизнь.

«Дээс» подъехала к мятно-зеленому дому на Таврической улице.

— Значит, на кладбище ты ехать не хочешь, — вздохнула Майя.

— Давай завтра!

Богдан обежал машину и открыл перед матерью дверь. Она медленно вышла из автомобиля, распрямилась, поморщившись. Поправила сумку на плече. Взяла подаренный букет обеими руками, как тяжелую кадку.

— Я рада, что ты наконец приехал, — сказала она. — Завтра жду тебя в двенадцать. И хорошо бы ты нашел каллы.

Соловей упер руки в бока.

— То есть ты меня даже не пригласишь зайти?!

— Я даже не стану фаршировать гуся, — ответила Майя.

Стоя у подъезда, мать и сын мерились взглядами.

— Мама! Ведь это и мой дом тоже! Я здесь вырос, в конце концов. Я на кухне кран починил! В девяносто первом году. Я ходил под стол пешком в этой квартире, я здесь сына растил!

— Прекрасно. Удивительно, что ты так не торопился навещать этот «свой дом». Десять лет. Десять лет ты не казал из Москвы носа.

— Я не казал носа?! — подскочил Богдан. — Да я до Перу доехал в прошлом году.

— А на мой юбилей, когда мне было семьдесят пять…

— У меня был контракт! Я тебе объяснял, у меня контракт, который нельзя упустить. Надо было окучивать клиентов. Мне деньги сами в рот не падают!

— Прекрасно. То у него контракт, то Перу, то яхтенная регата. Этот человек нашел время для Перу, но за десять лет не сумел заехать на могилу отца.

— Сколько ни говори «могила», во рту слаще не станет!

— И этого человека я когда-то просила не ругаться… Надо было не просить, а мыть ему рот с мылом.

— Мама, прекрати говорить обо мне в третьем лице. Не провоцируй у меня шизофрению!

— У него шизофрению… — покивала себе Майя.

— Ох, ох, бедная покинутая мать! В конце концов, где-нибудь на пути в Париж или Питер ты могла бы заехать ко мне в Москву! Вот хоть этой зимой! Кажется, я оплатил тебе отель на Капри? Могла бы после Капри навестить своего сына!

— Спасибо, но я устала бросать чемоданы с двенадцатого этажа, — с достоинством ответила Майя и перехватила поудобней цветочный пук.

— Знаешь что? — наклонился к ней Соловей. — До свиданья!

Он резко развернулся на пятках и пошел к машине. Но затем остановился, вспомнив кое-что, вытащил кошелек и, достав оттуда тонкую пачку красненьких пятитысячных купюр, вернулся к матери. Не глядя на нее, он открыл ее сумку и сунул туда деньги, деловито сказав: «Это июньские». Чмокнул мать в щеку и ушел окончательно.

Глава 4

«Абстиненция тебе на язык!» — мысленно пожелал Степа собаке, гулко лаявшей за забором. Он катил по Гороховой коляску с Ясей, и Яся спал. Степа укачивал-укатывал протестующе вопившего сына минут двадцать и совсем не хотел, чтобы тот сейчас же проснулся.

Сказку про жену, которой под хвост попала чудесатинка, и ее мужа, который по ночам, пока та спала, стал ей мозги по чайной ложке обратно в голову запихивать, Степа не успел досказать. Быстрый стал тереть глазки, зевать, пришлось сказку свернуть и перейти к более насущным задачам.

В агентство, на работу, Степа уже позвонил: извинялся, туманно говорил о форс-мажоре, сообщил, что будет отсутствовать весь день. На сегодня у него были назначены два просмотра квартир, в одном случае он был агентом покупателей, семейной пары с ипотечными намерениями, в другом — агентом продавцов. Всем заинтересованным лицам Степа позвонил, пришлось опять извиняться и талдычить «никак не могу».

Было ясно, что Юля еще не остыла. Трубку она не брала. Кто знает, может, и правда отправилась в свой музей? Значит, как минимум до вечера надо было рассчитывать только на себя.

Как только Яся перестал покрикивать в коляске и надежно уснул, Степа решил отправиться в гости. Было к кому пойти в разгар рабочего дня, к сожалению.

Его бывший одноклассник, старый друг, а ныне еще и партнер, Боря, сейчас наверняка был дома, потому что месяц назад его и еще шестерых сотрудников рекламного агентства «Веселый воблер» отпустили в бессрочный отпуск. Задержанную зарплату за март и апрель обещали выплатить как только, так сразу.

Боря Гребешков жил в десяти минутах ходьбы от Гороховой. По пыльной дороге, которую перебегали пятнистые беспородные кошки, мимо буйно расцветшей сирени, мимо облупленных хрущевских пятиэтажек, которые, согласно обещаниям предпредыдущего мэра, должны были расселить и сломать еще десять лет назад, мимо пластикового павильончика «Бельканто», где продавали женское белье, мимо мусорных баков, к которым кто-то вынес истертый старый диван… И вот Степа вкатил коляску со спящим Ясей во двор девятиэтажного панельного дома.

Девятиэтажка была похож на старый учебник, выцветший, вытертый и посеревший, зато двор был зеленый, затененный березами, тополями и каштанами. Степа оставил Ясю сопеть под большим каштаном, а сам кинул камушком в окно на первом этаже.

— Ну, привет, что ли, — сказал Борька, открыв окно.

Его лицо скульптурной лепки, напоминавшее о «Давиде» Микеланджело, в данный момент недовольно хмурилось. Щуплые, совсем не микеланджеловские плечи выглядывали из-за мясистых фиалок, стоявших на подоконнике.

— Ты, это… выйдешь?

— Я завтракаю, — буркнул Боря и скрылся в голубой тени квартиры.

— В двенадцать дня?

Окно начиналось невысоко, на уровне шеи, и Степа всунул голову на Борькину кухню, как раз между горшком с фиалкой и горшком с алоэ.

— Ой, здравствуй, Степочка! — заулыбалась Инна Петровна, мать Бори.

Боря с мамой сидели за столом, стоявшим возле окна. В глубине кухни виднелся широкий силуэт Бориного брата, Лешечки, тот с быстротой ниндзя рубил что-то ножом. Леша шагнул к столу, сгрузил брату в тарелку с кашей мелкую крошку зеленого лука и моркови, подлил матери чая. Его сосредоточенным крупным глазам не хватало живости, словно их обладатель прятал большую часть себя где-то внутри, в тайной комнате, и там проводил добрую половину жизни. Степа окликнул его: «Привет, Лешка!» — и Леша поднял голову, протянул улыбчиво: «Приве-ет!» Борин брат Степе всегда радовался. Он был самый добродушный человек из всех, кого Степа встречал. А еще у него была болезнь Дауна.

— Я говорила тебе, не сиди за компьютером ночью. Теперь зеваешь, как бледная немочь. Лег бы нормально, встал в семь, ну, восемь, зарядка, холодный душ — и нечего смеяться! — говорила Гребешкова-мама Борису. — Совсем другое настроение было бы.

— Угу. Когда мне зарплату выплатят за март, тогда у меня настроение будет. А если за март и за апрель, пойду на турник крутить сальто.

Это обещание было малосбыточным. И с зарплатой вероятность была невелика, и сальто Борис никогда не крутил. А в последние годы на любые подначивания он отвечал, что для работы дизайнера его мышц вполне хватает.

— Скорей бы вы ваше приложение сделали, — сказала Инна Петровна. — Если научите меня, я его тоже себе на телефон… как это?

— Я тебе установлю, — буркнул Боря.

— Очень симпатичное. Сразу видно, Боречка с такой любовью все монетки, все травинки прорисовывал!

— О-о! Он вам уже это, уже показал? — Сам Степа еще не видел финальный дизайн, Борис обещал предъявить ему сегодня.

— Просто прелесть, а не игрушечка! — сказала Инна Петровна. — Я, конечно, полный чайник, но ведь будут вам платить за нее? Да ведь?

— Обязательно будут! — заверил Степа. — Сначала там, понимаете, бесплатная версия, но нам за рекламу что-нибудь капнет. Да, сначала бесплатная — так все делают. А потом апгрейды, в смысле добавки, угу, улучшения разные. Уже за деньги. Деньги небольшие, рублей пятьдесят, но если, условно говоря, сто человек заплатят…

— Вот мне так же Борик объяснял. Сто тысяч человек заплатят — и вы богачи! И мы богачи, правда, Лешечка?

Лешка с матерью засмеялись. Большое лунное лицо Леши заколыхалось от смеха.

— А почему нет? Надо верить в лучшее! — встряхнула кудряшками Инна Петровна.

— Вот именно, — с ненавистью сунул в рот кашу Борька. — На хрена мы вообще это хреначим, ночей не спим, на хрена я в агентстве впахивал забесплатно, а потом еще приходил домой и компостировал себе мозг этим приложением, забесплатно опять же? Как там говорится? По вере воздастся вам? Нам железно воздастся, сто тыщ миллионов, не меньше.

— Я тебя сколько раз просила при брате не ругаться, — тихо сказала Инна Петровна.

Борис еще яростней накинулся на кашу. Он был похож на такого Давида, у которого уложить Голиафа не вышло, зато он может всем подробно объяснить, почему это с самого начала была дохлая затея.

— Не слушайте его! У нас все идет по плану. Да. Не в смысле… мм, а в смысле — прекрасное приложение будет. Как пирожки. Будет разлетаться, как пирожки. Может, Абрамовичами мы не станем…

— Чистая правда, — вставил Боря.

— Да, Абрамовичами не станем, но заработаем на этой игре хорошо. Не сомневайтесь, Инна Петровна.

— Очень бы хотелось, Степочка! Ну, мы будем собираться, — Гребешкова-мама потянула Лешу из-за стола, — мы хотели в гости к Марье Сергевне зайти. Она в последнее время хворает, а мы ее…

— Вылечим? — с надеждой спросил Лешечка.

— Ой, очень хотелось бы! Друзья лечат лучше таблеток, у моей мамы присказка такая была. А я Марье Сергевне еще просфорку принесу, мы с Лешей утром в храме на службе были, взяли просфорку… — Инна Петровна, продолжая журчать что-то про храм, пошла в глубину кухни, как вдруг вздрогнула и обернулась: — Степа! А ты почему здесь? Степ, тебя что, тоже?..

— О-о, только не говори, что тебя тоже уволили! — закричал Боря.

— Да не скажу! Все в порядке. Это я отгул взял. Юле нужно было… — замялся Степа, — нужно ей, по делам… а я, ну, я остался за Яськой присматривать.

Гребешковы облегченно выдохнули.

Инна Петровна с Лешей ушли, Степа же, которому надоело быть головой на подоконнике, предпринял новую попытку выманить друга наружу.

— А вот выйду, — хмыкнул Боря. — Покалякаем.

Долгожданный дизайн мобильного приложения, игры, которую Степа придумал сам и делал вместе с Борей, так и не был ему предъявлен. «Подожди, — сказал Гребешков. — Покажу кой-чего». И открыл страницу портала «IT новости».

Фонд Like Ventures, большой папочка с большими карманами, к которому мечтали прильнуть все стартаперы, проводил конкурс для разработчиков мобильных игр.

— Йухты-пухты! Трем финалистам по миллиону на рекламу! — воскликнул Степа.

— Да. Получить миллиончик рублей на раскрутку — это бы нам было кстати. Это бы нашу игру нехило продвинуло, — с горечью сказал Боря. — Кто знает, она могла бы влезть в топ… а не валяться никому не нужным хламом, как все, что мы прежде делали.

— Ты это, ты зачем сразу киснешь? У нас игра — супер-дупер. Супер-дупер в кубе, угу. Мы вполне можем выиграть.

— Ага, — скривился Борис. — Ты на дедлайн посмотри.

Степа посмотрел. Сроки у конкурса были такие, что седьмого июня, в воскресенье, аккурат в Степин день рождения, прием заявок заканчивался.

— Ну еканые пиксели… — протянул Степа. — Ну что же это… Ведь у нас еще конь не валя… Блин! Мне еще месяца на два работы, угу. Там с юзерфейсом возни, возни до фига, и в серверной логике дырищи, а еще интеграцию данных делать… а то и три месяца. Еканые пиксели! Ну кто так, кто так конкурсы объявляет?! Две недели срока? Они вообще, они офигели?

— Не они офигели, а мы профукали.

Оказывается, конкурс начался еще в начале весны, просто Степа с Борей его проглядели.

— М-да… получается, это. Надо было каждый день новости проверять, угу, — приуныл Степа.

— Получается! — передразнил Боря. Он захлопнул планшет с новостями и вскочил со скамейки. — Я, знаешь, как увидел — а-а! Задрав штаны, бежим! А потом дедлайн — бум! И у меня случился реассесмент. Полная иллюминейшн ин май хэд. Я понял: вот он был, золотой шанс на то, что наша игра заиграет. И мы его фук-фук, профукали. Потому что такая у нас логика процесса. Мечтаем о миллионах, выходит звяк на три копейки.

— Ну да, нам не везло… — неубедительно сказал Степа.

Ему было трудно возражать Боре. Они сделали вместе пять приложений. Первое — это был откровенный блин комом. А из последующих, несмотря на все радужные надежды, ни одно не выстрелило.

— Я провожу вечера и ночи над монитором, отрисовываю на хрен каждую трещинку — зачем? — вопросил Боря. — Все труды — в топку! Хватит, надо заканчивать эту бодягу с приложениями.

— Ты чего? Не доделать? Не доделать нашу игру? — ужаснулся Степа.

— А зачем? Уот, как говорится, фор? Уже ясно, что будет. Даже если мы доделаем, она будет пылиться в самой темной, в самой дальней точке задницы App Store. Никто про нее не узнает без раскрутки. Финиш.

— Нет, а если…

— Хватит с меня!

Спавший под каштаном Яся дернул ножкой.

— Тише ты, — шикнул Степа. — Разбудишь.

— А просто мне надоело! — зашипел высоким голосом Борис. — Думаешь, мы одни такие? Миллион человек в Цукерберги метят. Лемминги имени Цукерберга. Побежали, блин! Полтора миллиона приложений в App Store наколбасили. Мечтатели!

— Тогда кончай сидеть, пошли работать! — зашипел в ответ Степа. — У нас две недели есть. Вдруг мы это, вдруг мы успеем?

— Нет, мне-то дел на два дня осталось. Зато тебе — я знаю тебя! Ты четыре месяца еще будешь копаться, свою серверную, блин, логику дотачивать.

— А вот возьму и сделаю, — сказал Степа. И вышло это у него так твердо, так несомненно, что он даже чуток собой загордился. — Угу. Сделаю за две недели.

— Ха-ха-ха, — язвительно произнес Гребешков.

— А я сделаю.

— Кстати, не две недели, а уже тринадцать дней.

— Я сделаю.

— Ха-ха. Даже если убьешься, успеешь, с чего ты взял, что мы выиграем? — Боря схватился за кудри. — Оцени трезво! — шептал он. — Мы стучимся в закрытую дверь. Раз, два, три, четыре, пять раз постучали — за-кры-то. Не судьба, понимаешь? Вот одному на роду написано: «Быть тебе, Павел Дуров, королем Интернета, хошь не хошь». А другому на роду написано: «Быть тебе, Боря, лузером и тарелки носить».

Степа выдохнул через зубы и помотал головой:

— Да при чем тут тарелки?

— Я в официанты подался. Завтра выхожу.

— С дуба рухнул? — изумился Степан.

— Рухнул, еще бы, — язвительно отозвался Боря. — Это вы, получающие зарплату, в эмпиреях витаете. Всякая там самореализация, заниматься любимым делом, ах, надоело мне толкать панель и хрущевки, ой, хочу быть творцом, угу. А когда зарплаты нет и работы нет, потому что вообще-то кризис в стране и фирмы лопаются, то сразу требования заземляются.

Степа не знал, что сказать. Почему-то ему было стыдно перед другом, как будто это он не платил Борису зарплату… В этом Степа был не виноват, но это же он уговорил Борьку заняться приложениями… Боря молчал и обкусывал ноготь на большом пальце. Он глотнул чая из кружки, и вдруг для Степы сложились в одну картину детали, которые маячили неделями перед его носом, но он их не замечал. Кофеман Борис пьет краснодарский чай. Как ни зайди на ужин, ест гречку. Куда-то исчез его айпэд, и теперь Боря ходит со старым китайским планшетом. И прочее…

— Слушай, я вроде… Что-то я, извини, не подумал, что ты, ну, третий месяц без денег сидишь, — смущенно сказал Степа. — А у тебя Лешка…

— А у меня Лешка и мама на пенсии.

— Ты скажи, денег надо? А? Могу одолжить четыре или пять… — Степа полез в карман за деньгами, пересчитал, — нет, извини, четыре штуки. Извини.

— Не надо! — отрезал Борис. — Мой стакан мал, но я пью из своего стакана.

Они сидели на зеленом дворе девятиэтажного дома с облупившейся краской на дверях. Из соседнего подъезда вышла старуха в грошовом цветастом платье, потащила за собой сумку-тележку. Мимо проехала раздолбанная «девятка», копия Степиной во всем, кроме цвета. Это был мир, куда не заглядывали глянцевые истории успеха. Мечта о жизни, как в Силиконовой долине, здесь, на этом дворе, казалась чуждой и хрупкой, как всполохом залетевший в гущу голубей колибри. И все-таки Степа не хотел отказываться от своей мечты. Майский ветер гладил его щеку, словно успокаивал: ну будет, будет тебе.

Перед алым кабриолетом стоял мужчина, в джинсе с головы до ног, и размышлял. Его красная шея колебалась вместе с белой, под ершик стриженной головой туда-сюда, сюда-туда, брюхо, обтянутое джинсовой рубашкой, вздыхало и опадало. Кабриолет, повторявший угловатые линии больших американских машин 50-х годов, завлекательно подмигивал круглыми фарами. Размером он был примерно с чемодан и до того хорош, что хотелось схватить в охапку и немедленно унести.

— Ну и цены вы заламываете! — сказал покупатель тетке с рыжим шиньоном, в форменном халате продавщицы.

Шиньон сначала сделала вид, будто она тут не при чем (что скажешь? семнадцать тысяч, которые просили за автомобиль, для многих в Домске равнялись месячной зарплате). Потом пожала плечами:

— С такой ценой он и стоит третий месяц, никто не берет.

— Как же? Я беру! — раздался веселый голос.

Сзади к пузатому и продавщице подошел Богдан. Он прошагал весь «Детский мир» насквозь, нигде не задерживаясь. Китайское пластиковое изобилие сливалось в глазах в блестящий ком веселенькой расцветки. Алый кабриолет с хромированными контурами единственный из всего предлагаемого выглядел настоящим, это Богдан углядел за пять метров. А как углядел — тут же решил купить.

Пузатый обернулся и посмотрел на Богдана хмуро. Его длинное лицо, похожее на морду старого сеттера, выразило замешательство и наконец узнавание.

— Толич! — воскликнул он.

— Михалыч? — сощурился Соловей.

Это был Игорь Михалыч Воеводин, с которым Соловей когда-то работал в одном КБ, они девять лет рассчитывали буровые установки, сидя за соседними столами, ходили вместе в курилку, ездили в походы на байдарках… много всего было вместе, пока Богдан не ушел из КБ и не уехал в Москву. Когда-то они входили в один круг друзей, но с тех пор Соловей давно забыл про Воеводина.

— Ну ты даешь, Михалыч… ты прямо окреп! Я тебя узнал не сразу.

Михалыч не то чтобы окреп, а прибавил килограмм двадцать за те двадцать с лишним лет, что его не видел Богдан. Мешков под глазами и серебряной седины у него во времена КБ тоже не имелось.

— А ты почти не изменился. Все такой же стиляга. — Белозубая улыбка осветила лицо Михалыча. — Курточку под цвет глаз подбирал? — Он не только спросил, но и пощупал шоколадного цвета замшу.

— Но-но! Курточка полторы штуки евро стоила, не засаль, — усмехнулся в ответ Соловей.

— Видел я в твиттере пару твоих фотографий. Показали. Яхта на шестьсот лошадиных сил…

— Чего там, в аренду же, — скромно сказал Богдан.

— Отели пять звезд, завтраки с шампанским, девушки в купальниках…

— Да я не зову, сами ко мне тянутся, — продолжал скромничать Соловей.

— Ну, у нас жизнь поскучнее. Нечем в твиттере похвастаться. Работаем, работаем…

— Кем работаешь?

— Так. Ищу пути к сердцам… — покрутил рукой Михалыч, — и к карманам.

«Жиголо или маркетолог? — подумал Богдан. — Ставлю на маркетолога». У Богдана были еще пара-тройка часов до намеченного вечернего визита, и он подумал: а почему бы не поболтать со старым приятелем?

— А давай того-сего где-нибудь? Посидим, а? — в эту минуту предложил Михалыч.

Соловей даже не удивился совпадению. Он был уверен, что любой из старых друзей в Домске почтет за счастье посидеть с ним. Он привык, что люди, как мотыльки, летели на свет его успеха. А уж расспросить о подробностях жизни долларового миллионера, бывшего инженера, каждый был бы рад.

— Машинка хороша, — сказал Михалыч, кивая на красный кабриолет. — Цена безбожная, но я думаю, не купить ли? Внуку в подарок.

Рыжий шиньон, с большим интересом прислушавшаяся к разговору этих двоих, вмешалась:

— Автомобиль один у нас.

— Не развращай внука, Михалыч! — сказал Богдан. — Тем более что автомобиль уже я покупаю.

Про себя он подумал, что Воеводин и не собирается делать такие траты, но ему охота показать перед старым приятелем, что может это себе позволить.

Михалыч махнул рукой, соглашаясь и уступая автомобильчик, только пробурчал что-то про гусаров. Он предложил поехать в Заречье, сказал, что знает там отличный бар.

Через минуту они вышли из магазина. Воеводин втиснул свое обтянутое джинсовой рубашкой пузо в запыленный корейский джип и поехал впереди. Богдан последовал на своей изящной «дээс» за ним. Игрушечный кабрио в багажник не влез, он занял место на заднем сиденье, где раздувались белые пакеты из супермаркета — в них были всяческие деликатесы для вечернего визита.

Они доехали до Межи, по бетонному мосту на трех опорах пролетели над живописной рекой, отражавшей безоблачное небо, берега в романтических ивах и белые, серебристыми куполами увенчанные церкви. По дороге Богдан подумал, что стоит сделать один звонок: погулять по малой родине хорошо, но о делах забывать не будем. «Алло, Петра Сергеевича можно? Это Соловей, Богдан Анатольевич… Совещание? Ясно, перезвоню». Петр Сергеевич, зараза, уже вторую неделю оказывался на совещаниях, когда ему звонил Богдан.

В старой части Заречья, напротив краснокирпичного, украшенного башенками здания бывшего сахарного завода купцов Русановых (после революции — завода «Домский кондитер»), стоял обшитый желтой вагонкой дом в два этажа, с громадной рекламой во весь торец: «ПивКрафт. Возможно, самое вкусное пиво России». (Слово «возможно» было написано самыми мелкими буквами.)

Они вошли внутрь. Зал на первом этаже выглядел удешевленной копией популярных в Москве «ирландских баров»: там все закрывали темно-коричневыми досками от пола до потолка и сдабривали винтажными плакатами «Гиннесса», здесь были виниловые обои «под дерево» на стенах, линолеум «под дерево» на полу, а в простенках между окнами — два плаката советской эпохи, следующего содержания: на одном, озаглавленном «Долбанем!», ярко-красный рабочий заносил кувалду над винной бутылкой, на другом слепой в черных очках предупреждал: «Не пей метилового спирта!»

«Бог ты мой, куда меня занесло?» — подумал про себя Соловей.

— Не отравят тут нас? — полюбопытствовал он у приятеля.

Воеводин поморщился и примирительно сказал:

— Конечно, это не Рио-де-Жанейро. Но, поверь мне, здесь лучшее пиво в городе.

Его слова подтверждало то, что, несмотря на ранний для бара час, здесь уже сидели несколько пиволюбоводиночек и группа туристов, оживленно обсуждавших мощи святого в Зачатьевском монастыре.

Михалыч подвел старого приятеля к стойке, на которой было шесть пивных кранов (на ярких ярлыках красовались названия вроде «Копченый Пастор» и «Завтрак Махараджи»), а позади бармена выстроились в холодильниках ряды и ряды пивных бутылок всех мастей, с иностранными этикетками.

— Ты что предпочитаешь? — спросил Михалыч.

Богдан, развернувшись спиной к пивному изобилию, оперся о барную стойку.

— А помнишь, Михалыч, как мы с тобой как-то в июле случайно встретились? Году в 87-м или 89-м. Была суббота, и меня жена отправила на рынок, а заодно дала бидон для кваса. Иду, бидоном помахиваю, а тут ты. Вопишь: «Толич! За „Пионером“ хорошее „Жигулевское“ выкинули!» Ну, мы с тобой дернули к «Пионеру». Очередюга выстроилась!.. Где-то через час доползли мы с тобой до ларька. Жара, пот льет. Продавщица наливает нам по пол-литра — янтарное, холодненькое, кружки сразу запотели.

Михалыч усмехнулся, вспоминая.

— А я еще в бидон три литра взял, — продолжал Богдан. — Отошли мы к столикам, попробовали… Моча мочой!

— Точно, — кивнул Воеводин, — ты еще весь бидон бичам отдал.

— И с тех пор, Михалыч, как-то я к пиву равнодушен. Предпочитаю хорошее красное вино. «Шато Неф дю Пап», «Амароне Вальполичелла»… понимаешь?

— Давай я тебя угощу. — Михалыч взял Богдана под локоть. — Я теперь немножко в пиве разбираюсь. Не понравится — режь меня и ешь!

— Только один бокал, — предупредил Соловей. — Мне еще за руль.

Они уселись за деревянный некрашеный стол, Михалыч пошушукался с официантом и через пару минут им принесли два бокала с медового цвета напитком и крошечные бутерброды с колбасой.

— Это лагер, — с любовью сказал Михалыч. — Здесь варят.

— Не темноват он для лагера? — сощурился Богдан (все же он иногда пивал пиво и азы понимал).

Михалыч загадочно пожал плечами. Официант стоял рядом со столиком, вытянувшись, и с ожиданием смотрел на нового гостя. Богдан сделал глоток. Лагер оказался копченым. В кисловатый вкус пива вплеталась четкая дымная нота, будто над бокалом долго водили копченым свиным ребрышком.

— Одобряю, — удивленно сказал Соловей.

Михалыч расплылся в улыбке и переглянулся с официантом.

— Ну, как ты? Как сам? — спросил Богдан, когда официант отошел.

— А-а! — махнул рукой Михалыч. — Потихоньку. А ты помнишь Жеку Захарова, с которым мы по Оке плавали? Он теперь большой человек стал. Евгений Петрович, только так. В 90-е пошел в депутаты, а теперь — замглавы администрации…

Богдан стал расспрашивать про других из той компании, с кем он когда-то плавал по Оке и по карельским озерам, пил водку и «Саперави», играл в «дурака», в преферанс, в шахматы и на бильярде, разговаривал о ловле на мормышку и о Солженицыне… А как Санька, математик? Он иконы писать стал, уже лет пятнадцать пишет, теперь собирается в монастырь уйти… в какой? В наш, Зачатьевский, который из музея снова монастырем сделали. Артем, который за твоей женой ухлестывал… когда? Ну, понятно, после вашего развода. А что, Толич, ты в Москву уехал, а жена у тебя была женщина интересная… Да неважно, все равно у них ничего не вышло. Так вот, Артем познакомился с финкой и женился на ней, теперь в Финляндии обретается. Юра Горовец? Он погиб. Да. Вечный покой. Погиб по-глупому: поехал на дачу один. Я с тех пор никогда один не пью. Ну, что: выпил, уснул с сигаретой. Пожар-то потом соседи заметили, а он уже от дыма задохнулся. Андрей Трепавлов? Охо-хо. Инфаркт. Сорок пять лет ему было. М-да… Денис Королев? Он в 90-е годы, когда в нашем КБ совсем зарплату платить перестали, пошел балконы стеклить. Семью как-то надо кормить? Он всегда был рукастый. Так и стеклит с тех пор. Леша Гусев? А он теперь пенсионер. В шесть утра садится на берег Межи с удочкой и сидит до полудня. Потом обед и послеобеденный сон, и говорит: ничего ему больше не нужно…

Богдан слушал про этих людей, когда-то бывших ему друзьями, а потом отодвинувшихся в дальнюю даль; он слушал с сожалением, думая о том, как все прежние друзья постарели — кроме мертвецов, конечно, кроме мертвецов; он узнавал новости без удивления, через секунду говоря про себя: что-то в этом духе я и предполагал… к этому шло. Хотя жизни прежних друзей сложились по-разному, ему казалось, что, по сути, между ними много сходства. Только он один, Богдан, наособицу. Только он один из ровесников не постарел. Он держался этой мысли, отгоняя от себя ностальгию по невозвратно ушедшему времени и дружбе, оставшейся за одним из пройденных давно поворотов.

Копченый лагер был выпит, и Михалыч уговорил Богдана попробовать еще один сорт («ты такого не пил… хмелевая бомба!.. позволь, угощу тебя!»). Богдан вяло посопротивлялся («мне за руль»), но затем решил, что в крайнем случае может поехать на такси — и согласился. Официант мигом принес две запотевшие пинты рыже-коричневого индийского эля, называвшегося бледным вопреки цвету и вкусу — сладковато-горькому, плотному, с оттенком грейпфрута. К элю подали запеченные утиные ноги с белым рисом. Богдан куснул ногу и едва не увяз зубами в жестком мясе. На языке вертелась остро́та про водоплавающую ровесницу века, но Богдан уже понял, что Михалычу неприятны шутки по поводу выбранного им заведения, и прикусил язык. Вместо этого Соловей спросил:

— А ты-то как? Чем занимаешься?

— Я… бегаю, тыры-пыры. На хлеб с маслом зарабатываю… Лучше ты расскажи про себя! Ты мне скажи, Толич, научи, как в Москве большие деньги делаются?

Это «научи» Соловей помнил, еще тридцать лет назад водилось за Михалычем такое — косить под простачка.

— Эх, дорогой! — сказал Богдан. — Я простой человек труда, о больших деньгах читающий в газетах. Там иногда пошаговые руководства печатают, только маскируют их под расследования Генпрокуратуры.

— Это и мы почитываем, — покачал серебряной головой Михалыч. — Ладно, к лешему большие деньги, нам свои маленькие интересней. Расскажи хоть, как ты тогда в Москве устроился? А то уехал — как пропал.

Богдан отхлебнул эля. Михалыч налег тушей на стол, подпер щеку кулаком, выражая всем видом готовность внимать.

— Хм… — протянул Соловей. — Ну, как ты знаешь, я в Москву двинулся сразу после развода. Уехал с одним чемоданом. В чемодане были носки, рубашки и… пачка денег от продажи моих «Жигулей». Приезжаю. 93-й год. У вокзала продают дипломы МГУ и покупают ваучеры, цыгане толкают дурь, «МММ» обещает триста процентов годовых… Сразу видно, Москва — город возможностей. Я снял комнату в коммуналке, пошел осматриваться. День хожу, осматриваюсь, два… Набрел на один бар-ресторан с бильярдом. Ты помнишь, я на бильярде неплохо играл. И сейчас балуюсь, но в те годы — кто-то вечером бежит к жене и детям, а я бегал к шарам и кию, в Домске для меня уже равных партнеров не было. Короче, смотрю: цены в ресторане такие, что инженер из Домска может ползарплаты за ужин оставить. А люди пьют-едят и не жалуются, а потом у зеленого сукна делают ставки без всякой экономии. Серьезные люди подобрались.

Я к ним: примете? Ну, давай, говорят, сыграем партию в американку. Я сыграл с одним партию — выиграл, с другим — выиграл. Тогда прочих отодвигает, выходит мужик с во-от такими плечищами. Сам невысокий, а плечи как у шкафа, ручищи длинные, пальцы ловкие. Выглядит примерно как горилла, а по глазам видно, что мужик умнейший. Давай сыграем, говорит мне Георгий Шалвович. Это я потом узнал, что его так звали. Давай сыграем, говорит, только ставку поднимем, а то у меня азарта не будет. Насколько, спрашиваю? А хотя бы штуку баксов, говорит. Я стою, размышляю. Он рукой махнул, говорит: ладно, с тебя штука, а с меня — две, если ты у меня выиграешь. Тут уж я не мог устоять.

Разбили мы пирамиду. Георгий Шалвович с первого же раза, с отскоком от борта — мяч в лузу. Затем — нижний боковой винт, биток катится по дуге и от трех бортов — в лузу! Я думаю: ах ты собака, да ты развел меня с двумя штуками как ребенка! Ты же играешь как мастер спорта! Четыре шара Георгий Шалвович забил, а потом удача ему изменила. Пришел мой черед бить. Ну, тут я потанцевал у стола! Айн, цвай, драй — забиваю как бог! Удары у меня были — как для кино. Дошел я до шести шаров. Смотрю: Георгий Шалвович стал хмур. Ну еще бы! Проигрывать никто не любит. Но я замечаю: у стены два мордоворота стояли, так они придвигаются к нему и как-то нехорошо меня глазами буравят. А Георгий Шалвович брови свел и на своих мордоворотов поглядывает: мол, давать им сейчас команду «фас» или конца игры дождаться? Я кий натираю мелком, а сам думаю: что я за человек, почему так люблю выигрывать?

В общем, седьмой удар я такой сделал, что в анналы можно записывать. Сейчас повторить не сумею. Вдоль длинного борта, два отскока, третий — и…

Соловей сделал драматическую паузу.

— И что? — поторопил Михалыч.

— И шар вылетает со стола, — улыбнулся Богдан. — Понятно, удар переходит к Георгию Шалвовичу, и через полчаса он завершает партию.

Половина моих старых «Жигулей» утекла к нему в карман. После чего он пригласил меня за стол, мы разговорились. И Георгий Шалвович позвал меня к себе работать. Давай, говорит, средства у меня солидные, дел по горло, вон вчера пришли девять вагонов с лесом, хорошо бы их на вертолет обменять или на ксероксы, а заняться этим некому. Я говорю: да я раньше дел с лесом не имел… А он: ничего, научишься, ты парень умный. Я, говорит, это сразу понял, когда ты мне седьмой шар отдал.

Так я стал работать на Георгия Шалвовича. Если бы «Форбс» в то время вел учет российских миллионеров, Георгий Шалвович в первые два десятка вошел бы — это к слову о больших деньгах, — закончил Богдан.

Михалыч покачал головой задумчиво.

— Значит, вот как было. Лес на ксероксы… Там ты разобрался, что к чему, вырос, а лет через пять отделился и открыл свое дело… Так? Когда тебя уже все знали, связи налажены и капитал появился… Да?

Соловей усмехнулся.

— Нет. Я через неделю ушел от него. Посмотрел на парней с автоматами, которые у него в офисе прописались, послушал разговоры… Он же бандит был натуральный, Георгий Шалвович. А у меня какие-никакие идеалы. Да и к лучшему, что ушел, его через полтора года расстреляли вместе с охраной.

— Ах ты жук! — воскликнул Воеводин. — Я рот раскрыл, слушаю: как закалялась сталь, тыры-пыры… а ты!

— Нет, это ты жук, Михалыч! — возразил Богдан.

Он давно отметил, с каким тщанием официант выполнял их заказы, как другие официанты нет-нет да и поглядывали на Михалыча, как перемигнулся тот с барменом. Одно из двух: либо бывший инженер Воеводин стал местным авторитетом, во что Соловей не верил, либо…

— Это ведь твой бар?

— Мой, — широко кивнул Михалыч. — И пивоварня моя.

— А что молчал?

— Да ну! А если б не понравилось тебе пиво? Не люблю, когда из вежливости хвалят.

Богдан собрался прощаться, но старый приятель уговорил его задержаться еще немного: я тебе такую бутылочку открою, из особых запасов, на аукционе в Штатах купил… выдержанный императорский стаут, коллекционный.

Принесли две пол-литровые бутылки с развесистой короной на этикетке, два круглых бокала-снифтера и, что удивило Богдана, шоколадный пирог на закуску. В бокал полилась жидкость угольно-черного цвета, давшая плотную, сердитую полоску желтой пены.

И пока Соловей дегустировал стаут, Михалыч стал рассказывать ему, что открыл пивоварню с баром совсем недавно, год назад, а вообще-то у него еще два ресторана в городе есть, один пафосный, а второй — так, для семейных посиделок с пиццей, что крафтовое пиво — очень стоящая тема и народ прямо ломится, надо, надо расширяться, это видно по всему, надо бы хоть пару-тройку магазинов в городе открыть, еще бар открыть, надо — но деньги! Зато если бы инвестиции привлечь… Ты, Толич, подумай, дело очень стоящее.

— Подумаю, — пообещал Соловей.

«Вот зачем ты со старым другом поболтать хотел, жук старый!» — про себя сказал он.

Воеводин воодушевился и пригласил завтра же поехать на пивоварню.

— Завтра не смогу. Родственные визиты, — строго сказал Богдан и одним глотком допил коллекционный стаут. — Позвоню тебе.

Они обменялись телефонами, похлопали друг друга по плечам, и Богдан двинулся к выходу. Он ощутил легкую смазанность движений: ноги шагали чуть шире, рука в замахе шла чуть дальше. Полтора литра пива — пустяк, хотя последнее, выдержанное, было, видимо, покрепче обычного. На секунду Богдан задумался: не вызвать ли такси? Нет, ерунда.

Он загрузился в стильную сигару «дээс». На заднем сиденье блестел лаковыми боками подарочный электромобиль, похрустывали плотные пластиковые пакеты с деликатесами. Примут ли Богдана там, куда он едет? Как примут?

— Ну, подарки все любят, — пробормотал он себе под нос.

Машина плавно скользила по улицам Домска, минуя улицы старых деревянных домов с кружевными наличниками и улицы советских пятиэтажек, каменные особняки с белой лепниной, церкви с изящными главами, липовые скверы, памятники… По прямой от бара в Заречье до того самого дома ехать минут пятнадцать, но Соловей, переехав плещущую ленту Межи, вдруг захотел сделать круг — посмотреть на город своего детства, своей молодости, а может быть, дать себе еще времени… И как назло, на повороте возле музыкального театра, на совершенно пустынном в этот момент повороте, ему махнул полосатой палкой гаишник.

«Ах ты, черт! Ведь я не нарушил ничего, какого хрена тормозишь меня, гаец? — ругался про себя Богдан. — И как пить дать проверит на алкоголь».

Он остановился и, скривившись, смотрел на идущего к нему молодого гаишника. Парень с большим любопытством оглядывал «Ситроен».

«Понятно. Мальчик никогда не видел такой красотки, как моя „дээс“. Захотел рассмотреть поближе. М-да… придется договариваться».

Двадцать минут спустя он ехал в такси. Молодой да ранний гаишник согласился закрыть глаза на то, что Богдан слегка во хмелю, но стребовал с него не по провинциальным, и даже не по московским, а прямо-таки по рублевским расценкам. Богдан торговался с ним, но много не выторговал и теперь пребывал в мрачном состоянии духа.

— Какой корыстной стала молодежь! — бурчал под нос Богдан и был сам себе противен. — Кстати, о молодежи… все же любопытно, ждут ли меня? Откроют ли мне объятья?

От сомнений ему стало еще грустней. Тогда он фыркнул, махнул рукой и вытащил из магазинного пакета бутылку дорогого французского коньяка, купленную в подарок. Богдан вытянул из горлышка тугую пробку и сделал два хороших глотка. Коньяк распустился на языке обжигающим туманным букетом, побежал по гортани теплом.

— Это проверка качества, Степа, — подмигнул невидимому собеседнику Соловей.

Глава 5

— Обнажай наследника! — высунулся Степа.

Юля молча кивнула.

Ванна уже была полна воды, на поверхности колыхались пучеглазые резиновые рыбки.

— Опускаем Степаныча!

— Ааарррр!

— Степаныч доволен. Да-а, Степаныч доволен! Юля, куда ты?

— Я на минуточку.

— Плюх! Плюх! Ах, как мы умеем!

— Видите, я к вам вернулась.

— Мама бросила нас на целый день, а теперь вернулась, да, Быстрый?

Юля вздохнула и, смотря в угол ванной, сказала:

— Я сегодня… что-то на меня нашло. Не в себе была.

— Угу, угу. А сейчас — в себе?

Юля кинула на мужа странный взгляд и, не сказав ни слова, вышла из ванной. Ее выцветший синий сарафан мазнул подолом по косяку. Она только вечером вернулась домой, на вопросы сказала: «Давай попозже» — и вообще была какая-то притихшая — не тихая, как обычно, а замершая. Пришла и тут же скрылась в дела: готовить ужин, стирать, раскладывать вещи, возиться с Ясей… Она не сказала ни слова о своей сегодняшней выходке или о том, как ей было в первый день на работе. Не спросила о том, каково было Степе. Только: «Яся в порядке?» — «В порядке». Ладно. Отложим серьезный разговор до того времени, когда Быстрый заснет.

Яся бил по воде, ловил рыбок, тянулся к флаконам шампуня, стоявшим на бортиках, увлеченно грыз их пластиковые колпачки, хватал никелированный душевой шланг и радостно колотил им о бортик ванны. Степа стоял на коленях рядом с ванной и подстраховывал. Хорошо, когда нет других забот: только следить, чтобы Быстрый не поскользнулся, чтобы вовремя оказалась под рукой надувная рыбка… Плескаться вместе с Яськой и забыть на полчаса, что у тебя работы с приложением столько, что убиться можно, а времени — всего тринадцать дней… Угу, и ночей.

— Ну, давай вылезать. Пора, Быстрый. Сейчас мы тебя мягким полотенчиком, ага, полотенчиком вытрем… Та-а-ак! Ты написал на папу? Ты написал на родного отца? Юля!

Степа вышел в большую комнату, передал закутанного в полотенце Ясю жене, а сам стащил описанные бермуды и футболку и закинул их в стиральную машину.

— Не интересует ли вас этот, так сказать, совершенный образчик мужской красоты? — спросил голый Степа.

Юля, одевавшая Ясе подгузник, взглянула на мужа и чуть улыбнулась.

Степа принял несколько поз, какие принимают на сцене культуристы.

— Что-то я не припомню, мм… а когда мы в последний раз занимались этим? — произнес в воздух Степа.

Глаза Юли повеселели, она собиралась что-то ответить, но ее перебила тихая трель звонка.

— Я посмотрю, кто там.

Она опустила сына в кроватку, стоявшую в красненькой спальне, и пошла на двор, к калитке. Степа тем временем нырнул в беленькую комнату одеваться.

Со двора раздались приближающиеся голоса: Юли и мужской. Степа прикрыл дверь. «Чей же это голос? — пытался припомнить он. — Похож на… похож на… Тьфу, ведь вертится ответ где-то близко!»

— Я к вам практически с официальным визитом, — сказал мужчина за дверью.

Степа застыл перед платяным шкафом с футболкой в руке. Неужели это?..

— Как посол с дарами. Оливковые ветви устарели, вместо них вручаю автомобиль.

Богдан — а это был Богдан Соловей — сгрузил дары на пол. Алый кабриолет грузно приземлился на четыре колеса, банки с икрой в магазинных пакетах брякнули о доски.

Юля ногой сдвинула забытый тазик к стене и посмотрела на гостя с опаской.

— Прошу прощения, я не расслышала, вы к Степану… по делу?

— По делу первостепенной важности! — заверил Богдан. — Ведь что может быть важнее Встречи? Сердце к сердцу, так сказать…

Юля прищурилась, и Богдан, верно предположив, что его могут попросить на выход, добавил:

— Я его отец.

Юля негромко и удивленно охнула. Степа за дверью беззвучно застонал.

Богдан оглядел комнату, покачался с носков на пятки, и качнулся так сильно, что вынужден был схватиться за печь.

— Не возражаете, я присяду?

Не дожидаясь ответа хозяйки, он плюхнулся в кресло. Юля пристроилась на стуле напротив, представилась гостю и узнала его имя в ответ. Богдан, поблескивая глазами, рассматривал ее без всякого стеснения.

— Носатенькая… Сара, таки у девочки скромные запросы — она вышла замуж за нашего сына! — бормотал себе под нос визитер.

Юля между тем смотрела на дверь в беленькую, недоумевая, почему Степа не выходит.

— Что? — не расслышав, спросила она.

— Нет-нет, я молчу!

Юля, не зная, о чем заговорить, вежливо начала:

— Как вам Канада?

Носатенькая и со странностями, подумал Богдан, но поддержал беседу:

— Знаете, мне нравится! Просторы — во! И при этом нет у них комплексов, нет мессианства, в отличие от нас. Живут тихо, но припеваючи.

— Да… — сказала Юля. — Я, к сожалению, очень мало про Канаду знаю. Но вы верно сказали, живут тихо. Как-то и новостей из Канады не бывает. По-моему.

— Ну почему? — возразил Богдан. — Недавно была новость: местные буддийские монахи в знак сочувствия выпустили в океан восемь коробок лобстеров.

Степа, застегивавший манжеты белой рубашки, зажмурился. Еще минуту назад он собирался выйти к ним, но сейчас понял, что это уже чересчур. Весь сегодняшний день — чересчур. Утренний путч Юли, потом конкурс и вопли Бориса: «Мы лузеры и нам ничего не светит…» А теперь еще и отец — нет!

Степа схватил со стола мобильный и написал эсэмэс.

У Юли коротко загудел телефон. «Скажи я на работе и буду поздно», — прочитала она.

Степа (в белой рубашке и серых костюмных брюках, надетых, когда он еще собирался выйти к гостю) в это время открыл окно, влез на письменный стол и босыми пятками вперед полез наружу. За окном стыдливо розовели в темной листве цветы шиповника.

Юля сообщила визитеру, что Степа будет нескоро. Богдан ответил, что подождет. Наверно, надо было бы возразить, предложить прийти завтра, но Юля отчего-то смутилась перед этим шумным, красивым, по-хозяйски расположившимся мужчиной, так непохожим на ее мужа. Она предложила выпить чаю, на что получила милостивое согласие.

Она спохватилась и заглянула в красненькую. Яся лежал в своей кроватке-манеже, раскинув руки и ноги, приоткрыв рот. Его черные ресницы бросали на щеки нежные тени. Юля накрыла уснувшего сына пеленкой и прикрыла в комнату дверь.

— Кстати, а что едят в Канаде? — спросила Юля, доставая из шкафчика печенье. — Я совсем ничего не знаю про их кухню.

— Милая Юля, — укоризненно сказал Соловейотец. — Ну какая нам разница, что они там едят? Вы меня видите первый раз. Вы стесняетесь. Скажите прямо: я стесняюсь! И слезьте уже с Канады! Давайте поговорим про Японию, острова Туамоту, в конце концов, Бангладеш!

Юля стушевалась и увела взгляд к буфету. Затем тихо ответила:

— Я думала, вы живете в Канаде. Мне Степа так говорил.

Степан Соловей в этот момент прыгал среди кустов шиповника, беззвучно ругаясь. Свежая рубашка была растерзана кустами. Левую его брючину до колена украсили потеки белой краски. Он совсем забыл, что два дня назад начал красить резные наличники и, не закончив работу, оставил под этим окном табуретку с кистью и початой банкой краски «Айсберг матовая». Спускаясь задом из окна, он угодил ногой на табуретку и опытным путем выяснил, что банка была закрыта неплотно, а табуретка переворачивается на раз.

В доме же Богдан объяснил Юле, что не жил в Канаде и даже не бывал там, а живет в Москве.

— Наверно, это я не так поняла. Или Степа шутил, — нервно улыбнулась Юля (отлично помнившая, что Степа говорил серьезно). — Извините!

От расстройства и неловкости она налила варенье не в розетку, а прямо в блюдце с печеньем.

— Вас извиняю с удовольствием, а Степочке за такие шуточки надо настучать по головке, — сказал Богдан. — Ну, забудем. Давайте лучше о вас. Вы, я вижу, любите оригинальные десерты.

Он поднялся, подхватил пакеты, все еще лежавшие посреди комнаты, и пошел с ними к Юле и кухонному столу.

— А я человек простых вкусов. Я люблю черную икру, — говорил Богдан, выгружая деликатесы. — Красную икру. Сервелат «Идальго» — пожалуйста. Французский коньяк — хороший, я продегустировал. Свежий багет с хрустящей коркой… Кстати, а где мой внук и наследник?

— Он спит, — вздрогнула Юля. — Но если вы… Вы, наверно, хотите взглянуть? Конечно. — Она указала на дверь в «красненькую». — Только, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста!.. Тихо.

— Успеется! — махнул Богдан. — Не будем мешать наследнику спать. Что у нас еще? Так, маслины «Гигант»…

На улице начинало холодать. Было почти девять вечера, на деревья и двор ложились сизой вуалью сумерки. Степа приобнял яблоню и уныло раздумывал, что же делать. Босые ноги мерзли, да и тонкая рубашка не спасала от свежего ветра. Долго он так не прогуляет. М-да. А отец, судя по всему, не торопится… И уехать нельзя — в доме слышен будет звук заводящегося мотора. Он сел в «девятку», не захлопнул, а осторожно прикрыл дверь. Через щель тянуло тем же холодом. Включить обогрев, не заведясь, было невозможно. Степа опустил голову на руль и глубоко вздохнул.

Да ёксель-пиксель! Получается, отец его выгнал? Выгнал его из собственного дома?

Подброшенный этой мыслью, он выскочил из машины и понесся к крыльцу, сердито сопя.

Когда он распахнул дверь, Юля и отец сидели за обеденным столом. Юля как раз поднесла ко рту бутерброд с икрой, а Богдан опрокидывал рюмку коньяка.

— Ох ты ёш, в каком ты виде! — изумился Богдан. — С работы — босой?

— Я в сенях разулся, — угрюмо ответил Степа.

— Где ж тебя так колбасило-разукрасило? — Отец встал и обошел вокруг подранного, заляпанного сына. — А Майя говорила, ты агент по недвижимости…

— Да, я агент, — ответил Степа, все больше чувствуя себя идиотом и будучи ничего не в силах с этим поделать.

— Ладно, не буду пытать, — великодушно сказал отец. — Не все истории можно рассказывать при жене.

Юля подняла бровь, но промолчала.

— Яся уже спит. Присаживайся, выпей чаю, — сказала она Степе.

Пять минут назад она злилась на мужа-враля, но его расхристанный вид и угаданная за ним траектория мигом смягчили ее.

— Давай к нам. — Богдан встал и распростер руки. — Давай, Степка, обнимемся. Так сказать, почеломкаемся!

Степан отвернулся и шагнул к буфету, взял кружку и, обнаружив, что фарфоровый заварочный чайник обосновался перед женой и отцом, налил себе просто кипятку. С этим он уселся в кресло, стоявшее на максимальном расстоянии от обеденного стола.

— Вирус у меня, — сказал Степа и схватился за горло. — Вирус, угу. Чувствую, что простудился. Я это, буду держаться подальше.

Богдан сочувственно зацокал языком.

— Мы тебя вылечим, — пообещал он.

Богдан встал и, слегка кренясь на бок, дошел до массивного буфета.

— Помню старика, — хлопнул он по гладкому дубовому боку. — Глубокоуважаемый шкаф. Модель «Мечта Дормидонта». Это удивительно! По планете катятся смерчи и цунами, рухнул Союз, появились унитазы со светомузыкой, ракетой уконтрапупили Бен Ладена, на фейсбуке ввели хештеги… А в этом доме — шкаф, неубиваемый холодильник ЗИЛ, щели между половицами, тазик под капли, печь. Все как тридцать лет назад.

Он вытащил из недр буфета граненый стакан.

— И конечно, удобства во дворе. Туалет типа сортир. Окошечко над дверью, резаная газета «Правда» и прочая сельская романтика.

Степа прикрыл глаза. Сколько еще он будет терпеть?

— Извини, разочарую, — сухо сказал он. — Мы вместе с отчимом сделали канализацию. Угу. Давно.

— А-а… Вместе с Артемом! — через губу произнес Соловей-старший. — Юля, вы знаете анекдот: сколько военных нужно, чтобы вкрутить одну лампочку? Нет, молчу. О муже бывшей жены — либо хорошо, либо ничего.

Богдан налил из затейливой, гитарного силуэта бутылки коньяк — себе в рюмку и в двухсотграммовый стакан до кромочки.

— Хлопнешь стакан, — протянул он его Степе, — ложку меда, если имеется, и спать! Утром встанешь огурцом.

— Нет, нет… — начал было Степа, но осекся. — Хотя да! Угу! Хлопну — и спать.

Тут Богдан убрал руку со стаканом.

— Нет, погоди. К тебе что, каждый день отец приезжает? Десять лет мы не виделись — а ты спать?

— А почему, — смущенно спросила Юля, — почему вы не виделись? Прошу прощения. Москва не так далеко… Почему вы не приехали к нам на свадьбу?

Богдан сморщил лицо, словно откусил от кислого яблока, махнул рукой и выпил свою рюмку, сказав: «Ваше здоровье».

— А зачем, извини, пожалуйста, нам видеться? — сказал жене Степа. — Свой отцовский, отцовский долг он выполнил. В том смысле, что слал алименты из Москвы.

— Упрекаешь? — возмутился Богдан.

— Никак нет! — ответил Степа по-прежнему Юле. — Я что — я благодарен должен быть. Угу, благодарен. Если посчитать, сколько на меня трачено, — десять лет назад отец пытался подсчитать, но сбился — мне теперь не расплатиться вовек.

— Что с тобой говорить! — закатил глаза Богдан. — Юля, вам нравится Париж?

Юля пожала плечами и улыбнулась слабо, как постник, которого спросили, любит ли он вареную ветчину.

— Paris! La plus belle des villes…[1] — прошелестела она.

— В смысле, еще не были? Жаль. Прогуляться под платанами Латинского квартала, выпить пару бокалов вина на Монмартре, в кабаке, где гулял Тулуз-Лотрек… Вы могли бы, Юля! Вы могли бы сплясать канкан у Эйфелевой башни! Я не приехал к вам на свадьбу, был занят, но я оплатил вам свадебное путешествие в Париж.

Глаза Юли округлились.

— Не спорю, подарок экстравагантный… Ах, Степа вас о нем не уведомил?

Степа вожделенно посмотрел на стакан с рыжей влагой: в нем заключался конец вечера.

— Мы отлично отдохнули на Соловках, — отрезал он.

— Ты б еще на Колыму ее в свадебное путешествие повез. А эта рухлядь во дворе? Юля, я на двадцать пять лет ему «БМВ» хотел подарить! Да, я впахивал, у меня не было времени на сюси-пуси, но я для этого паршивца, пардон… И для внука тоже. Звоню: нужны деньги? Только скажи, Степка! На что тебе? Люлька с подогревом? Подгузники от кутюр? Пожалуйста. Нянька со знанием трех языков? Будет! — (на этих словах Юля вздрогнула и вонзила в Степу кинжальный взгляд) — Эй, але! Кому нужен отец-миллионер? Дать объявление, что ли?

Больше всего в этот момент Степе хотелось, чтобы его отец провалился сквозь землю — или хотя бы туда, где он обретался последние двадцать лет. А Юля сидела как оглушенная, запустив пальцы в темные кудри.

— Мы хорошо отдохнули на Соловках, но почему ты ни слова мне?.. Про отца и прочее, — тихо спросила она мужа. — И Канада эта…

— Все, у меня голова болит! Да! — встал Степа. — Точно грипп. Спать! Спать-спать.

Ни на кого не глядя, он подошел к столу и потянулся к налитому стакану, но Богдан быстро выдернул его. Коньяк плеснул на стол, и пахнуло крепким ароматом.

— Э, нет! — воскликнул он, держа стакан на отлете. — Подождешь, болезный. Нет, рассудите, Юля, разве так нужно встречать гостей? Мол, приперся, блудный отец, иди отсюда… Эх!

Лицо Богдана скривилось, от обиды он отвернулся…

— Меня — блудным отцом назвал! — с надрывом сказал он, а затем, словно впервые заметив стакан в своей руке, поднес его к губам и выпил одним духом.

Юля и Соловей-младший замерли. Через остекленевшие глаза Богдана прокатилась какая-то волна, он весь поплыл, и лицо его, секунду назад горевшее гневным огнем, стало мягоньким и дурашливым.

— Сидите как сычи! — фыркнул он от смеха. — Нельзя к вам сюрпризом приезжать, скучные вы люди. Завтра приду без сюрприза. Пойдем в парк. Шашлыки, карусели, внук порезвится на травке… Кстати, где мой внук?

— Он спит, — быстро ответил Степа.

— Жаль. Да, маму возьмем, все вместе, семьей посидим… Степка, я уже не помню, я тебя на каруселях катал?

— Ты? В те годы, когда я любил карусели, ты предпочитал бильярд.

Соловей-старший не услышал упрека. Он откинулся на стуле и запрокинул голову, словно на потолке для него одного показывали кино.

— Или не ходить никуда? Просто собраться всем вместе, за одним столом, — неторопливо говорил Богдан (дикция его уже теряла отчетливость). — За одним столом, под одним абажуром, как у нас когда-то бывало… У деда Альберта на даче была замечательная веранда, вечером раздвинем стол, затопим самовар шишками… Мне с семи лет самовар доверяли. На столе — ничего особенного: сушки, летом арбуз. Над столом абажур дивного мандаринового цвета, вечером на него мотыльки летели. И как хорошо было! Я не знал, а это ведь были лучшие вечера в жизни. Концентрированное счастье. Запасалось тогда, в детстве, это счастье на последующие годы, как электричество в лейденских банках. Мои запасы мандаринового света… Всей семьей за овальным столом, и друзья приезжали… Разговоры до полуночи, смех, истории… за верандой сирень шумит, птица голос подаст. В самоваре шишки трещат. А мы вместе все, в светлом круге под абажуром: дед и бабушка, мать, дядья и тетки, я… Отец, правда, редко на дачу ездил. Я говорил, что мой отец был шахматный гроссмейстер? — неожиданно обратился Богдан к Юле.

Та покачала головой.

— Всесоюзного уровня. Дай бог, вашему мальчику его гены передадутся. Вот кто был голова! А мы уже так — по нисходящей. У меня труба пониже, а Степка — он вообще, у него между ушами только эхо гуляет — ау-у!

Степа сжал кулаки и зашевелил губами, будто подбирая слова, но так ничего и не сказал.

— Юлик, сочините мне хоть бутербродик какой, — махнул ей Богдан. — Что вы все поите без закуски!

Получив от хмурой Юли бутерброд с икрой, Богдан блаженно замычал. Юля же подошла к мужу и шепотом сообщила, что через десять минут пойдет умываться и спать, а он пусть с гостем разбирается как знает.

— Да убоится жена мужа своего! — неожиданно громовым голосом воскликнул Богдан.

Юля вздрогнула, Степа шикнул: тише!

— Готовите вы плохо, Юля, — сказал Соловей-старший. — То есть плохо, что вы не готовите. Вот пришел гость… Где пироги, кулебяки? Вы же сидите дома с ребенком. Правильно? Мне Майя рассказывала.

Юля решительно задрала нос и, отодвинувшись на шажок от мужа, пискнула:

— Неправильно! Я только что вышла на работу.

— Это как на работу? — взвился Степа. — Опять? Нет, в смысле…

— А что? А что? — дрожащим голосом вопрошала Юля-супруга. — Я девять месяцев отсидела, хватит! Простите! Да! Я теперь работаю!

Богдан вскинул руку.

— Подождите. А кто же сидит с моим внуком?

— Степа ищет няню.

Юля скрестила руки на груди и всем видом выражала непреклонность. Степа стоял напротив нее и мотал головой, будто не веря услышанному. Он раскрывал рот, собираясь что-то сказать, но не находил слов и закрывал рот. Богдан не замечал их пантомимы, он, выпятив нижнюю губу, сосредоточенно изучал пуговицу у себя на животе.

— Семья — как это сложно! — изрек Богдан. — Мучаемся все. Но — не спорю! — без семьи нельзя. Вот я — один как перст…

Вероятно, он хотел поведать нечто очень жалостливое, но Степа перебил:

— Семья — это когда нет справедливости! Да. Когда я соглашаюсь на то, что считаю несправедливым. И… и… и вообще вздором! А я соглашаюсь, потому что люблю, — сказал он, глядя на Юлю.

Юля попятилась и одними губами ему сказала: «Спасибо».

Богдан между тем встал и, пошатываясь, пошел к узенькой газовой плите, втиснутой между печью и раковиной. Бормоча себе под нос что-то про кофе, он снял с одной из двух конфорок эмалированный чайник с подсолнухом на боку и повернулся к хозяевам с вопросом:

— «Неспрессо» в капсулах есть? Ну хотя бы «Лавацца»?

Получив от Степы отрицательный ответ, Богдан разочарованно сказал «тьфу!» и отпустил чайник. Он полагал, что возвращает чайник на плиту, но плиты внизу не было.

С боем и звоном эмалированный пузан грохнулся об пол, из него выскочила крышка и, дребезжа, покатилась по половицам.

За дверью, в красненькой, заплакал Яся. Его сон не поколебали разговоры, но такой тарарам разбудил бы и медведя.

Юля ахнула и кинулась в спальню. Обиженный плач младенца набирал громкость.

— Ох, извини! — воскликнул Богдан и побежал на подгибающихся ногах за Юлей. — Мальчик! Малыш! Мужик, не плачь! Ты же мужик!

Пьяный, рвущийся к сыну — это стало для Степы последней каплей.

— Отойди, отец! — рявкнул он.

Соловей-старший, проигнорировав его, лез в красненькую, откуда гневно сверкала глазами Юля с орущим Ясей на руках. Тогда Степа, зайдя сзади, обхватил Богдана поперек живота, поднял и понес к выходу.

Над Домском в чернильном небе распустили иголочные лучи звезды и созвездия. Ветер ерошил макушки деревьев. На черном крыльце распахнулся желтый прямоугольник входа, и в нем возник силуэт двухголового создания о четырех руках, о четырех ногах. Две пары конечностей резво извивались. «Я тебя породил! Я тебя и убью!» — кричало в ночь создание возмущенным баритоном и отвечало себе вторым голосом: «Угу, размечтался!»

Глава 6

— А-а-а-а! — эта сирена включалась мгновенно.

Как только Степа опустил сына в кроватку-манеж, тот немедленно завопил. Степа сделал шаг назад — Яся закричал еще громче. Пришлось вернуться и взять его на руки.

— Быстрый! Ай-яй-яй, Быстрый. Как же папа работать будет? Папе очень надо работать, угу.

Был вторник, позднее утро двигалось к полудню, а Степа, обычно в это время просиживавший штаны в агентстве недвижимости или разъезжавший по показам квартир, пребывал дома с сыном. Как он и сказал жене вчера вечером, он остался, чтобы она могла выйти на работу в музей. Была и задняя мысль: во время этого отпуска «по семейным обстоятельствам» Степа собирался ударно поработать над приложением. (Пусть Борис сложил лапки, Степа не собирался сдаваться.) Возможность будет, ведь понятно же, что присмотр за младенцем много времени не занимает!

— Ладно, Степаныч, я с тобой полчаса поиграю, а потом ты меня отпустишь. Да? Часа на три. Нет? Ну, хотя бы на два. А?

Молодой отец спустил сына на пол, и Яся сразу пополз к стулу, на который была брошена рубашка. Сдернул рубашку, помял ее и, признав не заслуживающей внимания, пополз дальше, к «пилоту» со стоявшими дыбом проводами. Почти схватил провод, но был перехвачен отцом.

— Нет, извини, извини, — говорил Степа извивающемуся младенцу. — Это нельзя. Нельзя. Надо нам с тобой поиграть во что-нибудь. Только я не знаю, во что. Могу рассказать тебе сказку. Угу? Пойдем на двор, а я расскажу тебе сказку.

Жил на свете Иван-Золушок. Другие Золушки́ — нормальные такие Золушки́. В смысле, мечтают, что приедет к ним Фея-крестная, выдаст карету, башмаки хрустальные и костюм от Гуччи, отвезет на бал, а там на балу Прынцесса как взглянет на Золушкá — у-у! Ого-го! Сразу влюбится. Она влюбится, а Золушок, не будь дураком, женится на ней незамедлительно и королем станет. Угу. Так мечтали нормальные Золушки.

А наш Золушок, Иван, был особенный. Он про прынцесс и не думал, он мечтал в своем садике на ясене яблоки вырастить. Да. Хоть одно яблоко, пусть даже надкусанное. Но только чтоб не простое, а золотое. Ему говорят: «Ты сбрендил? На ясене — яблоки?» — «Идите лесом, — отвечал всем Иван-Золушок. — Не троньте, угу, не троньте грязными лапами мою светлую мечту».

Как-то раз утречком выходит Иван-Золушок в садик, начинает ясень свой окучивать, поливать, удобреньями мазать… А мимо Добрый Волшебник летел. В голубом вертолете летел. «О! — думает Волшебник. — Щас я кого-то осчастливлю!» Заложил он крутой вираж над садиком, кричит сверху Ивану: «Эй ты, невежа! Хватит в гумусе копаться, лови удачу! Я заместо Феи-крестной сегодня, добро причиняю!» Метнул он в Ивана хрустальные башмаки, а Иван увернулся. М-да. «А-а! У-у! Ну погоди! — разозлился Волшебник. — Щас я тебя одарю, щас ты у меня от восторга-то взвоешь». И пошел метать… пошел метать в Ивана подарки: шляпы касторские, пиджаки с аксельбантами, Венер мраморных, телевизоры с диагональю, сервиз золоченый на двадцать персон, бочонок с икрой черной, а потом четыре зимних колеса, одно за другим, а потом карету самоходную. Иван-Золушок бегает по саду, как заяц. В смысле, только успевает уворачиваться. А Добрый Волшебник кричит: «Одарю так, что по гроб жизни обязан будешь! Каждый день благодарить меня станешь!»

«Не надо мне! Ничего не надо!» — кричит ему Иван-Золушок из-за сарая. От этого Добрый Волшебник пуще прежнего рассвирепел. «Ах ты никчемный Ивашка! — отвечает. — Бери, что дают! Сам ты ни в жисть себе на таки прекрасны вещи не заработаешь». Тут уж Иван-Золушок обиделся. Угу. Поднял он малый чайничек от сервиза золоченого и метнул в Волшебника. Попал малый чайничек прямо в винт голубому вертолету. Вертолет закрутился, задымился и — бумс — канул за горизонт. Вместе с Добрым Волшебником. Больше в тех краях Волшебника не видели. Да. А Иван-Золушок весь подарочный мусор на свалку вывез. Икру черну по земле разбросал заместо навозу. От такого удобрения все в саду зацвело и заколосилось, а на ясене — у-у! На ясене выросло яблоко золотое! Отослал Золушок чудо-яблоко на конкурс, получил в ответ кучу денег да почет с уважением и с тех пор жил припеваючи…

Разгуливая по саду, Степа сам увлекся своей сказкой — увлекся гораздо больше, чем Быстрый. Очнувшись от сказочного плена, он увидел, что Яси рядом нет, а из куста жимолости торчит кое-чья попка в голубых колготках.

— Ага. Не ценим, значит. Ой, не ценят меня! Родной сын мои таланты не ценит. Пойдем тогда. — Степа понес Ясю в дом. — Дай папе пораскинуть мозгами.

Он сгрузил Ясю в кроватку, высыпал туда же полдюжины игрушек и отправился к компьютеру. Только загрузилась операционка, как Степа услышал призывный крик Ярослава.

— Извини, дорогой. Извини, но нет. И даже пятая итерация воплей тебе не поможет. Папа волевой, папа кремень, он не будет твоей игрушкой, — сказал Степа, не отрываясь от компа. — Давай сам как-нибудь, ага, развлекай себя. А папа поработает.

Он погрузился в программирование и, как обычно, вскоре отключился от внешнего мира полностью. Прошло сколько-то времени… Полчаса? Час? Что-то стало царапать. Что-то нарушало его равновесие, какой-то звук пытался пробиться к нему, вытолкнуть из сосредоточенного написания кода.

— Яся! — вдруг очнулся Степа.

Яся истошно плакал, и, похоже, уже давно. Степа рванул к нему, с грохотом опрокинув стул, забежал в спальню. Яся катался по кроватке от одной сетчатой стены к другой и рыдал. Его круглое лицо стало красным, как помидор, слезы из зажмуренных глаз лились градом, ротик раззявился в отчаянное «ооаааа!»… И как давно он так кричал?

— Ах ты, маленький! Ах ты, маленький! — беспомощно восклицал Степа.

Он прижал Ясю к груди. Тот содрогался у него на руках. Забытый, покинутый, потерявший надежду, что хоть кто-нибудь придет на его зов. Эй, вы! Вы, говорившие, что любите меня! Бросили, да? На лице малыша была горькая обида.

Степа прижимал его крепко, укачивал. Плечо стало мокрым от слез Яси. Но постепенно рыдания затихали.

— Прости, прости меня, Ясечка, — бормотал Степа ему в макушку. — Что ж такое… Ёканые пиксели! Ясечка, ну не могу же я все время с тобой! Кто с тобой утром скакал — я. Кто тебя кормил — я. Кто тебя в коляске укачивал — я. Кто сказку рассказывал — я. А потом папе надо коды писать. Иначе я не успею, угу, не успею игру на конкурс. Пойдем в ванную, пойдем, лицо тебе умоем. Степаныч! Бедный ты мой, прости. Я же не со зла, у меня просто времени нет. Времени. Через двенадцать дней — вынь да положь, кровь, да, кровь из носу. Приложение из носу. А как я его наковыряю за двенадцать дней? Тут нужно месяц, угу, месяц пахать. Ситуация от слова «ахтунг». Что мне с тобой делать, Степаныч? Не дашь ты папе работать, да?

Степа поцеловал Ярослава в нежную щеку, посмотрел на него — еще насупленного, трогательного, любимого. Этот маленький человек обладал своим характером, почему-то он не хотел сам по себе тихо играть в уголке, как малыши, которых показывали в кино, о которых Степа вроде бы слышал от знакомых… Проблема была в том, что писать программу невозможно, когда сын постоянно требует внимания.

— М-да, Степаныч. В таких случаях говорят: посмотрим, насколько вы замотивированы на успех… Замотивированы, охо-хо.

Чтобы вернуться к компьютеру, нужно было сделать только одну простую вещь: снова посадить Ясю в кроватку. Просто, быстро, жестоко. Это была бы жестокость, в которой Степу никто не упрекнет. О которой никто не узнает. Потому что Яся не расскажет, потому что Яська даже не вспомнит. Так что же, любезный кодер, решайте. Решайте, сильно ли вы хотите золотое яблоко.

— Его сейчас нет. Вы по какому вопросу?

— А когда он придет? — цепко оглядываясь, спросил Богдан.

Агентство недвижимости, где работал Степа, целиком поместилось в трехкомнатной квартире на первом этаже основательного столетнего дома. Стоял ли здесь когда-то глубокий сервант с хрусталем и диван, обитый колючей полушерстяной тканью, или через руины попоек маршировали шеренгами тараканы, — что бы ни было, но все следы былого уюта или неуюта начисто вымел ремонт. Теперь эти комнаты походили на современный, офисный вариант монашеских келий. Впрочем, одну из млечно-белых стен сотрудники украсили календарем с пляжем и пальмами — для вдохновения, видимо: заработаем — поедем.

Женщина, с которой говорил Богдан, подбоченилась рукой с безупречным вишневым маникюром, объяснила, что Степан сегодня не появится на работе, и настойчиво спросила, может ли она чем помочь.

Эта длинноволосая особа с фигурой а-ля песочные часы вольно присела на край офисного стола, за которым согнулся унылый детина, и покачивала стройной ножкой, обутой в босоножку из золотистых ремешков. Она выглядела как дама, давно поставившая галочки в общепринятых графах женской состоятельности: муж есть, дети растут, дом-полная-чаша и так далее. Но поблескивал в ее сорокалетних глазах беспокойный огонек, заставивший Богдана автоматически распушить хвост.

— Очень надеюсь, что вы мне поможете, — игриво сказал Богдан.

Он подумал, что отсутствие Степы — хороший случай для того, чтоб расспросить о нем его сослуживцев, и осведомился у дамы в босоножках, могут ли они поговорить где-то наедине. Та немножко удивилась, пожала плечами, но пригласила его зайти в соседнюю комнату. На двери висела латунная табличка «Директор». Женщина села за обширный начальственный стол, и Богдан подумал: «Так даже лучше».

Он польстил вкусу хозяйки, одобрив копию Климтовского «Поцелуя», освещавшую лучами томления закуток между канцелярскими шкафами. Подал руку: «Богдан» — «Вероника». С удобством уселся в кресло перед столом, а когда красотка-директорша поинтересовалась, в чем его дело, сказал то, что пришло ему в голову две секунды назад:

— Тут такой тонкий вопрос… Степа попросил у меня в долг приличную сумму денег. Я доверчив, как котенок, но тут призадумался!

— Не верите ему — не давайте! Хотя я бы ему одолжила. Уж кто-кто, а Степа — человек обязательный. И вообще, у нас в агентстве обманщиков нет!

— Ни секунды в его честности не сомневался! — воскликнул Богдан в тон. — Но ведь есть еще обстоятельства…

— Какие обстоятельства?

— Во-первых, человека могут уволить… — многозначительно сказал Богдан.

Между бровей Вероники возникла морщинка. Она задумчиво накрутила на палец блестящий локон оттенка корицы.

— Да, кризис… Хотя Соловья я бы увольнять не стала. Не потому, что он у нас звезда, — этого и в помине нет. Как агент он… — Вероника скривилась, — без огонька. Посредственность. Но у него же ребенок маленький!

— Знаю-знаю. Видел мельком — чудесный малыш.

— Вот я его защищаю, а он сейчас пятерых клиентов на меня свалил! — с досадой сказала директорша. — Взял отпуск за свой счет, мол, семейные обстоятельства. Не знаю! Думайте сами, одалживать или нет.

Богдан покивал с умудренным видом, а Вероника тут же поинтересовалась, для чего Степа берет в долг.

— Хочет купить новую машину. Каприз, не спорю…

— Вот уж не каприз. У него такая развалюха!

— Согласен. Я даже думаю: может, хрен с этой дачей в долг? — уставился на собеседницу Богдан, будто ожидая ответа. — Я ведь мог бы просто купить ему машину!

Директорша изумилась.

— Ну да, какую-нибудь «Шкоду», «Фольксваген» — недорого и сердито — я вполне мог бы ему подарить, — продолжал Богдан невинно.

— С какой стати?! — наконец воскликнула риелторша.

— Как, я вам не говорил? Я же его отец.

Вероника откинулась в кресле и с минуту смотрела на довольно улыбавшегося Соловья-старшего, обиженно выпятив губу. Затем смилостивилась и тоже улыбнулась.

— Ну вы хитрю-уга! Хотя я могла бы вспомнить, что Степа — Богданович… Но он совсем на вас не похож! Ой, извините, — спохватилась Вероника, — если я что-то сказала про него резковато…

— Ничего нового про Степу я не узнал, — отмел Богдан.

— Между прочим, а просил ли он в долг? Или вы все придумали, чтобы меня попытать насчет него?

Богдан покаялся. Да, но… неужели вы устояли бы, если б заглянули, например, на работу к своему мужу… Рыжеволосая риелторша призналась, что не замужем, а точнее — в разводе. Богдан тут же удивился, какой осел отпустил от себя такую красавицу?! Накрутив еще пару комплиментов, Соловей поинтересовался, что Вероника делает сегодня вечером.

— Я занята, — лукаво улыбнулась Вероника.

— А завтра? — мгновенно спросил Богдан.

— Завтра тоже занята… — Вероника ожидающе замолчала, Богдан тоже молчал, и тогда она живо прощебетала: — Зато в пятницу вечером я иду на танго! Вы умеете танцевать танго? Если нет, не страшно, новичков тоже берем.

— Умею ли я танцевать танго? — На губах Богдана замерцала ленивая улыбка, предвестница расписной истории. — Десять лет назад я впервые приехал в Буэнос-Айрес. И знаете, куда я отправился первым делом? В школу знаменитых тангерос…

— Ты, Степа, мягковат, — сказала соседка Анна Витальевна и пощекотала Ясину пяточку. — У ти госпидя! — Яся игриво взвизгнул. — Из тебя, получается, жена веревки вьет. Любой каприз — пожалуйста. Что это значит — захотела на работу выйти? А ребенка рожала зачем? Как вообще Юля вздумала тебя с Яськой оставить?! Ты же все можешь забыть, перепутать! Это не ты сейчас должен маяться тут, Юля должна. Она мать или кто? У ти госпидя!

Яся, сидевший на руках у Степана, снова взвизгнул и бросил кокетливый взгляд на полную и румяную, как булочка, Анну Витальевну. Степа же стоически сносил нотацию, надеясь, что взамен пожилая соседка, жившая во второй половине дома, согласится забрать Быстрого хотя бы на пару часиков.

— А это тебя кто разукрасил? — Соседка показала на Степино лицо, и тот вспомнил, что верхняя губа у него разбита — привет от отца, что называется.

«Я же не спрашиваю вас, почему у вас нос в белой пудре, мука ли это?» — подумал Степа, но ответил кратко:

— Так, о шкаф приложился.

— У ти малипуська! — снова запищала Анна Витальевна, а потом продолжила допрос обычным голосом: — Извини меня, а бабушки ваши?

Степа перехватил Ясю поудобней и вздохнул. Прежде он не раз советовал Юле попросить о помощи соседку, милейшую женщину, подкинуть ей Ясю на часок, теперь же Степа начал понимать, почему жена на эти советы отвечала только: «Нет-нет».

— Вы же знаете, моя мама, она в Питере вместе с мужем…

— Приехали бы!

— Работа у них. Угу. А Юлина мама…

— Вот именно, Юлина-то мама!

— Ну, тут, м-да… как бы сказать, — замялся Степа, — все сложно. Тоже не может.

— Ай-яй-яй, куда это годится? — покачала головой Анна Витальна и сделала Ясе козу. — У ти мой цыпленочек-малышоночек! Пойдешь к бабе Ане? Пойдешь? Я тебе пюрешечку сделаю…

Румяная соседка, так уж и быть, согласилась взять Ясю на час. «Больше не могу, у меня еще дел полно, да и спина болит, в прошлый раз за внучкой побегала, а у нее в попе будто пропеллер!..» Степа передал сына с рук на руки и рванул домой.

Оказавшись за компьютером, он начал не с программирования, а с более срочной задачи. Няня! Нужно было немедленно, еще вчера, найти няню. Поиск привел Степу на сайт, заполненный множеством объявлений, с фото и без. Десятки жительниц Домска готовы были «окружить ребенка теплом и заботой». Все потенциальные няни писали, что любят детей, а некоторые — что очень любят. Все сообщали, что они неконфликтны, коммуникабельны, ответственны и надежны. Дальше начинались вариации.

Одна няня знала все детские песни и, окончив музучилище, прекрасно пела и играла на аккордеоне. Другая в совершенстве владела французским. Третья с гордостью сообщала, что жила в Румынии и работала в посольстве. Все они, увы, были для Степы дороговаты. Четвертая, рассказывавшая сказки на русском и английском языках, запрашивала в три раза больше, чем получала Юля в своем музее. Эта роскошная няня имела загранпаспорт, шенгенскую, английскую и американскую визы и могла немедленно выехать с семьей подопечного на любой из зарубежных курортов.

Степан решил отказаться от высокообразованных нянь, пока финансовое положение их семьи не улучшится кардинально.

Затем он отмел «няню професанальную», похожую на торговку семечками, и даму с глазами-буравчиками и педагогическим стажем в двадцать пять лет, обещавшую: «Быстро научу вашего ребенка соблюдать распорядок дня» (она напомнила Степе его свирепую первую учительницу). Но выбор все еще оставался ошеломительно велик.

Стоило ли предпочесть мать двух сыновей, которые «учатся в гимназии без троек»? Или бабушку троих внуков? А может быть, лучше позвонить няне, написавшей о себе: «Я, увы, одинока, поэтому отвлекаться во время работы на семью нет причин»?

Одни няни сообщали о себе крайне мало. Другие давали массу подробностей, от внушающих трепет: «Воспитала четверых восточноевропейских овчарок… кандидат в мастера спорта по самбо и дзюдо» — до элегических: «Меня бросил муж, знак зодиака — Дева, всегда надеюсь на лучшее, рост 160 см, вес 90 кг».

Степану понравилось фото русоволосой женщины с мягким печальным ртом, написавшей: «По утрам обливаюсь холодной водой и медитирую». Он прокрутил страницу вниз, чтобы выяснить, по карману ли им эта няня, увидел огорчительную цифру и не успел вздохнуть, как услышал требовательный звонок в калитку. Степа недовольно загудел. А ведь еще полчаса не прошло! Эх, Анна Витальна…

Выйдя в сени, Степа на всякий случай приостановился и глянул через квадратики стекла наружу: соседка ли это?

За сизым забором, достававшим ему до середины груди, лениво прогуливался отец. Он с иронией оглядывал Гороховую улицу, задирая нос так, будто был Сальвадором Дали, посещающим хохломских ложкарей.

Отец повернул голову, и Степа мгновенно присел. Спрятался. И еще нагнулся, чтоб голова уж точно была ниже окон.

«Тр-р-рень!» — задребезжал снова звонок.

Степа затаился.

— Да видел я тебя! Я знаю, ты дома! — крикнул отец с улицы.

«Трень!» — подтвердил звонок. Пришлось вылезать.

Степа нехотя выбрался наружу, думая: почему он все время так вляпывается при отце? Почему при нем он выходит полным идиотом?

Он остановился перед калиткой, положил руку на железный запор, но рука не хотела открывать. Вот он стоит, родитель, десять лет не заезжавший в Домск… Некогда было. Все дела, заботы: то миллионами ворочать надо, то на яхте паруса переставлять, то девушек обихаживать. И так далее. Угу. Так давай! Живи дальше своей удивительной жизнью, сюда-то зачем? Звездить, понятно. Сиять. Гулять в белом фраке на фоне унылых недотыкомок, ага.

Лет восемь назад, вскоре после окончания университета, Степа последний раз видел отца — приехав в Москву, позвонил ему, но лишь по настоянию бабушки Майи. Два часа концентрированной неловкости, вечер, при одном воспоминании о котором Степа втягивал голову в плечи и прикрывал глаза. Ресторан в высотке со звездчатой панорамой ночной столицы, посетители с невидимыми, но ощутимыми ярлыками «большие деньги»… То, как снисходительно на Степу смотрел даже официант… «Стоящее вино, — отпивает из бокала отец. — Ты попробуй. Пользуйся моментом, а то когда еще. С твоей-то зарплатой». И вино на языке превращается в уксус. Потом отец учит его есть лобстера… Розовая клешня выворачивается из-под вилки и летит в бритый затылок соседа… Охо-хо.

Степа, набычившись, смотрел через забор на отца.

— Отсидеться хотел? Ну и ну. Третий класс, штаны на лямках.

— А ты, никак, пришел извиняться? — глухо сказал Степа. — Ну и ну. Отец пришел извиняться.

На миг Богдан уменьшился в размерах. На его лице задрожала жалкая улыбка, но он тут же совладал с собой и оскорбленно вытаращился:

— Я?! За что?

— За все хорошее.

Степа указал пальцем на свою губу. Отец сделал удивленное лицо.

— Ага. Да. Это ты мне губу затылком разбил.

— Интересно девки пляшут! — воскликнул отец. — А я и не помню. До чего довели меня!

Степа хмыкнул. И вдруг его осенило: он не обязан терпеть отца! Не обязан! К черту! Сколько раз он мечтал обрубить эти фальшивые узы, в которых нет уже никакого родства, только стухшая вежливость! Но его что-то держало — сам он не понимал что: почтение, вдолбленное в самом детстве, или просто тугодумие? Так вот же — причина, вот тебе топор в руки, бери — руби!

— Мне губу разбил — пусть, — начал Степа. — Но ты обидел Юлю! Юлю! Ты напился! В хлам, да! Ты пьяным полез к ребенку! Ты напугал Ясю! — Он старался раскрутить в себе спираль гнева, но пока что получалось только орать громче.

— Спокойно. — Отец нахмурился и отступил на шаг. — Во-первых, потише, я не глухой. Во-вторых, сын твой спал, я и носа его не увидел.

— Ага, ага, спал! Пока ты не начал буянить.

— Степан! Хватит уже через забор лаяться. Открывай.

Отец стоял, уперев руки в бока и широко расставив ноги, и смотрел на Степу с таким ироничным укором, будто Степа был карапузом, тренирующим слово «неть!». В лучах его взгляда Степины претензии мельчали и маршировали прочь на подгибающихся ногах. Ясю разбудил упавший чайник — так у любого упасть может. А что напился отец… но сейчас-то он трезвый! Отчего не пустить?

— И Ясю ты разбудил, и вообще прямо… — повторил Степа. Отец фыркнул. — Почему я должен?.. Идиотизм какой-то. Да еще губу мне разбил, угу.

На соседской груше, трепетавшей майскими листьями и облетающими цветами, хрипло закаркала ворона. Мимо по улице прошла квадратная тетка в красном платье, эдакий красный куб на кегельных ногах, и с любопытством покосилась на двоих, разговаривавших через забор.

— Степан Богданыч, вы ломаетесь, как девица. А я всего лишь хочу взглянуть на внука и наследника. — Отец сделал паузу, но не дождался никакой реакции. — Вот балбе-ес. Уперся рогом, да? Дурачок.

Степе аж кровь в глаза бросилась. Сам себя он мог иногда называть дураком — а кто себя так ни разу не называл? Но если вдруг дураком (тормозом, балбесом, кретином и далее) его называли другие — например, в пылу дорожной склоки — у него мигом вылетали пробки. Никакие прочие оскорбления, сколь бы грязными они ни были, на него так не действовали.

— Баста! — рубанул воздух рукой Степа. — Все!

Он развернулся и зашагал по траве к дому.

— Даже чаю не предложишь? — кинул ему вслед Богдан.

— Хватит с меня! — рявкнул Степа вне себя от гнева. — Ты! Тебе зачем сын-дурак? А мне ты даром не нужен!

— Ух! Темперамент! — театрально вздрогнул Богдан. — Не плюй в колодец, горячий ты мой, там золотишко лежит.

Степа вбежал в сени и через секунду вылетел оттуда с алым кабриолетом, вчерашним подарком отца, в руках. Он метнул машинку через забор и крикнул:

— Вот! Катись! Катись в свою Москву! А в этот дом дорогу забудь!

Глава 7

— Что я делаю? Пеленки глажу, — голубиным голоском лепетала Юлька. — Да, с двух сторон. Да, чтоб ни микроба… Ой! Яся проснулся! Прости, мам, я тебе вечером позвоню.

Она прикрыла глаза от стыда. Стыдно было не от вранья, а от того, что в ней ни на грош смелости. Сказать, что со вчерашнего дня бросила Ясю на мужа? Ха! Для Юльки это так же возможно, как выйти на канат под куполом цирка и прогуляться туда-сюда. Она не сообщала раньше матери о том, что ищет няню и собралась на работу, потому что та непререкаемо заявила ей: до года нужно сидеть с ребенком. Лучше бы до двух, но до года — это без обсуждений. Иначе… Дальше начинался длинный список тех травм и ущерба, который нанесет Ярославу разлучение с матерью. «Я сидела с тобой до двух лет. Сейчас вы, понятно, разбалованные, чем-то жертвовать — это для вас нелепость. Но хотя бы до года…» Вот так клубились, разрастались в Юлиной голове тирады маман, звучал громко резковатый, глубокий голос — хотя телефонный разговор закончился.

— Я даже не ожидала, что в провинциальном музее… — послышался восторженный голос, и в зал вошла пара лет сорока, он и она в одинаковых джинсах.

Юля переглянулась с пожилой смотрительницей зала и скорчила мину. Да знаете ли вы, что это один из лучших областных музеев?! Что у нас великолепная коллекция русского авангарда? Что наша «Мадонна с единорогом» Фра Анджелико только что вернулась с выставки в Нью-Йорке? Знаете ли… Мысленно Юлька разгромила столичных снобов в пух и прах, но они этого не заметили: они увидели Кандинского и, повернувшись к ней спиной, заахали перед свистопляской цветных фигур.

Юля беззвучно вздохнула и перешла в соседний зал. Там висела одна из ее любимых картин — «Парижский бульвар» Константина Коровина. Взгляд сверху на вечернюю реку людей, на сотни разноцветных огней — если постоять в тишине перед картиной, то через минуту начинаешь слышать неясный гул: будто шарканье тысячи подошв по бульвару, и разговоры, и смех, вдруг поднявшийся вверх женский голос, музыка, цоканье копыт по мостовой, скрип колес, шум ветра, а над этим взлетает шепот: «Oh, Paris!..» Юлька усмехнулась. Вот ее Париж. Чтобы попасть туда, ей не нужны деньги, виза и самолет. Этого Парижа ее никто не сможет лишить.

«Между прочим, это все благодаря родной матери», — произнес в голове знакомый голос.

«Между прочим, зайти в музей посмотреть на Коровина я и сама могу», — возразила Юлька. В своих мыслях она была весьма дерзкой спорщицей.

«Да-да, по билету, — снисходительно сказала маман. — Но работу хранителя в лучшем музее города ты получила только благодаря моим знакомствам».

На это ответить было нечего, поэтому Юля поспешила заняться делом. По внутреннему коридору она перешла во второе здание музея, пристроенное сзади к старинному графскому особняку. Особняк выходил на главную площадь и был виден всем, а этот невзрачный рыже-кирпичный дом не видел почти никто, ибо он смотрел на глухой переулок и был полускрыт высоченным забором, что к лучшему — внешность у него была самая заурядная. Зато внутри, на нижнем этаже и в подвале, находились сокровища. Пожалуй, за экспонаты хранилища не стали бы драться Лувр и Вашингтонская галерея, но по обычным человеческим меркам это были именно сокровища, и ради них, конечно, стоило возводить бетонный трехметровый забор и ставить видеонаблюдение.

Идя вниз по лестнице, Юля вспоминала свой вчерашний побег. Что это было? Словно вулкан в ней взорвался. Месяцами копил напряжение, а потом — бух! И пошли клочки по закоулочкам, вместе с Юлиным здравым смыслом… Какое счастье, что она не уехала вчера в Петербург! И как жаль, что она купила билет! Истратила две тысячи, отложенные на подарок Степе. Двенадцать дней осталось до его дня рождения, где она возьмет деньги?.. Вулкан взорвался, и теперь она чувствовала себя опустошенной и виноватой, но под слоями вины и сожалений грелось удовлетворение от того, что она таки добилась своего и вышла на работу.

Юля спустилась в подвальный этаж. Здесь было холодновато, она порадовалась, что захватила шерстяную шаль. Бетонный пол был чисто выметен, но все равно неуловимо пахло пылью. Юля открыла магнитным ключом одну из дверей, табличка на которой сообщала: «Зап. Европа, ДПИ» («ДПИ» значило — декоративно-прикладное искусство). Всю длинную комнату, направо и налево от центрального прохода, занимали застекленные стальные стеллажи, выкрашенные унылой горчичной краской, а на них выстроились объекты, при одном виде которых у любого антиквара загорелись бы глаза. Здесь были резные шкатулки из ливанского кедра, янтарные четки, когда-то умиротворявшие крестоносцев, серебряные кубки, из которых пили богатые ганзейские купцы, тяжелые фаянсовые блюда, вмещавшие целиком жареного гуся, и крохотные лаковые табакерки. Почти все эти богатства, наравне с живописью и прочим, были после 1917 года свезены в город со всей губернии, из тех усадеб, что еще не были разграблены ошалевшими от вольницы крестьянами. Какой-нибудь Николай Николаевич Н-ский, помещик, владелец обширного имения с садами, лесными угодьями и лугами, путешествуя по Европе, заходил в лавки торговцев редкостями, крутил в руках венецианский кинжал с узким холодным лезвием, с рукоятью, блестевшей перламутром, говорил: «Беру». А еще брал ковчежец лиможской эмали с золочеными фигурками святых на бирюзовом и синем фоне — раритет тринадцатого века, а еще брал флорентийскую майоликовую вазу с когтистым грифоном… Это если помещик Н-ский был человеком разбирающимся. Если же не было у него ни желания, ни вкуса рыться в старинных цацках, то он просто покупал в парижском магазине поросяче-розовый, с гирляндами, фарфоровый сервиз, в который ткнула пальчиком жена, вез его в Россию и потом хвастался перед соседями тарелками с росписью по новейшей моде 1843 года. Так или иначе, а только и лиможский ковчежец, и уцелевшие тарелки покинули после революции своих хозяев — либо были отняты грубо, кулаком и наганом, либо вытянуты голодом, бедностью, выкуплены за бесценок. Бурный поток награбленного — кубков, кресел, музыкальных шкатулок, живописных мадонн и скульптурных нимф — растекался к новым хозяевам и мог бы уйти под землю. Большая удача, что помимо тысяч грабителей нашелся десяток энтузиастов, создавших музей. Поток награбленных ценностей прошел через музей, как через сито, желтый особняк о шести белых колоннах уловил лучшее и очистил вещи от крови, от скорби. Пожалуй, никто из посещавших Домский художественный музей не задумывался о происхождении его великолепных экспонатов. А Юля, беря тонкой рукой какую-нибудь легкомысленную, гладенькую фарфоровую пастушку, часто видела на ней тень далекого, давнего бедствия.

В число ее обязанностей входил присмотр за почти семью сотнями предметов в комнате «Зап. Европа, ДПИ». Нужно было следить, не начал ли окисляться металл часов и стилетов, хорошо ли чувствует себя шелк вышитых кошельков, не подобрался ли к резным дубовым креслам особенно хитрый жучок и так далее. За девять месяцев отсутствия Юли никто этим не занимался, так что она приступила к перебору хранилища первым делом, как только вышла на работу. Сегодня она решила заняться шкафом с бронзой.

Через полчаса Юлька присела на табуретку. Статуэтки, солонки, чернильницы, пресс-папье… Гладкие бронзовые девы, рыкающие львы, носороги, шары, артишоки… Снять с полки, осмотреть, вернуть, поставить в списке галочку или начеркать примечание — она повторяла эту последовательность раз за разом. В руке у нее сейчас была статуэтка размером с яблоко — бронзовый орел, дымчато-зеленый благодаря благородной патине, раскинул крылья и взлетал с небольшого круглого постамента. Не заглядывая в список, Юля на глаз аттрибутировала бы орла началом девятнадцатого века. В тишине, сопровождаемой лишь гудением потолочных ламп, Юля крутила в руках статуэтку, вела пальцем вдоль рельефной надписи, опоясавшей по боку постамент. «Saint-Germain et fils» — «Сен-Жермен и сыновья», видимо, название фирмы, выпускавшей эти статуэтки. Забавно, подумала Юлька, фирму-то назвали именем известного оккультиста! Разделителем надписи, свернутой в кольцо, служили две рельефные сандалии с крылышками на пятках. В том, что крылатая обувь Гермеса, посланца олимпийцев и покровителя магов, была не случайным украшением, а эмблемой мастера, не было ничего удивительного — во Франции эпохи Наполеона античная мифология была весьма популярна.

Юля надавила на одну из сандалий — и вдруг что-то щелкнуло у нее под рукой. Дно постамента оказалось не цельным, а прикрытым круглой крышкой, которая сейчас распахнулась. Под ней, как в шкатулке, в углублении виднелся припудренный пылью круг с делениями-рисочками, как у часов, только без цифр. В центре из круга выступала объемная горбатая стрелка, одна-единственная, указывавшая сейчас на самое крупное из делений — видимо, на полночь.

Юлька чуть слышно взвизгнула от удовольствия, держа перед собой находку. Такие маленькие открытия случались в ее работе редко. Как же понять горбатую стрелку? Она рассматривала потайной круг так и сяк… Конечно, не компас — стрелка ведь недвижима. Больше всего это походило на антикварный механический таймер. Пару раз она видела такие в каталогах.

Французская штучка, статуэтка с секретом. Скорее всего, сделали ее в Париже, такой удачный подарок для столичных буржуа, ценящих время и выдумку. Эх, Париж! Подумать только, что они со Степой могли бы побывать там! Она бы по-французски выговаривала: «дайте мне два круассана», «как пройти к площади Звезды?» Прогулялась бы по той улице, где Д’Артаньян повстречал госпожу Бонасье, сунула бы нос в кафе, где завсегдатаями были Гоген и Ван Гог… Мечты! Ей скоро двадцать семь, а она до сих пор никогда не бывала за границей. Юля ощущала это, будто печать на лбу — печать провинциальности. И побывает ли? Как всегда, денежный вопрос… Но подумать только! Оказывается, они со Степой могли бы полететь в свадебное путешествие в Париж! Как жаль, что… Юлька оборвала себя. Степан ничего принимать от отца не хотел, а значит, сожаления о пропавшей поездке — сродни предательству.

Чтобы проверить, работает ли этот старинный таймер, Юля надавила на стрелку, но та не сдвинулась. Эх вы, парижане! Небось, если б немцы делали, до сих пор бы работало… Париж… Снова перед ее глазами замелькали образы города, который она, скорее всего, никогда не увидит: сказочные башни Нотр-Дама, Эйфелева башня, серебристая Сена, делящая город на респектабельный правый и артистический левый берег… Под сильным нажимом стрелка сдвинулась вбок на несколько миллиметров, издав тихий, насекомый скрежет. Юлька отпустила ее — и тут с ней случилось нечто совершенно неожиданное.

Секундное головокружение, тьма в глазах — и она увидела себя сверху, будто из-под потолка, увидела тело Юлии Соловей, сидящей на черном офисном стуле между двух высоких стеллажей. Потом снова кинулась в глаза тьма, словно кто-то махнул громадным крылом перед лицом, а когда темнота рассеялась, Юля перестала понимать, где она.

Зал хранилища был отлично освещен, а тут нахлынул полумрак, и пахнуло рекой и рыбой. Совсем рядом в сумраке гомонили люди, галдели сразу на нескольких языках, отчего слитный говор был абсолютно непонятен, а к тому же пол под ногами покачивался, и воздух был совершенно другой — пронзительный, свежий, только снаружи такой может быть, но не за семью дверями. Откуда-то донесся протяжный, быстро оборвавшийся мощный гудок, и сразу впереди забрезжил светлый овал, сумрак стал отступать, а Юля вместе со всеми этими незнакомцами вокруг — а их сгрудилось десятка два, не меньше, — покачиваясь, двинулась вперед, к светлому плеску, к небу и реке под выгнутым краем моста. «Вот ты какая, ладья Харона…» — пришло в голову. Еще несколько секунд — и они выплыли на корабле под эмалевое, ласковое голубое небо.

Справа вырастала сложенная из крупных каменных блоков набережная, на ее подножии стояли двое парней, закинув в реку удочки, их короткие толстые тени распластались по бежевой стене. Спереди надвигался большой катер, похожий на раздутую, застекленную белую мыльницу, это он гудел и с него доносился увеличенный динамиками голос, вещавший что-то на английском. Юля огляделась. Нет, так не может выглядеть Лета! Впереди над набережной вставал ряд домов с безупречной стройностью окон, с тонкими ребрами-пилястрами, с высокими серыми крышами, в этих домах было что-то столь изящное, что страсть как захотелось увидеть их ближе. Только захотелось, как сразу качка под ногами исчезла, от нее отодвинулся вниз корабль, отодвинулась и распростерлась внизу плещущая синяя река, а сама Юля помчалась к ближайшему зданию — дворцу из светлого камня, в три исполинской высоты этажа, с чепцовой крышей, из которой радостно вырастали каменные трубы. Юля помчалась и вдруг чуть не вскрикнула: как это? я лечу?

Она оглядела себя и не увидела. Видела нежное небо, реку в каменных объятьях набережной, воздух — а себя не видела. Словно сама превратилась в воздух. Но все происходящее было так странно и невозможно, что еще одной странности Юлька не смогла удивиться. Ладно, лечу. Ладно, невидима.

Вдоль стены дворца, из которой выступали пилястры, лепные завитки и головы кудрявых фавнов, она плавно спустилась к майской зелени деревьев и к улице. Ноги беззвучно коснулись мостовой: похоже, невидимая Юлька теперь была не плотной-плотской, а кисейно-бесплотной. Улица была короткой и тихой, громче звуков Юля слышала сейчас запахи: что-то сладкое-кондитерское, бензиновый шлейф от проехавшего грузовичка, цветочно-пряный от седой дамы, прошагавшей мимо и задевшей Юлю полой своего бежевого тренча.

Впереди, на углу этой тенистой улочки, блестела витрина, а над высоким крыльцом висела кованая, ажурная эмблема с неразборчивым названием — почему-то Юля сразу подумала, что это кафе. Можно было пройтись туда, по надписям понять, на каком языке здесь говорят, или, в конце концов, зайти внутрь и попробовать объясниться, ведь она очень неплохо знала французский и сносно — английский… Юля сделала несколько шагов вперед, бормоча про себя на английском: «Не могли бы вы подсказать, какой это город?» — но тут вспомнила, что невидима и в собеседницы не годится.

— Все страньше и страньше, — сказала она.

Смуглый, рабочего вида мужчина, прошедший мимо нее, не повернул головы на ее голос.

— Вы меня не слышите? Нет?

Улица была обсажена платанами, и Юля прислонилась к одному из них, к теплому стволу в светло-зеленых, оливковых, бархатных пятнах, прошлась пальцами вверх по коре, а затем, встав на носочки, медленно взмыла вверх вдоль ствола, порхнула через прозрачную майскую листву и полетела вверх, вверх, к небу.

Через несколько секунд она развернулась. Город лежал под ней, как великая, выстланная перламутром раковина, и восхищенный взгляд перекатывался по нему жемчужиной, везде находя только красоту. А что это был за город? Блестела рыбьей чешуей река. Светло-серые дома теснились на двух островах и на том, что побольше, вырастал из площади готический собор. А вдалеке виднелся невесомый силуэт — словно весенняя голая ветка, что вот-вот расцветет, словно легкий рисунок коричневой тушью на голубом — та самая, банальная, неповторимая башня. Tour Eiffel!

Так она в Париже! Увидела все-таки! Жаль только, что не при жизни… Ясно было, что ничем иным, кроме перехода в мир иной, этот полет объяснить нельзя, и от жалости к себе, от грандиозности города под ней, от того, что великолепный этот город сбылся только таким образом, Юлька заплакала. Тут все и кончилось.

Глава 8

Обочина кладбищенской дороги заросла разнотравьем высотой по колено, кустами, побегами ольхи. Из тени плакучей ивы вылетела бабочка-белянка, замелькала крыльями, словно чья-то испуганная душа. Бабочки и птицы, а людей в будний день, в среду, было здесь немного. Майя чуть сжала руку, которой держала сына под локоть. Они шли не спеша, нога в ногу, рядом. Ей хотелось запомнить это ощущение — она и сын, идут рядом. Солнце греет ей щеку, над травой гудят шмели, а сын несет каллы, белые с прозеленью раструбы. Надо запомнить, он ведь скоро уедет.

Богдан никогда не любил ходить с ней к отцу на кладбище. Наверно, она сама виновата: сначала слишком часто его с собой брала. Первый год она каждую субботу ездила. Всегда находилось что сделать: убрать листья и сор, вычистить снег, а главное — поговорить с ним, с Толей. Для тринадцатилетнего мальчишки это было слишком. Но ей было нужно ездить к Толе.

За оградой два гранитных надгробия рядом: под черным — Анатолий, под серым — его отец с матерью. Богдан сложил цветы к памятникам. Майя внимательно оглядела газон. Хорошо подстригли, не зря она деньги платит. Хотя… у Толиного камня выросли два кустика сныти. Майя опустилась на колени, не жалея свое черное с бирюзовым, во Флоренции купленное платье, вынула из сумки мотыжку длиной в две ладони и безжалостно подрубила сныть под корень. Богдан проворчал: «Зачем ты сама? Сказала бы мне», но помогать не стал. Да боже ты мой, приехал с ней — и на том спасибо.

— Что-то вспомнилось. Я ведь только лет в шестнадцать поверил, что отец действительно здесь лежит.

— В каком смысле? — подняла голову от травы Майя.

— Ну, его же в закрытом гробу хоронили. Я думал: может, он, а может, не он? Думал: отец мог уехать куда-нибудь. Скрыться.

— От нас с тобой уехать? Чушь!

Богдан пожал плечами.

Майя тяжело поднялась с колен, беззвучно охнула, оперлась о сына. Затем села на скамейку.

— А я вспомнила, как ты в день похорон, вечером, стал «Семнадцать мгновений весны» смотреть.

— О-о! — закатил глаза Богдан.

— Знаешь, как мне горько было?

— Знаю! Ты мне сказала. А потом еще раз сказала. Мам, его же первый раз показывали, вся страна прилипла к ящику, улицы с семи до восьми были пустые. А я был тринадцатилетний остолоп! Ну, ударь меня, только не попрекай больше!

Майя качнула головой.

— Я про что, если ты не верил, что отец погиб, — тогда мне понятно.

Вот оно что — не верил. А она тогда заглядывала Дане в беспокойные, убегающие глаза, спрашивала: как ты можешь? Оказывается, он не верил.

— Отец — он был страшно зол, что его перестали выпускать за границу, — говорил Богдан, похлопывая ботинком по траве. — Ваши бесконечные разговоры на кухне — вы думали, я сплю? Я все слышал. Я представлял, что он добрался до Батуми и ночью переплыл границу с Турцией. Кстати, были такие случаи. А отец плавал, как касатка.

— Чушь! Из Батуми в Турцию?

— А что? Отец Москва-реку переплыл со связанными руками и ногами! На спор, помнишь, он рассказывал?

— Переплыл, когда был студентом. Ах ты мой балбес. — Майя обняла сына, прижалась головой к его замшевому боку. — Какой ты был балбес! Только мальчишка может верить, что его сорокапятилетний отец — с животиком, с сединой — одной левой проплывет двадцать километров. Только мальчишка видит в своем отце полубога.

— Пфф! Не мой случай. Поехали, а?

После кладбища они, как договаривались, отправились к Майе. В квартире было прохладно: Майя нарочно оставила окна открытыми, чтобы ветер выдул даже намек на запах лекарств и болезни. Сын обошел комнаты, осматриваясь, остановился посреди яично-желтой гостиной, ковырнул ногой марокканский ковер в рыжих ромбах. Добрался-таки до матери на третий день. А раз добрался, то ясно: собрался в Москву. Кладбище (в качестве одолжения маме), затем обед с ней — и педаль в пол. Как жаль…

— Жаль, что нельзя привязать мужчину к своей юбке, — еле слышно сказала Майя.

— Послушай, а где абажур? — недовольно спросил Богдан, задрав голову к люстре с тремя хрустальными тюльпанами.

— Какой абажур?

— Ну, естественно, тот, который всегда здесь висел! — нетерпеливо объяснил сын. — Мандариновый, с бахромой. Тот, который сначала был у деда Альберта на даче, а потом к нам переехал.

— Ох, господи… У всего есть свой срок.

— Выбросила?! — обиделся Богдан. — Мой любимый абажур? Мой абажур?

Майя махнула рукой с досадой. Она уже не помнила, куда отправила абажур — к друзьям или на помойку. И вообще, претензии сына, не навещавшего этот дом десять лет, просто смешны!

Богдан взял с полки фаянсовую голову мавра, увенчанную гирляндой лимонов, — Майя купила ее на Сицилии. Кончик его прямого носа коснулся черного носа мавра.

— Вот так, Чернушка, — сказал Богдан. — У всего свой срок, говорят. Лучшие воспоминания детства у меня с этим абажуром. В одном круге света все вместе, смех, разговоры… Финита! Истек срок воспоминаний! На свалку мое детство… И обои ты поменяла. Шторы другие, диван другой. Картины…

— Славная пастель, правда? — Майя указала на пышную, в духе Ботеро, персиковую женщину со скрытым шляпой лицом, сидящую на морском пляже. — Она из Барселоны. Этот рисунок из Праги, на Карловом мосту сидел художник.

— А это убожество? — Богдан указал на косой акварельный натюрморт с ученически выписанными розанами.

— Это я месяц назад нашла в коробке. Степа нарисовал лет в двенадцать.

Богдан притворно застонал.

— Боже ж мой! Да, линия наша идет на понижение. Помнится, мне отец талдычил: «Я в двенадцать лет стал шахматным чемпионом Москвы среди юношества! — Он заговорил высоким, комично негодующим голосом. — А ты в двенадцать лет — чемпион двора по валянию дурака!» Хо-хо! Что бы он сказал про Степу — ой-ей!

Майя поджала губы, но сказала только:

— Помоги мне на стол накрыть.

Блюдо с маленькими пирожками, ее фирменными, — одни с гречкой и солеными груздями, другие с телятиной. В хрустальной селедочнице вытянулась серебряная толстая сельдь, уложеная на кольца замаринованого лука. Крупные черные маслины в голубой миске — Майя запомнила по пятилетней давности визиту в Москву, что Даня маслины любит.

— Богиня! Кудесница! — Сын схватил по пирогу в руку и стал кусать по очереди. — Обожаю пироги, обожаю тебя! А вон в той кастрюле на плите, там, дай угадаю, там — да? Он?

Через пять минут по тарелкам был торжественно разлит огненный борщ и украшен снежком сметаны, да россыпью укропа, да снабжен справно нарезанным, душистым бородинским хлебом.

— Ты знаешь, что Анатолий выиграл первенство в двенадцать лет. А знаешь ли ты, что его отца посадили в этот же год?

— Деда Альберта? — сощурился Богдан.

— Да. Он тогда работал в тресте, заготавливавшем лес.

Майя попробовала борщ и отложила тяжелую серебряную ложку. Борщ-то был отличный, другого она не делала, но аппетит к ней опять не явился.

— В тридцать седьмом году взяли все начальство этого треста, — продолжила она. — Вдруг они стали шпионы. Вдруг доперли, что раз экспортом занимаются, то — связь с заграницей, шпионы. А потом стали хватать тех, кто пониже. Ему повезло, что он не в Москве, под Кинешмой был.

— Я вообще не знал, что дед сидел, — перебил Богдан.

— Я говорю, повезло, что его взяли под Кинешмой. Он там лес выбраковывал. В каком-то райцентре сидел в тюрьме. Просидел полгода, его дело еще не раскрутили — там не Лубянка, не спешили. А потом сняли Ежова, поставили Берию. Объявили, что прежде была «ежовщина», стали чистить тех, кто под Ежовым, стали пересматривать дела — некоторых выпустили. В том числе Альберта.

— Везучий был дед!

— Да. Только он вышел с выбитыми зубами и с отбитыми почками. И без прежней веры в людей… Толя рассказывал, первое время отец от каждого стука в дверь вздрагивал. Тогда-то они переехали из Москвы в Домск. Подальше от столичных дел.

— Почему мне не рассказывал никто?

Майя усмехнулась.

— Потому что мы все приучились забывать и молчать. В этом была советская власть. Но я даже не про Альберта Анатольевича, я про твоего отца. Представь, каково ему было! Вот он чемпион Москвы, отличник, гордость школы. А через месяц — сын врага народа. Его вмиг из пионеров исключили. Но главное — друзья отвернулись. Его через неделю в подворотне поймали, избили, на спине написали мелом: «Враг народа». Сын врага — значит, сам тоже враг. Понимаешь, у него было будущее, мечты, шахматы. В один раз прихлопнули! Ни будущего, ни друзей.

— Ох-ох-ох, — без жалости поохал Богдан, хватая с тарелки пироги. — Ой, бедный папа. И шахматы вернулись, и прочее. Потому что деда оправдали. Так? Все у отца было: турниры, поездки, призы, слава. А если б он не продул Бобби Фишеру — так было б все и даже больше, — заключил он, подбирая губами капустные пряди.

Майя встала, отвернулась к балкону. Ей хотелось бы не слышать последних слов Дани. Почему он так жесток к отцу? Будто про постороннего говорит… За окном у проезжавшего троллейбуса сорвался ус с проводов, троллейбус встал посреди дороги, с лязгом раскрылась передняя дверь, и выскочил злой, небритый маленький водитель — материться и прилаживать ус на место. А за дорогой равнодушно шумели кроны высоких сосен и лип в парке.

— С каждым днем все меньше остается людей, которые помнят Толю. Исчезает его след, как краска тает в воде. Уже никто, кроме меня, не заступится за него перед тобой… — вздохнула Майя.

Сын молчал.

— Даня! Между прочим, непримиримыми бывают только не очень умные люди.

— Если у тебя в духовке лежит кулебяка — я все прощу! Кстати, о непримиримых: знаешь, что учудил Степан?

Майя достала еще теплую кулебяку, выложила на голубую фарфоровую тарелку со сценой охоты, привезенную Толей давным-давно из Дрездена, а Богдан тем временем рассказал, что был у сына дважды, в первый раз, кажется, поругался с ним — кажется или поругался? — да уже не помню, ну, сказал что-то, а он принял близко к сердцу… и так далее. Майя уяснила, что Степа надулся, как лягух, и даже не показал ему внука.

— Ну естественно, — рассеянно сказала Майя.

— По-твоему, это естественно?! — возмутился Богдан. — Ко мне вахтеры сердечней относятся, чем родной сын!

— А что ты, собственно, хочешь? — склонила голову Майя.

— Я семью хочу!

Сын воскликнул это с таким праведным негодованием, будто ему не давали забрать уже оплаченный стаканчик мороженого.

— Это какую семью? — переспросила Майя. — Когда все собираются за столом, под одним абажуром, шутки-смех, папочка дорогой, ах, как мы тебя любим?

Богдан нахмурился и вгрызся в сектор кулебяки.

— Даня, знаешь пословицу: что потопаешь, то и полопаешь? Ты семью себе не натопал. Ты много в Москве трудился, и я горжусь тобой. Ты натопал себе квартиру, дом, путешествия, независимость… много всего ты сам заработал. И я тобой горжусь.

— Вот, значит, как? — сердито спросил Богдан.

Он встал, широко расставив ноги, упер руки в бока, словно собирался прочесть отповедь, но молчал.

— Уезжать собрался, да? — спросила Майя. — Так и уедешь, не повидав Ярослава?

— Нет, что ты! Я проникну к ним в дом, как тать, украду Яро… — начал Богдан, но у него зазвонил телефон, он взглянул на экран и, увидев, кто звонит, изменился в лице. Лицо его стало шатким и взволнованным, словно он снова студент, плохо выучивший к экзамену учебник.

— Я на минуту, — сказал он матери, вставая и выходя в коридор.

— Петр Сергеевич, здравствуйте! Очень хорошо, я как раз хотел… — услышала Майя, а затем Богдан плотно прикрыл за собой дверь.

Но минуту спустя через открытую дверь балкона стали слабо доноситься слова. На балконе всегда было слышно, если кто-то говорил в соседней комнате с открытым окном. «Я могу на сто процентов гарантировать… — прилетал голос сына с ветром. — Я завтра буду в Москве, и мы…» Майя закрыла дверь на балкон. Ей очень даже хотелось бы послушать, переменившееся лицо Богдана говорило, что звонок весьма, весьма важный. Но подслушивать — нет! Никогда не опускалась до этого, и поздно начинать.

Через десять минут Богдан вернулся — порозовевший, будто выходил не в гостиную, а в баню.

— Так ты уезжаешь или не уезжаешь? — спросила Майя, словно их разговор не прерывался.

— Чаю хочу! — объявил Богдан и сам ринулся к шкафчикам, застучал дверцами, зазвенел фарфором, банками, ложками, что-то пряча в этом шуме и звоне.

— Нет, я же говорю, что не уезжаю. Отпуск у меня! — говорил он, заваривая чай. — Я побуду в Домске. Пару недель, как раз на день рождения Степы схожу. Осталось только, чтоб он пригласил. О! Придумал! Ты с ним поговоришь!

— Как будто нет у меня больше дел, — задумчиво сказала Майя.

Сын фыркнул, но затем повернулся и, комично стеная, пал и сложил полуседую голову Майе на колени.

— Ой, что ж такое! Ой, некому слово доброе за меня замолвить!

Майя положила руку ему на голову, погладила короткие кудри.

— Ма-ма. Ну, мам. Давай. Вправь Степе мозги. Я знаю, ты можешь.

— Что за лексикон? — нахмурилась Майя.

Ох. А кто, кроме нее? Никто. Для Богдана отношения — что игрушка: покручу, поверчу, а сломаю — починю. Степа же закипает медленно, но уж если обиделся — то надолго и крепко… Хорошо, пока она с ними. А потом кто их мирить будет?

— Мам! — нетерпеливо позвал Богдан. — Повлияй на Степу!

— Я попробую.

Юля шла по Гороховой улице к дому. Подул ветер, запахло сиренью — большой, бело-розовый куст цвел у соседей напротив. Она приблизилась к знакомому сизому забору, поднесла руку к деревянным доскам с облезающей краской. Кувыркавшийся в струе ветра весенний листок пронесся через ее грудь, вызвав внутри легкую щекотку. Юля хихикнула и перелетела через забор.

Вчера ее парение над Парижем кончилось так: перед глазами крылом махнула темнота, желудок взмыл вверх, голова закружилась… Мгновение болтанки — и она опять очутилась в музейном хранилище, в подвальной комнате с рядами стеллажей.

На полу боком лежал бронзовый орел. Все было в точности таким же, как обычно, и в нерушимом покое лежала по углам пыль, игнорируя адреналиновое буханье в груди у Юли. Еле слышно гудели лампы на потолке. Она встала со стула, на подгибающихся ногах подошла к статуэтке и убрала ее в шкаф. Она возвращалась мыслями к удивительному приключению целый день, да и ночью долго не могла заснуть, думая: что ж это было? Сон? Нет, не сон. Галлюцинация? Не хотелось бы.

Юля вспоминала, как все случилось: она сдвинула стрелку на несколько делений, то есть завела таймер минут на пять — и примерно минут пять провела в Париже. Невидимой, неощутимой — бестелесным призраком. Похоже, что только ее душа — или сознание, можно так сказать — путешествовала, телом она оставалась все там же, в музейном подвале. А почему Париж? О Париже она думала в тот момент, когда крутила в руках таймер… Значит, вот как.

Юля не сказала никому о случившемся — ни коллегам в музее, ни даже Степе. Произошедшее с ней было настолько странным, что оказывалось где-то на грани постыдного. Здравомыслящие люди не болтают о видениях и путешествиях вне тела. А если болтают, то сразу переходят из разряда здравомыслящих в разряд, мягко говоря, чудаков.

Утром в среду она зашла в хранилище, проверила: орел стоял на той же полке, где она его оставила, полускрытый скульптурами, подсвечниками и чашами. Юля открыла нижнюю крышку постамента, рассмотрела внимательно стрелку и круг с делениями. Судя по всему, таймер был рассчитан на час. Подумаешь о месте — отправит туда, а максимум через час вернет. Ах, какие возможности перед ней открываются!.. Но в то же время… Этому механизму уже лет двести! Чудо одно то, что у него пружины и шестеренки не проржавели. А если что-нибудь случится? А если он сломается? А если он не вернет ее? Юля резко поставила таймер на полку и сбежала наверх, в свой кабинетик.

Она кое-как занималась бумажной работой, то и дело отвлекаясь. Вспоминала мгновения в Париже: катера на Сене, рыбаков на обсаженной тополями набережной, роскошные дворцы, запахи нового, еще незнакомого города, нежный силуэт знаменитой башни… Как бы ни любила она сына, последние девять месяцев дома были для нее заточением. А пять минут в Париже вырвали ее из заточения, распахнули весь мир. Она ощущала себя обновленной, будто вернувшейся из сибаритского отпуска. В кончиках пальцев поселился зуд — так хотелось скорей сбежать вниз, схватить бронзовый таймер, и… Юлька несколько часов боролась со своими страхами и сомнениями, но в итоге искушение победило.

Сегодня она решила отправиться не в Париж, а поближе. Прежде всего, так безопасней. Если что случится, если застрянет… Юля не стала додумывать эту мысль, просто была уверена, что безопасней начать с Домска. Она собралась завести таймер на полчаса, но обнаружила, что бронзовая стрелка по-прежнему сдвигается крайне туго. Еле-еле ей удалось довести стрелку до пятнадцати минут. Взмах темноты, словно взмах крыла, головокружение, секундный взгляд из-под потолка на свое тело — и она оказалась на Гороховой улице.

Степа сидел на крыльце, уронив голову на колени, рядом на траве стояла коляска с Ясей. Юля подлетела поближе — оба они спали. Степа, вчера работавший допоздна, чуть всхрапывал во сне. Яся лежал, раскинув ручки и приоткрыв мягкий рот. Над его лицом кружился белый мотылек, Юля махнула рукой, пытаясь отогнать его, но не вышло.

«Ты разгуливаешь, а Степа с ног валится», — прозвучал в голове голос маман.

«Имею я право хотя б на пятнадцать минут свободы?» — рявкнула Юля.

«Вопрос, за чей счет, mon cher».

«Да, да! За счет Степы. Ты довольна? Знаю я, что виновата. Но все равно буду летать!»

Юля взмыла в воздух и помчалась над крышами, над зеленью дворов, над улочками и тупиками, к проспекту. Она полетела над машинами, увязалась за автобусом с черным вонючим хвостом и затормозила на перекрестке вместе со всеми, зачем-то подчиняясь светофору.

«Интересно, отважусь ли я на полет в Париж? Завтра, к примеру… Или это совсем безумство? Может быть, не искушать судьбу, вернуть таймер на полку?»

Юля спланировала к тротуару и пошла по воздуху в полуметре над землей. Было забавно смотреть на людей свысока; с ее ростом метр шестьдесят она привыкла смотреть снизу вверх… а ведь в детстве думала, что вырастет высокой!

«Pardon, а к чему были громкие заявления: „я буду лета-ать!“? Ради чего ты так рискуешь?»

«Никакого риска. Я же в Домске, что тут может случиться?»

«Mon cher, — тоном для умственно отсталых сказала маман, — твое тело лежит сейчас в музейном подвале и пускает слюни. Если магический механизм захандрит, ты останешься навечно в роли привидения. Неважно, в Домске или Тимбукту. Comprenes-vous?»

Юля подскочила до второго этажа, словно ее хлестнули крапивой. Ой! А мама права. Она вцепилась в пузатые балясины балконной ограды. Внизу шагали люди, проплывали черные, русые, рыжие и лысые затылки, двое столкнулись, зазевавшись. Пролавировал мальчишка на самокате. Действительно, ради чего? Ради этого вида она рискует? Как бездарно…

«Ты понятия не имеешь, как работает этот антикварный орел, — добавила маман. — Он способен сломаться в любую секунду».

«Да», — согласилась Юлька.

Она взмыла в воздух свечой, перевернулась в воздухе, бросилась вниз и сделала петлю под проводами и снова взвилась ввысь. Вся механика полета ей была знакома по снам: там она летала часто, и виражи закладывала, и падала — всегда небольно. Ветер свистел у нее под руками, ветер пел, а сердце расширялось от радости. Вверх! Да! Виражом! Да! Ласточкой! Уаааа-уууу-йоооо-хо-хоо!

Мама попыталась вставить словцо, но Юля отрезала:

«Я не буду думать о плохом! От чудес — не отказываются».

С вышины она упала к зеленому морю — к волнам покачивавшихся под ветром крон. Главный парк. Она метнулась к центральному кругу с фонтаном, описала дугу над колесом обозрения, взъерошила челку прогулочного пони, лизнула на лету облако сахарной ваты… Захотела дальше и помчалась прочь из парка.

Через секунды Юлька увидела мятный, с нарядной лепниной дом. Тут жила бабушка Степы. Юле вдруг захотелось учинить шалость — подлететь к окну Майи Александровны, заглянуть, что сейчас поделывает эта надменная старая дама. Только скорей, а то пятнадцать минут скоро кончатся. Она полетела вдоль третьего этажа, отыскивая нужные окна, и вдруг за открытой рамой увидела знакомый профиль. Степин отец говорил по мобильному. «Красавец он все-таки, — подумала Юля. — Степа на него совсем не похож… Ну и ладно. Зато самомнение у Богдана Анатольевича — брр! Наверно, его всем богатым выдают вместе с первым миллионом».

Богдан Анатольевич между тем с какой-то нездоровой оживленностью доказывал своему собеседнику, что предлагает ему роскошные, просто дивные условия… как себе… я до сих пор никому не предлагал войти в долю… соединим наши активы!.. «А сейчас-то он не такой важный, каким у нас был, — подумала Юля, все еще висевшая у окна. — Не барин речет, а коробейник товар расхваливает. Эх, Богдан Анатольевич! Доложу вам прямо: мне жаль, что Степа не воспользовался вашим свадебным подарком. Oh, Paris!.. Вскарабкаться на Эйфелеву башню. Сидеть на набережной Сены — не считая минут, просто отпивать вино, закусывать сыром и смотреть, как катится вниз солнце. В конце концов, попробовать эту дурацкую самолетную еду, которую все так ругают, а я ни разу даже не нюхала… И прочие дары нам пригодились бы: подгузники без ограничений, хорошая коляска… А уж няня как пригодилась бы! Черт! Но я никогда не пожалуюсь про это вслух. Нет, мистер Миллионер, мы гордые, мы не станем разевать рот на ваш золоченый каравай».

Соловей-старший отнял трубку от уха и скорчил такую гримасу, словно раскусил горький перец. Он пошел в глубь комнаты, а любопытная Юлька потянулась за ним, скользнула в окно. Богдан Анатольевич вдруг воздел руки, качнул бедрами и двинулся в танце.

— Ча-ча-ча, — мурлыкал он себе под нос. — На краю пропасти… по имени «банкротство»… Танцую чача-ча!

Темнота, взмах крыла, мельтешение — и Юля вернулась в свое бренное тело, на стул, в залитый искусственным светом музейный подвал. Тело затекло без движения, по ногам бежали неприятные мурашки.

— Я не ослышалась? — задала в воздух вопрос Юля. — Он действительно сказал: «банкротство»?

Глава 9

Бывают детки такие прехорошенькие, что ими умиляются и свои, и посторонние, и даже участковые педиатры. И бывают дети такой наружности, про которых родная мать говорит: «Ничего, лишь бы здоровым рос». Мальчик из второй категории сидел за столом, усыпанным всякими развивающими пособиями, книжками, загадками, задачками, и с тоской смотрел на деревянную досочку с фигурными дырками.

— Ну, куда ты вставишь слоника? — ласково спросила его тетушка, сидевшая рядом.

Дырки были прорезаны так, чтобы сделать ответ очевидным: слона на место лягушки никак не впихнешь. Но мальчик уставился на доску абсолютно стеклянным взглядом. Тетушка подождала ответа минуту, другую, погладила воротник своей вручную вязанной кофты, из-под которого, как два клубка шерсти, выступала круглая грудь. Она повторила вопрос, подождала еще. Мама этого ушастого мальчишки давно бы уже прикрикнула на него, но у тетушки в вязаной кофте запасы терпения были поистине адской глубины. Мягко понукая, тетушка дождалась ответа: «Не знаю». Она убрала досочку, выложила перед мальчиком лист с картинкой-загадкой. Предполагалось, что загадка вполне по силам трехлетке, не то что этому шестилетнему. Но мальчишка молчал, как партизан. Его скучное утиное лицо не показывало ни единого движения мысли. Тетушка заправила короткие черные волосы за уши, в которые были вдеты вязаные серьги-малинки, и принялась ждать ответа. Через пять минут она вытянула из партизана очередное: «Не зна-аю». Она испробовала еще несколько заданий, все — с нулевым результатом.

— Ну и ладно, — невозмутимо сказала тетушка. — Просто у тебя сегодня нет настроения заниматься, да?

Ушастый кивнул.

— Тогда и не будем! Музыку послушаем.

Она вытянула своего подопечного из-за учебного стола, усадила на диван, включила проигрыватель и уселась рядом. Через секунду зазвучали быстрые, залихватские переборы.

— Это что? — прогудел мальчик.

— Как, ты не знаешь? «Светит месяц, светит ясный». Играет «Золотой палец России». Изумительно! — Тетушка начала постукивать в такт туфлей по полу.

— «Золотой палец»?

— Это значит, лучший балалаечник. Ах! Ах, прелесть! — Тетушка задвигала плечами, закачала головой, затем вынула что-то из кармана, зажала в горсти и стала трясти в ритме балалайки.

— Это что? — прогудел ушастый и потянулся к ее руке.

— Подожди ты. — Тетушка дотрясла до конца музыки и только потом отдала мальчику тряпичный мешочек.

Он вытряхнул на диван его содержимое — разноцветные пуговицы. «Золотой палец» завел новую песню, тетушка снова стала притопывать в такт, а ушастый сидел и двигал пальцем большие и малые пуговки.

— Между прочим, тут одна лишняя, — невзначай сказала тетушка.

— Мм…

— Ни за что не угадаешь какая!

Ушастый скорчил рожу и посмотрел на тетушку свысока.

— Вот она! — Он выхватил из набора единственную квадратную пуговицу, красную, как кирпич, а затем для верности сдвинул в сторону прочие — круглые, ромбы, треугольники и не пойми что.

— Потрясающе! — ахнула тетушка. — Слушай, но какой ты умница! Как быстро ты догадался! Да ты умнейший парень!

Ушастый зарумянился, потупил глаза и, еле открывая рот, сказал:

— А они говорят, я дурак…

— Ха! Они ничего, абсолютно ничего не понимают!

В дверь позвонили.

— Ты умница! — веско повторила тетушка и попросила: — Подожди меня минутку.

За дверью стоял Степа Соловей с кареглазым сыном на руках.

— Мы не рано? Нет? Яся, пожми руку Инге Викторовне. — Голос Степы заполнил весь длинный полутемный коридор.

— У-у, какие круглые щеки!.. А у меня такое занятие! — прошептала хозяйка, сияя глазами. — Наконец подобрала ключик к одному упорному парню. Ура, Яся! — Она пощекотала бочок младенца. Инга Викторовна на секунду зацепилась взглядом о Степину подживающую губу, но ничего не спросила. — Я задержусь ненадолго. Посидите на кухне?

Кухня эта была кухней коммунальной квартиры, о чем посторонний мог догадаться если не по общему налету запустения (который возникает даже в самых тесных и набитых помещениях, оставленных без крепкой руки), то по наличию трех холодильников.

Степа спустил Ясю с рук на пол, сам присел на табуретку у млечно-белого, покоробившегося обеденного стола. Для него эта кухня, пусть она многим показалась бы неприглядной, и вся эта квартира, но особенно — комната Инги Викторовны, — все это было окрашено теплым чувством, окружающее преображавшим. Стены, до половины выкрашенные, а выше побеленные, гудели небесным голубым цветом, а тень от верхней лампы была как аэроплан — совсем как триста лет назад. По-прежнему, стоило отвернуться, стол превращался в корабль, плывущий то к айсбергам, то к туманным водоворотам. Дырчатую короткую занавеску на окне раскачивал ветер, пришедший из сказочных далей.

Пока Степа, подперев щеку кулаком, размякшим ностальгическим взглядом смотрел на голые стены, Яся под столом подозрительно затих. Что-то звякнуло внизу.

— Яся? — опустил голову Степан. — Яся!

Под столом стояла батарея пустых стеклянных банок, одну из которых Яся повалил на пол. За банками валялся веник с налипшей на него паутиной и пылью, к нему-то и тянулся любознательный младенец и уже схватил и потащил ко рту, но — был выдернут из-под стола и возмущенно заревел.

— Играть можно, есть нельзя! — заявил отец.

Яся извивался у него на руках и всячески выражал свое несогласие.

— А пойдем на куст посмотрим. Угу. Вон на подоконнике какой куст растет. Яся, не рви цветочек. Пожалуйста, не рви! Не рви второй хотя бы, у тебя уже есть один!

— Эт вы што, мой бальзамин рветя? — прошамкала старуха, вступившая на кухню.

Степа поздоровался с соседкой Инги, которую знал лет двадцать, и уже двадцать лет назад она была старухой. Бочком, заслоняя сына, нарвавшего с чужого куста и цветов, и листьев, он отошел от окна и выдрал у него из рук трофеи, после чего развернулся к Клавдии Ивановне.

— От какой сынок-то у тебя стал, — говорила старуха, держась за стену, — большо-ой. На кого ты похож, лобастый? На мать, иль отца, иль на заезжего молодца? Сколько ему? Девять месяцев? Сейчас будет как гриб. Будет вас удивлять. Супчика не хочешь ли? Вчера я суп из куриных шей сварила. На рынке в углу продают, шеи, пупочки — недорого, а все теперь дураки стали, важные, никто не умеет курицу есть. А я помню, у мамки выпросишь шею — ой, слаще не было…

Степа бестактно, по-львиному зевнул, затем спохватился и прикрыл рот рукой.

— Ты, Степа, сходи, купи, — втолковывала старуха. — Нет, не ест еще курьи пупочки? А слова говорит?..

В дверь позвонили, за мальчиком, сидевшим у Инги в комнате, явилась мама. Пока из прихожей доносились обрывки разговора, старуха Клавдия Ивановна дала Степе пяток советов, а для Яси извлекла из открытого пакета последнюю окаменевшую баранку: «Пущай десны чешет, у меня ее зуб не берет, а ему развлечение». Затем пришла Инга и увела Степу с сыном за собой.

В длинном общем коридоре, из которого двери вели в четыре комнаты и один чулан, стояли шкафы, старые лыжи, забытый самовар и тому подобные штуки, которым не нашлось места в комнатах. Но кроме того, обнаружилось нововведение: к этажерке с книгами было прислонено изрядно полинявшее красное знамя с длинной бахромой, в складках которого тонули чьи-то усы. Степа приподнял край ткани. Оказалось, усы — генералиссимуса. Откуда такое?

— Новый сосед, — вздохнула Инга.

Месяц назад в коммуналку, которых не так много осталось в Домске, но все же осталось, въехал тридцатилетний парень, получивший комнату по наследству. Сначала казалось, безобидный чудак — игрушечные танки собирает. А потом стал в полночь гимн Советского Союза включать на полную громкость и подпевать. Мы его спрашиваем: почему же не в шесть утра, как в советское время было? Каждое утро, по радио… Нет, в шесть утра не хочет, в шесть утра этот нежный сталинист спит. А! Нечего о нем говорить.

В комнате Инги хорошо пахло лавандой. Сиреневые засохшие метелки изобильно торчали из ваз, стоявших на платяном шкафу, и были привезены ей из самого Прованса благодарными родителями одного из учеников. Вообще вся комната была набита сувенирами и подарками — керченскими краснофигурными амфорками и украинскими глечиками, статуэтками советскими и дрезденскими, сосновыми шишками, расписными деревянными яйцами, бронзовыми избушками и тому подобным. Стены украшали любительские акварельные пейзажи, детские психоделические гуаши, распластанный гербарий в рамке и карандашный портрет, в котором с трудом угадывалась хозяйка.

— Ах, да! Как обычно, приглашаю вас на мой день рождения, — сказал Степа.

— Седьмого июня… это у нас получается?..

— Воскресенье. Угу, воскресенье.

Как-то так повелось, что последние лет десять он приглашал Ингу на семейный праздник — если она никуда не уезжала, что случалось нередко (она была легка на подъем и умела радоваться путешествиям, которые позволяли ее невеликие средства). Как правило, Степа отмечал день рождения дважды — один раз с родными, второй с друзьями; и в первую, довольно узкую компанию он звал свою бывшую учительницу.

Инга Викторовна Левандовская (она давно предложила ему называть ее Ингой, но мысленно он чаще звал ее по имени-отчеству) улыбалась Ясе, расспрашивая его об успехах, а от уголков ее темных глаз бежали морщинки. Сейчас ей было сорок шесть, ее — такую уютную и округлую — так и хотелось назвать тетушкой. И забавным было то, что когда он впервые ее увидел, она показалась ему точно такой же средних лет тетушкой, хотя если посчитать — Степе в тот момент было восемь лет, а ей соответственно всего двадцать четыре! Девчонка! Впрочем, сколько ее помнил Степа, она всегда была округлой, носила вязаные кофты и закрытые туфли на низком каблуке, а небольшая полнота делала ее лицо сдобным и старомодным, как у нарисованных дореволюционных дам в шляпах со страусиными перьями, рекламировавших горячий шоколад.

Она общалась с Ярославом с той неловкой серьезностью, с какой подходит к малышам большинство людей, не имевших пока счастья ежедневно носить на руках, кормить и шлепать по розовой попке крикливого младенца; да, сударыня Левандовская не обзавелась своими детьми и не знала, что младенцев завоевывают не уважительные расспросы, а идиотский звук «пуррр» и шевеление ушами.

— Давайте этого спортсмена на пол, угу, на пол спустим. В смысле поползать, — предложил Степан.

Соловей-младший сперва направился к детскому столику, на котором лежали пуговицы.

— Как ты поживаешь, Степа? — спросила между тем Инга.

Степа пожал плечами:

— Жил да был, не тужил. Только спать хочется. Спал сегодня три часа.

— Из-за ребенка?.. Ой! Он ножку стола грызет.

— Ничего страшного. Стол дубовый, уцелеет. А Яська, он спит прямо молодцом. Если проснется, Юля ему — оп! — Степа сделал движение, каким артиллерист подает снаряд в пушку, — дает грудь, он почмокает и спит дальше. Нет, сплю мало, потому что по ночам работаю.

— Над чем? Ой, он взял пуговицу…

— Выплюнь!

Степа метнулся и отобрал у сына пуговицы, а вместо них вручил завопившему Ясе завалявшийся в кармане резиновый эспандер. Он поведал про свое приложение, у которого на конкурсе Like Ventures были бы все шансы, а у конкурса приз — ого-го! На такие деньги можно рекламищи надавать, раскрутиться, взвиться!.. Вопрос только в том, успеет ли Степа доделать игру к дедлайну.

— Десять с половиной дней у меня осталось. В день рождения надо это, надо сдать. А я все-таки не гонщик Спиди. Я обычно да, я все основательно делаю. Ситуация. Как думаете, не зря я вообще? Не зря я в конкурс уперся?

— Степа, у меня ведь нет хрустального шара, — мягко улыбнулась Левандовская. — Зато я знаю, что под лежачий камень вода не течет. Я видела много раз, как мои ученики добивались таких успехов, о которых их родные даже не мечтали. Все возможно, это я знаю. А игра твоя — изумительная! Что ты рассказал — это просто, легко, талантливо! Я даже скажу… — Инга задумалась и, подняв руку, воскликнула: — Нечто моцартианское есть! Изумительная идея! Сделаешь — я сама буду играть. Не бросай ни за что!

Вроде бы Инга не приводила неоспоримых доводов, но из ее восклицаний звучала такая заразительная вера, что Степа наконец — впервые за последние дни, после встречи с Борисом — понял, что успеет. Левандовская всегда оказывала на него такое волшебное действие. Когда-то, когда он был мал и потерян и все перестали от него ждать хорошего, решили, что он совсем никчемный, — все, даже мать и отец, эти обожаемые колоссы, даже они треснули и отвернулись, тогда появилась Инга. И она в него поверила. Степе довелось узнать, как это важно: чтобы хоть один человек на свете верил в тебя крепко. Взять себе из его глаз это знание, что ты стоящий. Начать сначала на этом камне.

— Я так понимаю, ты даже отпуск взял, чтобы доделать приложение, да? — спросила Инга. — Каждый день на счету… А ковер ему разве можно грызть?

— Быстрый! — Степа вытянул у сына изо рта бахрому ковра. — Играть можно, есть нельзя… Нет, отпуск — нет. То есть да, отпуск взял, но по другой причине. Как положено, все сразу навалилось, — со смешком сказал он. — Я теперь, Инга, — кормящая мать!

И Степа рассказал про то, как их подвела няня, и как Юля выставила ему ультиматум, и как он живет вот уже четыре дня.

— Приходила вчера первая няня, кого я вызвонил. Надо сказать, ого! Няни нынче кусаются! В смысле, не укупишь. Я вот думаю: не пойти ли мне в няни? С моими данными — высшее образование, английский знаю, песни петь могу на обоих языках, опять же, славянин! — я брал бы не меньше, угу, не меньше шестидесяти тысяч. Так вот, вчера пришла няня, что называется, нам по карману. Тихая такая тетя, ага… с красным носом. Руки у нее, бедолаги, дрожат. И даже, показалось мне, перегаром пахнуло… Показалось, наверное. Но я решил не это, не искушать.

— Как тебе непросто, Степа! — вздохнула Инга, положив сдобную щеку на ладонь.

— Не то слово. Ищу домомучительницу срочно. Я вообще не представлял, что с Яськой — это прямо сизифов, угу, сизифов труд. Только ему попу помоешь, натянешь на этого буйного осьминога подгузник, колготки — а он снова покакал. Только переоденешь его — он водой обольется. Уберешь с пола кашу — он сахарницу перевернет. Целый день бессмысленной беготни. Мужчина не может так. Женщины приспособлены, а мужчины не могут.

— Не знаю, можно ли говорить за всех женщин? — вздохнула Инга. — А смысл… где любовь, там и смысл. Обычно так.

Лучи солнца, пробиваясь через лимонные шелковые занавески, заливали комнату теплым светом, зажигали огненные блики на боках хрустальных ваз, чеканных тарелок и прочих вещиц, от каждой из которых тянулась невидимая нить: нить любви, благодарности, или дружбы, или просто восхищенной памяти; в любом пустячке здесь был смысл.

— Это да, это хорошо, конечно, — сказал Степа, зевнув. — Только еще день без сна — и меня можно относить на свалку. Я от недосыпа прямо ватный. Угу. А Степаныч просыпается бодрый, как реактивный огурец… Яся! Играть можно, есть нельзя.

— Авава-а! — нежно пропел Яся, пробовавший на зуб старую тапку.

— Честно говоря, что-то надо делать, — сказал Степа. — Юлю надо вернуть с работы домой. Вернуть-вернуть. Или придется мне на свою игру плюнуть.

Левандовская вздохнула большой вязаной грудью, взялась за концы вязаного пояса и задумчиво дернула помпон.

— Игра — изумительная! Моцартианская…

— Вот я тоже думаю, ага! Лучше пусть Юля подождет со своей работой.

Инга, промычав невнятное «да-а», встала с кресла и прошлась по комнате. Ярослав резво направился к этажерке, заставленной легко бьющимися вазами и глечиками. А Степе так понравилась его последняя мысль, что он проигнорировал опасный маршрут Яси, заложил руки за голову, со вкусом откинулся на спинку узкого дивана и произнес:

— Да, если бы меня освободить от юного атлета, я бы ух! Развил космическую скорость! За неделю бы коды дописал. Угу. Днем писать, а ночью — спать. Так сказать, предаваться заслуженному сну… — мечтательно сказал Степа. — Яся, это невкусный фарфор… Кстати, вы знаете, какое это приключение — приготовить хотя бы простую яичницу из четырех яиц с гренками, когда по дому ползает маленький терминатор?

— Представляю… — рассеянно сказала Инга. — Яся, этот кувшинчик мне подарил очень дорогой друг. Не мог бы ты поставить его на место?

Соловей-младший обворожительно улыбнулся, развернулся к хозяйке задом и пополз, волоча за собой миниатюрный кувшинчик, к двери.

— Три — нет, что я — четыре дня Юля проработала в своем музее. Картинами насладилась? Насладилась. Любимой пылью надышалась? Надышалась. Опять же, м-да… показала, кто в семье главный. Зачет по феминизму успешно сдан. Теперь можно домой. Домой! Так ей и скажу.

— Именно так?

— Я в том плане, ну, пока не найдем няню. Я же нормальный человек, а не Тит Титыч Изуверов!.. Яся, не бей кувшинчиком об дверь. Яся!

Глиняный черный кувшинчик не выдержал молодецкого удара и раскололся. Яся от неожиданности опешил, а затем хрипло заплакал баритоном. Инга подбежала убирать осколки, а Степа взял на руки сына и стал успокаивающе похлопывать его по спине.

— Не уследил. Охо-хо. Плохая я кормящая мать!

Инга вынесла осколки кувшинчика, вернувшись же, выложила перед Ясей на коврик небьющиеся радости: деревянные ложки, хохломскую братину и вязаного зайца с вязаной морковью.

— Думаю, это его займет!

Некоторое время они со Степой, сидя на диване и сложив на коленях руки, как примерные театральные зрители, наблюдали спектакль «Соло на ложках и братине».

— Во-первых, Степа, — повернулась к нему Инга, — то, что ты остался с сыном, — это по-мужски! Это поступок. Знаешь, Степа, некоторые мужчины умеют говорить о любви, даже очень красиво, и у них на красивых словах все кончается. А ты — делаешь! Я тобой восхищаюсь! Уверена, Юля тоже тобой восхищается! Ты — молодчина.

Степа даже поежился от удовольствия.

— Но во-вторых, Степа, ты — дундук толстокожий! — воскликнула Инга. — Ты дундук и носорог, именно так! Только представь, как твоя жена воспряла за эти дни. У нее выросли крылья! Крылья! А тут ты придешь к ней и скажешь: беру свое слово назад, возвращайся домой!

Степа посмурнел и надулся.

— Ну, со словом — это вы меня прямо на слабо ловите. Яся, брось избушку.

— Она бронзовая, ничего страшного. Ты устал за четыре дня наедине с младенцем, а представь, как она устала за девять месяцев? Одна с вашим Ясей. Если днем ты был на работе, вечером по уши в своих приложениях…

— Брось избушку. Ничего подобного, вечером я ее отпускал в душ! Она в душе минут двадцать плескалась. Каждый день. Жабры можно отрастить за это время!

— Эти двадцать минут для нее — как глоток воздуха, как окошко в стене! — всплеснула полными руками Инга.

— Окошко! Еще скажите, в темнице сырой — окошко, угу, и там мой бедный товарищ, махая крылом… Яся, брось избу!

Яся проигнорировал и эту просьбу, тогда Степа подхватил его на руки и сердито зашагал с ним по комнате.

— Не сырой, но мы про одно — про неволю! — Ингу так разгорячил этот спор, что она тоже вскочила. — Ты, наверно, думаешь: что я об этом могу знать? У меня ведь детей нет. Как ты знаешь, моя мама перед смертью долго болела. Последние два года лежала, из комнаты почти не выходила, а я при ней. Если у меня не было урока, я всегда должна была быть при ней. Такая она стала капризная. Я даже в магазин не могла выйти, она начинала плакать: ты меня бросаешь! Даст сто поручений, и всегда недовольна. А если она заплачет, и я заплачу. С мамой, с любимым человеком — и все равно неволя!

Тут Яся, сидевший на руках у отца, разжал пальцы, и бронзовая избушка, как бомба, упала на этажерку с дребеденью. Пострадали исключительно гражданские лица: фарфоровая балерина, бюстик Бетховена и стеклянный дельфин. После ахов, извинений и наведения порядка Степа сказал:

— Отлично! Юля вырвалась из неволи с орлом молодым, пусть теперь летает. Парит. А я — кто я такой? Я крыльев не заслужил. Угу. Пусть моя игра накрывается медным тазом.

— Нет, ты что-нибудь придумаешь! — решительно возразила Инга. — Но то, что ты отпустил жену, — это благородный и верный поступок, и не надо его портить.

— Да-да-да, пропадай мое приложение.

— Нет, ты что-нибудь придумаешь! Ты найдешь помощь.

— Найду я няню, найду! Только когда? А сейчас что? Сейчас некому, некому помогать нам.

Инга задумалась, расставляя на полке уцелевшие статуэтки и чашки в новом порядке.

— А хотя бы я! — повернулась она к Степе. — Сегодня у меня до семи вечера учеников нет. И еще будут случаи. Вместе справимся! Беру! — Вязаные малинки у нее в ушах решительно подпрыгнули. — Беру терминатора!

«Я полечу в самое спокойное место на земле. Самое спокойное место на земле». Юля повторила это себе, как мантру. Одна мысль о бронзовом таймере рождала в ней дрожь предвкушения и в то же время — некоторый холодок. Ой. Ох. А вдруг что-нибудь…

Вот поэтому она выбрала для следующего полета наиспокойнейшее место — музей.

Юля прижала пальцы к глянцевому листу альбома, впитывая, запоминая. На листе была «Мадонна Колонна» Рафаэля. Ни одной, даже самой завалящейся колонны на картине не было, потому что «Колонной» она была названа по имени первых владельцев. Мадонна выглядела как прелестная молодая женщина с книгой в руке. На секунду она отвлеклась от чтения, так как младенец, сидевший у нее на коленях, запустил руку ей за корсаж и, очевидно, потребовал молока. Златокудрая Мадонна взирала на него с благодушным спокойствием. Книгу откладывать она не собиралась, младенца поддерживала бережно, но твердо. В альбоме, посвященном Рафаэлю, «мадонн» насчитывалось более сорока, но сейчас Юля выбрала эту: в ней виделся идеал материнства. Успевает заниматься своим делом, но при этом — хорошая мать. Любящая, но не потакает. Кормит грудью и ничуть от этого не устает. Вытирает малышу попку и при этом не теряет ни волоска из своей безупречной прически. Да-да, не теряет и не уступает ни грана от себя прежней, несмотря на появление у нее на коленях увесистого розовощекого младенца. И все это на фоне идиллического, экологически чистого пейзажа с нежно-зелеными деревцами и безоблачным небосводом. О! Туда, туда! Сейчас Юле казалось, что одно прикосновение к этой картине вселит в нее умиротворение и уверенность в том, что она достаточно хорошая мать, хоть и посмела завести себе отдельную от Яси жизнь, да еще с полетами.

Она сбежала по лестнице вниз, в хранилище. Сейчас орел перенесет ее к Рафаэлю, а также к Ван Эйку, Дюреру, Боттичелли, Гольбейну — в Берлинскую картинную галерею, в тихое, сияющее порядком пространство, в прекрасный музей… Почему-то Юля была уверена, что ни в одном музее с ней ничего не может случиться, пусть даже она окажется там благодаря загадочному, неизвестно как действующему механизму. Жаль только, у нее будет мало времени. Бронзовый таймер по-прежнему заводился со скрежетом, и самое большее — на пятнадцать минут, а действовал он лишь раз в сутки. Она проверяла, специально спускалась вчера в хранилище пару раз. Почему так? Откуда знать! И разве можно уяснить механику волшебной вещи? Орел Сен-Жермена дает ей пятнадцать минут полета в день — и за это ему громаднейшее спасибо. Пятнадцать минут свободы, приключений, восторгов и прочей дольче вита — это гораздо больше, чем прежний ноль.

Она восстановила перед внутренним взором безмятежно читающую Мадонну, с натугой повернула бронзовую стрелку и — падение в темноту, взмахи невидимых крыльев, секундный переворот кверх тормашками и обратно. Когда Юля открыла глаза, «Мадонна Колонна» была прямо перед ее носом. Небольшая, сантиметров шести в высоту, напечатанная на журнальном листе. А под ней заголовок — LIKE A VIRGIN. The exhibition of Raphael's Madonnas opens in Metropolitan.

Юля отшатнулась от журнала как ошпаренная. Бестелесная и легкая, она тут же шариком взмыла под потолок. Она находилась в большом кабинете, судя по всему, офисном, начальственном. Вместе с открытым журналом на исполинском столе из черного полированного стекла лежало еще великое обилие бумаг, а также надкусанный пончик с ядовито-розовой глазурью, ноутбук, недопитая чашка кофе и фотографии в рамках. Кабинет был большой, богатый, со шкафами, с диваном, на котором валялась непонятная куча одеял, с какими-то дипломами на стенах, но в первую очередь привлекало внимание не это все, а окно — точнее, стеклянная стена слева от стола. А за стеклом простирался город.

Этот город был похож на ритм быстро стучащего сердца. Небоскребы взмывали вверх пиками, обрушивались вниз ущелья. Тысячи, тысячи, тысячи этажей линовали эти пики и ущелья, миллионы окон смотрели на Юлю. Шпили кололи серенькое, смущенное небо. Юля прилипла к стеклу, разинув рот.

«Нью-Йорк», — выдохнула она.

Откуда-то истошно затрещал телефон. Груда одеял на кожаном диване зашевелилась, издала стон, встала дыбом и оказалась женщиной средних лет. Она скинула с себя одеяло и, сворачивая челюсть в зевке, расправляя плечи под мятой блузкой, побрела к столу. Обшаривая стол, дама опрокинула фотографию — на ней были две очаровательные девчонки-близняшки в веснушках, видимо, ее дочки. Наконец дама извлекла из-под бумаг телефон, ответила. Говорила она по-английски, но Юля понимала только союзы и междометия, а все прочее было юридическим жаргоном. Из любопытства Юля задержалась рядом с ней — невидимая, присела на край стола, закинув ногу за ногу, и испытующе уставилась на устало разъяснявшую что-то юристку.

— Спите, значит? Спите на рабочем месте. Хорошо быть начальством! — воскликнула Юля. Она была уверена, что хозяйка кабинета ее не слышит (так и оказалось). — Хотя если это Нью-Йорк… У нас полчетвертого, у вас… полвосьмого утра? А, то есть вы здесь ночевали. Не дома. Прошу прощения, мэм, а как же ваши близняшки? Сколько им — лет пять, шесть…

Юристка закончила разговор, потерла виски и со вздохом ломовой лошади побрела к шкафу. Достав смену свежей одежды, она стала переодеваться.

— Нет, не к Мадонне я попала, — хмыкнула Юля, и тут же ее кольнуло стыдом. — Ох! Не мне вас осуждать.

Она бросила последний взгляд на американку и бочком просочилась через стеклянную стену.

Ее немедленно обняла сырость. Со всех сторон вместе с порывами ветра прыскали тощие и всеохватные струйки дождя. При взгляде вниз накатило головокружение. Юля висела на высоте этажа так тридцатого. Далеко-далеко внизу медленно тек ручей светлячков, машин, ходили человечки размером с хлебную крошку, мерцали рекламы, оттуда глухо доносился гул и автомобильные гудки.

— Мамочки, — выдохнула Юля и упала вниз.

Она падала, кувыркаясь, как голубь-турман. Нью-Йорк со всеми уступами и серыми шпилями вертелся вокруг колесом. Ветер плеснул водой в лицо, пихнул к стеклянной стене небоскреба так, что едва не размазал.

— Ну, нет! — вскрикнула Юля.

Она напрягла какие-то неизвестные мускулы и затормозила падение. Это было точь-в-точь как во сне, когда ты падаешь, под ложечкой что-то повисает в невесомости, и вдруг ты делаешь усилие и начинаешь лететь. Это было как во сне или же — вот оно что! — сны были предвестниками этой странной яви.

Она посмотрела вниз. А внизу было месиво: она зависла над стройплощадкой. Из рыже-коричневой глины, из сморщенной дождем воды торчали сваи. Тонкая (с Юлиной высоты) деревянная разметка пыталась побороть грязь. По краю медленно тащился экскаватор, суетились гномики в касках, указывая на гигантскую лужу, очевидно, из подземных вод, залившую четверть котлована. «Бух, бух, бух!» — оглушительно долбила машина, забивавшая сваи.

Вокруг был Нью-Йорк, громадный и удивительный, а Юлька как завороженная уставилась на первобытные хляби котлована, словно на свой недавний портрет. Это была Юля после рождения сына, слившаяся с ним, только что явившимся в этот мир и воспринимавшим его как хаос. Юля, из которой день за днем вымывались ее прежние желания и мысли, пока не осталось самое базовое: «поспать», «лечь» и «хотя бы полчаса покоя». Юля, которую захлестывали сырые, дикие чувства неотъемлемого от нее нового человека. Юля, чья личность стала иной за те бесконечные и одинаковые дни, за месяцы одинокого симбиоза с младенцем. Она чувствовала себя так, словно ее часть была безжалостно снесена, как сносят старое здание ради новой постройки. И теперь в ее душе были хляби и хаос, границы плыли под натиском подземных, незнакомых вод. А новому порядку только предстояло быть выстроенным.

Она встряхнулась и рванулась прочь. Портрет души, внезапно сунутый миром под нос — даже если воображенный, — растревожил ее.

«Мадонна. Мне нужно к Мадонне». К безмятежной, идеальной, знающей, как быть матерью, как быть собой, к этому сиянию мудрости. В памяти мелькнул заголовок: «Выставка в Метрополитен» и образ пышного, беломраморного здания с колоннами, и кажется, «близко к парку». Она помчалась над разлинованным городом, над сеткой стритов и авеню, к обширному, вытянутому прямоугольнику зелени, и ей уже казалось, что она видит, чувствует невидимое свечение — вот оттуда, то здание, там зал, в нем Мадонна… Коснуться, только коснуться ее! От руки к руке передастся знание. Спокойствие. Бесконечное сияние любви, которая не ведает огорчений, не перестает. Еще две улицы, скорее! Успею!

Горизонт впереди мигнул, закружилась чернота — и Юля оказалась в музее.

Без четверти семь Степа подъезжал к дому Инги в прекрасном настроении. Два часа наедине с компом, когда тебя ничто и никто не отвлекает… Это сказка!

— Любопытственно, как там Быстрый показал себя, — пробормотал Степа, входя в подъезд. — Угу. Что разбил, разбомбил, что разгрыз…

Инга открыла на его звонок моментально, будто ждала за дверью. Первое, что отметил Степа: оба невредимы, и она, и Яся. А Яся так даже был весел. Сидя у Инги на руках, он крепко держал половник и размахивал им, как люди в парадной форме машут жезлом на параде, при этом половник попадал Инге то по уху, то по лбу. Вид у нее был несколько взмокший.

— Справились! — сказала Инга. — Поели. Покакали. Поскакали. И поспали полчасика. Все хорошо.

Инга позвала Степу в комнату, выпить чая на дорогу. Зашел он с любопытством. Разрушений было не так много: детский столик, за которым Инга занималась с учениками, валялся в углу, задрав ноги; два натюрморта в рамочках покосились, а третий висел вверх ногами; из приоткрытой дверцы платяного шкафа выползли разноцветным удавом шарфы; а на светло-сером ковре возникло крупное пятно цвета брокколи с индейкой. Тут в комнату бесшумно вошел с китайским чайным подносом младший брат Инги, сорокалетний невысокий мужчина в широких льняных рубашке и брюках, колыхавшихся вокруг его худого тела. Необычайно мягким, текучим движением он поставил поднос-столик на ковер (закрыв пятно) и присел рядом с ним. Степу он приветствовал молчаливым кивком и легкой улыбкой.

Брат Николай жил в соседней комнате, Степа знал его мало. Помнил, что тот не завел семью, как и Инга, лет пять назад бросил надоевшую ему техническую работу и пошел в инструкторы по какой-то китайской физкультуре: то ли цигун, то ли ушу. Степа это одобрял, потому что увлечение Николая Востоком здорово сказалось на качестве чая, подаваемого в доме.

Через пару минут все сидели с крохотными, с детский кулачок, белыми чашечками из тонкого фарфора, в которые был налит желтоватый, с тонким запахом чай. Ясе, как большому, Николай тоже выдал чашечку и налил в нее воды (Яся доверия не оценил и тут же вылил воду себе за шиворот).

Хлопнула входная дверь и в коридоре развязный мужской голос запел на известный мотив: «Медленно ракеты уплывают вдаль… Встречи с ними ты уже не жди… И хотя Америку немного жаль… СССР, конечно, впереди!»

— Сосед, — вздохнула Инга.

Брат Николай промолчал, но его большие глаза весьма ясно выразили его мнение о соседе.

Яся неудержимо рвался к этажерке, исследовать на прочность все, до чего смог бы дотянуться. Поэтому Степа допил свой чай поскорей, подхватил сына и, многословно отблагодарив хозяйку, двинулся к выходу.

— Извините, — сказал он, протискиваясь в коридоре мимо крупного красношеего парня, неуклюже стаскивавшего с себя пиджак. От того сильно несло пивом.

Сосед обернулся, его смазанный взгляд скользнул по Ярославу.

— О! Еще одного идиота привели перевоспитывать? Идиоты всё младше и младше.

У Степы потемнело в глазах. Он нежно передал Ясю на руки Инге, шедшей сзади, а затем… Какое-то помрачение, следующее, что он осознал, — что сосед почему-то припал к полу и хрипит, а Степа давит коленом его спину и сжимает его шею все сильней и сильней.

— Степа, нет! Задушишь! — донесся до него тонкий вскрик Инги.

Яся плакал, придавленный сталинист дергался, сбоку с грохотом валились какие-то палки и банки, а у Степы в ушах бился прибой гнева. Вдруг какая-то сила разжала его руки, кто-то оттащил его, прижал к себе… дал отдышаться… через минуту Степа понял, что это был Николай.

— Сволочь какая, — сказал Степа, глядя на валявшегося на полу сталиниста.

Тот, кренясь и качаясь, поднялся.

— Я вас… всех… — просипел он. — Я буду жаловаться!

Брат Николай вышел вперед и посмотрел на него таким взглядом, что тот осекся. Сосед утек в свою комнату. Степа раз двадцать сказал Инге и ее брату «извините» и, взяв Ясю, распрощался.

«М-да, Степан Богданыч, — думал он по дороге. — А ведь ты мог его… Угу. Ты едва не убил человека сейчас. Сволочь, понятно, но человека… Вот как бывает: от одного слова вылетают пробки. М-да… Нет, Ясю я сюда больше не приведу…»

Глава 10

Богдан, хотя и сказал сыну во вторник, что ничего не помнит, на самом деле помнил свой первый, вечерний визит весьма хорошо — ну, разве что за исключением его самого конца. Конец шел одним мутным калейдоскопом, из которого выныривал то звон бьющейся посуды, то плач младенца, то борьба со Степкой и собственные постыдные пьяные выкрики. За исключением, как уже говорилось, этого конца, прочее помнилось четко — в том числе сообщение Юли о том, что она выходит на работу (сказанное таким тоном, будто она собиралась выйти на баррикады).

Богдан немножечко расспросил мать про Юлю. «Мышка. Вежливая, тихая, слова поперек не скажет. Только: „наверное“ да „я могу ошибаться“… Пресная», — с раздражением отозвалась Майя. «Побаивается она тебя, — сказал ей Богдан, — поэтому при тебе тихая. А при Степке она побойчей». Еще Майя рассказала, что жена Степы раньше работала научным сотрудником в художественном музее, а теперь сидит с ребенком и с головой ушла в подгузники да пеленки, такая у нынешних мамочек мода: сидеть с детьми едва ли не до школы… впрочем, кто знает, для детей это может быть и неплохо, мы такой возможности не имели, увы. Богдан хмыкнул про себя, но про то, что Юля собралась на работу, промолчал по давней привычке придерживать информацию.

Теперь он знал, где найти Юлю — в музее. Туда он и отправился ближе к вечеру в четверг. Желтый дворец графов Кисменовых, с выдающимся вперед треугольным фронтоном, поддерживаемым полудюжиной белых колонн, смотрел на толстые стены Кремля — примерно как рафинированный придворный девятнадцатого века смотрел бы через лорнет на приземистого, насупленного боярина с бородой веником и в бобровой шапке. Музей изобразительных искусств поселился здесь в незапамятные советские времена, по крайней мере, все детство Богдана, в 60-е годы, он располагался в этом желтом дворце.

Соловей припарковался недалеко от Соборной площади. Посидел в машине, немного раздумывая, затем крякнул, сложил лицо в победительную улыбку и набрал московский номер. «Алло, Шамиль Ильясович? Здравствуйте!» — радушнейшим голосом произнес он, будто в следующем же слове хотел зазвать на пироги с семужкой и попотчевать дорогого Шамиля Ильясовича, хотя на самом деле собирался, напротив, напроситься сам к нему на встречу и раздобыть у него денег.

Ах, деньги! Где вы, таинственные знаки, когда вы так нужны? Богдан Соловей уже привык считать себя обеспеченным человеком. Здесь, в Домске, — да, пожалуй, по всей России за пределами московского Садового кольца он считался богачом. Он привык тратить, как богач, и у него в кошельке, на счетах, на карточке было столько, сколько заурядной семье в провинциальном городе хватило бы на пару лет спокойной жизни. Но для спасения его дела этого было даже меньше чем недостаточно.

Разговор с московским знакомым вышел недолгим, через пять минут Соловей уже шагал вдоль оштукатуренной кремлевской стены. Набежал ветер и погнал зыбь по деревьям, погнал по дороге блеснувший оберточным золотом целлофан, драным и мятым своим видом заявлявший только о тщете.

Он зашел в музей и справился у билетерши, может ли увидеть Юлию… эмм… с фамилией Богдан замялся на секунду, но решил, что тихая невестка взяла фамилию мужа, — и угадал. Дело шло к шести вечера, и он рассчитывал, что Юля, трудолюбивый музейный червь, весь день провела вбуравливаясь в свои бумаги (или гравюры и черепки), а теперь собирается на выход, так как музей закрывался в шесть. Сейчас он подхватит ее под локоток и предложит посидеть с ним полчасика в кафе, познакомиться в нормальной обстановке. Уже был заказан столик в ресторане — дорогом, хорошем, с картой вин, Богдан был уверен, что невестка согласится. Один вечер — и она будет есть у него с руки. Но увы, пожилая билетерша позвонила по внутреннему номеру и выяснила, что Юля еще два часа назад как уехала в городской архив.

Богдан скатился по лестнице яично-желтого дворца, раздраженно бурча. Ничего, кроме ужина с невесткой, он на вечер не планировал. Сидеть в гостинице ему было скучно, с матерью виделся только вчера, а что до старых друзей… Он мог бы позвонить Михалычу и провести с ним время, вспоминая былые времена и наливаясь бледным элем, но за это пришлось бы заплатить — не деньгами, разумеется, а пустыми обещаниями: Михалыч явно рассчитывал, что разбогатевший Соловей вольет мощную денежную струю в его хмельной бизнес. Сегодня вечером для уверток не было настроения.

«Вот если бы повидаться с тем, кому от меня ничего не надо!» — подумал Богдан и вспомнил, как мать при нем упоминала Кешу Невзорова. С Кешей, который был старше его на пару лет, он сдружился в школьном театре. Пьеса Вудхауса, явление абиссинского короля в полосатом платье: сперва в окне из фанеры возникает полосатый зад (зал грохает хохотом), затем протискивается весь король (в исполнении Богдана) и произносит: «я где-то оставил свои регалии, вы не видели случайно скипетр и корону?» Надутый дворецкий (в исполнении Кеши) отвечает: «Прошу прощения, сэр, кошечка хозяйки только что справила на них нужду» (зал грохает снова). Затем был литературный кружок, где оба нараспев читали свои стихи: Кеша — про горные пики и необъятность, Богдан — про неверную девушку Лару. Затем Кеша поступил на исторический факультет, затем Богдан поступил в политехнический институт и оброс новыми друзьями — физиками по специальности, а в силу юности — лириками. Невзоров и Соловей стали видеться реже, но встречались. Когда Богдан развелся и уехал в Москву, Иннокентий был по уши погружен в написание докторской (аспекты чего-то там на Руси под татаро-монгольским игом). Соловей вспомнил, когда он последний раз виделся с Кешей. После трех месяцев покорения столицы он заехал домой на короткую побывку, ощущая себя конкистадором, вернувшимся с награбленным золотом. В каждый дом, куда он входил, — к бывшей жене и сыну, переехавшим с Таврической, где они прежде жили все вместе, на Гороховую улицу, или к матери в опустевшую, ставшую большой квартиру, к друзьям, — Богдан входил с дарами. Сейчас он вспоминал те дары с улыбкой, сейчас они виделись смешными, но никакое время не могло умалить тот факт, что дары были от всего сердца. Львиную долю свободных денег он потратил на покупку съестного, ибо для советского человека, годами лицезревшего пустые прилавки, украшенные пирамидами банок морской капусты (омерзительной на вкус, потому и сохранявшейся в магазинах), для человека, вынужденного водить дружбу с мясником ради вырезки из-под полы, — а Богдан, сколько бы ни мнил себя особенным, сколько бы ни обсуждал на кухнях Ремарка и Хемингуэя, был советским человеком, — для такого человека вершина достатка выглядела как розовый ломоть ветчины, как апельсины в количестве «сколько съестся», а не по половинке, как заграничный торт со стильным названием «чизкейк», в коробочке с надписью по-английски. Эти сумки со съедобными дарами любви (а чего ж еще? конечно, любви) он вносил в каждый дом, куда входил. Мама приняла его дары благосклонно, хотя и с некоторой надменной прохладцей — как графиня, которая ценит хорошие эклеры с кремом, но не уделит им и лишней минуты внимания, ибо откуда они появляются на серебряном подносе — дело лакея, а не графини. Бывшая жена… Ну, тут все понятно, она была на него обижена, а он был перед ней виноват (ведь это Богдан затеял развод); он извинялся перед ней этой едой — извинялся за то, что разлюбил, что бросил, что стал задыхаться рядом с ней, скучать рядом с ней, что уехал в поисках лучшей жизни и, похоже, нашел ее. Алена же смотрела волком на привезенные им явства: «Нам ничего не надо». Еле уговорил взять — ради сына. Степка же дичился, молчал и смотрел в пол, словно то ли стеснялся отца, то ли боялся… Одно расстройство с этими дарами. Из одаренных по-хорошему обрадовалась только соседка, которой Богдан вручил банку итальянского кофе; да, чужой человек оказался благодарнее своих.

В тот раз Богдан зашел и к Невзорову. Шел с увесистой палкой сервелата, с шоколадными конфетами и хорошим чаем (спиртное не было смысла нести, Кеша почти не пил), а еще шел с рассказами о московских приключениях, готовыми сорваться с языка.

Это было время, дававшее с лихвой пищу для рассказов, для плутовских романов, трагедий и драм. Шахтеры били касками о землю, рабочие, которым не платили десять месяцев зарплату, перекрывали дороги и рельсы, инженеры из конструкторских бюро становились торговцами жвачкой или шли разгружать вагоны. Женщины ахали у витрин, потому что цифры на ценниках в 93-м году росли каждую неделю. Даже последний деревенский пьянчуга, простой, как мычание, выучил умное слово «инфляция». После пятнадцати лет пустых прилавков, после талонов на сахар и на гречку в магазинах возникло долгожданное изобилие, но стоило оно удивительных денег. Это было время стремительно упавшей на головы бедности, это было время вынырнувшего как из ниоткуда богатства, время опьяняющей свободы. Рухнул советский колосс, железные его пятки и кулаки искрошились, и те, кто был прежде придавлен пятой, танцевали и смеялись от счастья, и те, кого хранила и кормила железная рука, осиротели и заплакали. Богдан был в числе танцевавших на развалинах колосса, да — легкой танцующей походкой он шел мимо реклам, сменивших кумачовые лозунги, мимо сияющих витрин нового Домска, мимо куч мусора, мимо людей с угрюмыми лицами, с дырами в кошельке, мимо тех, кто искренне веровал вчера в коммунизм, а теперь брел с потухшим сердцем, мимо тех, кому вчера запрещали верить, кому талдычили, что нет чудес, кроме творимых партией и пролетариатом, а теперь сообщили, что есть Христос (Христос православных, католиков, адвентистов), а также Иегова со свидетелями, а также есть Будда и Кришна, а если вы татарин, так снова есть Магомет, и еще для всех желающих есть Белое братство и прочие братства, проторившие единственно верный путь к Всевышнему, и еще есть тысячи индивидов, предлагавших способным верить — свои способности гадать, исцелять и видеть сквозь стены. Богдан шел мимо них, новых авгуров, и мимо восхищенных их чудесами, как дети леденцами, Богдан шел мимо — трезвый, верящий только в открытие нового мира, только в то, что на месте РСФСР распахнулась практически Америка — страна возможностей, нет, лучше, чем Америка, — Клондайк! Богдан шел к школьному другу, старшему другу, который еще в 83-м году, когда все верили, что СССР навсегда, предрек, что Союз рухнет, не пройдет и десятка лет…

Соловей явился к нему и застал человека, жившего поперек времени. Иннокентий переселился в допетровскую Русь. Бурление новорожденного капитализма ему было безразлично. Рухнувшая на людей свобода богатеть и нищать Кеше была фиолетова. Его интересовала только свобода слова и мысли, причем главным образом в том, что касалось науки. Теперь не нужно было снабжать статью любой тематики непременными цитатами из Ленина и Маркса, теперь необязательно было гнуть свои идеи в дугу, все объясняя через призму классовой борьбы, теперь вся западная наука перестала быть лживой и вражеской, а стала наконец доступна, и даже, если в родном институте не удалось выбить денег на архивную командировку, можно было получить западный грант! Рассказ Богдана о том, как он обменивал польские духи «Шанель № 5» на кроссовки «Адибас», увял у него на языке. Кеша, не дослушав его, с горящими глазами принялся рассказывать про последнюю берестяную грамоту, найденную в новгородском раскопе. Что за деликатесы выгрузил перед ним гордый собой Соловей, что он сам пьет и ест, Иннокентий не заметил. Он вещал. Его высоченная фигура мерила шагами просторную комнату, лицо с крючковатым носом, похожее на лицо совы, задиралось к лампе. По почти пустой, аскетически обставленной квартире на проспекте Мира гуляло эхо от громкого лекторского голоса. Маленькая седовласая мать Кеши приняла подарки с тихой улыбкой, нарезала колбасу тоненько, уложила веером на тарелку, к колбасе подала рассыпчатую гречневую кашу и нарезанный прозрачными кольцами репчатый лук; как понял Богдан, ничего, кроме этого, и не было в доме.

Как молоды мы были! Ведь самому Богдану было тогда, в 93-м, всего тридцать три! Акме, расцвет жизни! (Хотя он и сейчас, в пятьдесят пять, ощущал все тот же расцвет, и не правы те, кто дребезжат: «ста-арость», кто ложится на диван лицом к стенке и думает, что лучшее уже было и прошло.) А Кеше было тогда тридцать пять, он собирался стать самым молодым доктором наук в Домском пединституте и, пережив в двадцать лет быструю женитьбу и в двадцать один год еще более быстрый развод, к тридцати пяти годам стал старым холостяком: жил вдвоем с матерью, раз в год покорно ходил на знакомство с очередной «очень милой» племянницей какой-нибудь Марьи Петровны, уныло отсиживал два часа и возвращался к своему одинокому житью, обустроенному по его личной мерке, к маме, к татаро-монгольскому игу.

Так вот: про Иннокентия. Майя по старой памяти иногда читала «Домские известия». Пролистывая пару месяцев назад газету, она увидела фотографию Кеши. Невзоров, немного пополневший, в больших квадратных очках, еще больше стал похож на филина или сову; он выглядел очень солидно в костюме, при галстуке и при медали на полосатой ленте, стоя рядом с дежурно и широкозубо улыбавшимся мэром. Статья была посвящена награждению Иннокентия Наумовича Невзорова почетной медалью от города Домска за научные достижения. Об этом Майя и рассказала сыну.

Богдан очень удачно про это вспомнил. Вот с кем хорошо бы встретиться! Старый друг, сто лет не виделись, будет рад, несомненно, а к тому же — умнейший человек, но главное — ничего ему от Соловья не надо, потому что пошел по совсем другой стезе и, к счастью, в ней преуспел. Богдан вдруг понял, что это особое удовольствие — побыть рядом с человеком, который тебе ровня и которому поровну, сколько у тебя денег, он не будет ни снизу в рот заглядывать, ни смотреть свысока и цедить через губу. И да, ему ничего от тебя не надо — с таким человеком рядом дышится вольней, будто возвращаешься во времена юности, к той беспримесной, от всех надобностей очищенной дружбе — кроме единственной надобности: звучать с кем-то на одной волне, передавать на двоих одно клевое радио.

Он даже не стал садиться в машину. От Соборной площади, на которую выходили Кремль и музей, была минута ходу до проспекта Мира и минут семь пешком до дома Невзорова. Наверно, можно было бы влезть в соцсети, потратить час на поиски Кеши, не найти (что весьма вероятно) или найти и еще три дня списываться, согласовывая встречу. Но Богдан решил просто зайти к нему домой, как делал когда-то бессчетное число раз.

Небо в коридоре проспекта проложили серой ватой. Мимо пролязгал троллейбус. У остановки крепкая бабуля торговала красными тюльпанами, уже раскрывшимися и выставлявшими перед прохожими черно-желтую сердцевину. Богдан, в начищенных итальянских ботинках, в сиреневом пуловере тонкой шерсти (с маленьким логотипом Фенди над сердцем), глянул на себя мельком в зеркальную витрину: он по-прежнему имел вид довольного жизнью европейца с круглым банковским счетом. На всякий случай он зашел в продуктовый и купил тортик — помнил, что Кеша к алкоголю был равнодушен, зато сладкое поглощал круглосуточно. Шатенка на каблучках, стоявшая за ним в очереди, оглядела его и кокетливо улыбнулась, приглашая к знакомству, от чего Соловей пришел в хорошее настроение. Знакомиться не стал — пока вполне хватит того, что завтра вечером он встречается с Вероникой, риелторшей с манящей фигурой и беспокойными глазами.

Помахивая прозрачной коробкой с тортом, он подошел к шестиэтажному дому цвета пыльной розы, украшенному советской лепниной: снопы колосьев, серпы и молоты на фризах, атлетичные колхозники, рабочие и ученые на двух гипсовых панно. Сразу видно, дом непростой. На фасаде висели две бронзовых доски с профилями: «Здесь жил и работал…» Одна из досок посвящалась именно отцу Кеши, видному химику, доводившему до идеала ракетное топливо и взрывчатые вещества. То ли нервная работа на оборонку, то ли желчный характер свели его в могилу в шестьдесят лет; Кеше тогда было шестнадцать, и ранняя потеря отцов стала еще одной нитью, связывавшей его и Богдана. Они никогда не говорили про уход своих отцов, да и зачем: сиротство лежало на них невидимой, но весьма ощутимой тенью.

Посередине дома с лепниной была арка древнеримских статей, высотой в два этажа, через нее можно было пройти и проехать во двор, и на двор выходили три подъезда этого замечательного дома. Железная дверь в подъезд, как положено по нынешним временам, была закрыта. Богдан позвонил в знакомую квартиру, но домофон молчал. Он решил подождать еще минутку, а тут из подъезда как раз вышел жилец — и Соловей ввинтился в открывшийся проход. Последний раз, когда он тут был, в 93-м, здесь было сумрачно, пахло пыльным ковром и кошками. Теперь подъезд был высок, чист и светел, сиял новой плиткой «под мрамор» и латунными почтовыми ящиками. Ясно было, что в этом подъезде живут люди, хорошо устроившиеся в жизни. Спиральная лестница обнимала лифтовую шахту, закрытую сеткой. Дверь лифта представляла собой элегантную бронзовую решетку с орнаментом из многоугольников, колосьев и звезд. «Жаль, что сейчас так не строят», — подумал Богдан. С приятным гудением лифт понес его наверх, мимо решетчатых стенок плавно мелькали лестничные пролеты.

На третьем этаже Соловей нажал на вишневую кнопочку звонка рядом с цифрой «11». Сначала ничего не последовало, и Богдан, взглянув на часы, решил: рано еще, на работе или… Но тут за дверью что-то грохнуло, зашуршало, а затем обитая кофейным кожзамом дверь распахнулась, и перед визитером в черном провале коридора предстала почти двухметровая объемистая фигура в полосатых трусах и белевшей майке. Мужчина оперся о косяк, наклонился вперед, на свет, и Богдан узнал Иннокентия. Очкастое совиное лицо надвинулось на Богдана, багровые глаза тяжело вперились в него. Щеки доктора наук были покрыты трехдневной щетиной, майку украсил винный потек и два печеночно-желтых пятна.

— Ну, Иннокентий… Здравствуй, — грустно сказал Богдан.

— Богдан, — уронил Кеша. — Ты портвейн употребляешь? Что я спрашиваю. Заходи.

Утром в пятницу Богдан проснулся от щекотки, скользнувшей по его уху и щеке, а затем от того, что кто-то бархатным платочком несколько раз коснулся его губы — мягко, но настойчиво. То есть Богдан пока не проснулся, а только вынырнул из сна, не поднявшись еще на залитую жестким светом поверхность бодрствования. Просыпаться совсем не хотелось, он никак не мог заставить себя разлепить глаза, но тут некто неугомонный снова защекотал ему щеку, губу…

— Ууммм! — издал стон Соловей, открыл глаза и вздрогнул.

В сантиметре от него были разбойничьи желтые глаза и какая-то серая харя. Харя разинула розовую, ребристую изнутри пасть, показав острые белые зубы, Богдан вздрогнул и рывком сел, отчего разбойничья серая морда улетела вбок с гнусавым воплем.

Теперь Соловей пришел в себя. Он сидел на зеленом диване в чужой квартире, улетевшая харя принадлежала коту, который уже встряхнулся, произнес короткое непечатное словцо на своем языке и вспрыгнул на стоявший перед диваном журнальный стол. Интерес кота к столу объяснялся не журналами (которых на нем и не было), а открытой коробкой с тортом. Треть торта была аккуратно изъята ножом (Богдан даже припомнил, как кромсал вчера его бисквитную плоть чайной ложкой), а остальное было изрядно погрызено — несомненно, этим самым котом. Кот, на усах которого дрожали белые следы крема, аккуратно, будто на пуантах, обошел по столу бокалы с копеечными янтарными лужицами на дне, зыркнул на проснувшегося сердитым глазом и аккуратно лизнул масляную, разлапистую розу, последнюю из уцелевших на торте.

Богдан скомкал простыню, которой укрывался, и встал. Он, конечно же, был в квартире Кеши, это он вспомнил. Даже если бы не вспомнил, это ему подсказал бы большой черно-белый фотопортрет Кешиного отца, висевший на оклеенной полосатыми обоями стене. Наум Иванович Невзоров чуть наклонил исполинский, с залысинами лоб ученого, сжал пальцами в задумчивости маленький желчный подбородок и в таком состоянии смотрел в сторону окна уже без малого сорок лет — насколько помнил Богдан, портрет повесили вскоре после его смерти. В этой гостиной мало что поменялось: вот только диван, да журнальный столик, да торт на нем были новинками, а пышный азербайджанский ковер, застеливший почти всю комнату, книжные шкафы от стены до стены, за бликующими стеклами которых проступали темные, солидные переплеты, голенастый торшер, полка с тропической раковиной, сиявшей переливчато-розовым нутром, — это все было, как было. Ах, еще добавились две цветные любительские фотографии десять на пятнадцать, засунутые за стекло книжной полки: на одной тихо улыбалась Кешина мама (покойная, как узнал вчера Богдан, вот уже пять лет как покойная), а на другой на невидимого фотографа исподлобья и без улыбки смотрела какая-то неизвестная красивая брюнетка, сидевшая на том самом диване, на котором Богдан провел ночь.

— Шерше ля фам, — сказал себе Богдан, рассмотрев снимок с брюнеткой, — выражаясь по-русски, найти и обезвредить.

Он снял с кресла свою одежду (к счастью, хватило сил ночью разоблачиться), оделся и вышел в коридор. Из полуоткрытой двери спальни доносился храп Иннокентия. Богдан поморщился. Вспомнил, как вчера пил с другом Кешей крымский портвейн, довольно-таки дрянной, не чета благородным порто, к которым Соловей привык за последние пятнадцать лет, но отказываться было нельзя, надо было поддержать друга — тем более что портвейн был смазкой для застоявшихся шестеренок их дружбы. Если б они встретились, что называется, насухо, то долго кружили бы: «Ну как ты?» — «Да нормально», кружили бы по пустякам, да на пустяках могли бы и закончить встречу. Но к тому моменту, когда Богдан позвонил в дверь квартиры одиннадцать, Иннокентий пил уже третий день. Третий день сердце его было размягчено, открыто, но открытость эту не на кого было излить. А тут друг юности.

Торт был принесен удачно, потому что закуски в доме никакой не осталось, если не считать пакета пшенной крупы и одинокой грустной сардинки, залегавшей в масле во взрезанной консервной банке. (Сардина нашла приют в желудке Богдана, а пшено они в разгар ночи сыпали с балкона горстями — на прокорм голубям.) Кеша пил уединенно и не хотел выползать из дома в жестокий мир, тем более что спиртным он запасся хорошо.

Излияния Иннокентия, как помнилось Соловью, краешком коснулись его личной жизни («Я ей говорю: или ты от него уходишь, или благодарю покорно, хватит с меня!»), а на добрую половину состояли из рассказов о неких удельных князьях да о торговцах пушниной, возивших свой драгоценный товар по пути «из варяг в греки». Такое Богдан без портвейна тем более слушать не мог. Князья были Кеше знакомы так хорошо, как мужу становится за тридцать лет знакома жена и ее родственники. Можно было даже сказать, что весь пыл любопытства и терпения, который другие люди тратят на жизнь с родными, Иннокентий потратил на жизнь с князьями — логично, тем более что родных у него не осталось (если не считать далекую и незнакомую воду на киселе). Практически сразу в рассказ о князьях затесался некий чертов англичанин. Англичанин шнырял вокруг князей так и сяк, шнырял, высматривал и, елдыга этакий, гадил. Кеша, к сожалению, не сразу обратил внимание на его деятельность — а надо, надо было! Ах, межеумок он, слепой он крот! Просмотрел Иннокентий елдыгу из Кембриджа. А что он натворил-то, елдыга из Кембриджа? А он, колоброд английский, год назад напечатал статью, да не просто статью, а с выкладками, с цитатами, сидел, гад скапыжный, по архивам целый год, мотался, хандрыга, по архивам в Москве, Лондоне, Гамбурге и Гданьске. Как будто кто-нибудь дал бы Кеше деньги на командировку в Гданьск! О Лондоне тем более промолчим. Этот же Робинсон просрался, тьфу, продра… прокрался, аки тать в нощи, и порушил все, что Кеша строил пять лет. Раскопки! Новгородская береста! Архивы псковские, вологодские и так далее, и все выглядело так стройно, четыре публикации в «Вопросах истории», три публикации на английском, на конференции зазывали, как дорогого гостя, у Кеши индекс цитирования поднялся так, что ого-го! Уже книгу хотел писать, сто страниц написал. А тут год назад, в прошлом июне, — статья Робинсона. Уделал. Опроверг Невзорова так, что не переопровергнешь. «Мистер Невзоров мэйд э сириэс мистейк…» Мордофиля, пятигуз брыдлый, мухоблуд! И теперь… «Репутация! Моя репутация! — кричал Кеша, воздевал руку и опускал ее резко. — В унитаз! В трубу!» — «Раздуваешь! — успокаивал его Богдан. — Кто не ошибался? Даже Геродот ошибался. Отряхнулся и пошел».

По коридору, подкрашенному утренним светом, Богдан дошел до ванной, там поплескал в лицо холодной водой, растер щеки, посмотрел на себя внимательно. «Кто ты такой? — спросил он у отражения в зеркале. — Отец, а сын тебя знать не желает. Мильонер без мильонов. Старый друг — пьет за двух. Кстати, пить надо меньше».

Богдан зашел на кухню. Скромный квадрат площади, а потолки высоченные, как везде в квартире. Обеденный столик с крашеными ногами, которые были ободраны еще двадцать лет назад. На столе — семь скругленных корок от пиццы в открытой картонке. Кухня холостяка, равнодушного к кухне. В углу стояли две коробки из-под портвейна, одна — с шестью пустыми ячейками, а другая — почти пустая, с последней бутылкой. «Пьянству — бой! — сказал Соловей, взял бутылку за горло и пошел с ней, негромко запев баритоном: — Это е-ээсть наш последний и решительный бо-о-ой!»

С этой бутылкой он вошел в спальню Кеши. Невзоров вытянулся наискось на кровати во все свои сто девяносто пять сантиметров. Лежал он навзничь, повернув голову набок и расплющив небритое лицо о матрас. Одетый (впустив Богдана, он натянул для приличия брюки, зачем-то толстые вельветовые). Беззвучно дышал раскрытым ртом.

«Ведь проснется, собака, и захочет опохмелиться, — подумал Богдан. — Пьет третий день и, как я понимаю, запой у него далеко не первый. И тут я ему, другу детства, поллитровочку портвейна и поднесу. Да?»

Сбоку, на границе поля зрения, мелькнул чей-то белый силуэт. Богдан невольно вздрогнул. Повернулся — у открытой дверцы платяного шкафа маячил разбойник-кот, а из шкафа выпала белая рубаха. Рубашка, не привидение! В ночи размякший до соплей Иннокентий упросил Богдана остаться с ним, потому что одному ему стало жутко. День назад — то есть ночь назад — привиделась ему покойница-мама: будто вышла белой тенью из стены и с укором спросила, почему же он не отдал в починку свои старые наручные часы, которые она подарила ему на тридцать лет. Что можно было сказать на эту историю? Допился ты, друг, до горячки, до белочки. Пора открывать газетку и искать объявления «Вывожу из запоя, срочно». Но Богдан считал, что воспитывать взрослого человека, во-первых, бесполезно, а во-вторых, вредно для воспитателей. Поэтому он, уже собиравшийся на выход и в гостиницу, остался ночевать с Кешей.

Тихо спавший Иннокентий вдруг раскатисто захрапел, шевеля дыханием уголок простыни. Похоже, он не собирался просыпаться. Богдан взвесил в руке портвейн цвета олифы, взглянул еще раз на Кешу.

«Вот лежит человек, опиравшийся на удельных князей Бориса и Глеба, — подумал Богдан. — Он построил себя, свою жизнь, на Борисе и Глебе, а князья-подлецы подвели его. И не на кого опереться. Детей не нажил, свою жену не нашел, а чужую отбить не смог. Мать, которая любила его, как никто на свете не полюбит, умерла. Друзья разлетелись и охладели, пока он двигал науку. Одинокий, такой одинокий. Вроде меня, ха-ха. Ни один человек не остров… Не островами мы созданы, Кеша. Вот почему ты пал и лежишь».

Он развернулся и с бутылкой вышел из спальни, а через минуту уже покинул квартиру Невзорова.

Легонечко насвистывая, он вышел из сияющего поддельным мрамором подъезда во двор, наряженный в майскую яркую зелень. Возле исполинской арки, выводившей на проспект, его кто-то окликнул:

— Э-э! Мистер!

Богдан обернулся и увидел алкаша в бархатном пиджаке. Его лиловая физиономия выражала искреннюю радость от встречи с добрым человеком, подарившим ему в понедельник пять тысяч.

— Ну, что тебе? — нетерпеливо спросил Богдан. — Опять гив?

— Похмелиться бы, — прогудел бомж, застенчиво потупясь.

— Держи, везунчик. — Богдан сунул ему портвейн и отправился дальше.

На проспекте нетерпеливо гудели утренние автомобили; тесня их, плыл дотемна набитый народом троллейбус; мимо сонной, налегшей большой грудью на свой приземистый холодильник мороженщицы спешили равнодушные к мороженому, позавтракавшие дома горячей яичницей работники ручки и клавиатуры.

Перед Богданом были открыты все дороги. Можно было бы начать день с капуччино в симпатичной новой кофейне, где в витрине выставили пирамиду из профитролей и стеклянные, ампирных пропорций банки с кофейными зернами. Можно было сесть на лавочку на берегу Межи, смотреть на блики реки и слушать доносящийся от пристани голос, каждые пять минут с одной и той же донельзя радостной интонацией приглашавший прокатиться на катере и осмотреть «невероятно прекрасные места нашего старинного города!». Можно было отправиться на Гороховую улицу и стучать в закрытую дверь или перемахнуть через хилый забор и потребовать внука, «иначе я за себя не отвечаю». Можно было умчаться в Москву, а оттуда свалить на недельку на какой-нибудь испанский курорт и всю неделю в устричном жемчужном покое созерцать из шезлонга синие волны, временами похрапывая и забыв обо всем. Собственно, последнего хотелось больше всего.

Приняв решение, Богдан быстрой походкой дошел до своей «дээс», доехал до отеля, который покинул, не пробыв там и получаса, и вышел из «Националя» с чемоданом. Оттуда путь Богдана лежал на центральный рынок. Место это было ему хорошо знакомо еще по советским временам, ибо в те времена только на рынке можно было купить мясо, а не суповой набор костей, овощи без гнилых боков и фрукты более экзотические, чем яблоко. Первым делом Богдан через открытые ряды дошел до прилавков, где торговали соленьями. Он перепробовал несколько сортов квашеной капусты, потребовал положить ему килограмм вон той, с клюквой, а заодно налить литр рассола. Затем он прикупил полкило хрустящих, крокодилового цвета соленых огурцов и опять же попросил литр рассола. У ловкой, молодой торговки огурцами был еще такой нечастый товар, как моченые антоновские яблоки. Богдан надкусил одно желтое яблоко, подумал, помотал головой, но потом отведал яблочного рассола и взял его. После солений он закупился всем тем, что составляет основу сытного обеда и чему соленья служат украшением: картошкой, хлебом бородинским, рижским и белым, розовым тамбовским окороком, соленым салом с темными мясными прожилками, еще разными мелочами и, наконец, бараньими ребрышками для жарки. После рынка Богдан остановился возле ресторана «Диканька» с чубастым казаком на вывеске, зашел туда и спросил: «А борщ у вас жирный?» — «Нет, что вы!» — заверили его. «Жаль! Мне нужен жирный». — «Хотя погодите, сейчас у повара выясню… жирный, конечно, ну бог ты мой, вы же в украинский ресторан зашли! Зачем спрашивать! Мы и сальца кладем!» На этот раз Соловей не поверил ответу, сел и потребовал одну порцию, да поскорей. Официант понял «поскорей» так, как надо было (то есть, что за «поскорей» будут хорошие чаевые), и принес заказанное уже через пять минут. Богдан попробовал и сказал: «Самое то!» Но есть не стал, а попросил перелить этот борщ ему в посуду с собой, да еще добавить три, нет, пять порций.

После таких кругов Богдан заехал на своей «богине» во двор все того же пыльно-розового дома с лепниной. К счастью, римскую арку почему-то не перегородили решеткой, как делают с каждой первой аркой или подворотней в Москве и с каждой второй в Домске. Припарковавшись под майскими кущами, Соловей вышел из машины, нагруженный, как торговец-челнок. В одной руке — пакеты с рынка, в другой — чемодан, под мышкой — полистироловая банка с борщом, где-то еще — бумажный пакет с прилагавшимися к борщу пампушками, политыми топленым салом и посыпанными чесноком, а ведь еще ключи… Где же он нес ключи? Трудно сказать. Но ключами, вынесенными из Кешиной квартиры, Богдан (явив чудеса гибкости) отпер подъездную дверь, а затем и кофейную дверь квартиры Невзорова.

Из спальни по-прежнему доносился сиплый храп. Богдан с пакетами направился на кухню, поколдовал там некоторое время, а затем выставил на черный жостовский поднос с алыми цветами три налитых бокала и пошел к Кеше. Присев на стул рядом с кроватью и сгрузив поднос, Соловей продекламировал:

— «Если бы в следующее утро Степе Лиходееву сказали: „Степа! Тебя расстреляют, если ты сию минуту не встанешь!“ — Степа ответил бы томным, чуть слышным голосом: „Расстреливайте, делайте со мною, что хотите, но я не встану“…» — Невзоров дрых, и Богдан тронул его за плечо. — Кеша… Кеша… Иннокентий! — в конце концов рявкнул Богдан.

— А-а-а-ах! — со стоном открыл глаза Иннокентий.

Он приподнял голову, посмотрел на старого друга лебединым взглядом и уронил голову снова. Через минуту он повернулся набок и слабеньким голосом сказал:

— Даня… Даня, нет ли… не осталось ли по…

— Портвейна? — подсказал Соловей. — Поправиться хочешь?

— Очень хочу, — согласился Невзоров.

— А вот. — Богдан передал ему тонкий винный бокал с желтоватой субстанцией.

Невзоров был без очков, но и своими близорукими глазами он посмотрел на бокал с сомнением.

— Белое сухое? Откуда?

— Пей! — кивнул Соловей.

Кеша хлебнул и тут же фыркнул, забрызгав Богдана. Тот невозмутимо утерся простыней.

— Капустный рассол! — подняв палец, торжественно объявил Соловей. — Бальзам для истерзанной души, амброзия для истаскавшегося тела.

После таких рекомендаций Кеша, конечно же, выпил капустный рассол, затем отведал огуречного и яблочного, а затем произнес уже более бодро:

— Спасибо тебе, Даня. А все-таки, разреши спросить, не осталось портвейна?

Богдан недовольно прищурился.

— Ты уже похмеляться привык? Нет, Кеша. Похмеляться — последнее дело. «Москва — Петушки» — это дорога в одну сторону. Ну-ка, пойдем!

И Соловей потащил друга на кухню.

Там стоял на плите, на малом огне, доподлинно жирный борщ. На обеденном столе ждали глубокие тарелки и банка сметаны, лежал бородинский, посыпанный кориандровыми горошинками, и лоснящиеся чесночные пампушки.

— Нет, нет! — поднял вялые руки Иннокентий. — Меня тошнит, какой борщ!

— Сейчас я еще поперчу… Разливаем. Сметанки. Укропчику. М-мма! Огонь-борщ! Ешь! Ешь, болезный. Проверенное дело. Горячего борща, пожирней, поострей — и через час тебе полегчает. Я знаю! То-то же. Тот глуп, кто не ест суп. Ложку за маму, светлая ей память, ложку за папу, пусть земля ему будет пухом… Все, молчу! А ты наворачивай, Кеша, хлебай по-нашему, по-древнерусски. И я поем. Я пока чемодан не распаковывал, но ты куда меня определишь?

Иннокентий поднял мрачное лицо от тарелки.

— Зачем?

— Не зачем, а куда.

— Куда?

— Да, куда?

— Зачем? — пучил глаза Иннокентий.

— Затем что портвейн закусывать надо! — вскричал Богдан. — Ты забыл?! Ты забыл, что вчера упрашивал меня переехать к тебе, пока я в Домске?

Разница между ними была в том, что Невзоров той ночью каждый бокал портвейна пил до дна, а Соловей по глотку, поэтому Иннокентий никак не мог помнить, что просил друга заночевать, а не насовсем переселяться.

— Мм… припоминаю, — нерешительно сказал Кеша. — И что ты ответил?

— Я ответил то, что сегодня выписался из отеля. Или я поторопился? Или мне уйти, не доев борща? — оскорбленно спросил Богдан и начал вставать из-за стола.

— О-о! — замахал рукой Невзоров и усадил Богдана обратно. — Что ты сразу? Я еще не совсем, я еще не проснулся. Не смей, ни шага. Решено! Решено? А жить будешь в маминой комнате.

«Вот и славно, Кеша, — подумал Богдан. — А давай-ка, дружище, мы тебя вернем в человеческий вид! Сделаем из киселя позвоночное».

Они съели по тарелке супа, после чего Соловей предложил заварить чай и уже встал, но Иннокентий запищал: «Ни-ни-ни!» — и, оттеснив его, стал суетиться сам, неловко гремя посудой и рассыпая чайный лист. Рядом Богдан точными движениями резал пахучий окорок и клал его толстые ломти на куски рижского хлеба. Было что-то уютное в этой совместной кухонной работе. Стоя боком к Невзорову, Богдан заговорил:

— Познавательно с тобой пить, Кеша. Сколько я ласкательных слов узнал! Мухоблуд, обдувало, черт веревочный, колупай свербигузый…

— И кого я так приласкал? — наклонил голову Иннокентий.

— Робинсона. Поминал ты этого англичанина и так, и эдак. А потом сказал: сидит небось, паскудник кембриджский, думает, уложил меня на обе лопатки. Думает, похоронил меня, спустил мою репутацию в унитаз…

— Так и есть, — сквозь зубы сказал Невзоров, кромсая лимон.

— Во-во, ты так сидел, страдал, а потом вдруг глаз как сверкнет! Выпятил ты грудь колесом и говоришь: а вот хрена! Благодарю покорно, я на свои похороны не спешу. Говоришь: я еще удивлю тебя, захухрю баламошного, я тебя сделаю! Я напишу такую статью, что Кембридж ронять слюни будет! Зазывать меня будут! — вдохновенно врал Соловей. — У меня, говоришь, уже идея есть, в каком направлении копать.

— Я так сказал? — Иннокентий даже прекратил свою чайную суету.

— Ну да, так и сказал. Кембридж, Гарвард, где-то там заслюнявятся.

— А что за идея? — повернулся к нему Иннокентий.

— Да ты не говорил. Только пальцем вверх тыкал, мол, о-о!

Невзоров хмыкнул и сделал по кухне круг, потом еще круг, будто разучивал вальс. Мысли его витали не здесь.

— Я на тебя смотрел, даже загордился, — добавил Богдан. — Вот, думаю, Иннокентий — молоток! Несгибаемый. Человек со стержнем.

Кеша скромно пожал плечами.

— Ладно тебе. Но отрицать не стану, некоторый стержень имеется. Сгибаться — ха, не дождутся! В конце концов, не ошибается только тот, кто не отрывает ягодиц от дивана. Эдисон шестьсот опытов неудачных провел, прежде чем создал свою лампочку. Шестьсот ошибок! И кто их помнит сейчас?

— Именно! — Богдан открыл кран, и вода зашумела горделиво, в тон разговору. Он налил воды в электрический чайник.

— Как говорится, не тот упал, кто упал, а тот, кто не встал, — веско заключил Иннокентий. — А что я еще сказал?

— Дай бог памяти… Вроде бы, что у тебя заседание кафедры сегодня в три… или в два?

Кеша охнул и завертелся в поисках часов. Богдан отогнул манжету и сообщил ему, что сейчас лишь двенадцать двадцать.

— А еще ты говорил, что пить бросаешь, — широко добавил Богдан. — Сказал: надоели мне запои хуже черной редьки. Если по одному бокальчику не выходит, лучше разом отрезать. Ни капли вообще.

Иннокентий поморщился.

— Я так сказал?

— Ну не я же! — воздел руки Соловей.

— Это я, друг мой, в ажитации был. Поторопился.

— Тоже бывает, — сдал назад Богдан.

Глава 11

— Степаша, скажи мне, не отдавала ли я тебе оранжевый абажур? — спросила Майя. — Да, такой оранжевый, мандариновый… Да, шелковый, с бахромой. Четыре года назад, когда я ремонт делала… Жаль, что не отдавала. Вот история! Где же он?.. Да так, вспомнила про него, захотела снова повесить. Считай это моим закатным капризом… Степаша, давай-ка ты ко мне в гости заедешь! Хоть завтра, в субботу, я для тебя… О-о! Чем ты так уж занят?.. Прекрасно, я не настаиваю. И тебе всего хорошего.

Она отложила телефон. Майя сидела у себя в гостиной в кресле, напротив открытого окна. Весенний воздух приносил свежесть, от которой ее голые руки покрылись гусиной кожей. Но ей сейчас была приятна эта легкая зябкость — она была настоящей, она подтверждала, что Майя жива, и подтверждала это гораздо более приятным способом, чем болячки, свойственные ее возрасту.

Взгляд Майи порхнул с фаянсовой головы мавра, увенчанной плодами, на стоявшую рядом тарелку с кельтским плетеным орнаментом, оттуда на чешскую хрустальную чашу, фиолетово-прозрачный цветок. В чаше лежала консервная банка, похожая на баночку анчоусов, привезенная ею из самой первой поездки, в девяносто пятом году. Даня тогда только начал зарабатывать там, в Москве. Больших денег у него не водилось, и она помнила, с какой гордостью и радостью он принес ей тысячу двести долларов: поезжай! А ты? Ты сам поезжай! Нет, я еще съезжу, потом, а сейчас поезжай ты! Так и случилось, он потом объездил весь мир, но первые деньги принес ей в горсточке… сейчас с улыбкой это вспоминается: отель две звезды, номер едва крупнее кровати, да еще она не одна жила в нем, а вместе с незнакомой (к счастью, тактичной и ненавязчивой) тетушкой — так было дешевле. Но какое это имело значение! Пусть отель был две звезды, но город был на десять тысяч звезд! Она гуляла с утра до ночи по бульварам, смотрела с мостов на реку и благородные, богатые фасады, заходила в булочные и, прикрыв глаза, вдыхала запах теплого, румяного волшебства, слушала в кафе быструю, как журчание норовистого ручья, местную речь (не понимая слов и наслаждаясь интонациями), дышала, дышала… Жалея только о том, что не может разделить этот воздух с Толей. Однажды вечером в сувенирном киоске рядом с Опера Гарнье она купила эту баночку с запаянным воздухом весеннего, древнего города — глупость, в сущности, но ей больше ничего не хотелось увозить, кроме воздуха (впрочем, на большее и не было средств). Толя, Толя! Как жаль, что не вместе мы гуляли по этим праздничным бульварам, и без тебя я смотрела с мостов на обжитые баржи, где на палубах в окружении кадок с цветами люди со вкусом ели жаркое, запивая бордовым (бордосским?) вином, и без тебя я поднялась на самый верх ажурной железной башни, продуваемый ветром… Сам Анатолий бывал в Париже и много где, поездил по миру. Но без нее. Однажды оказался даже в Калькутте. На самом-то деле его послали на шахматный турнир в Джакарту, но в то давнее время от Москвы до Джакарты летели через восемь стыковок. Толя рассказывал, посмеиваясь над своей изобретательностью, что на обратном пути он выстроил свой маршрут так, чтобы застревать в каждом городе минимум на полдня, а лучше на день, в Калькутте же надо было ожидать рейса трое суток. «Ну, что делать! — заводил глаза Толя. — Я пошел по городу!» Ему представлялось, что тут же он встретит факира, заклинающего кобру, какого-нибудь унизанного изумрудами потомка раджей, райской красоты женщин в ярких сари. Первое, что увидел, — безразличную корову, возлегшую и перегородившую шоссе из аэропорта в город; потом — нищих, мусор, людей, жующих бетель и плюющих на тротуар длинной красной слюной; потом — крутобедрых красавиц в сари, открывавшем коричневый нежный стан; на третий день, после долгих поисков, на базаре увидел и факира. Все сбылось. Благодаря его молниеносному шахматному уму для Толи сбылось то, что было запретным и невозможным для почти всех жителей страны советской: он увидел мир. В те времена это практически равнялось путешествию за край земного диска, или в земли песьеголовых, или проникновению из яви в навь. Ему, гроссмейстеру, дали такую возможность, но и речи быть не могло о том, чтоб поехать вместе с женой. Нет, никогда! Не будем забывать, товарищи, что некоторые поддаются тлетворному влиянию, некоторые, страшно сказать, решаются остаться — плюнуть, не побоимся этого слова, в душу вскормившей их родине и партии, а этот позор предателей-невозвращенцев — пятно на всех нас, так пусть же родные и близкие останутся, так сказать, залогом — залогом того, что гражданское чувство не изменит тем, кем должна гордиться страна! Тьфу.

Майя увидела Лондон и Рим, Афины и Калькутту глазами мужа. В первой половине своей жизни она объездила свет заочно, через его рассказы. Конечно, мечтая, что когда-нибудь… случится чудо, их выпустят вместе! А случилось то, что Толя стал невыездным. В 71-м году он проиграл Фишеру первую же партию отборочных соревнований мирового первенства. Анатолий Соловей недооценил Бобби Фишера. Молодой американец выглядел нервным, сперва допустил ошибку, но потом — потом в полной мере проявил свой стиль «шахматного убийцы». К сожалению, спортивные начальники Толи тоже недооценили Фишера: для них причина проигранной партии была не в таланте соперника, а в том, что Соловей сдал. (То-то они кусали локти себе через два года, когда Фишер отобрал титул чемпиона у самоуверенного Бориса Спасского.) В аэропорту Анатолия Соловья впервые проверили на таможне, хотя обычно багаж возвращающихся шахматистов не досматривали. Оп-па! В чемодане под рубашками лежала синяя книжица — запретный, в Париже изданный «Архипелаг ГУЛАГ». Это прегрешение припечатало его спортивную карьеру окончательно. Сорокачетырехлетний Соловей больше к международным соревнованиям не допускался. А через два года после этого его не стало…

Когда его не стало, его рассказы засияли только ярче. Майя вспоминала, как они с Толей гуляли по зеленой набережной в Домске, как ели из одной вазочки мороженое в кафе на Тверской, как он купил ей в ГУМе умопомрачительное красное платье, как она целовалась с Толей на мосту со сфинксами, перекинутом через Мойку, — и соединяла эти кадры сбывшегося с декорациями несбывшихся городов: да, вот так мы могли бы сидеть за бокалом вина, переплетя руки, и смотреть с холма на сиреневые крыши, на кварталы с прожилками зеленых платанов. Очень хорошо об этом думалось вечером, по дороге с работы, или ночью в пустой постели, и так, в воспоминаниях и фантазиях, Майя прожила еще пару лет с Толей. Потом она стала замечать, что фантазии слишком уж бесплотны и слащавы, поняла, что в них слишком многого нет, что, в конце концов, ей не хватает их ссор, да и другого, интимного не хватает! Но не будешь же фантазировать о таком, когда муж уже два года в могиле. Воображаемая жизнь совершенно потеряла свой вкус для Майи, и в какой-то момент она приземлилась на твердую землю. На этой земле она была вдовой, Толю было не вернуть и прошлое переписать было невозможно. Но при этом она будто начала выздоравливать от горя.

И в третий раз пришли к ней города со сказочными названиями — на этот раз не в чужих описаниях, не в мечтах, а наяву. Благодаря сыну Майя, разменяв седьмой десяток лет, наконец увидела своими глазами Рим, Лондон, Париж и другие места, которые пожелала увидеть. Толя не привозил из поездок сувениры, считал их дребеденью, а вот ей понравилось ставить дома на полку какую-нибудь мелочь, вызывающую цепь воспоминаний. Майя подошла к этажерке и взвесила на ладони смешную жестянку с воздухом, провела пальцем по прохладной щеке мавра, коснулась греческого килика с красноватыми фигурами в хитонах, посмотрела в глаза безмятежному нефритовому Будде. Ее сбор сувениров закончен. Майя чуть вздохнула и улыбнулась. Она поездила достаточно.

Она набрала номер подруги.

— Тася, привет! Тасечка, я не отдавала вам года четыре назад оранжевый абажур?..

Майя обзвонила с десяток друзей, но никто ничего не знал об абажуре.

Тогда она стала собираться. Было сегодня одно дело. Майя присела у туалетного столика и за семь минут привычно нарисовала себе лицо: четкие губы сдержанного карминового цвета, брови а ля Марлен Дитрих, слегка подчерненные глаза и, главное, ровный светлый тон кожи, сразу убавлявший пяток лет. Она оделась, взяла сумочку и вышла из квартиры. Закрывая дверь на замок, Майя замешкалась. Она провернула ключ на пару оборотов — закрыла, затем снова открыла, закрыла. И еще раз открыла-закрыла. Это навело ее на кое-какую мысль.

Через полчаса Майя Соловей вошла в контору нотариуса. В очереди томились пять человек. Майя присела и стала читать благоразумно прихваченный роман Барикко, небольшой и затягивающий в медитативную дрему. Через час с небольшим она отложила книгу, потянулась и решила сделать еще один звонок.

— Степа! Степа, мне кажется, я все-таки тебе сплавила абажур. Вроде бы на помойку я его не выкидывала, и я думаю… Послушай, ты хотя бы проверь вечером. Поднимись на свой чердак и… Что это? Это Ясин голос там у тебя?.. Ты не на работе? Степа!

Внук скороговоркой выпалил, что не может сейчас говорить, занят, перезвонит, и отключился, оставив Майю недовольной и любопытствующей. Но тут ее как раз вызвали, подошла ее очередь. Зайдя в кабинет и неспешно усевшись на стул, Майя сказала:

— Я хочу написать новое завещание.

Степа в это время лежал и дышал полной грудью. Вдыхал он ласковый и душистый майский воздух, но думал не о запахе черемухи, зеленых кущах, солнышке и прочих весенних радостях, а о том, что если б только ему сесть за компьютер! Если б только сесть и не отрываться, так он бы каждый день щелкал по орешку: проблемка с авторизацией юзеров — щелк! Подвисание на этапе подсчета очков — щелк! Недостатки интерфейса — щелк! Точно бы успел со всем разобраться к дню дедлайна, то есть к дню рождения своему. Но пока возможности прилипнуть к компьютеру не было. Дни Степа проводил с сыном, и только вечером, когда жена возвращалась с работы, он передавал ей Ясю одним четким пасом, и тогда уже кидался в беленькую, за стол, и работал до тех пор, пока за окном не начинало светать, а тогда уже падал на постель. Через три или четыре часа просыпался Яся, издавал требовательный крик, Степа с трудом разлеплял сонные веки, и начиналась та же карусель.

Сейчас шел пятый час дня, и младенец Соловей, недавно часок вздремнувший, был в прекрасной боевой форме. Обессилевший Степа валялся, раскинув руки, посреди большой комнаты, поперек полосатых дорожек, Яся же весьма бодро ползал по дому, затем завладел железной кастрюлей и бил по ней ее же крышкой, производя ритмичный звон, от которого у Степы из глаз летели зеленые искры. Когда же ты утомишься, Быстрый? Ох… Степа прикрыл глаза на секундочку и, как это ни удивительно, отключился (впрочем, это не удивительно для катастрофически невысыпавшегося человека). Проснулся он через минуту или пять от грохота.

Рядом с печью валялся разбившийся горшок традесканции, по полу раскатились рассыпчатые комья земли. Яся, очевидно стянувший ее вниз за стебель, секунду недоуменно смотрел на это безобразие, затем раскрыл свой крохотный ротик в большой чемоданище и заревел. «Ой-ей-ей! — вскочил Степа. — Ой-ей-ей!» Он прижал к себе трясущегося от рыданий малыша и стал успокаивать, покачивая и бормоча первое, что приходило в голову.

— Ой-ей-ей. Главное, что Быстрого не зашибло. Ой-ей-ей. А мы в сад пойдем. Ой-ей-ей. На свежий воздух. Ой, Быстрый, не плачь… — Снаружи Яся и вправду начал успокаиваться, рев его стихал, и Степа продолжал уже веселей: — Вот! Настоящий мужчина: поплакал и перестал. Эх, Яся, если б я при всех моих неудачах так ревел! Какую бы сказку тебе рассказать? М-да… А если сказку про Зеву, страшного зверя, кото… кото-о-о… — Степа зевнул так, что едва не заклинило челюсть, после чего встряхнулся. — Нет! Надо что-нибудь в плане бодрости. Тонизирующую сказку, ага. Сейчас!

Он прислонился на минутку к яблоне сорта штрифель, посаженной отчимом Степы лет пятнадцать назад и дававшей по осени град сладких полосатых яблок. Теперь она была облеплена белыми, вздрагивавшими под ветром цветами, и еще лепестки лежали под яблоней кругом на траве, как полупрозрачная фата невесты.

Степа походил немного по двору и саду с Ясей на руках, а затем начал вполголоса:

— Жил да был… м-да… Иван Недурак. Фамилия у него такая была — Недурак, ну и сам он соображал неплохо. Вроде бы неплохо, да. Жить бы ему, не тужить, да всякие недалекие персонажи то и дело к его фамилии цеплялись. Цеплялись…

Когда Степе удавалось подхватить нить истории, его речь, обычно прерываемая паузами, почесываниями в затылке, сдвиганием бровей и всякими «бе-ме», волшебным образом становилась быстрей и глаже. Будто дальше его вел какой-то волшебный клубочек. Начало про фамилию так ему понравилось, что он чмокнул Ясю в пушистую макушку, зашагал пружинистым шагом и продолжил:

— Идет, например, Иван по дороге. Угу. Тут встречается ему на пути козел. Козел блеет: «Ты кто-о такой?» «Я Иван Недурак», — отвечает Иванушка. «Что? Дурак? — притворился глухим козел. — Вижу, вижу, как есть дурак!» — «Нет, сударь, не дразнитесь, — вежливо отвечает Иван. — Я грамоте обучен, университеты кончал, у меня по алгебре высший балл. Я, сударь, очень даже не дурак!»

А козел еще пуще смеется. Вздохнул Иванушка, закручинился, взял козла за рога, обломал ему правый рог, левый рог, дал по шее, под глазом фингал поставил да отпустил восвояси.

Идет Иван дальше. Встречается ему на пути медведь. «Кто тако-ов?» — ревет. «Я Иван Недурак», — говорит Иванушка. «Ась? Дурак?» — переспрашивает медведь. «Нет, сударь, я никак дураком быть не могу, — возражает Иван. — Я и Гегеля читал, я и Бабеля читал, я и Кейнса читал, Колмогорова читал, Джеймса Джойса читал, Достоевского читал, Аристотеля читал, Гарри Поттера читал. Сами видите, сударь, я не дурак». — «Не-ет, вижу, вылитый ты дурак!» — смеется медведь.

Вздохнул Иванушка, пригорюнился, взял медведя за ушко, раскрутил да об дуб треснул, а потом еще раз и еще двадцать раз, а что осталось, то морским узлом завязал и на сучок повесил.

Идет Иван дальше. Встречается ему каледонский вепрь. Фырчит, клыками землю роет. «Кто такой?» — спрашивает. «Я Иван Недурак». — «Фрр-хаха! Фррешь, не обманешь! Ты дурак! Вижу, что дурак!» — ревет вепрь.

Вздохнул Иван, уронил слезинку малую, стукнул вепря каледонского промеж глаз и вогнал его в землю по макушку, потом вытащил, клыки выдернул, ноги коленками назад переставил, рыло начистил, по заднице отходил, хвост выкрутил, потом по шее вепря потрепал и сказал: не делай так больше.

Идет Иван дальше. Встречается ему немейский лев. «Ты кто таков?» — спрашивает. «Да какая разница! — говорит Иван. — Прохожий я, простой прохожий». — «Не-ет, ты, наверно, дурак?» — «Не дурак». — «Раз отпираешься, точно дурак!» — говорит лев.

Пригорюнился Иван, закручинился, вдарил льву немейскому между глаз так, что искры полетели, затем взял за пасть и на две половинки разодрал, одну половинку отпустил на все четыре стороны, а из другой шапку сделал и на рынке продал за гривенник.

Идет Иван дальше. Встречается ему лернейская гидра. Головами качает, спрашивает: «Ты кто таков?» Ничего не ответил ей Иван, лишь вздохнул тяжко, съездил гидре по сусалам раз, другой, потом сто голов ей выдрал и в шахматном порядке к заднему месту приставил.

Идет Иван дальше. Встречается ему Добрый Волшебник. «Здравствуй, Иван!» — говорит. «И вам не хворать, сударь», — отвечает Иван со всем уважением. «Ты из каких Иванов будешь? — спрашивает волшебник. — Из царевичей, или не помнящих родства, или, может быть, ты Иван-дурак?» Шмыгнул носом Иванушка, ажно заколдобился, сердце у него от обиды стучит, глаза слезой наливаются. Достал Иван оружие свое самое страшное — портянку из левого сапога да как пошел хлестать Волшебника. А Волшебник скачет, уворачивается, из револьвера отстреливается. Вынул тогда Иван второе оружие, запретное — портянку из правого сапога да пошел махать ею. Волшебник скачет, чихает, хрипит, про гуманность сипит, а потом как выхватит палку волшебну, как жахнет ею Ивану по кумполу. Звон пошел на сто верст вокруг, а Иванушка портянки выронил. На оружии не вышло, стали по-простому бороться, греко-римской борьбою. Схватились Иван и Волшебник, гнут друг друга, качают, жмут.

Три дня и три ночи боролись, никто перевеса взять не может. Волшебник устал — страсть. Говорит Иванушке: «Прости ты меня, неразумного, ведь знаю я, что ты — Недурак». Иван отвечает: «Так и быть, прощаю». Волшебник говорит: «Ты бы, Иванушка, сменил фамилию. Утомился, должно быть, каждому встречному доказывать, что не дурак».

«Я фамилию уже менял, а что толку? — отвечает Иван. — Была у меня фамилия Дурак — все дразнились. Стала фамилия Недурак — тоже дразнятся». — «А ты возьми прям совсем другую фамилию» — предлагает Волшебник.

Иванушка подумал-подумал да так и сделал. Взял себе фамилию новую, красивую да звучную — Скоропупенко. Стал Иван Скоропупенко жить-поживать, добра наживать, а дрался…

«Тр-рен-нь!» — прервал его звонок в калитку. Степа, давно уже спустивший Ясю с рук и сидевший рядом, пока младенец исследовал пионовый куст, вскинул голову.

— …а дрался теперь только по большим праздникам. Ох ты, ёперный театр! М-да… и не спрячешься, — сказал Степа, увидев, кто за забором.

— Эй вы там, огородники! — раздалось громкое. — Предложите даме стакан воды!

Глава 12

Бестелесная Юля скинула с себя одежду, и та моментально исчезла. Теперь солнечные лучи жарили белую кожу Юлиных боков, живота, бедер — все то бледное и вялое, что, как моллюск в раковине, пряталось под слоями одежды долгой-долгой зимой.

Черное море с шумом накатывало на берег белогорбыми волнами. Ступни чуть покалывали ракушки с монету, которыми был обильно усеян песок. Юля обернулась: в нескольких метрах от нее двое отдыхающих, лежа на пластиковых лежаках, резались в преферанс. Еще один храпел. Дальше на расстеленном одеяле устроились три поколения: грушеобразная бабушка, пухленькая мама и тощий ребенок лет пяти. Взрослые пичкали дитятко молодой картошкой и куриными котлетками («Я эти котлеты от себя оторвала!»), дитятко уворачивалось. Конец мая — еще не сезон в Одессе. На пляже Ланжерон, в июле набитом плотнее, чем чемодан отпускника, сейчас людей было немного.

Мимо Юли промчался, фырча, толстый кудлатый парень. Он вбежал в воду по колено и, взвизгнув, бомбочкой бухнулся навзничь. Юля тронула своей бесплотной ногой воду. Вода оказалась холодной, от подошвы побежали вверх колкие мурашки. Юля заверещала и отважно кинулась в морскую волну. Ух! Прохладное море шлепнуло ее по спине, перевернуло. Волна мотала ее, словно кисейный платок, пока путешественнице это не надоело и она не взлетела над морем. Улеглась на спине прямо над волнами, раскинула руки и ноги, как морская звезда. Пусть солнышко прогревает. Над Юлей по небу медлительно плыло облако, похожее на язык сахарной ваты. Пролетела чайка, покрикивая сварливым высоким голосом.

«Слишком хорошо, — лениво думала Юля. — Неправдоподобно хорошо. Я такого не заслужила».

— Раки-раки-раки! — послышался голос с пляжа. — Раки, пиво, вяленая рыбка! Ой, вкусные! Вместе с пальцами откусите! — Голос разносчика плавно перемещался слева направо, потом удалился и затих.

«Прямо как в детстве. А вдруг и дядька с раками — тот же самый? Сейчас как налечу, схвачу рака, хрусть — отломлю клешню, ам-м — вопьюсь!..»

«Ce est un cauchemar! — возник голос маман. — Egoisme absolu!»[2]

«А что я сделала?» — угрюмо спросила Юля.

«Эгоистка! Пока ты порхаешь по небоскребам да по пляжам, Степа сидит с младенцем. Днем с Ярославом, а ночами работает. Он уже зеленый от недосыпа! Скоро свалится. Ты этого хочешь?»

Покачивание над морскими волнами потеряло всю свою прелесть. Юля рванула вверх и к берегу.

«Quel egoisme![3] — Голос маман не отставал. — Нет, а чем, чем ты, собственно, заслужила эти полеты? Что ты такого сделала? Только не говори мне про свой материнский подвиг. Хо-хо! Вы с памперсами горя не знали, вот если б ты растила ребенка в конце восьмидесятых, как я, когда в магазинах не было ни-че-го, и даже за паршивой туалетной бумагой приходилось выстаивать очередь…»

«Я ничем не заслужила полеты! — отчаянно крикнула Юлька. — Ты довольна?»

Она остановилась на секундочку над пляжем, вернула себе одежду (стоило только пожелать) и, будто наказывая себя, потащилась прочь от играющего бликами моря. Она влетела в парк Шевченко. Темные древесные кроны струили тень сквозь нее, бестелесную, внизу проплывали серые прямые дорожки, качали головами цветы.

«Ты думаешь, я не мечтаю оказаться в Париже? — снова возникла маман. — Я. Я, которая уже тридцать лет преподает французскую литературу?»

Юля дернула на боковую аллею, пронеслась под ветвями платана, нырнула в гущу кустов, затаилась. Но, разумеется, и там ее настиг голос маман.

«А твой Степа? Ты думаешь, он так жаждет отдыхать на турбазе? Разве он отказался бы слетать в Нью-Йорк?»

«Что я могу поделать?!» — взвизгнула Юлька.

Она взлетела вверх.

«Я бы рада! Я бы счастлива была дать таймер тебе, отцу, Степе! Но я не могу! Я не могу его вынести из музея. Не надо меня грызть, я сама себя уже сгрызла за это».

«Ну конечно. „Не могу вынести“. Прекрасное оправдание, чтобы наслаждаться одной, тайком, из-под полы… Как ты в детстве под одеялом конфеты ела».

«О-о-о!» — Юля закатила глаза и влетела на ближайшую улицу. Ею оказалась Маразлиевская, одна из красивейших улиц Одессы. Когда-то здесь селились банкиры и крупные дельцы, и до сих пор в абрисах роскошных, с достоинством стареющих зданий чувствовался след больших денег. Она собиралась промчаться, как ветер через трубу, но взгляд, скользнувший по одному из домов эпохи модерн, вдруг вытянул за собой нитку воспоминаний.

Ей было семь, ему восемь. Ее отправляли в Одессу к бабушке и деду, на лето. Он жил здесь, он здесь все знал. Он рассказывал такие истории — закачаешься! Не поймешь, где правда, где враки. В этих историях корабли прибывали в порт с изумрудной контрабандой, в подвалах ховались банды налетчиков, в доме на Маразлиевской таился клад. «Ты че, ты думаешь, зря на доме девки с веревкой под шеей? Повесилась она, дочка банкира. А перед смертью спрятала клад». — «Как же она спрятала, если дом после ее смерти построили?» — «А как привидения прячут? Или она знала, где папаша спрятал. Короче, есть клад. Надо ее по носу вдарить — скажет где».

Юлька зависла перед одной из печальных дев, украшавших фасад дома на Маразлиевской. Уходившую в стену гипсовую девичью шейку обвивала гипсовая же веревка, завязанная сложными узлами. Странный, единственный в своем роде узор. Юля попыталась поймать взгляд девы, но тот ускользал.

— Ты помнишь, как я до тебя добралась? — спросила Юля. — Я висела на веревке, спущенной с крыши. Ночью… боже мой!

Какая же она тогда была смелая! Или безбашенная? Так или иначе, смелость, безрассудство, кураж — это все ушло. Ей самой с трудом верилось, что то была она, Юлька — девочка, цеплявшаяся за веревку на высоте четвертого этажа. Мотором предприятия был ее одесский друг и сосед Иля. Он убедил, что есть клад, он достал ключ от чердака, подружившись с сыном местной дворничихи. Он подговорил Юльку удрать из дома ночью. Они привязали веревку к какому-то штырю на крыше (боже мой, а если б он обломился?). Нужно было спуститься метра полтора — и окажешься как раз перед гигантской девичьей головой. Как дошло до дела, Иля сказал: лезь ты первая. Или трусишь?

Она пренебрежительно фыркнула и полезла. Веревка, не закрепленная внизу, немного покачивалась под весом ее тела. Ночь была неожиданно прохладной, наверное, поэтому по спине прошла дрожь, руки покрылись гусиной кожей. Нос гипсовой девы был длиной с Юлькину руку, глаза под полуопущенными веками смотрели в непонятную и скорбную даль. Юлька уже занесла кулак, но остановилась. Ей стало жалко дочку банкира. Такая она была несчастная, а тут еще будут всякие лупцевать ее по носу, про клад пытать… «Юлец, ты как там? Не дрейфь! — орал сверху Иля. — Вдарь посильней!» — «Обойдемся», — сказала Юлька деве (барельефу, привидению). И стала карабкаться обратно. Руки дрожали от напряжения, а полтора метра показались десятью. Но она вернулась. А Иля сказал: раз так, я тоже не буду бить. Не полезу. Юлька только хмыкнула. Испугался? Или вправду пожалел старинную деву? Неважно. Зато колотить не станет. В тот момент она чувствовала, что это правильно, это важно: оставить бедное привидение в покое.

— А ведь я запросто могла сорваться! — сказала Юля деве на фасаде.

Бдыщ — и только мокрое пятно на асфальте. Нет, сейчас бы она ни за что… (говорила себе Юля, повиснув в воздухе на высоте четвертого этажа)… Не-ет.

Она взмыла вверх, всплыла над Маразлиевской, как влекомый ветром и солнцем мыльный пузырь.

— Interessant… А ведь я не знала об этой эскападе, — проявился голос маман. — Мне не доложили. А то б я тебе устроила!

Да, мама не узнала. Но втайне ночная эскапада не осталась. Когда Юлька в лунном свете, на цыпочках кралась-возвращалась в спальню, бабушка с дедом уже ждали ее. Бабушка Рина сидела в кресле, бледная, держалась за сердце. Как ты могла?.. Мало ли что! В ночь! Одна! С этим балабоном? Тем более! Если б я не была седой, я бы поседела! А так я просто уеду на «Скорой» с сердечным приступом!

— Выдрать! Выдрать как сидорову козу! — сдвигал кустистые брови обычно мирный дед Яша.

Выдрать — этого Юля не боялась (возможно, потому, что была не знакома с телесными наказаниями). Но бабушкины слезы… Ее белое лицо, ее неподдельное волнение, таблетки и сердце — нешуточная угроза… Страх за бабушку, за любимую баб Рину, — он ударил посильнее любого ремня. Больше Юля не велась на опасные затеи, что бы Иля ни предлагал.

— Между нами, ты действительно вернулась из Одессы повзрослевшей, — сказала маман.

— Притихшей.

— Более осторожной, — поправила маман.

— Я в ту ночь, когда висела на веревке, была в сто раз смелее себя сегодня, — задумчиво сказала Юля. — Куда все ушло? День за днем я прогоняла свою смелость. Сначала — чтоб не тревожить баб Рину, потом…

— Это естественно — жертвовать чем-то ради тех, кого любишь, — назидательно сказала маман.

— Кого любишь…

Она набрала скорость. Замелькали внизу крыши, зеленые кроны, полосы улиц. Юля свечой ушла вверх. Ветер гудел и дрожал, пролетая через нее. Небо в облаках лихо вращалось вокруг. Голос маман пытался прорваться через гул ветра, потерпел неудачу и стих. Юля прислушалась к себе: куда хочется? В море, в небо? Нет, хотелось в одно только место в Одессе: в дом бабушки и деда. В дом любимых.

Она камнем упала вниз, в город. Место помнила приблизительно. Ведь столько лет не была в Одессе… Баб Рина умерла осенью, когда Юле исполнилось девять, а дед — через полгода после нее; мать одна ездила хоронить родителей, сказала: ребенку нечего делать на похоронах. Вот так. Ты не знаешь, не навсегда ли прощаешься. В конце августа, на вокзале, баб Рина сказала: ой, не расстраивайся! ты вернешься через год, я буду ждать, я наготовлю варенья из арбузных корок, из инжира, из шелковицы — для тебя. А потом оказалось, возвращаться не к кому…

Юля неслась над кварталами, иногда спускалась узнать название улицы, припомнить, куда дальше. Она торопилась. Ее пятнадцать минут, выдаваемые орлом-таймером, скоро кончатся. Дома стали ниже. Наконец показался знакомый перекресток с раздвоенным платаном, с трамваем, дребезжащим по железным путям. Да, вот он, двор!

Двор, будто трапеция с хвостом, вымощен лавовыми плитами, а посреди — земляной круг, из которого растет черешня — с узловатым стволом, выше крыш, старая. Нет ни бабушки, ни деда, а черешня живет, и качаются под ветром ветки с бело-розовыми цветами. Первый раз Юлька видит цветы на ней, ведь прежде всегда приезжала к ягодам… Двухэтажные дома, крашенные в оттенки молока и специй, выстроились вокруг двора пестрыми лоскутами. Вот по этой лестнице, порыжевшей от ржавчины, она взбегала на второй этаж, на балкон, где стоял стул деда, он за ним читал после завтрака, читал мудреные книги в темных обложках, не только на русском, а еще на немецком, испанском, французском. Здесь, на балконе, словно слышится мурлыканье деда: неразборчивые песни высоким хрипловатым голосом. Здесь — крепкий запах папирос баб Рины (она курила «Новость» и говорила: мои новости лучше газетных). Под «Новость» она читала романы в темных, каменно-гладких обложках или выносила какой-нибудь из художественных альбомов и рассматривала долго, подзывала: посмотри, какие глаза у святых Джотто. Здесь — крупинки соли на кружевных срезах лука, лук выложен на промасленном черном хлебе («наш черный бутерброд»). Запах сердечных капель баб Рины, запах Юлькиной вины. Объятие: детка, пойдем к Дюку?.. (Шум бульвара, блеск волн, гул порта.) Твой прапрадед, мой дед Натан работал в порту до семидесяти лет… (Слушать, прислонившись к бабушкиному боку.) Я поражаюсь, что делается в этой стране!.. (Дед гневно шуршит газетой.) Мы спорим, а на Привозе пропадает свежая барабулька… (Бабушка с щелчком захлопывает сумку и встает.) Юля, за мной! Юля, не перечь! Ты опять лазила по крышам? Ты девочка или катастрофа? Ты смерти моей хочешь? Иди, дай обниму.

Юлька все еще слышит их голоса, хотя теперь нет на этом балконе ни деда, ни бабушки, нет шаткого венского стула и знакомой герани, теперь тут сушится детское и взрослое белье и стоит чей-то велосипед.

Юлька примостилась на погнутых перилах балкона. Ей было хорошо и грустно.

— Или бросить орла? — спросила, сама не зная кого. — Бросить эти полеты эгоистки…

— Кушай ягоды, детка, — прошелестел откуда-то издалека голос баб Рины.

— Ягоды? — Юля обернулась, сидя на перилах, а потом ветер шевельнул цветы черешни, и она вспомнила.

Как бабушка Рина ставила перед ней миску с черной черешней. Черешни всегда было немного, она была не рыночной (там дорого), а с этого, дворового дерева, которое урожай давало слабый, в связи с возрастом, а обирали его всем двором. Юлька нехотя двигала миску к бабушке: «Давай вместе съедим». А баб Рина отвечала: «Кушай ягоды и не морочь мне голову». — «Давай вместе». — «Кушай ягоды. Это голый витамин. Тебе. Я так хочу! Тебе будет сладость, а мне — радость».

И тогда пахучий, с кислинкой сок наполнял рот, ягоды мялись под зубами, косточки летели в кулак и пачкали багряными потеками руку. Это было так странно и непривычно: наслаждаться чем-то, не делясь, брать, не отдавая, держать в руках полную чашу, которая только для тебя… и не чувствовать ни малейшей вины! Да, такой фокус могла устраивать только бабушка Рина. Хотя… Юля задрала голову к небу.

— Ведь Степа отпустил меня, — сказала она. — Он подарил мне эти две недели, вместе с полетами! Сказал — тебе. Подарил. Значит: могу летать?

Голубое небо мигнуло и сменилось белым потолком хранилища.

Мать Юли решительно вошла в дом и первым делом водрузила на обеденный стол большой пакет. Степа с Ясей на руках вошел следом за тещей.

— Мм… вы присаживайтесь, Нина Яковлевна, — сказал он.

Теща издала придушенный грудной рык, полный возмущения. Так, по мнению Нины Яковлевны, выражали свое недовольство африканские львицы и темпераментные женщины.

— Сколько можно вас просить: называйте меня Ниной! Садиться незачем, я на минуту. Рапидман. — Она любила вставлять в речь французские словечки и грассировала, томно прикрывая веки. — А где моя дочь? Что случилось, почему вы с Ясей?!

— Э-э, понимаете… тут это… — замычал Степа, лихорадочно подыскивая ответ.

Юля просила, чтобы он не рассказывал ее матери о том, что она оставила Ясю ему и вышла на работу. Кого-то такая просьба удивила бы, но Степа даже не стал расспрашивать о ее причинах. Нина Яковлевна была женщиной бури и натиска, который обращала на многих, попадавших в ее орбиту, но в основном, конечно, на свою единственную дочь. Возможно, Юля полагала, что ее решение может матери не понравиться, и хотела избежать ненужных драм. Так или иначе, упоминать о реальном положении дел Степа не мог, посему ляпнул то, что пришло в голову:

— Понимаете, Юле нужно было срочно уйти к врачу. Угу, к врачу. К хирургу.

— Господи! Что с ней? — вскричала Нина.

— Ничего страшного! Просто небольшой… нарыв! Ага. Нарывчик на ноге, — плел Степа, прижимая к себе сына. — Занозила, запустила — и вот. Инфламмация. Не в смысле чего-то очень, а в смысле вскроют нарывчик, повязку — пустяки. Но надо к врачу! Угу. Вот я отпросился на работе и остался вместо нее.

— Дье мерси! — Нина, словно обессилев, опустилась в единственное кресло. — Но почему она мне не говорила? Я звонила ей только вчера… У-ух, тихоня! В тихом омуте… Вы, Степа, имейте в виду, — погрозила она длинным пальцем, — в тихом омуте черти… Должны быть черти! Что-то же ей должно было от меня передаться?

Нина Яковлевна, откинувшись в кресле, забросила ногу на ногу (при этом боковой разрез ее юбки разошелся, показав стройное бедро). Она была похожа на итальянскую киноактрису, как их рисовали когда-то в журнале «Крокодил»: большой, алой помадой накрашенный рот, большой нос, копна вьющихся волос, длиннющие ноги и большая грудь, видневшаяся в вырезе белой блузки. Нина Яковлевна была некрасива, но играла на поле «женщина с шармом», причем играла на этом поле давно, уже лет этак тридцать.

— Я к вам с зачета, — сказала теща (она преподавала зарубежную литературу в Домском университете). — Попили дети моей кровушки!

«И не отравились?» — едва не спросил Степа. Он спустил с рук Ясю и пробурчал что-то сочувственное.

— Изрекают такое, что просто прелесть! — сказала Нина. Она поерзала и вытащила из кармана юбки бумажку. — Я сохранила одну писульку, послушайте: «Байрон нарушал любую мораль. Он был хромой, но красивый, перед его либидо не могла устоять ни одна женщина, в том числе английская королева. Пока друзья-дворянины…» — дворянины! — «…топили грусть в пустых развлечениях, Байрон спал со своей сестрой и переплывал Ла-Манш. Он трагически отдавался своим эмоциям и писал об этом стихи. Потом перестал писать, потому что занялся делом. Уехал делать революцию в Греции».

— Га-а! — одобрительно сказал Яся.

— Студиозус вульгарис, — отсмеявшись, сказал Степа. — Это еще что, какие у нас когда-то на экономике были перлы…

— Так! — перебила теща и махнула в сторону стола рукой, на которой сиял цирконий размером с булыжник. — Предмет визита! Берите, подарок вам!

— Э-э… Как интересно, — сказал Степа. — Давай, что же, давай посмотрим, Яся.

Яся поднял голову от пластиковой пирамидки и присмотрел за тем, как его отец разворачивает упаковку. Под двумя шуршащими пакетами обнаружился веселенький желто-синий детский горшок. Свежий пластик блестел и попахивал химзаводом.

— Спасибо! — с облегчением сказал Степа (зная тещу, он ожидал худшего). — Прекрасный подарок! Полезный! Когда-нибудь мы с ним — ого-го!

— Что значит — когда-нибудь? — возмутилась Нина. — Сейчас, Степа! Имедьятман! Вы же не хотите, чтобы ваш ребенок — мой внук, простите! — в четыре года носил подгузники? Я такое видела. Позорище! Не ребенку, естественно, а родителям.

— Но как же — сейчас? — промямлил Степа, поглядывая на сына.

Девятимесячный Яся лупил пирамидкой по стенке буфета и пропустил известие об ожидающих его переменах.

— Все ясно, — решительно встала Нина Яковлевна. — Требуется лекция. Видит Бог, я устала читать лекции, но если я умою руки — представляю, до чего у вас все докатится! Я надеюсь, вы слышали о собаке Павлова, Степа?

Далее теща прочла Степану краткую, но страстную проповедь об условных рефлексах в применении к какающим младенцам. Употреблялись слова «сфинктеры», «позыв», «наблюдение» и прочие научные термины, которым слабо подкованному Степе нечего было противопоставить. По всему выходило, что от горшка не отвертеться. В ходе обращения зятя в горшечную веру у Нины Яковлевны пересохло во рту, и она потребовала чая. Степа ринулся греметь посудой и доставать сладости — вдруг угощение отвлечет тещу? Но она, отхлебнув обжигающего чая, только взбодрилась.

— Я фундировала вопрос. Изучила литературу и посоветовалась со знающими людьми. Итак, Степа, как только ребенок начинает приседать… Вы наготове с горшком! Он приседает — вы подсовываете, — безапелляционно говорила Нина.

Яся как раз присел рядом с открытой стиральной машиной и с наслаждением вонзил все три зуба в резиновую изоляцию люка. А Степа проглядел, что надо броситься спасать машинку, — он сидел у стола, пригорюнившись и положив щеку на ладонь, и представлял, как станет бегать за Быстрым с пластиковым горшком.

— Понятненько. Так и будем коротать дни.

— Не трусьте. Этим займется Юля, — взмахнула холеной рукой теща. — Но разумеется, всю процедуру нужно делать с голой попой.

— Чьей, извините, голой попой?

Перед глазами Степы вмиг предстала жена, обнаженная ниже пояса.

Нина воззрилась на него, как на слабоумного.

— Попа — Ярослава. Я-ро-сла-ва. Так! Я надеюсь, вы даете попке ребенка подышать?

— Э-э… До сих пор Яся прекрасно дышал носом и ртом, — неловко пошутил Степа.

— Мон шер ами, у меня лимит глупостей на сегодня исчерпан. — Теща поджала красный рот. — Скажите мне без увиливаний: вы голопопите?

— Какое замечательное слово! Голопопим ли мы? — засмеялся Степа. — Кстати, пряники! Попробуйте пряники — свежие, очень вкусные, ага.

Нина не дала сбить себя с толку.

— Слово ужасное, но ему трудно найти замену. Итак, — она вперила в Степу испытующий взгляд, — вы голопопите?

Степа, впервые услышавший глагол «голопопить», недоуменно развел руками.

— Так я и знала! Выходит, Юля меня обманывала! — трагически воскликнула Нина Яковлевна.

— Нет-нет! Наверняка они с Ясей голопопят, угу, голопопят день-деньской, оба, как только я ухожу на работу, — попытался исправить промашку Степа. — Я просто не в курсе. А хотите… Хотите, я прямо сейчас начну?

Теща на секунду изумилась, пока не увидела, что Степан имел в виду все же не себя, а сына.

— Свободу попе! Свободу попе! Это же такая славная, розовая попа, она тоже, тоже хочет дышать полной грудью, — говорил Степа, стаскивая с Яси штаны и подгузник. Яся недовольно повякивал.

И вот ненужные покровы были сброшены на пол, а на руках у Степы остался свободный голопоп.

— Наконец-то, да, Яся? — благодушно сказала Нина. — Давно было пора. Вы посмотрите, какой довольный ребенок!

Яся и вправду довольно вертел головой по сторонам. Ему всегда нравилось озирать окрестности с высоты положения «на ручках». Нина потянулась к нему, и Яся, завороженный сверканием циркония, потянулся ручонками к ее руке. Степа сделал шаг ближе, и тут…

— Ай! — вскрикнула Нина, а Степа увидел, как от младенца выстрелила дугой тонкая струйка.

Все, что успел Степан, — повернуться вместе с Ярославом влево. Вместе с этим поворотом Ясин фонтанчик прочертил в воздухе кривую, пролившуюся на пол и на обеденный стол. Последний отрезок мокрой кривой соединил две чашки с чаем и миску с пряниками.

— Сте-опа! О-о-о! Это ж надо было додуматься — взять младенца без подгузника на руки! Вы б его еще к люстре подняли!

Степа сконфуженно и многословно извинялся. Нина замывала у раковины край своей блузки, помеченной голопопом.

— А ты хулиган, ты опасный, — грозила пальцем внуку Нина.

Степа между тем отправился за тряпкой.

— Добрый ве… — Дверь открылась, и из сеней вошла Юля. Вошла и замерла, увидев мать.

За одну секунду на ее лице пронеслись удивление, разочарование и безнадежная готовность к предстоящему скандалу.

— У-у-у, вот мой Воробей-глупыш! — театрально простерла мать руки к Юле. — Ты в порядке, маленькая? Сильно болит?

Юля удивилась еще сильней и приоткрыла рот, но не успела она произнести ни слова, как из ванной вылетел Степа с половой тряпкой и ринулся к ней.

— Юля! — воскликнул он с таким пылом, будто не видел жену полгода. — Ну как ты? Как ты сходила к хирургу? — спрашивал Степа, сигналя ей глазами.

— Я-а-а… я так, да, сходила, — постепенно включилась Юля.

— А мы без тебя скучали. Тосковали. Угу, угу. Но не мог же я тебя, это, не отпустить! Как твой нарыв? Тебе вскрыли нарыв?

— Да, да, вскрыли, — закивала Юля и с облегчением сказала матери: — Как хорошо, что меня Степа отпустил!

— Еще бы! Ма повре фий! — Нина сделала брови домиком. — Иди ко мне, покажи. Сейчас болит?

Юля схватилась рукой за плечо, будто прикрывая больное место, но Степа вмешался вовремя:

— Нарыв на ноге — это ж! Ух! Как неудобно, когда нарыв на ноге!

Юля мигом опустила взгляд вниз. Из-под джинсов выглядывали две маленьких и вполне здоровых на вид босых ступни. Левая ступня нервно дернулась. Все посмотрели туда же, куда Юля.

— Но хотя бы не на пятке! — нашелся Степа. — Ведь у тебя нарыв был выше… ну да, ага. Где он там? На бедре! На бедре, правда?

— Именно, — мрачно ответила Юля.

— Ты еще говорила, что больно сидеть. Да! — сказал Степа, смакуя свою крохотную месть. Его раздражало, что Юля не может набраться смелости и попросить мать помочь им с Ясей.

Юля непонимающе прищурилась. Степа развернул ее спиной и затыкал пальцем в левую ногу чуть ниже попы.

— На бедре сзади нарыв, ага! Поэтому только стоя! — весело объяснял Степа, обращаясь к теще.

— Ой! — запоздало ойкнула Юля.

— Что?

— Осторожно, — отвела его руку Юля. — Там еще болит… под повязкой.

Степа отодвинул Ясю, с интересом возившего ладошками по луже на полу, и вытер ее тряпкой. Затем, немного подумав, вытер Ясины ручки о свою рубашку и на этом счел свою миссию выполненной. Тем временем Нина воскликнула:

— Но почему ты не позвонила мне, не сказала? Я бы примчалась!

Юля неопределенно покачала головой.

— Мм… А ты могла бы посидеть с Ясей?

Она взяла сына на руки. Веселый голопоп тут же дернул ее за каштановую прядь.

— Сидеть? Хочешь сделать из своей матери наседку? — вспыхнула Нина Яковлевна. — Когда у меня такой кавардак?! Если бы ты звонила мне чаще, ты бы знала. Что ни день, то зачет, экзамен, эти бесконечные стопки рефератов, а еще дипломники! Про гадюшник на кафедре я промолчу. Я к вам сейчас еле вырвалась!

Юля вздохнула и прислонилась к буфету.

— Я понимаю… Мы думали, знаешь… может быть, уже взять няню?

В присутствии матери голос Юли становился тоньше, будто она из взрослой женщины превращалась в девочку десяти лет.

— Импосибль! — фыркнула Нина.

— Почему же, извините, импосибль? — влез Степа.

— Потому что, извините, аржан! — Нина потерла пальцы в щепотке. — Няня, этот атрибут красивой жизни вам не по карману. Если только у тебя не обнаружился дальний родственник, жаждущий передать свои миллионы.

— Нет! — в один голос ответили Степа с женой.

Яся захотел слезть с рук, и Юля отпустила его. Она потерла морщинку между бровей.

— Я подумала, если я выйду на работу… — сказала Юля.

— Ха-ха! Я же знаю, какая у тебя зарплата в музее. Ты ее всю будешь отдавать няне! Ах ты мой глупыш, Воробей-глупыш! — Нина прижала к своей объемистой груди голову дочери. — Бросать Ясечку, наше сокровище, — ради чего?

— Я хочу… я устала сидеть в четырех стенах, — еле слышно донеслось от придавленной Юли.

— Эти месяцы пролетят так быстро! Лови их, цени, собирай драгоценные мгновения в чашу воспоминаний! — восклицала теща. — Оглянуться не успеешь. Раз — и наш дофин на пороге детского сада, два — в школе, три — он уже бреется и говорит тебе: мама, не лезь в мою жизнь.

Юля осторожно высвободилась из захвата и отошла к столу.

— Не садись! Повязка! — Степин вскрик заставил ее замереть над стулом в полуприсяде.

Юля бросила на него красноречивый взгляд и, помявшись, сказала матери:

— Я бы хотела… я бы хотела все же… попробовать с няней.

«Ого!» — про себя воскликнул Степа. На его памяти это был самый грандиозный демарш против Нины Яковлевны, прежде Юля не осмеливалась ей возражать.

— Исключено! — отрезала Нина. — Это нельзя попробовать, тут либо да, либо нет, либо ты вкладываешь себя, либо ты — при всех благих намерениях — отправляешься в ад! Посмотри на Ясю! Посмотри в эти доверчивые глаза-озера! Он еще даже не ходит, он цепляется за тебя, так неужели ты его безжалостно отбросишь?! Импосибль!

Страстная тирада Нины Яковлевны напомнила Степе о завываниях шекспировских ведьм в пьесе «Макбет», однажды просмотренной в Домском театре. Жесты и мимика тещи обладали размахом, способным впечатлить зрителей последнего ряда. Степан крякнул, а Юля, поникнув, запустила руку в миску пряников.

— Фу! В смысле выплюнь! — опомнился Степа, когда жена надкусила пряник.

Юля посмотрела на него недоуменно.

— Ах да, — сказала Нина, — действительно фу. Это наш дофин оросил.

— Большой попис, угу, — разъяснил Степа. Юля выплюнула пряник и потерла рот. — Нет, этим чаем лучше не запивать…

— Давайте уже подгузник ребенку наденем! — раздраженно сказала Юля.

— Нет, пусть подышит! Я не представляю, как бы вы растили малыша в мое время?

Возможно, Юля имела что ответить на этот вопрос, но она промолчала и начала убирать со стола. У Степы запиликал телефон. На экране горела надпись «БаМайя» — так он называл бабушку с детства. Он извинился и вышел во двор поговорить, а вернулся через пару минут.

— Я это… У бабушки замок заело, надо спасать ее. Поеду я.

— Вперед! Не волнуйся, я еще часок тут побуду, — заверила теща.

«Не-ет!» — беззвучно произнесла Юля.

Степа чмокнул ее в щеку:

— Извини, извини! Такой уж у меня импосибль. Ты береги ногу, ага!

— Какой заботливый муж! — замурлыкала Нина.

— Очень, — насупившись, сказала Юля.

— Я помчался, только Ясю поцелую… Э-э… Яся? Яся, ты что там в углу делаешь? Ты взял сумку, малыш? Такую красивую, крокодилью… крокодиловую, взял и открыл…

— Мою сумку? — приподнялась с кресла Нина.

— Нет, не грызи ручку. Отдай, мой хороший! — воскликнул Степа. — Нет, только не писай! Ой! М-да… Как же некстати ты открыл сумку. Ой-ей-ей. Теперь в сумке лужа… М-да. А ведь так хорошо мы голопопили. Ой, и шарфик намок… И пудра… И паспорт намок! А если просушить? Все, ухожу, ухожу!

И Степа в отличном настроении выскочил за дверь.

Майя сидела в коридоре на стуле, отпивая чай из тонкой фарфоровой чашки, а внук ковырялся в ее замке.

— Не знаю, в чем дело. У меня нормально ключ открывает, — сказал Степа.

— Я тоже не знаю. У меня заел, я пятнадцать минут с ним билась.

На самом деле замок был в порядке, но раз внук не захотел приехать к ней без повода, пришлось прибегнуть к маленькой уловке. Степа предложил прокапать замок маслом, и, пока он рылся в чемоданчике с инструментами, Майя сделала первый ход в своей партии: пригласила его отпраздновать день рождения у нее. У вас малыш, Юля устает, да и ты, наверно… Я возьму все на себя, сможете прийти к накрытому столу… Внук, немного подумав, согласился.

Через пару минут он закончил с замком. Стерев масло с рук тряпкой, Степа сказал:

— …А будет заедать — заменю. Ну, я поехал! А то там Юлька на амбразуре…

— Нет уж! За стол! — Майя повелительно указала на кухню: — У меня была своя амбразура, пока не поешь пирогов, не отпущу.

Она зачем-то испекла вечером пирожки с мясом — то есть ясно зачем, для Степы, но ведь чувствовала себя неважно, надо было бы прилечь, а она… Теперь Майя ходила по стеночке. Так по стеночке она вернулась в кухню, они с внуком устроились за столом.

Степа, нахал этакий, сказал: «Только недолго» — и уставился на плоский круг часов, висевший на стене. Майя пододвинула к нему блюдо со злосчастными пирогами и сказала:

— Позволь спросить, ты ведь отца собираешься приглашать?

— Отца? Разве он, мм, не уехал? — сделал круглые глаза Степа и сунул в рот пирожок.

— Нет, он здесь и собирался до седьмого числа побыть.

Степа невнятно промычал что-то через пирог.

— Что? — переспросила Майя.

— Говорю: жаль, что не уехал!

Майя устремила на него суровый взгляд, но внук никак не выказал раскаяния.

— Богдан упоминал, что у вас вышла размолвка, — произнесла она.

— Если это для отца размолвка, то Гранд Каньон — вроде ямочки. Угу.

— По-моему, он сожалеет… Будь мудрее, Степа, сделай шаг навстречу.

— Какие пироги у тебя, бабушка! С начинкой из нотаций, ого! — энергично жуя, сказал Степа.

Майя помолчала, вздохнула, привстала, но тут же снова села на стул.

— Нет, давай-ка ты молодыми ногами сходишь. Там, на балконе. Иди, иди!

Она надеялась, что увиденное на балконе алое чудо Степу смягчит.

— Ты, это, издеваешься? — через секунду спросил с балкона внук.

— Почему? — возмутилась Майя. — Прекрасный автомобиль, твой отец его сам выбрал для Яси, он хотел, чтобы я передала… — Майя подумала и добавила ложь во спасение: — С извинениями!

— Я, конечно, не гроссмейстер, угу. Но немножечко неприятно, когда собственная бабушка считает тебя простофилей!

Майя изогнула тонко прорисованную бровь и посмотрела на внука с видом: не понимаю, о чем ты.

— Отец будет извиняться, когда на Марсе яблони, ага, яблони зацветут. — Степа поднял игрушечный кабриолет и занес его над перилами балкона. — Очень тянет бросить.

— Не надо. Я поняла, — с достоинством сказала Майя. — Кстати, о подарках — что тебе подарить на день рождения?

— Сюрприз, — буркнул Степа, возвращаясь на кухню. — Хотя нет… В смысле подарка, ба, лучший подарок — это помочь с Ясей.

Именно в этот момент заныл живот, и Майя поморщилась. Степа заметил это:

— Так, сейчас опять будут нотации. Охо-хо.

— Нет-нет. — Майя справилась с болью, выпрямилась, надела приветливую маску. — Как помочь?

И тут оказалось, что на внука свалился уход за сыном, потому что его жена решила выйти на работу. Днем он с Ясей, а ночами сидит над компьютерным заказом. Что за бестолковая парочка!

— К сожалению, мой дорогой, я уже не в том возрасте, чтобы скакать за Ясей.

— Ексель-пиксель! Ну какие твои годы! Хотя б, это, на пару часиков в день приходи.

— Нет, — покачала головой Майя.

Степа явно обиделся, но тут уж она ничего поделать не могла. Небо за окном побледнело, а с края жались к линии крыш оранжевые закатные облака. «Мне бесконечно жаль… Твоих несбывшихся мечтаний…» — зазвучал у Майи в голове романс. И тут же, диссонансом, его перекрыл какой-то грубый, весь из оскорблений составленный рэп — из проехавшей под окном машины. Вечер с внуком покатился под горку, и больше всего сейчас Майе хотелось бы прилечь на кровать, выпить таблетки и лечь. Но она продолжила свои попытки достучаться до Степы.

— Ты смотришь на нас, старших, так, будто мы кремень. Гранитные исполины. А это давно уже не так… Будь помягче с отцом, хороший мой!

— Как именно помягче? Уточните степень мягкости.

Майя сердито фыркнула. Хоть кол на голове теши! Упрямец, и всегда таким был. Только она его переупрямит.

— Знаешь что? Я найду тебе няню. Временную, на пару недель. У меня есть одна знакомая — это практически Мэри Поппинс. Если я попрошу, она завтра же выйдет.

— Ух ты! — обрадовался Степа. — А по бюджету она, это, нам подойдет?

— Разумеется, Мэри Поппинс не может стоить дешево, — снисходительно сказала Майя. — Не думай об этом, я оплачу.

— Не годится, нет, не годится, — помотал головой внук. — Гусары у бабушек денег не берут!

Майя помолчала, делая вид, что в раздумьях. А затем сделала свой ход конем:

— Вот тебе решение: предложи отцу посидеть с Ясей. Думаю, пару часов в день Богдан осилит.

— Даже если, как это, оставить в стороне то, что я с ним не разговариваю… — Степа засмеялся. — Наш Ротшильд будет Ясе попу подтирать?

— Конечно. Трудотерапия плюс всестороннее знакомство с внуком, — тонко улыбнулась Майя.

— Картина маслом! Я почти согласился. Угу. Одна загвоздочка. Первый раз, когда он пришел к нам, он напился, угу. Напился как сапожник, орал и напугал Ясю. Я повторять этот опыт не хочу.

— Ох…

Майя помешала ложечкой давно холодный чай. Оставался аргумент, к которому ей очень не хотелось прибегать. Но иного пути она не видела.

— У твоего отца неприятности. Ты знаешь?

Глава 13

Майским вечером пятницы, когда опустели офисы и погасли компьютеры, издав глухой прощальный писк, когда посреди светлого неба Соборной площади без особой нужды зажглись сиреневые фонари, когда положил трубку самый упорный приверженец холодных продаж, когда непритязательные сибариты возлегли перед телевизорами, а граждане более требовательные или денежные распахнули двери кинотеатров, баров, ресторанов, пиццерий, кафе и пельменных, а также тира, а также драмтеатра, когда на тенистой набережной Домска появились прогуливающиеся парочки, когда каждый искал веселья, дружбы, любви и счастья или хотя бы забытья, в зеркальном зале на окраине города мыкались и жались к стенам девять нарядных женщин в туфлях на небольшом каблуке. У некоторых туфли были еще и с перепонкой, ловко обхватывающей щиколотку, — это самые удобные туфли для танцев. Правда, еще большее удобство и удовольствие придает танцам наличие партнера, а ни единого партнера в этом зале не было… Может быть, женщины собрались порепетировать плавный проход в кокошниках, когда под журчание балалайки девицы скользят павами, помахивая батистовыми платочками? Для такого партнер не требуется. Но нет, ни наглаженных платочков, ни кокошников, ни балалайки при них не было. Ах! Вот! Крякнула дверная ручка, в зал вошел представитель сильного пола.

Девять женщин повернули на него головы, но через мгновение охладели. Во-первых, он был кривонос, пузат и лыс, во-вторых, что гораздо хуже, он прикрывал лысину занятой сбоку и зализанной прядью (а это никого не обманывало и только еще больше внимания привлекало к блестевшему меж волос желтому куполу), и, наконец, самое худшее: он явился не один, а с женой. Жена — худощавая дама с тонкими, поджатыми губами — едва войдя, сразу взяла своего пузатенького под руку, чтобы обозначить остальным: «Занято!»

Через минуту в зал с зеркальной стеной вошла еще пара. Эти двое были молоды до крайности, они выглядели как коротышки Листик и Буковка из детской книги «Незнайка в Солнечном городе»: маленькие, с трогательно доверчивыми начитанными лицами, в очках и в миниатюрных ботиночках. Юноша с редкой порослью над губой и на щеках, не сбриваемой только из детского тщеславия, держал за руку свою подругу. Они улыбались друг другу такими светлыми улыбками, что девять одиноких женщин ностальгически вздохнули, и даже тонкогубая дама при муже вздохнула, и конечно, как бы ни хотелось кому танцевать с партнером, ни у кого рука бы не поднялась Листика и Буковку разлучить.

Еще через пару минут в зал наконец вошел мужчина без дамы. При виде его все приободрились, женщины вздохнули так, что грудь вышла вперед, а талия стала стройнее, и даже заемщик пряди подтянул свое пузо. Оказавший такой эффект гибкий тридцатилетний шатен с длинными волосами, схваченными в низкий хвост, в алой флибустьерской рубахе, немедленно поздоровался со всеми и сказал: «Все, кто хотел, пришел. Начнем!» Это был учитель танго.

Он вышел на середину зала и, блестя глазами, приоткрыл рот, собираясь сказать что-то вдохновляющее про свой страстный предмет, но тут дверь открылась снова.

В нее скользнула, приседая в извинениях и одновременно гордо поднимая подбородок, риелторша Вероника. На ней было дивное серо-голубое платье с летящей юбкой и рюмочной талией и босоножки на тоненькой шпильке, шелковые волосы цвета корицы подобраны в узел, а на обнаженной шее посверкивало серебряное ожерелье. В общем, Вероника была хороша. Вероника ввела за собой, кончиками пальцев подтягивая за руку (так деликатно касается женщина нового знакомого, намекая на продолжение знакомства), некоего мужчину — и такого мужчину, при виде которого был забыт даже гибкий учитель танцев. Этот высокий брюнет обладал осанкой олимпийца, одевался, похоже, не менее чем в Милане, и пусть седина уже легла на чуть вьющиеся короткие волосы, она не нанесла ни малейшего урона его мужской привлекательности. Он вышел из-за двери с той снисходительной, как будто скромной улыбкой, с какой на сцену концерта выходит звезда после цветистого представления конферансье, шумных аплодисментов и «просим, просим!».

Вероника обвела женщин победительным взором. Мол, да! Завидуйте! Кусайте локти, грызите каблуки своих никчемных туфель, раз не смогли залучить даже самого завалящего мужичка, в то время как я — хо-хо-хо! Вон кто у меня на аркане, не мужчина — мечта! Богдан, увидев столь явное торжество у нее на лице, поморщился.

Учитель объявил, что они начнут с каминады, «прогулки», а еще отработают проход под названием «очо». Он предложил всем встать в пары. Те, кто пришел вдвоем, развернулись друг к другу, а остальные женщины встали в пары друг с другом. Последняя нечетная, низенькая пухлая дама с живыми черными глазами, осталась стоять у зеркала одна, почему-то ничуть этим не огорчившись. Через минуту стало ясно почему: учитель включил на небольшом проигрывателе музыку и с первыми плачущими звуками бандонеона встал в пару к оставшейся нечетной.

— Как удачно получилось, что вы тоже обожаете танго! — промурлыкала Вероника и добавила погромче, чтобы все услышали: — И к тому же учились у аргентинцев!

Богдан уклончиво улыбнулся.

— Как их зовут? Вы говорили… Папандобель?

— Супруги Пасадобль, Мария и Бернардо, удивительные люди, — сладчайшим голосом ответил Соловей.

— Причем вы ездили к ним в Буэнос-Айрес! — громко восхитилась Вероника и бросила торжествующий взгляд в сторону блондинки в синем, единственной, годившейся риелторше в соперницы по части внешности.

— А-а, — махнул рукой Богдан. — Кто ж нынче не ездил в Буэнос-Айрес!

Между тем гибкий шатен приобнял черноглазку и объявил: «Очо! Или же восьмерка. Раз — моя правая нога идет назад, два — левая нога в сторону, три… четыре…» Пока он считал и показывал, пухлая черноглазка двигалась вместе с ним, перебирая кругленькими ножками так ловко, что казалось: проход совершенно простой. Продемонстрировав пару раз, шатен взмахнул алым рукавом и предложил всем прочим приступить.

Раз-два-три-четыре, разворот, пять-шесть… «Пардон!» Богдан запнулся и сбил с шага свою партнершу.

— Пардон! Скузато! — ничуть не смущаясь, повторил Богдан, еще и еще раз запнувшись.

— Ну соберитесь! — укоризненно протянула Вероника.

— Навык заржавел, освежить надо, — сказал Богдан и вдруг выдал практически безупречный проход.

— Вот! — сверкнула Вероника.

Но мужчина-мечта тут же наступил ей на ногу. Ноздри риелторши раздулись, но она промолчала.

Еще минут десять тренировали эту несносную восьмерку-«очо», и не раз за это время слышались «пардон» и «освежаю навык», произнесенные уверенным баритоном. Кое-где уже раскатывались горошинками смешки. У Вероники, сдерживавшей внутри раздражение, несколько выпучились от усилий глаза, а рот собрался в куриную гузку, но ее ноги в тоненьких босоножках порхали по паркету все так же легко.

Шатен объявил, что с проходом закончено, предложил всем расслабиться и просто потанцевать. С напутствием: «Почувствуйте страсть этого танца! Живот втянуть! Грудь вперед! Чувствуем страсть!» — он включил новый трек.

Богдан взял партнершу в объятья. Вероника сделала над собой усилие, состроила обольстительное лицо и шепнула ему:

— У вас все получится, Богдан! Я в вас верю!

— Обязуюсь оправдать! — шутовски гаркнул тот и отдал честь.

Выдвинув сомкнутую пару рук вперед, как нос корабля, пары двинулись в танце. Листик и Буковка топали крохотными ножками, то и дело не попадая в такт и сами над собой подхихикивая. Муж с заемной прядью плотно прижал к своему пузу жену и, шагая под музыку, пытался непристойно подвигать бедрами, очевидно вспоминая какой-то иной танец, а жена одергивала его грозным шиканьем. Черноглазая пухлая дама без всяких видимых усилий скользила и сгибалась в объятиях шатена, задумчиво уставившись в потолок, будто решая некие интегралы. Женщины в парах друг с другом двигались старательно, причем многие — полуприкрыв глаза, вероятно, пытаясь вообразить себя в руках какого-нибудь прилизанного загорелого кабальеро, но — судя по кисловатым лицам — не всем это удавалось.

Пары уже танцевали, а Вероника с партнером задержались: Богдан вдруг решил, что ему необходимо снять куртку. Он неспешно стянул с себя это замшевое произведение итальянских умельцев, аккуратно застегнул молнию, затем еще аккуратней и медленней сложил в идеальный прямоугольник, будто собирался выставить вещь на прилавок. Он снял с замши пару невидимых соринок и оглянулся, куда бы ее пристроить. Шкафов в зале не было, а единственный стул занимала чья-то сумочка. Пока Богдан кружил с курткой по залу, как Плюшкин с ветошью, Вероника вздохнула с шумом, какой производит далекий водопад. Соловей послал ей пламенное «скузато!», встряхнул куртку и повесил ее на торчавший из стены гвоздик.

— Как ваших учителей звали? — грозно осведомилась риелторша, когда он вернулся к ней. — Папандопуло?

— Пасадобль, супруги Пасадобль! — мягчайше ответил Богдан.

Он выдвинул вперед правую согнутую руку, второй приобнял партнершу за талию, и ей ничего не оставалось, как принять его руку в свою и приготовиться к танцу.

Там-там-там-там! Соловей ринулся вперед едва ли не метровыми шагами, разрезая вытянутой рукой жидкую толпу, как двухмоторная яхта режет волны. Примерно этим манером танцевал бы человек с решительностью боевого полковника и с представлениями о танго, почерпнутыми из мультфильма. Притиснутая к Богдану партнерша, не успевая отталкиваться от земли, наполовину летела. Так они враз добрались до противоположного конца зала, где Богдан круто развернулся, взвихрив серую юбку своей дамы, и поспешил назад.

— Что это? — пискнула Вероника.

— Стиль портового района. Животная страсть с оттенком формидабль, — отозвался Богдан. — Грубовато, не спорю, но сейчас это самый модный стиль танго.

Услышав это, длиннохвостый шатен выгнул бровь и стал смотреть на кунштюки Богдана внимательней. А Соловей с Вероникой уже достигли второго края зала, и тут Богдан резко наклонился, опрокинув риелторшу. Ее каблуки чиркнули по паркету и взмыли в воздух. Вероника взвизгнула.

— Чувствуете страсть? — интимно спросил Соловей, играя бровями.

— А то ж, — полузадушенно ответила дама.

— То ли еще будет! — И он рывком поставил Веронику на ноги.

Он прижался щекой к ее щеке, обхватил ее еще крепче и начал выписывать ногами такие нелепые и причудливые кренделя, что другие танцорши зафыркали от смеха. При этом Богдан то и дело задевал свою даму. «Ай! Ай!» — вскрикивала она, еле успевая уворачиваться.

— Давайте как-то попроще! — взмолилась Вероника. — Пусть не так модно!

— Не могу! Так меня учили в Буэнос-Айресе!

И Богдан дрыгнул в воздухе левой ногой.

Он отпустил правую руку своей дамы и крутанул ее в сторону, заставив отшатнуться две пары танцующих. С мученическим лицом Вероника повисла на одной руке. Узел ее гладких волос растрепался и стал больше похож на гнездо. А Богдан рванул ее на себя, закрутил, подхватил и, опять выставив вперед волноломом руку, понесся в противоположный край зала.

— Стойте! — отчаянно воскликнула Вероника.

Соловей вмиг замер, даже не донеся до паркета ноги.

— Что такое?

— Укачало.

— Что?

— Я говорю, ногу подвернула!

Соловей заохал, подхватил свою партнершу на руки и донес до стула. Лежавшая на нем чья-то сумочка была повержена, и встрепанная Вероника, растирая щиколотку, присела.

— Какая жалость! Я даже разойтись не успел, — говорил Богдан. — Мне, понимаете, нужно время, чтобы, так сказать, слиться со стихией танго. Ах, как жаль!

— Да, очень жаль, — фанерным голосом отвечала Вероника.

— Дайте потру вам ножку. Минута — и все пройдет!

— Нет! Лучше само, — быстро поджала ногу риелторша. — Не ждите меня, идите! Потанцуйте там с кем-нибудь, — отправила она его.

Несколько женщин повернули к Богдану приглашающие лица, не испугавшись портового стиля. Все они были наряжены, стройны, симпатичны, но он, несколько утомленный красотой Вероники, направился к черноглазой дамочке. Ее некоторое время назад оставил учитель танго, переключившись на другую ученицу.

Черноглазая с улыбкой приняла руку Богдана. Он двинулся вперед и враз почему-то передумал паясничать. Просто пошел в танце, тело мгновенно вспомнило то, чему он действительно учился (не в Буэнос-Айресе) — учился полтора года, сперва под влиянием своей тогдашней пассии, а потом и без нее, потому что полюбил танго и до сих пор иногда, при наличии настроения и партнерши, ходил на милонги. Кудрявая макушка черноглазой покачивалась на уровне подбородка Богдана, ее фигура, отличавшаяся небольшой и приятной полнотой, плыла так невесомо, словно была из мягкого облака сделана. Это была обычная тетенька средних лет в заурядном зеленом платье, какие найдутся в любой бухгалтерии или учительской, ее лицо было похоже на лица розовощеких дам со старомодной колоды карт, над верхней губой был еле заметный темный пушок, а глаза смотрели на мир с детским интересом. С такой женщиной Богдану и в голову бы не пришло флиртовать или играть в привычную игру «кто тут главный», но двигалась она в его объятьях божественно — без нажима, с откликом на каждый его шаг или жест и с такой бархатной текучестью, словно была не женщиной, а большой кошкой. В последний раз ему так хорошо было в танго с одной чернокожей девицей в Нью-Йорке, трудившейся в кордебалете мюзикла «Порги и Бесс».

— Вы давно танцуете танго? — спросил Соловей из любопытства.

— Лет пять, — ответила черноглазая и непонятно чему засмеялась. — Изумительная вещь, правда?

— Совершенно согласен.

— Какие молодцы Витя с Машей! — Черноглазая кивнула на заемщика пряди с его благоверной. — Я скажу, если бы все женатые пары ходили на танго, разводов было бы гораздо меньше!

— Да? Жаль, я опоздал проверить.

— Ничего не опоздали! Вы ж еще не старый человек, — при этих словах Богдан крякнул, — еще успеете жениться! — жизнерадостно воскликнула черноглазая.

— Я опоздал, потому что уже разведен, — сухо сказал Богдан.

— А-а… Разрешите, угадаю, вы не ходили с женой на танго?

— Нет, причина была не в этом. Она перестала смеяться моим шуткам.

Пухленькая округлила глаза.

— В таком случае не помогает ни танго, ни русская плясовая. У меня было два решения — щекотать ее электрошоком или развестись.

— Гуманный человек выбрал бы электрошок!

— Не спорю! — кивнул Богдан. — Но я в тот год был грустный и негуманный.

Между тем его прежняя партнерша уже встала со стула. Нога ее, очевидно, перестала капризничать, зато сурово сдвинулись брови. Вероника недовольно наблюдала за тем, как приведенный ею золотой кавалер скользит по залу, обнимая не ее, а какую-то постороннюю тетку, гадюку толстую, и при этом, глядите-ка, забыл свой портовый стиль, ноги посторонней гадюки бережет, и еще физиономию нацепил такую, будто всем доволен! Ну, нет!

— Богда-ан. — За спиной Соловья раздался хрустальный голос, а на плечо ему легла нежная ладошка. — Мои ножки как новые! Ждут только вас!

Богдану с пухленькой пришлось остановиться.

— Давайте же все порадуемся за ваши ножки, — промурлыкал он Веронике, не спеша выпускать черноглазку.

— Спасибо, — сахарно улыбнулась риелторша посторонней гадюке. — Спасибо, что развлекли моего Богдана. — На слове «моего» Соловей покривился. — А теперь я его заберу.

Она подставила руку, и Богдан, проявив необычное для себя смирение, извинился перед черноглазкой и позволил себя увести. Он приобнял Веронику и зашагал боком без всяких шуток и без затей, увидел, что черноглазая скоро встала в пару к какой-то высокой девушке и затанцевала с ней так же легко и текуче, и еле заметно вздохнул. Он с гораздо большим удовольствием провел бы оставшееся время с черноглазкой, ему бы хотелось этот феномен — грацию пантеры в сочетании с внешностью училки географии — поподробнее разъяснить. Но… он уже нацелился на Веронику и не собирался менять свои планы.

— Знаете, что я сейчас заметила? — кокетливо спросила риелторша.

— Что?

Она сделала мах ножкой, приобняла ею ногу Богдана под коленом и шепнула:

— У вас жгучие глаза. Мне от вашего взгляда тепло становится.

Богдан растекся в довольной улыбке: вечер обретал перспективу!

— Какое совпадение: и мне тепло, — замурлыкал он. — Потому что я втянул живот, выпятил грудь и чувствую страсть… танца. Сбежим отсюда?

Глава 14

Утром в субботу на территорию Степы и Ко вступила симпатичная сорокалетняя женщина. Строгий профиль делал ее похожей на богиню Минерву, круглое тело, плотно обтянутое оливковой блузкой и серой юбкой, двигалось с мощью и плавностью океанского лайнера. Ее хоть сейчас можно было ставить на обложку журнала «Современный офис». Кто же она была? Опытный эйч-ар? Суперадминистратор? Маркетолог со стажем? Нет, няня.

Семейство Соловьев и современная Минерва расположились на крохотной лужайке перед домом, куда Степа выставил стулья и табуретку вместо кофейного столика. Степа сиял, довольный (я, я нашел эту няню!). Юля всматривалась в Минерву с жадностью и волнением (неужели нашлась моя палочка-выручалочка?). Яся в кои-то веки смирно сидел на коленях у мамы и настороженно смотрел на новую тетю. Тетя после первого же вопроса взяла инициативу беседы на себя и говорила про свой подход уверенно, энергично и обильно.

— …Мой личный выбор — метод «Интеллект через чувства»! — докладывала Минерва. — Французский. Рекомендую! С самого раннего возраста формируем положительное самосознание у ребенка.

Судя по всему, няня была очень опытная. Она с легкостью формировала навыки культурного общения, ставила проблемы и задачи и развивала разнообразнейшие умения в дидактической игре, не говоря уж о том, чтоб создать эмоционально положительное настроение. Ее мягкое журчание с ритмично повторявшимися «Рекомендую!» гипнотизировало сонного Степу, как дудочка факира — змею.

Между тем Ярослав, спущенный Юлей на травку, пополз к кустам, а женщины последовали за ним.

— Двигается симметрично, в быстром темпе… Сохраняет интерес… — комментировала няня. — А ко мне ты пойдешь, детка?

Она присела и стала подманивать Ясю розовой пластиковой погремушкой. Яся переминался, являя собой иллюстрацию к тезису: «и хочется, и колется», и Степа тихо засмеялся, глядя на него. Вообще удивительно: почему Юля, искавшая целый месяц, не смогла найти никого получше сбежавшей узбечки? В то время как Степа за неделю обнаружил суперпрофи. Как будет хорошо, если они договорятся. Потому что, кроме няни, помощи ждать не от кого. Мда… Инга, увы, отпадает, теща ни в коем случае, ба отпадает… Какая же интриганка баба Майя! Завела вчера разговор о том, что у отца что-то стряслось — Степа едва не повелся! А оказалось, ничего она не знает. Что-то ей почудилось — «он так посмотрел, он был взволнован», — и она навоображала себе невесть что. Наезды налоговой, нечестные конкуренты, вор-бухгалтер, стервятники-рейдеры — что-нибудь, лишь бы пострашней. Скорее всего, она не столько сама напугалась, сколько Степу хотела припугнуть. Чтобы он побежал бегом утешать папочку… Когда же ба перестанет встревать в его отношения с отцом? Почему ей недостаточно того, что Степа ее саму любит?

Солнце пригревало, гладило горячими ладонями затылок и спину, гладило и разморило. Степа зевнул, сел на стул, прикрыл глаза на секунду — и тут же уснул.

Когда он проснулся (минут через пять?), Юля и округлая Минерва стояли, воркуя над Ясей. Степа взял жену под локоток и отвел в сторону на минуточку.

— Юль, надо брать! Берем?

— Наверно… — нерешительно сказала жена.

Степа изумился:

— Что тебе, что могло не понравиться?

— Она такая… безошибочная! Все знает, во всем уверена. Как я смогу ей что-то сказать? — промямлила Юля. — Ну, если вдруг у нас… не совпадут мнения.

Степа пожал плечами:

— Но с чего им это, не совпадать? Она же профи, нет, даже круче — профессор! Угу. Ей бы лекции читать.

Юля скорчила рожицу.

— Но если дивергенция мнений достигнет этого, критического!.. — Степа воздел палец.

— Не паясничай, я серьезно.

— …Критического значения, тогда мы будем негошиировать, негошиировать, да и высне, выснего… договоримся, короче, вот!

Степе очень хотелось уже нанять няню.

Они вернулись к Минерве, рассказывавшей Ярославу про ворону обыкновенную и прочих врановых. Держась за руки, Степа с Юлей сообщили ей, что были бы рады видеть ее няней своего сына. «Если мы вам подходим», — заволновавшись, добавил Степа. Няня-профессор заверила их, что они ей тоже понравились и подходят. Более того, оказалось, что она может приступить к работе уже послезавтра, в понедельник! Степа был на седьмом небе.

— Ура! У меня остается неделя отпуска! Да я за неделю — ух! — Степа в восторге потряс Юлю за плечи.

Ну, венчуры, готовьтесь! Выкладывайте миллион на тарелочку с голубой каемкой. Теперь — освобожденный от роли кормящей матери — теперь-то Степа заработает в полную силу.

Няня, изящно улыбнувшись, завела разговор об оплате. Она предпочитала получать деньги в конце недели.

— Насколько я помню, ваша ставка сто пятьдесят в час… — начал Степа.

— О, это мое рекламное предложение, — оживилась няня. — Пробные два часа — по сто пятьдесят в час. Потом, естественно, идет другая цена.

— Ээ… Другая цена? — глупо переспросил Степа.

— Триста пятьдесят в час. Там было указано, в анкете. Вы же видели? — обеспокоенно спросила Минерва.

Степа раскрыл рот, не нашел слов и только ударил себя по лбу. Черт!

Сто пятьдесят рублей в час, если бы няня работала полные восемь часов, вылились бы в двадцать пять тысяч в месяц. Уже это было больше запланированного, больше Юлиной музейной зарплаты, но ладно, осилили бы. А шестьдесят с лишним тысяч для их семьи были неподъемной суммой.

— Видимо, я не до конца, угу, извините, не до конца дочитал.

— Извините нас, — прошептала Юля.

— А счастье было так возможно, так близко! — сказал Степа, глядя вслед уходящей няне.

— Очень недешевое счастье, — заметила Юля.

Калитка за Минервой захлопнулась.

— Да. А у меня скоро будет недешевое это, несчастье. Пролечу мимо конкурса, и все! — в сердцах ответил Степа и ушел с крыльца в дом.

Он вспомнил, что ба Майя просила поискать ее абажур. Если что-то сохранилось из переданных ею вещей, то только на чердаке. Люк на чердак — белая заплатка посреди белого потолка — был в большой комнате. Степа расставил стремянку и полез вверх.

Чердак (точнее, половина чердака над их половиной дома) был полон пыли, и Степа, сунув в люк голову, тут же расчихался. Через крошечное, годами не мытое окно проникал дневной свет, предъявляя груды мешков и коробок под скошенной крышей.

В дом вошла Юля с Ясей. Яся, будучи спущен на пол, азартно пополз к стремянке.

— Быстрый, ты это, не тряси мою лестницу!

Степа вглядывался в украшенные паутиной глубины, но шелковый абажур не собирался выплыть сам из завалов барахла.

— Тут черт ногу сломит, — пробурчал Степа.

Он забрался наверх. Выпрямиться в полный рост было невозможно, приходилось стоять в позе гориллы. Степа решительно раскрыл ближайшую коробку и увидел стопку своих школьных дневников. М-да…

— Что ты ищешь? — донесся снизу голос жены.

Степа свесил голову в люк:

— Этот, как его?.. Абажур. Бабуля говорит, что всучила мне его лет пять назад. Угу. Теперь назад просит.

— Возможно, бабушка подождет недельку? Ты будешь разбираться тут три часа. А потом опять ночь не спать над приложением, — логично сказала Юля.

— И вы о жизни бедного Гуана заботитесь? Так ненависти нет? — вскричал Степа.

— Плюзумуа, — туманно ответила жена, уходя.

— Терпеть не могу вот этого. — Степа выбрался с чердака и спрыгнул со стремянки. — Когда вы с маман так возвещаете, ага! Что-то, видимо, такое ироничное, саркастичное!

Юля склонилась вместе с Быстрым над пластиковой машинкой.

— При этом вы обе отлично знаете, вы знаете, что я жо не парль!

— А когда-то тебе нравилось… — меланхолично сказала жена. — Помнишь, мы плыли на лодке, и я тебе стихи Верлена читала?

Степа ничего не ответил, сел рядом и стал играть с Быстрым в машинку, громко бибикая.

— Представляешь, прежняя мамочка этой няни — в смысле мама ее прежнего подопечного — летала в Париж по пять раз в год, — продолжила Юля. — Каждые три месяца — в Париж, представляешь? — Степа молчал. — Скажи, ты хотел бы со мной полететь в Париж?

Она смотрела на него так, будто у нее в кармане лежали билеты. Будто ничего нет проще. «Париж», «Париж» — жена тыкала в Степу Парижем, как красной тряпкой. Он отлично знал, что она мечтает о путешествиях. Он помнил, как она ахнула, когда отец (манипулятор со стажем) сказал, что дарил им на свадьбу поездку в столицу Франции. Как ее глаза сказали ему: «О, почему же ты отказался!» Степа почувствовал, что закипает.

— О-ля-ля, Париж! — наигранно произнес он. — То есть ты не прочь, угу. Мы с тобой, романти́к, Иль-де-Сите, туда-сюда, да?

— Да! Я бы всего этого вместе с тобой хотела!

С тобой!

— Да-да-да! — неожиданно сказал Яся, бросил машинку и пополз к Юле на колени.

— Ты вообще первым номером полетишь, угу, — заверил сына Степа и снова обратился к Юле: — Давай посмотрим, откуда мы можем взять, так сказать, финансы. Откуда грóши? Вариант первый — мой отец…

Степа сделал паузу и выжидательно посмотрел на жену.

— Э-э… Мм… Отпадает?

— Категорически! Категорически отпадает. Вариант второй — ты. М-да… Вряд ли ты в музее заработаешь на Париж. Если только музей ограбишь…

— Отпадает! — весело сказала жена.

— Остается — что у нас остается? Третий, и последний, вариант — я. Моих заработков агента хватит, м-м-м… скажем, на Феодосию. Итого — приложение. Приложение! Ты его видела, угу. Ты веришь, что оно выстрелит?

— Степа, обязательно! Ну… наверно… — помялась и смолкла жена.

— Ух ты! — поежился Степа. — Это прямо ух, это воодушевляет! Но все же, все же. Если ты действительно хочешь со мной в Париж… хочешь? — он дождался Юлиного кивка, — то я знаю, угу. Я знаю, что нам надо сделать!

Через полчаса чей-то вопрос вырвал Юлю из ее невеселых размышлений.

— Не знаете, мост через Волховку уже починили?

Рядом остановила громоздкую коляску с двойняшками бабуля-божий-одуванчик, такая хрупкая и маленькая, что ее из-за коляски было еле видно.

— Вчера мы пошли гулять — мост перегорожен! Безобразие, да? Пришлось делать крюк… Обещали к сегодняшнему… — Божий одуванчик, выкрасившая тонкие волосы в ярко-морковный цвет, трещала, и трещала, и трещала. Юля, поглядывая на нее, катала коляску с Ясей на месте, туда-сюда, и хотела бы как-то оборвать этот поток, но опытная старушка пауз в речи не делала.

К счастью, ее внуки, два человечка будто с рекламы мишленовских шин, заспорили из-за мягкой игрушки, прицепленной между двух капюшонов коляски. Младенцы тянули разноцветного жирафа за ноги и переругивались на своем лепечущем языке: «Ававу!» — «Гавада!» — «Кава! Каля!» — «А-а-а-а!»

— Нет ли у вас второй игрушки? — спросила Юля морковную бабулю. — Чтоб никому не было обидно.

— Ничего, пусть поборются! — жизнерадостно воскликнула старушка. — Маленькие, а уже понимают, что за свое надо бороться! В жизни ничего просто так не достается. Правда?

— Наверное, — промямлила Юля.

Карапузы продолжали громко ругаться, и Юля, извинившись перед морковной бабулей, быстренько покатила Ясю подальше отсюда. Она не раз замечала, что у младенцев плач заразителен.

«Почему же я не борюсь? Надо было возражать Степе, стоять на своем! Он обещал мне. Обещал сидеть с Ясей, найти няню… А я просто рохля. Нет, не умею я бороться, не умею возражать… Когда-то умела — когда я была маленькой, когда была смелой. А потом разучилась», — думала Юля.

Час назад Степа на раз-два доказал ей, что она должна вернуться домой и сидеть с Ясей, чтобы он мог закончить свое приложение. Так он повернул, что возразить ему было никак невозможно, — и она сдалась.

Прощайте, путешествия! Прощай, орел Сен-Жермена.

«Когда летала с орлом — была смелей космонавта. А в обычной жизни я как тряпочка из микрофибры, пыль вытирать. Ничего не изменилось, так?»

Юля дошла до Волховки, узкой речушки, впадавшей в большую Межу. Покатый, как кошачья спина, мост был открыт, и Юля вкатила коляску на него. Она остановилась на середине моста, присела вровень с Ясей. Соловей-младший надул губы и сосредоточенно взирал на игравшую бликами воду.

— В истории нашего города этот мост… — Юля потерлась носом о нежную щеку сына, — знаменит тем, что в девятнадцатом веке один градоначальник, раздевшись до панталон, спел на нем арию из оперы «Паяцы». Тебе, конечно, интересно, почему он это сделал, да, Ясь? Дело было в одной итальянской певице, приехавшей на гастроли. А также в неумеренном потреблении спиртных напитков. Но это не все, чем знаменит мост. Твоя мама, Яська, будучи великовозрастной девицей пятнадцати лет, отправила отсюда целый флот бумажных корабликов, причем на каждом было подписано желание. А подбила меня на это моя подруга Ким… то есть моя тогдашняя подруга.

Маша Ким. Вот уж кто был кремень, а не тряпочка. Русская кореянка, она одна из всего класса была мельче Юльки. Пять лет Юля и Маша всюду ходили парой — две Дюймовочки. Они интересовались одним и тем же, менялись свитерами и джинсами, читали одни книги, в общем, были как две горошинки из стручка вплоть до последнего года в школе. А потом случилась та ссора… А потом Маша поступила на искусствоведение в Петербургский университет и уехала. Когда-то они вместе мечтали о Питере, готовились вместе; когда рассорились, Юля охладела к этой мечте, зато Маша с решимостью стенобитного тарана пошла на штурм — и поступила, и уехала навсегда в Северную столицу.

Славься, о Фейсбук! Благодаря тебе легко узнаешь новости из жизни бывших друзей и недругов, нет нужды в сплетнях. Года два назад Ким и Юля зафрендили друг друга — и с тех пор не написали друг другу ни строчки, то есть — делала вывод Юля — Ким зафрендила ее исключительно, чтоб потешить свой любопытный нос. (Ну и сама Юля — аналогично.) Судя по фейсбучным постам, Маша Ким жила на облаке, перелетая с седьмого неба на шестое и обратно. Обойдя ораву других выпускников-искусствоведов, она получила работу в арт-галерее — солидной, достойной арт-галерее, квартировавшей на Мойке рядом с дворцом Юсупова. Она жила с мужем (или другом? без разницы) в старом центре самого европейского города России, в пятикомнатной квартире с обоями ручной росписи, с видом на канал Грибоедова, на дивной красоты мост со златокрылыми сфинксами. Ее муж владел компанией, создававшей на заказ веб-сайты. Дело его было прибыльным, и они с Машей могли позволить себе очень многое, в том числе путешествовали по свету с той же легкостью, с какой другие люди ездят на дачу. Ким регулярно публиковала фотографии с подписями вроде: «А на Мальте уже цветет миндаль…» или «Предвкушаю!! Мы в Лондоне, сегодня вечером идем на концерт Бьорк!» Юля читала и кусала губу. Невозможно было отрешиться от мыслей, что если бы они не рассорились… или если б Юлька нашла в себе силы сделать это в одиночку… или если бы родители поддержали ее… в общем, если бы после школы она поступила в Петербургский университет, не домский, то после этой развилки судьба пошла бы совсем иначе. Вот оно, в глаза лезло несбывшееся: столичная карьера, прогулки по дворцовым набережным, набитые деньгами карманы, полеты не во сне, а наяву… звон колоколов Биг-Бена, влажный воздух Сан-Франциско, ароматы марсельского буайбеса — все это живьем и полной чашей.

Юля погладила Яську по тонким волосам. Он недовольно прогудел что-то, желая двигаться дальше.

— Как думаешь, если б я оказалась в Питере, могла бы я в той, параллельной жизни встретить Степу? — тихо спросила она Ясю. — И чтобы потом появился ты… Я многого хочу, да?

— Агггр! — взревел Ярослав и стал раскачивать коляску.

Юля поспешила скатиться с горбатого моста и пошла вдоль речки. Ивы свешивали зеленые струи листвы к воде, склоны заросли травой. Стоявшие вдоль речки Волховки здания в основном были построены до двадцатого века, эти особняки и усадьбы радовали глаз пастельными тонами, колоннами, гипсовыми атлантами и прочей архитектурной роскошью.

Узкая, вилявшая вдоль реки грунтовая дорожка была слишком длинным путем для тех, кто шел с целью, но приятным променадом для всех гулявших просто так: мам с колясками, отпущенных на волю детей и тех туристов, которым не хватило достопримечательностей Межи: Кремля, полудюжины церквей, ажурного речного вокзала и прочего. Не прошла Юля и пяти минут, как наткнулась на троих граждан заграничного вида и сопровождавшего их гида.

Двое седеющих мужчин, один в темно-розовом джемпере, другой в оливковом пиджаке и с шейным платком, повязанным в стиле Браммела, не могли быть приняты за россиян не столько из-за манеры одеваться, сколько потому, что непринужденно, без всякой опаски держались за руки. Дама рядом с ними, смотревшая на мир из-под роскошной и огромной, как колесо, белой шляпы, походила на графиню старинного европейского рода, переместившуюся на берег Волховки прямиком из казино Монте-Карло. Зато молодой мужчина с красной ряхой, будто только что вышедший из бани, был стопроцентно местным. Он указывал иностранцам на классицистскую усадьбу Мещерских и вещал на сносном английском:

— Особняк купца Старогодова был выстроен с купеческим размахом…

Туристы перегородили дорожку, и Юле пришлось остановиться.

— Позвольте пройти, — негромко сказала она, но иностранцы не поняли, а гид не услышал.

— Кроме колонн и медальонов с цветочками, в нем нет ничего интересного, поэтому поворачиваемся и смотрим на противоположный берег… — бодро продолжал гид.

Юля неожиданно для себя рассердилась.

— Во-первых, вы мешаете мне пройти! — воскликнула она на английском. — Во-вторых, эту усадьбу построил для себя князь Мещерский и с ней связана масса всего интересного!

Красномордый гид осекся, а иностранцы повернули головы к Юле, как по команде.

— А что именно? — спросили они.

— Да, что именно? — нагло поддакнул гид.

Пришлось рассказать. Бал, на котором побывал сам Александр Первый, причем, по легенде, он поскользнулся во время танца и расшиб нос; капельки августейшей крови, впитавшейся в паркет, прикрыли персидским ковром и показывали всем дальнейшим гостям. А последнее правое окно, видите, с кованой решеткой, — там поселили бывшего воеводу, героя войны двенадцатого года, когда он сошел с ума… бедняга. Посмотрите на фронтон, видите барельеф с танцующими музами? Справа от них позднейшее добавление — танцующая на задних лапах кошка. Последняя из мещерских престарелая княжна обожала кошек до безумия и держала в усадьбе то ли пятьдесят, то ли сто пятьдесят зверьков. Кошки плодились, дрались, сбегали и возвращались, стаями скакали по мраморной лестнице, раздирали когтями шелковый штоф на стенах и доводили слуг до исступления. Все это продолжалось, пока не случился пожар. Княжна задохнулась в дыму. Говорили, что хозяйку сгубила ее любимица-кошка: опрокинула ночью подсвечник…

Яся начал возмущаться: ему надоело, что коляска стоит на одном месте. Юля пошла дальше вдоль реки, но позвала с собой и туристов. Она рассказала про особняк купца Старогодова, разбогатевшего на торговле чаем, затем перешла к бывшей церкви Ильи-пророка Обыденского, воздвигнутой в честь избавления от засухи и ниспослания дождя, а в советское время превращенной в фабрику зонтов. Возле обезглавленного храма Юле нужно было поворачивать направо.

— Как вы рассказываете! Задержались бы! — сказал гид.

Краснолицего крепыша ничуть не смутило его фиаско, как ни странно, он был только рад Юлиному вмешательству.

— Хорошего понемножку, — сказала Юля.

Честно говоря, ей самой не хотелось расставаться. Она вспомнила, как водила экскурсии по музею — для детей, для взрослых, и как ей это нравилось. Эх! Когда еще случатся ее экскурсии!

Элегантная дама милостиво поблагодарила ее, глядя из-под шляпы, щеголь в шейном платке поцеловал руку. Переговариваясь на португальском, иностранцы двинулись дальше, а незадачливый гид задержался на минуту.

— У-у, какой славный малыш! Щеки сумоиста. Откуда твоя мама… Откуда вы все это знаете?

— Читала. Многое моя преподавательница в институте рассказывала, удивительных познаний дама. И вообще — я люблю истории про наш город, — вздохнула Юля.

— Возьмите визитку. — Краснолиций сунул ей свою визитку, невзирая на отнекивания. — Выйдете из декрета — позвоните. Нам такие люди нужны.

К Гороховой улице Юля подошла, настроенная решительно. «Я потерплю без Парижа, только дай мне вернуться в музей! Ты обещал!.. Между прочим, моя работа тоже важна!» — бормотала она про себя.

— Степа-а! Мы дома, — вошла она с Ясей на руках.

— Дагаду-у! — поддержал ее Соловей-младший.

Из беленькой комнаты донеслось невнятное бурчание. Муж появился только минуты через три. Волосы у него стояли торчком, будто он вытягивал себя за них из неведомых болот, а глаза сверкали. Он налетел на Юлю, приподнял ее и чмокнул с оглушительным звуком: «Мма!» — опустил, подхватил Ясю и затанцевал с ним нечто невообразимое.

— Ай уонна би лавд бай ю! — пел муж, смотря на Юлю. — Джаст ю, ноубади элс, бат ю! Ай уонна би киссд бай ю! Эло-о-о-оун!

Каждый дикий танец Степы был не похож на другой и вообще мало на что похож. Двигался он уморительно, как тощий медведь, которому выдали комический номер в мультфильме: махал руками-ногами-локтями, крутился, вращался, подкидывал попу, подкидывал Ясю, поигрывал бровями, удивительным образом попадая в ритм. Обычно Юля над ним ухохатывалась, но сейчас она была настроена на битву. Она скрестила руки на груди и смотрела исподлобья, стараясь удержаться от улыбки.

— Значит, киссд бай ми, — нарочно скрипучим голосом сказала Юля.

— Угу! — Он остановился. — Я два дня ломал голову, как мне доделать фидбэк в интерфейсе, чтоб летало и понятно было. Юзабилити, понимаешь, должна быть юзабильной. Все мозги сломал. А сейчас — бумс! Осенило!

— Как хорошо, — тихо сказала Юля.

Она присела, расправляя на полу сбившиеся полосатые дорожки. Степа приобнял ее за плечи и троекратно поцеловал в темную макушку.

— Это все мой Воробей! Это Воробей меня отпустил на волю, и у меня сразу — ого-го! Голова заработала, крылья расправились. Я теперь прямо точно, да, еще дня три — и оп-ля, эпп закончен! — говорил вверху Степа.

Юля не смогла бы никому объяснить, почему она не верит, что какое-нибудь из приложений Степы станет хитом, осыпет их деньгами и тому подобное. Возможно, дело было в том, что он почти все вечера проводил за компьютером, столько времени тратил на свое хобби — а ведь мог эти часы отдать ей и Ясе! — что она прониклась к его приложениям глухой и ревнивой неприязнью.

Из беленькой доносилось гудение системного блока, в углу успокаивающе тикали большие напольные часы, через приоткрытое окно летели вопли мальчишек с улицы. Юля поднялась с пола, обняла Степу, пряча от него лицо, и потерлась головой о его плечо.

— Я тебя поздравляю, — сказала она. — Поиграешь пять минут с Быстрым?

Она пошла к кухонному столу готовить обед. Стоя спиной к мужу и сыну, Юлька наливала воду в стальную кастрюлю, чистила кабачки и тыкву… Кап, кап — падали ее слезы на зеленые бока кабачка. Подождет работа. И магический орел подождет, а если не захочет ждать, если перестанет машинка производить чудеса… ну, так, значит, так. Потому что Юля не станет вырывать у любимого Степы свои часы свободы.

— Ты чего тут? — сзади подошел муж. — Ты плачешь? Что, что случилось?

— Ничего, — шмыгнула носом Юля.

— Тебя кто-то расстроил? Ой-ей-ей. Ну, ну! Я же вижу, что-то случилось, да?

— Это все кабачок. Наверно, гибрид с луком. Глаза ест.

Степа прижался грудью к ее спине, обнял.

— Не, это так не, это не пойдет. Рассказывай. Молчишь, партизан-воробей? — Юля закусила губу. Все же ей было обидно и жаль себя. — Но если не случилось, то… это из-за меня? — развернул ее Степа. — В смысле, что я уговорил тебя, уломал с работы уйти?

— Мне это непросто. Но я справлюсь, — дрожащим голосом ответила Юля, высвободилась из его рук и стала рубить на куски кабачок. — Отойди, пожалуйста.

Муж отошел и сделал несколько кругов по комнате, взволнованно стреляя в нее глазами.

— Еканые пиксели! Нет слов! Мда… — бормотал Степа.

Он схватил пригоршню кабачковых брусочков, бросил в рот и яростно захрустел.

— Ничего не поделаешь, — сказал он сам себе, а потом бухнулся на пол рядом с Ясей. — Быстрый, береги маму. Угу. Береги ее, драгоценную нашу! — взъерошил его тонкие каштановые волосы и стремглав убежал в беленькую.

Юля молча смотрела на захлопнувшуюся перед ней дверь.

Через секунду дверь открылась, и оттуда высунулась голова Степы.

— Меня нет. Угу. До десяти вечера воскресенья меня нет.

— Хорошо, — сказала Юля, хотя ничего хорошего в этом не было. Она снова шмыгнула носом и вернулась к овощам.

— В понедельник пойдешь на работу! — Из беленькой снова высунулся Степа.

Юля беззвучно ахнула и обернулась.

— Отрываю от сердца! Угу. Еще неделю я — кормящая мать. Мать-мать-мать!

— Ты лучшая кормящая мать в мире. — Расплываясь в улыбке, Юля подошла к двери комнаты.

Она положила ладонь на щеку Степы, высунувшего из-за двери голову. Провела рукой назад, к его затылку, а затем привстала на носочки и поцеловала его — долго-долго, пока у них обоих не сбилось дыхание.

— Это хлам! Богдан, ну пойдем отсюда! — взмолился Иннокентий.

На скромной овальной площади, окруженной бывшими купеческими особняками (почему она называлась «площадь Восстания» — это была отдельная история), в воскресенье выстроился лабиринт из картонных коробок, складных табуреток и складных столиков. Лабиринт не скрывал сокровища, а выставлял напоказ: на коробках, столах и картонках лежали старые пуговицы и брошки, шкатулки и хрустальные флаконы, видавшие виды кастрюли, ненужные книги, поношенные шляпы и тому подобное. Между извилистых рядов блошиного рынка бродили граждане Домска, изучая товар с лениво-хищным видом и вступая в праздные разговоры с продавцами.

— В этом хламе есть свои драгоценности, — ответил Богдан, выуживая из кучи начищенную медную турку. — Надо только поискать!

Турка, колода Таро, сверкающая граненая пробка от исчезнувшего графина — Соловей вертел их в руках и откладывал обратно.

— Прекрасное воскресное развлечение, — сказал он.

— Если в результате этого развлечения у меня дома появится гжельский сервиз или чучело бобра… — надменно произнес Кеша. Его двухметровая фигура в сером костюме возвышалась над прочими покупателями, как гранитный памятник.

— А что, есть бобер?

— Вон! — указал Иннокентий. — Ты хоть отдаленно представляешь, что ищешь?

— Естественно! — возмутился Богдан. — Подарок! Я ищу подарок для удивительной женщины. Как думаешь, это подойдет? — Он показал на хрустальный башмак клоунской модели.

— Эта пепельница? — воздел бровь Кеша. — То есть, во-первых, она курит, во-вторых, у нее отвратительный вкус.

— Нет, я думал об аллюзии на… — покрутил рукой Богдан, — ну там, хрустальная туфелька, Золушка, принц. Нужно что-то романтичное.

— Иди в ювелирный. Или куда вы там, миллионеры, ходите.

— Не спорю, путь привычный. Но это было бы слишком просто. И вообще, я нынче не в настроении швырять на ветер пару штук баксов. Сколько стоит открытка? Сто рублей? Давайте.

Богдан купил старинную и невероятно слащавую открытку: толстенький купидон, которому колчан прикрывал причинное место, держа в руке букет роз, стучался в чье-то увитое плющом окно; у босых ног купидона почему-то валялись два пухлых, как подушечки для иголок, алых сердца.

— Мрак! — прокомментировал Иннокентий, сунув свой совиный нос в открытку.

— Это ей тоже могло бы понравиться… — пробормотал Богдан, глядя на фаянсовый сосуд, расписанный сиреневыми цветочками. — Похоже на супницу, но почему только одна ручка?

— Это ночной горшок, — любезно пояснил продавец. — Уникальная вещь! Крышка сохранилась, ни трещинки, ни скола! Видите клеймо: 1902 год.

— Бери, Богдан, — посоветовал Кеша. — Твоя пассия растает.

— Хм… — лукаво заулыбался Богдан.

Он узнал у продавца цену, выторговал себе скидку и отсчитал деньги.

— Ты серьезно? — спросил Кеша. — Кто она, твоя удивительная женщина? Почему ты думаешь, что она не наденет горшок тебе на голову?

— Прежде всего, горшок я купил не ей, — довольно ответил Богдан, пока продавец заворачивал объемистый сосуд в бумагу. — Эту радость я найду кому подарить. А кто она… Она куколка. Ее сорок два года никогда ей не дашь. Фигура такая, что могла бы танцевать в «Мулен Руж», завлекать японцев. В голове — битком куриные перья.

Иннокентий неодобрительно покосился на друга.

— Ясно. Дело вкуса. Лично мне неинтересно с курьими перьями в кровати кувыркаться.

— Ты поэт, а я циник. Тем не менее до кровати мы пока не дошли… — протянул Богдан, останавливаясь у виниловых пластинок.

— Кто знает, дойдете ли? — поддел Кеша. — Не такой уж ты неотразимый.

— Ха! Милый мой! — воскликнул Соловей. — Я могу с тобой поспорить, что через пару дней я уже буду тестировать пружины в ее матрасе! — Честно говоря, Богдан был несколько раздосадован, так как еще в пятницу вечером собирался протестировать эти пружины, да не вышло. — Прелесть Вероники в том, что она абсолютно предсказуема. Во-первых, она меня не особо хочет. Но она никого не хочет, она такая… рыбонька. Внешность зажигалочки, а внутри — рыбонька. Даст она мне не сразу (она же приличная женщина), а после третьего свидания. Моя задача — втиснуть эти три-четыре свидания в ближайшие дни. Все просто.

— Почему после третьего? — заинтересовался Кеша.

Богдан пожал плечами:

— Хрен его знает. Так положено! Какая-то у них, видимо, книга есть про третье свидание.

— Ску-учно. Как по рельсам.

— Тебя на эти рельсы никто не зовет.

— И не понимаю, почему она тебе даст, если не хочет? — раздраженно спросил Кеша.

— Потому что в общении с такой дамочкой главное — создать впечатление, что ты совершенно от нее без ума. Влюбился по уши. Тогда она думает: о, этим-то я смогу крутить, как хочу! Ей такое очень льстит. И где-то в ней трепыхается надежда, что моего жара хватит на двоих, что ее вялое сердечко тоже что-то почувствует, если я буду искрами сыпать, — говорил Богдан, пока они с Иннокентием фланировали по коленчатым блошиным рядам.

— Ладно, ей это зачем, я уяснил. А тебе зачем? — спросил Кеша. — По-моему, она тебе даже не нравится.

— Ух ты! — Богдан рванул к очередной выставке старья. — Какой абажур!

Абажур был богатый. Оранжевый, с куполом шириной примерно с автомобильное колесо, шелк у него был заложен в складочки, а понизу шла млечная бахрома. Под таким абажуром могли бы распивать чаи купчихи Кустодиева.

— Кеша, ведь это вылитый абажур деда Альберта! Моего деда. Летом мы вокруг него каждый вечер на веранде собирались… — Богдан кружил вокруг абажура, как сеттер, учуявший дичь, едва ли не обнюхивал его, а уж шелк и бахрому не преминул пощупать. — Ах, какое время прекрасное было! Только они, дед и бабка, так умели вокруг себя семью собирать. А ты знаешь, Кеша, ведь это может быть не просто похожий, а тот самый абажур! Потому что моя мама его сбыла с рук по легкомыслию, сама не помнит куда. Представляешь, если тот самый?! — возбужденно говорил Богдан. — А я нашел! Я! Я нашел! Надо будет его рассмотреть внимательней, и мать насчет особых примет расспросить…

Он купил абажур не торгуясь. Ночной горшок, тщательно запакованный в серую бумагу, передал Кеше, а сам понес громадный абажурище. Интерес Богдана к блошиному рынку был полностью удовлетворен, и они двинулись к машине.

— Теперь картинка сложилась, Кеша. Без абажура было бы не то. А теперь я за следующее воскресенье спокоен.

— Что будет в следующее воскресенье? — рассеянно спросил Невзоров.

— День рождения моего сына. Соберемся все вместе, одной семьей под оранжевым абажуром. В том самом доме, где я вырос, — мурлыкал на ходу Богдан, обнимая двумя руками шелковое колесо.

— Так вы вроде бы рассорились? Ты рассказывал, что сын… э-э… — Иннокентий запнулся и закончил смущенно: — Что-то он затаил не пойми почему.

Богдан поморщился. Ему было неприятно вспоминать, как вчера вечером, наклюкавшись, он жаловался Кеше, что сын его не понимает, что относится к нему, как к чужому, что прогнал и запретил появляться. Его, Богдана, отца — прогнал! Да еще внука увидеть не дает, прямо хоть воруй этого младенца! Нет, сейчас свою пьяную откровенность было вспоминать стыдно.

— Это все ерунда, — уверенно сказал он. — Каприз момента. На день рождения он меня пригласит, за это я тебе могу поручиться. И отмечать будет там, где я попрошу, — у моей матери. Так что через неделю будем все сидеть под этим самым абажуром, — Соловей приподнял оранжевого монстра, — как миленькие.

— И тут у тебя все спланировано! — хмыкнул Иннокентий. — Ну, дай бог, дай бог.

Они загрузились в машину и поехали к Кеше, на проспект Мира. Богдан припарковал «богиню» во дворе пыльно-розового дома, и Невзоров пошел к себе, а Соловей отправился к ближайшему цветочному киоску. Там он купил большой букет самых дорогих, махровых розовых тюльпанов, на открытке с купидоном размашисто написал: «Вы не видели мое сердце? По-моему, вы унесли его с собой…» — и вложил открытку в благоуханные недра букета. Он вызвал такси и попросил таксиста отвезти букет к тому дому, до которого он провожал риелторшу в пятницу ночью.

— Алло, Вероника… — нежно пропел Богдан, — вы ведь дома?.. как мне повезло… а я только что отправил вам сюрприз…

Вероника хихикала, как девчонка, млела и, конечно же, согласилась выйти, принять сюрприз. Богдан спросил ее, что она делает этим вечером, но оказалось, что Вероника сегодня занята домашними делами. «Помариновать меня хотите, барышня? — подумал Богдан. — Извините, у меня на это времени нет».

Закончив разговор с Вероникой, он сразу набрал другой номер.

— Алло, это вы праздники организуете? А певец у вас есть? — деловито спросил Богдан. — Певец и гитарист, мне серенаду нужно устроить. Срочно. Сегодня же!

Глава 15

Первый день лета искушал Юлю возможностями, одна краше другой. Например, Флоренция! Бродить по прославленным улицам, по которым ступали Данте, Рафаэль и Козимо Медичи, кружить, пока тебя не охватит синдром Стендаля — головокружение от красоты… Нет, позвольте: у меня же пятнадцать минут, не докружусь до синдрома, не успею! Тогда сразу в Уффици. О, эти имена, звучащие как музыка! Фра Бе-а-то Андже-елико, фра Фи-лип-по Лип-пи и Филиппи-ино Лип-пи, Бот-ти-чел-ли, Веро-окьо! С другой стороны, если полететь в Лувр, где концентрация шедевров не меньшая, то можно выглянуть из окна и ухватить кусочек Парижа… Так раздумывала Юля, колеблясь между столицами мирового искусства, перебирая города, как рубины-яхонты на ладони, из которых надо взять лишь один. Истомилась, перебирая. И когда ей вспомнился вдруг совсем иного толка ландшафт, про который Стендаль только хмыкнул бы и сказал: «Ну-ну», она решила: а вот полечу! на край света! каприз!

Для вида зажала под мышкой папку с бумагами, сбежала по лестнице вниз в хранилище — и через минуту оказалась в долине, бархатными холмистыми складками спускающейся к безмятежному озерку. Деревня в долине оказалась именно такой, как обещано: четыре десятка домов, чьи крыши и стены — это сами холмы, из-под густых бровей зеленой травы смотрят круглые окошки и яркие круглые двери, и от каждой двери бежит мощенная камнем дорожка, а перед каждым домом-норой — палисадник с брызгами цветов… Хоббитон! Идиллия, хоббичий рай.

Рассудком Юля понимала, что это выстроенный рай, не сказка, а уцелевшая съемочная площадка, превращенная в магнит для туристов. Где-то среди гор и пастбищ Новой Зеландии, страны, где так спокойно, что, по слухам, скучают даже овцы. Но здесь все было как настоящее! Она подлетела к ближайшей норе. Тронула высокий стебель розового люпина, выросшего перед входом, попыталась ущипнуть качавшую головой ромашку. Провела бесплотным пальцем по покоробившейся лейке, стоявшей у битой дождем желтой двери. Рядом к стене кто-то прислонил тяпку и грабли, будто только что работал в саду. На столике перед окном — угощение. Юлька щелкнула по глиняному кувшину, заткнутому толстой пробкой, присела и взглянула на просвет на стеклянную банку: в янтарном меду застыли соты. Между камнями дорожки проросла трава, а деревянный штакетник покрылся белесыми пятнами лишайника. За окнами виднелось кружево занавесок. Где-то сверху, из куста, доносилось чириканье птиц да стрекотали кузнечики, а в остальном было удивительно тихо. И должно быть тихо, ведь она попала внутрь книги, прямо под форзац.

Она последовала за деревенской дорогой. Вот ограда, увитая плющом, а на ней почтовый ящик-бочонок. Норки хоббитов выглядывают наружу пуговицами-дверями, смотрят наивно, как набитые ватой игрушки. Здесь огород с разлинованной на грядки ботвой, в нем скучает без ворон пугало в соломенной шляпе. Из макушки холма торчат кирпичные трубы — значит, внизу — уютный теплый отнорочек, где так хорошо посидеть у камелька. Ветер играет рубашками и штанишками, развешанными на веревке. А если взлететь повыше, то увидишь, как дорога приводит к ручью и круглому мостику, после которого — длинный, крытый пожухлой соломой, приземистый домище, конечно же паб «Зеленый дракон», в котором Бильбо выпил не одну кружку.

«Если бы я попала в эту сказку в восемь лет, а не в двадцать шесть, умерла бы от счастья», — подумала Юлька. В восемь лет она прочла «Хоббита» залпом, а потом перечитала еще и еще раз. Она воображала себя на месте храброго Бильбо, скакала по двору с пластиковым эльфийским кинжалом и дралась с противным Матвеем, которого нарекла Смаугом, драконом-из-под-горы. Неужели это она была? Дралась, бог ты мой! Ведь этот Матвей щербатый, он выше ее был, он ей даже старшим братом грозился. Какая же она была бесстрашная в восемь лет! И куда это делось?

Откуда-то справа донеслись неразборчивые голоса. Люди! Ой, а правда: почему до сих пор людей не видно? Здесь же, наверно, туристы кишеть должны… или Новая Зеландия так далеко, что не доезжают?

Юлька обогнула выступающий мысом холм и ахнула: хоббиты! Перед приоткрытой красной дверью одной из нор стояли двое: он в ярком жилете и с шерстью на ногах, она в домотканом платье, оба с пухлыми щеками, кудрявые, как положено. Переговаривались… Ой, мамочки. А если орел отправил ее не в зеландский, а в толкиновский Хоббитон? В конце концов, если таймеру от фирмы «Сен-Жермен и сыновья» под силу выдернуть ее из тела и забросить привидением на другой бок глобуса, то вояж в выдуманный мир — не менее правдоподобен! Юля помчалась к хоббитам.

— I don’t give a shit…[4] — уверенно говорил симпатяга-хоббит.

Юля оторопела. Нет, позвольте, такого в сказке не было!

Между тем кудрявый почесал пяткой волосатую ногу, матюгнулся по-английски и продолжил разглагольствовать. Он убеждал свою визави, что некоему Александеру просто повезло. Если бы скаут съемочной группы остановил свой взгляд на другой долине с озерком, Александер по-прежнему разводил бы овец и имел бы с этого не больше, чем прочие фермеры. А теперь он сидит на золотой жиле. Люди валом валят. Тетка-хоббит отвечала ему, что дело не в везении. Ты хоть знаешь, что в первый раз тут все из пенопласта было построено? Раскрошилось тут же, как только уехали киношники. А вот когда они вернулись, говорят: хотим продолжение снимать, тогда им Александер сказал: чтоб все было из дерева и камня, взаправду. Они ему: ты сдурел? это во сколько же нам встанет? А он им: ну, как знаете… Что им делать было, во «Властелине колец» уже это место заявлено. Станут другое снимать — их фаны заклюют. Согласились. Потому что хватка у Александера, молодец, не упустил свой шанс. Ха, не упустил! Тут дураком надо быть, чтоб упустить, меня бы на его место… Миллионный турист недавно прошел, слышала?

Юля отошла от ряженых. Наверное, иначе и быть не могло. Но ей стало грустно, оттого что хоббиты оказались поддельными. Позвольте, а где же толпы туристов, о которых шла речь? Она полетела вниз вдоль холма. За крутым склоном обнаружилась вторая деревенская улица. Следуя за парой шмелей, она вступила в новый крохотный садик и тут же заметила, что слишком он крохотный. Дверь в эту нору была Юльке по пояс, окна съежились, перед дверью ступеньки скукожились. Она быстро перелетела к соседней норе, но и та оказалась маленькой, и третья. Это было так странно. Словно пять минут назад она была в стране детства, где все было по ее мерке, а теперь вдруг выросла и не влезть уже в игрушечный домик.

— Безобразие! — топнула Юля бестелесной ногой. — Верните меня в сказку, немедленно! Не хочу, не хочу, не хочу быть взрослой! Ну хотя б на пятнадцать минут, а? Ну, пожа-алуйста, — взмолилась она не пойми кому.

Нет. Домики остались теми же, ей не по росту и в дверь сказки не войти, словно выросшей Алисе.

Юлька недовольно взмыла вверх, перемахнула через пригорок и наконец наткнулась на туристов. Точнее, всего на одного туриста. Это был тощий и долговязый, как аист, мужчина лет сорока. Он был бы похож на университетского профессора, на отдыхе сменившего пиджак на футболку-поло, если б не то переслащенное внимание, с каким отвечали на его вопросы двое сопровождающих. Видимо, это был очень богатый турист. Один из гидов указывал на крохотные домики и вещал по-английски:

— Этот ряд домов был построен специально для сцен с Гэндальфом. Ведь жилища хоббитов должны быть ему по пояс.

Позади Юльки послышались звуки волынки. Она обернулась: музыкант, наряженный хоббитом, играл на ходу, идя вдоль штакетника в сторону дорогого гостя.

— Чудесно! Настоящий Шир! — воскликнул посетитель, повторяя недавние восторги Юли. — Я думаю, моей невесте понравится. Она такой же фанат Толкиена, как и я. Если мы будем проводить свадьбу здесь, где встанут столы для вечеринки? Гостей будет не меньше…

Свадьба, значит? Хм, интересно было бы взглянуть… но только если всех присутствующих обяжут прийти с босыми волосатыми лапами. Как роскошно — арендовать целую сказочную долину для частной вечеринки. Если бы у Юли был выбор, согласилась бы она поменять свою свадьбу на Гороховой улице на празднество в Шире?

Это было два года назад. Нежаркий июльский день. Газон перед домом на Гороховой был совсем невелик, а к тому же тут и там росли кусты то пионов, то шиповника, крыжовника и прочих радостей, посаженные когда-то матерью Степы. Свадебное утро Степа и Юлька потратили на расстановку столов по газону (это оказалось более тонкой задачей, чем им казалось сначала). Они все решили делать сами, будто хотели доказать всем родным, что справятся. Сами, вдвоем, за день до того готовили плов и строгали салаты, сами мыли и вытирали парадный сервиз. Держась за руки, пошли в магазин выбирать вино. Продавщица покосилась на Юльку, спросила: восемнадцать-то есть? (Это было обычное дело, Юлю часто принимали за маленькую.) Вечером они вдвоем украшали двор и сад, привязали красные и синие воздушные шары к каждому кустику, развесили чудо-яблоками на яблоне и на липе, привязали связки к крыльцу и калитке. Юлька со Степой жили вместе уже полгода и ночь накануне свадьбы провели все в той же большой кровати в миниатюрной красненькой. Юля не собиралась идти на поводу у суеверия, что, мол, в утро свадьбы жених не должен видеть невесту. Ночевать ради этого у родителей? Нет, спасибо.

Часа в два они вместе поехали в загс на Степиной «девятке», помытой в честь праздника. И не иначе как в честь праздника машина завелась с первого раза. У казенного дома уже стояли родители Юльки и полдюжины прочих родственников, две ее подруги и друзья Степы и Майя Александровна. А вскоре прямо с вокзала приехала Степина мама со своим мужем (они пять лет назад переехали в Питер). Когда регистраторша произносила привычные пафосные слова, Юля едва не морщилась от безвкусицы момента. Но вот Степа взял теплой рукой ее за руку — и банальность стала неважной, будто кто увернул громкость.

Через опущенное стекло машины вливался ветер, шины шумели по гравию, взвизгнули на повороте: «Ж-жена!» Еще поворот: «Ж-женаты!» На всей недлинной Гороховой пахло ягодным вареньем, которое варила соседка.

«Подвиньте стол. Да, немного влево. Мне сумку негде поставить, ведь не стану я ее класть на пионы, правда?»

Первой попросила передвинуть стол величественная Майя. Юлька открыла рот, чтобы предложить положить объемистый ридикюль куда-то еще, но не осмелилась. Степа крякнул, но тут же ринулся двигать. Затем, разумеется, оказалось, что стулья Юлиных дяди и тети слишком тесно придвинуты к яблоне. «Нет, если втянуть живот, я вполне помещусь…» Еще передвижка. Отчего место Юлиной матери въехало в клумбу нарциссов. Одна перестановка влекла за собой другую, как падение одной из костяшек домино заставляет упасть всю выстроенную змею. Наконец как-то устроились. Правда, стулья невесты и жениха втиснулись в куст малины… Степа обрывал ягоды и подсовывал их Юльке, перепачкал ладони и манжеты в малиновом соке… «Ем с руки», — вполголоса говорила Юлька. «Ой как мне повезло с женой», — причитал Степа. А потом она его кормила с руки малиной, а потом он уронил ягоду ей на платье, и сок из спелых пузырьков тут же брызнул красными точками на белое. Отвязавшийся от липы шар улетел в небо.

Нет, она бы не променяла свою свадьбу на любую другую!

Через день Степа заметил царапины на плече у Юльки. Где ты так? Ну как — малина… Степа был в рубашке и пиджаке, он не заметил. А на Юльке — платье с голыми плечами. И весь свадебный вечер малиновый куст колол ей ветками спину, царапал плечи. «Почему ты молчала?» — расстроившись, спросил Степа. Глаза у него стали виноватые, как у натворившего дел дворняги. Хотя он не был ни в чем виноват. И Юля не знала, что ответить ему. Почему она всегда молчит?

— Вот машина-бибизи! Метр едешь, два вези! — распевал Степа.

Он сидел за рулем своей «девятки», припаркованной во дворе, а на коленях у него сидел Яся. Точнее, Яся вертелся юлой у него на коленях.

— Ясь, руль невкусный. Угу, невкусный… Ладно, грызи, если хочешь. Да, тут стрелочки. Стрелочки. Вот если удастся завестись, ага, если вдруг, хотя я не гарантирую… тогда эта стрелка покажет скорость. Нет, не надо выдирать этот рычажок! Нет! Яся, не надо! Упс… А я говорил. Эх, Степаныч, моя бибизи и так на ладан дышит, а тут еще ты, понимаешь, прошелся Годзиллою…

Степа вытащил Ясю из машины (Ярослав был этим недоволен, он-то видел, что еще многое осталось необгрызенным и неотломанным), и, зевая, прошелся с сыном на руках по саду.

— Давай сказку расскажу. Да. Хочешь? Молчишь? А я все равно. Все равно расскажу. Значит, жил да был… Иван-Богатырь. Вообще это он сам себя так прозвал, а другим по барабану: богатырь так богатырь, называйся как хочешь. Угу. И страсть как хотелось Ивану заполучить поросеночка. Кто-то хочет завести лабрадора, кто-то — шпица, а бывает, позарез нужен бернский зенненхунд или грызеншнауцер. А Иван — скромный. Ага. Хотел всего лишь поросеночка. И вот сбылась у него мечта: подарила ему жена поросенка. Да не какого-нибудь, а такого славного, румяного, такого прямо смышленого поросенка, что Иван-Богатырь прослезился на радостях. Да! Поросеночек сначала лежал на боку и кушал, кушал и рос, кушал и рос. И когда он немножечко подрос, выросли у поросеночка крылышки. Смотрит Иван на эту розовую мордашку и ахает: ну прямо ангел с крыльями, а не поросеночек! Ангел, угу.

Жили они припеваючи. В смысле, поросенок по дому порхает, жена за ним смотрит, а Иван-Богатырь на работу ходит да с работы пряников им приносит.

Как-то раз говорит жена Ивану: «Позвали меня на слет рукодельниц. Вышивание крестиком, подшивание ноликом. Уж такие темы завлекательные, так мне хочется поехать! Отпусти меня, Иванушка!» Иван подбоченился, рукой махнул: «Поезжай! Богатырь я или кто? Богатырь. Я и сам со всем справлюсь».

Отпросился Иван с работы в отпуск, стал за поросенком да за хозяйством следить. А поросенок, оказывается, такой неуемный! Быстрый, как Миг-истребитель, и неуемный. Начнет Иван суп варить — поросенок в кастрюлю нос сует. Вздумает пироги испечь — поросенок прямо в печь влетает. Угу. Уж Иван его воспитывает-воспитывает, а все без толку. С утра до ночи Иван бегал за поросеночком да орал: «Не лети на огонь! Не плюй в колодец! Не дразни гусей! Не суй пальцы в розетку! Не ешь это, брось, фу, кака!» Причем поросеночек — он то и дело норовил со двора улететь, приходилось сачком его ловить. Ага, как бабочку. К вечеру поросеночек налетается, ложится в кроватку и засыпает ангельским сном. А Иван валится на постель как бревно. М-да… даже сапоги снять нет сил.

Неделя прошла, другая пролетела. Стал Иван-Богатырь уставать пуще прежнего. Пойдет днем с поросеночком на прогулку, если спросит кто: «Как поживаешь?» — Иван отвечает: «Лучше и пожелать нельзя!» А сам больше всего хочет упасть да лечь, свернуться калачиком да соснуть часок. А ему нет, нельзя спать, ему надо за поросенком смотреть! Как-то раз заметил Иван: подметки у него совсем износились. Странно, думает, сапоги-то новые… Поменял он подметки, не прошло и трех дней — снова подметки сношены, сапоги стоптаны. Что за ерундень?

Ну живут Иван с поросенком дальше. Уж месяц прошел, а жена все со своими затейницами-рукодельницами крестики-нолики обсуждает. Позвонил ей Иван, спрашивает: «Когда возвращаться будешь, любезная моя? Очень ждем тебя!» А сам думает: «Если вечером не вернется, я не знаю, что делать буду. Ага. Сил моих нет никаких, а спать так хочется, что хоть спички в глаза вставляй». Жена вздыхала-вздыхала, а потом как зарыдает: «Не могу я без рукоделия жить! Этот слет — мне что свет в окошке! Отпусти ты меня, дорогой, еще на месяцок, прошу-умоляю. Ты ведь богатырь, тебе же нетрудно за поросеночком нашим глядеть». Ну что делать? Назвался богатырем, полезай, в смысле, давай соответствуй. Да и жену жалко. В общем, отпустил Иван жену еще на месяц.

Месяц тянется, будто век. Поросеночек летает, подрастает. А Иван с лица спал, с боков схуднул, только и знает, что сапоги стоптанные менять. «Что такое? — думает Иван. — Будто черти ночью сапоги мои воруют да изнашивают». Взял как-то вечером Иван-Богатырь муху волшебну, что видеозапись умела делать, да посадил себе на рубаху. Уснул он, утром проснулся, просит муху: покажи, муха, что ночью было. И увидел Иван, что ночью пришел к нему спящему царь-колдун Джопс — лысый, в черной кофте, в синих портках и с волшебной ай-палкой. Говорит Джопс: «Ну-ка, докажи, что ты богатырь! Пойдем со мной!» Привел Джопс Ивана на площадь, а там уже богатырей — тьма-тьмущая собралась. На вид все хлипкие, очкастые. Иван думает: «Хе, этих-то я быстро поборю». Посередь площади стоит столб высокий, едва-едва тучи не задевает. А на столбе, на самой верхушке, — златое яблоко. Кто за пять минут долезет до верха — тот и яблоко драгоценное получит, и почетное звание Богатыря-с-Гарантией.

Полез Иван на столб. Лезет, старается. А столб гладкий, руки-ноги скользят, да еще спать хочется — страсть. Лез-лез Иван — не долез за пять минут. Взмахнул ай-палкой царь-колдун, скинул Ивана со столба да сказал: «Раз проиграл — пляши теперь до утра». Пляшет Иван, сапоги стаптывает, а рядом с ним целая толпа очкариков ногами об землю стучит — и у них не вышло златое яблоко достать.

Увидел это все Иван и понял, почему второй месяц просыпается с дырками на подошвах. И такая его злость разобрала! На царя Джопса, который золотом да почетом заманивает. На жену, которая его одного бросила. На поросеночка, который где хочешь летает, передохнуть не дает. Злился Иван, злился, а поделать ничего не может. Джопс — царь, ему не накостыляешь. Жену со слета не вернуть, она дома зачахнет. А поросеночек — вообще ангел с крыльями, ага, такого на цепь не посадишь. Что делать?

Иван, пусть богатырем он оказался сомнительным, был совсем не дурак и соображал неплохо. Вбил он себе в сапожные подошвы гвоздики махонькие. А вечером напился кофию наикрепчайшего, чтоб не спать. Ночью приходит царь-колдун Джопс — Иван лежит в кровати, глаза закрыл, будто сон его сморил. Привел Джопс Ивана на площадь, к столбу, говорит: «Что, хочешь ты богатства да уважения? Тогда лезь. Я всем даю новый шанс, хочешь — хоть до старости будешь лазить». Полез Иван на столб ловко, как кошка. У него ведь гвоздики на подошвах! Цап-царап — и за две минуты до самого верха долез! Взял Иван в руку яблоко златое, помахал Джопсу да очкарикам, которые внизу стояли, махонькие. И тут такая его зевота разобрала! Он же, получается, второй месяц без сна, без сна и в сплошной беготне… Зевнул Иван раз, другой, и на этом силы его закончились. Упал Иванушка с самого верха — да на землю сырую. И умер.

А жена с поросеночком на его могилке посадили герань и резеду, вышло очень красиво.

Глава 16

Во вторник Богдан проснулся в одиннадцать. Почему бы не выспаться? Вчера вечером он снял катер и до трех утра катался с Вероникой по Меже и по Волховке, нашептывая ей на ухо байки про Ферапонтов монастырь и про последнюю любовь сахарозаводчика Никанорова. Выдавал романтику по максимуму, что называется.

Зато уж как проснулся, собрался, то первым делом поспешил в музей. Давно надо было застать Степину жену. К белоколонному портику бывшего графского обиталища Соловей подошел с благоухающим, разноцветным букетом гиацинтов, похожим на кусок весеннего луга.

— Нет, к сожалению, я не смогу поужинать, — ответила Юля.

Юная невестка, напоминавшая ему симпатичную кудрявую мышку, приняла и его цветы, и извинения за прошлый визит, но вот дальше дело застопорилось.

— Я сразу с работы — домой. Меня Степа ждет, ему с Ясей непросто, он устает, — сказала она тихо.

Возражение было очевидным, и Богдану стало досадно, что он о нем не подумал.

— О-ох, не смешите меня! На Степане можно воду возить. Тоже мне, посидел с ребенком — устал! Не волнуйтесь про это, лишний час погоды не сделает.

Невестка наклонила голову и посмотрела на Богдана внимательно.

— А вы знаете, я когда сидела дома с Ясей, я уставала. Это трудно понять, если никогда не заботился о ребенке.

Ух ты! У мышки-то зубки выросли! Ответ на дерзость уже плясал у него на языке, но Богдан его прикусил. Если он хотел заручиться Юлиной поддержкой, надо было действовать мягче.

— Все я понимаю, понимаю, милая Юля! Хорошо, вечером вы мчитесь сменить Степана, принять пост, встать к станку материнства. Ужин отпадает. Как насчет обеда? Вас же отпускают на обед из вашего храма искусства?

— Да…

— Великолепно! Тогда давайте пообедаем вместе! Отказ не приму! Я заеду за вами в два.

— Только я больше чем на час уйти на смогу.

— Ничего страшного, — заверил Богдан. — Я свожу вас в «Макдоналдс», там быстро.

Выйдя наружу, он огляделся. Весеннее небо было безоблачно-ясным, легкий ветерок подметал Соборную площадь, надувал яркие, объемные блузы тетенек-туристок, взиравших на жирно блестевшие золотые луковицы Успенского собора. Богдан вышел на набережную. На дорожках набережной весьма предусмотрительно через каждые двадцать шагов были расставлены скамейки. С одних можно было любоваться рекой Межой и видом на левый берег с барочной церквушкой и особняками времен Александра Освободителя. С других скамеек открывался вид на беленые стены кремля и неказистые будки мороженщиков. Решение, где пообедать, пришло немедленно.

— Алло, Михалыч? — заговорил в трубку Соловей. — Да, да… Да, еще здесь… Повстречаемся, обязательно! Послушай, у тебя в том пафосном ресторане, как его, «Дворянское гнездо» — там кормят хорошо?.. Ага. Можешь мне к двум часам еды навынос прислать? Только вместе с официантом. Вот спасибо! Меню? Сейчас определимся…

Ровно в два Соловей-старший свел мышку-норушку с высокого музейного крыльца. Его предложение пообедать у реки было принято с удовольствием (робкая невестка даже обрадовалась, что не придется идти в ресторан). Обед уже должен был прибыть, но пока они шли к скамейке, Богдану позвонил официант из «Дворянского гнезда» и забормотал что-то сбивчивое про пробку. Пробка! В Домске! «Не вешайте мне лапшу. Чтоб через пять минут на месте!» — скомандовал в трубку Богдан. Они устроились на изумрудной скамейке лицом к реке, в тени большой липы, и Богдан порадовался тому, как удачно выбрал место. Он уже предвкушал появление ресторанного гонца: как тот выставит плетеную корзину для пикников, распахнет крышку, а там обнаружится фарфор, и белоснежные льняные салфетки, и тонкие, как мыльные пузыри, бокалы. Официант мигом выложит на тарелки закуски, и глаза разбегутся, и запахнет так аппетитно, что во рту заерзает от нетерпенья язык… Ну, скорей! Однако на деле, увы, выходило не так.

Богдан извинился перед Юлией за задержку и спросил, как поживает его внук. Разговор тут же покатился на третьей скорости. Богдан громогласно восторгался, ахал, сочувственно качал головой — делал то, что нужно было делать, чтобы приручить эту маленькую женщину. Все его ахи были к месту — ведь что может быть естественнее, чем мужчина, умиляющийся рассказу о своем внуке? По сути же, он особого умиления не чувствовал, потому что внук пока что оставался для него абстракцией. Он и в лицо его еще не видел! Спасибо Степе. Но Богдан знал, что увидит Ярослава, он знал это так же твердо, как когда-то, примерившись кием к шару, понимал, что непременно попадет в лузу. Вероятность близка к ста. Он уже примерился, он угадал, как покатится его биток, как толкнет он другие шары, увидел будущие траектории и закономерный финал — воскресенье в кругу семьи, под абажуром, и Богдан на законном месте патриарха, владельца тучных стад и лугов, которому подносят новенького, лепечущего внука. Он обработает мышку, мышка обработает Степу — и Богдан выиграет эту партию всухую.

— … как он плакал, бедный наш мальчик!

— Ой-ей-ей. Да, ужасно… — прошло полчаса, а чертов официант до сих пор не явился и Богдан уже прикидывал, устроить ли ему разнос или просто попросить Михалыча его уволить. Но зато беседа шла как по маслу. — Помню, как-то раз у Степы поднялась температура сорок — ох! Ничего, выздоровел, вырос огурцом! А Ярослав вообще богатырем будет. Сейчас ведь забылось все? Шалит?

— Еще как! Сегодня утром мы с ним носились по всему дому. Он добрался до рулона туалетной бумаги… Бежит на четвереньках, визжит, а за ним бумажный хвост, а за хвостом — я. Если что к Ясе в руки попало — уже не отдаст, — с гордостью говорила невестка.

— Упрямый, да? Надеюсь, таким упертым, как Степка, он не вырастет. Вы бы знали! Если ему что втемяшится в голову — пиши пропало. Я помню, Степе было года четыре, мы поехали в Москву. На три дня — прогуляться, отдохнуть, магазины-театры, все такое. В последний день мы пошли в зоопарк. Идем, Степка меня спрашивает: пап, а слона мы увидим? Увидим. А жирафа увидим? Увидим. А льва увидим? Увидим. Приходим. Зоопарк огромный! Мы его истоптали из конца в конец, умаялись, повидали и слона, и жирафа, и суслика. А льва — не видно. Лев ушел спать, где-то за кустами у него лежбище, пещерка, спит лев. Мы с женой говорим Степе: не расстраивайся, мы еще приедем в Москву, в следующий раз ты обязательно льва увидишь! А Степа говорит: нет! Сегодня! Папа, ты обещал. Ладно, мы честно ждем еще два часа до закрытия зоопарка. Этот свинский лев дрых, так на глаза и не показался. Что делать? Нам завтра уезжать из Москвы. Такая ситуация, — развел руками Богдан и замолчал.

По реке проплыл катер с разноцветной стайкой туристов на борту.

Юля не выдержала, прервала мхатовскую паузу:

— И вы уехали?

— Нет! Как тут было уехать, когда Степа на меня сиротскими глазищами смотрит! Я поменял билеты, — буднично, будто бы не рисуясь, ответил Богдан. — На следующий день мы с утра отправились в зоопарк и дежурили у львиного вольера, пока эта зверюга не вышла.

Юля подпрыгнула на скамейке.

— Ух! Какие вы с женой молодцы!

— Не знаю, молодцы мы были или огурцы, — заскромничал Богдан, — а только поволноваться со Степой нам пришлось. Вот, например, был случай. Степочка по дороге из школы набрал опят в центральном парке и сам себе их пожарил. Он уже был самостоятельный шестилетний мужчина, умел обращаться с плитой. Сам себе нажарил грибочков, разогрел картошку, сел за стол. Хорошо, тут моя мать с работы вернулась! Мы тогда все вместе на Таврической жили, у моей мамы. Ну вот, мама взглянула на остаток грибов и обнаружила, что это не опята, а поганки. Когда она это нам вечером рассказала, у меня прямо холод по спине прошел. Приди она на полчаса позже…

— Боже мой!

— Впрочем, это еще цветочки были. Был период, когда я чуть не поседел из-за этого мальчика. По ночам зубами скрежетал во сне.

— А что такое было? — заволновалась Юля.

— Его во втором классе хотели выгнать из школы. Мальчик просто перестал учиться. Когда его вызывали к доске — он молчал. Молчал, как партизан на допросе. — Богдан начал рассказывать и почувствовал, как в груди сжался комок. — Дома то же. Что тебе задали? Молчит. Звоню родителям его друга. Ага, вот что задали. Ну, простейшая задачка, вроде «два на три умножить». Ты понимаешь, как ее решить? Молчит. Хорошо, а сколько будет, если к двум прибавить три? Молчит и качает головой: не знаю. На все вопросы — не знаю, не понимаю, не могу. В первом классе-то у них, у шестилеток, особых заданий не было. Прописи писали, пели, рисовали — вопрос об ай-кью не возникал. А во втором — возник. Жили мы жили и вдруг обнаружили, что у нас сын — дурак, — со смешком сказал Богдан.

— Как же — дурак? — тихо переспросила невестка.

— Совершенно серьезно. Его учительница мне на полном серьезе сообщила: у вашего Степы задержка развития, он в общей школе учиться не может. Придется переводить его в школу коррекции. Понимаете, что это? Школа для дебилов. Я как услышал…

О, разговор с училкой был из таких разговоров, какие врагу не пожелаешь! Вспомнив его, Богдан понял, что его до сих пор — двадцать с лишним лет спустя! — потряхивает от гнусных слов педагогической грымзы. Он отвернулся, изучая уличный фонарь «под старину», с розоватыми стеклами, будто не было ничего интересней.

— Я не знала, что Степа учился в школе коррекции…

— Разумеется, нет! — вскинулся Богдан. — Разумеется, я этой тетке не поверил. Не в кого Степе быть идиотом. У меня с мозгами все слава богу, отец — Степкин дед — гроссмейстером был. Алена, мать Степы, она на первый взгляд была блондинка блондинкой, как из анекдота, но на самом деле не глупа.

— Умные родители не всегда гарантируют… — зачем-то влезла невестка.

— Ой, не надо! — отмахнулся Богдан. — Короче, начал я Степу воспитывать. Степочка, сделай усилие, постарайся. Если не будешь стараться, говорю, выгонят из школы. Выгонят из школы — не поступишь в институт. Без института никакую хорошую работу тебе не дадут, придется дворником быть. В таком вот духе я его наставляю… Ох, смешно! Ведь это был девяносто третий год! Люди с тремя классами образования ставили палатку с жвачкой и зарабатывали такие бешеные тыщи, которые мне, кандидату наук, и не снились. Кто бы знал, что я сам через полгода брошу КБ и поеду в Москву!..

— Неужели ставить палатку с жвачкой? — дерзко пискнула Юля.

— Неважно. Так вот, прогоняю я бодягу про дворника вечер за вечером. Однажды прихожу с работы — и вижу Степу во дворе. Метет двор метлой, окурки и прочее дерьмо из газона выбирает, — рассказывал Богдан с улыбочкой горьче стухшей редьки. — А наша дворничиха сидит на скамейке с бабами и ля-ля, ля-ля. Я на это посмотрел минут десять, пока не закипел. Подошел к Степе, спрашиваю: ты что делаешь?! Он мне отвечает: я привыкаю. Я же дворником буду. Тетя Люда (это дворничиха наша) говорит, у меня все получается. Не надо ждать, папа, пока я вырасту. Давай я сейчас уйду из школы и буду дворником… Представляете?! — воздел руки Богдан.

Невестка хмуро царапала ногтем отслоившуюся краску на скамейке. Наконец она подняла глаза.

— Вы были к нему жестоки.

— Я? — закричал Богдан. — Да я в лепешку был готов расшибиться, лишь бы у него мозги заработали!

— Он стал к метле привыкать, потому что вы…

— Ох, ну надо же! А вам все лучше известно! — перебил Богдан. — Вы послушайте, я еще историю не досказал…

— Я не знаю, хочу ли я это слушать, — прервала его невестка с дрожью в голосе, — слушать, как вы бедного Степу… Нет, хорошо, я не буду судить, тут нельзя торопиться. Но вы хоть знаете, что эти «задержки развития» в большинстве случаев без причины не бывают, надо разбираться, что есть специалисты, которые выправляют?.. Я буквально позавчера читала большой пост на фейсбуке, коррекционный психолог писал…

— Что? На фейсбуке читали? — вскричал Богдан.

Он не предполагал, что невестка так его разозлит. Разошлась мышь, осмелела!

— Знаете, что такое фейсбук? Это согласное гуденье насекомых. Каждый свое пиликает и воображает себя ровней Декарту. А по сути, это — ж-ж-ж-ж. Пчелки прилетели пожужжать вместе с большим роем. Ж-ж-ж.

— Нет, простите, не могу с вами… — начала было Юля, но тут ее снова перебили.

— Извините ради бога! — запыхавшись, ляпнул молодой брюнет в бордовой куртке с эмблемой «Дворянского гнезда».

Внешность у него была смазливая, итальянистая, а еще — отягощенная желчностью, нервами и рефлексией, отчего брюнетик, плюхнувший большущую термосумку на скамейку, выглядел человеком не на своем месте, не на том месте, где надо приветливо улыбаться во все тридцать зубов.

Разъяренный Богдан вскочил со скамейки.

— На мосту случилась авария, и остался один ряд, я полчаса полз… — зачастил брюнет, расстегивая сумку.

— А метеорит не падал на мост? «Я не виноват, я ни при чем!» — передразнил тонким голосом Богдан. — Вам самому не стыдно себя слушать?

— А вам не стыдно так накидываться на человека? — вдруг встала Юля, заслонив собой официанта (который был выше ее на голову).

— Вы что его защищаете? Он вам кто — кум, сват? — возмутился Соловей.

Официант, вставший в позу оскорбленной невинности, сглотнул так, что дернулся кадык.

— Да, кум и сват! — своим мышиным голоском ответила невестка. — Это лучший друг вашего сына, между прочим.

— Ах вот как.

Богдан приостановился. Да, пожалуй, зря он накинулся на парнишку…

— Это Борис, он талантливый дизайнер, — говорила Юля. — А если он сейчас в ресторане работает, так это временно…

— Ну, Юль, это никому не интересно, — смутился брюнет.

— Трудные времена у каждого могут случиться, вам ли не знать! — закончила невестка.

Что? Богдан взглянул на нее изумленно.

— Почему, дорогая моя, мне ли не знать? — медленно произнес он.

— Э-э… это я так, — стушевалась невестка, — неужели… никогда у вас…

— У меня все великолепно, — сказал Богдан. — Особенно сейчас. Задушевная беседа, красивая женщина, а теперь еще еда доехала. Чего еще желать? Вот тут у нас баклажаны алла пармеджано, тут закуски, салат, фокачча. Вот рыба, вот мясо. Берите, ешьте! Не зря же вы из музея выбрались, терпите меня уже час. У вас еще минут пять есть, успеете проглотить.

— Нет, спасибо! — вспыхнула Юля. — Я лучше вернусь на работу.

— Поня-атно. Тут всего лишь лосось на пару, а на работе вам, очевидно, стерлядь на серебряном блюде подают.

В глазах у невестки мелькнул огонь бикфордова шнура, она сжала губы так, что те побелели, вытянулась в струну и выпалила:

— На золотом блюде! Вы дальше своих миллионов, — она помотала пятерней у него перед носом, — ничего не видите! Стоит их потерять, чтобы зрение прочистилось!

Не успел Богдан найтись с ответом, как Юлия умчалась, будто наскипидаренная. Ну, бабы! Ведь ничего она не знает про него, не может знать! Не знает эта Юля — но нутром чует его ситуацию! И чует, куда ткнуть, чтоб за живое задело. Интуиция, ёпрст ее через забор… Тьфу!

Официант Борис нерешительно потоптался на месте, протянул руку к ресторанной сумке.

— Я могу увезти… — пробормотал он.

— Нет уж! Садитесь! — указал ему Соловей. — Напортачили, теперь сами будете этого лосося есть. — Он сел напротив, откинулся на скамейку и долго выдохнул, успокаиваясь. — Значит, вы лучший друг Степы?

— Жили две сестры, Эстер и Лия. — (Так всегда начинала эту историю Юлина бабушка Рина.) — Эстер — значит «звезда». Звезда должна быть яркой, но Эстер была мягкой и тихой. Лия — значит «слабая». Но Лия была смелой. Впрочем, обе сестры были красавицы — тонкие, темноглазые, с пушистыми волосами до пояса. Старшей сестре, Эстер, исполнилось семнадцать, когда в нее влюбился молодой башмачник. Наверно, Эстер его любила. Но ее родители были богаты, ее отец держал три магазина в Одессе. Родители сказали: нет! И Эстер их послушалась. Она вышла замуж за того, кого ей сосватали: за шепелявого Натана Эпштейна, который управлял первым магазином ее отца.

— А что было потом, бабушка?

— А потом она прожила долгую жизнь, у них с Натаном родились дети, потом пошли внуки… Хорошо, что Эстер вышла за Натана!

— Почему это? Он же шепелявый.

— Зато одной из их внучек стала я. Если б они не поженились, меня бы на свете не было. А если бы я не родилась, ты бы тоже не родилась!

— Нет, бабушка, я бы уж родилась как-нибудь, — серьезно возражала Юля.

— Как бы то ни было, Эстер с Натаном прожили вместе до восьмидесяти лет, справили золотую свадьбу. Но Эстер всегда вспоминала того башмачника, которого она полюбила в семнадцать лет.

— А он ее вспоминал?

— Наверно. Первая любовь долго помнится.

— А что было с Лией?

— Я ведь говорила, что Лия была смелая? Так вот, когда Лия влюбилась, она не стала слушать родителей. Она убежала со своим кавалером. Они поженились и уехали из Одессы далеко, в австрийский город Вену. Муж Лии был высокий, с черным чубом, с огоньком в глазах. Он умел ее насмешить, однажды она смеялась так сильно, что надкусила себе кончик языка. Эстер посылала письма сестре Лие, а Лия ей слала открытки. Видишь вот эту? Здесь написано на идише: «У меня теперь в одном дне больше счастья, чем во всей моей жизни в Одессе».

— Что это за дворец на открытке?

— Давай прочитаем. Kunsthistorische Museum.

Юля сейчас стояла перед тем самым дворцом, перед распростершим жемчужно-серые крылья венским музеем. Стояла посреди пышного европейского города, куда не чаяла добраться, стояла, обдуваемая летним ветром, невидимая для прохожих, и чувствовала замирание сердца: вдруг настигнет ее счастье, когда-то связавшееся с открыточным силуэтом? А?.. Нет, пока нет.

Впереди на идеально выстриженных газонах выстроились кусты, оформленные в зеленые шары и кубы, далее возвышались помпезный памятник какой-то венценосной особе и величественное здание с куполом, полный близнец овеянного давним счастьем музея. Солнце, стремившееся к вечеру, пронзало листву золотыми лучами, выстилало газоны полосами теней. Справа прилетал автомобильный гул, гудки, обрывки голосов — там пролег широкий бульвар, Ринг, знаменитое кольцо, опоясавшее центр Вены. Юльке хотелось бы забежать в Kunsthistorische Museum, но…

— Жили две сестры, Эстер и Лия. Старшая, Эстер (кстати, твоя прапрабабушка), вышла замуж за умнейшего Натана Эпштейна. Он бы мог поступить в университет и стать профессором математики, но ему нужно было на хлеб зарабатывать, а не учиться, да потом, евреев тогда в университеты не особо пускали. Он стал счетоводом, потом управляющим в магазине и своим умом стал зарабатывать хорошие деньги. А потом он женился на Эстер, чей отец владел этим магазином и еще двумя. Через пять лет у них было уже пять магазинов, Эстер носила шляпки из французской мастерской и ела у осетра только спинки, потому что тешу не любила.

— Бабушка, а что Лия?

— Лия влюбилась в красавца Давида. Он был такой веселый, что мог рассмешить даже дерево, и умел говорить женщинам такие комплименты — ай-яй-яй! Когда он шел по улице, в каждый дом его зазывали в гости. Никто не хвалил его ум, но это, наверно, потому, что хвалили все прочее. Однажды Давид посмел поспорить с отцом Лии, которому, вообще-то, никто слова поперек не смел сказать, а Давид ему: «Вы не совсем правильно ведете дело…» Ой, что было! С тех пор отец называл Давида «этот шлимазл» — неудачник…

— Но Лия все равно убежала с ним!

— Да. Она вышла за него замуж.

— И они жили бедно, но счастливо!

— Да. По четным дням у Лии и Давида на ужин был хлеб без масла, а по нечетным — их собственный смех.

— А прабабушка Эстер в это время ела пирожные. Лопала.

— Твоя прапрабабушка Эстер слушалась своего отца. Когда Лия сбежала, отец плюнул и сказал: нет у меня больше дочери! Никто в этом доме ее больше не знает. Мать поседела от горя, но она не могла возражать мужу. Такой он был человек, Шломо Хеллер, кулак у него был с пудовую гирю, а голос как у льва рыкающего. Его во время погрома четверо били насмерть, да не забили. Ну вот, Эстер и Натан, если не хотели прогневить Шломо, не должны были даже упоминать о Лие и Давиде, не то что в гости к ним ходить.

— Трусы.

— Не суди. Натан каждый месяц давал Эстер деньги «на булавки», так тогда говорили. Она эти деньги тайком относила сестре. Так Лия с Давидом скопили денег на то, чтоб уехать. Давид очень хотел, говорил: «В России еврей живет только до следующего погрома». И вот они на деньги Эстер уехали в Вену. Надо сказать, очень вовремя уехали, за год до большой войны.

— И там в Вене жили бедно, но счастливо.

— Не совсем так. Сначала бедно. Но Эстер им по-прежнему помогала. Потом Давид устроился продавцом в магазин женской обуви. Продавец он был очень хороший, он ведь любую даму мог обаять. Потом его повысили… В общем, через семь лет, в тысяча девятьсот двадцатом году, Давид уже был совладельцем обувного магазина.

— Наверно, у Эстер с Натаном было уже не пять, а десять магазинов.

— Нет, маленькая. В тысяча девятьсот двадцатомм у Натана осталась только одна темная лавка с сукном и ситцем. Все пропало, потому что до Одессы в восемнадцатом году дошла революция. Шломо Хеллера, как угнетателя и капиталиста, отвезли в ЧК и ночью расстреляли. В общем, Эстер больше не ела пирожных.

— А что было дальше?

— Давай посмотрим на другую открытку, с девушкой в жемчугах. Она двадцать восьмого года. Лия пишет Эстер: «Милая сестра, сегодня у нас знаменательный день: наш сын получил второй приз на певческом конкурсе среди учеников гимназии св. Терезы. Разумеется, первый приз отдали австрийцу, а не еврею, но преподаватель пения по секрету сказал нам…» Так, это пропустим. Вот: «… Давид расширяет дело, он купил небольшую фабрику, выпускающую кожаные сумки и чемоданы. Мы наконец переезжаем в свой дом. Все же в квартире нам с детьми и прислугой было тесно…» Хорошо стали жить Давид и Лия, короче говоря.

— А как же Эстер? Натан же был умный, неужели он не мог придумать что-нибудь?

— Бабушка Эстер иногда говорила: «Если бы я вышла замуж за бедного башмачника, я уже была бы миллионершей». А дед Натан однажды сказал: «Я неправильно выбрал страну, куда прислонить свои мозги». Но он все-таки умный был, он придумал. В двадцатые годы в Советской стране был НЭП, правительство снова дозволило торговать. Многие снова открыли магазины. А умный Натан продал свою лавку шорнику Гавиловичу, сам же пошел работать счетоводом в Одесский порт. Он получал не сильно большую зарплату, зато они с Эстер спали спокойно. Особенно тогда, когда НЭП отменили и каждую ночь стал приезжать черный «воронок» за теми легковерными, которые в двадцатые годы торговали и шиковали.

— То есть теперь Эстер и Натан стали жить бедно, но счастливо.

— Что бедно, не поспоришь.

Юлька подлетела к высокому арочному окну Музея истории искусств. Где-то здесь, на втором этаже, — любимая картина ее детства. «Охотники на снегу» Брейгеля. Когда случалось что-то, когда хотелось спрятаться, Юлька раскрывала альбом Брейгеля, забиралась на кровать с ним и замирала, рассматривая возвращающихся с охоты мужчин, идущих через снег пружинистым шагом, костер, деревню с толстостенными, хранящими тепло домами, беззаботно играющие на льду фигурки… От этой картины на нее снисходил покой. Горести не исчезали, но становились меньше и мельче, пока Юля парила в высоком морозном небе над укрытой белым землей. Ей хотелось бы сейчас увидеть вживую «Охотников», но не было времени. Таймер по-прежнему заводился с трудом, со скрежетом, едва-едва на пятнадцать минут.

Один взгляд на просторный музейный зал с десятками посетителей, с прицельно подсвеченными полотнами — и она уже мчится над Веной. Мгновенно убежала назад зеленая земля, мелькнул городской сад с кучерявыми кронами и овальным прудом. Проносились внизу рыжие и серые крыши, каре и прямоугольники, улицы с игрушечными машинками и булавочными головками пешеходов. Юля летела, держа курс на южную башню собора Святого Стефана. Кружевной готической иглой та вздымалась в небо, торчала над соседними зданиями. Сто сорок метров без малого. Вот уже близко. Вот показались зигзаги, выложенные белой, зеленой и черной черепицей на крыше «Штеффи». Юлька приземлилась передохнуть минутку на Орлиной, северной башне. С ее верхней площадки был отлично виден весь грандиозный собор и площадь внизу. Первое, куда идет человек, попавший в Вену, — сюда, в Штефансдом. Но для Юли он был только передышкой, ориентиром для полета, утром высмотренным в Google maps.

«Бо-ом-м!» — она покачнулась от гулкого удара, пронизавшего все тело. Это Пуммерин, большой колокол собора, Пуммерин напоминает ей: пора!

— Жили две сестры, Эстер и Лия. Эстер вышла замуж по слову отца и осталась в том городе, где родилась. А Лия сбежала со своим женихом и потом уехала далеко, в один из красивейших городов старой Европы. Эстер бо́льшую часть своей жизни прожила в стране, где ей указывали, во что верить, что говорить и как благодарить партию за новую пятилетку. Она научилась жарить картошку так вкусно, что никто в доме не спрашивал, почему на обед нет курицы. Она штопала рубашки так аккуратно, что им не было сносу по пятнадцать лет. Она виртуозно экономила и никогда не выбрасывала обмылки, лишние пуговицы и веревочки от торта. Лия научилась правильно подбирать прислугу, разлюбила жареную дичь и стала по новой моде вегетарианкой, говорила что вздумается, полюбила Пуччини и Верди и пять лет подряд абонировала ложу в Венской опере. Лия писала сестре: «Как жаль, что вы не можете приехать к нам в гости! Ты же знаешь, я бы выслала вам деньги на билет». Эстер ничего на это не отвечала. Но она думала временами: «Ах, если бы можно было уехать!.. нет, не в гости, а насовсем…»

— Ну и поехали бы.

— Нет, в тридцатые годы из Союза людей уже не выпускали. Вот если бы раньше спохватиться, году так в двадцать пятом, даже двадцать шестом… шанс был бы. Если бы. Сколько фантазий можно накрутить на «если бы»! Когда я была девчонкой, я думала: вот если бы бабушка Эстер и дед Натан уехали в Вену вместе с Лией и Давидом… неужели я сейчас жила бы в Вене? В городе зеленых бульваров, изысканных кафе, зданий эпохи сецессион… Что гадать? Я живу в Одессе и хожу на Привоз за барабулькой. Я всем довольна.

— А Лия и Давид до сих пор живут в Вене?

— Что ты такое говоришь, Юлечка? Как же они могли бы жить, пусть даже в Вене, если Лия была младшей сестрой моей бабушки? Лия вышла замуж в тринадцатом году, немножко давно, правда? Нет, милая, Лия и Давид умерли. Вот как это случилось. В тридцать восьмом году Германия захватила Австрию. И евреи стали вне закона. Давиду раньше говорили: уезжай. А он не хотел. Он влюбился в Вену, в этот прекрасный город, он прожил здесь половину жизни. Опять же, дело здесь, опять же, у Лии абонемент в Опере, и подруги, и у сына с дочерью все друзья здесь. Как уехать? Друзья здесь, дело здесь, в Вене он уважаемый человек… А ты знаешь, Юля, что самое страшное? Что в секунду хорошая жизнь ломается. Когда войска Гитлера вошли в Вену, на следующий же день начались погромы. Магазинов, кафе, синагог. На тротуарах были надписи краской: «Нет захвату Австрии!» Так евреев заставляли опускаться на колени и оттирать мостовые зубными щетками.

— Фашисты заставляли?

— Толпа заставляла. И толпа смотрела. Люди превратились в демонов с картин Босха. Помнишь, когда на человеческом теле — голова крысы или змеи? Как жить, когда люди оборачиваются чудовищами?

Южная башня по левую руку, северная, высокая — по правую, нужно лететь вдоль длинного тела собора вперед, на северо-запад. Миновать четыре квартала — и первая площадь ее. Чистенькая прямоугольная площадь, светло-серые дома с классическим рустом на фасадах, в четыре-пять этажей, все соразмерно человеку, и кусты в кадках обрамляют вынесенные наружу столики кафе, здесь должно быть уютно, но нет. Юля подошла к мемориалу в центре Юденплац. Бетонная камера, приземистое здание, сложенное из сотен книг, закрытых Книг жизни, покорно выстроившихся на полках. Мемориал австрийского Холокоста.

На площади было пусто. Наверное, туристы огибали это место, его печаль, позор, давление вины и горя. В прекрасном городе легко найти другие центры притяжения: знаменитое кафе «Централь», например, с его невесомыми штруделями; прославленную Оперу, любой из двух десятков музеев… Юлька заплакала. Зачем она прилетела сюда? Почему не выбрала музей, где ее любимый Брейгель, где мирная зимняя земля и высокое замерзшее небе, а по снегу идут охотники и горит рядом теплый костер?.. Она подошла и приникла всем своим невидимым, неощутимым телом к бетонной стене из закрытых книг. Бетон не был холодным. Может быть, его нагрело солнце. Или души ушедших?

— Жили две сестры, Эстер и Лия. Эстер была тихая, послушная девочка. А в семнадцать лет она влюбилась в Давида Рафаловича, двадцатилетнего босяка, тачавшего для других сапоги и ботинки. Он любил ее и говорил ей: «Звездочка моя. Не могу без тебя жить». Она хотела выйти за него, но отец сказал: нет. Прошло пять лет. Выросла ее младшая сестра, Лия. Лия была смелая, озорная. Сколько парней на нее заглядывалось! Сам Яков Зусман, сын банкира, хотел свататься к Лие. А она встретила Давида, башмачника. Давид когда-то приходил к ним под окна, сестре нежные слова говорил. Лия тогда завидовала сестре: почему она старшая? Была бы я взрослой, красавец Давид ко мне бы ходил!

Вот Лия выросла. Давид ее встретил. Смотрит Давид на Лию: она совсем как сестра, звездочка, только у Лии огонь колкий, яркий, с холодком. От ее огня и Давид зажегся. Влюбился Давид в Лию. Ну, ты знаешь, что дальше было.

Прошло много лет. У Эстер уже дети взрослые стали. Сама она, когда-то тоненькая, как статуэтка фарфоровая, стала широкой и крепкой. Хочешь — воду на ней вози, хочешь — всю семью на закорки сажай. Так и было, что семья на ней. Натан каждой тени боялся, и правильно боялся: вспомнит кто, что скромный счетовод до революции пятью магазинами управлял, — так приедет ночью «воронок», и все, поминай как звали. Опять уснуть не можешь, Натан? Прижмись ко мне, к своей Эстер. За моей спиной никто тебя не достанет.

А Лия из Вены открытку прислала. «Столько лет прошло, а Давид до сих пор носит меня на руках!» Не выдержала Эстер. Написала сестре: «Он женился на тебе только потому, что не смог меня получить. На замену. Вся любовь, что тебе достается, — для меня предназначена». И отрезало. Больше ни открытки, ни письма между сестрами.

Как потом Эстер себя винила! Ведь не права была! Ложь в конверт запечатала, чушь отправила! Мало ли что взбрело в ее дурную голову! Не знала она и не могла знать, почему Давид женился на Лие, любил ли ее так же сильно, как когда-то Эстер. А даже если бы угадала… зачем, ох, зачем такое сестре писать!

Прошло полгода — Австрия стала частью немецкого рейха. Эстер написала сестре — ответа нет. Ну, тогда не знали, что с евреями творится при Гитлере. Тогда против Гитлера вообще слова не говорили, в тридцать восьмом Советский Союз с Германией еще как дружил. До сорок первого года Эстер писала сестре каждый месяц, и после июня сорок первого писала. Ответа не получила. Потом уже, после войны, когда про концлагеря все узнали, тогда Эстер поняла, что случилось с сестрой и с Давидом. С ее любимой сестрой и с ее первым любимым. И горше всего было то, что Эстер сама, своей проклятой рукой написала то письмо, а прощения у сестры уже не испросишь. Не у кого просить.

Юлька стояла, шмыгая носом и прижимаясь к бетонным плитам, и вдруг будто услышала: «Мы спаслись. Бросили все и уехали. Я, Давид и дети наши. Все, что нажили, бросили и уехали в один день, потому спаслись».

— Куда? — всхлипнула Юлька.

«Не спрашивай. Далеко. Мы спаслись».

— Эстер хотела прощения попросить. Она очень хотела, я знаю!

«Прощаю», — прошелестел голос.

И что это был за голос? Голос ли той сестры, о которой она слышала в детстве рассказы без счета, или голос фантазии, домысла? Не было у Юли свидетельств и доказательств, но только она, услышав это «прощаю», ощутила, будто давний комок где-то в груди взорвался и, как фейерверк, рассыпался в облегчении на тысячу слез.

Глава 17

— Яумер и попал в рай, — сказал Богдан.

На тарелке перед ним лежали три золотистых сырника, дополненные горкой сметаны и озерцом варенья. За столом напротив него сидела гурия в шелковом, слабо запахнутом халате, в вырезе которого виднелась пышная грудь. Утреннее солнце заливало гурию лестным трепетным светом.

— Мм! Московская Кофемания отдыхает.

— Разумеется, отдыхает, — довольно подтвердила Вероника. — Ты еще мои блины не пробовал! Ко мне друзья специально на блины в гости напрашиваются.

— За что мне такое везение? — возвел глаза к потолку Богдан. — А танец живота ты случайно не танцуешь?

— Танец живота у нас был вчера. Ешь, болтун.

Вчера вечером у них действительно случился танец живота, по-крайней мере та его версия, которую танцуют вдвоем в кровати. Серенады, цветы, эсэмэски и личное обаяние Богдана наконец подействовали. В этой же кровати, на роскошном матрасе из двух тысяч пружин (Вероника похвасталась, что выплачивала за него кредит полгода), Богдан провел вместе с Вероникой ночь. Честно говоря, выспался он на этом дорогущем матрасе лучше, чем высыпался у Кеши на узенькой кроватке его покойной матери.

— Какие у тебя планы на вечер?

— Дочка мне обещала по скайпу позвонить, и есть еще одна встреча… — Вероника сделала многозначительную паузу.

Ее двадцатилетняя дочка училась в одном из неглавных московских университетов, с мужем Вероника давно была в разводе. В этой чистой, бежево-золотистой квартире Вероника жила одна, что очень устраивало Богдана.

— Какая встреча? — недовольно спросил Соловей-старший.

— Ну, есть один интересный мужчина. Говорит, без ума от меня… — скосила гурия глаза на Богдана.

— А-а, этот! — вяло отозвался Богдан. Ему вдруг стало скучно. — Да ты с ним время теряешь. Он ведь уже дедушка. Пятьдесят пять лет, дед Анатольич. Снаружи еще ничего, товарный вид имеет, а внутри… ты его потыкай, песок не сыплется?

— О-ох! — Вероника сделала жалостливое лицо.

Она обвилась вокруг него, как кошка с шелковой шерсткой, замурлыкала что-то утешительное про то, что нет никакого песка, что он вчера был очень даже, за ним молодым не угнаться. «Есть в этой женщине какая-то загадка, — подумал Богдан. — Например, почему она всегда говорит банальности?»

— …и сегодня вечером я не против повторить, — интимно понизив голос, журчала Вероника. — У меня припасена бутылка испанского вина, ты любишь испанское?

— Когда я в последний раз летал в Барселону… — начал Богдан.

— А ты летал один? — полюбопытствовала Вероника.

— О, одиночество… как твой характер крут! — запел вместо ответа Соловей.

— Нет, не верю, что такой привлекательный мужчина отдыхал один, — лукаво улыбнулась Вероника.

Богдан потянулся и прошелся по кухне.

— У меня есть один друг, тоже, как я, холостой-свободный. И тоже обожает путешествовать, денег у него на это хватает. Он недавно собрался поехать в Европу на пару недель, в Италию, что ли. Но вот ерунда — друг мой рассорился со своей любовницей вдрызг за пять дней до поездки. Что делать? Он-то привык отдыхать вдвоем. Хоть в ресторан, хоть в театр приятней с красивой женщиной пойти, а не сидеть одному сычом. На пляже есть кому лосьон от загара по спине растереть, опять же — секс. Две недели монахом? Здоровый мужчина в отсутствие секса начинает тосковать и хиреть. Что за отдых? В общем, заполнил он анкету на сайте знакомств. Честно написал: ищу красивую спутницу с открытой шенгенской визой для совместной поездки в Ба… — Богдан тут же выправился, — …жественную Италию. Несерьезные отношения гарантирую, все расходы за мой счет.

На сей раз пришел черед Веронике хмуриться.

— Что ты думаешь, моя дорогая? Откликнулись двадцать с лишним кандидаток, от юных нимф до зрелых венер. — Богдан будто и не замечал, что лицо Вероники становится все кислей. — С одной из них мой друг замечательно провел отпуск, а в Шереметьево они распрощались, друг другом довольные.

Закончив, Богдан оперся о подоконник и уставился на Веронику. В глазах его плясали искорки.

— Когда так рассказывают, вроде как «мой друг», «мой друг», у меня всегда подозрение, что человек говорит про себя, только светиться не хочет, — звонко сказала женщина. — Не ты ли через сайт спутницу искал?

— Ох, сразу я! Ничего уже рассказать нельзя! — притворно возмутился Богдан.

— Я не знаю. Вдруг это ты — тот горячий мужчина, который две недели без секса не может?

— Я? Посуди сама: вот я приехал в Домск, торчу здесь уже вторую неделю из-за семейных дел. Разве я подавал анкету на сайт?

— Мне неизвестно! — скрестила руки на груди Вероника.

— Нет, не подавал. Я сделал лучше: обаял первую же встреченную красавицу… для несерьезных отношений.

— Ах ты! — вскипела Вероника и схватилась за вышитое полотенце.

Богдан дернул к выходу, уворачиваясь от шлепков.

— Я шутил! Я шутил! — хохотал он, прикрывая голову. — А ты поверила! — Он подхватил Веронику на руки и понес к спальне.

Примерно через час оба они вышли из дома и распрощались у подъезда, звучно поцеловавшись. Вероника уехала на своей «Тойоте». А Богдан, лениво жмурившийся под утренним солнцем, сел в вытянувшуюся по струнке, готовую мчаться синюю «дээс», но трогаться не спешил.

— Алло, Михалыч! — заговорил он в трубку. — Да… Да… Вчера отличный обед был, выше всех похвал. Все очень вкусно, официант умница, приехал вовремя, всех обаял. Спасибо тебе. Слушай, еще один вопрос к тебе имеется. Я вчера познакомился с отличным парнем. Готовить обожает, на моих глазах кочан капусты за три минуты нашинковал. Внимательный, ответственный. И такое сокровище сейчас без работы…

Вскоре старый приятель Богдана согласился взглянуть на «сокровище», не сгодится ли он на место помощника повара. Соловей сказал, что привезет Алексея сам через час.

Нужно было сделать еще один звонок, но перед ним Богдан долго мялся, грыз ноготь, наконец махнул рукой, сказал: «А-а!» — и снова взялся за мобильный.

— Алло, Герасим Борисыч, привет! Да, да, извини, я быстро…

Если с Михалычем Богдан разговаривал спокойно, вальяжно, то с этим Герасимом он говорил торопливо и недовольно, словно заранее предчувствовал гадость.

— Герасим, ты же всех знаешь, ты Пароходова знаешь? В смысле, есть у тебя выход на него? Надо мне. Сведи меня с ним. По какому вопросу — по деловому, ясно, что не по личному, он не девица… Какая разница, зачем?.. Ах, вот как. Ты тоже в курсе. Так тем более сведи меня с ним! — сердито загрохотал Соловей. — Откуда тебе знать?.. Нет, откуда тебе знать, что он денег не даст?.. А-а. Ясно. Ну пока. Бывай, Герасим.

Он кинул мобильный на соседнее сиденье и уронил голову на руль.

Она была в восторге! Юля отправилась в Венецию первым делом, как только в среду пришла на работу (в музей — в хранилище — и в Венецию!), и нарочно, держа в уме разницу во времени, прибыла в город на воде так рано, чтобы насладиться им без толп. Площадь перед Дворцом Дожей была почти пуста, солнце заливало сиянием широкие плиты между двумя стройными колоннами, с одной смотрел крылатый лев, а с другой — святой копьеносец. Море плескалось неправдоподобной синью, играя отражениями причаленных гондол и розового мрамора. Юлька была довольна собой, так как за отпущенные ей четверть часа успела увидеть главное, что назначила себе. Увидела золотое кружево и пышные купола Сан-Марко. Промчалась через великолепное каре главной площади, обрамленной галереями. Взмыла над черепичными крышами, над лабиринтом каналов, переулков, домов и рванула к мосту Риальто. А от Риальто — на юг по изгибу Канале Гранде, где вода играет, как сапфир, в драгоценнейшей оправе знаменитых дворцов. По каналу, оставляя за собой бурунную полоску, шел многооконный вапоретто, промчался, обогнав летевшую Юльку, желтый катер «Скорой помощи», проследовала гондола с позевывавшим гондольером в полосатой фуфайке и богатым туристом, редкой ранней пташкой. Юлька важно проплыла над его головой, с удовольствием подумав о том, что ее способа путешествовать по Большому каналу не купить ни единому туристу, какими бы средствами он ни располагал. Затем она ускорилась, так что дворцы слились в один розово-охристый коридор с тысячей окон и с полом из непрерывно движущегося аквамаринового хрусталя. Минута — и перед ней выросла барочная громада Санта-Мария-делла-Салюте. Ее нежно-серый купол вздымался в небо, как гигантский воздушный шар, надутый миллионом вздохов восхищения: ах! Юлька коснулась белой стены собора, распластала по ней бестелесные пальцы и — да! Скрип-скрип. Скрип-скрип. Ей показалось, что она ощутила еле слышное поскрипывание ста тысяч свай, забитых в илистую почву лагуны, целого леса, на котором был воздвигнут собор, леса, в который уже триста лет толкаются адриатические волны.

Миг — и она помчалась дальше. Держа курс на кирпичную колокольню с белым воротником, в зеленой остроконечной шапке, она пересекла открытое пространство воды и вернулась к колоннам на пьяцетте Сан-Марко. Она взлетела на самый верх колонны, присела на край мраморной капители, между позеленевших лап крылатого льва, смотревшего куда-то вверх, на редкое кучевое облачко и растянувшего пасть в такой гримасе, будто он говорил: «Э-э-эхма! Полетать бы!» Ну скажите, вот кто, кто может похвастаться тем, что видел Венецию с этой точки? Жаль только, скоро пора назад… Юля взглянула на часы: у нее осталась минута. И вдруг кольнуло чувство потери: что-то забыла. Что же? Что она забыла посмотреть? Еще есть минута, еще можно успеть! Она снялась с колонны и беспокойно закружилась над площадью, перемахнула через крыши домов, полетела над узким каналом, сама не зная, что ищет. В канале плескалось голубое небо и многослойные, со сползающей краской, древние стены. Впереди канал поворачивал — и Юля вдруг поняла, что увидит за поворотом. Это было странное ощущение дежавю: сейчас я поверну, а там выгнется мостик, по нему пойдет девушка моих лет с небольшой собакой на поводке… Так и случилось: круглый мостик за поворотом, из переулка, расщелины между домами, показалась девушка в бежевом плаще, с белым пуделем на поводке, и ступила на мост. Из открытого окна доносились тихие фортепианные звуки, словно кто-то не играл, а пробовал клавиши — и это тоже Юлька воспринимала с таким чувством, словно ей заранее было известно: так будет. Но почему?!

Она смотрела на эту картину: мостик, венецианка, выгуливающая свою собаку… Почти прошла, сейчас исчезнет между домами… Да и сама Юля вот-вот исчезнет отсюда… Подожди, орел, мне нужно успеть понять!

За секунду до того, как орел вернул ее в Домск, она вспомнила. Это она должна была быть на месте девушки в бежевом плаще.

Была зима, снег падал хлопьями. В конусе света от фонаря снег искрился, посверкивал золотом. За границей света густой воздух наливался сумеречной синевой. Она стояла на остановке, ждала автобус, который повезет ее до вокзала. За спиной — рюкзак, с которым она ходила на плавание. Достаточно большой, чтобы прямо из школы отправиться в бассейн, чтобы поместились в него не только учебники, а еще купальник и шлепки, махровое полотенце и пакет с бутербродами. Только сейчас в рюкзаке не было ни учебников, ни полотенца. Она положила в него еду, лучшее синее платье, смену белья и колготок, «Малый атлас мира» размером с ладонь, а еще все деньги, что скопила в жестяной коробке от чая. Ей было десять лет, и она собралась в путь. Ноги в джинсах начали уже подмерзать. Наконец из-за поворота показались два смутных пятна света, приблизились, и вот из пурги выехал автобус. Юлька шагнула к разъехавшимся дверям и замерла на секунду: надо ли? И сразу ответила себе: да.

Она села у замерзшего, проросшего ветками инея стекла и стала протирать его варежкой, отвоевывая чистый круг. Как было бы хорошо, если б в этом круге показалась она — Венеция! Сейчас, сразу… Нет, так не бывает. Юлька знала, что нужно будет ехать долго-долго. Может быть, месяц… или даже полгода. Понятно, если б у нее были большие деньги, все было бы просто: поездом до Питера, оттуда на самолет — через день она там. Но у нее нет таких денег. Зато у нее впереди — странствие. Как у средневековых трубадуров, как у героев волшебных книг. Настоящее странствие! Она будет путешествовать на электричках, где редко проверяют билеты и можно проехаться зайцем. Будет ночевать на вокзалах, как беспризорники в двадцатые годы, в яслях, как библейские Мария с Иосифом, будет спать на сеновалах… Ух, как здорово! А еще можно двигаться на попутках. Столько людей путешествуют автостопом, она даже книгу видела в магазине: «Автостопом по Европам» — жаль, мама не дала купить! Ничего, Юлька доберется без книги. Сначала она доедет до Одессы. Во-первых, потому, что зима, а в Одессе тепло. Во-вторых, потому, что она все знает в Одессе. Пусть там уже нет бабушки Рины и деда, Юлька хочет в Одессу, в любимый город, где ей всегда было хорошо. Но в Одессе она не останется. Потому что бабушки и деда там нет, а еще потому, что ей надо в Венецию. Она сядет на корабль и поплывет… ну, куда повезет. Смотря на какой корабль удастся попасть. Тут ведь два варианта — или зайцем, или юнгой. Лучше всего, если б ее взяли юнгой — и в Царьград! Он же Константинополь, Стамбул. Там есть мост, соединяющий Европу и Азию, Юлька читала. Она пробежится по мосту туда и обратно и за пять минут побывает в двух частях света! Будет есть вкуснейшие бублики, которые продают на площади перед Айя-Софией, а в порту торговец камбалой угостит ее свежей, только что пожаренной рыбкой. Но в Стамбуле она не останется, потому что ей надо в Венецию. Да, может, полгода, а то и больше, уйти на странствие до Венеции. Это будет долгий путь, с приключениями, как у Элли, идущей в Изумрудный город. А когда Юлька дойдет-доплывет до своего города, лежащего в изумрудной лагуне, она скажет: точка! И останется, станет там своей, местной. Вырастет… Она глядела через морозные узоры на стекле автобуса, на окне электрички, выехавшей из Домска, и представляла саму себя. Какой она будет лет через десять. Красивая высокая девушка. Вы кто? Я коренная венецианка. Она будет носить летящие платья, а в прохладные дни — сверху бежевый плащ, перетянутый в талии поясом. Она заведет себе пуделя, умнейшего пса, который мог бы стать звездой цирка, но предпочел жить у нее, в маленькой квартирке в мансарде, с видом на канал. По утрам она будет выгуливать пуделя по узким улочкам, по мостам, здороваясь со знакомыми. Бон джорно, синьор! Бон джорно, синьорита Джулия!

Она представляла себе эту картину снова и снова. Стройная высокая девушка в бежевом плаще идет по горбатому мостику, рядом с ней трусит белый пудель, гордо задрав голову. Эта девушка — сама себе хозяйка, она делает то, что захочет, а не то, что велят. Никто не скажет ей: «Что за неряха! Откуда руки растут у тебя? Юля, не выкаблучивайся! Не лезь. Рано тебе свое мнение иметь. Смотрите-ка, соплюха-писюха, а туда же! Юля, помолчи! Не дерзи мне!» Никто никогда не орет на нее, никто ее не посмеет и пальцем тронуть. Она такая, венецианка. Юля представляла себя выросшую, легко ступающую по изящным мостам Венеции, любующуюся отражением солнца в утренней голубой воде, — а тем временем поезд ехал в ночь, за окном была чернота и свист зимнего ветра. Она снова вызывала перед глазами эту картину, эту девушку с пуделем, и знала: так будет. Когда через поезд пошли контролеры, Юлька выбежала в тамбур. Повезло, случилась станция, Юлька выскочила на платформу, под снег. Укрытая белым толстым пухом платформа, коробочка билетной кассы, уже запертая, темная, и пусто, лишь фонари прорастают сквозь ночь, ловят летящий снег в свои конусы света. Никого на платформе не было, кроме Юльки, девочки десяти лет, шарика в канареечном пуховике и с рюкзаком за плечами.

Ночевать на платформе было негде, поэтому она пошла по дороге от станции. Где-то впереди, далеко, светились пара огней (окон?). Метель стала сильнее, снег косил в лицо, лип на ресницы, заметал огни. Но Юлька шла вперед и почти не боялась. Потому что небольшие опасности — они же должны встречаться в пути, без них ни одно странствие не обходится! Все кончится хорошо, ведь ей суждено жить в городе в изумрудной лагуне, она видит эту картину — девушка-венецианка идет по мосту с пуделем на поводке — и верит, что это сбудется.

Ее подобрал какой-то дядька, возвращавшийся в поселок из гостей. Ехал на машине и увидел желтый комок в сугробе. Она знала об этом по рассказам, сама не помнила, а помнила только, как шла вперед, а потом сразу — проснулась в чужом доме, потом — полицейский участок, потом ее забрала мама… Побег не удался.

Юля сидела в хранилище, сжимая в руке бронзовый таймер. Так вот почему она выбрала сегодня не Париж, не Лондон и не Мадрид, а этот лабиринт на воде: чтобы увидеть девушку в бежевом плаще… Кстати, почему Венеция? Что за странный пункт назначения, почему тогда она не выбрала что-то поближе? Юля откинулась на спинку стула. Словно тонкие ниточки, торчащие из спутанного клубка, она стала перебирать воспоминания о дне побега… Почему, почему Венеция, спрашивала она себя. И воспоминание пришло.

— Гори, гори, моя звезда… Гори, звезда приветная! Ты у меня… одна заветная, другой не будет… никогда, — выводили вместе Юлька с отцом.

Был вечер, отец вернулся с работы пораньше, они вместе сварили картошку с сосисками. Мама ушла то ли на спектакль, то ли на концерт, в общем, собиралась быть поздно. И прекрасно, им с папой очень хорошо было вдвоем.

Когда они напелись вволю, отец сказал:

— А ты знаешь, что ты идеально подходишь для лучшей работы в мире?

— Это какой еще работы?

— Гондольером, — загадочно ответил папа.

В комнате горел только один торшер, его свет, проникая через желтый абажур, окрашивал все в теплые тона. Русые, мелким бесом вьющиеся волосы отца стали рыже-золотыми, и теперь он, с отросшей гривой волос, с мушкетерской эспаньолкой и усами, еще больше походил на интеллигентного льва.

— М-м-м, — протянула Юлька. В тот момент она еще не знала, кто такие гондольеры, но сделала вид, что в курсе. — Почему это я подхожу?

— Во-первых, ты прекрасно поешь. Во-вторых, ты плаваешь как рыба.

— Через месяц соревнования, тренер говорит, у меня есть шанс на серебро, а то и золото.

— Ого! — округлил глаза папа. — В-третьих, мы с тобой летом гребли, и я заметил, что ты вполне сносно гребешь. Только немного потренироваться надо. В-четвертых, ты уже неплохо знаешь английский и французский. Думаю, итальянский освоишь легко. Следовательно — ты идеальный гондольер!

— А что делает гондольер? — решилась спросить Юлька.

— Он плавает по каналам Венеции, возит пассажиров по всем ее артериям и капиллярам, он носит соломенные шляпы с синими лентами, он стоит на конце лакированной черной лодки, гондолы, изысканной, как рояль «Стейнвей». Гондольер показывает людям дворцы и их отражения, мосты и призраков, иногда рассказывает легенды и анекдоты, а в основном поет песни, — мечтательно говорил отец, будто сам не отказался бы побыть гондольером.

— Певец-перевозчик, — подытожила Юлька. — А почему это лучшая работа в мире?

— Ну… не считая того, что гондольер — сам себе хозяин и начальник, а это, поверь мне, очень немало… Он плавает не где-нибудь, а по Венеции! Самый прекрасный город. Вдвойне прекрасней любого другого, потому что отражение удваивает красоту. Город кривых калле и жемчужных кампо, косых мостиков и причалов, город-лабиринт, полный ветшающих палаццо, — нараспев бормотал папа.

— Не всем нравятся ветхие палаццо, — дипломатично сказала Юля.

— Главное не внешность города, а характер. Один известный писатель, Генри Джеймс, сказал, что Венеция похожа на квартиру со множеством комнат и коридоров. Она вся — как один дом, огромный дом, плывущий по воде. Поэтому там даже приезжие чувствуют себя сразу так, будто город им уже знаком. А для местных это значит, что, если ты со всем городом живешь в одной квартире, нужно выработать в себе особый такт. Ведь это город Запада, люди там веками взращивали в себе чувство собственного достоинства, им это позволялось, в отличие от нас. Для венецианца уважать свое достоинство и достоинство другого так же естественно, как для рыбы — поводить хвостом… Ты не очень понимаешь, да?

Смутившись, Юлька отвела глаза.

— Такт и уважение. Это как кислород в воздухе. Ты не замечаешь их, а когда они исчезают — тебе вдруг нечем дышать. Ну ладно… надеюсь, ты это не скоро узнаешь.

Она не получила лучшую работу в мире, не сумела добраться до города, где была бы сама себе хозяйкой, где все уважают друг друга. Оказалась слабачкой еще в начале пути и была с позором возвращена домой. На соревнованиях, случившихся по расписанию, она позорно продула, а вскоре после этого бросила плавание. В десять лет Юлька была самой высокой в классе. В одиннадцать лет на линейке она стояла уже не первой, а пятой по росту. А в двенадцать лет перестала расти, замерла на теперешних своих метр шестьдесят. Это замирание было не только про рост, а про всякое буйное, энергичное движение — будь то спорт, или беготня во дворе, или настаивание на своем. Как-то постепенно выяснилось, что всё требующее напора получается у нее так себе… плоховато… никак. Ее удел — занятия усидчивые и тихие, умолчание и послушание.

Она стала забывать свой побег. Уходили детали. Растворился в туманной мороси разговор с отцом. Потускнела и выцвела картинка с гордой венецианкой, стройной девушкой, идущей с пуделем на поводке. Стал пунктирным маршрут странствия, осталась лишь цель — Венеция. Почему Венеция? Детская блажь, причуда. Нипочему. Само имя «Венеция» ушло под сукно. В памяти от всего большого события осталась строка, годная для сухой анкеты: убежала из дома. Нашли, вернули. Почему убежала? Глупости. Получила двойку, а мать залепила пощечину. Первая пощечина, обида навсегда. Нос задрала и — в бега. Приключения, ага, дорога, вымощенная желтым кирпичом… Она забыла свою смелость, помнила только детское безрассудство.

Юлька вышла из музея на набережную, подышать минуточку. Ветер слегка ерошил траву, а в колышущейся траве скакали скворцы. По реке шел туристический катерок, с него слышался голос гида, усиленный и ошкуренный микрофоном. «Вы видите великолепный образец русского барокко…» Да-да. Сесть бы на катер и уплыть снова в Венецию. К тому мостику, к той девушке в светлом плаще… Надо же! Придумала себе — и сбылось. Сбылось в точности, до пуговки, до пуделя, только сбылось странным, венецианским образом — в отражении, в образе, мелькнувшем и тут же раздробленном водной рябью. Потому что не смогла Юлька добыть себе место под солнцем, где чувствует себя хозяйкой в собственной жизни.

Она вздохнула и, шкрябая подошвами по мостовой, потащилась обратно, к музею.

Не смогла. Когда-то отправилась в путь туда, где ее достоинство — не пустой звук для нее самой и других, вышла, но не доехала до цели. Не доехала до своей Венеции…

«Здра-асте! — ехидно заявил вдруг внутренний голос. — Как же не доехала? Сегодня доехала!»

— Я к вам как голубь мира, — сказала Майя Александровна.

Эта резкая дама с немигающим взглядом никогда не казалась Юле похожей на голубя. Скорее на пожилую орлицу, полюбившую зарываться в разноцветные шелка. Она явилась к Юле на работу в час дня, сказала, что им надо поговорить, и увела за собой. Возражать ей было бы бесполезно. Они сели в кофейне, прилепившейся к краю Соборной площади. Нужно отметить, что на бабушку Степы, наряженную в кобальтовое, перехваченное тонким пояском платье и голубую летнюю шляпу, обернулись все посетители кафе. В Домске редко можно было встретить женщину в возрасте, которая бы выглядела так броско и элегантно.

— А кто поссорился?

— Вы не знаете? — приподняла бровь Майя.

Когда отвечают вопросом на вопрос, в этом всегда есть какое-то острие, направленное… а вот в любую сторону оно может быть направлено. Например, бабушка Рина восклицала свои вопросы весело, или жалобно, или с сокрушением, и острие ее иронии указывало или на нее саму, или на мир вообще, но не на собеседника. Майя же Александровна… хм-хм… скажем так, переспрашивала иначе.

— Я знаю, что у Степы довольно прохладные отношения с отцом.

— По-вашему, это нормально?

Майя восседала на красном кожаном диванчике, как на троне.

— Не знаю, — увела взгляд Юля. — Отцы бывают разные…

Майя Александровна посуровела.

— Богдан — редкий человек! Умнейший, талантливый, обаятельный. Вы поживете и поймете, что не так много талантливых людей, за них нужно держаться. Он любит строить из себя денди, но на самом деле он — трудяга. Всего добился сам.

«Ой, не мужчина, а солнце без пятен!» — подумала Юля.

— Он мне рассказал, что первый визит к вам вышел неудачным… — Майя сделала паузу, давая Юле возможность высказаться, но Юля решила не дразнить гусей и промолчать. — Он сам не рад. Я его не защищаю…

«Ха-ха, как раз защищаете».

— Кто из мужчин никогда не напивался? Зато в следующий раз, я уверена, он будет себя вести у вас, как на приеме у английской королевы, — улыбнулась Майя.

— Следующий раз… мм… — замешкалась Юля. — Я не уверена, но… кажется, Степа говорил мне, что не очень хочет сейчас общаться с отцом.

— Ерунда! Нет, я знаю, что он говорит — Степа. Только это не он говорит, это его упрямство и дурная гордость — гордыня! — говорят. Я именно поэтому к вам пришла, Юля. Я надеюсь, вы сможете на него повлиять. Так мягко, как вы это умеете.

Лесть в исполнении старой орлицы выглядела пугающе.

— Да что я могу… — пробормотала Юля.

— Скажите ему: твой отец напился, потому что волновался, как ты его примешь.

«Оправдания…» — подумала Юля, уставившись на пол в шахматную черно-белую клетку. Под соседним столом валялся шмат пирожного «Наполеон».

— Скажите: он все же твой отец, родная кровь, он о тебе заботился много лет, — продолжала Майя. — Надо быть снисходительнее.

Негромкая струнная музыка, звучавшая в кафе, напомнила Юле плеск воды, сегодняшний ее пролет над Канале Гранде. Вот бы сейчас — туда!

— Скажите: нехорошо это, лишать Ярослава общения с дедом… И так далее.

— Думаете, поможет? — вздохнула Юля.

— Попробуйте — и узнаем! — усмехнулась Майя. — Скажите, что все мы не вечны. Годы пролетят, не успеешь оглянуться. Это кажется, что впереди еще уйма времени, а на самом деле… нельзя это драгоценное время упускать, Степану нужно помириться с отцом сейчас. Разве не так? Разве вы не согласны?

Юля скрутила из салфетки бумажный рулет. Отхлебнула воды.

— Мне кажется, вы преувеличиваете степень моего влияния на Степу.

Майя Александровна зачерпнула ложечкой сливочную пену, сидевшую поверх кофе, с удовольствием съела ее, а ложкой указала на Юлю:

— Если вы будете говорить мягко и уважительно, как хорошая жена говорит с мужем, то Степа вас послушает.

Дальше увиливать было невозможно. Юля вернула на стол измятую салфетку и впервые прямо встретила взгляд орлицы.

— Я не хочу на Степу влиять. Не в этом. Это его отношения, ему решать.

— Вздор! — отрезала Майя.

Юля молчала. Нет, ты меня не запугаешь, и не надо сверлить меня гневным взглядом.

После паузы Майя Александровна заговорила уже более ядовитым тоном:

— Юля! А вы задумывались, чего лишаете своего сына? Вы, я уверена, уже заметили, что детей растить — дело недешевое. Сейчас вы хотите работать, вам нужна няня. Вы можете себе позволить хорошую няню? Или возьмете абы кого за пять копеек? Она будет день напролет болтать по телефону с подругами, а Ярослав будет играть в углу сам с собой, и хорошо, если чистый и накормленный! А если заболеет? Впрочем, какое «если» — дети всегда болеют! Правильные лекарства сейчас очень недешевы. Чтобы болел реже, его надо вывозить на море. Обязательно. Вы это осилите?

— К чему вы это все говорите? — Юля начала сердиться.

— Богдан, помимо всего прочего, никогда о семье не забывает. Он очень щедрый человек. В ваших, именно в ваших интересах, — с нажимом сказала Майя, — сделать так, чтобы Степа с Богданом помирился.

— Нет, спасибо, мы сами вполне справляемся! — подскочила на стуле Юля.

Майя Александровна посмотрела на нее, как на дурочку.

— Неужели? Я ведь знаю, как вы справляетесь. Прежде вы и Степа вдвоем жили на две зарплаты. Хотя, учитывая, сколько вы получаете в музее, верней сказать: вдвоем на полторы. Теперь вас стало трое, но вы, Юля, о презренных финансах не задумываетесь. Вы мчитесь в свой музей, служить за копейки искусству, и предполагаете, что будете жить так же гладко, как раньше. Вы думаете, Яся будет расти аки голубь, затраты только на пшено?

Если прежние речи старой мегеры вызывали у нее раздражение, то сейчас Юля почувствовала себя действительно ужаленной. Сцепив руки под столом в замок, она произнесла:

— Майя Александровна. Если вам хоть немного дороги хорошие отношения со мной — впрочем, почему только со мной? и со Степой тоже, — то я прошу вас — не разговаривать — со мной — в таком тоне.

Пока она говорила, лицо старой дамы становилось все удивленней и удивленней. Затем Майя Александровна отвернулась, нашла официанта и громогласно приказала ему принести еще один мокко. Следующие минуты прошла в молчании. Майя изучающе смотрела на Юлю, потом сказала:

— Пожалуй… я в вас ошиблась. У вас все же есть характер! Это мне нравится.

И мегера улыбнулась.

Глава 18

— Догоню! Догоню! — выкликал Степа, стоя на четвереньках.

Яся взвизгнул и пополз в обход пиона. Передвигался он на четвереньках быстро-быстро, как маленький, но шустрый терьер. Степа замельтешил руками и ногами, создавая видимость бешеной скорости и почти не трогаясь с места.

— Развлекаетесь? — спросил голос из-за забора.

Степа и Яся повернули головы. На край калитки положил кудлатую голову Борис. Боря-маловер, который скинул через файлообменник дизайн приложения и буркнул в телефон: «Даже не хочу знать, доделаешь ты игру или нет, успеешь на конкурс, нет — не хочу знать. Я завязал с этим шапито имени Цукерберга».

— Соловей и сын, чемпионы олимпиад в Сиднее, Мехико, Домске! — восторженно округлил глаза Боря.

Это походило на примирение.

— Присоединяйся, — сказал Степа. — Поучаствуешь, это, в забеге.

Через минуту Борис скакал на четвереньках наперегонки со Степой и младенцем.

— Эй, долго еще? Я вам не орловский рысак.

— Я хочу… чтобы он устал! — отвечал Степа, бегая за Быстрым. — Как увидишь, что он… зевает… или трет глаза… будем спать! Спать укладывать!

— Ф-фу… Я пас. — Борис присел на крыльцо.

— Креативный… класс… выбывает из гонки… остаются супербизоны.

— Мне кажется, бег его только распаляет, — заметил Борис, наблюдая с крыльца за большим и малым бизонами. Помолчав, он добавил: — А я с работы уволился.

— Как? — затормозил Степа.

Яся тоже остановился, поняв, что происходит что-то необычное.

— Как? Так. Пришел и сказал им: я для вас чересчур хорош, — криво усмехнулся Боря. — Нет, на самом деле началось все… с вранья.

— О-о! Чувствую, сейчас будет эпическая поэма. Угу. Пойдем-ка в дом.

Все втроем они переместились в дом, Степа поставил чайник, а Ясе для отвлечения внимания выдал книгу со стихами. Книжку Ярослав любил за толстые картонные страницы, которые было удобно грызть, а еще за смешившую его по неизвестным причинам картинку с белочкой.

— Так вот, — продолжил Боря, — я когда в ресторан устраивался, сказал, что вожу машину.

— Ну, ты ее водил — два раза. Ага. Только больше я тебе свою машину не дам.

— Очень мне надо! В общем, позавчера пришел заказ. Типа особенный…

Какой-то важный человек, друг хозяина ресторана, куда устроился Боря, потребовал доставить ему еду вместе с официантом. Обслуживание на дому. Обычно они такого не делали, но для того випа расстарались. Директриса ткнула пальчиком в Бориса: бери служебную «Дэу» и езжай. Не мог же он ей признаться, что права получил только по протекции дяди-майора?

— Сажусь в машину — опа! Челленж. Машинка не автомат, а механика. Кто, ну кто придумал три педали? Трехногий?

— Надо было, это, вылезать и сдаваться.

— Ни за что! Наш девиз — «Слабоумие и отвага».

Собрав в кулак отвагу и слабоумие, вместе с остатками познаний в автовождении, Боря выехал со стоянки. Он проезжал нужные повороты и поворачивал на ненужных, не мигая фарами. Он вставал на светофоре и долго не мог тронуться. Он влип в улицу с односторонним движением — разумеется, не с той стороны, и преодолел ее на максимальной скорости, распугивая гудками ехавших ему навстречу водителей. С него сошло семь потов. Его тридцать раз обматерили. Один раз он затормозил в миллиметре от задницы «Мерседеса» последней модели. Но каким-то чудом Борис все-таки добрался до клиента.

— Короче, эпик фэйл. Я почти на час опоздал. У того мужика уже и встреча сорвалась… Как он увидел меня — задымился.

— Еще бы! Я не в смысле тебя, я в смысле — такой щелбан ему по самомнению. И что, и что? Этот вип настучал, и тебя фьють? Уволили?

— Неа. Я его купил честностью.

Борис, которому терять было нечего, рассказал випу все, как есть: что не официант он, а дизайнер, что сократили, что пришлось, что машина с механикой, дядя-майор, чуть не въехал в зад…

— Нет, Яся, отдай! — Степа нежно вырывал из рук младенца свою чашку с чаем, пытаясь не расплескать. — Я тебя слушаю, слушаю, — сказал он другу.

— Оказалось, он отличный мужик! Сказал: забудем. Гости его уже разбежались, он мне: садись рядом. Мы с ним сожрали весь обед… оказалось, в «Дворянском гнезде» ничо так готовят.

— Бывает же! Ну, ты кого хочешь, это самое, уболтаешь.

— Просто человек хороший попался, а не жлоб! Скажешь, среди миллионеров такое часто встречается? — спросил Боря и отчего-то особенно пристально посмотрел на Степана.

— Э-э… Мне-то откуда знать? — поспешил откреститься Степа. — А с чего ты взял, что он миллионер?

Борис посмотрел на него взглядом умудренного жизнью сноба.

— Во-первых, часы. «Патек-Филип» — это не чипово ни разу. И прочее. Проговорочки всякие. Одни за обедом про дачу на шести сотках рассказывают, а другие про дом на Рублевке. Ну, тебе откуда знать! У тебя же ни одного миллионера в знакомых.

— Уж извини! — обиженно сказал Степа.

Пока Боря с миллионером обедали, Боря упомянул, что сократили его, зажав зарплату за два месяца. Миллионер возмутился, да не просто возмутился, а сказал: сейчас уладим. Борис с вип-персоной сели в его автомобиль и поехали в бывшее Борино агентство. Вип отправился к директору и через полчаса — уж неизвестно, чем он его стращал, — вышел с деньгами Бориса.

— Ты представляешь? — воскликнул Боря.

— Фантасти… Яся! Нельзя грызть провода!

— Влез в это дело, а ведь кто я ему? Обалденный мужик! Правда?

Степа был занят оттаскиванием Ярослава от проводов, но Борис настойчиво переспросил:

— Обалденный, да?

— Вообще! — поддакнул Степа.

— Я его поблагодарил, собрался к трехпедальному орудию пыток, а дальше в ресторан. Но мужик мне говорит: зачем тебе официантом? Видно же, итс нот йор кап оф ти. Я ему: кушать-то надо. А он мне: кушать всегда будет на что, если ты свою работу любишь. А если не любишь — бросай.

— Вообще я это, я с ним согласен, — сказал Степа.

— Экие вы резкие. Представляешь, мужик мне говорит: увольняйся! Уволишься — я тебе помогу.

— И ты что?

— Я при нем позвонил в ресторан и уволился. Он тоже стал звонить. По знакомым. Я охреневаю, дорогая редакция… Он за десять минут достал мне два заказа, на буклет и на афишу! А?

— Супер! — восхитился Степа. — Повезло тебе!

— Я такой весь в эксайтменте, позвал его в гости. Думал, откажется. А он говорит: с удовольствием!

«Странный какой миллионер, — подумал про себя Степа. — От скуки, что ли, мается? Или он того, религиозный, плюсы в карму зарабатывает?»

Дома у Бори миллионер обаял Борину маму, пил чай, ел бутерброды, болтал с Лешкой, будто сто лет был с ним знаком.

— Грандиозный мужик, правда? — вопросил Борис, проникновенно заглядывая Степе в глаза. Сделать это было не так просто, потому что Степан в данный момент убеждал отпрыска выплюнуть отцовский носок, похоже обладавший неотразимым ароматом и вкусом.

— Ладно, жуй! — махнул Степа. — Чего, Борь?

Борис повторил. Уж как серьезно миллионер выпытывал у мамы рецепт соленых огурцов! Какие шикарные байки травил о своей работе в советском КБ! Но главное, как естественно, без всякого задирания носа или, наоборот, столбняка и сюсюканья, он общался с Бориным братом!

— …я и говорю: редкий человек, — закончил Боря.

— М-да… Удивительно, — отозвался Степа. — В том смысле, что да, человек очень хороший, судя по всему.

— Он сказал, я его сыну ровесник, а я подумал: о май гад, мне бы такого отца! Этот бы не сбежал, когда узнал, что у Лешки синдром Дауна.

Степа только вздохнул.

— А на прощание он мне сказал, если будет случай, еще заказы подкинет!

— Мм, классный какой, — рассеянно ответил Степа, глядя на сына. Тот сосредоточенно грыз безумно скалившуюся китайскую пластиковую лошадь, подаренную Юлиной тетей.

— Он мне визитку дал, на, посмотри. — Друг сунул Степе под нос кусочек картона.

— …! — вырвалось у Степы, когда он прочел имя на визитке.

Лошадь дико заржала и завращала глазами. Яся, нажавший секретную кнопку, от неожиданности выронил непарнокопытное.

— Вот у меня тоже сюрпрайз был, — сказал Борис. — Любопытно, почему ты никогда не рассказывал, что у тебя отец-миллионер?

Степа стиснул зубы. Он был так сердит, что даже не чувствовал неловкости перед старым другом. Ну, Боря, предатель! Распинался-то как! Как расхваливал! А сам он тоже хорош: «золотой мужик, редкий человек»… тьфу!

— Миллионер он или нет, это в моей жизни ничего не меняет. Ничего. Если ты не заметил!

— Он-то упомянул, что сын с ним не поддерживает отношений, не хочет видеться. Ну, я не стал лезть в душу, расспрашивать, почему такой факап… — Боря сделал паузу, давая возможность Степе ответить на незаданный, но повисший в воздухе вопрос.

Прошла минута, другая, но ответа Борис не дождался. Степа с каменной физиономией смотрел в окно.

— Ой! Да мне это, нам с Яськой пора! — воскликнул Степа, взглянув на часы.

— Эх! Я не понимаю тебя. Такой человек! Зе факинг бест. А ты… Он проговорился, что сын его даже на день рождения свой звать не хочет! — Друг восклицал это уже в спину Степе, который подхватил на руки Ясю и удалился с ним в «беленькую», где начал шумно перерывать гардероб.

— Извини, Борь! Нет времени! — кричал Степа, выдвигая и задвигая ящики. — Сейчас соберусь, и выбегаем. Мы это, в гости к теще, опаздываем уже. Пока, Борь, пока!

Когда Борис ушел, и дверь за ним захлопнулась, Степа бросил греметь ящиками и плюхнулся в кресло.

— Такие дела, Яся. Обложили меня. Угу. Но какое совпадение! А не может ли быть, что отец знал про Борьку с самого начала? Что он мой друг… Хм. Именно! Отсюда вся доброта… Святочная такая доброта, угу, как у Диккенса. Но Боря купился. Или он тоже?.. Отставить! Отставить паранойю.

Он перестал бормотать и замер в кресле, съежившись. Яся, чувствуя его настроение, затих. Когда Степа увидел имя отца на визитке, на него нахлынула горечь, непонятная, необъяснимая, а только захотелось оттолкнуть от себя двумя руками визитку-картонку, а с нею Бориса, а с ним — оттолкнуть отца. Оставь же ты меня в покое! Жил ты в Москве — так жил бы дальше! Когда отец был далеко, Степа не думал о нем, вспоминал про него раз в полгода, как и сам отец вспоминал про него раз в полгода. Все, что между ними было, — обмен телефонными поздравлениями на день рождения и Новый год, несколько дежурных фраз. Словно повеяло холодом. Степа знал, что отец не чувствует к нему ничего, никакой любви. Он мог трепаться сколько угодно, шутить, хохотать, горячиться, распаляться, но все это у отца было снаружи, а внутри был только холод. К нему, к Степе — холодное внимание энтомолога, разглядывающего забавного жука. И теперешнее — внезапное, после двадцати с лишним лет — желание общаться было вызвано чем угодно, но не любовью. В том, как отец тащил его к себе — сам, или руками бабушки, а вот сейчас — руками Борьки, — был, наверно, только азарт. Такой же азарт, с которым отец начинал партию в бильярд или ввязывался в деловое предприятие. Прийти, увидеть, победить! Победить отбившегося от рук сына, добиться того, чтоб он ел с рук, говорил: «Да, папа, спасибо, папа, ты лучший отец на свете», а потом уехать. Угу. Победить и уехать.

Таймер тикал. Понедельник. Вторник. Среда. И вот четверг. А завтра будет пятница — последний рабочий день, последний день из двух недель, подаренных Юле Степой. Между тем няня еще не найдена, а значит, сегодня и завтра — весьма возможно, ее последние путешествия. Юлька почему-то была уверена, что если она оставит бронзового орла хотя бы на неделю — магия перестанет работать.

Но боже ж мой, сколько ей было уже подарено! Париж и Нью-Йорк, Одесса, далекий Хоббитон, Вена, Венеция! И само ощущение полета — главнейший подарок. Весь мир был распахнут перед ней (хотя время бежало, и двери скоро должны были закрыться). Куда отправиться?

Юля оттягивала момент решения. В обеденный перерыв она вышла с работы, раздумывая: Рим или Лондон? А может быть, прекрасный греческий остров с полуразрушенным ионическим храмом? Или пирамиды майя? Или исландские фьорды? Она шла по проспекту, перебирая захватывающие, щекочущие предвкушением образы, когда ей позвонила мать. Разумеется, мама спросила: «Что делаешь?» — а Юля привычно соврала: «Гуляю с Ясей», но соврала как-то прохладно, равнодушно, без привычной дрожи — без стыда, без боязни. У перехода гомонили люди, гудел автобус, краснолицая тетка сердито выкрикивала: «Полотенца берем! Полотенца вышитые, в подарок, скатерти берем!» Мать услышала весь этот гам, сразу вскинулась: «Ты где, на проспекте? Даешь Ясе выхлопными газами надышаться?..» И пошло-поехало. Юля отодвинула телефон от уха. Взгляд ее упал на ворону, сидевшую на фонаре и хрипло каркавшую, и Юля вдруг подумала, что ее мать отчасти похожа на большую носатую птицу — трескучую, громкую, без затей заявляющую о себе. Переговорить и переспорить ее невозможно. Но… стоит ли бояться ворону?

— …ты сейчас закладываешь фундамент его карр-карр! — кипятилась мать. — Ты карр-карр или нет?

— Да, — ответила Юля.

— Карр! Кар-кар-кар…

— Хорошо, — говорила Юля.

— Ка-ар-р, кар-кар…

Почему-то разговор свернулся за две минуты.

Юля вернулась на набережную, села на скамейку и развернула принесенный из дома многослойный бутерброд. После разговора с мамой стало как-то неуютно, и, чтоб отвлечься, Юлька достала в телефон и уткнулась в Фейсбук. Она пролистывала посты: не то, не то… пока не поняла, чего ей не хватает: вестей от Маши Ким. Несколько месяцев назад она кликнула по кнопочке «не показывать сообщения от этого пользователя». Что-то ее тогда вывело из себя… А! Ну да. Очередной рапорт о дольче вита. Фотография с неправдоподобной синевы морем и подписью: «Год назад в этот день я была на Бали…» Но теперь мысль о чужих путешествиях не вызывала былого раздражения. Юля зашла на страницу Ким и первое, что она увидела, привело ее в остолбенение.

На фото Маша прижимала к себе крохотное лысое существо в желтой распашонке. Подпись под фотографией гласила: «Моей красавице — три месяца!» Бог ты мой!.. Так у нее родилась дочь!

Краем глаза Юля заметила первый комментарий: «Где будешь отмечать? Очень рекомендую „Арпеджио“ рядом с Исаакием…», и что-то Ким отвечала на этот коммент…

Телефон нежно зазвенел, напоминая, что до конца обеденного перерыва осталось десять минут. Юля убрала его в сумку и поспешила в музей. Как она дошла и вошла — даже не помнила, так погрузилась в свои мысли. Ох, странно плетется судьбой узор… Когда-то она и Ким почти все делили на двоих, потом их пути разошлись — дальше некуда. А теперь, оказывается, снова совпали линии: Юля родила сына, а через полгода Маша родила дочку. Обе теперь — молодые мамы. Конечно, у Ким все по-другому, и не только потому, что она живет в Петербурге, ходит гулять с ребенком по набережным канала Грибоедова. Ким не стеснена в деньгах, так что у нее наверняка есть няня — скорее всего, с первых же недель. У нее есть свобода. Перерыв в заботе нон-стоп. Маше нет нужды беспокоиться о хозяйстве — для этого есть домработница. Пока Ким агукает со своей малышкой, домработница готовит ей горячий обед… Поагукала полчасика — сдала детку няне и свободна, как ветер. Да, у Юли было совсем не так. Совсем, совсем не так…

Наверно, если быть честной, она бы хотела помириться с Машей! Давняя обида почти стерлась из памяти. Но… они так далеко и так давно далеко. Если б Маша жила на соседней улице, если б можно было к ней невзначай зайти, то тут же нашлись бы у них темы для разговора, и, наверное, Маша тоже оказалась бы не прочь зарыть просроченный топор войны. Они бы гуляли вместе со своими малышами, они бы говорили часами… да? Никогда этого не узнать, потому что Юля — в Домске, а Маша — в Петербурге. Река утекла. Дружба прошла. И расстояние не позволит ее вернуть.

Между тем ноги принесли Юлю в подвал, в хранилище. Она стояла перед полкой с орлом. Что же, раз так… она знала, куда полетит.

Юля зажмурилась и, представив Машу Ким, с натугой повернула стрелку таймера. Через секунду она оказалась напротив своей бывшей подруги. Длинные, спутанной волной черного шелка спадавшие волосы занавесили Машино лицо. Держа на руках крохотную девочку, она топталась с ней на месте, шажок влево, шажок вправо, покачивала дочку влево-вправо и тихо пела, повторяя одну и ту же строчку: «Баю-баю-баиньки, спи, мой зайка маленький…»

Юля отошла на шаг назад. Маша была в серых спортивных штанах и серой футболке, и сама выглядела посеревшей, как давно не высыпавшийся человек. Комната эта не походила ни на гостиную с благородным эркером и камином, ни на спальню с сиреневыми хризантемами на стенах, фейсбучные фото которых так запомнились Юле. А похожа она была на комнату однушки, где спят на том вишневом диване, работают за тем столом из икеи, одеваются перед единственным шкафом-купе, гостей сажают в то кресло из 70-х годов, а еще растят ребенка, судя по кроватке, пачкам подгузников и тому подобного в углу — в общем, это была комната, в которой происходила вся жизнь обитателей квартиры. Юля скользнула к единственному окну, укрытому белым тюлем. За стеклом открывался вид на две бело-рыжих панельных многоэтажки и молодые деревца внизу. Спальный район, но никак не центр Петербурга! Что же случилось с Машей Ким и ее мужем Вескиным? Почему они съехали из великолепной резиденции на Грибоедова?

— Баю-баю-баиньки… — совсем тихо пропела Маша.

Она смотрела на свою дочку и, кажется, пыталась определить, насколько глубоко та заснула. Юле были знакомы эти колебания: положить сейчас в кроватку? Или стоит покачать еще? Маша, ступая осторожнейшим мягким шагом, поднесла дочь к кроватке с высокими решетчатыми стенками и медленно, медленно, медленно, наклоняясь и будто всем корпусом влезая в кроватку, стала опускать девочку на ложе. Но как только спина младенца коснулась матраса, девочка изогнулась и закричала.

Это был особый, сверлящий, пронзительный плач младенца, который Юля уже успела забыть. Настолько истошным крик младенца бывает лишь в первые месяца четыре, а затем мягчеет, и милосердная амнезия снисходит на родителей: когда чаду исполняется год, первые месяцы и первые крики укрываются туманом забвения. А теперь дочка Маши вопила так отчаянно, что ее крик прошивал насквозь, от него переворачивалось сердце и хотелось сделать что угодно, лишь бы прекратить это.

— Черт! — крикнула Маша и добавила еще несколько непечатных ругательств.

Она выдернула дочку из кроватки и стала быстро качать ее вправо-влево, затем подбежала к красному фитнес-мячу размером с пуф, плюхнулась на него и начала качаться на нем, укачивая ребенка. Но девочка не унималась.

Юля подлетела к потолку и присела на шкаф. «Эх, Юля, вуайер ты, любопытная Варвара! Хотела на чужую красивую жизнь посмотреть — на, любуйся!» — корила она себя.

Как в партитуре Листа, где было написано на одном листе: «играть быстро», на втором: «еще быстрее», на третьем: «еще быстрее», на четвертом: «быстро как только возможно», а на пятом все ж таки: «еще быстрее», максимально истошный крик младенца превзошел себя и стал все же еще истошнее.

— Да не знаю я! — крикнула вдруг Маша.

Она бросила дочь в кроватку и сбежала на кухню, а Юля полетела за ней. Секунду позади длилась тишина, а потом вопль ребенка возобновился с новой силой.

— Я без понятия, как ее успокоить! — рычала Маша на кухне.

Она схватила со стола тарелку и швырнула об стену, Юля еле успела увернуться. За первой тарелкой последовала вторая, третья, чашки, сахарница, блинная сковородка, толкушка, блюдца… Артобстрел был такой, что перекрыл младенческие крики. Длинные черные волосы Ким разметались, глаза горели ведьминским огнем.

Юля взмыла к самому потолку и наблюдала за этим, приговаривая: «Ой!.. Ой-ей-ей!»

Наконец посуда в доступе кончилась. Ким полезла было в ящик, вытянула фарфоровую селедочницу, примерилась ею, но опустила руку.

— Вот был бы Вескин рядом, убила бы, — сквозь зубы сказала она.

Она оглядела разгром на кухне, пнула носком тапки осколок тарелки, подняла с пола чудом уцелевшую чашку и тоскливо посмотрела в сторону комнаты, откуда все еще доносился плач девочки.

А Юля вспомнила, как наяву, свои первые месяцы: свое отчаяние, когда в одну точку сходятся мутная тошнота недосыпа, и боль во всех мышцах, которые носят, укачивают, снова носят, и тотальная беспомощность, когда ты не знаешь, что еще можно сделать, чтобы успокоить плачущего. Когда от усталости уже не можешь сочувствовать собственному ребенку и мечтаешь лишь об одном: чтобы он уснул и дал тебе час, ну хотя бы полчаса полежать пластом. Когда это бесчуствие ощущается как короста на сердце и гремит в ушах собственный презрительный голос: что ж ты за мать такая? А ты ничего не можешь поделать. И никто, никто не придет тебе на помощь.

— Ох, Маша. Давай, вперед, — сказала Юля. — Если не ты, то кто же?

Ким словно услышала ее — вздохнула и, шаркая тапками, потащилась обратно в комнату.

— Хочу на ручки. Блин, я тоже хочу на ручки! — стонала Ким.

Юля обогнала ее, взлетела выше и заглянула в кроватку. Девочка плакала тише, наверно, устала. Маша наклонилась и взяла ее. Крошечная девочка на руках миниатюрной Ким выглядела увесистей, чем была на деле. Розовое младенческое лицо с припухшими веками, глазами-щелками походило на лицо инопланетянина, весьма недовольного своим прибытием на Землю. Кулачки, торчавшие из рукавов распашонки, были сердито сжаты, колени в белых штанишках подтянуты к животу.

— Прости меня, — сказала ей Маша.

Девочка издала еще один крик, затем захныкала.

— Прости меня, Женечка. Я без понятия, что нам с тобой делать. Тебе три месяца. Так и мне три месяца, как маме. Женька, я тоже маленькая! Я всего три месяца как мама! Ничего я не умею. Нет, умею, — поправилась Маша, — но недостаточно. Но вокруг — ни одной суки, которая бы умела и помогла! А у меня такое подозрение, Женька, что в одиночку с этим не справиться. Нужен как минимум муж, а лучше муж и целая деревня родственников, которые бы качали тебя по очереди. А когда я одна, я схожу с ума.

Маша замолчала, расхаживая по комнате с дочкой от стены до стены.

— Именно, — сказала Юлька. — Именно так я себя чувствовала. Одна с Яськой целыми днями. Степа уходил рано, приходил поздно. Но я не знала, какими словами ему сказать. Он же работает. А я сижу дома. Я в отпуске. Это ведь так и называется: отпуск по уходу за ребенком. Если я как бы отдыхаю, разве у меня есть право просить о помощи?

Маша не слышала ее, она говорила с собой.

— По-хорошему, такая нагрузка — экстрим не хуже, чем у космонавтов. Круглосуточно начеку, что ни час, то новое ЧП. Только статус совсем не звездный, статус у нашего индевора ниже плинтуса, «любая баба так сможет».

— Угу, даже совестно, — сказала Юлька. — Если любая может, почему же я не справляюсь?

Маша села на диван. У девочки к хныканью добавилось причмокивание.

— Есть хочет, — сказала Юлька.

Маша решила так же: она вздохнула и, задрав футболку, приложила дочку к груди. Та сразу начала сосать, а Ким поерзала немного, пытаясь уложить руку с младенцем поудобней.

— Ведь я тоже жрать хочу, Женька, — сказала Маша. — Ты мне дашь хотя бы пятнадцать минут, чтоб я пельмени сварила? Или будешь опять орать? М-да… Увидим. А еще я хочу пройтись по улице. Одна. Извини, Жень. А еще я хочу зайти в Русский музей и помедитировать на Филонова. А еще я хочу надеть зеленые туфли на каблуке в десять сантиметров, мини, свою любимую косуху и пойти на босса-нову, к примеру, в ночной клуб. Лечь с книжкой и читать пять часов подряд…

Юля, присевшая на диван рядом, только вздохнула. Пять часов в свое удовольствие — это утопия. Слава богу, что у нее теперь есть пятнадцать минут! Кстати, они вот-вот кончатся.

— А еще я хочу работать и зарабатывать нормальные деньги. Блин! Объясните мне кто-нибудь, почему я должна выкинуть на свалку все, что я любила? — спросила Маша у потолка. — Задвинуть на антресоль все свои хотелки и мечталки… Задвинуть себя? Ведь не может так быть, что с рождением карапузика — щелк! — прежняя личность идет в утиль, появляется Мать. Мать! Мать с большой буквы заполняет все до последнего миллиметра. Щелк! — нет Марии, есть только Мать…

Юля задумчиво усмехнулась.

— Вот и я свои хотения утаптывала поглубже, прятала в недра. Чтобы еще день продержаться, еще ночь… А потом вдруг вулкан — бум! — Юля раскрыла руки, изображая взрыв. — Жил-был тихий Воробей-глупыш, а теперь… А теперь у меня под сердцем лава.

Она помолчала, потом приобняла Машу за плечо, погладила ее по шелковым волосам. Ах, Маша. Как мне жаль, что мы не можем снова стать дру…

Перед лицом махнула темнота, и Юля оказалась в хранилище.

Глава 19

Медленно и важно, как особа августейших кровей, Майя спускалась с крыльца поликлиники. Почти пустая сумка неприятно оттягивала руку: в ней лежала трудовая книжка. Да… В этой поликлинике она проработала тридцать четыре года. Несмотря на возраст, никто не осмелился бы выпереть ее на пенсию. Даже не намекали. Потому что где еще они найдут гинеколога с таким опытом и нюхом? Майя знала, что до сих пор женщины города передавали ее телефон друг другу с вернейшими рекомендациями. И вот она уходит.

Нет! Нечего жалеть! Миновало то время. Она еще затянула, надо было прощаться раньше.

От крыльца поликлиники она двинулась к такси, которое уже ждало ее за оградой, и на этом двадцатиметровом пути, как не раз бывало, ее перехватила какая-то дамочка.

— Майя Александровна! — радостно воскликнула она.

Чаще пациентки осаждали ее вопросами, но эта, очевидно, хотела поделиться хорошей вестью. Майя приподняла уголки губ в любезной улыбке.

— Как вы? Я вас вспоминала! Ой, наверняка хорошо, раз в обычную поликлинику ходите. А я переехала, первый раз сюда… нет, что я о пустяках? Маечка Александровна! У меня ремиссия! — тараторила женщина, сияя глазами. — Буквально недавно — анализы, снимок, Николай Семеныч сказал: ремиссия, все замечательно! Говорит, когда рак кишечника оперируют, потом половина везунчиков, половина так… А я в нужной половине, у меня все чисто-чисто, — смеялась женщина, — ничего гадкого не выросло! Говорят, у Николай Семеныча рука легкая, вот и вы тоже у него оперировались, и у вас тоже хорошо…

Майя вспомнила ее, вспомнила даже имя: Нелли. Они лежали в одной палате год назад, с одним диагнозом. Майя не собиралась заводить знакомств в больнице, о себе рассказывала мало, а Нелли и тогда болтала за двоих, если не за троих.

— Как мне приятно вас встретить! — восклицала женщина, но тут осеклась. — Ой, а вы не сказали… ведь у вас тоже? Ремиссия? — тревожно спросила она.

— Да, Нелли, у меня тоже, — улыбнулась Майя. — Извините, мне пора, такси ждет.

Ни на секунду у нее не возникло сомнения, надо ли врать. Разумеется. Зачем ей видеть жалость в глазах этой Нелли? Или не жалость, а похуже — мыслишку вроде: «Правильно, мне-то всего пятьдесят, а старухе за семьдесят, она уже пожила…» Да, я пожила. Я хорошо пожила! И представьте себе, желание жить не прошло у меня к семидесяти семи годам… но Бог меня о желаниях не спрашивал, он зачем-то разбросал мне по телу мины, и они теперь тикают.

Ладно… За окном такси, медленно ехавшего через пробку, проплывали зеленые каштаны. Ровные, высоченные, вытянулись как гренадеры, а на них кое-где — праздничные белые свечи. Бо́льшая часть цветов уже осыпалась, но несколько еще горели. В последние месяцы Майя стала внимательней к небольшим и простым подробностям жизни. Вот сейчас — забытый кем-то на сиденье гребешок, душный запах запруженной автодороги, эти последние цветы каштана, шероховатость кожаной сумки у нее под рукой — вроде ничего особенно радостного, но само наблюдение рождало в ней глубинное чувство довольства — совсем тихое и сильное, как звук далекой, далекой грозы. Хорошо. Значит, я живу. Это смирение наблюдателя не сравнить было с первым неистовым отчаянием.

Майя спросила водителя, когда они доберутся до Центрального парка. Ясно. Хорошо. Она почти не опоздает.

В ресторане, примыкавшем к парку, ее уже ждал Богдан. Когда она вошла, он поднялся из-за барной стойки.

— Опять выпиваешь? — спросила Майя.

— Я? Никогда! Это мои невидимые миру слезы… — Под ее суровым взглядом сын скис. — Это тоник, мама. Представляешь, у них на веранде все занято! А мне под крышей сидеть совсем неохота. Пойдем в парк? Погода шепчет!

Конечно, это же Богдан! У него не обходится без сюрпризов.

— А мне не шепчет, — отрезала Майя.

После встречи с Нелли, более удачливой соседкой по палате, она почему-то почувствовала слабость. Сейчас Майя долгую прогулку не осилила бы.

— Аттракционы! Фонтаны! Шашлыка поедим, там обязательно должен быть подозрительный ларек с шашлыком.

— Ты — мой главный аттракцион. Мне тебя вполне достаточно.

— Кстати, в парке сейчас выставка тюльпанов. Тридцать клумб на любой вкус!

— Я бы с удовольствием, Даня. Но по-моему, я оэрви подхватила. Насморк я каплями сняла, но голова, слабость…

К вранью про свое здоровье Майя стала в последнее время привычна.

— Нет, не беспокойся! — остановила она взволновавшегося Богдана. — Ничего серьезного. Просто я бы лучше посидела.

— Сделаем в лучшем виде!

Через пять минут они шли по аллее Центрального парка. Точнее, шел Богдан и нес Майю на руках.

— Эх! — кряхтел он. — Чаще надо в тренажерный зал ходить.

— Назвался груздем — неси, — прохладно сказала Майя. — Я предлагала остаться в ресторане.

— Ничего-ничего. Мне приятно. Я давно не носил любимых женщин на руках. Верткие они, выскальзывают!

Наконец они добрались до пункта проката. Майя окинула взглядом веломобиль, похожий на помесь долгоножки с тележкой мороженщика. Они уселись на переднее красное сиденье, укрываемые от вечернего солнца полосатым бело-красным навесом, и Богдан закрутил педали. Они поехали по круговой аллее, обсаженной столетними дубами и соснами. Вечером в четверг в парке было полно народа. Богдан ехал небыстро, их обогнали два велосипедиста, дети на самокатах и еще один веломобиль.

— Или тебе лучше полежать дома? Хочешь домой? — приостановился он.

— Помнишь, я всегда говорила: нет ничего полезнее прогулок на свежем воздухе? Ты прекрасно придумал с этим драндулетом.

— Ох, мама! Не бережешь ты себя. Ты с себя пылинки должна сдувать! Ты же мое сокровище. Нет другой такой женщины во всем белом свете, которая… так умеет капать мне на мозги! — Богдан покосился на нее с хитрецой.

Майя усмехнулась. Сын мог язвить сколько угодно, но любовь, светившаяся в глазах, говорила больше слов.

— Нет, серьезно, ты но-но-но! — Он погрозил пальцем. — Не вздумай болеть!

— Разве я осмелюсь. Какой прекрасный у нас парк! — сменила Майя тему. — Я готова в нем гулять каждый день — и он мне не наскучит. Знаешь, Толя мне когда-то предлагал переехать в Москву. Если постараться, он бы это устроил.

— Да? — хмыкнул сын. — Почему я был не в курсе?

— Это были взрослые разговоры. В общем, он хотел в Москву, ему было бы так удобней. Соревнования и так далее. Ему Москва нравилась. А мне, как ни странно, — нет. Мы однажды с ним остановились у знакомых, на улице с прекрасным названием — имени Миклухо-Маклая. Мол, куда только не заберется русский путешественник!

— Знаю-знаю. Не сказал бы, что это край света.

— Сейчас — может быть. А тогда это была глушь. Только что выстроенный спальный район, голый, с чахлыми кустами, до метро на автобусе полчаса… Я представила себе, что мы переедем в этот загон, променяем на него наш чудесный дом рядом с парком, город, в котором я выросла… Нет.

— То есть, если бы не ты, я бы мог провести свои юные годы в столице?

— Я рада, что прожила жизнь в Домске. — Сын бросил на нее настороженный взгляд, и она поправилась: — В том смысле, что теперь уже вряд ли куда перееду. Даня, а ты не хотел бы вернуться сюда?

— Боже избавь! — передернулся Богдан. — О, смотри! Вареная кукуруза!

Он остановил веломобиль и купил сразу три початка, два себе, один матери. Есть стал на ходу, а Майя держала свой в руке, завернутый в салфетку.

Они свернули на аллею, идущую вдоль аттракционов, и через минуту Богдан затормозил возле качелей. Двое подростков раскачивали качели-лодку.

— Собираются солнце сделать. Может получиться. Эх, годы, мои годы! Ведь хотел бы я туда влезть! Но не буду. Ибо смешно.

— С каких пор тебя интересует мнение окружающих?

— Нет, момент упущен. Некоторые вещи хороши именно в десять лет, максимум в пятнадцать. Я когда-то мечтал, чтоб отец пошел со мной на эти лодки. С ним бы вместе я сделал солнце.

— А он не пошел?

— Ты же помнишь, у него вечно не было времени. На меня не было времени. Если он не уезжал на турнир, то уходил к друзьям, а если он был дома, то ему позарез надо было почитать книгу или газету.

«Он тебя любил», — хотела сказать Майя, но ее прервали — у Богдана зазвонил телефон.

— Вечер добрый, Борис! Как дела? Угу. Угу. Не поддается, значит? Понятно. Даже так? Ясно. Ничего, спасибо. Все, дела у меня. Счастливо.

Разговор явно Богдана огорчил. Он покусал немного губу, потом спросил мать:

— Кстати, ты не говорила со Степой?

— Ох…

Майя рассказала ему, что побеседовала и с внуком, и с его женой. Степа разобижен, а жена, оказывается, не меньшая упрямица, чем он, и воздействовать на него не хочет.

— Подожди, пусть пройдет пара недель, месяц. Пусть немного забудется твой неудачный визит. Тогда я снова поговорю.

— Не годится. Я здесь в Домске вечность сидеть не буду. А из Москвы, знаешь, когда закрутишься в работе, выбраться непросто. И вообще, я на день рождения к сыну хочу! Что это за абсурд такой — не позвать отца на свой день рождения!

Сзади послышалось: «Дайте дорогу!» Богдан недовольно обернулся, но, увидев, кто едет, прижался к обочине. Цок-цок-цок. Остановившийся веломобиль миновал длинноухий, кареглазый ослик, украшенный тряпичными цветами. Плохо выбритый мужик вел в поводу ослика, на раскормленной спине которого сидел малыш лет двух — с серьезным, даже насупленным видом, чем-то напоминая Наполеона на парадном конном портрете. Майя улыбнулась ему, цокнула языком, и малыш свернул голову, уставившись на нее. Эх, не успеешь оглянуться — и Ясе стукнет два, потом три, пять… Неужели эти самые нежные, самые смешные и трогательные годы пройдут мимо Богдана?

— Что-то надо делать, — сказала себе под нос Майя.

— К черту все! Плюну и уеду куда-нибудь. На курорт, — раздраженно произнес Богдан.

— Да-да. Съезди, развейся, Даня. А через пару недель вернешься…

— И даже на курорт не хочется! — непоследовательно заявил сын. — Все на один вкус. Море шумит, песок забивается в обувь, рядом трещит какая-нибудь дурочка с переулочка, русская краса, к которой я еще месяц назад остыл… Знаешь, надоели чужие люди рядом!

Майя бросила на сына внимательный взгляд. Что-то с ним происходит. То ли Богдан в ум входит, все же пятьдесят пять ему… то ли растерялся. Неужели верно она догадалась, что у сына неприятности в делах?

— Желания мои просты и законны: хочу, чтоб рядом были родные люди, — сказал Богдан. — Мам, а поехали вместе! Поедешь?

— Вместе? Ах, ты мой хороший, — Майя обняла его. Как долго она ждала такого предложения от сына!

— Махнем куда-нибудь осенью. Бархатный сезон, лучшее время… Коста-Брава, Прованс, да хоть Мексика… куда ты хочешь?

Ох. Куда бы она ни хотела, уже сейчас Майя никуда не доедет. А что будет осенью… где она будет осенью, на этом ли свете?

— Мам, ты плачешь?

— Я от радости, Даня.

Сегодня был последний день.

— Ну что, волшебный птах, последний полет? — спросила Юля, взяв в руку бронзового орла. — Няня не найдена, значит, я возвращаюсь в дом. К любимому Яське, в день сурка: сварить кабачок — соскрести со стен кабачок, вымыть попу, выйти с коляской… Нет, я несправедлива. Разве только это?

Ведь есть еще Яся, журчащий в ванне, как ручеек. Есть Яся, улыбающийся во весь рот, когда удается нашалить. Яська, который ползет к ней и жалобно просит: «Мама, мама» (дай это немедленно, успокой, обними, подними к люстре). Яся, который сегодня утром положил ей на щеку теплый кулачок и серьезно смотрел — такая была ласка. А вчера он впервые поделился с ней! Степа принес целый пакет слив, и Яся добрался до него. Он захватил столько, сколько мог унести, и тут же вонзил в сливовый бок все три зуба. «Немытые!» — закричала Юля, отобрала добычу — за что была укушена сама (ох, больно), но потом — в мытом и очищенном от косточки виде — она вернула добычу Ясе. Все три сливы. Ладно, пируй. (Плевать на возможную аллергию.) Яся довольно зарокотал, запел, одну сливу съел, вторую обслюнявил, а третью — третью протянул маме! Маме, в первый раз. Сердце Юли поплыло от любви, как горячий воск под огнем.

— А в общем, не так это страшно — остаться с Яськой, — сказала Юля орлу. — Мы справимся. Если день сурка меня придавит, буду вспоминать полеты!

Она сняла крышку таймера, положила пальцы на стрелку. Куда отправиться? Весь мир открыт, используй свой шанс. Перед глазами промчались десятки образов — виденных в кино и на фото, описанных в книгах, додуманных. Зеркальный пруд в японском саду Кораку-эн, в котором отражаются извилистые ветки сосен и ярко-зеленые клены, где над тишиной кричит тонкая цапля — пройди вокруг него. От горячих источников Джигокудани поднимается пар, — окунись в него, сядь на камень рядом с кроткой, краснолицей снежной макакой. Из холмов острова Пасхи вырастают истуканы рядами — встань перед ними, помолчи перед загадкой. Из низкой травы саванны торчит грива льва — коснись ее. На желтых стенах храмов Каджурахо танцуют, воюют и ласкают друг друга бесчисленные индийские боги, апсары и смертные — облети вокруг башен, рассмотри. В предгорьях Анд — бескрайние, радужные плантации роз, лилий, гвоздик источают бешеный запах — упади с неба к ним, вдохни. Откажись от всего мира, предлагающего ей свои дары, и выбери только один.

Выбор пришел легко. Тихий голос внутри нашептывал ей одно имя, одно место — то, где она встретилась с собой.

Юля повернула стрелку и через секунду оказалась в Венеции.

Плеск, блеск, отражения, удвоения. Узкие окна узких домов, зеленоватые потеки под окнами, слои краски — охра выступает из-под цвета увядшей розы, песочный — под васильково-голубым. Туристы и голуби в броуновском брожении, в движении до головокружения. Одинокая лужица поймала золотой купол.

Юля медленно спланировала с небес на площадь, как не замечаемый никем ангел. Сегодня ей не хотелось летать, хотелось побыть обычным прохожим — как все прочие, кто приехал в Венецию, Серениссиму, у кого в кармане — честно оплаченный билет.

Возле выставленных на площадь столиков кафе «Флориан» камерный оркестр играл танго Пьяццоллы. Естественное смешение — аргентинская музыка рядом со старейшим в Европе и в мире кафе, где когда-то стали подавать завезенный из Турции кофе, в городе, который выкладывал рядом на прилавок шелка Китая и слоновую кость Абиссинии, завидовал Константинополю, торговал со всеми и грабил тех, до кого мог дотянуться, пока из рыкающего купца-разбойника не превратился в утонченного, мудрого, одряхлевшего аристократа.

Тощий мужчина средних лет с полуприщуром смотрел на высокое, многослойное пирожное, стоявшее перед ним на столе. Предвкушал, растягивал удовольствие. Юля погрузила бесплотный палец в крем, облизала. Ей показалось, что она ощутила нечто — шлейф вкуса, воспоминание о ягодной сладости. Сунув руки в карманы джинсов, она прошла через площадь наискосок, под колоннаду, через темный проход — и к овальной, изумрудной заводи, где к камню прижалось с десяток черных гондол. Две из них как раз отплывали. Юля запрыгнула на корму правой гондолы, встала позади гондольера в полосатой фуфайке. Впереди, на парчовых подушках, сидели двое туристов — пожилая пара с лицами цвета грецкого ореха, белейшими волосами и заметной аурой богатства. Гондола шла нежно, легко, будто целовала воду. Только взмахи весла в руках гондольера напоминали, что этот лакированный, театрально позолоченный мастодонт — из числа земных созданий и тоже подвластен силам тяжести. Дома вырастали сразу из воды и стояли тесно, не отделенные от проезжей части канала ни тротуаром, ни зеленью. Гондола шла так близко к стенам, окнам и аркам, что Юля протянула руку и взъерошила красный цветок, выставленный на окно.

Она никогда раньше не ступала на гондолу, но сейчас ее снова посетило ощущение дежавю: будто с ней это уже было, будто этот город ей давно знаком. И показалось, что иная, параллельная жизнь стучится сейчас к ней в душу, подошла к ней так близко, как соседний канал-переулочек. Словно там, за рядом домов, по воде сейчас плывет другая Юлия. Она не выбежала из поезда на полустанке, не замерзала в сугробе. Она как-то доехала, добралась до Венеции. Целой и без вреда. Ей везло несчетное число раз, ее хранил ангел, с ней случались обыденные чудеса. Она добралась до Венеции. Да. Подросток в чужом городе, пусть даже прекрасном. А дальше — снова удача и чудеса, рождественская история: ее подобрали, пожалели, удочерили — добрая, порядочная семья. И та, другая Юлия сейчас там, за стеной домов… идет по соседней набережной? Плывет по соседнему каналу на собственном катерочке?

Вторая гондола то обгоняла Юлину, то отставала, но шла тем же курсом, а теперь второй гондольер оттолкнулся от влажной стены ногой, заработал веслом, уходя на развилке в другую сторону. Там плескалась, мерцала вода, мрели полосы света и воздух дрожал, натянув между домами бесплотную вуаль. И вдруг Юля поняла (будто кто-то вложил ей в голову мысль, как письмо), что если она перепрыгнет на соседнюю гондолу, уплывет с ней за поворот — то перейдет в ту, вторую жизнь. Что орел, когда кончатся пятнадцать минут, вернет ее в ту реальность. Канал стелился перед ней, как зеркальная рука в приглашающем жесте: хочешь?

Один прыжок — и у нее окажется то, ради чего многие ее сверстники выстраивали карьеры и многоходовые планы, выстаивали очереди, откладывали деньги, зарабатывали деньги, тянулись изо всех сил, а пока еще не дотянулись — мечтали и скрежетали, читали посты тех везунчиков, кто уже… И так — триста лет, с тех времен, как только открылось окно в Европу, потому что сразу появились желающие использовать его как дверь и выйти — а что? а почему нет? мы тоже хотим жить как люди! И есть на Рождество яблоки, облитые красной карамелью, и не бояться темного, свирепого, дремучего быдла, и не терпеть больше издевательств от этих, которые цедят через губу и нас попирают, и не трястись перед ЧК и товарищами с маузером, и не топить печи книгами и гамбсовскими стульями, а топить дровами, и говорить свободно, а не так, как велят большевики, и не колебаться вместе с линией партии, и не ждать ночного стука в дверь, обыска, ареста, побоев, лагерей, и по ночам свободно шептаться, и не участвовать в чистках, и не каяться во всех грехах до кровохарканья, не зубрить в институте марксизм-ленинизм, не проводить лучшие часы жизни в стылых очередях, не ездить от института на картошку, не выбирать ее замерзшими пальцами из родной, налипающей на лопату земли. Мы хотим пить горячий глинтвейн под рождественским деревом, а не смотреть по ТВ на омон, разгоняющий демонстрантов, мы хотим уважения, хотим говорить везде, как в Гайд-парке, и гулять по бульвару Рамбла, и гулять на выборы без стыда за вот это вот все. Примите нас, удочерите, усыновите, мы ведь очень хорошие. Мы готовы убрать в дальний ящик свои графские регалии, медали, институтские дипломы и работать в ночном такси. Только чтоб дышать свободно, и ходить по этой земле, и раз в год съедать яблоко, облитое красной карамелью, и чтобы лучшее будущее ждало детей…

Юля отступила назад. Нет, она не выберет другую версию жизни. Потому что из Венеции ей надо вернуться к быстрому, ясноглазому малышу, очень надо. А еще в той параллели с ней не будет Степы: его тепла, его шуток и объятий. И многих других не будет. Она вдруг поняла, что свою бесцеремонную, вечно указующую маму (на которую злится) не хотела бы потерять. И отца, вечно ускользающего в туманное далеко (на которого обижена), не хочет терять. И даже себя (которой всегда недовольна) ей жаль потерять.

Зеркально-черная, начищенная, как концертный рояль, гондола проходила рядом с набережной. Гранитный откос над водой был зелен от мшисто-бархатных водорослей, пославших к Юле свой резкий запах. Она оттолкнулась от лакированной кормы и, чуть взлетев, приземлилась на каменные плиты. По узкой полоске набережной она вышла на пьяцетту с небольшим храмом. Кирпичный фасад был ничем не украшен, здание выглядело массивно и просто, а бронзовая табличка указывала на источник этой простоты — «девятый век». Рядом с крыльцом в тени сидела, подстелив картонку, смуглая молодая женщина с ребенком лет полутора. Выглядела она как цыганка, и, судя по еще одной картонке с надписью: «Help!», она была нищенка, только вот выбрала себе неудачное место работы: никто не заходил в церковь и не выходил, а единственным другим человеком на маленькой площади был угрюмый мужчина с внешностью Дуремара, подметавший тротуар перед крохотным баром.

У Юли оставалось еще время — пять или семь минут, она могла бы облететь пол-Венеции за это время, но она чувствовала себя уставшей: выбор, сделанный только что, забрал силы. Она села прямо на мостовую по другую сторону от крыльца, раздумывая, уже сомневаясь: была ли развилка? Стучалась ли к ней вторая жизнь? Или ей померещилось?

Цыганка (румынка, албанка?) разразилась бранью на неизвестном языке и шлепнула малыша — нет, малышку, чумазое создание в черных кудрях, перепачканной короткой юбке и вязаных штанишках. Девочка издала обиженный рев.

— Ай, как нехорошо! — сказала Юля и подлетела ближе, встала на кирпичный уступ над нищенкой, как украшающий фасад ангел.

Мать с ругательствами стаскивала штаны с дочери.

— Понятно, штаны намочила. Все равно бить нельзя. И орать так не надо. Нет, я понимаю, иногда нервы не выдерживают. Но ты же взрослая тетя. Вроде меня. Крепись.

Малышка вцепилась мамочке в лицо — и через секунду ее оливковую щеку прочертили три отчетливые царапины. Мать взвыла, отодрала от себя непокорное создание. Ой, сейчас врежет! Юля завертелась вокруг, пытаясь создать заслон между нищенкой и ее дочкой. Женщина резко выдохнула, глядя на дочку, затем опустила ее на землю, подхватила пыльную сумку и молча пошла прочь. Девочка с плачем побежала за ней, через несколько шагов упала и заплакала еще громче, смотря в спину уходящей матери.

— Понимаю. Веди себя хорошо, а не то брошу. А не то отдам тебя дяде полицейскому. По-моему, это последний приют педагогики. Хотя… кто знает, что я сама запою, когда моему бузотеру стукнет года два или три?

Юля летела рядом с быстро шагавшей нищенкой, оглядываясь временами на брошенную малышку. Женщина шла, нервно теребя звякающие браслеты-кольца на запястье, смотря вниз перед собой и шепча что-то, словно уговаривая или жалуясь. Из узла ее волос выбилась взмочаленная черная прядь, летала, подскакивая, рядом с расцарапанной щекой.

Она дошла до края площади, обернулась. «Дуремар» закончил подметать, хмуро посмотрел на нищенку и ушел внутрь, в кафе. Юля смотрела на малышку, размазывающую по щекам сопли и ковыляющую к матери.

«Что я знаю про них? Ругань, нет денег, болезни… и завтрашний день будет не лучше… Но они друг друга любят. Сейчас помирятся и несколько минут будут совершенно счастливы. Потому что любят».

Смуглая нищая уставилась на приближающуюся дочку, будто не видя ее, шевеля губами, что-то беззвучно шепча себе под нос, и тут — несколько метров оставалось до их воссоединения — кивнула себе и вскинула руку в безошибочном жесте: прочь!

Женщина что-то крикнула дочери, развернулась и бросилась в уводящую с площади улочку. Юля бросила взгляд на малышку, залившуюся ревом, и поспешила за цыганкой.

— Ты что это? Ты ее бросаешь?! — Юля летела рядом с бежавшей женщиной. — Дура, ты что?! Ладно, устала… Понимаю, ты устала от всего… Подожди ты! — Но нищая не останавливалась. — Приди в себя! Что дальше: подберут твою дочку, полиция, приют… ну да, чистый приют… приемная семья… Ты думаешь, там ей будет лучше?

Юля затормозила от этой мысли.

— Я не знаю, — грустно сказала Юля. — Возможно. Что я понимаю? Если бы ты любила ее, действительно любила, то твоя любовь все перевесила бы.

Она смотрела вслед женщине в длинной юбке, убегавшей по переулку, стиснутому благородно облезлыми зданиями.

Нищая запнулась, остановилась и зарыдала, прижавшись к ветхой стене, спрятав лицо в ладонях. Юля подлетела к ней, зависла рядом с содрогающейся спиной.

— Послушай… я не знаю, конечно, надо ли тебе возвращаться. Может, ты чокнутая или сволочь… Нет, вроде не похоже. Но… Ох ты господи! — Нищая ударилась лбом о покоробленную штукатурку. — Не надо! Ты думаешь, ты плохая мать? Нет-нет, это я себя грызу, что я плохая мать, тут не так, там не то… Оставь эту привилегию нам, нормальным невротикам. А ты — героиня! Мать-героиня. Выживаешь на улице непонятно как, да еще ребенка растишь. Так. Давай назад!

В конце длинной кишки переулка показалась хныкающая девочка. Мать увидела ее, дернулась — бежать? — но Юля вцепилась в нее, уперлась ногами в мостовую, повисла всем своим бесплотным телом, как якорем. Нищая остановилась, словно почувствовав сопротивление воздуха.

— Ты хорошая, — лихорадочно шептала ей на ухо Юля. — Обернись, посмотри на свою дочку. Бог ты мой, кто тебя еще так любит? А ты хорошая мать, я вижу, что хорошая. Ты хорошая мать! — Она гладила ее голову бестелесной ладонью. — Ну послушай меня. Будь хорошей, ради нее. Это же не так сложно: просто будь рядом. То есть это сложно, да, но ты справишься!

Женщина отлепилась от стены и от Юли, сделала шаг на середину улочки-коридора, а затем выкрикнула что-то и побежала прочь. Через несколько секунд она скрылась за поворотом, и между стен узкого калле затихло эхо ее каблуков. Чумазая девочка стояла молча, остолбенев, расставив голые ножки. Юля промчалась через улочку на скорости брошенного камня, бросилась на колени перед ребенком, развела руки, чтобы обнять ее, но не посмела. Девочка замерла, как напуганный до крайности зверек, и смотрела в ту сторону, где исчезла ее мать. На щеке у нее был развод грязи в форме буквы «V» — почти такой же, как на стене дома рядом, ее губа чуть заметно дрожала, а расширившиеся глаза были серые с прозеленью.

Темное крыло махнуло перед Юлей Соловей, скрыло и оставленную девочку, и осыпающиеся стены калле, и весь древний город на воде.

А через десять минут, когда Юля вернулась в свой кабинет, ей позвонил Степа и сказал, что нашел няню.

Глава 20

За забором остановилось такси. Хлопнула дверь. К калитке подплыла ажурная белая шляпа. Не успел Степа, сидевший на траве, подумать: «Кто бы это мог быть?» — как голос бабушки развеял все сомнения.

— Соловьи, открывайте!

Он устроил бабушку в складном кресле в тени яблони. Перетащил поближе к ней старый плед — на нем сидел Яся и увлеченно разматывал рулон туалетной бумаги. Бабушка держала на коленях пакет с игрушкой, ожидая, когда можно будет вручить ее правнуку.

— Я вчера разговаривала с Богданом. Он еще неделю пробудет в Домске, — будто невзначай сказала она.

— Да? — прохладно спросил Степа.

— Ваша ссора просто нелепа. Пора это прекратить! Сегодня уже пятница, когда ты собираешься позвать его на день рождения?

— После дождичка, угу, после дождичка в четверг.

— Степа… — Бабушка устало оперлась лбом на руку, скрыв лицо за полями шляпы. — Я ведь старый человек…

— А-а, шантаж! Ба, ты крепче пирамид… Быстрый!

Степа отвлекся и упустил из вида Ясю, а тот уже топал на всех четырех конечностях к сарайчику в углу участка. Синяя дверь сарая в кои-то веки оказалась приоткрытой и обещала юному исследователю массу открытий.

— Стой, Быстрый!

Степа побежал за ним и увидел, как попка Ярослава, обтянутая колготками, исчезает в темном провале двери.

— Нет! — Он рывком поднял Ясю на руки. Тот уже тянул ручки к большому колуну, стоявшему рядом со входом в сарай.

Яся, разумеется, заорал, и, чтоб успокоить его, пришлось зажечь свет и отвлекать его поленницей. Степа объяснял ему, что дерево бывает разное, березу рубить легче, а на вишне хорошо делать шашлык, когда в дверном проеме появился силуэт бабушки.

— Я не понимаю, как будто я тебя прошу с отцом поселиться вместе…

Степа вздохнул. Упорство бабушки сворачивало горы. Обычно он восхищался этим ее качеством, но не сейчас.

— Извини, конечно, извини, но ты помнишь, что было, когда отец в последний раз приехал на мой день рождения? На пятнадцать лет, ага.

Майя приподняла тонкую бровь.

— Был прекрасный вечер в семейном кругу, а что?

— О да, очень душевно! Зашкаливала душевность. Особенно когда папуля решил набить морду Артему.

— Припоминаю, — невозмутимо сказала бабушка. — Это было несколько неразумно, если учитывать, что муж твоей матери бывший десантник.

— Неразумно? Скажем прямо: дебош.

— Кто старое помянет… — махнула рукой бабушка. — Скажи, зачем тебе столько дров? Разве вы топите печь?

— Пригодятся. А печь — нет, печь, это, перекладывать надо. Пойдем отсюда. Яся, отпусти полено… Уй!

Яся послушал отца, что случалось крайне редко. Брошенный полешек упал Степе на ногу.

— Пойдем в дом, — сказала Майя. — Я не в настроении гоняться за тобой и Ясей по всему участку.

В доме Степа занялся чаем, а Майя наконец отдала Ярославу свой подарок: механического рыжего щенка, по нажатию кнопки лаявшего, ходившего и даже задиравшего лапу. Яся остолбенел от такого богатства.

Сев за стол, бабушка постучала ногтем по мобильному Степы.

— Позвони отцу.

Степа уставился на нее взглядом бассет-хаунда, сдвигая брови домиком все тесней и тесней. Майя рассмеялась, но постучала по телефону снова.

— Между прочим, я его, да, я его звал на свадьбу, — сказал Степа. — Я человек вежливый, местами даже послушный. Угу. Только он не приехал.

— Он не мог. Он… мм… — Майя задумалась, — был очень занят по работе.

— Да-да, загорая на яхте. Тяжелая работа, ой-ей.

Майя дипломатично промолчала.

— Как по-твоему, что? Что я мог сказать, когда меня спрашивали, почему нет отца? Я всем наврал, что он живет в Канаде. Угу, всем! Юльке, ее родным, своим друзьям.

— Канада — это банально. Почему не Шамбала? — усмехнулась бабушка.

— Тогда уж космос. «Мой отец пилотирует орбитальную станцию, ага, не смог вырваться». Нет, как ты представляешь? Придут родители Юли на день рождения, как я им объясню, что папаша Канаду в глаза, да, в глаза не видел?

Майя пренебрежительно фыркнула.

— Как-то объяснишь. Сам поставил себя в неловкое положение. Сте-па! — Она снова постучала ногтем по телефону.

Нужно было что-то придумать. Очень вовремя Яся, попытавшийся оторвать щенку ухо (безуспешно), издал недовольный крик. Степа подхватил сына на руки и выставил вперед, как каравай.

— Вот! Он Ярослава напугал! Мне Юля сказала: «Ни на шаг не подпущу твоего отца!» Угу, Юля. Говорит, он непредсказуемый, с ним Яся может заикой стать.

— Неужели говорит? — улыбнулась бабушка. — Странно, я вчера заходила к твоей жене на работу, мы очень мило поболтали, в том числе про Богдана… Ни о чем подобном она не упоминала.

Степе срочно понадобилось укрыться вместе с Ясей под столом. Бабушка, восседая наверху в своей неоспоримой правоте, постукивала о ножку стола замшевой туфлей на изящном каблучке.

— Ау-у, ты здесь?

Степа вылез и вытянулся перед бабушкой во весь рост.

— Хорошо, ты меня прижала к стенке. Да. У меня нет причин не позвать его, — вздохнул он. — Еще одна дань вежливости, маленькая ложь. Что мне, трудно? Но я просто не хочу. Не хочу.

В наступившем молчании они мерили друг друга взглядами. Лицо Майи стало печальным. Она тяжело встала из-за стола, постояла несколько секунд напротив Степы, а затем опустилась на колени.

Ее длинная черная юбка с шорохом легла на пол траурными волнами. Степа замер.

— Ты что? — закричал он.

— Я прошу тебя, — сказала его гордая бабушка, глядя снизу вверх. — Для меня немыслимо важно, чтобы ты не рвал с ним связь. Чтобы у тебя был отец, у Богдана — сын, у Яси — дед. Прошу, Степа.

На веранде «Дворянского гнезда» ветер колыхал белую кисею между столбами, выдувал ее парусом.

— Что бы ты ответила, если б я сказал, что хочу купить квартиру в Домске?

— А ты хочешь?

На край стола, посередине между Богданом и Вероникой, села стрекоза — бирюзовая палочка с крыльями из тончайшей слюды. Миг — и взлетела.

— Кто ж не захочет? — усмехнулся Богдан. — Старинный русский город, плюс экология на высоте… местами. А у меня седина в бороду, бес в ребро, захотел припасть к родным пенатам.

С веранды ресторана открывался уютнейший вид. Внизу лениво плескала мелкая Волховка, напротив, на поросшем травкой берегу, стояли розовые и желтые особнячки, выстроенные когда-то купцами и фабрикантами. Послеполуденное солнце изливало на землю летнюю благодать.

— Раз так, я бы ничего не говорила, — лукаво ответила Вероника. — Я бы тебя схватила — вот так! — и она впилась в его плечи наманикюренными пальчиками, — и уволокла к себе в нору! То есть в агентство.

— Тащи меня, лиса, я не против.

Вероника отпустила его и засмеялась. Отпив глоток вина, она спросила:

— Ты серьезно насчет квартиры?

Ветер кинул ей на лицо прядь рыжеватых волос, Вероника изящно отбросила ее.

— Вполне. Кому бы из своих агентов ты меня поручила?

— Ты шутишь! — фыркнула она. — Разумеется, никому! Я бы сама тебя взяла. Хочешь, хоть завтра подпишем контракт и поедем на показ!

«Про контракт милая Вероника между тем не забыла», — отметил про себя Богдан. Он отпил глоток андалусского красного из бокала и сказал:

— Я хочу, чтобы мне квартиры показывал Степа.

Риелторша надулась.

— Без обид! — поднял руки Богдан.

— Почему Степа? — Вероника в раздражении стала пилить ножом куриную грудку. — Прогуляться по городу вы и без этого можете. А как риелтор, извини меня, конечно, но я повыше уровнем буду!

Богдан послал ей воздушный поцелуй через стол.

— Без обид.

— Ты хочешь переехать? — кисло спросила Вероника. — Зачем тебе вообще квартира?

— По секрету… — Богдан замолчал и молчал до тех пор, пока Вероника не стала подгонять его:

— Ну, ну! Не скажу никому!

— Я квартиру хочу не для себя, а для Степки.

— О-о! — У Вероники помягчели глаза.

— Хватит ему ютиться в этом пережитке феодализма.

— Какой ты замечательный отец! — таяла Вероника.

— Собственно, поэтому я хочу, чтобы он меня возил.

Вероника задумалась, крутанула пальцем белую кувшинку в майоликовой плошке, украшавшую стол.

— И все равно пусть лучше я буду агентом! Не надо мешать личное и профессиональное.

— Нет, тут понимаешь, какая штука… Я хочу Степе сделать сюрприз. Подарок — он же всегда приятней, когда сюрприз.

— То есть чтобы он показывал тебе квартиры, не зная, что ищет для себя?

— Именно. Как тебе это место, Степа? Что думаешь про планировку, Степа?

— Гениально! — захлопала в ладоши Вероника.

— Единственная загвоздка… — начал Богдан, но его прервало появление на веранде ресторана фигуры в белой форме.

— Здрасте! Здрасте! — Повар почти побежал от двери к их столику, улыбаясь до ушей.

Обедавшие посетители оборачивались и провожали его взглядами — и не только потому, что повара в «Дворянском гнезде» обычно не выходили к гостям. Лицо повара — полное, будто не до конца вылепленное, с глазами навыкате, было с очевидностью «не таким».

— Здравствуй, Леша. — Богдан встал ему навстречу.

Богдан протянул Лешечке, Бориному брату, руку, а тот схватил ее обеими руками, потом выпустил, кинулся обнимать Богдана, но остановился — не знал, как правильно. Тогда Богдан приобнял его.

— Я вчера первый день работал! Целых шесть часов! — взволнованно говорил Лешечка. — Ко мне все хорошо относятся, мне доверяют: морковь доверяют, капусту, картошку, укроп, огурцы…

— Понял, все доверяют. Правильно, так и должно быть.

Краем глаза Богдан заметил, что Вероника смотрит на их обнимающуюся группу с изумлением и некоторой брезгливостью.

— Я аккуратно режу, так же как дома. Сегодня мне ананас резать дали, — поделился Леша.

От дверей зала на Лешу уже строго смотрела администратор. Богдан послал ей улыбку в тридцать два зуба и помахал рукой: все нормально.

— Леш, ты молодчина. Работай и дальше аккуратно, будут тебя ценить. Ну, иди, тебя, наверно, на кухне ждут.

— Да, — согласился Леша.

Он пошел на выход, но через два шага обернулся, вспомнив.

— Спасибо вам! — просиял Леша. — Да, спасибо!

— За что тебе спасибо? — спросила Вероника, когда Богдан вернулся за стол.

— Ум-ум… Я его сюда помощником повара устроил, — жуя бифштекс, ответил Богдан.

— Какой ты умничка! — всплеснула руками Вероника. — Да, трудно таким людям с работой…

Она помолчала немного.

— У меня одна знакомая родила неполноценную девочку… какой ужас! — вполголоса сказала Вероника. — Я когда была беременна, так боялась. Я молилась: только бы ребенок без всяких этих! Не знаю, что бы я сделала, если…

— Не забивай свою очаровательную голову. И мою бесценную голову тоже. К счастью, Леша не твой сын и не мой сын.

Вероника пожала плечами и снова принялась за еду.

— Так, к нашим баранам… или барану? Позвонишь сейчас Степе? — напомнил Богдан. — Обрадуй его, что он будет моим агентом. Только маленькая проблемка, — как можно более легким тоном сказал он, — мы со Степкой на днях чуток поссорились. Это, сама понимаешь, ерунда, как поссорились, так и помиримся, но — кто знает? — он может закочевряжиться: не-е-ет, не хочу-у такого клиента, найди другого…

— У меня не закочевряжится. На меня где сядешь, там и слезешь, — отрезала Вероника.

— Не спорю. Вот ты и поднажми на него слегка! Мягкой кошачьей лапкой.

Вероника, разыгравшись, шлепнула его по руке и мяукнула.

— Позвонишь сейчас?

— Знаешь что? — Она взяла мобильный и встала из-за стола. — Я выйду в зал. Все эти рабочие вопросы — не хочу при тебе.

Богдан предпочел бы слышать все своими ушами, но смирил раздражение.

— Конечно, моя радость! — улыбнулся он.

Бабушка ушла десять минут назад, а Степа, как лег после ее ухода на пол, так и лежал. Сил моральных встать не было. А еще было ужасно стыдно и больно, потому что это ведь он Майю на колени поставил — он, своим упрямством, жалкой попыткой отстоять свое «не хочу»… из которой ничего не вышло. Между тем в его душе это «не хочу» разгорелось только сильней, но теперь надо было стиснуть зубы и проглотить его.

Яся подозрительно затих в беленькой комнате. Степа кое-как поднялся и добрел туда. Ну конечно. Разве мог Быстрый замолчать потому, что разглядывает книжку или беседует с плюшевым кроликом? Ха-ха. Припав к плинтусу, он отдирал обои. Степа даже ничего не сказал ему, только махнул рукой.

Он позвонил Борису и извинился, что вчера его выпроводил.

— Ты, это, в понедельник — да? Придешь?

В понедельник Степа собирался отметить свой день рождения в пивном баре с четверкой друзей, в том числе, как обычно, с Борисом.

— Аск! Даже не думай, что от меня избавишься.

— Заметано.

Только смолк голос Борьки — позвонила Вероника. С начальницей состоялся совершенно неожиданный разговор. Да, огорошила его Вероника… Он стал упираться — в ход пошли угрозы, уговоры, снова угрозы… Через пятнадцать минут Степа положил трубку и бухнулся на стул с таким чувством, будто его переехал каток. Из груди сипло, как из сдутого шарика, вышло нецензурное шипение.

Яся отозвался ревом.

— Извини, Быстрый, не сдержался. Что? Что ты хочешь? Что там это, на очереди? Жратва и сон. Щас. Пюрешечку. Шлеп. Бум. Вкусно? Слава богу. Шлеп. А мы утремся. Эх, Степаныч, мне бы сейчас полежать навзничь. Часов сто. Понимаешь, у? И чтоб меня не трогали. Э-эх, Степаныч! Разве пострадаешь с тобой? Не. Наелся? Славно. Пошли на воздух. Ох…

Он вынес сытого и хмурого Ярослава во двор, усадил младенца в коляску. В деревьях шумел ветер, небо равнодушно голубело, а сердце придавила такая тяжесть, что хотелось самому влезть вместо младенца в коляску, свернуться клубком и пропасть.

— Сказку рассказать? — вздохнул Степа. — Нет? А я все равно расскажу. Тошно, Ясь… Жил-был царь… и помер. Нет. Жил на свете храбрый портняжка… обделался. Нет. Жили-были брат и сестрица… заблудились в лесу. Точка. Все не то.

Степа покатил коляску по двору до ворот и обратно, туда-сюда. Левое колесо дребезжало на гравии. «Отвалится скоро. Ну и хрен с ним». На розовом, задремывающем лице Яси дергались нервные тени листвы. В резиновом шлепанце метался и колол ногу камушек. От дальних-дальних соседей приходил звук пилы.

— Ну, еще это, одна попытка, — пробормотал Степа. — Мм… Шел однажды… шел этот… кто-нибудь… шел однажды добрый человек…

Глава 21

Шел однажды добрый, угу, добрый человек по лесу, и застигла его ночь в глухом месте. Только он устроился под большим дубом, только устроился, хотел костер развести, как слышит — кто-то идет. Идут несколько человек, говорят, хохочут, а голоса грубые, злые. Добрый человек подумал и на всякий случай залез на дерево. Смотрит вниз с ветвей — а под деревом разбойники собрались. Ух! У всех ножи, топоры, пистолеты. Развели костер, стали жарить на костре птиц да пить вино.

Главный разбойник говорит: «Вот вчера мы похвалялись, кто кого ограбил и сколько золота загреб, позавчера — та же штука. Давайте что новенькое придумаем. Ну-ка, похвалитесь, как вы со своими родителями обращаетесь». Все загоготали, один разбойник говорит: «Я их куском хлеба каждый день попрекаю». Другой говорит: «А я их из дому выгнал побираться». Третий руку на отца поднял, четвертый обезножившую мать без помощи бросил. Пятый ругается со своими, что ни день, и все новые обиды выдумывает. А шестой — рыжий и на лицо шельма — говорит: «А я каждый день привожу отца под колокольню и плюю на него с высокой колокольни, прям на темечко ему, а когда и огрызками бросаю».

Добрый человек слушал это все, и так ему было горько — сил нет! Ерзал он на ветке, ерзал — ветка и подломилась под ним. И упал он прямо разбойникам в руки.

«А-а! Подслушивал-вынюхивал! Сдать нас хочет!» — заорали злодеи. Сразу все ножи выхватили.

«Нет, нет, не убивайте меня!» — взмолился добрый человек.

«Ха-ха-ха, мы тебя вот именно убьем! — захохотал самый страшный злодей. — Убьем и съедим без масла».

Добрый человек совсем отчаялся. «Гореть вам в аду, сукиным детям! — говорит. — За одно только то, как вы отцов да матерей своих изводите, на святое покушаетесь, надо вас в тюрьму сдать, четвертовать и колесовать. А-а-а… делайте теперь со мной что хотите».

Сложил он руки на груди, занес над ним разбойник свой холодный нож, как вдруг — ветер, гром, буря! Налетел вихрь, откуда ни возьмись, подхватил их всех вместе с жареной птицей и понес в неизвестные земли.

Добрый человек обеспамятовал на минутку, а когда очнулся — видит: летит он по воздуху, одной рукой в жареного петуха вцепился, другой — в рыжего шельму. Болтало их среди облаков, над полями, меж горами, а затем дунул вихрь последний раз и выбросил их на голом островке посреди озера широкого.

Добрый человек полежал на песочке, постонал, потом встал. Видит — и рыжий шельма встает. Добрый человек жареного петуха подальше за пазуху спрятал и спрашивает: «Как зовут тебя, разбойник?» Отвечает рыжий: «Звать меня Ерошка Губная Гармошка, а ты кто таков?» — «Я — Симеон Праведный Купец, — отвечает добрый человек. — В стольном граде всякий меня под этим именем знает и уважает. Из-за тебя, шельмы блохастого, и товарищей твоих, висельников, я в такую оказию попал. Ведь ясно, что вихрь тот был Божьим наказанием, про вас посланным». — «Может, и так, — говорит Ерошка. — Тогда не буду обременять тебя своей физией, пойду восвояси».

Пошел Ерошка налево, а Симеон направо. Сел Ерошка на одном краю острова, а Симеон Праведный — на другом. А остров был мал и гол, песок да камни, да три кустика, обернешься — до другого края камнем докинешь. А лодки никакой нет, чтоб уплыть. Закручинился Симеон, достал из-за пазухи жареного петуха, думает: «Съем я петуха, а другой еды уже не будет, так и пропаду… эх». Тут слышит — кто-то музыку играет. Обернулся — то Ерошка на губной гармошке наигрывает. Только Симеон занес руку, чтоб камнем шельмеца приголубить, вдруг — ой! Жареный петух его в зад — тюк! Заругался Симеон, а жареный петух крыльями захлопал и улетел.

Пошел Симеон к Ерошке, говорит: «Будем вместе куковать». — «Нет, — ершится Ерошка. — Я сам по себе, ты сам по себе». Нахмурился добрый купец, пошарил по карманам — веревки нет. Взял он тогда свой богатый кушак, золотом вышитый, и привязал к себе Ерошку. «Я сказал, вместе будем». Пошел Ерошка рыбу ловить, наловил — пришлось делиться с Симеоном. Пошел ручей искать, нашел — Симеон первый пьет. Пошел по нужде — Симеон первый нужду справляет. Шел и споткнулся — Симеон первый лоб расшиб. Так и жили.

Миновал месяц, другой. Тоска заела Ерошку, да и Симеон невесел. Хотел бы Ерошка от Симеона сбежать, да кушак не пускает. А Симеон втемяшил себе в башку, что ему без Ерошки никак. Сидят они на берегу, тоскуют, бороды дикие чешут. Симеон Праведный Купец говорит: «Сыграй, что ли, шельма, на гармошке. Пошто не играешь?» Ерошка говорит: «Это есть мой талант волшебный. Только заиграю на гармошке — чудо случается. Но неведомо мне, будет ли оно малым или большим, добрым или с насмешкой, и никак не выходит у меня чудеса к пользе приспособить». — «Все равно сыграй, — говорит Симеон. — Не спасемся, так развлечемся».

Достал Ерошка свою гармошку, заиграл. Вдруг в небе явилась полоса белая — будто бурунчик на воде. Летит та полоса к острову, а во главе ее — ступа железная. Долетела ступа, бухнулась об песок, вышла из нее сударыня в шелках. А была то колдунья. «Что вам надо от меня, честной карги?» — спрашивает. Симеон Праведный Купец не испугался, говорит: «Вызволи меня с этого острова!» А Ерошка добавляет: «И меня, если можно». — «Что ж вам тут не сидится? — спрашивает колдунья. — У вас ритрит — закачаешься. Чистый воздух, простая диета, гаджетов ноль — сплошная польза». Взмолились Симеон и Ерошка хором, на колени бухнулись: «Вызволи! Тошно на острове голом, да еще — вот, смотри — привязан я к человеку чужому, от которого добра не жди!»

Захохотала карга, это услышав. Щелкнула пальцами — и кушак стал цепью тяжелой, приковала она Симеона с Ерошкой друг к другу так, что на три шага не отойти. «Вместе вызволяться будете, — колдунья говорит. — Озеро это зачарованное, не переплыть его ни человеку, ни зверю, но можно с острова подземной дорогой уйти. Пойдете?» Кивнули Симеон с Ерошкой — что им оставалось? Топнула колдунья каблуком и открылся в земле лаз, в него Симеон с Ерошкой и полезли. А колдунья вслед кричит: «Только ты, Ерошка, не играй на гармошке, пока наружу не вылезете». — «Как же так? Мне хоть разочек, другой!» — оглядывается Ерошка. «Ну ладно, разочек-другой, но уж третий — ни-ни», — усмехнулась колдунья и сгинула.

Идут Симеон и Ерошка по подземной дороге, цепью звенят. А дорога — вот чудеса — вовсе не темная: там грибы-гнилушки светят, тут красные угольки, там синие огоньки. Шли они, шли, притомились. Сели, стали последнюю рыбу делить. Рыба тощая была, оба голодны остались. Симеон в сердцах начал Ерошку честить: «Все беды из-за тебя, шельма. Если б не начал ты похваляться, как отцу родному на макушку плевал, ничего б не случилось. Ясно ведь, вихрь поднялся оттого, что само небо не стерпело, как вы, разбойники, своих святых родителей изводили». Ерошка отвечает: «Я это, вообще-то, для красного словца загнул. А на самом деле отца своего я не знаю. Сказывали мне, что он меня в младенческом возрасте бросил». — «Неужель ты ничего про него не знаешь?» — спрашивает Симеон. «Знаю только, что за левым ухом у него было родимое пятно звездочкой, и у меня там же такое же», — отвечает Ерошка. Ахнул Симеон, открыл волосы и показал пятно-звездочку у себя за ухом, а потом у Ерошки таковое же нашел. Так признали отец и сын друг друга.

Отдохнули они и пошли дальше по подземной дороге. Ерошка говорит: «Дорога долгая, надо б ее байками скрасить. Расскажи, отец, почему ты бросил меня?» — «Устал я очень, — говорит Симеон. — Трудное это было дело, тебя, охламона, воспитывать. Да еще купеческим занятиям мешало. Что теперь, не положить же всю жизнь на алтарь чадолюбия? А тогда добрые люди мне подсказали, что есть такое заведение, куда можно детей сдать аж до самого их взрослого возраста. Надо только подождать сколько-то лет, а потом уже можно забирать готового гражданина. И будет он тебе во всех делах помощником, верным другом и почтительным чадом. Сдал я тебя в заведение, внес денежку немалую, да потом еще каждый год почтой энную сумму пересылал. Пришел, когда тебе восемнадцать стукнуло, думал: сейчас заберу человека доброго да разумного… А заведение то сгорело до угольев и давно бурьяном поросло, и ни сына моего, ни единой живой души не видно. Обманули меня, вот так».

Шли они, шли, и такая их жажда разобрала — сил нет терпеть. А воды никакой не видно. Симеон просит Ерошку: «Сыграй на гармошке, сынок». — «Вроде колдунья не советовала», — тянет Ерошка. «Ерунда. Сыграй, сынок. Не спасемся, так развлечемся». Заиграл Ерошка на гармошке — и открылась в земляной стене дыра, а через нее — ход в пещеру больше царских палат. И висят в той пещере сталактиты, с одного вода капает, с другого морс течет, с третьего квас, а с пятого — вино шато латур.

Поспешил Симеон в пещеру, а за ним, цепью бренча, Ерошка ковыляет. «Отчего это мне идти трудней?» — думает Ерошка. Посмотрел вниз — а у него ноги по щиколотку стали фарфоровые. Блестит авантажно, и ботиночки лазоревые, да только идти боязно — а ну разобьешь? Напился Ерошка квасу, напился Симеон воды да потянулся к шато латуру. А тут из темного лаза подгорные тролли выскакивают — тьма тьмущая. Обступили они Симеона и Ерошку, завопили: «Ах, негодяи, как посмели вы без дозволения наши самолучшие сталактиты доить?» Схватили их и поволокли на суд к своему царю.

Сидит на сахарном троне царь троллей в короне из мокриц, сам толстый, бородавчатый, страшный. Посмотрел он на Симеона с Ерошкой и говорит: «За то, что вы в моих владениях без спроса хозяйничали, будет вам испытание. Сумеете над пропастью по иголке пройти — спасетесь. А нет — жалеть не стану». Поставили Симеона с Ерошкой перед иголкой без конца, через подземную пропасть перекинутой. Внизу пропасти течет река огня, и в той огненной реке тени плывут и пляшут. А другой край пропасти так далеко, что в тумане скрывается. Пошли Симеон с Ерошкой по иголочке. Один качнется — другой удерживает, хоть какая польза от цепи, их сковавшей. Идут, идут, застонал Симеон: «Не могу больше. Сыграй ты, Ерошка, на гармошке». Ерошка ершится, «не» да «не», неохота ему с фарфоровыми ногами ходить. Но Симеон не отступает: «Играй, неслух! Я упаду — тебя за собой утяну. Играй! Не спасемся, так развлечемся».

Заиграл Ерошка на губной гармошке — и тут же подломилась иголка стальная, и упал он вместе с Симеоном да с цепью в пропасть. Падает он, падает, глядит вниз — огненная река как была далеко, так и есть далеко, а вот ноги его до пояса фарфоровыми стали. «Эх, папаня, смотри, что со мной из-за твоей просьбишки стало». — «Ничего, — отвечает Симеон. — Так даже краше. Штанцы-то какие — синие, да с глазурью, да с кистями — прямо лакшари! А что в штанах фарфором звенит — так ведь звенит благозвучно!» Падали они, падали, все никак до низа упасть не могут, такая пропасть глубокая оказалась. Вдруг видят — летит змея с крыльями, дракон то есть, подлетает, спрашивает: «Не надо ли услужить? Не надо ли подвезти вас? Мне нетрудно, и плату возьму пустяшную». Согласились Симеон с Ерошкой, закинул их дракон на спину и повез. Довез до самого края пропасти и даже дальше, откуда светлый ход наверх, на белый свет ведет.

Слезли Симеон и Ерошка с дракона, говорят: «Благодарствуем». «Этого ма-ало будет, — облизнулся дракон. — А за службу возьму я с вас одно: плюну каждому на макушку». Ерошка поежился, но говорит: «Ладно, плюй». Разинул дракон пасть да плюнул огнем, у Ерошки все его рыжие волосы на макушке сгорели вплоть до лысины. Симеон чуть животик не надорвал, так это смешно вышло. «Теперь ты голову подставляй», — говорит дракон. «Нет! — возопил Симеон. — Разве я, Праведный Купец, могу с таким причесоном ходить? Импосибля! Играй на гармошке, сынок!» — «Нельзя мне!» — говорит Ерошка, но Симеон стоит на своем. «Ах ты, опять против отца идешь? — кричит. — Играй! А не спасемся, так развлечемся».

Заиграл Ерошка на гармошке в третий раз. Вмиг дракон лютый малой птахой обернулся и учирикал восвояси, а Ерошка от головы до пят фарфоровым сделался. «Ох ты! — Симеон воскликнул. — Сын у меня теперь — загляденье!» Обошел он вкруг фигуры фарфоровой, цветной да блестящей. «Еще б размер поудобней», — вздохнул Симеон. А Ерошка тут же уменьшился. «Вот спасибо, самое оно», — сказал Симеон Праведный Купец, положил фарфорового Ерошку в карман и направился к выходу, благо недалече было. Вылез он с подземной дороги на белый свет, ну а там вскорости и до дому добрался. Дома поставил Ерошку фарфорового на полку в лучшей комнате, с тех пор и стоит он там — Симеона радует, гостям взоры услаждает. А ведь был шельмой, хвастуном да разбойником, а теперь только сердце тихо стучит под фарфором — тук-тук, тук-тук, тук-тук.

Глава 22

Юля открыла калитку. Степа с Яськой были во дворе: Соловей-младший спал в коляске, свесив правую руку и приоткрыв рот, а ее муж сидел рядом в пластиковом кресле и бормотал что-то себе под нос. «Тук-тук, тук-тук», — послышалось ей.

— Хей! А вот и я! — Юля взмахнула воображаемой шляпой с пером, ожидая, что Степа вскочит с радостными возгласами.

— М-м-м… Ого, — блекло ответил муж.

— Я отпросилась пораньше.

— Хор.

— Какой еще хор?

— В смысле это, хорошо. Угу.

— Освобождаю тебя от домашнего рабства! А? — Юля подняла бровь.

— Угу. Хор.

— Да-а… ладно, хор.

Выдвинув челюсть, Юля прошла мимо мужа в дом, чтобы переодеться. Из-за квадратных стеклышек сеней она еще раз взглянула на ссутулившегося мужа. Он обиделся на нее? За что?

Но ведь если подумать, было за что. За его бессонные ночи, за то, что она девять месяцев молчала и надеялась, что он телепатически поймет, как ей трудно, трудно, трудно, за то, как она без предупреждения взорвалась… неудивительно, после того, как он, дуболом, так долго не замечал, что она сейчас на стенку полезет от своего почти single parenting. Захотелось немедленно броситься Степе на шею и заорать искупительное: «Прости, я больше не буду! Я больше не буду молчать, я тебе сразу громко, русским языком объясню, если что не так!»

Она вышла во двор.

— Ты иди, ваяй свои коды, — сухо сказала Юля. — Я побуду с Ясей.

Она заглянула в коляску, поправила цветастый платок, которым был укрыт Ясечка.

— А? Да нет, — с отсутствующим видом ответил Степа. — Слушай, может, тебе это? Фьють! Ну, развеяться?

— В каком направлении мне развеяться? — начала закипать Юля.

Степа примирительно поднял руки.

— Я имею в виду, отдохнуть. Пока я со Степанычем, ты — вжик! Кино, парикмахерская, или, ну, с подругой того-сего. Повстречаться.

— Что, правда? — опешила Юля.

Она месяцами мечтала о кино, да и подстричься бы не помешало. А встреча с подругой тет-а-тет, без детей и родственников — это было то, о чем она даже не задумывалась ввиду несбыточности. Ноги ее сами шагнули к дому: хватай сумку и беги! А с другой стороны, именно сейчас она хотела побыть рядом с Ясей, рядом со своим ясноглазым, пухлощеким, требовательным красавцем… и внутри была уверенность, что сегодня она не устанет, не занервничает и не сделает ошибок, потому что, в конце концов, сколько можно сомневаться в том, что она хорошая мама? Да, более-менее, не идеальная совсем, но все же — достаточно хорошая мать.

— А-а… а что твое приложение? — неожиданно спросила Юля. — Ты его уже доделал, да? Поэтому хочешь с Ясей? Здорово!

— Не, не доделал, — качнул головой Степа. — Фиг с ним.

Юля вздрогнула.

— То есть как?

— Замаялся я. У меня глаза как эта, радиоактивная клюква. Зачем? И руки уже отваливаются, бэкэнд с фронтэндом сводить. Пусть другие лохи об серверную логику свой мозг мучают. — Степа ругался устало, без огонька, как жалобщик, в десятой инстанции повторяющий все ту же песню. — Зачем? Ексель-пиксель. У меня, в конце концов, есть работа, угу — нормальная работа с зарплатой. А не это безобразие. Пять приложений сделал — отдачи ноль. Ну, сделаю я, угу, сделаю шестое. Во-первых, на конкурс сдавать послезавтра, на конкурс я уже не. Не успею. Во-вторых, даже если наша игра супер-пупер, без раскрутки она — пф-ф-ф. Есть ли звук, звук от дерева, упавшего в глухой лесной чаще? Разве есть звук там, где нет ушей? Это вот да, это моя история. Я такой — уау-у, уау-у! — крутой гитарный риф. А никто на фиг не слышит. Тогда зачем? Тем более что у меня как бы есть отец-миллионер, — неожиданно заключил Степа.

— А при чем тут как бы отец-миллионер? — нахмурилась Юля.

Не глядя на нее, Степа ответил:

— Пока ни при чем. Но может стать много при чем, ему только волю дай… Вот хочет он, хочет нам с тобой квартиру подарить.

— О-ля-ля! — изумилась Юля.

Впрочем, она сразу вспомнила, что финансовое положение Соловья-старшего сомнительно. «По краю пропасти, именуемой банкротством» — или как он там говорил?.. С другой стороны, Богдан Анатольевич — человек хваткий. Вполне вероятно, что он уже за какую-нибудь соломинку, за хвост Фортуны ухватился и от этого края пропасти отошел… Квартиру, значит?

— По слухам, нечто такое, — Степа покрутил рукой, — такое в три-четыре-пять комнат. С размахом, угу.

— Да-а… — протянула Юля. — Плюс из крана всегда идет горячая вода, не протекает крыша, не дует из щелей в стенах, пол не рассохся, нормальная ванная, не забегают мыши… о-ля-ля! Ce est magnifique![5]

— Угу, — кивнул Степа. — Глупо было бы отказываться, да?

Юля молчала.

— Я не знаю, — наконец нехотя сказала она.

— Угу. Угу, — кивнул сам себе Степа. — Значит, так отцу и скажем на дне рождения: с благодарностью прини…

Он сидел, сгорбившись, и весь был придавлен этой благодарностью и навязанным благодеянием. Юля опустилась рядом с ним на траву и увидела, что глаза у Степы теперь не только красные от недосыпа, но еще потухшие. Она была уверена, что Степа топает по своему пути с устойчивостью носорога и не сбить его с этого пути никому, ни за что. Ошиблась. Никому, кроме его собственного отца… Пережив мгновенное и острое сожаление, Юля отпихнула от себя поманивший мираж новой, большой и своей квартиры и пискнула:

— Не надо!

Степа вскинул голову.

— Не надо нам от него квартиры, — тверже сказала Юля. — Мы взрослые люди, проживем сами.

Степа недоверчиво покосился на нее:

— Ну я вообще… а ты это, ты потом не куснешь? В смысле, локти?

— Нет, — задрала нос Юля.

Степа поскреб за ухом, встал, прошелся по двору туда, сюда и снова туда, сюда, прямо как государственный деятель, обдумывающий нечто широкое и глубокое дома, в расслабленности и в домашних трусах, а потом зашагал быстрей туда-сюда, туда-сюда, словно государственный деятель, которому дали и портфель, и пендель, и наконец воскликнул:

— Вот это о-ля-ля! И полный магнифик.

Через полчаса, когда Юля кормила проснувшегося Ясю, ей пришла в голову еще одна мысль. Она набрала подругу Полину и завела такой разговор: «Ты меня еще в гости ждешь?.. А если с ночевкой?.. Я прошу прощения, а если с двумя ночевками?.. Ура, спасительница моя! Кстати, я ведь не одна…» Ошеломленная натиском, Полина сдалась, и Юля сразу побежала паковать вещи.

— Ты чего, а? — Степа заинтересованно взирал на Юлю, мечущую в брезентовую сумку подгузники, кофты и трусы.

— Мы с Яськой прямо сейчас уедем. Кстати, дай мне триста рублей на такси. К моей подруге, до воскресенья. А ты — делай что хочешь. Хочешь — игру свою доделывай, хочешь… что угодно. Хоть здоровый сон на двое суток.

— Мать-теринская плата! — ошалел Степа. А рука его сама потянулась к пеленкам и вбросила несколько в Юлину сумку. — Ох, избалуешь!

Богдан выбежал из дома Вероники едва ли не вприпрыжку. Субботнее солнце заливало двор многоэтажки румяным утренним светом, придавая рядам припаркованных машин и чахлым деревцам гораздо больше обаяния, чем они того заслуживали.

«С чем же ее сравнить, мою прелесть? Мою сладость… С тортом „Наполеон“? Много чести. Нашел! „Картошка“! Приторное пирожное, без затей и всем нравится. А мне она с самого начала, будем честны, показалась слишком… В конце концов, свою роль она уже сыграла. Нужен был, так сказать, административный ресурс, последний рычажок для давления на Степу, если не сработают прочие… О'кей, использовали. Уходим по-английски? Нет, надо подождать. Как бы ни хотелось мне взбрыкнуть. Сначала пусть Степа начнет показывать мне квартиры…» — думал Богдан.

Он сел в «дээс», свою великолепную синюю ракету (хотелось бы перепрыгнуть через дверцу и сразу на водительское место — лихо, как молодой Бельмондо, но, увы, годы не те) и поехал в центр. По пути остановился у цветочного магазина и купил букет роз. Двадцать пять кумачовых красавиц. Наверно, можно было бы обойтись и меньшим числом, но он давно отвык экономить.

Розы источали игривый парфюмерный запах. Редкие по раннему времени прохожие несли себя гордо, будто к каждому прилагалась медаль «За здоровый образ жизни». Терьеры, таксы, овчарки и шпицы прыгали по мягким июньским газонам — свободно или таща за собой хозяев. Еще цвела черемуха. В такой день хотелось петь.

— Дальше… действовать будем мы-ы! — запел он глухим голосом под Цоя. — Дальше действовать будем мы-ы!

Он с удовольствием прогудел про то, что «мы пришли заявить о своих правах» и про «бои за любовь» и прочее, затем неожиданно перешел к «Арлекино, Арлекино, нужно быть смешным для всех», и вот уже Богдан переехал мост через Межу, и показались радостные, блестящие купола церквей у Соборной площади, как он обнаружил, что заунывно поет с кавказским акцентом:

— Я часто время торопил… Пускай я денег не скопил… Мои года-а — мое богатство… Тьфу! С такими песнями только подаяние просить.

И тут ему позвонили.

— Алло, Степа, — сказал Богдан, довольно улыбаясь.

Сын приглашал его на день рождения. Ага. Значит, Вероника (как и надеялся Богдан) все же проболталась, что квартиру добрый папа ищет не для себя, а для сына. После такой новости, разумеется, Степа должен был развернуться на сто восемьдесят градусов… Богдан почувствовал удовлетворение оттого, что его расчеты оправдались, но вместе с этим — горчащую грусть.

— Да, я приду. Во сколько? Где? — резко, с просыпавшимся раздражением спрашивал Соловей-старший.

Он быстро окончил разговор и прибавил скорость. Через десять минут Богдан припарковался возле бассейна — того большого рыжеватого куба с остекленной до середины стеной, куда он сам ходил плавать тридцать лет назад и где недавно он встретил мать. Как и предполагал Богдан, пара теплых слов и пышный букет роз открыли ему проход, несмотря на отсутствие справки: вахтерша была другая, а тоска по галантности у нее в глазах — та же.

В десять утра в субботу в бассейне людей было немного. Богдан плыл один по олимпийской пятидесятиметровой дорожке, поднимая брызги мощными взмахами кроля. Яркая голубизна кафеля придавала воде цвет безмятежности, цвет тропической отмели, отпуска. Сделав несколько концов туда и обратно, Соловей-старший лег на воду спиной, разбросав руки-ноги звездой, прикрыл глаза и попробовал представить себе, что у него все хорошо и сейчас он нежится в море рядом с персональным пляжем пятизвездочного отеля… Нет. Вместо радостей класса люкс вспомнился вчерашний телефонный разговор с его главбухом.

— Я подвожу баланс, Богдан Анатольевич, — скорбным голосом возвестила главный бухгалтер.

— И что баланс, Зульфия Хайдаровна? — отозвался Соловей.

— По-прежнему. Отрицательный собственный капитал у нас по-прежнему, Богдан Анатольевич.

— Ай-яй-яй, — поцокал языком Богдан. — Снимите шляпы и почтите память капитала.

— Вы все смеетесь…

— Не плакать же!

— Но если нам не поступит каких-нибудь значимых авансов… А, Богдан Анатольевич?

— Ничего крупнее ста тысяч рублей. Увы.

— А инвесторы?..

— Обыскался. Что за времена! Ни одна собака не желает инвестором стать.

— Тогда действительно увы, — вздохнула главбух. — Месяц мы еще продержимся, и все. Месяц, максимум два. Что делать?

«Снимать штаны и бегать» — хотел ответить в рифму Богдан, но сдержался. Главбух не любила грубых шуток. Пока он думал, Зульфия Хайдаровна печально дышала в трубку.

— Вот что… сделайте план ликвидации. Пришлите мне. Гляну на наших дебиторов и кредиторов.

— То есть закрываемся? — удивленно спросила главбух.

Неужели она, как и прочие, надеялась, что он в последний момент совершит чудо? Вытащит, как фокусник из цилиндра, усыпанного бриллиантами, зайчика? Хо-хо. Охо-хо.

— Закрываемся, — припечатал Богдан.

Прошел день, прошла ночь — ничего не изменилось. Чуда не случилось, последний из возможных инвесторов отказал во встрече, прежние партнеры прятались, переставали отвечать на звонки, врали по телефону… Надо было оборвать затянувшуюся агонию, сказать не только бухгалтерше, но и себе: закрываемся.

Богдану вдруг показалось, что он лежит в воде голый. Нагой и безымянный, как новорожденный. Как покойник в реке. Он вздрогнул от неожиданности всем телом, всплеснул руками и ушел под воду. Выплыл, вдохнул с шумом воздух и нашарил на бедрах плавки.

— Нет! Без порток я еще не остался!

Глава 23

Майя никогда не была жаворонком. Но седьмое июня началось для нее в рассветных сумерках, утром настолько ранним, что его можно было назвать границей ночи. Ей снились змеи, описывавшие восьмерки у ее ног, танцующие на хвостах, гипнотически качавшиеся. Большая, пушечного цвета змея вползла ей на живот и свернулась чугунной спиралью, а затем подняла голову, посмотрела Майе в глаза, и в ее взгляде было обещание: скоро. Вот от чего, от обещания Майя проснулась. Белая, с голубым цветочным узором сатиновая простыня приятно холодила пальцы, пахла чистотой. А в животе пушечной змеей поселилась тянущая боль.

— Это что-то новое. А нельзя ли без боли обойтись? — спросила Майя, подняв голову к потолку. — Эй, товарищи из небесной канцелярии! Достаточно!

Никто ей не ответил, но болеть вроде стало потише.

На всякий случай, умывшись, она проверила свои запасы. А запасы, благодаря связям в медицинском мире, скажем так, имелись, и не только банальных парацетамола, ибупрофена и иже с ними. На дне аптечки лежал билет в лучший мир, крошки, ради которых ее квартиру не постеснялся бы разграбить любой героиновый наркоман: слабые опиаты в виде кодеина и сильные, представленные четырьмя ампулами морфина. Все, разумеется, получено строго по рецепту, потому что предусмотрительная Майя еще месяц назад нажаловалась знакомому онкологу, хорошему мальчику и сыну ее подруги, на сильнейшую боль, и мальчик отреагировал правильно. Готовь сани летом, да-да.

Она встретила восход на балконе, сидя в плетеном кресле, любуясь перламутровым веером облаков. Сколько таких вееров распахивало перед нею небо! Но прежние были беззаботные, бесценные, а этот тронуло антикварной патиной: редкий образец… кто знает, возможно, последний? Солнце зажгло в бокале воды ослепительный блик, окрасило высохшие руки Майи юным персиковым цветом. Из комнаты вылетал грозный, полный голос Эдит Пиаф: нет, ни о чем, я ни о чем не жалею! Non! Rien de rien… Голос обнимал Майю за плечи, обрушивался на драчливых утренних воробьев в кустах под балконом, голос мчался через пустую улицу к зеленым кронам парка, сквозил через листву, окунался в фонтан. Non, je ne regrette rien!

— Милый мой Толя… — Майя подняла бокал, чокаясь с невидимым собеседником, — я жалею только о том, что ты не остался здесь подольше. Ты бы держал сейчас меня за руку. Мы сохранили бы наш уговор: друг другу не врать. Я бы тебе не врала про свой рак, а ты мне не врал бы про мои шансы…

Утро на балконе затягивалось. Солнце поднялось выше, дзинькнула в дверь домработница, загудел пылесос, загремели на кухне перемываемые тарелки, а Майя вынесла себе на свежий воздух кофе в фарфоровой чашке с кобальтовыми розами, бутерброд и одну из любимых книг — не читать, а перечитывать, не погрузиться, а только приблизить лицо к воде, коснуться кожей иного, более дерзкого, яркого и смешного мира, а затем вернуться в сейчас — где июньский ветер, день рождения внука, и он скоро придет, потому что она добилась своего, пусть и дорогой ценой… но на весах последних дней гордость не тяжелей гагачьего пуха.

— Милый мой Толя, как у вас с кофе? Я без кофе не проживу, предупреждаю заранее.

Домработница ушла, оставив после себя повсеместный блеск и слабый запах чистящего средства. Майя распахнула везде окна, в гостиной придирчиво оглядела накрытый стол (закуски, блеск серебра, льняные салфетки сложены углом, винные бутылки вытянули чернолебединые шеи) и переместилась в спальню, где ее ждало отглаженное платье. Дынно-желтое, с еле видным узором, шелковое, с отложным воротником. Будем честны, в юные года таких сказочных нарядов она не носила… Нон, же не регре: у молодости другие украшения. Зато сейчас она наденет карминовые туфли и гранатовое ожерелье в два ряда, четкими линиями и ясными цветами нарисует лицо и будет — огонь-дама! В летах, со средствами и с характером, а еще — с планами.

— Милый мой Толя, к чему торопиться? Давай отложим встречу лет на пять.

Еще сорок минут — и сборы закончены. Капля духов за ухо. Именно. Ведь сегодня торжественный день. И дело не в том, что единственный внук стал на год старше, дело в том, что он наконец стал мудрее. Потому что она, Майя, достучалась до него. Что бы они делали без нее, эти два остолопа? Но сегодня помирятся. Богдан и Степан, ее сын и внук.

В два, за час до назначенного времени, все было готово. В три ее, задремавшую, смотревшую золотой легкий сон, разбудил звонок в дверь. Степа с Юлей конечно же. Точность — вежливость королей, но вы, дорогие мои, могли бы прийти пораньше и предложить помощь! Разумеется, только для того, чтобы я сказала: не требуется, я со всем управляюсь сама… Но предложить стоило бы.

— Это вам!

За дверью оказалась Инга, пухлая и улыбчивая, немедленно вручившая Майе букет тугих, сизых тюльпановых бутонов. Майя благосклонно приняла цветы и провела бывшую учительницу Степы в дом.

Через пять минут явились родители Юлии: Нина, ее шумная мать, как всегда переборщившая с декольте и перстнями, и Евгений, отец, похожий на полинявшего, грустного, траченного молью льва, принесшего в чехле гитару.

Но позвольте, где Степан? Майя позвонила негоднику — тот не брал трубку.

Дзинь! — явился сын. Внес большую черную коробку с затейливой бледно-золотой этикеткой.

— Богдан Соловей и «Дом Периньон». Кого-нибудь из нас прошу любить и жаловать!

— Всенепременно, — стрельнула глазами Нина.

А шампанского — три бутылки. Вот гусар! Говорила же: не надо, все есть.

В полчетвертого с шумом ввалились Юлия и правнук. А где Степа? — Как? Я думала, он уже здесь… Другие продолжают неловкие расспросы, а Майя уходит к окну. Воздуха! Грудь на секунду сдавило тревогой. Это пройдет.

Детские взвизги и лепет заполнили дом, и время гигантским махом стрелок словно качнулось на тридцать лет назад: Степа… А потом еще на четверть века назад: Даня… Так ясно видно это, словно в волшебном шаре, за стеклом: Даня бежит, топочет крохотными ножками по коридору, а за ним на веревке дребезжит-катится грузовик, сделанный из жестянки, и вот добежал, утыкается ей в колени, нежным голоском лопочет: «Маму-у-уля!» На вешалке висят в ряд: длинный плащ-макинтош Анатолия, голубой плащик Майи и куртка Дани — такая маленькая, будто кукольная. Взмах стрелок. Даня, небритый по случаю выходного, разлегся в гостиной на ковре, расставив руки-лапы, а по нему ползает Степка: играют в охотника и медведя. Жена Дани качает Степку на ноге: в ямку бух! Визги, смех… как сейчас. Майя смотрела на своего правнука, витая в облаках прошлого, видя за одним малышом — еще двоих. Пойдешь к прабабушке на ручки? Возьмите, он у нас компанейский. — Не стоит. Пусть учится стоять на своих ногах.

Да, она действительно так думает, а то, что Юлия посчитает ее злюкой, не слишком важно. Кроме того, не хватало еще грохнуться с младенцем на пол. Сил у нее — под расчет, только-только до вечера продержаться. Где же Степа? Странно, но Юлии он тоже не отвечает. Долгие гудки. Встал в пробку? Он бы скорей пешком дошел!

Евгений читает свои стихи — что-то долгое, умное, заунывное. Богдан спешит на кухню, решил сварить на всех кофе. Майя заходит к нему и видит, как любопытный сын сует нос в холодильник. Хорошо, что она потрудилась переложить ресторанную еду в синие домашние кастрюли, в эмалированные миски. Мам, когда ты все наготовила? — Было бы желание. — Я говорил, что ты уникум? — Да.

Но где же Степа? Милый мой Толя, тебе сверху видней, дай знак: он в порядке? С ним ничего не случилось?

Хватит ждать, накладывайте салаты! Звякают ложки о фарфор. Соленый груздь выскальзывает из-под вилки. Красная икра лопается на языке. Бух! Хлопнула первая бутылка шампанского. Ой, не плачь, маленький! Что же вы не подумали, Богдан Анатольевич, вышли бы на балкон… Юлия выказывает недовольство. Определенно, у этой девочки проклюнулся характер.

Льется пенистая струя в подставленные узкие бокалы. Инга отпивает и хрустально смеется. Сегодня она смеется много, и невпопад. Взволновалась чем-то? Неважно. Инга что-то трещит, но Майя не слушает. Льется беседа, бежит беседа — мимо Майи. Она отмечает лишь, что Богдан снова в центре внимания: травит байки, играет глазами, сыпет комплиментами, рассыпает перлы… В другое время Майя хохотала бы вместе со всеми, пила вино веселья, но сейчас не до этого — она вслушивается: не позвонит ли в дверь Степа? И прислушивается к боли, расправляющей спирали в животе.

Под гитарные переборы тихо сокрушается Евгений: мне нравится, что вы больны не мной. — Мне нравится, что я больна не вами, подхватывает его жена.

Мелодично гудит телефон. Чей это? Юля бежит в коридор. Это Степа? — кричит Майя вслед. — Скажи ему, чтоб через пять минут был! Без отговорок!

Невестка возвращается, держа телефон на отлете.

— Это Степина мама, она мне по скайпу…

— Алена, привет! — перехватывает телефон Богдан. (При виде его лицо Алены перекашивается, что издалека видно, а Богдан сияет как ни в чем не бывало.) — Сколько зим, сколько лет! Как ты пожи… Степа? Я сам удивляюсь, где этот обалдуй… Ой, все с ним отлично, просто машина заглохла. Да, поэтому не отвечает… А ты все хорошеешь…

(Врет, как дышит. Краше всего была его бывшая в двадцать лет, когда вышла за него, — бледной русалочьей красотой, годы красоту подтерли, зато добавили Алене ума…)

Юлия вежливо оттесняет Богдана. Так вы едете? — Нет! Никак! В этот раз не вырвемся! (У Алены и Артема в Петербурге кафе лилипутских статей, прилепилось к Морской улице, задает хозяевам жару.) Позавчера в одночасье уволились бармен и официантка, а сейчас же белые ночи, самый сезон… Передай Степе, я ему вечером позвоню! Юлечка, приезжайте вы к нам!

Снова застолье, Майя сидит, отложив приборы, держит спину прямо. Что бы ни случилось, надо держать спину. Пузырьки шампанского бегут-бегут вверх в бокалах, торопятся прожить пятисантиметровую жизнь. Даня хохмит, рассуждает, вспоминает, поднимает бокал за… Майе уже неважно, за что. В животе снова пушечная змея. А таблетки остались в спальне. Держать спину. Держать спину.

Кто-то что-то сказал, Нина суровеет лицом, отзывает дочь, обе уходят на кухню. Даня, пользуясь отсутствием Юлии, подбрасывает в воздух младенца. Майя прикрывает глаза в ожидании вопля-сирены, но Ярослав лишь довольно визжит. Мам, а на горячее кулебяка? — Нет, милый, я запекла мясо. — Жаль! Как же традиция? — Я ее установила, я отменю. (Что поделать, не готовят в ресторане так, как она когда-то.) — Не спорю. Ладно, главное, абажур на месте!

Абажур Даня еще вчера прикрутил. И повис в гостиной оранжевый цирковой купол с шелковыми фестонами. Пусть кто угодно другой скажет Богдану, что тот самый абажур был вдвое скромней и меньше, Майя разочаровывать его не намерена. Пусть тешится. Майя подманивает его к себе пальцем, спрашивает вполголоса:

— Даня, так у Степы с машиной проблемы? Почему он не…

— Откуда мне знать, с чем у него проблемы? С головой, не иначе!

— Ты же Алене сказал…

— А зачем волновать ее попусту? Жив-здоров этот паршивец, просто характер показывает.

Надежда Майи опадает, как пузырь, проткнутый спицей. Степа-Степа… Выходит, недостаточно того, что я на колени перед тобой встала? Как еще мне надо было просить, куда ниже падать?

Вернулись Юлия с матерью. Держат улыбки, не более убедительные, чем у клоуна-муляжа в фастфуде. В другое время Майя бы полюбопытствовала, кто кого, с каким счетом прошел матч (многообещающий новичок в левом углу ринга, в правом — потасканный чемпион, колышутся шелковые трусы, надуваются бицепсы, завывает распорядитель: делайте ваши ставки!). Сейчас не до этого.

Ясе пора на улицу и в коляску, спать. Юля подхватывает его: мы на часок, мы вернемся. Даня звучно чмокает внука в обе щеки, тормошит-щекочет. Двое беззаботных мужчин. Даня, я говорила тебе, что у Яси твои глаза?

Яся скрывается за дверью, а вскоре Юлин отец смотрит на часы: ох, уже? извините, работа… — И в воскресенье тоже? Не бережет вас редактор, — язвит Нина. Евгений прячет в чехол гитару, держа ее нежно, как любовницу. Вот он был — и вот его нет. Редкое умение исчезать. Когда он был, можно было его не замечать, а теперь Майя чувствует, что его тихое присутствие меняло состав воздуха. Полупрозрачный гость, легкая примесь ума и такта.

Нина с минуту крутит бокал, затем «вспоминает», что забыла отдать мужу ключи, и вылетает за ним. Оседлав помело, да. Ах, деточка, разве вы не знаете, что это пошло: следить за собственным мужем? Сами ведь пели: нравится, что вы больны не мной. Вот и держитесь этой версии.

Не об этом ли Даня шушукается с Ингой? Впрочем, какая разница! Стрелки встают на пять часов. Степа не придет, надо признать это…

Давайте я вас провожу до такси. — Я на троллейбусе. — Тогда провожу до троллейбуса.

Засобиралась Инга, а за ней и Богдан. В кресле остались свертки и пакеты с подарками. Передадите Степе? — Непременно.

— Даня, я пойду прилягу, — говорит уходящему Майя.

— Хорошо, радость моя. Я скоро вернусь, причем вместе со Степой. Где бы он ни был.

Улыбка у сына сладкая, а глаза щурятся, будто он во рту лимон держит. Злится. Надо бы Даню охладить, придержать… Не ссорьтесь, прошу! Но сил уже нет.

Майя в пустой квартире. Она распахивает окно. Жарит июньское солнце, с дороги летит пыль, автомобильная гарь.

— Милый мой Толя, я где-то сильно ошиблась. Не сейчас, а давно. Когда Степа ходил пешком под стол, когда он смотрел на отца большими глазищами… когда лез ко мне: расскажи сказку. Надо было мять, пока был мягкий. Или не мять, а беречь? Где я ошиблась, Толя?

Майя выдавливает из блистера белую сухую таблетку, затем еще одну. Запивает шампанским. Включает проигрыватель. Зашипев, начинает кружиться чернильный диск.

«Non! Rien de rien… Non, je ne regrette rien!» — гневно поет Пиаф.

Тык. Одним касанием Майя обрывает грандиозный, расширяющийся голос. Звенит тишина, поет пустота. Жалей не жалей — ты ошиблась, Майя. Где-то в прошлом остался поворот не туда, и давно уже пылью замело ту дорогу: пылью, сорными семенами, павшей листвой, снегом. Ты ничего уже не изменишь.

Майя ложится на постель и сворачивается клубком вокруг своей боли.

Юля чувствовала себя странно: не в своей тарелке, но ей это нравилось! Если бы ее спросили вчера, как она хотела бы провести день рождения мужа — если в идеале, если нафантазировать — она бы сказала: дома вдвоем! Чтобы какая-нибудь фея-крестная унесла часика на четыре Ясю, а нас оставила блаженствовать — и больше никто-никто к нам не смел совать носа. Сейчас же все выходило с точностью до наоборот: не в своем углу, а в гостях, да еще у надменной Степиной бабки, с неугомонным Яськой на руках, как обычно, а вокруг шум, суета, шуточки и подколки, выпады и намеки, все, без чего она обошлась бы… а Степы нет. Но — вот странность! — и неловкости нет, только веселый азарт, как у Д’Артаньяна, залетевшего на всем скаку в чужой лагерь.

— Нет, не отвечает телефон, — сказала она Майе в очередной раз. — Я уверена, Степа сейчас будет! Наверно, опять машина не завелась.

Майю Александровну было жаль: сколько она наготовила всего! Как ждала этого дня! Мечтала о семейном сборище, выстроить прямую линию: сын — внук — правнук. А тут зияние, пустой стул. Сегодня она выглядела хрупкой, как сухая веточка, ярко-желтое платье только подчеркивало ее худобу. Эх, Степа, лучше бы ты поберег ее!

Почему-то Юля была уверена, что с мужем все в порядке. Он не свалился в яму, ему не падал на голову кирпич, он не поскальзывался на ровном месте — нет, нет, нет. Она так чувствовала. Сначала, когда она заявилась с Яськой, сама опоздав, и узнала, что Степы нет, то подумала: забыл о времени, закопался со сборами. Такое с ним бывало. Но любое пристойное время опоздания истекло, и ей стало ясно: это не ошибка, а сознательный демарш. Так Степан показывает свое «фе» отцу, вздумавшему купить его квартирой. Посматривая через стол на Богдана, Юля мысленно показывала ему фигу. Нет, даже две: одну от себя, другую от Степы. Хотел посадить нас на поводок? На тебе! Жаль только, Майя Александровна расстроилась.

— Дайте мне внука! — опять потребовал Богдан.

— Подождите, Богдан Анатольевич, — холодно сказала Юля. — Он вас сегодня впервые видит, пусть Яся привыкнет.

— Глупости! — вскрикнула маман, сидевшая рядом. — Дай мне Ясю, дай. — Юля нехотя передала ей сына, а мать тут же с младенцем на руках поспешила к Богдану. Юля сцепила руки, вздохнула. Что тут сделаешь? Не вопить же, не выхватывать Ярослава! Тем более что Ясе не было дела до взрослых междоусобиц, он пребывал в отличном настроении и ничуть не испугался нового дядю.

Юля чуть слышно фыркнула, встала из-за стола и отошла к этажерке, сделав вид, что заинтересовалась выставленными там вазами. Сегодня мать — в белом платье, узком, как носок, с пышными иссиня-черными рукавами, с крупными перстнями на пальцах — была вылитая сорока. Как она раньше не замечала, что мама удивительно похожа на трескучую клювастую птицу? Без флера сумрачной романтики, как у ворона, без экзотических статей, как у попугаев и марабу. Такое будничное создание, которое галдит у тебя под окнами, — галка, сорока, грач. Кто боится сороку? Никто.

Ее внимание привлекла антрацитовая голова мавра, украшенная листвой и лимонами. Мавр зазывно приоткрыл алые губы, посылая кому-то воздушный поцелуй. Юля осторожно взяла его в ладони, приподняла и взглянула на клеймо. Как она и думала, Сицилия. Приятно угадывать. Рядом раскрыла тяжелые хрустальные лепестки фиолетовая чаша, на дне которой забыли жестянку от сардин. Юля подцепила ее двумя пальцами, перевернула: на жестянке были нарисованы не серебристые рыбины, а Эйфелева башня, а под ней подписано: «Air of Paris». И кольцо есть, как положено на консервной банке, но банка целехонька, хранит свой драгоценный груз — воздух Парижа, — ни одной молекулы не упустив. А ведь этот воздух выбрала Майя! — вдруг додумалась Юля до очевидного. И ее сувенир похож на Юлины сувениры, привезенные из ее бесплотных полетов: перемены в душе, такие же невидимые, как воздух, такие необходимые. Юля взглянула на бабушку Степы, сидевшую во главе стола прямо и царственно, и ощутила, как протянулась между ними двоими ниточка родства.

Если ей когда-нибудь доведется побывать в Париже… Эй, что это за нытье? «Когда-нибудь»? Завтра же! Как только придет в свой музей! Все города и все чудеса мира ей открыты, она держит ключи к ним так же крепко, как эту жестянку с воздухом.

— Яся, не грызи мой перстень. Яся, не грызи мою руку. У-у, формидабль! Так, Ярослав, ты отправляешься к маме.

Мать процокала каблуками по паркету и сдала формидабля Юле на руки.

— Так вы репетитор?.. — за столом громко спросил Богдан у Инги. — У нас была гениальная история с репетиторами. Как-то раз Алена подарила Степе барабан…

— О-о! Спасите наши уши, — понимающе скривилась маман.

— Ну, моя бывшая жена сперва покупала, потом задумывалась. Тем не менее. Степка лупит по барабану, я прислушался: ого, есть ритм! есть музыка! Потом зашел мой товарищ в гости, поахал. Потом соседи зашли… На третий день я был уверен, что у нас растет новый Моцарт. Что делать? Развивать талант. Пришла репетитор, на вид интеллигентная дамочка, послушала Степку, вежливо так голову наклонила и говорит: нет. Нет способностей. Я нашел другую дамочку. Приходим мы со Степаном, расчехляем барабан… через полчаса уходим с очередным плевком в душу. Я отступать не привык, я нашел третьего репетитора. Чудный старичок, когда-то работал в оркестре, в профиль вылитый Леопольд Стоковский, ну — идеальный наставник для юного гения. Он Степочку послушал и ручками всплеснул: какие задатки! динамика! мощь! ритмический рисунок! Я спрашиваю: ничего, что парню всего три года? Старичок говорит: чем раньше начнете, тем лучше! Мы с ним расстались, довольные друг другом. Степа начал два раза в неделю ходить к доброму старику, у семьи добавилась статья расходов. Прошло три месяца. Как-то раз я заглянул в гости к другу — а к нему брат приехал, дирижер всесоюзного уровня. Я метнулся домой, Степу в охапку и волоку к дирижеру. Умоляю, послушайте! Не нужно ли нашего вундеркинда в Москву, в особую музыкальную школу? Я уже представлял, как горы сворочу ради юного Моцарта. Дирижер вздохнул, но махнул рукой: давайте. Настучал пальцами марш, Степа повторил. Настучал еще песенку, еще одну. Степа все честно продубасил. Я: ну!! Дирижер: нет слуха.

— Как же? А тот старичок? — возмутилась Инга.

— А старичок денежки зарабатывал.

Богдан заулыбался так ехидно, словно не его надули, а совсем наоборот. Юля ожидала, что Инга вступится за честь всего репетиторского сословия, но она поникла:

— К сожалению, случается и такое. Ужас! Я вам очень, очень сочувствую!

— Не сочувствуйте, все давно отболело и отвалилось, — отрезал Богдан.

Майя, погруженная в какие-то свои невеселые мысли, вдруг очнулась и сказала:

— Барабан — это причуда, а на шахматы я возлагала некоторые надежды.

Прочие посмотрели на нее с удивлением.

— Да-да, было. Когда Степе было пять лет, мне в каком-то сне привиделось, что мой сын может стать гроссмейстером, — пояснил Богдан. — Как мой отец, его дед. Ну, тут по накатанной: кружок — первые успехи — Степа месяц стучит фигурами по доске — потом он говорит: не хочу-у, учитель говорит: увы, не выходит. И бросили.

— У нашей Юли примерно такая же ситуация приключилась с балетом, — заметила мать, но не успела развить тему.

— Балет — это единственное, куда я Степу не совал! — воскликнул Богдан. — Охо-хо… Значит, музыка — раз, шахматы — два, теннис — три, фигурное катание…

Юля, игравшая с Ясей в кресле, прервала это загибание пальцев.

— Вы устраиваете трагедию на пустом месте.

Степы не было, он сам не мог за себя постоять, значит, это должна была сделать она. Ее привычные сдержанность и робость исчезли без следа: ведь когда защищаешь дорогого тебе человека, ты всегда смелей, чем когда стоишь лишь за себя.

— На пустом? — обернулся к ней Богдан. — Юлечка, неужели вы считаете мужа пустым местом?

— Ничего мой воробей не считает! — замахала руками маман. — Просто ей пока не понять, что такое несбывшиеся родительские надежды.

— Гадада? — спросил Ярослав, тоже пока не понимавший.

Юля же не обрадовалась тому, что мама прилюдно бросается ее детским прозвищем. Но любое возражение стало бы для маман флагом, отбивающим начало гонки: возгонки страстей, виражей скандала… И Юля промолчала, склонилась с Ясей над детской книжкой, спряталась в ней.

— Ах, надежды! — вздохнула Инга. — Одна мама мне как-то сказала: разве вы не видите, что мой мальчик — гений?

Майя, сидевшая с затуманенным взглядом, тут очнулась и четко сказала:

— Если у кого-то были такие иллюзии, то не у меня. Наш Степа — посредственность, надо это признать.

— Ну, ма-ам! — смущенно протянул Богдан. — Скажи хотя бы: золотая середина.

— Мне все равно, Даня. Он мой внук, я его люблю. Он достойный человек, и мне нет дела, что Бог не дал ему особых талантов.

Юля вспыхнула от гнева, как только в воздух было выпущено слово «посредственность». Все последующее она пропускала через этот кипящий, мутно-красный фильтр и сейчас еле сдерживалась. Яся стал вырываться из рук, она его отпустила, и он тут же пополз исследовать комнату.

— Мне все равно, а тебе нож острый, — сказала Майя, глядя на сына.

— Мне? Что? — непонимающе воздел брови Богдан.

— Что? Оставим барабан и шахматы. Помнишь, когда Степа пошел в риелторы, ты предсказывал, что через три года он откроет свою фирму? Что он станет королем недвижимости в Домске?

— Ничего я не предсказывал! — возмутился Богдан. — Что я, с ума сошел? Ясно, как дважды два, что Степан всю жизнь просидит мелким агентом. Если только я не куплю ему какой-нибудь свечной заводик.

Юлин паровой котел выдал длинный свисток перед взлетом на воздух.

— Поразительная щедрость! — воскликнула она. — А разве нельзя ценить человека не за умение зарабатывать деньги? Неужели только я…

— Ой! Скорей, останови его! — прервала ее мать. Алым хищным ногтем она тыкала в сторону этажерки. Юля обернулась и увидела, что Яся тянется к стопке грампластинок. За этим последовала суматоха, в результате которой музыкальный запас Майи Соловей был сбережен, но на Юлиной руке появился отчетливый и глубокий след от трехзубого укуса.

— Формидабль, иди к дедушке. — Маман передала разгневанного Ярослава Юлиному отцу. — Юля, можно тебя на минутку?

Мама поманила за собой на кухню, когда Юля зашла, плотно прикрыла дверь. Кухня Майи сверкала чистотой и пахла химическим лимоном, будто здесь не готовили, а только оттирали полы и полки. Ветер, залетавший через приоткрытое окно, колыхал тюль. Маман встала к нему лицом, к Юле спиной, замолчала.

Из этого молчания сгущалось нечто, какая-то тень, выползавшая из-под стола, из-под двери.

— Мама, что? — Юля прервала тишину.

— Ты еще спрашиваешь? — вихрем обернулась маман. — Ты бы видела себя! Ты едва не накинулась на Степиного отца! Как вампир, как ехидна, это же моветон!..

Долгая речь матери сводилась к тому, что родных надо ценить, а Богдана Анатольевича — особенно, что он редкий человек, сразу видно, что обожает сына, что готов Юлю полюбить и с ее стороны было ужасно бестактно… и что мама ей не простит, если она будет оскорблять… не смей, не смей!

Громкие, восклицательные слова одно за другим сыпались на Юлю — молчавшую, смотревшую себе под ноги. Прежде под их напором Юля чувствовала себя как соломенная куколка, смятая сильным ветром: невозможно было возражать, хотелось сказать: «Да, да, да!» — лишь бы все прекратилось. А теперь слова трещали, как горошины града по жестяной крыше. Неприятный звук, но терпимый. Если приноровиться, можно даже не слушать.

— Мне интересно, — втиснулась Юля в крохотную паузу, — как бы окружающие смотрели на Богдана Анатольевича, если бы, например, он был гол как сокол?

— То есть ты намекаешь, что я… — началась новая тирада матери.

Юля смотрела на пол, где тень от стола скрещивалась с тенями стульев, образуя темные кресты, углы, таинственные фигуры. Ей вдруг вспомнилось, как в детстве она, ложась спать, укрывалась с головой одеялом и ждала, когда под кроватью откроется черная дверца, а из нее вытянутся дымом, выскользнут туманом чудовища: клювы острые, когти страшные, зубы в три ряда, шерсть косматая, заберут-проглотят Юлю… Началось с того, что на пять лет папа подарил ей тяжелый и глянцевый альбом «Искусство Древнего Египта». Внутри была утонченная, редкой красы Нефертити, и песьеголовый Анубис, и уходящие в раскаленное небо обелиски, и бесчисленные глаза Гора, золотые маски, саркофаги и съежившаяся, бинтами обмотанная мумия кошки. Этих богатств с лихвой хватило бы, чтобы впечатлительный ребенок насочинял себе сказок и кошмаров на тысячу и одну ночь, а тут еще на следующий же день началась то ли корь, то ли краснуха — какая-то дрянь с температурой сорок, и когда исходившую жаром, метавшуюся в кровати Юлю обступили зловеще молчащие твари, телами как люди, но с головами собак, крокодилов, коров и свиней, ворон… Болезнь прошла, страх остался. Она не рассказывала про него никому. Или рассказала раз, а взрослые ей не поверили. Не бойся, нет никого! Раз не верят, то о помощи не попросишь. И нет иного выхода, как только ложиться спать каждую ночь, надеясь, что звероголовые не придут, а когда придут, надеяться, что не тронут… Страх стал обыденным. А потом вдруг кончился. Кажется — если не путает — это случилось, когда Юля пошла в первый класс. Непонятно, почему. Не было спасителя, ни мать, ни отец не знали про страх, а другие и подавно. Или чье-то точное слово попало, как ключ в замок? Юля не помнила. Единственная причина, которая ей приходила в голову: она просто выросла. Переросла. Легла вечером в постель, и вдруг оказалось, что под кроватью — пыль, забытая юла, почерневший огрызок. Тени на стенах — это тени веток, тощих, жалких, облетающих под дождем. И вообще скоро прилетит Оле-Лукойе с разноцветным зонтом, будет до утра навеивать сны-сказки.

Что-то — то ли разноцветное кружение жизни, то ли перемена внутри — что-то случилось, толкнуло, и Юля переросла свой страх. В двадцать шесть лет — поздновато, конечно, но лучше поздно, чем… Да, теперь мать не пугала ее. «Что ж поделать? — вздохнула про себя Юля. — Такая она у меня… Маман!»

— …manger à deux râteliers! — маман ткнула ей в грудь длинным пальцем.

— Pardon?

— Проще говоря, ласковый теленок двух маток сосет.

— Аа… — покивала Юля, больше своим мыслям, чем матери, а затем сказала: — Я не теленок, ты не теленок, Степа тем более не теленок. И рассчитывать на деньги Богдана я не буду хотя бы потому, что это моветон.

Маман остолбенела и издала ртом невнятное клокотание. Юля двинулась было к двери, но вернулась:

— Да, еще: я вышла на работу. С Ясей днем будет няня.

— Это уже ни в какие ворота!.. — начала мать, но Юля, подняв руку, прижала палец к ее губам.

— Ш-ш! Мама, неужели ты, интеллигентная женщина, хочешь бить посуду на чужой кухне? Voulez-vous un scandale? Bon[6]. Улыбочку!

Юля твердо взяла мать за руку и повела за собой.

На день рождения сына Богдан не поехал на своей блистательной «дээс», а пошел пешком, нежно прижимая к себе коробку с дорогим шампанским. От дома Кеши до родительского дома было двадцать минут ленивым шагом. Солнце посреди гладкого неба припекало совсем по-летнему, собаки высовывали длинные розовые языки, девушки гуляли по проспекту Мира в платьях мини, самые модные из них — в белых и дивно коротких шортиках, которые отсталые личности принимали за нижнее белье.

Мокасины из телячьей кожи отмеряли нагретый асфальт, приближая Богдана к цели: вся семья в одном круге, под одним абажуром. Как это будет происходить, было ясно: Степа с женой встретят его в дверях, поведут к столу, выражая лицами и ахами радость. Под мандариновой сенью абажура уже ждет мама — царственная, благосклонно кивающая. Рядом с ней на горе подушек, водруженных на стул, сидит ясноглазый младенец, красавец, умник — Богданов внук, его кровь! Внук протянет к нему пухлые ручки, улыбнется и скажет: «Ура!»… нет, рановато для «р» — «Ула!». Будут мамины огурчики и грибочки, простой салат из редиски и сложный из десяти слоев, затейливые пирожки, кулебяка — все, что не отведаешь ни в каком ресторане из списка Мишлен, потому что только мама готовит так, что Богдан вспоминает себя семилетнего, бегающего во дворе казаком ли, разбойником, с разодранной коленкой, с миллионом открытий сегодня и впереди. Сын будет внимать Богдану почтительно, невестка, сидя тише воды ниже травы, станет смотреть на него с восторгом и страхом («подарит квартиру!.. ой, только б не передумал!»). Было когда-то, что под этим мандариновым куполом дед Альберт и бабушка Нелли собирали семью, и Богдану, самому младшему, доверяли растапливать шишками самовар, и пока за верандой, в ночной тьме, кто-то вздыхал и шуршал тоскливо, пока мама тонкой рукой отгоняла мотыльков от светящегося шелка, отец рассказывал что-нибудь про Копенгаген, или Калькутту, или еще про какой-то из бесконечно далеких и притягательных городов, где он был, а больше не был никто — как на Луне — да, потому что такой особенный у него отец. А теперь иное время, но будет не хуже, потому что теперь Богдан соберет всех под абажуром. Четыре колена семьи Соловей вместе — и это сделал он, он! Зря мама подпускала шпильку: мол, не заработал он на семью. Вуаля, пожалуйста! Приложил некоторое количество усилий, менеджерского таланта и обаяния — и дело в шляпе.

Богдан дотопал (увы, не взбежал) до третьего этажа и долго, беззастенчиво позвонил в дверь. Через минуту любовно выстроенная им картина «семья под абажуром» крякнула и покосилась. Степы, виновника торжества, подлеца этакого, — еще не было! А кто же был? Мама провела его в гостиную. За круглым столом, под символическим и слоноподобным абажуром, вместо Степы сидел потертого вида незнакомый мужчина и поводил головой в такт звучащей песне. Рядом с проигрывателем стояла яркая женщина того возраста, когда молодость уже ушла, а танцевать еще хочется. Она изгибала длинный белый стан, вздымала грудь, всячески заламывала руки и подпевала пластинке:

— Мне сегодня так бо-ольно…

Слезы взор мой тума-анят…

Эти слезы нево-ольно

Я роня-я-аю в тиши!

Мама, послушав это, закатила глаза и ушла на кухню, сказав Богдану: «Я на минутку». Спиной к Богдану стояла еще одна дама, пухлая, в цветастом платье без претензий, очевидно сшитом из хлопковой занавески. Она с большим интересом изучала пастель с полной и загорелой купальщицей, висевшую на стене. Богдану был известен состав гостей, он предположил, что пухленькая — это мать Юли, потертый интеллигент — ее отец, а крокодилица с алым ртом не может быть не кем иным, как Степиной бывшей учительницей, к которой он до сих пор питает почтение. Экспансивная учительница наконец разглядела его, театрально вздрогнула, прижала руку к большой груди и остановила пластинку. Именно в этот момент пухленькая решила запеть:

— Сердце вдруг встрепену-улось! — заголосила она приятным контральто, громко и жизнерадостно. — Так тревожно заби-и… нет? — Она обернулась, заметив, что поет а капелла.

Богдан представил себя и «Дом Периньон», все еще прижимаемый к боку, за ним представились остальные. Яркая женщина оказалась Ниной, матерью мышки-невестки, мужчина — без сюрпризов — ее отцом, а в пухлой дамочке Богдан вдруг узнал черноглазку, с которой ему так легко танцевалось танго в прошлую пятницу. «В который раз убеждаюсь, что тесен мир!» — засмеялась пухленькая, она же — Инга, бывшая Степина учительница.

— Так, значит, вы недавно вернулись из Канады? — осведомилась Нина игриво. — Комон труве-ву ле Канадá?

— Канадá моя, Канадá! — вздохнул Богдан. — Камон, йес. Понимаете… — говорить, что сын наврал про него с три короба, не хотелось. — Моя Канада недалеко. В Подмосковье. Коттеджный поселок «Канада» по Рублевскому шоссе. А! Профанация: ни лосей, ни хоккеистов, а из франкофонов один французский бульдог.

— Надо же! — воскликнула пухленькая. — Выходит, мы Степу неправильно поняли!

— Но если вы были недалеко… почему не заехали на свадьбу? Лишили нас приятного знакомства? — спросила Нина.

Взгляд Соловья-старшего упал на Евгения, Юлиного папашу, который листал томик Ахматовой, манкируя беседой, и Богдана осенило.

— Я писал! Писал стихи. Накатило! Заперся на два месяца, с участка ни шагу, жил на тушенке и гречке. Черкал, ломал карандаши… в итоге поэма в две тысячи строк. «Полночные зияния».

— Любопытно, — поднял полуседую голову Евгений. — Я тоже пишу — стихи, прозу…

— Женю когда-то напечатали в «Юности», — добавила его жена.

— Тем более. Тогда вы меня тем более понимаете! — сказал Богдан.

Инга воодушевленно воскликнула:

— Это просто изумительно! Сколько талантов! Давайте вы почитаете свои стихи!

Евгений при этих словах оживился, а Богдан, наоборот, замахал руками:

— Нет-нет! Я безумно застенчив — в этом отношении. Иногда хотелось бы — ну, когда видишь интеллигентные лица, чувствуешь отклик — но нет, вслух свое никак не могу. Ходил к психоаналитику три раза, тот сорок минут молчит, потом: «И что вы об этом думаете?» Я плюнул и смирился. Но иногда печатаюсь. Не в «Юности», правда… так. «Сноб», «Коммерсант», «Ведомости» — когда литературные приложения выходят.

— О! — ревниво сказала Нина. — Наверно, у вас хорошие знакомства в этих кругах?

Богдан с извиняющимся видом пожал плечами.

— Куда без знакомств! Я ведь давно в Москве, пообтерся. Кого только не повидаешь на презентациях. Придешь — тут Владимир Сорокин пулярку грызет, тут Татьяна Толстая селедку под шубой наворачивает. Но забронзовевшие — они, само собой, важничают, к ним простой пиит подойти не смеет. Только Борис Акунин — свой парень. С ним я сто лет назад познакомился, когда он еще кропал переводы с японского. Говорю я однажды Боре: пиши сам! Он: да про что? у меня идей нету. А я ему: нет идей — напиши детектив.

Дамы ахнули.

— Да-да, это я ему предложил. Даже сюжет первого тома подарил. Мне без надобности, я все равно детективы писать не стану. Говорю ему: можешь не благодарить, только, будь другом, назови сыщика по-моему: Эразм. Я тогда Эразма Роттердамского перечитывал. А он перепутал, назвал Эрастом.

— Надо было и мне уезжать, — усмехнулся Евгений. — В Москву, Петербург… Когда живешь в Домске, можно печататься только в «Домском курьере».

— Но ведь устаешь от Москвы! У-у, — скривился Богдан. — Суета. Я лично в «Канаду» сбегаю. Запрусь на месяц — и рука к перу, перо к бумаге…

— Кем же вы работаете? — поинтересовалась Нина. — Этак на месяц сбегать…

— Я сам себе хозяин. Предприниматель.

— День совпадений! — засмеялась пухленькая Инга. — Мы с вами оба предприниматели. Я в прошлом месяце оформила бумажки, теперь — официально «ИП»! Зачем мне это — не знаю!

— Инга Викторовна преподает, — пояснила Нина, — а вы что предпринимаете?

— Ну, как? Тут купишь, там продашь. В свободное от музы время.

— Успешно?

— Вы же мне не поверите, если я начну прибедняться? — улыбнулся Соловей.

Нина бросила взгляд на скромный летний джемпер от Прада, оттенявший легкий загар Богдана.

— Не поверю, — усмехнулась она. — Странно! Степа не упоминал, что вы, мм…

«Что я буржуй?»

— …что вы поэт! Жаль, что он мало про вас рассказывал! — воскликнула Нина.

«А мадам-то сделала стойку. Еще бы! Обнаружить богатого родственника у себя под носом», — подумал Богдан.

В гостиную вошла мама.

— Между тем младшее поколение позволяет себе опаздывать, — сказала она.

Богдан бросил взгляд на часы — полчетвертого.

— Ярослава еще можно понять: пока сменишь подгузник, подвяжешь помочи… Но Степа! Казалось бы, взрослый младе… то есть взрослый мужчина.

— Сейчас он придет и все объяснит! — заверила Инга. — Я уверена, есть причина.

«Разболтанный, рассеянный, несобранный — вот они, причины!» — подумал Богдан.

— Несомненно, — вежливо ответил он. — Вскоре мы услышим захватывающую историю о каком-нибудь последнем носке, застрявшем на люстре…

Затренькавший в этот момент звонок все приветствовали радостными возгласами. Майя и Богдан пошли открывать. К удивлению Богдана, за дверью обнаружилась только Юлия. Она держала в одной руке серьезного щекастого младенца в кофточке со львенком, а в другой объемистую сумку. Степы не было видно. Богдан даже вышел за дверь и оглядел лестницу — нет, Степы не было. Юля с недовольно взиравшим на мир бутузом втянулась в квартиру, а Богдан спросил:

— Где ваш супруг?

Мышка-невестка изумленно посмотрела за спину Богдана, в гостиную.

— А-а он не?.. не собрался еще, будет позже, — промямлила она.

Мама возмущенно фыркнула, а Богдан прищурился:

— Вы так смущаетесь, будто понятия не имеете, где он, и вообще ночевали не дома!

Услышав это, Юлина мать в гостиной засмеялась смехом оперного Мефистофеля. Она вышла в прихожую и стала щекотать младенцу голые пятки.

— У-у, мон пти бебе! У-у, мон гарсон! Ты кутил с мамулей всю ночь? Поехал в номера?

Ярослав издавал сардоническое кряхтение и пытался увернуться. Юлия же прятала глаза и многословно извинялась за опоздание, отговариваясь тем, что ее подвело заклинившее колесо коляски.

— Человек предполагает, а транспорт располагает, — великодушно сказал Богдан.

Объяснениям невестки он не поверил, но решил, что для допроса с пристрастием сейчас не время.

— Ого, новый абажур? — сказала Юлия, войдя в гостиную. — Какой он э-э… корпулентный!

— Великолепный, вы хотели сказать: великолепный, — промурлыкал Богдан. — Это наше фамильное сокровище. Старику лет пятьдесят как минимум, а взгляните: свеж как бутон.

— Магнифик! — воскликнула Нина. — Связь поколений! Кстати, у Евгения есть про абажур потрясающе трогательные стихи. — Она прижала пальцы к вискам и начала декламировать: — Потому что под лампою нашей не хватало реминисценций… Я не делал для прошлого индульгенций…

— Нет, нет! — прервал ее муж. — Сейчас. — Он собрал лицо в кучку, вспоминая, потом вытянул руку и задирижировал ею: — Потому что под лампой нагою не хватало реминисценций… Я не делал для прошлого никаких преференций… Абажура остов сгнил на свалке, но прежде…

Удивительным образом голос Евгения при чтении стихов изменился на глухой и гнусавый. Богдан внимательно кивал в такт, а сам тем временем думал: «Бессовестно со стороны Степки так опаздывать!.. А ведь, судя по гитаре в углу, этот еще и песни поет. Наслушаюсь!.. Сейчас Степа явится, уж я ему выскажу. Возьму за микитки, отведу в тихий уголок и…»

Чтение стихов про абажур затянулось. Видимо, это была поэма. Богдан потерял нить где-то между «амальгаму кусая» и «деконструкцией рая». Майя хмуро инспектировала блеск столового серебра. Инга кусала носовой платок, борясь с зевотой. Даже супруга Евгения заскучала, и только Юлия смотрела на отца восхищенным взглядом. Конец поэме положил Ярослав, с грохотом опрокинувший напольную медную вазу. Под раскатистый звон вазы автор замолчал на фразе «Ты моя Хироси…» и печально вздохнул.

— Юля! — возмутилась жена поэта. — Ты следишь за сыном или как?

— Зачем за ним следить? — возразил повеселевший Богдан. — Мужчина гуляет, исследует мир! Надо дать ему волю.

— При таких взглядах на воспитание неудивительно, что ваш сын сейчас где-то гуляет! — парировала Нина.

Богдан сделал лицо британского пэра, оскорбленного претензиями черни.

— Ты заметил? У Ярослава твои глаза, — невпопад сказала мать.

— Сейчас рассмотрим. — Богдан опустился на колени перед карапузом, протянул к нему руки. — Иди ко мне, юный лев. Иди к любимому деду.

Карапуз немного помялся на месте, то отползая на четвереньках назад, то двигаясь на полшажка вперед. Новый дядя был ему любопытен, особенно блестевшие золотым ободком часы на запястье у дяди. Наверно, он бы решился и подполз ближе, но мама стиснула его и унесла вверх.

— Не надо его хватать, — угрюмо сказала Юлия Богдану. — Вы для него незнакомец, дайте Ясе время привыкнуть.

— И сколько времени — год, два?

— Сколько потребуется, Богдан Анатольевич.

По карминовым губам Юлиной матери скользнула крокодилья улыбка, и Богдан почувствовал, что его обложили враги. Причем где? В родительском доме, под фамильным абажуром!

— Для разрядки мировой напряженности предлагаю выпить кофе, — бархатным голосом сказал он. — Я сварю.

Предложение приняли с одобрением: всем надоело сидеть за накрытым столом, как за витриной. Богдан удалился на кухню и через несколько минут вернулся с подносом, на котором стояли шесть дымящихся чашек.

— Рекомендую дегустировать без сливок и молока, — сказал он. — Особый сорт, редкость! Я с собой привез.

— Запах изумительный! — встряхнула кудрями Инга. — Что за сорт?

— «Черный… бивень», — многозначительно сказал Богдан. — Не слышали? Неудивительно. Эксклюзив Эксклюзивыч. Производят на двух плантациях в Бирме.

— Хорош! — попробовав, кивнул Евгений.

— Богатый вкус, — отметила Нина.

— Еще какой богатый! Между прочим, в Нью-Йорке такую порцайку наливают за пятьдесят долларов, — сказал Богдан.

Собравшиеся замерли с чашками в руках.

— Пожалуй, я выпью вторую чашечку, — сказала Нина.

— Пятьдесят долларов! — еще раз принюхалась Инга. — Я вам скажу: это разврат! Но мне нравится.

— Видимо, его собирают по пять зерен с куста, руками прекрасных девственниц, — меланхолично заметил Евгений.

— Нет, секрет тут в другом… — Богдан дождался, когда все гости допили кофе. — Сорт называется «Черный бивень», потому что в производстве задействованы слоны.

— Слоны обтрясают кусты?

— Топчут зерна?

— Вращают хоботами кофемолки?

— Гадят! — с чувством ответил Богдан. — Жрут ягоды, а потом срут. Пардон май френч, мадам! Как пишут в рекламе, волшебство ферментации в желудках этих гордых млекопитающих рождает непревзойденно мягкий вкус… Рад, что вам понравилось!

Долгую паузу разбавил звяк ложечки, помешивающей кофе в чашке.

— Сто лет назад, на первом курсе мединститута, я как-то пила кофе в мертвецкой… — задумчиво сказала мать.

Инга тихо смеялась. Нина вскочила, выпучив на Богдана глаза, зажала рот рукой и выбежала в ванную. Юлия сплюнула в чашку и вытерла губы салфеткой. Яся крутился у нее на коленях, с любопытством смотря на забавных взрослых.

— Примета времени: дерьмо в цене! — воздел палец Евгений.

Сияющий Богдан удалился мыть чашки, через минуту к нему присоединилась Инга.

— Надули? Признайтесь, надули вы нас? — заговорщическим шепотом спросила она.

Богдан косился на нее, но только улыбался.

— Я готова поспорить, это обычная хорошая арабика!

— С чего вы взяли, Шерлок?

— А у вас черти в глазах плясали. С самого начала, — весело объявила Инга.

Богдан не собирался сознаваться, но в пакете была колумбийская арабика, купленная вчера в кофейне на проспекте Мира. Что до «Черного бивня», то его Соловей однажды попробовал в Нью-Йорке и нашел вкус приятным, но маловыразительным.

Недруги были посрамлены, и Богдан вернулся за стол в игривом настроении. Но оно скоро увяло. Сын опаздывал безбожно и беспардонно. Юлия звонила ему и выслушивала длинные гудки. Инга забеспокоилась, не случилось ли чего, Юлия заверила ее, что дело наверняка в Степиной «девятке», она в последние дни барахлит и выкидывает фортели. Майя вспылила и сказала про внука пару ласковых. Решено было больше не ждать именинника, а приступить к еде. Богдан машинально открыл шампанское. «Дом Периньон» хвастливо пенилось и, как положено, щекотало нёбо пузырьками, но не радовало. Мать терзала гранатовое ожерелье, видимо думая о том же, что и Богдан: где Степа? что он себе позволяет?

— Как бы то ни было, нашему оболтусу сегодня тридцать один год! — бодрясь, воскликнул Богдан. — Предлагаю выпить за Степу, чтоб ему проикаться! Не иначе, он сейчас мнется внизу, боится зайти. Кто тут у нас строгий, кто напугал моего малыша? Инга, это вы его строжили? — Инга залилась смехом. — Или вы, мадам? — обратился он к Нине, но та не поддержала шутливого тона.

— Нонсенс. Но вот странно! Вы такой замечательный отец — и поэт, и предприниматель!.. — саркастически улыбнулась Нина, — …заезжаете редко. Отчего Степа не спешит с вами повидаться? Необычная ситуация… — Пока Богдан раздраженно сопел, подбирая слова, Юлина мать пустила последнюю стрелу: — Бьен сюр, как сказал Лев Николаевич, каждая несчастливая семья несчастлива по-своему.

Инга сконфуженно охнула, Юлия покосилась на мать сердито. Майя держалась прямо, как герцогиня, проглотившая шомпол, и делала вид, что ничего не слышит. А Богдан со злостью подумал: «Ну погоди, мадам! Ты у меня через полчаса с руки будешь есть!»

— Моя вина! — сокрушенно прижал он руку к груди. — Меа кульпа! Сами понимаете, Степа — дитя разведенных родителей…

Нина сменила гнев на милость и произнесла: «О! Трагедия!» — с сочувствием столь фанерным, что из него можно было бы изготовлять театральные задники.

— А что теперь делать? — продолжил Богдан. — Я стараюсь, как могу. Все для него! Он рассказывал, как я его позвал махнуть со мной на Таити?

— Вы были на Таити? — раскрыла рот Инга.

— Не был! Степан не захотел, тогда и я отказался. Что мне там одному?.. Поехал на Маврикий. Пил с туземцами ром…

И Богдан стал в красках расписывать, как он провалился по пояс в знаменитые семицветные пески Маврикия, застрял на как-бы-Эйфелевой башне в Лас-Вегасе, гарцевал на верблюде в Марокко, плавал с белухами у берегов Таиланда… Периодически Богдан вворачивал, что в следующий раз если поедет куда, то только с сыном, только с сыном!

— Ну, Степа теперь не вольная птица, он человек семейный, — с намеком сказала Нина.

— Не спорю. Так мы все вместе махнем! — не замедлил с ответом Богдан. — Ярослава под мышку — и в полет! А, Юля? Поедем?

Невестка смотрела исподлобья, как волк на сироту.

— Вы как искусствовед все культурные сокровища наизусть знаете, это понятно. Но одно дело — Венера Милосская в альбоме, а другое — та же Венера, но в Ватикане, посреди Вечного города Рима! Всякие там прогулки под пиниями, бутылочка кьянти, спагетти алла путанеска… а?

— Каляля! — одобрил Ярослав, сидевший у мамы на коленях. — Ляля-а?

Юлия мастерски заткнула младенцу рот, сунув кусок огурца из салата, а Богдану сказала:

— Последние сто лет Венера Милосская находится в Лувре.

— Что не отменяет прелести прогулок под пиниями, — вступился ее отец.

— Именно. Поэт поэта всегда поймет. Кстати! — воскликнул Богдан так, словно его только что осенило. — Я бы с удовольствием пригласил и родителей моей обожаемой невестки!

— Нет, что вы, это неудобно, — сказала Нина кисло.

Богдан понимал эту публику досконально, потому что и сам когда-то был в числе них: в числе провинциальных интеллигентов, запоем читавших про Елисейские Поля, снега Килиманджаро, огни Бродвея — читавших и знавших: «никогда». Только он отчалил от этой публики, а они остались, где были, отделенные от большого мира уже не железным, а золотым занавесом. Мимоходом он выяснил, что Нина преподает в домском университете, а Евгений — журналист местной газеты. Какие у них доходы? Не про их честь Елисейские Поля, нет.

— Даже слушать не хочу! — замахал руками Богдан. — Мне это ничего не будет стоить. Я обычно снимаю в Париже на недельку квартиру, где-нибудь на Иль-де-Сите, Иль-сен-Луи — ну так найду побольше, плюс еще одна спальня. Перелет — за бонусные мили, у меня их неприличное количество, можно всех нас до Луны и обратно бесплатно отправить. А прочие мелочи — это вообще тьфу!

Евгений иронически усмехнулся, почесал седую эспаньолку, но активно не возражал. Нина же от предвкушения даже разрумянилась.

— Не знаю, не знаю… — произнесла она игриво, — вы опасный человек, умеете соблазнять!

— Мое дело предложить. Думайте, — ласково сказал Богдан и развернулся. — А что это гитара у нас стоит нерасчехленная? Что мы сидим, как мыши под метлой?

Как всякому любителю попеть, Евгению второго приглашения не понадобилось. Через минуту в комнате зазвучали гитарные аккорды, к ним добавился глуховатый голос… Бардовские песни навеяли на Богдана сладко-горькую ностальгию, воспоминания о юности: лодочные походы, отсыревшая палатка, утренний туман и ночной костер, роящиеся искры, песни под гитару и водка в железной кружке… первая любовь, первое расставание.

Странный день рождения шел своим чередом. Богдан очаровывал, Нина млела, Евгений пел, Инга смотрела восторженными глазами на всех, но особенно на Богдана. Невестка куксилась, внук — хотя не чувствовалось пока, что внук, ах, родная кровь, замирание сердца! просто забавный младенец — так вот, он тянул свои лапки всюду, куда мог, и пробовал на зуб все, до чего дотянулся. Мама больше молчала, но уж если открывала рот, то давала волю раздражению. Потому что Степы по-прежнему не было.

— Что вы ему подарите? — в какой-то момент спросила Нина.

«Ремня бы ему хорошего», — сказал про себя Богдан, а вслух ответил:

— Есть у меня один шедевр фаянсовых искусств… — раритетный ночной горшок он еще вчера притащил в квартиру Майи вместе с абажуром, предвкушал, как вручит его Степе, украшая свою речь то одной, то другой завитушкой, — но это так, пустяковина. Настоящий подарок… — он оглянулся на Юлию, отошедшую с малышом к этажерке, и поманил к себе Нину, — только, пожалуйста, тсс! Никому ни слова, это сюрприз.

— Буду нема, как барракуда, — понизила голос Нина.

— Квартиру, — шепнул Богдан. — В хорошем доме, в хорошем месте. Три-четыре комнаты, ведь больше не нужно, согласны?

Нижняя челюсть мадам упала в декольте.

— Энкруаябль! — вымолвила она.

— Что аябль, то аябль, — скромно сказал Богдан.

Теперь он был уверен, что приобрел надежнейшего союзника.

Долго ли, коротко, за разговорами о том о сем, стрелки на его золотом хронометре докатились до пяти часов. Засобиралась выгуливать карапуза Юлия. Моментально, как в пластилиновом мультфильме, убрал гитару и исчез Евгений. За ним вылетела, дергая носом, как ищейка, его супруга. Инга помялась, посмотрела тревожно на Майю, смущенно на Богдана и сказала: «Я, наверно, тоже… пойду?» Богдан предложил ее проводить.

Тени стали длинными, как цветочные стебли. Из соседней кондитерской ветер приносил одуряющий запах растопленного шоколада. Парочки начинали целоваться, еще не дойдя до парка.

Богдан машинально согнул для Инги локоть, за который она взялась мягкой рукой. На ходу она чуть касалась его бедром, что оказалось для Богдана приятно и напомнило о том, как текуче эта пухлая репетиторша танцевала.

Они пошли по улице вдоль парковой ограды, укрытые от июньского солнца кленами.

— Вы еще ходите на танго? — спросил Богдан для поддержания разговора.

— Я? А-а… — Инга очнулась от каких-то своих мыслей, посмотрела на Богдана серьезно и спросила: — Можно я вам кое-что скажу?

— Только мне не обижаться?

— Да. Видите ли, Степа — он очень гордый…

— Драть его надо было! — сквозь зубы сказал Богдан.

— Будет вам, — просительно сказала Инга. — Вы же не думаете так на самом деле! Ладно. Про Степу: я все раздумывала, почему он так поступил, почему не пришел? Может быть, я ошибаюсь, но… Но все-таки я его друг…

— Ближе к делу, — вздохнул Богдан.

— Мне сегодня по секрету… ох, извините! Но Нина сказала, что вы собираетесь подарить Степе квартиру.

— Быстро информация проходит! — хохотнул Богдан.

— Если я знаю, до Степы ведь тоже могло дойти?

— Ну и что?

Богдан хмурился. Полчаса назад эта женщина смотрела ему в рот и восторженно внимала, смеялась всем шуткам, краснела от заурядных комплиментов. Короче, без пяти минут влюбилась — казалось так. А теперь провинциальная репетиторша собирается поучить его, как строить отношения с сыном!

— Степе крайне важно добиться чего-то в жизни самому, — разъясняла пухленькая. — Понимаете? Очень дорогим подарком не только порадовать можно, но и уязвить. Особенно если…

— Вам кто-нибудь говорил, что вы нежная и удивительная? — бархатно перебил ее Богдан.

— Нет, — растерялась Инга.

Ее большие темно-карие глаза распахнулись широко, как у ребенка. Круглые щеки зарозовели. Богдан склонился к руке репетиторши и коснулся ее намеком на поцелуй, затем указал вперед.

— Вон троллейбусная остановка. А мне пора, к сожалению!

Он развернулся и пошел к дому матери, сначала еще усмехаясь, а через секунду уже выкинув Ингу из головы.

Ласточки носились в вечернем небе высоко, выписывали замысловатые петли. Богдан насвистывал. Он с удивлением заметил, что злость на Степу, наполнявшая его еще недавно, прошла. Почему?

Богдан вошел в прохладный подъезд. Степа-Степа… не явился, наглец, бессовестно выкрал у отца из-под носа его праздник с мандариновым абажуром, это да. Но! Но, друзья мои! В то же время сие означает: Степан не продался! Да, друзья мои, вот такой у меня сын — все ж таки хребет имеет, за подачки не стелется. Мой сын, моя кровь. Уважаю.

Он поднялся на третий этаж и уже поднес палец к рыжей кнопке звонка, как заметил, что дверь приоткрыта.

Степа бежал к дому бабушки, как спринтер за золотом. Только сбившееся дыхание мешало ему ругать себя последними словами.

Сегодня в час дня он закончил свой программистский марафон, начатый вечером в пятницу, после того как Юля уехала с сыном к подруге. С девятнадцати тридцати в пятницу и до тринадцати часов в воскресенье он почти не вставал из-за компьютера, питался бутербродами, пил из литровой кружки крепчайший чай и писал, правил, чесал в затылке, тер покрасневшие глаза, снова переписывал код, полировал то и это, ставил точки над «i»… И наконец закончил многострадальное приложение! Потом наскреб остатки сил и, заполнив анкету, отправил плод своих бессонных ночей на конкурс.

После этого Степа упал на кровать, завел будильник в смартфоне на два, перевел его на два-десять и моментально уснул. Что было дальше — он помнил слабо. Трели, доносящиеся как из-под толщи воды… Рука, нашарившая смартфон. Тыц! — и назойливые трели больше не тревожат. Когда Степа проснулся, на часах было без четверти пять. Он сначала тупо посмотрел на цифры, затем осознал, что это значит, и взвился. За минуту он пронесся по дому, плеснул на лицо водой, пригладил волосы, натянул первую попавшуюся футболку и джинсы и выскочил.

Разумеется, его «девятка», не терпевшая суеты, вновь показала характер и не завелась. Степа побежал к проспекту, за пять минут домчался до автобусной остановки и только уже в автобусе сообразил, что надо было вызвать такси. Впрочем, какая разница! На десять минут больше, меньше… Когда он опоздал на собственный день рождения на два часа! Сонная тетеря, коматозник, мамонт летаргический!

Он взбежал на третий этаж, толкнул дверь — во время сборищ бабушка ее, как правило, не запирала. Встрепанный Степа, даже не потрудившись прикрыть дверь за собой, прошел из коридора в гостиную. Стол являл собой обычную картину постпраздничного разорения: остатков, объедков, грязных ножей и наполовину полных бокалов. Но вокруг стола никого не было.

«Естественно! Все давно, угу, все давно свалили!» — поморщился Степа.

На кухне тоже не было ни души, и на балконе. Тогда он заглянул в спальню. На кровати, свернувшись улиткой, в ярко-желтом нарядном платье лежала бабушка, зажмурившись и сдвинув вместе высохшие пятки.

— Ба! Бабуля, — осторожно коснулся ее плеча Степа.

Бабушка открыла глаза и посмотрела на него с такой горечью, что Степа отшатнулся. Она тяжело приподнялась на кровати и медленно, до зубовного скрипа медленно дотянулась до стоявшего на тумбочке букета сизых, еще не распустившихся тюльпанов («Ну что ты сама? Я, это, я подам», — лепетал Степа). Этим-то букетом она и съездила Степу по физиономии.

— Обещал! — сочно хрустнули тюльпаны. — Я на коленях! — говорила бабушка, потрясая обломками цветов. — Обещал! — снова хрустнули. — Я все, чтобы вы с Даней… Чтобы ты! А ты! Гонор показал. Кому — умирающей бабке!

— Я нет, я не, не нарочно! Ну, прости, прости! — Степа даже не закрывался от букета, только жмурился. — Не говори так. Ты, ты не умираешь.

Бабушка Майя брезгливо бросила на пол обломки стеблей и, морщась, будто от боли, встала с кровати. Она устало посмотрела на Степу и сказала:

— Я умираю от рака.

Степа окаменел. Из горла его вырвалось только какое-то невнятное «а-аа».

— Четвертая степень. Началось с кишечника, но теперь метастазы. Может быть, мне всего месяц остался.

— И ты? Ты молчала? — выговорил Степа.

— И ты будешь молчать. Вот так! А теперь уходи. Нет радости тебя сейчас видеть.

Степа пошел автоматически к выходу, будто его толкнули, затем развернулся и посмотрел на бабушку. Ему очень нужно было что-то сказать ей, но он не понимал что, в таком был раздрае. В этот момент дверь распахнулась и в спальню вошел отец. Увидев Степу, он иронически хмыкнул, затем увидел разлетевшиеся по всей комнате растерзанные цветы и стебли и присвистнул.

— Что это тут?

— Я выразила Степе некоторое недовольство по поводу опоздания, — бесстрастно сказала бабушка.

— А вот это правильно! — оживился отец. — Как сказал я только что твоей репетиторше, Степан, ремня бы тебе хорошего! Пока в ум не войдешь.

Степа чувствовал себя камышом на ветру. Даже колкость про его ум, в другое время взбесившая бы до зубовного скрежета, сейчас пронеслась через него, как мелкий сор через трубу. Он посмотрел на бабушку, и ему стало ясно, что надо делать, и сразу нашлась устойчивость. Степа шагнул к отцу.

— Папа! Прости меня. Давай, это, давай с чистого листа. А?

Протянутая рука Степы на минуту зависла в воздухе. Отец изучал ее, словно товар на базаре, смотрел с прищуром на сына, кривил рот… А потом хлопнул его по плечу и стиснул в объятьях.

— Ладно уж, давай, балбесина!

Примечания

1

Париж! Самый красивый из городов… (фр.)

2

Ну это кошмар! Абсолютный эгоизм! (фр.)

3

Какой эгоизм! (фр.)

4

Мне наплевать… (англ.)

5

Это великолепно! (фр.)

6

Хочешь скандала? Славно (фр.).

Content

Татьяна Труфанова
Счастливы по-своему

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Примечания