И. А. Коробейников

Нарушения развития и социальная адаптация

Автор:

Коробейников И. А. – доктор психологических наук, главный научный сотрудник Московского НИИ психиатрии Минздрава РФ

Рецензент:

Лубовский В. И. – академик РАО, доктор психологических наук, профессор

© И. А. Коробейников, 2002

© ПЕР СЭ, 2002

Введение

Широкая распространенность состояний психического недоразвития и в особенности легких его форм, является для общества дополнительным источником серьезных проблем, к основным из которых можно отнести неполноценную социальную интеграцию лиц с нарушениями психического развития, с сопутствующими ей ростом преступности среди несовершеннолетних, а также со снижением качества трудовых ресурсов. Если основываться на клиникосоциальных критериях, то к легким состояниям психического недоразвития следует относить не только так называемые пограничные формы интеллектуальной недостаточности, включая задержки психического развития различного генеза (В. В. Ковалев, 1995), но и олигофрению в степени дебильности. Качество интеграции этих лиц в обществе определяется уровнем их социальнопсихической адаптации, механизмы которой формируются и реализуются на уровне целостной личности в процессе онтогенетической социализации.

Разработанная и созданная усилиями отечественных дефектологов система специализированной помощи детям с различными формами психического недоразвития достигла значительных успехов в решении задач диагностики и коррекции нарушений познавательной деятельности в детском возрасте. Однако в гораздо меньшей степени уделялось внимание изучению генезиса и специфики собственно личностных проблем, неизбежно возникающих у этих детей в процессе социализации. Между тем именно такого рода проблемы, фокусируя в себе сложное соединение органических и социальных факторов развития ребенка, оформляются в различные феномены нарушения поведения, общей или частичной дезадаптации, нередко достигающие уровня клинической или криминальной выраженности и, соответственно, требующие вмешательства правоохранительных органов, с одной стороны, и детских психиатров, с другой стороны. Эффективность вмешательства первых фактически сводится к нулю, вторых невысока и непродолжительна, так как сферой воздействия в обоих случаях являются не столько причинные факторы, лежащие в основе аномалий личностного развития, сколько внешние и, чаще всего, вторичные проявления этих аномалий на поведенческом уровне.

В этой связи заслуживает внимания изучение процесса социализации детей с нарушениями психического развития, с одной стороны, выступающего в качестве источника условий и влияний, определяющих процесс становления личности и, с другой стороны, опирающегося на социальную адаптацию как на один из своих основных социально-психологических механизмов. Специфические особенности процесса социализации у аномальных детей, на концептуальном уровне, представлены в известных трудах Л. С. Выготского, до сего времени выступающих в этой области в качестве надежных методологических ориентиров. Однако вряд ли можно говорить о достаточной мере конкретизации этих идей, пригодной для успешного решения задач современной психолого-педагогической практики, главными из которых являются социальная адаптация данной категории детей и тесно связанная с ней задача профилактики отклоняющегося поведения. Неслучайно различным аспектам этих проблем как в нашей стране, так и за рубежом посвящены многочисленные исследования как психолого-педагогической, так и клинико-психологической ориентации. При относительном сходстве позиций разных авторов в понимании общих закономерностей этого процесса, отмечаются некоторые расхождения как в оценке роли отдельных факторов, в нем участвующих, так и механизмов их взаимодействия. Эти расхождения, чаще всего, не носят принципиального характера, а, скорее, являются результатом известной автономности исследовательских подходов, сложившихся в рамках конкретных научных дисциплин. Выдвижение на первый план патобиологических, психологических или социальных аспектов этой проблемы препятствовало выделению системообразующего ее звена, с одной стороны, объединяющего в себе признаки основных влияний, определяющих особенности развития индивида, и, с другой стороны, позволяющего оценить уровень его актуальных и потенциальных адаптивных возможностей.

Особо следует подчеркнуть, что клиническая модель умственной отсталости, на протяжении многих десятилетий лежащая в основе господствующей парадигмы в данной области, не только не является, на наш взгляд, адекватной концептуальной схемой для решения задач профилактической, диагностической и коррекционной помощи детям с легкими нарушениями психического развития, но и порождает дополнительный ряд специфических проблем их социально-психической адаптации. Сюда, прежде всего, можно отнести гипердиагностику олигофрении со всеми известными ее последствиями, проявляющимися как на всем протяжении школьного обучения, так и на этапе вступления в самостоятельную жизнь. Отсюда же исходит и упрощенное понимание содержания коррекционных воздействий, а также недооценка реальной роли как негативных, так и позитивных социальных влияний не только в диагностическом, но и в прогностическом планах.

Кроме того, результатом многих исследований, выполненных в контексте обсуждаемых проблем (формирование личности, социальная адаптация при умственной отсталости) является констатация тех или иных тенденций, основанная, в одних случаях, на статистическом анализе распределения и взаимосвязи изучаемых факторов, в других случаях, на пространном описании типичных особенностей протекания этих процессов. При этом в обоих случаях уделяется недостаточное внимание вопросам практической, прикладной психодиагностики, ориентированной на своевременное выявление спектра наиболее значимых личностно-индивидуальных проблем ребенка, определение их психологической структуры и вероятного генезиса.

С учетом интенсивного развития психологической службы в школе, в том числе и в специальной, с расширением сети психолого-медико-педагогических консультаций, а, следовательно, и с появлением возможностей для углубленного изучения и квалифицированной коррекции нарушений личностного развития детей, методические аспекты такого рода диагностики приобретают особую актуальность. Недооценка же значения особенностей процесса социализации ребенка с интеллектуальной недостаточностью влечет за собой не только общий дефицит объективных представлений о его личности, но и обедненную, а часто и неверную интерпретацию признаков выявляемых у него нарушений психосоциального развития. В этой связи потенциальные коррекционные возможности специальной школы нередко остаются нереализованными, а основная ее стратегическая задача – социальная адаптация такого ребенка – решается далеко не всегда успешно.

Анализ современных работ отечественных и зарубежных авторов, а также собственный многолетний опыт клинико-психологического изучения детей и подростков с нарушениями психического развития, позволил сформулировать гипотезу, положенную в основу нашего исследования. Суть ее состоит в следующем.

Доминирующая в отечественной теории и практике система представлений о нарушениях умственного развития, главным образом, как о клинических феноменах, в основе которых лежат механизмы органического дизонтогенеза, отводят малосущественную, второстепенную роль факторам социального ряда, рассматриваемым в качестве неких фоновых условий, либо несколько усиливающих, либо смягчающих проявление органического дефекта. Распространение этих представлений не только на познавательную деятельность, являющуюся основным объектом диагностики и коррекции, но и на личность ребенка, отстающего в развитии, в теоретическом плане неоправданно упрощает понимание механизмов взаимодействия биологического и социального в формировании личности, а в практическом плане не только порождает общеизвестные трудности дифференциальной диагностики и социального прогноза, но и препятствует созданию эффективных форм профилактической, психокоррекционной и реабилитационной помощи детям с легкими нарушениями психического развития. Преодоление этих трудностей возможно лишь на основе реализации личностного подхода как в понимании, так и в изучении феномена психического недоразвития, что предполагает, прежде всего, смещение акцентов исследований с патобиологических его детерминант на клинико-социально-психологические.

Исходя из этой гипотезы, нами была предпринята попытка разработки собственного подхода к изучению проблемы социальной адаптации детей с психическим недоразвитием, который основан на анализе особенностей его социализации, понимаемой как динамическая психосоциальная структура, обеспечивающая отражение и интеграцию различных влияний на индивида в процессе его развития.

В качестве главных задач нашей работы мы видели изучение основных факторов и механизмов социализации, определяющих своеобразие социального становления и социально-психической адаптации личности у детей с легкими формами психического недоразвития. Идея единства и сложного динамического взаимодействия факторов органического и социального ряда в онтогенетическом развитии ребенка выступала в качестве постоянного ориентира на всех этапах проведенного исследования и особенно в процессе анализа и интерпретации его результатов.

Глава I

Социализация как объект теоретического анализа

1. Феномен социализации в системе междисциплинарных научных представлений

Выделение понятия «социализация» в качестве основного объекта нашего исследования не является привычным, традиционным как для специальной, так и для медицинской психологии. Между тем косвенное, фрагментарное ее рассмотрение так или иначе затрагивается в рамках этих научных дисциплин и, прежде всего, в контексте таких проблем, как формирование личности в условиях нормального и аномального развития, социальная адаптация, отклоняющееся поведение, а также проблемы целенаправленных коррекционно-воспитательных воздействий на индивида.

Иногда это понятие не совсем правомерно идентифицируется с некоторыми из них, иногда употребляется в упрощенно-прагматическом контексте, рассматриваясь как показатель способности к усвоению санкционированных обществом социальных норм и отношений. Подобное положение вполне может быть объяснимо известной стихийностью переноса этого понятия из категориального аппарата социальной психологии и социологии, в русле которых оно впервые возникло и в последующем активно разрабатывалось, в систему понятий других наук. При этом оно неизбежно подвергалось различным смысловым модификациям как с тенденцией к расширительному, так и к редуцированному толкованию, с выделением акцентов в соответствии со сложившимися парадигмами и методологическими установками. Однако неоднозначность трактовки понятия социализации, ее сущностных структур и ведущих механизмов прослеживается и при анализе ее «прародительских» социально-психологических и социологических исследований, определяясь принадлежностью к различным научным школам и направлениям.

Термин «социализация» в отечественной психологии начал обретать «права гражданства» сравнительно недавно – в конце 60-х, начале 70-х годов, определившись вначале, главным образом, как объект критического анализа с позиций марксистской методологии, поскольку приоритет в первичном выделении этого понятия и в его последующей теоретической разработке принадлежал американским социальным психологам.

Исследование проблемы социализации находит свое отражение в трудах западных психологических школ, развивавших традиции психоаналитической ориентации, бихевиоризма, когнитивизма, символического интеракционизма как в их классических, так и в обновленных формах. Объединяющим началом для исследований всех перечисленных направлений являлся интерес к процессам социального становления личности, различия же определялись приверженностью постулатам, сложившимся в рамках тех или иных направлений. Не ставя перед собой задачу систематизированного анализа упомянутых исследований, можем лишь отметить, что благодаря их авторам был выработан особый понятийный аппарат, теоретические подходы и модели экспериментального изучения социализации, которые сегодня активно используются в психологических исследованиях личности не только за рубежом, но и в нашей стране.

Как уже было сказано, само понятие «социализация» первоначально внедрялось в сознание и в лексику отечественных исследователей, главным образом, как один из объектов критики немарксистских взглядов в современной психологии и социологии. Однако параллельно с этим происходил процесс его интерпретации и разработки с позиций диалектико-материалистической методологии, трансформирующий его в объект собственных научных исследований.

Так, начиная с 60-х годов у нас опубликовано значительное количество работ, вполне конструктивно объединяющих критический и собственно исследовательский подходы к проблеме социализации и создающих основу для ее междисциплинарного изучения. Понятие «социализация» прочно утверждается в системе дефиниций социальной психологии, чему немало способствовали работы Б. Г. Ананьева (1971), Г. М. Андреевой (1980), И. С. Кона (1967), Б. Ф. Ломова (1984), В. С. Мерлина (1970), Б. Д. Парыгина (1967, 1971), Л. И. Спиридонова (1971). Знакомство с ними позволяет увидеть известную эволюцию взглядов некоторых из перечисленных авторов на сущностные характеристики феномена социализации. В первых редакциях этого понятия социальное становление человека представляется как относительно пассивный и односторонний процесс приобщения и адаптации индивида к социуму на основе усвоения им социальных норм и отношений.

В частности, Б. Д. Парыгин определяет социализацию как «процесс вхождения в социальную среду, приспособление к ней, освоение определенных ролей и функций, которое вслед за своими предшественниками повторяет каждый индивид на протяжении всей истории своего формирования и развития» (1967, с. 124). Однако уже через четыре года этот же автор существенно расширяет содержание понятия социализации, вводя в него новые компоненты, отражающие роль собственной активности личности в процессе ее развития, а также уточняющие перечень условий, в которых оно способно полноценно реализоваться: «Социализация – многогранный процесс очеловечивания человека, включающий в себя как биологические предпосылки, так и непосредственно само вхождение индивида в социальную среду и предполагающее: социальное признание, социальное общение, овладение навыками практической деятельности, включая как предметный мир вещей, так и всю совокупность социальных функций, ролей, норм, прав, обязанностей и т. д., активное переустройство как природного, так и социального окружающего мира; изменение и качественное преобразование самого человека, его всестороннее и гармоническое развитие» (1971, с. 165).

Сходные тенденции мы видим и в определениях И. С. Кона. Так, лаконичная формулировка «усвоение индивидом социального опыта, в ходе которого создается конкретная личность» (1967, с. 22) сменяется (со ссылкой на Я. Щепаньского) более развернутым определением: «Влияния среды в целом, которые приобщают индивида к участию в общественной жизни, учат его пониманию культуры, поведению в коллективах, утверждению себя и выполнению различных социальных ролей» (1979, с. 34). Через десять лет социализация определяется И. С. Коном как «совокупность всех социальных и психологических процессов, посредством которых индивид усваивает систему знаний, норм, ценностей, позволяющих ему функционировать в качестве полноценного члена общества. Она включает в себя не только осознанные, контролируемые, целенаправленные воздействия (воспитание в широком смысле слова), но и стихийные, спонтанные процессы, так или иначе влияющие на формирование личности» (1989, с. 19). В этом определении, на наш взгляд, наиболее точном и корректном, кроме общих и уже известных характеристик, добавляются указания на некоторые механизмы процесса социализации, на роль специфики, неповторимости индивидуальных черт конкретной социальной ситуации развития, что не без оснований представляется автору весьма важным для правильного понимания закономерностей становления личности.

Приведенные примеры, с одной стороны, иллюстрируют сложность, многоаспектность проблемы социализации, ее феноменологическую и объектную принадлежность к различным научным дисциплинам человековедческой ориентации и, с другой стороны, демонстрируют, пусть в самом общем виде, движение от теоретико-социологической интерпретации понятия к социально-психологической.

Однако любые определения социализации, в том числе и относительно устоявшиеся, признанные отечественной психологией и социологией (Краткий психологический словарь, 1985, с. 332; Краткий словарь по социологии, 1989, с. 318; Современная западная социология: Словарь, 1990, с. 316), способны к отражению хотя и существенных, но всего лишь формальных характеристик этого понятия. И это нормально, поскольку функции любой дефиниции этим и ограничиваются. Однако круг частных проблем, вовлекаемых в радиус действия понятия «социализация», значительно шире, в связи с чем выделяются и соответствующие аспекты изучения социализации. При этом, правда, могут различаться не только аспекты, но и интерпретации ключевого понятия, в которое представители разных научных дисциплин якобы вкладывают свое особое содержание.

Такая постановка вопроса справедливо критикуется автором одного из крупных социально-психологических исследований социализации С. А. Беличевой (1989), подчеркивающей, что изучение социализации с позиций тех или иных научных дисциплин не должно каждый раз вносить и собственную интерпретацию основного понятия, что следует изучать именно те стороны этого процесса, которые и составляют предмет этих дисциплин. На этой основе она предлагает разделение объектов в изучении социализации в соответствии со спецификой различных отраслей психологического знания: «социализация как процесс целенаправленного формирования личности, осуществляемый в результате организованных воспитательных усилий общества, является предметом рассмотрения педагогической психологии. Роль индивидных факторов и личностных факторов социализации изучается, в первую очередь, дифференциальной и общей психологией и, наконец, формирование личности в результате непосредственного воздействия среды является компетенцией социальной психологии. Очевидно также, что разделение сфер влияния этих различных факторов достаточно условно и относительно…» (1989, с. 21).

Не касаясь философского и социологического аспектов проблемы, рассмотрим наиболее важные ее компоненты с общепсихологических, социально-психологических и психолого-педагогических позиций, являющихся наиболее адекватными для решения обозначенных нами задач.

2. Основные аспекты изучения социализации в отечественной психологии

В структуре общепсихологического подхода к социализации наиболее отчетливо на первый план выступает круг вопросов, связанных с ролью конституциональных, психобиологических факторов развития, с изучением сущности и механизмов самодетерминации, что не может рассматриваться вне контекста проблемы соотношения биологического и социального в генезисе становления личности. В ее разработке отечественная психология имеет глубокие традиции и значительные достижения, получившие бесспорное признание в мировом психологическом сообществе. Эти традиции связываются, прежде всего, с именами Б. Г. Ананьева, Л. И. Божович, Л. С. Выготского, В. В. Давыдова, А. В. Запорожца, Б. В. Зейгарник, А. Н. Леонтьева, А. Р. Лурии, А. В. Петровского, С. Л. Рубинштейна, Д. Б. Эльконина и многих других, плодотворно развивавших материалистические взгляды в руслах общей, возрастной и педагогической, медицинской и социальной психологии.

В частности, Л. С. Выготский последовательно выступал против абсолютизации как «внутренних», так и «внешних» факторов развития, рассматривая их в диалектическом взаимодействии и единстве. Этот принцип отчетливо сформулирован им в понятии «социальная ситуация развития», под которой он подразумевал «то особое сочетание внутренних процессов развития и внешних условий, которое является типичным для каждого возрастного этапа и обусловливает динамику психического развития на протяжении соответствующего возрастного периода и новые, качественно своеобразные психологические образования, возникающие к его концу» (Л. И. Божович, 1968, с. 152). Понимание же им базисного механизма социализации (которую он называл культурным развитием) отражено в ставшем уже классическом тезисе: «всякая функция в культурном развитии ребенка появляется на сцене дважды, в двух планах, сперва социальном, потом психологическом, сперва между людьми, как категория интерпсихическая, затем внутри ребенка, как категория интрапсихическая» (Л. С. Выготский, 1983, т.3, с. 145).

Оценивая научный вклад Л. С. Выготского в детскую психологию, А. В. Запорожец и Б. М. Величковский в предисловии к книге Т. Бауэра «Психическое развитие младенца» (1985) подчеркивали, что он указал «пути преодоления характерного для традиционных направлений психологии двухфакторного подхода к пониманию детерминации развития психики ребенка… впервые показал, что специфически человеческие формы психической жизни не могут быть выведены из одиночного или комбинированного действия факторов наследственности и среды, и что психическое развитие ребенка происходит в процессе его чувственной предметной деятельности, осуществляемой совместно с другими людьми» (с. 6). И далее эти же авторы отмечают, что исследования Л. С. Выготского, А. Н. Леонтьева, С. Л. Рубинштейна показали, что «решающую роль в психическом развитии играет активное усвоение ребенком социального опыта, которое происходит в процессах общения с окружающими людьми и выполнения совместной с ними деятельности», и что «отношение ребенка к предметному миру всегда и особенно в младенчестве опосредовано его отношениями со взрослыми» (там же, с. 9).

В приведенных цитатах следует подчеркнуть следующие моменты, имеющие принципиальное значение. Процесс социализации совершается на основе постоянного преломления внешнесредовых влияний через внутренние условия, в роли которых выступают индивидные свойства. Здесь следует оговориться, что под индивидными свойствами надо понимать не только наследственные, врожденные предпосылки, присущие человеку как природному существу (телесная конституция, тип высшей нервной деятельности, особенности первичной аффективности, темперамента и др.) и имеющие относительно автономное значение лишь в раннем младенчестве. В дальнейшем они все меньше и меньше выступают в «чистом» виде, но все же во многом определяют индивидуально-психологический облик ребенка, существуя уже как сложно трансформированные новообразования. Когда речь идет о тех этапах развития, где уже можно говорить о личности, то, соответственно, в роли такой совокупности условий выступает целостная личность, но опять же обладающая индивидуально неповторимыми свойствами, среди которых важная роль отводится уровню собственной психической активности, обеспечивающей процесс ее саморазвития.

Второй существенный момент состоит в том, что каждый возрастной этап развития ребенка обнаруживает определенную специфику условий и завершается появлением качественно новых психологических образований. Сущность этой специфики отражена в представлениях о «сензитивных периодах» развития – периодах наибольшего благоприятствования для формирования определенных психических свойств и функций и, кроме того, связывается с понятием «ведущая деятельность».

И наконец, усвоение социального опыта ребенком опосредуется общением и совместной с другими людьми деятельностью, а в раннем детстве, главным образом, со взрослыми. Как легко увидеть, лишь последнее положение непосредственно нашло свое отражение в формулировке современного «согласованного» определения социализации (упоминавшийся уже ранее «Краткий психологический словарь»). Однако при изучении процесса социализации в детском возрасте, особенно в условиях аномального развития, необходимость учета всех перечисленных положений представляется нам очевидной. Здесь же целесообразно более подробно рассмотреть вопрос о категории деятельности в ее функциональном отношении к процессу социализации.

Деятельностный подход, сформировавшийся как принцип изучения психики и как самостоятельная психологическая теория, благодаря фундаментальным работам А. Н. Леонтьева, С. Л. Рубинштейна и их последователей, прочно утвердился в отечественной психологии. Основные позиции этого подхода существенно расширяют представления о социализации, придают ее пониманию более объективное содержание. Принцип деятельностного подхода к социализации наиболее отчетливо фокусируется в понятии «ведущая деятельность». Определяя ее психологическое содержание, А. Н. Леонтьев выделяет два основных ее признака: во-первых, в структуре ведущей деятельности происходят наиболее существенные изменения в психических процессах и психологических особенностях ребенка, и, во-вторых, качественные характеристики этих изменений связываются с конкретной возрастной стадией его развития. При этом другие виды деятельности, в которые включен ребенок, отнюдь не обесцениваются, однако им придается подчиненное, второстепенное значение. Ведущая же деятельность служит основой для развития высших психических функций человека, для усвоения необходимого объема знаний и навыков, а также опосредствует взаимоотношения индивида с его окружением.

Эта идея получила широкое признание как в общей, так и в возрастной и педагогической психологии, чему немало способствовали работы Д. Б. Эльконина (1960, 1978), В. В. Давыдова (1972, 1986) и других отечественных психологов. Термин «ведущая деятельность» становится наиболее популярным в работах психолого-педагогической направленности, однако оборотной стороной этой популярности становится известная абсолютизация значения этого понятия в системе представлений о закономерностях развития не только психики, но и личности ребенка в целом. В этой связи А. В. Петровским уже с позиций социально-психологического подхода к проблеме понятие «ведущий тип деятельности» было подвергнуто аргументированной и конструктивной критике. Им, в частности, подчеркивается необходимость содержательного разграничения процесса психического развития ребенка, предполагающего, прежде всего, формирование перцептивных, мнемических и интеллектуальных образований, и процесса развития его личности, который имеет более масштабное значение и, как системное социальное качество, включает в свою структуру не только когнитивные, но и эмоционально-волевые, нравственные и мотивационные компоненты. И поэтому он обоснованно предостерегает, прежде всего, педагогов, от ориентации на «решающее значение для развития личности дошкольника или младшего школьника фиксированного для каждого возрастного этапа «ведущего типа деятельности»…» (1987, с.59).

В свою очередь, А. В. Петровский на первый план выдвигает «принцип опосредствования межличностных отношений содержанием, ценностями и организацией совместной деятельности» (там же, с. 60). То есть по существу предлагается различать значение собственно предметной деятельности, выступающей как основа и источник когнитивного развития ребенка (и в этом смысле правомерно говорить о «ведущей» для определенного возраста деятельности), и социальное значение деятельности как способа организации взаимодействия с окружающими и формирования соответствующей системы отношений. Такое понимание роли деятельности в процессе социализации представляется нам как наиболее адекватное реальности.

При рассмотрении процесса социализации как в общепсихологическом, так и в социально-психологическом контексте чрезвычайно важным является представление об активном его характере, обусловливающем индивидуализацию свойств формирующейся личности и, в конечном счете, индивидуализацию способов усвоения и воспроизводства социального опыта. Здесь в роли внутренних условий, преломляющих внешние воздействия, на первый план выдвигаются особенности потребностно-мотивационной сферы, ценностных ориентаций и самосознания. С одной стороны, на ранних этапах социализации они возникают как результат этого процесса, с другой стороны, по мере формирования, структурного и содержательного усложнения они все в большей степени начинают определять его своеобразие за счет индивидуальной избирательности воспринимаемых влияний, одновременно приобретая функции внутренних регуляторов социального поведения.

В известных исследованиях Л. И. Божович (1968, 1979), многие из положений которых стали хрестоматийными, мотивационная сфера рассматривается как стержень в структуре целостной личности. Обосновывая подобную роль мотивации, автор, опираясь на сформулированное Л. С. Выготским понятие «социальная ситуация развития», определяет функциональный смысл мотивационных факторов в процессе развития ребенка. Для этого в качестве ключевых ею вводятся такие понятия как «внутренняя позиция» и «направленность» личности. Под внутренней позицией личности понимается такая позиция, которая складывается у ребенка на основе предшествующего усвоенного им опыта и «обусловливает определенную структуру отношения к действительности, к окружающим и к самому себе. Через эту внутреннюю позицию и преломляются в каждый данный момент воздействия, идущие от окружающей среды» (1986, с. 174). Второе, не менее важное понятие, сформулированное Л. И. Божович, «направленность личности» раскрывает значение мотивационной сферы в ее более зрелых формах как доминирующей и устойчиво иерархизированной системы мотивов, обеспечивающих наивысшую интеграцию личности.

Важнейшая роль мотивационных факторов при изучении закономерностей регулирования социального поведения и формирования личности убедительно и многосторонне раскрывается в работах В. Г. Асеева. Он определяет мотивационную систему личности как «сплав» движущих сил поведения человека… в виде потребностей, интересов, целей, влечений, идеалов и пр., которые непосредственно детерминируют человеческую деятельность, через которые преломляются все внешние воздействия социальной и физической среды» (1967, с. 172). Здесь же автор отмечает, что «мотивационная система – это стержень личности, к которому стягиваются такие свойства ее, как направленность, ценностные установки, социальные ожидания, притязания, и другие социально-психологические характеристики» (там же).

В связи с упомянутым в данной цитате понятием «ценностные установки» следует сказать, что ценностная проблематика сравнительно недавно стала признаваться объектом психологического изучения: долгое время она существовала как предмет исследования философов и социологов (В. П. Тугаринов, 1960, 1968; Т. Б. Любимова, 1970; Ю. А. Шерковин, 1982 и др.), затем становится объектом не только теоретического анализа, но и экспериментальных исследований в социальной психологии (О. И. Зотова, М. И. Бобнева, 1975; К. Д. Шафранская, Т. Г. Суханова, 1982 и др.).

Одни из первых известных нам исследований, выполненных в детской психологии на эту тему, принадлежат Н. И. Непомнящей (1972, 1974, 1975). Выделяя понятие «ценностности» как важнейшего компонента психологической структуры личности, автор включает в его определение «с одной стороны, наиболее ценное, значимое для субъекта содержание, с другой стороны, особенности его представления о себе, осознание себя» (1975, с. 28). Кроме того, здесь подчеркивается такая важная характеристика ценностности как «единство определенной внешней направленности личности и ее представления о себе» (там же, с.29). Таким образом, здесь утверждается принципиальная возможность изучения ценностной сферы уже в детском возрасте, что и подкрепляется соответствующими исследованиями Н. И. Непомнящей и ее сотрудников.

Разнообразным аспектам проблемы формирования ценностных ориентаций у детей посвящено немалое количество работ, выполненных В. С. Мухиной и ее сотрудниками (1979, 1980, 1985, 1986 и др.). Ими, в частности, были проанализированы конкретные механизмы социализации и индивидуализации – идентификация и обособление. Идентификация рассматривается как необходимое условие приобретения социально значимого опыта, возможности присвоения ребенком целостной структуры самосознания, что определяется В. С. Мухиной как «первое рождение личности». Не менее важное значение придается обособлению, позволяющему сохранить ребенку свою индивидуальность, обеспечить индивидуальное развитие каждого звена структуры самосознания в процессе формирования и реализации отношений с другими людьми.

Возрастание интереса к этой проблематике, выделение ценностных ориентаций как важнейшего психологического образования личности, возникающего в процессе ее социального становления, определяется их интегративной ролью в организации социального опыта индивида и высших форм регуляции его поведения.

Говоря об общепсихологических аспектах изучения социализации, необходимо отметить, что место и значение в этом процессе такого образования как самосознание достаточно отчетливо определено в многочисленных работах теоретического и эмпирического уровней (И. С. Кон, 1978, 1979, 1982; В. Ф. Сафин, 1975; В. В. Столин, 1983; Е. Т. Соколова, 1989 и др.). Однако, в связи с известными особенностями генезиса самосознания, его роль начинает наиболее явно себя обнаруживать (в личностных установках, проявлениях социального поведения) начиная с подросткового возраста. Поэтому подавляющее большинство исследований, посвященных изучению самосознания («Я-концепции»), имеют своим объектом подростков, юношей и взрослых, где образ «Я» приобретает или уже имеет реальные очертания, что позволяет выделять его как предмет экспериментального исследования и в достаточно дискретной форме определяется как регулятор личностной активности и организации индивидуального стиля социального поведения.

Однако не меньший интерес представляет анализ незрелых, структурно не оформившихся этапов самосознания, его предпосылок, которые по данным некоторых авторов (М. Льюис, Дж. Брукс-Ганн, 1979; С. Эпстейн, 1973) выявляются уже на самых ранних этапах онтогенеза. Исследование же отдельных компонентов будущего самосознания (таких как, например, самооценка, уровень притязаний) в дошкольном и младшем школьном возрасте имеет вполне самостоятельное значение как при проведении экспериментальных исследований, так и в детской психодиагностической практике (Л. В. Викулова, 1965; С. Г. Байкенов, 1970; С. Я. Рубинштейн, 1970; В. А. Варянен, 1971; Н. Н. Коломинский, 1972, 1978; Р. Б. Стеркина, 1973; А. В. Захарова, Т. Ю. Андрущенко, 1981; А. В. Захарова, М. М. Мамажанов, 1983; А. Толоу, С. Блюмин, 1977 и др.).

Изложенные выше положения общепсихологической теории, отражающие ключевые представления о генезисе становления личности ребенка, на наш взгляд, наиболее приемлемы для анализа и описания процесса социализации в собственно психологическом аспекте.

Осознавая всю меру условности и искусственности разделения единого, целостного процесса образования человеческой личности, вместе с тем считаем целесообразным обозначить некоторые различия между понятиями «социализация» и «воспитание», так как нередко имеют место попытки их отождествления. Процесс социализации, как уже было сказано выше, является результатом не только целенаправленных воздействий, но в немалой степени зависит от разнообразных, часто стихийных средовых влияний, нередко не поддающихся контролю или эффективному управлению. Целенаправленное воспитание в идеале предполагает полное управление процессом социализации, исключающее нежелательные, стихийные воздействия. Вместе с тем нетрудно предположить, что решение подобной задачи в желаемом варианте представляется проблематичным по многим причинам. В числе главных из них И. С. Кон называет «рассогласованность воздействий… множественность институтов социализации, не складывающихся в жесткую иерархическую систему и развивающихся по своим собственным законам…». В свою очередь, это «объективно повышает степень автономии формирующейся личности от каждого из этих институтов в отдельности. Кроме того, чем выше уровень функциональной организованности таких институтов, тем сильнее потребность личности в каких-то неформальных, нерегламентированных отношениях: индивидуально-экспрессивное начало всегда выходит за рамки инструментально-организованного» (1989, с. 25).

Однако при перечислении этих факторов автор не ограничивается только лишь негативной их оценкой, усматривая в их совокупности естественное свойство всякого индустриального общества и, кроме того, справедливо расценивая повышение автономии личности как необходимое условие ее истинного развития (оговариваясь, правда, что та же автономия является потенциальным источником социальных аномалий, отклоняющегося поведения и т. п.). Подобный взгляд на место и роль целенаправленных воздействий в процессе социализации вряд ли может вызывать возражения и не нуждается в дополнительных доказательствах. Кроме того, он не допускает отождествления понятий социализация и воспитание.

Социальная психология рассматривает социализацию как процесс усвоения индивидом социального опыта в результате непосредственного воздействия со стороны ближайшего окружения. То есть объектом ее изучения являются те социально-психологические закономерности, механизмы, способы социализации, которые обусловливают перевод внешних поведенческих регуляторов, представленных различными социальными, этическими, правовыми нормами, предписаниями, ценностями, во внутренние поведенческие регуляторы: установки, ценностные ориентации, отношения, убеждения. Таким образом, в сферу внимания социальной психологии социализация попадает и как процесс, и как результат усвоения социального опыта.

Основываясь на этом, С. А. Беличева предлагает выделение содержательной и функциональной сторон этого процесса (1989, с.22). Под содержательными характеристиками ею подразумевается широкий круг психологических образований личности – от индивидуальных механизмов саморегуляции (самооценка, критичность, эмоционально-оценочные отношения и т. п.) до системы ценностно-нормативных, этических, правовых и прочих представлений и ориентаций, выступающих в качестве внешних, высших регулятивных механизмов социального поведения личности. Такой значительный диапазон этих характеристик определяется глобальными масштабами основных сфер социализации: деятельности, общения, самосознания (Г. М. Андреева, 1980, с. 339).

Авторы различных отечественных концепций, так или иначе затрагивающих проблемы регуляции социального поведения, выносили на первый план, в качестве доминирующих, такие его психологические механизмы, как фиксированные установки (Д. Н. Узнадзе, 1966), отношения (В. Н. Мясищев, 1960), направленность личности (Л. И. Божович, 1968) и др. Основания для противопоставления перечисленных позиций отсутствуют, так как выделяемые их авторами регулятивные механизмы реально вплетены в мотивационную ткань человеческого поведения, однако наиболее отчетливо они себя обнаруживают в зависимости от уровня социальной сложности, индивидуальной значимости, конкретных условий, в которых реализуется поведение. Эта идея сформулирована и разработана В. А. Ядовым (1975, 1979) в виде стройной концепции диспозиционной регуляции поведения, основные положения которой следует рассмотреть несколько подробнее.

Стержневым звеном теоретической конструкции В. А. Ядова является представление об иерархии личностных диспозиций – состояний готовности к определенным способам действий на основе предшествующего опыта. Каждый из уровней диспозиции обусловлен и сопряжен с соответствующими уровнями сложности представленных в нем психологических образований и социальных ситуаций, их актуализирующих.

В частности, если первый уровень представлен ситуативными фиксированными установками, формирующимися преимущественно на основе витальных потребностей в конкретных, «предметных» ситуациях (условиях) деятельности, то на втором уровне уже доминируют социальные установки, складывающиеся в малых группах на основе потребности в общении, носящие достаточно обобщенный характер и отражающие определенное отношение личности к социальным объектам соответствующего класса.

Третий и четвертый уровни, образующие вершину диспозиционной системы, фиксируют общую направленность интересов личности (базовые социальные установки) и систему ценностных ориентаций в отношении жизненных целей и средств их достижения. Обладающие наибольшим уровнем стабильности, эти диспозиции, воздействуя на нижележащие уровни, сохраняют за ними достаточную степень автономности, обеспечивая тем самым возможность адаптации личности к изменяющимся условиям деятельности. Иначе говоря, высшими диспозициями задается общая направленность социального поведения, в то время как диспозициям более низкого уровня отводится роль регуляторов поведения в конкретных сферах деятельности и социальных ситуациях.

Кроме того, различный уровень сложности регуляции поведения определяется самим строением диспозиций, включающих в свою структуру эмоциональный (аффективный), рациональный (когнитивный) и поведенческий компоненты. На высших уровнях диспозиционной регуляции поведения доминирует когнитивный компонент. Соответственно, на низших уровнях, в условиях простейших предметных ситуаций, где поведение регулируется преимущественно фиксированными установками, когнитивный компонент почти полностью вытесняется аффективно-оценочным отношением к конкретной ситуации.

Несмотря на вынужденную краткость и обедняющий схематизм изложения основных положений концепции В. А. Ядова, представляется вполне очевидным ее интегративный характер по отношению к проблеме регуляции социального поведения личности. В контексте же задач, поставленных в нашем исследовании, во-первых, приобретает особую значимость представление о многокомпонентной структуре диспозиций и, в частности, об условиях актуализации когнитивного их компонента. С учетом преимущественных нарушений интеллектуальной деятельности у изучавшегося нами контингента детей и подростков, можно априорно, основываясь лишь на этих положениях концепции, предположить наличие определенной специфики в формировании и функционировании диспозиционной системы регуляции поведения у лиц с аномалиями психического развития. И, во-вторых, в этой же связи нам представляется необходимым уточнение характера и роли как социально-психологических механизмов, так и институтов социализации в становлении различных уровней диспозиционной готовности к тем или иным поведенческим актам.

Для характеристики функциональной стороны социализации, предполагающей рассмотрение вопроса о том, каким образом осуществляется усвоение социального опыта, как формируется система внутренней регуляции поведения, С. А. Беличева предлагает использовать следующий категориальный аппарат: общесоциальные детерминанты, институты, социально-психологические механизмы, способы, агенты социализации (1989, с. 22).

Под общесоциальными детерминантами подразумевается совокупность социально-экономических, идеологических, культурных, национальных условий жизни общества и отдельных общественных групп, выступающих в роли общего фона, на котором происходит формирование личности и который определяет условия жизнедеятельности ближайшего окружения индивида.

С общесоциальными детерминантами тесно смыкаются институты социализации, которые в социальной психологии определяются как конкретные группы, в которых личность приобщается к системе норм и ценностей и которые выступают своеобразными трансляторами социального опыта. В качестве таких институтов рассматриваются семья, школьные, трудовые коллективы, неформальные группы и объединения. Вместе с общесоциальными детерминантами институты социализации выступают в роли носителей социальных норм, идеологических, политических, этических, правовых, ценностно-нормативных предписаний, выполняющих функции внешних регуляторов поведения индивида, которые в процессе его социализации должны быть переведены в систему внутренней регуляции.

Социальным нормам в контексте регуляции поведения социальной психологией отводится одно из главных мест: «Действия любого социального института… будет сведено на нет при «отказе» механизмов действия социальных норм на уровне личности и группы. Накопленный социальный опыт останется втуне, если не будет доведен до реального человека по каналам социальных норм» (М. И. Бобнева, 1976, с. 146). Особую проблему представляет изучение механизмов перевода социальных норм, то есть внешних по отношению к личности требований со стороны общества или группы, в нормы интернализованные, преобразующиеся во «внутренний регулятор поведения» (В. П. Левкович, 1976, с. 99).

И в этой связи С. А. Беличева рекомендует различать социально-психологические агенты и механизмы социализации как две относительно самостоятельные формы воздействия на индивида. Агенты социализации представляют собой целенаправленные социально-психологические воздействия на личность, осуществляемые на макроуровне через средства массовой коммуникации, а также литературу, искусство, различные виды идеологической пропаганды. Роль агентов социализации особенно велика в формировании ценностно нормативных представлений, убеждений, ценностных ориентаций, определяющих, прежде всего, содержание общих мировоззренческих установок личности.

Понятно, что воздействия со стороны макроуровня на конкретную личность осуществляется не прямо, а опосредствованно, причем можно, на наш взгляд, говорить о двойном, двухуровневом характере этого опосредствования. Первый уровень реализуется через конкретную форму того или иного агента социализации, преломляя идеи, установки, этические, эстетические и прочие ценности, культивируемые обществом, сквозь содержание радио- и телепредач, печатной продукции, художественных образов, произведений искусства и т. п. Но и этот уровень не всегда является в такой мере «расшифрованным», чтобы стать общедоступным. Он, в свою очередь, подвергается всевозможным интерпретациям, опосредствуясь для индивида через установки, ценностные ориентации, представления и социальное поведение (в самом широком смысле этого слова) его ближайшего окружения. Кроме того, что это непосредственное окружение осуществляет специфическую трансформацию макроуровневых воздействий, оно является источником стихийных, неорганизованных влияний на индивида, причем влияний, не только не санкционированных обществом, но и нередко вступающих с ним в противоречия.

Таким образом, если говорить о функциональном значении микросреды в процессе социализации, то ее можно рассматривать и в качестве важнейшего механизма этого процесса (поскольку она является вторичной по отношению к макроуровню и опосредствующей его воздействия, переводя их в новое качество), и в качестве институтов социализации, пусть не организованных, не санкционированных обществом, но реально действующих.

К этому следует добавить, что приписывание микросреде функции механизма социализации является, на наш взгляд, весьма условным, так как при определенных обстоятельствах она приобретает отчетливый статус почти самостоятельного института. Под механизмом же в общенаучном смысле слова понимается «совокупность средств, обеспечивающих передачу упорядоченного движения и его трансформацию в другие, тоже упорядоченные формы» (М. С. Роговин, 1981, с. 7). В данном случае речь должна идти все-таки о средствах трансформации внешних по отношению к индивиду норм, предписаний, ценностей и т. п. во внутренние регуляторы его поведения.

Целью изложения материалов, представленных в данном параграфе, являлась попытка систематизации представлений, разработанных в структуре психологического изучения социализации. Очевидна условность выделения предметных аспектов изучения социализации, связанная с наличием единого, объединяющего объекта научного анализа – процесса становления личности человека. Очевидно также, что нарушения, искажения процесса социализации, приводящие к различным поведенческим отклонениям и личностным аномалиям, могут определяться изменениями условий протекания этого процесса в любом его звене, на любом иерархическом уровне. Не менее важными являются и представления о специфике социального становления индивида в различные возрастные периоды и, в частности, в детском возрасте, интерес к которому определяется задачами нашего исследования.

3. Основные характеристики процесса социализации в детском возрасте

Установлению особенностей социализации, протекающей в условиях аномального развития, должно предшествовать описание особенностей этого процесса, обусловленных его наиболее общими возрастными характеристиками. При этом следует подчеркнуть, что категория возраста не имеет однозначного толкования. В рамках отечественной, равно как и зарубежной психологии выделяются различные концептуальные основания для определения основных этапов в становлении личности, связываясь с признаками ее физиологической, психологической, социальной зрелости, которые по отношению друг к другу и внутри себя характеризуются определенной гетерохронией и неравномерностью.

В этой связи, по-видимому, появляются основания еще раз вернуться к основополагающим трудам Л. С. Выготского, в которых понимание возраста, возрастной периодизации имеет четкую диалектическую интерпретацию, получившую всеобщее признание в материалистической психологии. В своей работе «Проблема возраста» (1984, т.4, с. 259) он пишет: «Следует признать, что к началу каждого возрастного периода складывается совершенно своеобразное, специфическое для данного возраста, исключительное, единственное и неповторимое отношение между ребенком и окружающей его действительностью, прежде всего, социальной. Социальная ситуация развития представляет собой исходный момент для всех динамических изменений, происходящих в развитии в течение данного периода. Она определяет целиком и полностью те формы и тот путь, следуя по которому ребенок приобретает новые и новые свойства личности, черпая их из действительности, как из основного источника развития, тот путь, по которому социальное развитие становится индивидуальным». Подобное понимание роли возраста является не только наиболее пригодным для установления общих закономерностей развития ребенка, его динамических и функциональных характеристик, но и полностью приемлемым в диагностике индивидуального развития: именно знание специфики отношений между ребенком и средой в конкретный возрастной период способно стать ключом к распознаванию и прогнозированию возможных отклонений в развитии.

В частности, в младенческом возрасте практически всеми исследователями, вне зависимости от их теоретической ориентации, подчеркивается огромная роль полноценного общения (взаимодействия) ребенка со взрослым. Общение в первом полугодии жизни рассматривается отечественными психологами в качестве ведущей деятельности, определяется как ситуативно-личностное и побуждаемое потребностью ребенка в доброжелательном отношении со стороны взрослого (М. И. Лисина, 1974, 1978; С. Ю. Мещерякова, 1976; Е. О. Смирнова, Г. Н. Рошка, 1987; Л. М. Царегородцева, 1989; М. Эйнсуорт и др., 1978; Э. Эриксон, 1963, 1967, 1970; Дж. Боулби, 1960, 1969 и др.). В процессе этой исходной формы общения впервые формируется познавательная деятельность и предметные действия, эмоциональные и когнитивные процессы (М. И. Лисина, 1978; Г. Х. Мазитова, 1977; А. И. Сорокина, 1987; А. А. Катаева, Е. А. Стребелева, 1988). Психологическое значение первого полугодия жизни, по мнению этих и многих других авторов, состоит, прежде всего, в том, что оно как бы инструментально подготавливает следующий этап развития, на котором в качестве ведущей начинает выступать предметно-манипулятивная деятельность, где общение начинает играть обслуживающую роль.

С точки зрения классических канонов упомянутой выше возрастной периодизации, основанной на теоретических взглядах А. Н. Леонтьева, Д. Б. Эльконина, такая схема представляется безупречной, однако недостаточно доказательной, чтобы убедить в реальности подобной метаморфозы. Нет никаких сомнений в том, что примерно со второго полугодия жизни ребенок начинает осваивать предметно-манипулятивную деятельность, это убедительно показано упомянутыми выше авторами. Однако ситуацию можно представить и таким образом, что общение, сохраняя свою доминирующую роль как условия личностного развития ребенка, лишь приобретает иную, усложненную аранжировку, начиная опосредствоваться предметными манипуляциями, которые вводятся тем же самым взрослым. Можно предположить, что ребенок принимает новые условия взаимодействия со взрослым, но еще долгое время сохраняет прежнюю мотивацию, то есть потребность в эмоционально насыщенных контактах и доброжелательном внимании.

В этой связи следует упомянуть о понимании роли младенчества в концепции Э. Эриксона, где этой первой фазе развития отводится функция формирования бессознательного чувства «базового доверия» к внешнему миру, которое возникает как результат родительской заботы и любви. Не менее примечательна в этом отношении точка зрения английского психиатра Дж. Боулби, по мнению которого, основным результатом взаимодействия матери и ребенка младенческого возраста является появление у ребенка «эмоциональной привязанности, заставляющей его жаждать ее (матери) присутствия и ласки…» (цит. по П. Массену с соавт., 1987, с.42). При этом подчеркивается, что чувство привязанности служит основой здорового эмоционального и социального развития в последующие годы. Важным фактором, способствующим формированию привязанности, является поведение родителей, которое в адекватных своих формах должно быть мягким, теплым, подбадривающим, с уместными положительными оценками действий ребенка (там же, с.45). Особый интерес, на наш взгляд, представляет предположение Дж. Боулби о том, что «в младенце заложены определенные формы поведения, способные заставить окружающих находиться рядом с ним и заботиться о нем. Это гуление, улыбка, ползание по направлению к взрослому человеку. С точки зрения эволюции, эти формы поведения носят адаптивный характер, так как обеспечивают ребенку заботу, необходимую для выживания»(там же, с.44).

Потребность в положительных эмоциях, отчетливо доминирующая в младенческом возрасте, продолжает играть огромную роль в процессе развития личности и на более поздних его этапах, и депривация этой потребности приводит ребенка к отчуждению от других людей (В. С. Мухина, 1980; Ж. К. Султангалиева, 1985; Т. Н. Листопад, 1992 и др.). «Отношения доверия и уважения, – по утверждению А. Маслоу, – не просто удовлетворяют соответствующие потребности, но и вызывают активную деятельность ребенка, благодаря которой формируется потребность самоактуализации, воспитывается стремление к развитию своих способностей» (цит. по И. В. Дубровиной, М. И. Лисиной, 1990, с.42).

Ранний возраст, охватывающий период от одного года до трех лет, согласно данным отечественных исследователей, характеризуется переходом от предметно-манипулятивной к собственно предметной деятельности, то есть к освоению предметного мира с помощью общественно выработанных способов употребления предметов, подчиняющегося к тому же определенным правилам, усвоение которых и создает основу для формирования игры. Общение со взрослым еще более усложняется, эмоциональное его содержание расширяется и дифференцируется, отражая уже не столько потребность во внимании, сколько отношение к процессу практического взаимодействия со взрослым. Потребность в сотрудничестве со взрослым, как объективно необходимом условии усвоения ребенком социального опыта, является важнейшим приобретением раннего возраста, выступающим в контексте предметной деятельности как основной фактор развития познавательной деятельности (активности) детей и общения со сверстниками. Кроме того, ряд авторов указывает, что именно в этом возрасте начинает формироваться самосознание и развивается первичная способность к эмпатии (Э. Эриксон, 1970; С. Эпстейн, 1973; Н. Н. Авдеева, 1980; М. И. Лисина, 1986).

Основным механизмом социализации в раннем возрасте выступает подражание, формирующееся на основе ранее сложившейся привязанности к близким людям. «Отсутствие взрослого в качестве объекта привязанности предельно ограничивает возможности социализации – воспроизведения ребенком социально значимых эталонов поведения» (Г. М. Бреслав, 1990, с.92). При необходимости исследования генезиса социального поведения ребенка следует помнить, что своим родителям дети подражают чаще, чем другим взрослым, так как они являются постоянным источником эмоций и контакт с ними наиболее интенсивен и продолжителен. Кроме того, ребенок лучше усваивает формы поведения тех людей, которые способны вызвать у него состояния эмоционального возбуждения: радость, неуверенность в себе, гнев или страх. Качественная характеристика подражания ребенка в этот период жизни зависит и от уровня его когнитивного развития, и от степени социального подкрепления попыток подражания тем или иным формам поведения (П. Массен, Дж. Конджер и др., 1987).

Одним из средств социализации в этом возрасте становится наблюдение, но лишь в том случае, если оно сопровождается дополнительными знаками одобрения или порицания со стороны родителей. Запреты, как необходимый регулятор поведения ребенка, способны достигать цели лишь при наличии доброжелательного, внимательного и вдумчивого отношения со стороны применяющего их взрослого, избегающего к тому же проявлений агрессивности. Таким образом, к семье, как к основному институту социализации на данном этапе развития ребенка, предъявляются весьма высокие требования, так как родители не только служат моделями поведения для своих детей, но и выступают в роли активных субъектов социализации, осуществляя целенаправленные воспитательные воздействия. «Наиболее эффективные и благотворные методы социализации детей раннего возраста заключаются в том, что взрослый выступает в роли последовательной модели приемлемых форм поведения и устанавливает с малышом теплые, дружеские отношения» (там же, с. 73).

Таким образом, в контексте оценки процесса психического развития, ранний возраст характеризуется переходом к предметной деятельности, к речевым коммуникациям, стимулирующим познавательную активность, усложняющим и дифференцирующим эмоциональную сферу ребенка в процессе его общения со взрослым, которое приобретает характер сотрудничества. Последнее наряду с формированием первоначальных проявлений самосознания («автономизация», «самость», «обособленность своего Я») может рассматриваться как центральное новообразование, отражающее содержание процесса социализации на данном возрастном этапе.

Рассматривая особенности социализации в дошкольном возрасте, следует, прежде всего, отметить существенное усложнение и расширение сферы социализирующих влияний, реализуемых уже не только во взаимодействии со взрослыми, но через активные игровые контакты со сверстниками. Общение, все более приобретая черты коммуникативной деятельности, оформляется в наиболее мощный социальный фактор становления личности ребенка. Общаясь со сверстниками, ребенок приобретает опыт формирования отношений, который, в свою очередь, определяет базу для самопознания и самооценки (М. И. Лисина, 1986, 1989), для развития мотивационных структур социального поведения.

На протяжении дошкольного детства при нормальных условиях происходит последовательная смена форм общения от ситуативно-деловой к внеситуативно-познавательной и внеситуативно-личностной. Интерес к взрослому как к партнеру по игре постепенно сменяется интересом к нему как к источнику знаний и представлений о мире, а затем как к носителю индивидуальных качеств (И. В. Дубровина, А. Г. Рузская, 1990). И если феноменологически этот процесс разворачивается через усложнение игровой деятельности (от предметной к ролевой), то в содержательном плане за ним стоит интенсивное развитие познавательной деятельности и потребностно-мотивационной сферы, расширяющее диапазон психической активности ребенка, побуждающее его к познанию и усвоению все более сложных объектов и форм социального опыта.

Кроме того, опыт длительного и полноценного сотрудничества со взрослым, в процессе которого самостоятельные усилия ребенка по достижению тех или иных целей не только допускаются, но и всячески поощряются, способствует формированию такого важного качества психических процессов, как их произвольность. Представляя собой способность к сознательному подчинению собственных познавательных действий по достижению заданного результата, произвольность является необходимым условием перехода к систематической форме обучения, выступая как один из признаков «школьной зрелости» (Л. И. Божович, Л. С. Славина, Т. В. Ендовицкая, 1976). И хотя произвольность в большей степени характеризует уровень общего психического развития, она с полным основанием может рассматриваться как один из непосредственных результатов социализации, поскольку приобретается ребенком в процессе совместной деятельности со взрослым, а также в игре со сверстниками, важнейшее значение которой для формирования этого качества экспериментально подтверждено в работах Д. Б. Эльконина (1978).

В групповом общении со сверстниками в дошкольном возрасте, по Э. Эриксону, формируется «чувство инициативы, возможность «примерять» разные роли», закладывается чувство справедливости, понимаемое как соответствие правилу» (И. С. Кон, 1989, с. 39)., то есть происходит качественное изменение как общего рисунка социального поведения, так и его мотивов, все более сообразующихся с групповыми нормами. В роли внутреннего регулятора поведения начинают выступать социальные экспектации, а в роли ведущего механизма социализации, особенно в контексте взаимодействия со взрослым, идентификация.

Начало младшего школьного возраста представляет собой своего рода «проверку на прочность» практически всех психических качеств, сформировавшихся у ребенка на предшествующих этапах развития. «Кризис 7 лет», связываемый с началом школьного обучения, выявляет, прежде всего, слабые звенья в структуре когнитивной и эмоциональной сфер, а также несформированность определенных форм поведения, для которого характерны недостаточность его саморегуляции, незрелость мотивационных образований, неспособность к усвоению групповых норм.

Школа выступает в качестве особого института социализации, в котором наряду с задачей обучения специальным знаниям и навыкам, стимулирующим процесс интеллектуального развития, трансформируются и социальные установки общества (этические, нравственные, идеологические и пр.), реализуемые через систему целенаправленных воспитательных воздействий и регламентаций. Предъявляемые в этой связи требования к ребенку отличаются значительно большей сложностью, жесткостью, постоянством, чем на предшествующих этапах социализации, что, с одной стороны, способствует усложнению адаптивных форм поведения, совершенствованию механизмов саморегуляции, но, с другой стороны, может порождать и состояния длительной социально-психологической дезадаптированности, оформляющейся на начальных этапах в симптомы так называемой школьной дезадаптации.

Резко повышается нагрузка на все без исключения сферы психики ребенка, но, прежде всего, на его интеллект, который и в начале обучения, и на его последующих этапах является важнейшим фактором психосоциального развития. Повышаются требования и к уровню социальной зрелости ребенка, обнаруживающей себя, прежде всего, в содержании мотивационных установок и в способности к гибким, продуктивным межличностным взаимодействиям, без которых невозможно полноценное удовлетворение потребности в общении, структура которого тоже усложняется в условиях школьного обучения.

Таким образом, причины «кризиса 7 лет» (Д. Б. Эльконин, 1960; В. В. Давыдов, 1973) имеют вполне очевидную связь с резким изменением целостной ситуации социально-психического функционирования. Успешность преодоления этого кризиса зависит во многом (хотя и далеко не во всем) от индивидуальных характеристик предшкольного статуса самого ребенка, его психологических, психофизиологических, соматических особенностей.

В контексте проблемы социализации специфика младшего школьного возраста характеризуется, во-первых, сменой «ведущего типа деятельности», в структуре которой, согласно концепции А. Н. Леонтьева, происходят наиболее существенные преобразования в психических процессах ребенка (преимущественно когнитивных, если иметь в виду предметную деятельность), и, во-вторых, изменением содержания и способов организации взаимодействия с окружающими, как источника личностного развития (по А. В. Петровскому).

Иные основания получает в этой связи избирательность контактов ребенка в среде сверстников, предшествующая образованию очерченных референтных групп, происходит смена «значимого взрослого», то есть снижение социальной значимости родителей как объекта для подражания и идентификации в пользу учителя. Осваивается новая социальная роль роль ученика, предписывающая необходимость соответствия многообразным, а также во многом новым ожиданиям, требованиям и нормам, стимулирующим усложнение содержания и структуры ценностных ориентаций, рост саморегуляции и самосознания.

Все перечисленное придает младшему школьному возрасту статус особого этапа социализации, имеющего не только очевидное значение для последующего развития ребенка, но и впервые наиболее отчетливо выявляющего все его дефициты и искажения, возникшие на предшествующих этапах онтогенеза. Именно поэтому в младшем школьном возрасте как биологические, так и микросоциальные факторы риска из источника потенциальной угрозы нормальному психическому развитию превращаются в реально действующие патогенные факторы, обусловливающие заметное повышение распространенности нервно-психической и соматической патологии в сравнении с дошкольным возрастом (А. Попелярска, 1964; Е. Зедлер, 1970; Л. Арнольд, Д. Шмельтцер, 1974; С. М. Громбах, 1985, 1987; Г. В. Козловская, Л. Ф. Кремнева, 1985 и мн. др.). Этим обстоятельством в значительной мере обусловлен выбор основной группы испытуемых в нашем исследовании, представленной детьми 8–10-летнего возраста, где особенности процесса социализации как в негативных, так и в позитивных его характеристиках достаточно рельефны и психологически определенны.

Глава II

Психическое недоразвитие в контексте проблем социализации и социальной адаптации

1. Основные направления исследований умственной отсталости

Феномен умственной отсталости, объединяющий в себе различные формы психического недоразвития с преимущественной несформированностью интеллектуальной деятельности, правомерно являлся и продолжает являться объектом исследования многих научных дисциплин, изучающих механизмы и закономерности формирования и функционирования психики ребенка в аномальных условиях. Ретроспективный анализ формирования существующей сегодня системы научных представлений в этой области выявляет стабильную направленность исследований на решение практических аспектов проблемы, состоящих, прежде всего, в поисках путей и средств приспособления лиц с ограниченными интеллектуальными возможностями к жизни в обществе. Эволюция содержания этих исследований отражает, прежде всего, эволюцию культурно-экономического состояния общества, его требований к индивиду, оформляющихся в приоритетные социальные заказы, адресованные науке. Неслучайно поэтому первые классические работы в этой области, связанные с именами французских психиатров-гуманистов Ф. Пинеля, Ж. Эскироля, Э. Сегена, Д. Бурневиля, посвящены клиническому изучению пациентов с тяжелыми формами умственной отсталости, менее всех прочих способных к самостоятельному существованию в обществе. Очевидная гуманистическая направленность подобных исследований сочеталась с обслуживанием потребности общества в уменьшении материальных затрат на содержание этой категории пациентов.

В этой же связи более легкие степени психического недоразвития становятся объектом внимания исследователей по мере индустриального развития общества, предъявляющего все более высокие требования к интеллектуальному развитию людей, занятых в промышленном производстве. Усложняющееся в этой связи содержание школьного образования закономерно выдвигает задачу дифференциации учащихся по их способностям к усвоению учебных программ.

Описательно-классификационный подход, лежавший в основе и у истоков клинического изучения умственной отсталости, уже на ранних своих этапах начинает дополняться попытками коррекционно-воспитательных воздействий на детей с выраженными признаками психического недоразвития, то есть почти с самого начала формируются представления о необходимости объединения усилий врача и педагога. При этом концепция реальной помощи таким детям правомерно складывается именно как концепция коррекционно-педагогическая, так как врожденное или рано приобретенное слабоумие, какими бы терминами оно ни определялось и с каких бы позиций ни рассматривалось, не могло быть устранено с помощью лекарств или иных средств врачебного вмешательства. Вместе с тем, именно клинический подход к исследованию умственной отсталости со второй половины XIX века быстро приобретает доминирующее положение в связи с интенсивным проникновением материалистических идей в биологию и медицину.

Изучение аномалий психического развития начинает твердо опираться на исследование анатомо-физиологических его основ, на поиски этиологических факторов, ответственных за возникновение детского слабоумия. На наш взгляд, нет необходимости в подробном описании основных исторических этапов клинического изучения умственной отсталости, тем более что подобная попытка в лучшем случае была бы обедненным повторением данных, представленных в известной монографии Х. С. Замского «История олигофренопедагогики» (1974), в которой упомянутый аспект проблемы подвергнут глубокому и всестороннему анализу. Вместе с тем, следует обратить внимание на некоторые содержательные характеристики эволюции клинических представлений об умственной отсталости, которые, как нам кажется, позволяют лучше понять сущность многих явлений, характеризующих соответствующие разделы теории и практики современной детской психиатрии и дефектологии.

Многочисленные клинические классификации умственной отсталости, несмотря на различия критериев, положенных в их основание, обнаруживают достаточное единство в понимании причин выраженных нарушений психического развития, усматривая их в органической недостаточности головного мозга как экзогенного, так и конституционально-генетического происхождения. Последующие этапы этиологического и патогенетического изучения формирования клинических вариантов умственной отсталости характеризуются дифференциацией исследований в этой области, дающей начало клинико-психопатологическому, клинико-генетическому, нейрофизиологическому направлениям. Метод клинико-психопатологического анализа, интегрирующий в себе достижения всех названных направлений и основанный на тонком, дифференцированном описании симптомов психического недоразвития в их соотнесении с признаками органической недостаточности центральной нервной системы, после классических работ европейских ученых получил наиболее полное и последовательное развитие, прежде всего, в трудах российских психиатров. Научные традиции изучения олигофрении, унаследованные от И. П. Мержеевского, Г. И. Россолимо, В. П. Кащенко, Г. Я. Трошина, нашли свое достойное воплощение и продолжение в работах Г. Е. Сухаревой (1965), М. С. Певзнер (1959), Д. Н. Исаева (1982), К. С. Лебединской (1982), М. Г. Блюминой (1985), Г. С. Маринчевой (1990) и мн. др.

В теоретическом плане значение исследований перечисленных авторов определяется, прежде всего, значительным углублением представлений о механизмах и закономерностях формирования клинических проявлений олигофрении, выделением их нозологической специфики, связываемой с действием вполне определенных патобиологических факторов. В практическом плане их несомненно важная роль отчетливо выступает при необходимости решения задач профилактики и дифференциации в контексте клинической диагностики. Возможность точной нозологической и синдромологической квалификации, потенциально заложенная в структуре клинико-психопатологического анализа, наиболее продуктивно может быть использована, прежде всего, при отграничении олигофрении от других видов патологии психического развития, имеющих резидуально-органическое или эндогенно-процессуальное происхождение. Кроме того, с появлением современных медикаментозных препаратов транквилизирующего и психостимулирующего действия появилась и возможность терапевтической коррекции аффективных расстройств, астенических состояний, дезорганизующих поведение и деятельность умственно отсталого ребенка (И. Л. Крыжановская, 1984; И. Г. Авруцкая, 1984 и др.) Эффективность их применения напрямую соотносится с точностью синдромологической квалификации этих расстройств.

Возвращаясь к начальным этапам формирования клинического направления в изучении умственной отсталости, следует, однако, отметить и скептические оценки практической пользы этиологических классификаций, принадлежащие некоторым их авторам, видным психиатрам конца XIX начала ХХ века. В частности, итальянский психиатр Санте де Санктис приходит к выводу, что «патогенез не может служить основанием для классификации, так как при одном и том же патогенезе может быть различная клиническая и психологическая картина дефекта» (цит. по Х. С. Замскому, 1974, с. 44). Французский психиатр Д. Бурневиль, разработавший в свое время наиболее популярную классификацию умственной отсталости и вначале также опиравшийся на анатомо-патологические и симптоматические критерии, не считает их имеющими практическое значение и полагает, что «наибольший интерес должны представлять психолого-педагогические классификации» (там же, с. 45).

Причины подобного скепсиса сегодня вполне могут быть объяснены тогдашним уровнем представлений о патобиологических механизмах умственной отсталости, несовершенством методов исследования ее патогенеза. Однако основания для некоторого ограничения разрешающих возможностей патогенетического анализа, составляющего основу психопатологического метода диагностики, сохраняются и сегодня. Так, по данным, представленным В. В. Ковалевым и Г. С. Маринчевой (1988), от 60 % до 75 % детей с легкой степенью умственной отсталости могут быть отнесены к категории пациентов с так называемой недифференцированной олигофренией, то есть таких состояний психического недоразвития, при которых выделение каких-то определенных патологических воздействий на головной мозг ребенка не представляется возможным. Вместе с тем, в упомянутой работе, представляющей в обобщенном виде современную, четко систематизированную клинико-патобиологическую характеристику олигофрении, подобные случаи убедительно интерпретируются как этиологически гетерогенная умственная отсталость, в структуре которой вероятность патогенного влияния биологических и средовых факторов представляется равновеликой. Такая этиологическая версия уменьшает детерминирующее значение биологических факторов в генезе олигофрении, одновременно допуская возможность ее преимущественно средового, хотя и сложноопосредованного происхождения.

В этой связи следует вспомнить, что уже в самых ранних классификациях умственной отсталости выделялись категории детей, у которых психическое недоразвитие определялось дефицитом или неадекватностью воспитательных воздействий. Однако если такие дети описывались скорее как вариант субнормального развития в контексте весьма аморфных определений умственной отсталости, то в упомянутой выше работе речь идет именно об олигофрении, хотя и недифференцированной.

В методологическом отношении такая концептуальная конструкция представляется вполне обоснованной. Однако использование ее на практике содержит в себе угрозу как гипер- так и гиподиагностики олигофрении, критерии выделения которой утрачивают необходимую клиническую определенность. Несколько забегая вперед, следует отметить, что это обстоятельство не имело бы принципиального значения в иных странах, где процесс выделения легких форм умственной отсталости ориентирован не на медико-биологические параметры, не на клинический диагноз, а на выявление реальных возможностей и затруднений ребенка, обнаруживаемых им в процессе воспитания, обучения и социальной адаптации. В системе помощи аномальным детям, сложившейся в нашем государстве, обязательным основанием для направления ребенка во вспомогательную школу является, как известно, диагноз «олигофрения». В этой связи диагностические ошибки порождают у детей с легкими нарушениями психического развития ряд специфических и весьма серьезных проблем, многократно обсуждавшихся не только в специальной литературе, но в последние годы и в средствах массовой информации. Вероятность же диагностических ошибок до настоящего времени остается достаточно высокой. В числе их причин по-прежнему фигурируют общеизвестные недостатки в существующей системе отбора детей в специальные школы, распространяющиеся как на организационные, так и на содержательные аспекты диагностики. С одной стороны, это дефицит времени, отводимого на обследование ребенка в условиях медико-педагогических комиссий. С другой стороны, это сохранение общей концепции отбора, опирающейся на патобиологические приоритеты и, соответственно, на ведущую роль врачебных оценок и диагноза, продуктивных лишь в отношении явно выраженных признаков интеллектуальной недостаточности, сочетающихся еще и с органическими симптомами поражения ЦНС.

Наибольшие же диагностические затруднения, как известно, вызывают не эти случаи, а состояния, относимые клиницистами к так называемым пограничным формам интеллектуальной недостаточности, где клинико-психопатологические критерии существенно утрачивают свою диагностичность «потому, что при нерезко выраженных отклонениях в развитии психопатологическая (и неврологическая) симптоматика становится все более бедной и многозначной, и нередко отсутствуют убедительные корреляции между степенью выраженности органической симптоматики (устанавливаемой при неврологическом обследовании), массивностью вредных воздействий на мозг ребенка в раннем онтогенезе (выявляемых при сборе анамнеза) и выраженностью нарушений его психической деятельности» (И. А. Коробейников, В. И. Лубовский, 1981, с. 3).

Не менее серьезной предпосылкой для необоснованного расширения границ олигофрении до недавнего времени являлось недостаточное количество школ для детей с задержками психического развития, в связи с чем не только дефектологами, но и ведущими детскими психиатрами указывалось на необходимость оптимальной дифференциации форм обучения детей в соответствии с характером и степенью выраженности выявляемых у них нарушений психического развития (В. В. Ковалев, Г. С. Маринчева, 1989).

Наметившиеся положительные сдвиги в решении этой проблемы – широкая организация в массовых школах «классов выравнивания» для детей с задержками психического развития церебрально-органического генеза, появление классов «коррекции и адаптации», «компенсирующего обучения» для детей с еще более легкими формами нарушения развития – были бы невозможными вне эволюции психологических и педагогических взглядов на проблему детской интеллектуальной недостаточности, формировавшихся в нашей стране, главным образом, в рамках клинико-психологического и психолого-педагогического подходов к диагностике нарушений психического развития в детском возрасте.

Каждый из этих подходов, имея определенную специфику содержания, имеет, разумеется, и много общего друг с другом, представляя собой по сути звенья единой аналитической цепи, идущей от неупорядоченного многообразия феноменологии нарушений развития к поиску особенностей психологического содержания и структуры отдельных ее форм, то есть к поиску типологии этих нарушений, важной для решения задач как клинической, так и педагогической теории и практики.

Единство конечной цели, состоящей в разработке оптимальных путей помощи умственно отсталому ребенку, так же очевидно, как и единство в понимании основных проявлений умственной отсталости, которое уже по определению сводится, прежде всего, к недоразвитию когнитивной сферы. При этом клинико-психологический подход, являющийся как бы опосредствующим звеном между клиническим и психолого-педагогическим направлениями, складывался у нас на основе принципов патопсихологического анализа психической деятельности ребенка (Б. В. Зейгарник, 1973, 1976; С. Я. Рубинштейн, 1970, 1979; А. Я. Иванова, 1973, 1976; В. В. Лебединский, 1985; и др.). Он имел своей целью, прежде всего, изучение психологических механизмов симптомообразования, формирующих целостную клиническую картину умственной отсталости и придающих ей определенную специфику, важную для разграничения с другими формами психического недоразвития. Основным объектом изучения выступает познавательная деятельность: особенности ее как системного образования, а также особенности отдельных познавательных процессов от элементарно-перцептивных до сложных форм мышления – и выступают в качестве критериев как дифференциальной, так и индивидуальной диагностики.

Наряду с очевидными достоинствами патопсихологического метода исследования, определяющимися наличием серьезного теоретического обоснования критериев диагностики, разнообразием качественной информации о наиболее существенных сторонах психической деятельности, заметны и определенные его недостатки, связанные, главным образом, с ограниченной возможностью количественного анализа получаемых результатов. Кроме того, недостаточная степень унификации диагностической процедуры в сочетании с высокой степенью свободы в интерпретации экспериментальных фактов, в значительной мере, ставят результативность данного метода исследования в зависимость от индивидуального опыта и квалификации экспериментатора (В. И. Лубовский, 1978).

Другое направление, реализующее применение психологических знаний в этой области, связано с разработкой психодиагностического метода исследования, основной особенностью которого является его измерительно-испытательная направленность, обеспечивающая, прежде всего, «количественную (и качественную) квалификацию изучаемого явления» (Л. Ф. Бурлачук, С. М. Морозов, 1989, с. 112). Стандартизация инструмента измерения, позволяющая сопоставлять достижения испытуемого с результатами, статистически характеризующими как норму, так и различные варианты отклонения от нее, жесткая регламентация исследовательской процедуры – все это надежно обеспечивает повышение степени объективности получаемых результатов. Вместе с тем, на наш взгляд, изначальная ориентация преимущественно на количественно-статистические критерии существенно обедняет качественно-содержательные характеристики диагностического процесса. Кроме того, не совсем удачным нам представляется само обозначение метода как метода психодиагностического: вернее было бы говорить о тестовом методе психодиагностики, как это предлагают В. Черны и Т. Колларик (1988).

На смену имевшему место противопоставлению этих двух подходов в психологической диагностике, связанному с неприятием советской ортодоксальной психологией диагностического инструментария, «обслуживающего» чуждые ее методологии концепции психического развития, пришло понимание необходимости рационального объединения их достоинств. В последние годы подобное понимание весьма успешно воплощается в использовании стандартизованных психодиагностических методов, в частности, интеллектуальных тестов, оценка результатов применения которых дополняется данными содержательного психологического анализа (Г. Б. Шаумаров, 1980; В. И. Лубовский, 1981; И. Н. Гильяшева, 1987; И. А. Коробейников, 1982, 1986, 1987;И. А. Коробейников, В. М. Слуцкий, 1990 и др.). Примером такой продуктивной и завершенной интеграции указанных подходов может служить модификация методики Д. Векслера (адаптация А. Ю. Панасюка, 1973), предложенная Н. Г. Лускановой (1987) для обследования детей младшего школьного возраста. Другим вариантом качественно-количественного подхода к диагностике может рассматриваться использование основных атрибутов патопсихологического анализа, дополненного унификацией диагностической процедуры и количественным ранжированием достижений испытуемых по степени их диагностичности (И. А. Коробейников, 1982).

В структуре психолого-педагогического подхода к диагностике нарушений психического развития основное внимание уделяется изучению особенностей психической деятельности, рассматривающихся в качестве факторов, специфически преломляющих внешние и, прежде всего, воспитательно-учебные воздействия на ребенка, отстающего в развитии. Приоритет в исследованиях этого направления, несомненно, принадлежит отечественной дефектологии, создавшей на основе всестороннего изучения аномалий психического развития целостную концепцию коррекционного обучения умственно отсталых детей. Работы А. Н. Граборова, Г. М. Дульнева, Л. В. Занкова, В. П. Кащенко, В. И. Лубовского, В. Г. Петровой, Б. И. Пинского, И. М. Соловьева, Ж. И. Шиф и их многочисленных учеников отражают процесс последовательного и глубокого проникновения в закономерности формирования и функционирования психической деятельности в условиях раннего интеллектуального недоразвития. Без знания этих закономерностей сегодня было бы невозможно говорить ни об эффективной диагностике умственной отсталости, ни о специальной педагогике в ее настоящем виде, ни о принципах организации действенной помощи этому контингенту детей. Признавая несомненно высокий уровень достижений отечественных исследователей в этой области, следует в то же время обратить внимание на очевидную тенденцию к ограничению объекта исследования преимущественно познавательной, интеллектуальной деятельностью. Можно легко найти этому объяснение в характере основных проблем умственно отсталого ребенка, связанных, прежде всего, с трудностями обучения, возникающими как непосредственный результат интеллектуальной недостаточности. Однако такое объяснение представляется в значительной мере упрощенным: теоретические основы дефектологии, заложенные классическими работами Л. С. Выготского, отражают огромное внимание их автора к проблеме социального становления, личностного развития аномального и, прежде всего, умственно отсталого ребенка. Более того, понятие «культурного развития» такого ребенка, идентичное по своему значению понятию «социализация», является одним из ключевых в концепции Л. С. Выготского. И в этой связи следовало бы ожидать не меньших достижений отечественной психологии и педагогики и в области личностно ориентированной диагностики и коррекции социального развития умственно отсталых детей. Однако говорить сегодня о подобных достижениях теории и практики дефектологии в этой области было бы преувеличением. Именно в этой связи целесообразно, на наш взгляд, проанализировать причины сложившегося положения, а также тенденции современного изучения специфических проблем становления личности умственно отсталого ребенка, представляющих первоочередной интерес в контексте предпринятого нами исследования.

Определяя место и значение клинического и психолого-педагогического подходов в их отношении к проблеме социализации умственно отсталого ребенка, следует, по-видимому, исходить как из содержательных, так и из функциональных характеристик этого процесса (С. А. Беличева, 1989). В частности, направленность клинического подхода преимущественно на область патобиологических детерминант (этиологии и патогенеза) умственной отсталости, позволяет отнести его к инструменту анализа индивидных факторов социализации, то есть относящихся к категории внутренних условий этого процесса, биологических предпосылок, определяющих его своеобразие.

Психолого-педагогический подход содержательно ориентирован на организацию функциональной стороны процесса социализации, то есть на поиски оптимальных путей целенаправленных педагогических воздействий на личность ребенка, отстающего в развитии. Конкретным объектом приложения этих воздействий может быть любая из сфер личности – когнитивная, аффективная, поведенческая в соответствии с положениями концепции диспозиционной регуляции поведения, разработанной В. А. Ядовым (1979).

Кроме того, на наш взгляд, правомерно рассматривать совокупность обоих этих подходов в дефектологии как исходную методологическую основу функционирования особого института социализации – специальной школы. Жесткие принципы комплектования их контингента (на основе клинического диагноза) с сохраняющейся вероятностью диагностических ошибок, достаточно определенная социокультурная его однородность (родители подавляющего большинства этих детей, по данным отечественных авторов, включая и наши собственные, имеют низкий культурный, образовательный, социальный статус, часто характеризуются антисоциальными формами поведения), ограничение полноценных контактов с нормально развивающимися сверстниками – все это позволяет говорить об отчетливой специфичности условий социализации умственно отсталых детей, особенно, если речь идет о легких формах интеллектуальной недостаточности и тем более о так называемых «ошибках отбора».

2. Нозологический и функциональный диагноз при нарушениях психического развития у детей

Диагностические аспекты коррекционной помощи детям с негрубыми формами психического недоразвития частично уже рассматривались нами в предыдущих разделах работы и будут рассматриваться при дальнейшем ее изложении, поскольку понятие диагноза в данном случае фокусирует в себе не только сложившиеся теоретические взгляды на проблему психического недоразвития, но и накопившиеся проблемы методического и организационного характера, в связи с чем, на наш взгляд, оно нуждается в особом, углубленном анализе.

Прежде всего, следует заметить, что история формирования концепции диагноза в отношении данной категории детей имеет ряд специфических особенностей, связанных с несколько искусственным проецированием традиционной модели клинического мышления на объект, который можно рассматривать как клинический лишь с определенными ограничениями. В частности, первоначальное выделение такой категории, как пограничные формы интеллектуальной недостаточности, скорее можно связать не столько с результатами углубленных исследований в области детской психиатрии, сколько с потребностями практики специального школьного образования, развивавшейся по пути дифференциации обучения детей с разными возможностями и способностями к этому обучению. Поэтому применение принципа нозологической квалификации к этой обширной группе состояний, составляющей, по данным разных авторов, от 2 % до 20 % среди детей школьного возраста, (В. М. Лупандин, 1978; И. Ф. Марковская, 1982; Ф. М. Гайдук, 1988 и др.) выполняет скорее номинативную, чем содержательную функцию.

В подтверждение этого можно сослаться на А. В. Снежневского (1968), называющего в качестве главного критерия нозологической самостоятельности психической болезни единство этиологии и патогенеза. Однако он же при этом замечает, что «у ряда психических болезней найдена причина, но еще не исследован патогенез. В других болезнях более совершенно изучен патогенез, но неизвестна этиология. Многие психические болезни выделены в качестве нозологических единиц лишь на основании единообразия клинического выражения» (с.131). Следовательно, диагноз «задержка психического развития» или «пограничная интеллектуальная недостаточность» не является диагнозом в строго клиническом смысле, поскольку охватывает группу, крайне разнородную не только по этиологии и патогенезу, но и по клиническим своим проявлениям. Поэтому право на существование такой диагноз получает не столько по клиническим, сколько по социальным основаниям, отражая потребность в распределении детей по разным образовательным структурам, учитывающим разный уровень их возможностей в обучении.

Вместе с тем, абсолютно неправомерным было бы отрицание важной роли клинического анализа этих состояний, поскольку хорошо известно, что в их формировании ведущее значение часто приобретают факторы патобиологического ряда, создающие органические предпосылки интеллектуальной недостаточности, отражающиеся на темпах и качестве психосоциального развития ребенка и нередко способствующие возникновению аффективных и поведенческих расстройств. Однако на практике значительный потенциал аналитических возможностей клинико-психопатологического метода исследования часто остается нереализованным, так как установка на нозологический диагноз, доминирующая в клиническом мышлении, требует, главным образом, констатации, описания и сведения к той или иной диагностической формуле выявляемых у ребенка симптомов.

Возможно, такая схема является достаточной, если речь идет о психических заболеваниях, где установление нозологического диагноза, в том числе «развернутого» на синдромологическом уровне, имеет основной своей практической целью обоснованное оказание врачебной помощи, заключающейся, главным образом, в применении тех или иных медикаментозно-терапевтических схем. Однако при нарушениях психического развития эта задача является второстепенной, на первый же план выступает задача комплексной психолого-педагогической коррекции выявляемых у ребенка дефицитов и искажений развития, коррекции, основанной на всей совокупности знаний о сущности этих нарушений, их иерархии и, конечно же, об удельном весе и конкретной трансформации органических расстройств в их структуре. Нозологический же диагноз в данном случае (так же как, впрочем, и синдромологический) анализа подобных трансформаций не предусматривает, поэтому, на наш взгляд, он может претендовать лишь на роль первичного, ориентировочного, приблизительного знания о ребенке, если, конечно, не рассматривать его лишь как средство селекции.

Понимание недостаточности нозологического принципа диагностики для оказания больному помощи, во многом выходящей за границы чисто врачебной компетенции, но имеющей при этом важное значение для его успешной адаптации и реабилитации, послужило основанием для введения и разработки понятия функционального диагноза (Т. А. Гейер, 1933; Д. Е. Мелехов, 1947; В. М. Воловик, 1975; В. В. Ковалев, 1981, 1985). В самом общем виде в психиатрии под ним подразумевается «диагноз индивидуальных особенностей заболевания, болезненных изменений и сохранных свойств личности, реакций личности на болезнь, преморбидного состояния социальной адаптации и ее возможностей в условиях болезни» (В. В. Ковалев, 1985, с. 251). При этом подчеркивается неразрывная связь функционального диагноза с клиническим, что отражает единство биологического и социального в психиатрической диагностике.

Достоинства идеи функционального диагноза очевидны уже хотя бы потому, что он предписывает необходимость анализа индивидуальных особенностей заболевания, что является важным условием повышения эффективности помощи пациенту, адресованной к тому же социально-психологическому уровню его личности. Вместе с тем отведение функциональному диагнозу роли некоего отнюдь не обязательного дополнения к клинической квалификации тех или иных психических нарушений, особенно если речь идет о ребенке, представляется не вполне логичным и правомерным, если вспомнить объективные трудности нозологической диагностики в детском возрасте и особенно дифференциальной диагностики нарушений психического развития.

Если исходить из представлений о диагнозе, прежде всего, как об основе оказания реальной помощи ребенку, то, на наш взгляд, правильнее было бы говорить о динамическом соотношении роли нозологического и функционального диагноза. Структура этого соотношения в каждом конкретном случае будет определяться, с одной стороны, спецификой и выраженностью психических расстройств (клинический контекст), с другой стороны, характером и индивидуальным содержанием проблем психического развития и социальной адаптации ребенка (социально-психологический контекст).

В практическом плане это означает, что если нет возможности для четкой клинической квалификации тех или иных нарушений, то всегда есть возможность для коррекционных воздействий немедицинского характера. В случаях же, квалифицированных как состояния психического недоразвития, функциональный диагноз, несомненно, должен являться ведущим, т. к. только на его основе возможна своевременная и полноценная коррекция фиксируемых у ребенка нарушений развития.

В подтверждение этого тезиса можно сослаться на В. В. Ковалева, который в одной из своих работ подчеркивает, что «большие компенсаторные возможности детского организма, особенно подкрепленные своевременными и полноценными мерами реэдукации, лечебной педагогики, логопедии, могут со временем значительно сгладить или полностью компенсировать психический дефект, обеспечив в значительной части случаев нормальное психическое развитие»(1985, с. 252).

Таким образом, чрезвычайно важная роль функционального диагноза, как наиболее адекватной основы для социального прогноза, для компенсации первичных и профилактики вторичных нарушений психического развития ребенка, требует серьезной концептуальной его разработки, во всяком случае не менее тщательной, чем разработка концепции диагноза нозологического. Тем более что влияние нозоцентрической модели находит свое отнюдь не косвенное отражение в проблемах чисто практического уровня. Главную из них на сегодня, как нам представляется, можно было бы сформулировать как проблему интеграции деятельности специалистов разного профиля в структуре диагностико-коррекционной работы.

Отправной точкой здесь опять же может послужить цитата из монографии В. В. Ковалева: «Решение задач… функциональной диагностики носит мультидисциплинарный характер и поэтому может быть успешным только при участии представителей смежных специальностей: психиатров, клинических и социальных психологов, педагогов, логопедов и т. д.»(1985, с. 253).

Эта формулировка, отражая в целом идею комплексного подхода в системе специализированной помощи детям с нервно-психической патологией, акцентирована в основном на диагностических аспектах этой помощи, что вполне согласуется с реальной практикой взаимодействия детского психиатра с представителями смежных дисциплин. Высшее положение в иерархии профессиональных отношений, статус основного координатора диагностического процесса по праву было отдано психиатру, т. к. изначально все проблемы ребенка с психическими отклонениями рассматривались в ракурсе клинического мировоззрения. По мере формирования «малой психиатрии», имеющей своим объектом пограничные состояния, по мере утверждения концепции реабилитации, апеллирующей к личности больного, появляется все более настоятельная необходимость в привлечении других специалистов для выполнения вспомогательных функций как в диагностической, так и в лечебно-реабилитационной работе. Постепенно происходит неизбежное расширение сферы этой деятельности, сначала за счет патопсихологических, а затем педагогических и социально-психологических ее аспектов, со временем приобретающих статус относительно самостоятельных направлений.

При этом сохранение клинических приоритетов в части случаев (например, при состояниях негрубого психического недоразвития) начинает носить формальный характер, поскольку профессиональная компетенция психиатра также имеет свои границы, не позволяющие полноценно контролировать и тем более определять содержание деятельности специалистов смежного профиля. Поэтому в реальности основной формой сотрудничества психиатра с другими специалистами становится получение от них информации, способствующей установлению диагноза, причем не столько функционального, сколько опять же нозологического.

Такого рода заимствование сведений не только оправдано, но в ряде случаев и необходимо, однако, как нам представляется, оно не должно носить одностороннего характера: лишь на основе взаимного, в должной мере осмысленного обмена информацией возможно полноценное сотрудничество специалистов, которое должно носить к тому же не иерархический, но по-настоящему паритетный характер. Лишь в этом случае идея комплексного подхода из декларации способна превратиться в реальность.

Необходимость разработки целостной концепции функционального диагноза при нарушениях психического развития у детей представляется нам вполне очевидной, и в качестве первых шагов на этом пути следует, на наш взгляд, приложить усилия для решения некоторых задач как методологического, так и организационно-практического уровня, непосредственно связанных с проблемой оптимального сотрудничества специалистов разного профиля, участвующих в диагностической и коррекционной работе с детьми.

Для этого, во-первых, следует проанализировать содержание прикладной ценности и разрешающих возможностей клинико-психопатологического, экспериментально-психологического и психолого-педагогического методов диагностики.

Основанием для постановки такой задачи является представление о том, что ценность вклада каждого из перечисленных методов в формирование диагностической версии определяется не столько их предметно-содержательной спецификой, сколько спецификой объекта диагностики. В частности, если речь идет о вероятном процессуальном заболевании, то роль патопсихологического эксперимента, в первую очередь, будет заключаться в выявлении дополнительных признаков, имеющих дифференциально-диагностическое значение. В этом случае, соответственно, ведущая роль принадлежит клинико-психопатологическому методу анализа. Если же, например, необходимо квалифицировать структуру и определить степень интеллектуального недоразвития, приоритетное значение приобретают данные психолого-диагностического исследования. При определении же характера и механизмов нарушения учебной деятельности ребенка наибольший вклад следует ожидать от психолого-педагогического анализа.

Решение этой задачи будет, на наш взгляд, способствовать более рациональному и ответственному применению профессиональных знаний каждым специалистом и поможет в итоге методическому упорядочению комплексной процедуры диагностического исследования.

Во-вторых, необходима разработка методической основы для реализации принципа «диагностика как этап коррекции». В самом общем виде сущность этого принципа состоит в необходимости осмысления любой диагностической задачи в контексте оптимизации коррекционной помощи ребенку. Такой уровень диагностики должен осуществляться вне зависимости от нозологической квалификации психических расстройств и охватывать все наиболее важные сферы психосоциальной активности ребенка (игровая и учебная деятельность, взаимоотношения с окружающими, особенности поведения). Максимальная индивидуализация конкретных проблем ребенка, установление их иерархической структуры в каждом отдельном случае позволят определить приоритеты в коррекционной работе, повысить точность и эффективность тех или иных воздействий.

В-третьих, нуждается в тщательной разработке процедура «бригадного консилиума». Имея один и тот же объект приложения профессиональных знаний, педагог-дефектолог, психолог, детский психиатр, психотерапевт и др. специалисты склонны к определенной автономизации оценок наблюдаемых ими особенностей ребенка, к узкопрофессиональной их интерпретации. Успешность коррекционной работы, на наш взгляд, зависит во многом от целостного представления о ребенке, исходящего из принципов личностного подхода к диагностике и организационно опирающегося, прежде всего, на функциональный диагноз. Достижение такого уровня оценки возможно в структуре специально организованного консилиума, позволяющего осуществить обмен диагностической информацией и отработать оптимальные приемы профессионального взаимодействия.

Потребность в решении перечисленных задач, которыми, разумеется, не ограничивается обсуждаемая проблема, назрела уже давно, однако упорядоченная, системная их разработка долгое время не имела достаточной стимуляции извне, то есть не подкреплялась наличием серьезного социального заказа. Сегодня, как нам представляется, уже есть структуры, не только нуждающиеся в обновлении и совершенствовании организационно-методических моделей диагностической и коррекционной работы, но и способные к эффективной реализации их на практике (психолого-медико-педагогические консультации, школьная психологическая служба, различные повсеместно организуемые диагностические и реабилитационные центры и т. п.).

3. Проблема социализации в исследованиях личности детей с психическим недоразвитием

В основе наиболее целостной теоретической концепции развития аномального ребенка, разработанной Л. С. Выготским, лежат, как в этом легко убедиться, прежде всего, представления об особенностях социального становления такого ребенка, то есть в центре внимания находятся проблемы развития его личности как системного, прижизненно формирующегося образования. Большинство положений этой концепции, давно отнесенных к категории классических, наиболее понятно и убедительно могут быть интерпретированы именно с позиций личностного подхода к диагностике развития, а некоторые из них вне личностного контекста просто утрачивают полноту и глубину своего содержания.

В частности, многократно уже упоминавшееся понятие «социальная ситуация развития» раскрывает сложнейший механизм не только психического, но, прежде всего, личностного развития ребенка, предполагая активный характер его взаимодействия с окружающей средой, в результате которого и возникают качественно новые психологические образования личности.

Представления Л. С. Выготского о первичном, «ядерном» дефекте и вторичных нарушениях развития без особых оговорок могут рассматриваться в ракурсе проблемы трансформации внешнесредовых влияний через сферу индивидуального, как в его органическом (в данном случае биологический дефект), так и в его психическом выражении (природно-психическое, элементарные психические процессы). То же относится и к проблеме дефекта и его компенсации, правильное, неупрощенное понимание которой возможно лишь через категории «социальная позиция», «социальные требования», «социальная обусловленность». Даже общеизвестное положение Л. С. Выготского о «зоне ближайшего развития», традиционно рассматривавшееся психологами и педагогами лишь в связи с обучением (обучаемостью) ребенка, в связи с потенциальными возможностями его когнитивной организации, не может ограничиваться рамками только познавательной деятельности.

Так, С. Пэрис и Д. Гросс (1988), рассматривая это положение с позиций современных психологических представлений, отмечают, что сильной его стороной является подчеркивание динамических изменений в детском развитии именно с опорой на социальную поддержку, оценивают зависимость ширины этой «зоны» от мотивационных компонентов деятельности и от потребности в социальной поддержке.

Отчетливо гуманистическая ориентация взглядов Л. С. Выготского, прослеживающаяся на всех уровнях исследования проблемы умственной отсталости – от глобальных методологических построений до конкретных принципов диагностики и коррекции нарушений психического развития, обозначила магистральные направления отечественной дефектологии. Однако именно такая ориентация лишала их перспективы в условиях строящегося тоталитарного общества, которое последовательно и жестко вытесняло научную методологию, подменяя ее диктатом идеологических догм и мифов. Возникла почва, порождающая постоянные противоречия между теорией, подчеркивающей огромную роль социальных факторов в психическом развитии ребенка, и реальной практикой «социалистического образа жизни», по существу отрицающей идею самоценности индивида, личности, с одной стороны, и тщательно камуфлирующей несостоятельность общественных институтов и всего общества в целом в решении проблемы «созидания человека нового типа», с другой стороны.

Отсюда постепенное формирование тенденции к объяснению аномалий развития и социального поведения ребенка преимущественно с медико-биологических позиций, с позиций примата физиологии высшей нервной деятельности. В практическом плане – это закономерное отведение приоритетной роли в диагностике нарушений психического развития психиатрии или детской психоневрологии.

Процессы дегуманизации деформируют и педагогику, начинающую игнорировать собственно личностные аспекты воспитания ребенка. Причины этих деформаций точно и кратко сформулированы В. В. Давыдовым в предисловии к «Педагогической психологии» Л. С. Выготского (1991), не издававшейся в нашей стране по идеологическим соображениям с 1926 года. Их суть В. В. Давыдов видит в том, что «под влиянием авторитарно-бюрократической системы демократические пути нашего образования были существенно извращены и деформированы, оно превратилось в единообразную казарменную организацию, в которой учащиеся стали лишь объектами регламентирующих манипуляций учителей и воспитателей, предначертания и поучения которых дети должны были неуклонно выполнять и запоминать. Образование потеряло свой подлинный развивающий характер. «Личная деятельность» ребенка, его «самость» выпали из такой тотализированной образовательной системы» (1991, с.7).

В полной мере сказанное может быть отнесено и к проблеме диагностики умственной отсталости, в толковании которой в разное время допускались и заблуждения, и искажения, связанные не столько с уровнем научных представлений о сущности этого феномена, сколько с компромиссными позициями исследователей, вынужденных считаться с требованиями методологии и идеологии своего времени. В конце 50-х – начале 60-х годов, ознаменовавших начало «реабилитации» психологии как самостоятельной научной дисциплины, появляется определение умственной отсталости, в достаточной мере отражающее ситуацию, сложившуюся в науке тех лет, и сохранившееся в почти неизмененной формулировке до наших дней: «Стойкое нарушений познавательной деятельности, возникшее вследствие органического поражения головного мозга» (С. Я. Рубинштейн, 1979, с.8).

С одной стороны, здесь легко усматривается дань психофизиологическим приоритетам и, с другой стороны, стремление обеспечить запросы сложившейся медико-педагогической практики с ее отчетливо клиническими предпочтениями. Однако вряд ли такое определение может быть сегодня принято безоговорочно как с теоретических, содержательных позиций, так и с точки зрения его практического приложения.

Во-первых, зафиксированная в нем модель умственной отсталости ориентирует на построение совершенно определенной диагностической концепции, опирающейся на стойкость нарушения познавательной деятельности и его органическое происхождение. По этим признакам оно может быть отнесено лишь к части детей, отстающих в психическом развитии, а именно к детям, страдающим олигофренией. Более того, в комментариях к этому определению подчеркивается опасность расширительного толкования умственной отсталости, в частности, за счет задержек психического развития. Однако, поскольку в определении не оговариваются ни мера выраженности нарушений познавательной деятельности, ни временной диапазон их стойкости, то оно вполне может быть применимо и к детям с задержкой психического развития церебрально-органического генеза (К. С. Лебединская, 1982), потому что длительность снижения познавательной активности у них весьма продолжительна, а степень возможной ее компенсации все-таки ограничена.

Во-вторых, как уже говорилось выше и как показывает опыт практической диагностики и данные специальных исследований (И. А. Коробейников, 1987; В. В. Ковалев, Г. С. Маринчева, 1988, 1989), ориентация на выявление симптомов органического поражения головного мозга часто бывает непродуктивной. Общеизвестны случаи, когда при наличии выраженных органических расстройств интеллект ребенка и его психическое развитие в целом существенно не страдают и даже могут находиться в пределах возрастной нормы. Но, что более важно, при отсутствии диагностически значимых органических нарушений, при отсутствии сведений в анамнезе о возможных повреждающих воздействиях на мозг ребенка массивность, выраженность его психического недоразвития без всяких сомнений может быть квалифицирована как умственная отсталость.

Кроме того, данным определением, по сути дела, исключается возможность депривационного происхождения умственной отсталости. Тем не менее известно, что ранняя и тяжелая психическая депривация способна приводить к последствиям не менее тяжелым, чем те, что возникают под действием повреждающих биологических факторов (Й. Лангмейер, З. Матейчек, 1984). В частности, и проведенное нами исследование (И. А. Коробейников, В. М. Слуцкий, 1990), направленное на изучение особенностей формирования интеллекта ребенка в условиях психической депривации, с достаточной определенностью демонстрирует значение специфической средовой ситуации развития в формировании клинической картины умственной отсталости.

В-третьих, в обсуждаемом определении феномен умственной отсталости сводится лишь к нарушениям когнитивной сферы, что не может не вызывать возражений с общетеоретических психологических позиций. Преимущественный акцент на интеллектуальном недоразвитии в трактовке умственной отсталости был подвергнут принципиальной критике опять же Л. С. Выготским, подчеркивавшим идею неразрывности интеллекта и аффекта, «их внутреннюю связь и единство» (1983, т. 5, с. 256), как основу для верного понимания своеобразия умственно отсталого ребенка и как исходный пункт для формирования общих принципов построения коррекционной работы с ним. Несправедливым было бы упрекать современных специалистов в области аномалий психического развития в незнании этих положений, ставших постулатами дефектологии. Однако постулат – не должностная инструкция, и реальная дефектологическая практика во многом по-прежнему исходит из упомянутого определения умственной отсталости, выдвигая на первый план (и часто единственный план) задачу коррекции познавательной, интеллектуальной сферы ребенка, в значительно меньшей степени проявляя интерес к собственно личностным аспектам его развития.

Вместе с тем, осознание важности этих аспектов прямо или косвенно находит свое отражение как в системе психолого-педагогических, так и клинических представлений о своеобразии умственно отсталого ребенка. В частности, в широко известном, трижды издававшемся учебном пособии С. Я. Рубинштейн (1971, 1979, 1986) «Психология умственно отсталого школьника», по праву считающимся настольной книгой дефектолога, проблеме формирования личности посвящена одна из трех основных его частей, правда, наименьшая по объему. Но уступает она двум другим частям не только по объему, но, что важнее, по содержанию, представляя собой популярно обобщенное изложение соответствующих взглядов на эту проблему классиков психологии, педагогики, дефектологии, психиатрии, частично подкрепленное ссылками на весьма немногочисленные исследования современных авторов. Наибольшее внимание при этом уделяется особенностям самооценки и уровня притязаний у умственно отсталых детей.

Следует заметить, что эта проблематика является центральной в психологических исследованиях личности умственно отсталого ребенка, что, с одной стороны, может быть связано с традициями, заложенными Л. С. Выготским, который придавал особое значение самооценке как важному структурному компоненту самосознания. С другой стороны, относительной доступностью исследования этого психологического образования в эксперименте. Как бы там ни было, но наибольшее количество отечественных исследований, связанных с проблемой формирования личности при умственной отсталости, посвящено, прежде всего, особенностям самооценки.

Аспекты ее изучения представлены достаточно широко – от экспериментальных исследований возрастной динамики по критерию адекватности – неадекватности и, как правило, в связи с критичностью мышления (С. Г. Байкенов, 1970; А. И. Корнева, 1971 и др.), анализа связей самооценки с положением ребенка в группе, с отношением к нему взрослых (В. А. Варянен, 1971; Ж. И. Намазбаева, 1971), до ее когнитивной дифференцированности и влияния на модус социального поведения (Н. Л. Коломинский, 1972, 1978; Ж. И. Намазбаева, 1986).

Признавая важнейшую роль самооценки и уровня притязаний в формировании самосознания, в осуществлении регуляции социального поведения, рассматривая ее как чуткий интегративный индикатор «социального самочувствия» ребенка, мы все-таки склонны не ограничиваться лишь ее значением в качестве основного показателя интеллектуально-личностной зрелости индивида. Тем более что, на наш взгляд, в подобной тенденции кроется угроза если не отождествления понятий личность и самооценка, то во всяком случае угроза значительной редукции содержания первого понятия за счет второго.

Иллюстрацией подобных тенденций может служить фундаментальное исследование Ж. И. Намазбаевой (1986), напрямую посвященное проблеме формирования личности умственно отсталых детей и обобщившее опыт длительного динамического наблюдения и экспериментального изучения учащихся вспомогательных школ, но ограничившееся в содержательном плане, главным образом, анализом динамики их самооценки. Попытки же более серьезных обобщений в этой работе, направленные на расширение контекста собственно личностных особенностей этих детей, по существу были сведены к формальным характеристикам общей направленности личности, заключение о которых делалось на основе анализа включенности умственно отсталого ребенка в общественную работу, а также на оценке понимания им нравственных норм поведения.

Количественный рост подростковых девиаций поведения, все чаще достигающих уровня криминальной выраженности, в известной мере стимулировал интерес исследователей к этой проблеме и в контексте умственной отсталости. Ясно, что одного лишь понимания несостоятельности концепции «моральной дефективности» у аномальных детей, критиковавшейся отечественными психологами еще в 20-х 30-х годах, явно недостаточно, чтобы считать эту проблему решенной, так как основные социальные задачи, связанные с ней, относятся к сфере прогноза поведения и профилактики его отклонений. Пути решения этих задач могут быть различными, но в целом их можно, на наш взгляд, свести к двум основным направлениям поисков. В одном случае – это установление статистически достоверных корреляций между реальным поведением членов исследуемой выборки с некоторым набором позитивных и негативных характеристик их личности и особенностями их социального анамнеза. Второй путь лежит через углубление уровня индивидуализации этих характеристик, приближающий к пониманию психологических механизмов формирования тех или иных форм поведения.

Первая модель нашла свое отражение в работе Г. Г. Запрягаева (1986), направленной на установление связи между психологическими особенностями умственно отсталых подростков и характером их поведения. Ее результаты, безусловно, представляют интерес с точки зрения уточнения как общих закономерностей формирования отклоняющегося поведения, так и роли в этом процессе отдельных факторов личностной и социально-психологической модальностей. Однако, даже располагая полным набором данных, полученных с помощью опросников, разработанных автором, можно говорить лишь о тенденциях большего или меньшего риска возникновения девиаций поведения у ребенка при достижении им подросткового возраста. То есть как средство для оценки индивидуального прогноза поведения подобный подход представляется малоэффективным.

Вторая модель представлена в исследовании Е. Г. Дозорцевой (1988), посвященном, в частности, феномену личностной зрелости несовершеннолетних правонарушителей с признаками психического недоразвития. Конкретная направленность этой работы на установление такого понятия как «вменяемость» при совершении подростками тяжелых правонарушений, предъявляла, соответственно, и более высокие требования к методике исследования. Продуктивное решение такой ответственной задачи не могло основываться на констатации тех или иных «тенденций», но должно было опираться лишь на данные индивидуального, корректного, валидного эксперимента. Этим объясняется и значительно более содержательный характер обобщающих выводов, касающихся особенностей всей выборки испытуемых.

В частности, автором были получены весьма интересные данные о способности к абстрактному мышлению, общей осведомленности, целенаправленности деятельности, которые наряду со способностью к учету социальных норм, мерой социализированности интересов и ценностей использовались в качестве критериев не только личностного развития подростков, но и их принципиальной возможности осознавать значение своих действий и руководить ими. Здесь используется и принципиально иной уровень анализа данных: соотнесение индивидуальных особенностей исследуемых качеств испытуемых с индивидуальным модусом их поведения в реальных жизненных ситуациях, подвергнутых предварительному психологическому структурированию. Подобный подход, несомненно, повышает и прогностичность экспериментальных данных.

В отечественной литературе почти совершенно отсутствуют работы, посвященные особенностям поведения умственно отсталых детей в конфликтных и проблемных ситуациях, что представляет большой интерес с точки зрения генезиса устойчивых форм поведения именно у умственно отсталого ребенка, который значительно чаще своих сверстников с нормальным интеллектом испытывает неудачи в самостоятельной деятельности. Агрессивный способ реагирования на собственную несостоятельность, часто отмечаемый у детей с признаками психического недоразвития, отнюдь не всегда обусловлен первичными нарушениями аффективной сферы, имеющими отчетливо органическую окрашенность. Кроме того, при внешне сходных поведенческих проявлениях, агрессия может иметь различное психологическое содержание. Она может быть, например, инструментальной, то есть обеспечивающей достижение определенной цели, или враждебной, то есть совершаемой ради причинения кому-то боли, страдания (П. Массен, Дж. Конджер и др., 1984). Она может быть средством защиты собственного «Я» или средством удовлетворения актуальной потребности (С. Розенцвейг, 1956). Агрессия может носить ситуативный, преходящий характер, что следует отличать от устойчивых форм агрессивности, требующих психопатологической квалификации.

К сожалению, в нашей клинической (да и дефектологической) практике подобная дифференциация агрессивного поведения у детей не является обязательной, а при наличии симптомов психического недоразвития такое поведение чаще всего рассматривается как имеющее преимущественно органическую обусловленность вне сложной системы опосредствований, стоящей между органическим дефектом и социальным поведением.

Одна из известных нам отечественных экспериментальных работ, посвященных психологическому анализу поведения умственно отсталых детей в ситуации неуспеха (Г. М. Угарова, 1985), убедила нас в целесообразности исследования фрустрационного реагирования этих детей, как существенной характеристики процесса предшествующей социализации ребенка, не только повышающей диагностическую информативность других данных о его личности, но и обладающей вполне самостоятельной ценностью. Автором же упомянутой работы были получены данные не только о типичных способах выхода из фрустрации, но и о выборе объекта для агрессивной разрядки, и о характере мотивации, придающей ситуации неуспеха фрустрирующее содержание.

Отдельные исследования, отражающие интерес к личностным аспектам коррекционно-воспитательной работы с умственно отсталыми детьми, все больше демонстрируют назревшую потребность в расширении диапазона представлений о феномене психического недоразвития с позиций общих закономерностей формирования личности (Р. С. Муравьева, 1980; Н. М. Буфетов, 1983; Ч. Б. Кожалиева, 1995 и др.).

Если до сих пор речь шла о тех сравнительно немногочисленных работах, в которых предпринимались попытки изучения особенностей личности умственно отсталого ребенка или подростка, то есть, главным образом, об учащихся вспомогательных школ, страдающих олигофренией (незначительный процент дефектных состояний при процессуальных заболеваниях не является предметом обсуждения в данной работе), то далее следует отметить, что спектр изучения этой проблематики значительно расширяется с выделением категории детей с задержкой психического развития. Возможно, причиной тому послужило содержание изначально сформулированной концепции этого вида нарушения развития, где на первый план выдвигались не столько интеллектуальные проблемы ребенка, сколько особенности его эмоциональной сферы. Это находит свое отражение уже в конструировании принципов клинической и клинико-психологической диагностики, уделяющих аффективным, поведенческим и личностным в целом характеристикам таких детей не меньшее внимание, чем особенностям мыслительной деятельности.

Сотрудниками НИИ дефектологии АПН СССР (ныне Института коррекционной педагогики РАО) на протяжении многих лет разрабатывается комплексная программа клинического и психолого-педагогического изучения детей с задержкой психического развития (ЗПР) как контингента, нуждающегося в особых условиях и формах педагогической коррекции, учитывающих своеобразие их развития как в сравнении с нормальными, так и с умственно отсталыми детьми.

В этой связи существенно повышаются требования к процедурам дифференциальной диагностики. На клинико-психопатологическом уровне разрабатывается и уточняется типология детей с ЗПР, основанная на учете этиологических факторов и патогенетических механизмов нарушений развития, подробно описывается их феноменология, выделяются критерии диагностики (К. С. Лебединская, 1975, 1980, 1982; В. В. Ковалев, 1979; И. Л. Крыжановская, 1983; Ф. М. Гайдук, 1986; Т. Т. Сорокина, 1986 и мн. др.).

Под руководством В. И. Лубовского сложилось новое, относительно самостоятельное направление в психологической диагностике нарушений психического развития, ориентированное, с одной стороны, на углубление анализа качественных особенностей психической деятельности детей с ЗПР, крайне необходимое для разработки эффективных средств педагогической коррекции, с другой стороны, на унификацию и стандартизацию процедуры диагностического исследования в расчете на получение количественных показателей, обязательных в данном виде дифференциальной диагностики (В. И. Лубовский, 1970, 1974, 1978).

В русле этого направления нами, в частности, была разработана процедура психодиагностического исследования, объединяющая в себе возможность качественного психологического анализа интеллектуальной деятельности ребенка с получением количественной оценки его достижений (И. А. Коробейников, 1982). И, что не менее важно, в структуре данного подхода впервые была сделана попытка количественного учета «надтестовых» показателей, то есть тех внеинтеллектуальных факторов, которые, будучи связанными с аффективно-личностными, функциональными характеристиками психической деятельности, существенно влияют на ее продуктивность.

Меняется и отношение к стандартизованным психометрическим тестам измерения интеллекта, которые начинают не только активно внедряться в клинико-психологическую практику, но и обретают новые формулы интерпретации, основанные на содержательном психологическом анализе как самих интеллектуальных достижений ребенка, так и их предпосылок, усматриваемых не только в органических факторах, но и в особенностях социальной ситуации развития ребенка (Г. Б. Шаумаров, 1980; Н. Г. Лусканова, 1987; К. К. Мамедов, 1991 и др.).

Проявление интереса к личностным аспектам данной проблемы знаменуется появлением работ о мотивационной готовности детей с ЗПР к школьному обучению (Н. Л. Белопольская, 1975), которая начинает рассматриваться как важный фактор успешности начального обучения в школе. Проводятся исследования мотивационной структуры учебной и игровой деятельности, общения, характерологических особенностей, направленные на разработку эффективных подходов к психологической и педагогической коррекции нарушений соответствующих видов деятельности и поведения (Н. И. Белопольская, 1976; Н. К. Асанова, Е. С. Слепович, 1984; Г. В. Грибанова, 1986; Л. В. Кузнецова, 1986; К. Ю. Королев, 1986; О. К. Агавелян, 1989; Д. И. Альрахаль, 1992; Е. С. Слепович, 1994).

Исследуются проблемы прогноза школьной адаптации у этой категории детей, основанные на использовании нейропсихологических критериев оценки сформированности высших корковых функций (И. Ф. Марковская, В. В. Лебединский, 1984). Проблема школьной неуспеваемости начинает изучаться с отступлением от традиционного контекста, замкнутого на умственных способностях: акцент переносится на формирование личности ребенка (Г. А. Косырева, 1984; Э. А. Александровская, 1984, 1988; Н. Г. Лусканова, Е. В. Новикова, 1985 и мн. др.).

Появляются работы, не только доказывающие принципиальную возможность средового генеза нарушений психического развития как в легких, так и в достаточно выраженных его формах, но раскрываются механизмы формирования этих нарушений, формулируются принципы их профилактики и коррекции (А. И. Захаров, 1991; М. Г. Лисина, И. В. Дубровина, 1981, 1990; А. Г. Рузская и др., 1979, 1986).

Кратко резюмируя обзор основных отечественных исследований, направленных на совершенствование форм и методов коррекционной работы с детьми, отстающими в развитии, следует отметить формирование новой тенденции в понимании сущности проблем психического дизонтогенеза, где отчетливо просматривается потребность в расширении диапазона представлений о генезисе различных его вариантов и, прежде всего, за счет изучения личностных факторов социализации. Одновременно с сожалением приходится констатировать, что на уровне практической помощи таким детям эта тенденция проявляет себя весьма слабо и неопределенно, что распространяется как на диагностические, так и на коррекционные процедуры. С одной стороны, это, по-видимому связано с инерцией прежних концептуальных представлений, с их преимущественно патобиологической трактовкой нарушений психического развития, с другой стороны (и, наверное, в тесной связи с первой причиной), с недостаточной разработанностью подходов и конкретных методов личностно-ориентированной диагностики и коррекции этих нарушений (В. Г. Петрова, 1993, с.12).

В зарубежных исследованиях состояний психического недоразвития у детей, при отсутствии единства методологических установок (присущих советской психологии и педагогике) и наличии отчетливо прагматической направленности исследовательских поисков, наблюдается и значительно большее разнообразие подходов к диагностике и коррекции нарушений развития вне зависимости от их клинической или психолого-педагогической ориентации. При несомненном приоритете отечественной науки в формировании фундаментальных теоретических взглядов на эту проблему, разработка практических ее аспектов долгое время уступала соответствующим разработкам на Западе. Анализ доступной нам литературы по данной проблематике показывает устойчивый интерес ее авторов, прежде всего, к проблемам личности ребенка, отстающего в развитии. Причем складывается такое впечатление, что вне зависимости от теоретических концепций, взятых на вооружение, исследовательские задачи всегда формулировались не с оглядкой на жесткие постулаты теоретических конструкций, а исходя из реальных жизненных коллизий, возникающих у умственно отсталого ребенка в процессе его социализации.

Большее внимание при этом уделяется все же не столько содержательным, сколько функциональным аспектам этого процесса, что связывается, вероятно, с преобладающей психоаналитической ориентацией исследователей. Традиции, связываемые с представлениями А. Адлера, придававшего особое значение в формировании личности ребенка характеру его раннего семейного воспитания (в первые пять лет жизни), активно развиваются и современными исследователями.

В частности, в работах П. Иннерхофера (1974), К. Лоуэлла (1973), С. Каммингса (1976), М. Симона (1978), М. Бристола и др. (1988) негативные факторы ситуации семейного воспитания ребенка рассматриваются как факторы, способные вызывать задержку психического развития, нарушения поведения и социально-психической адаптации в целом, и поэтому целенаправленное воздействие на семью является важнейшим звеном любой коррекционной программы.

Не меньшее значение придается микросоциальным и, прежде всего, семейным факторам при изучении этиологии и патогенеза легких форм психического недоразвития: исследование микросоциума рассматривается как не менее обязательное, чем психопатологическое, соматическое и психологическое исследование ребенка (К. Майер, 1972; Х. Костев и др., 1983; Б. Гибелл, 1983; С. Тотева, 1983; М. Аронсон и др., 1985).

В работе К. Райдера (1989) показано достоверное снижение уровня когнитивного контроля над проявлениями собственной агрессивности у детей с нарушениями психического развития, подвергавшихся плохому обращению в семье. Б. Хартуп (1987), исследуя особенности социальных взаимоотношений ребенка с детьми и родителями в раннем детстве, доказывает зависимость дальнейшего его социального развития и поведения от характера этих отношений.

В исследованиях С. Гольдберг (1988), изучавшей факторы риска нарушений взаимной привязанности матери и ребенка (как в норме, так и при умственной отсталости), получены данные, свидетельствующие о сходстве основных типов взаимоотношений в обеих группах. Выявленная же специфика в этих отношениях, отмечаемая в семьях, воспитывающих умственно отсталого ребенка, оказалась в большей мере зависимой не от ребенка, а от матери, осознанно или неосознанно демонстрирующей отчуждающее поведение. Сходное по направленности исследование С. Синтарканжело и К. Дайера (1987) также выявляет ряд зависимостей социального развития ребенка с признаками органического дизонтогенеза от характера материнского поведения. Много внимания уделяется изучению влияния организованных форм воспитания и обучения на личностное и интеллектуальное развитие ретардированных детей. Эта проблема рассматривается, прежде всего, с точки зрения адаптации умственно отсталого ребенка при его вхождении в организованную группу сверстников. В частности, в работе Д. Холмса, И. Рейха, И. Риффа (1988), наблюдавших динамику развития нормальных детей и детей с признаками негрубой органической недостаточности, не отмечается существенных различий между ними вплоть до поступления в детский сад. С началом посещения детского сада в основной группе детей зафиксировано заметное замедление темпа интеллектуального развития и признаки дестабилизации поведения. Интерпретация этого наблюдения не является однозначной и предполагает необходимость дополнительных исследований.

В изучении оценки качества интегрированности в школах детей, состоящих на психиатрическом учете (М. Бурлие, 1990), показаны существенные затруднения адаптации, высокая напряженность и конфликтность отношений, складывающихся с нормальными детьми у категории педагогически запущенных детей, причем выраженность этих затруднений не менее отчетлива, чем у детей с аффективными расстройствами.

Личностные аспекты изучения умственно отсталого ребенка тесно смыкаются с оценкой эффективности коррекционного обучения и различных тренинговых систем. В частности, весьма интересным представляется исследование, проведенное Д. Стасиносом (1986), изучавшим влияние тренинга творческого мышления у умственно отсталых детей на уровень их самоуважения. Нетрадиционность содержания коррекционных приемов и контролируемых качеств личности не снижают ценности результатов этого исследования, которые вполне можно интерпретировать в контексте связей между учебными достижениями и уровнем самооценки.

Личность ребенка становится объектом внимания исследователя даже при изучении детей со специфическими нарушениями чтения (А. О. Конелл, 1989), где возможность прогноза исправления дефекта связывается, помимо прочего, также с некоторыми особенностями родителей.

Нельзя сказать, что проблеме семейного воспитания ребенка, отстающего в развитии, в нашей стране уделялось недостаточное внимание, тем более что традиция исследований в этой области восходит опять же к Л. С. Выготскому, подчеркивавшему, что особенности личности аномального ребенка во многом детерминированы его положением в семье (т.3, 1983). Различным аспектам семейных влияний на ребенка, изучению структур взаимоотношений детей и родителей, анализу конкретных негативных факторов в этих структурах были посвящены работы А. И. Раку (1977), Г. И. Шурыгина (1978), А. Борич, (1979), Е. И. Сермяжко (1981), В. П. Козиева (1984), Г. В. Грибановой (1988, 1990), А. А. Сагдуллаева, 1990; И. А. Коробейникова, Т. А. Куприяновой, М. В. Соколюк (1995) и др. Результаты исследований, проведенных перечисленными авторами, так же как и работы их зарубежных коллег, убедительно демонстрируют тот факт, что те или иные факторы «неблагополучных» семейных отношений (конфликтность, повышенная депрессивность матери, патернальная депривация, агрессия, отчуждение, распад семьи, алкоголизм родителей и просто их педагогическая некомпетентность и др.) приводят к еще большему отставанию в развитии ребенка, усугубляя проблемы его социальной адаптации.

Список работ подобной ориентации можно было бы значительно расширить, однако для того, чтобы отразить современные тенденции, характеризующие направленность интересов как зарубежных, так и отечественных исследователей в контексте личностных аспектов социальной адаптации и поведения этих детей, приведенных примеров, на наш взгляд, достаточно. Кроме того, в этом кратком обзоре отражены именно те аспекты проблемы социализации, которые представляют наибольший интерес в ракурсе поставленных нами задач.

Несколько подробнее следует остановиться на проблемах приспособления отстающего в развитии ребенка к социальной среде, сосредоточившись на определении основных факторов, как способствующих, так и препятствующих этому процессу. Знание механизмов социальной адаптации умственно отсталого ребенка необходимо для уточнения специфических особенностей его социализации.

4. Психическое недоразвитие и проблема социальной адаптации

Социальная адаптация определяется, в самом общем виде, как процесс приспособления индивида к изменяющимся условиям окружающей среды. Применительно к контингенту лиц с умственной отсталостью часто употребляют термин «социально-трудовая» адаптация, в котором раскрывается содержание задач общества по отношению к этой категории лиц: приспособление их к самостоятельному общественно-полезному труду и воспитание у них способности ориентироваться на определенные конвенциональные нормы, регулирующие поведение человека в обществе.

Клинические представления об этой проблеме, так же как и пути ее изучения, как правило, ограничиваются упомянутым контекстом, который в целом не может вызывать возражений. В работах отечественных психиатров вопросам социально-трудовой адаптации при умственной отсталости уделялось немало внимания (С. С. Мнухин, Д. Н. Исаев, 1965; Д. Е. Мелехов, 1970; О. Е. Фрейеров, 1970; А. А. Чуркин, 1983 и др.). При этом следует заметить, что объектом изучения являлись взрослые люди, в прошлом в большинстве своем обучавшиеся во вспомогательных школах и состоявшие на психиатрическом учете. Последнее может указывать на достаточную выраженность психического недоразвития и его осложненность психопатологической симптоматикой. Основной метод исследования клинико-катамнестический, то есть опирающийся на ретроспективную оценку особенностей клинической картины, имевшей место у пациента в прошлом, в сопоставлении ее с показателями настоящей его адаптации.

В качестве критериев адаптации фигурируют такие характеристики, как трудоустройство, сложность выполняемых видов труда, дисциплинированность на работе, поведение в коллективе и в быту, семейный статус, и некоторые другие.

В качестве критериев клинического прогноза социально-трудовой адаптации Д. Е. Мелеховым (1970) выделяются не только степень интеллектуального дефекта (дебильность, имбецильность), но и особенности личности, под которыми подразумеваются «эмоциональная уравновешенность, целенаправленная активность, степень ее устойчивости, выносливость, характер интересов и побуждений, приспособление к требованиям окружающей среды и т. д.» (с. 25). Все перечисленные качества, разумеется, имеют отношение к личности, но лишь в том смысле, что она может являться их носителем, а при положительном их знаке они могут рассматриваться как показатель благополучной социальной адаптации индивида к требованиям общества, называемого окружающей средой. Однако ни одно из этих качеств, за исключением «характера побуждений и интересов», не может быть отнесено к устойчивым, «стержневым» характеристикам личности, придающим ее социальному поведению черты относительной стабильности. Почти все эти качества легко подвергаются изменениям, которые могут быть связаны как с состояниями органической декомпенсации, так и с негативными влияниями среды, в том числе и с ситуационными. Вместе с тем, если вспомнить, что речь в данном случае идет о достаточно выраженных, отчетливо «органических» формах умственной отсталости, то подобные характеристики при относительной устойчивости их проявления правомерно могут рассматриваться как вполне надежные критерии социальной адаптации или как факторы, пригодные для прогноза. Но квалифицировать их все же следует не как личностные свойства, а, скорее, как психологические и психофизиологические характеристики поведения и деятельности, в значительной степени отражающие функциональное состояние центральной нервной системы.

В дополнение к сказанному следует еще раз подчеркнуть, что описанный вариант клинического подхода к изучению социальной адаптации умственно отсталых лиц носит преимущественно констатирующий характер: фиксируемая при обследовании клинико-психопатологическая структура соотносится с регистрируемыми внешними показателями адаптации. Генезис же того и другого остается за рамками исследования, хотя и высказываются вполне вероятные предположения о причинах формирования того или иного варианта адаптации – дезадаптации.

Из клинико-психологических работ, посвященных данной проблеме, следует упомянуть, прежде всего, исследование Л. И. Лычагиной (1987), наиболее созвучное по своему содержанию задачам нашего исследования. Изучая особенности динамики интеллектуальной деятельности у детей с ЗПР и олигофренией в степени дебильности в зависимости от выраженности органического поражения головного мозга и от особенностей «эмоционального существования» ребенка на протяжении всей жизни (где на первый план выдвигаются различные формы неприятия умственно отсталого ребенка в семье), автор затрагивает и проблемы социальной адаптации, которые она усматривает, прежде всего, в особых условиях социального развития исследуемых детей. Привлечение в этой связи таких объектов психологического анализа как фрустрационное поведение, когнитивный аспект самосознания, мотивация социального поведения, феномен «самодостаточности», характеризует данный подход как имеющий отчетливую личностную направленность. Особая ценность полученных Л. И. Лычагиной данных определяется длительностью периода, отделяющего первичный диагностический срез от катамнестического обследования (от 5 до 9 лет).

В структуре психолого-педагогического и отчасти социально-психологического подходов основные проблемы социально-трудовой адаптации выпускников специальных школ тщательно изучены и описаны в фундаментальном исследовании В. Ю. Карвялиса (1988), а также в работах А. Г. Асафовой (1967), Л. Вижье, (1969), З. Добрева (1984), В. П. Ермакова (1985), П. В. Горонина (1986), А. И. Иваницкого (1986) и мн. др. Однако по своему методическому построению, весьма сходному с описанным выше клиническим подходом, но только опирающемуся на иные критерии, эти исследования также не претендуют на анализ психологических и социально-психологических механизмов процесса адаптации, и их результаты не выходят за рамки социологических характеристик объектов.

Совершенно на ином методологическом и методическом уровнях построено диссертационное исследование Г. Б. Шаумарова, изучавшего социально-психологические проблемы, возникающие при создании семьи у бывших воспитанников школ для детей с ЗПР (1990). Полученные автором данные, отражающие, на первый взгляд, весьма специфический спектр отношений, позволяют увидеть все многообразие проблем, возникающих у данного контингента лиц и обнаруживающих себя, прежде всего, на уровне характеристик социального становления их личности. Иначе говоря, сквозь призму семейных отношений отчетливо преломляются основные дефициты и искажения процесса социализации и характерные проблемы социальной адаптации.

Проблема социализации в нашей работе рассматривается в связи с задачей повышения качества социальной адаптации детей с интеллектуальной недостаточностью, которая выступает вполне самостоятельным объектом изучения. Поэтому, на наш взгляд, представляется необходимым уточнить содержание этого понятия в современных его интерпретациях, конкретизировать объем и обозначить его границы в пределах реализуемого нами исследовательского подхода. В течение последних десятилетий психологи, исследуя процесс становления личности человека, все чаще сталкивались с необходимостью изучения различных аспектов его взаимодействия с социальным окружением, что способствовало формированию идеи психической адаптации личности. Эта идея затрагивалась и даже служила предметом конкретных исследований в работах видных западных психологов. Интерес к ней наблюдается и в работах отечественных исследователей (Н. Д. Левитов, 1981; Г. М. Андреева, 1980; Ф. Е. Василюк, 1984 и др.).

Характеризуя сложность проблемы, автор одного из наиболее полных и фундаментальных современных трудов по теории социально-психической адаптации личности А. А. Налчаджан (1988) отмечает: «Рассмотрение накопленного к настоящему времени объема фактов и идей, относящихся к проблеме адаптации на уровне личностных механизмов, позволяет заключить, что многие частные вопросы проблемы социально-психической адаптации, касающиеся отдельных адаптивных механизмов, еще не решены, у нас даже нет уверенности в том, что основные личностные адаптивные механизмы уже известны науке… Не существует четких критериев адаптированного состояния личности… мы пока плохо представляем себе соотношение процессов социализации и психической адаптации личности, социализированности и адаптированности, как их возможных результатов, а также причины дезадаптации. Не выработано единой теории социально-психической адаптации личности…» (с.5–6).

Подобное вступление не внушает оптимизма ни нам, ни, по-видимому, автору этих строк. Вместе с тем А. А. Налчаджаном осуществлена серьезная и продуктивная попытка систематизации разнообразных теоретических взглядов на данную проблему, позволившая ему не только обозначить основные принципы ее исследования, но и корректно сформулировать и раскрыть содержание основных категориальных понятий. Знакомство с данной работой позволило нам уточнить исходный уровень представлений, на которых базировалось конструирование нашей исследовательской программы, а также использовать ряд формулировок, которые, как нам представляется, точнее и содержательнее отражают сущность анализируемых феноменов и характер их взаимосвязей. В этой связи считаем необходимым привести ряд положений из обсуждаемой концепции, которые представляются нам как наиболее принципиальные и в наибольшей степени соответствующие нашему собственному пониманию проблемы.

Социально-психическая адаптация личности возможна на основе «онтогенетической социализации», которую можно определить как такой процесс взаимодействия человека и социальной среды, в ходе которого он оказывается в различных проблемных ситуациях, возникающих в сфере межличностных отношений. Таким образом, индивид усваивает механизмы и нормы социального поведения, установки, черты характера и другие особенности, которые в целом имеют адаптивное значение. Каждый процесс преодоления проблемных ситуаций можно считать процессом социально-психической адаптации личности. Социально-психическую адаптированность личности можно охарактеризовать как такое состояние взаимоотношений личности и группы, когда личность без длительных внешних и внутренних конфликтов продуктивно выполняет свою ведущую деятельность, удовлетворяет свои основные социогенные потребности, в полной мере идет навстречу тем ролевым ожиданиям, которые предъявляет к ней эталонная группа, переживает состояние самоутверждения и свободного выражения своих творческих способностей. Социально-психическая дезадаптированность личности, в первую очередь, выражается в неспособности адаптации личности к собственным потребностям и притязаниям. В этой связи следует также рассматривать адаптивные и дезадаптивные цели и, соответственно, уровни притязаний личности в тех основных социально-групповых средах, в которых протекают ведущие формы ее активности.

В связи с проблемой патологической адаптации представляется весьма важным различение адаптации и приспособления. Нормальная адаптация не связана с патологическими изменениями структуры личности и одновременно осуществляется без нарушения норм той социальной группы, в которой протекает ее активность. При приспособлении личность меняется, а ситуация в основном остается без изменений. Все разновидности конформизма являются механизмами и стратегиями приспособления. Данный вопрос связан с проблемой социально-психологической зрелости, так как чем выше уровень адаптированности личности к данной социальной среде, тем выше уровень ее автономности относительно этой среды.

Ненормальной можно также считать гиперадаптацию, то есть когда человек адаптируется с использованием одного и того же приема, адаптивного механизма или комплекса: персеверативная или фиксированная адаптация, склонность к стереотипиям.

Из приведенных положений следует, что, во-первых, основной сферой протекания процесса социально-психической адаптации личности является, прежде всего, сфера межличностного взаимодействия, что, в свою очередь, предписывает необходимость целостного рассмотрения процесса адаптации индивида, то есть не только его адаптивных возможностей, но и характера ситуации, в которой этот процесс протекает.

Во-вторых, речь идет о личностном уровне адаптации, следовательно, успешность ее может зависеть от любого структурного уровня личности, уязвимого или, напротив, соответствующего актуальным требованиям ситуации.

В-третьих, следует различать нормальные и патологические формы социально-психической адаптации, учитывая то обстоятельство, что нормальное ее протекание связывается с достаточным уровнем личностной зрелости индивида.

И, наконец, в-четвертых, выделяется основной механизм процесса социально-психической адаптации – преодоление проблемных и конфликтных ситуаций, в связи с чем необходимо дополнительное рассмотрение понятия фрустрации.

Не считаем возможным, да и необходимым, представлять в данной работе подробное описание теории «фрустрации – агрессии», восходящей к исследованиям Дж. Долларда и Н. Миллера (1939). Отметим лишь, что современное понимание фрустрации в отечественной психологии связывается с определением Н. Д. Левитова (1967), впервые проявившего внимание к этому явлению, и В. С. Мерлина (1971), который писал: «Под фрустрацией понимают состояния дезорганизации сознания и деятельности, возникающие, когда вследствие каких-либо препятствий и противодействий мотив остается неудовлетворенным или его удовлетворение тормозится» (с. 100).

Особенно интенсивно фрустрация проявляется «в проблемных ситуациях, затрагивающих структуру самосознания личности, в первую очередь, такие ее компоненты, как уровень притязаний и самооценка» (А. А. Налчаджан, 1988, с. 67). В этой связи существенный для нас интерес представляют фрустрационные ситуации, возникающие при изоляции или неприятии личности в группе, что часто происходило с обследованными нами детьми на начальных этапах обучения, да и на предшествующих этапах развития. Поскольку потребность в общении, как это отмечалось нами выше, присуща человеку от рождения, то есть является биопсихической потребностью, то ее неудовлетворение порождает мучительные переживания, даже если подобная блокада и не осознается индивидом в достаточной мере. Проблема общения как важнейшего условия развития личности достаточно подробно исследована в отечественной психологии (Е. А. Родионова, 1981; И. А. Джидарьян, 1982; Ж. М. Глозман, 1987 и др.). Кроме того, как отмечено тем же А. А. Налчаджаном, длительное лишение возможности полноценного общения тормозит, прежде всего, духовное развитие личности, ослабляя силу ее социокультуральных приобретений и их контроля над более примитивными влечениями. К этому следует добавить, что так называемый синдром расторможенности влечений, часто отмечаемый детскими психиатрами у умственно отсталых детей, в подобном ракурсе всерьез никогда не рассматривался (во всяком случае, в работах советских психиатров), квалифицируясь, главным образом, как непосредственное проявление органического дефекта.

На наш взгляд, характер реагирования ребенка в ситуациях фрустрации может существенно уточнить представления о психологической структуре его адаптивных механизмов, в которой в значительной степени фокусируется опыт его межличностных взаимодействий на предшествующих этапах «онтогенетической социализации».

5. Школьная дезадаптация и проблема психического недоразвития

Масштабность, многоаспектность и недостаточная разработанность проблемы социально-психической адаптации личности, как это видно из краткого обзора, приведенного выше, требует уточнения объекта нашего собственного исследования, разумного ограничения его объема. Исходя из реальных методических и организационных возможностей, которыми мы располагали, мы сочли возможным сосредоточиться, главным образом, на тех проблемах, которые возникают у детей в период начального школьного обучения. Тем более что этот период, как было сказано выше, является критическим, прежде всего, в том смысле, что в нем проверяется на прочность сложившаяся к началу обучения в школе структура интеллектуального и личностного развития ребенка, в опосредствованном виде отражающая особенности его предшествующей социализации.

Совокупность подобных проблем, наблюдаемых, по данным разных авторов, (Н. Г. Лусканова, 1987; Э. М. Александровская, 1988; Г. Ф. Кумарина, 1991) у 15 %-40 % учащихся младших классов, получила общее название проблемы школьной дезадаптации. Различные аспекты адаптации ребенка к школьным требованиям издавна привлекали внимание детских психиатров, психологов, педагогов, физиологов. В самом общем виде под школьной дезадаптацией подразумевается, как правило, некоторая совокупность признаков, свидетельствующих о несоответствии социопсихологического и психофизиологического статуса ребенка требованиям ситуации школьного обучения, овладение которой по ряду причин становится затруднительным или, в крайнем случае, невозможным (Э. М. Александровская, 1988; И. А. Коробейников, 1990).

Из этого следует, что в категорию дезадаптированных, прежде всего, будут попадать дети с теми или иными формами нарушения психического развития, и симптомы школьной дезадаптации будут выступать в роли вторичных признаков этих нарушений. Данная схема представляется предельно ясной, но не является единственно возможной. Нередко первичные симптомы психического недоразвития могут быть настолько слабо выраженными, что сами по себе не способны стать причиной нарушений школьной адаптации, но становятся таковой при определенных условиях, связанных уже не столько с индивидуальными особенностями ребенка, сколько с внешними по отношению к нему ситуациями. Диапазон их весьма широк, но источники немногочисленны и ограничиваются, главным образом, негативными факторами, заключенными в неадекватных педагогических воздействиях как со стороны школы, так и со стороны семьи.

Устойчивые, вовремя не скомпенсированные формы школьной дезадаптации, усугубляя проявления изначально негрубых отклонений в психическом развитии ребенка, нередко конструируют симптомокомплексы, феноменологически трудно отличимые от картины психического недоразвития органического генеза. Здесь, в частности, и кроется одна из основных причин трудностей дифференциальной диагностики нарушений развития, выявляемых именно на этапе начального обучения в школе. Необходимость же ранней их дифференциации самоочевидна как в связи с проблемой отбора детей в специальные школы и классы, так и в связи с тем, что в качестве наиболее вероятных негативных последствий школьной дезадаптации следует отметить формирование устойчивых видов нарушения поведения, нередко достигающих уровня клинической и криминальной выраженности (Л. Б. Филонов, 1981; Г. В. Скобло, Т. М. Сокольская, В. М. Шумаков, 1985; К. С. Лебединская, М. М. Райская, Г. В. Грибанова, 1988; Б. Н. Алмазов 1989 и др.).

Знакомство с теоретическими аспектами проблемы, активно разрабатываемой в последние годы и в нашей стране, позволяет отметить, что несмотря на наличие признаков, характеризующих вполне самостоятельный феномен, школьную дезадаптацию все же корректнее было бы рассматривать как частное явление по отношению к общей социально-психической дезадаптации, в структуре которой она (школьная дезадаптация) может выступать как в роли следствия, так и в роли причины. Можно согласиться с Е. Олкинуорой (1983), представляющим процесс дезадаптации в виде «порочного круга», где пусковым механизмом является, как правило, резкое изменение условий жизни, привычной среды, наличие стойкой психотравмирующей ситуации. Однако истоки недостаточной резистентности к воздействиям изменившейся социальной ситуации следует искать на более ранних этапах социализации ребенка: подобный поиск в сочетании с анализом актуальной ситуации его развития и характера возникших у него проблем, единственный путь, позволяющий соотнести генезис индивидуальных особенностей (включающий анализ факторов как биологического, так и социального ряда) в их отношении к возникшим проблемам адаптации.

Именно поэтому проблема школьной дезадаптации, как объект научного анализа, приобретает черты универсальности, способствуя непротиворечивому сближению исследований в области детской психопатологии и физиологии, психологии и педагогики. Отмечая это сближение как несомненно позитивное, следует признать, что существует оно, к сожалению, не как практическая реальность, а скорее как минимально реализованная теоретическая возможность комплексного, междисциплинарного изучения данного феномена. Поэтому описание и интерпретация его симптомов на языках и в системах представлений перечисленных наук часто воспринимается как нечто совершенно самостоятельное, хотя речь идет об одних и тех же явлениях.

В частности, анализ зарубежной и отечественной литературы психологического направления показывает, что термином «школьная дезадаптация» определяются фактически любые затруднения, возникающие у ребенка в процессе школьного обучения. При этом описание их нередко воспроизводит феноменологию, весьма сходную с клиническими описаниями нервно-психической патологии. Наглядным примером такого сближения (если не смешения) психологических оценок дезадаптивного поведения с оценками психопатологическими может служить работа К. Лоуэлла (1973), в которой перечисляются признаки, рассматриваемые автором как критерии дезадаптации, особенно если они проявляются в определенных комбинациях и с достаточным постоянством. В их числе автор называет самые разнообразные симптомы: агрессию по отношению к людям и вещам, чрезмерную подвижность, постоянные фантазии, упрямство, чувство собственной неполноценности, неадекватные страхи, неспособность сосредоточиться в работе, неуверенность в принятии решений, повышенная возбудимость и конфликтность, частые эмоциональные расстройства, чувство своего отличия от других, лживость, заметная уединенность, чрезмерная угрюмость и недовольство, интеллектуальные достижения ниже хронологического возраста, завышенная самооценка, постоянные побеги из школы и дома, сосание пальцев, грызение ногтей, энурез, лицевые тики, тремор рук и прерывистый почерк, говорение с самим собой. Подобные симптомы дезадаптивного поведения приводятся и другими авторами (И. Каммингс, 1944; К. Вэлентин, 1956; Ф. Стоун, Б. Кузумэкер, 1983).

Однако те же симптомы могут фигурировать при описании самого широкого спектра психических отклонений от крайних вариантов нормы (акцентуации характера, патохарактерологическое формирование личности) и пограничных расстройств (неврозы и неврозоподобные, психопатоподобные состояния, резидуальные органические нарушения) до таких тяжелых психических заболеваний, как детская шизофрения и эпилепсия.

Проблема же здесь заключается не только в различной квалификации одних и тех же симптомов психологом и врачом, в первом случае рассматриваемых как симптомы дезадаптации, во втором как проявление психической патологии. И в первом, и во втором случаях это всего лишь констатация первичной феноменологии, которая способна стать пригодным материалом для содержательной диагностики только после квалифицированного анализа многих дополнительных характеристик: времени появления тех или иных симптомов, меры их выраженности, устойчивости и специфичности, динамики, вариантов их сочетания, установления вероятных этиологических факторов и мн. др. (В. В. Ковалев, 1984; М. Ш. Вроно, 1984; Д. Н. Крылов, Т. П. Кулакова, 1988). Но даже при этих условиях не всегда возможно установить точную последовательность причинно-следственных отношений, позволяющую ответить на вопрос о том, что чему предшествовало: школьная дезадаптация появлению нервно-психической патологии или наоборот.

В этой связи, на наш взгляд, вырисовывается стратегическая задача психологической диагностики, которая в данном случае должна быть ориентирована не на уточнение характера, структуры и нозологической принадлежности клинически очерченных расстройств (что является содержанием патопсихологической диагностики), а, во-первых, на раннее выявление нарушений доклинического уровня, как факторов риска возникновения нервно-психической патологии, и, во-вторых, на установление структуры этих нарушений, которые при внешне сходных проявлениях могут иметь совершенно различное психологическое содержание. Таким образом, на этой основе могут быть созданы предпосылки не только для профилактики более серьезных нарушений психического развития, но и для целенаправленной коррекции уже имеющихся отклонений.

Возвращаясь к вопросу о проявлениях школьной дезадаптации, следует отметить, что к числу основных, первичных, внешних признаков и врачи, и педагоги единодушно относят затруднения в учебе и различные нарушения школьных норм поведения. В этой связи, с чисто педагогических позиций, в категорию детей с нарушенной школьной адаптацией попадают, в первую очередь, дети с недостаточными способностями к обучению.

Вместе с тем, как показывает реальная практика, а также данные специальных исследований (Г. Б. Шаумаров, К. К. Мамедов, 1986; Б. Н. Алмазов, 1989; Г. Элой, Д. Макмиллан, 1983; Р. Тейлор, С. Уоррен, 1984; М. Макэви, В. Нордквист, Дж. Канингхэм, 1984), педагог способен лишь констатировать факт неуспеваемости школьника (или его дезадаптированности), однако в большинстве случаев он не может правильно оценить ее истинные причины, если ограничивается в своих оценках рамками традиционной педагогической компетенции. И хотя в этой связи и у учителя, и у ребенка возникает немало серьезных проблем, порождаемых, прежде всего, неадекватностью педагогических воздействий и формирующимися на их основе взаимным чувством неприязни и открытой конфронтации (или односторонней дискриминации), вряд ли было бы корректным упрекать педагога в подобной диагностической несостоятельности. Природа школьной дезадаптации, в том числе и школьной неуспеваемости, может быть представлена самыми различными факторами, в связи с чем, как говорилось выше, она и стала объектом междисциплинарного изучения.

Среди реальных причин, лежащих в основе нарушений школьной адаптации, фигурируют и недостаточная готовность ребенка к школе, социально-педагогическая запущенность; длительная и массивная психическая депривация; соматическая ослабленность ребенка; нарушение темпов и качества формирования отдельных психических функций; нарушения формирования так называемых школьных навыков (дизлексия, дисграфия, дискалькулия); двигательные нарушения; эмоциональные расстройства (Н. Г. Лусканова, И. А. Коробейников, 1992). Перечисленные нарушения следует рассматривать как факторы риска, способные при определенных условиях стать причинами школьной дезадаптации, но отнюдь не предопределяющие ее фатально. Степень условной патогенности этих факторов, так же как и обратимости сформировавшихся нарушений, складывается из многих составляющих, включающих и компенсаторные процессы, и позитивные изменения средовой ситуации. Кроме того, каждый из этих факторов имеет сложноорганизованную структуру и потому нуждается в тщательном анализе, который мог бы позволить оценить истинную меру его деструктивных и тормозящих влияний на процесс психического развития конкретного ребенка. Очевидно и другое: все названные факторы представляют угрозу, прежде всего, для интеллектуального развития ребенка, частью выступая как реальные предпосылки его нарушения, частью как его симптомы.

Зависимость же школьной неуспеваемости от интеллекта не нуждается в особых доказательствах, так как именно на интеллект ребенка в младшем школьном возрасте ложится основная нагрузка. В этой связи даже легкие интеллектуальные нарушения, скорее всего, будут затруднять процесс обучения и требовать специальных мер коррекции. Если же речь идет о ребенке с задержкой психического развития (не говоря уже об олигофрении), направленном в массовую школу, то дезадаптация его представляется неизбежной.

Несостоятельность в учебной деятельности приводит, как известно, к нарушениям школьной дисциплины, повышенной конфликтности с окружающими, что на фоне полной утраты интереса к школе нередко интегрируется в асоциальную личностную направленность, а также может приводить к возникновению нервно-психических и психосоматических расстройств (В. В. Ковалев, 1979; В. С. Манова-Томова и др., 1981). В основе нарушения школьных дисциплинарных норм могут лежать и отклонения в поведении первичного уровня, формирующиеся в связи с нейродинамическими расстройствами синдромами гипервозбудимости или психомоторной заторможенности, причем психологические трудности дезадаптирующего характера чаще всего имеют все же вторичную обусловленность, возникая как следствие неверной интрепретации учителем их индивидуально-психологических особенностей (В. С. Манова-Томова, 1981).

Немалую роль в успешной адаптации к школе играют характерологические и шире – личностные особенности детей, сформировавшиеся на предшествующих этапах развития. Несформированность у ребенка необходимых коммуникативных навыков или наличие отрицательных личностных черт часто приводят к его отвержению или пассивному игнорированию одноклассниками.

К числу важнейших внешних факторов, способных привести к быстрой и достаточно тяжелой дезадаптации ребенка, следует отнести демонстративно негативное отношение к нему со стороны учителя, формирующее аналогичное отношение и со стороны сверстников, результатом которого является ситуация травмирующей изоляции такого ребенка. Исследования Я. Л. Коломинского и Н. А. Березовина (1975), С. В. Кондратьевой (1980), Ж. К. Султангалиевой (1985), Р. Ф. Савиных (1975), К. Вэлентина (1956), Д. Соломона и А. Кендэлла (1979) показали, что отрицательный стиль отношения учителя к ученикам, недисциплинированным или плохо справляющимся с учебой, приводит к тому, что уже в первом классе они попадают в категорию «отвергаемых», что препятствует нормальному развитию их интеллектуальных способностей, формирует у них нежелательные черты характера и уже вторично усугубляет школьную неуспеваемость.

Подводя итог описанию признаков и факторов школьной дезадаптации, следует подчеркнуть, как минимум, три основных момента, важных, на наш взгляд, для верного понимания сущности этого феномена, а также для формулировки общих принципов его диагностики.

Во-первых, каждый из перечисленных факторов крайне редко встречается в «чистом», изолированном виде и, как правило, сочетается с действием других факторов, образуя сложную, иерархизированную структуру нарушений школьной адаптации.

Во-вторых, действие любого фактора носит не прямой характер, а реализуется через целую цепь опосредствований, причем на разных этапах формирования дезадаптации мера патогенности каждого фактора и его место в общей структуре не являются постоянными.

В-третьих, становление картины школьной дезадаптации происходит не просто на фоне, а в неразрывной динамической связи с симптомами психического дизонтогенеза, что однако не дает оснований для их отождествления, но диктует необходимость анализа их соотношения в каждом конкретном случае.

Подводя же общие итоги теоретического анализа проблемы социализации и социально-психической адаптации личности детей с нарушениями психического развития, следует подчеркнуть ряд наиболее существенных, на наш взгляд, моментов.

Теснейшая связь процессов социализации и социальной адаптации определяется наличием единого интегрирующего их объекта – личностью ребенка; при этом усвоение социального опыта индивидом, под которым подразумевается, прежде всего, опыт, приобретаемый в структуре межличностных отношений, происходит на основе социально-психической адаптации, как сложнейшего механизма формирования модуса социального поведения.

Феномен первичной интеллектуальной недостаточности, обнаруживающий себя уже на ранних этапах онтогенеза, оформляется в фактор нарушения процесса социализации опосредствованно – через структуры дезадаптивных способов поведенческого реагирования на неприятие со стороны ближайшего окружения (как в младенчестве, так и на последующих этапах развития).

Неблагоприятный опыт ранних социальных взаимодействий, усваиваемый ребенком с легкими признаками дизонтогенеза (или даже без таковых) в асоциальных и педагогически некомпетентных семьях или в условиях психической депривации (воспитание вне семьи), приводит к вторичным нарушениям психосоциального развития и углублению социально-психической дезадаптированности его личности.

Наиболее интенсивные сдвиги в структуре социально-психической адаптированности происходят при резких изменениях социальной ситуации развития, связываемых с процессом вхождения в организованные группы сверстников и особенно с началом освоения ситуации школьного обучения.

На более поздних этапах возрастного развития (подростковый, юношеский возраст) особенности социально-психической адаптированности определяются характером динамики интеллектуального развития и сферы самосознания (самооценка, уровень притязаний, критичность), частично рассматриваемых в контексте адекватности постановки жизненных целей, а также характером (знаком) и интенсивностью микросоциальных влияний.

Глава III

Обоснование и описание методического подхода, объектов и методов исследования

1. Уточнение объекта и задач исследования

В формулировке гипотезы исследования выдвигалось предположение о том, что в роли звена, способного интегрировать основные факторы, определяющие процесс психосоциального развития ребенка с интеллектуальной недостаточностью, может рассматриваться социализация, качественное своеобразие которой обнаруживает зависимость как от конституционально-генетических, так и средовых влияний; что характер взаимодействия этих влияний, в свою очередь, определяет как клинические особенности психического недоразвития ребенка, так и особенности его социально-психической адаптации и социального поведения в целом.

Однако подобная схема, как это легко увидеть, является универсальной для любых вариантов развития, в том числе и нормального. В ней отсутствует какая-либо специфика, распространяющаяся, в частности, на контингент изучаемых нами детей. И это естественно, потому что речь идет об общих закономерностях психического развития. Наша же задача виделась в том, чтобы уточнить меру специфичности этого процесса при его нарушениях.

Основания для постановки подобной задачи дают данные многочисленных клинических и психолого-педагогических исследований, которые в совокупности своей отчетливо демонстрируют не только неполноценность органических предпосылок у этой категории детей, но и своеобразие социальной ситуации, в которой оно протекает.

Общие закономерности взаимодействия двух этих «линий развития» – натуральной и социальной – применительно к аномальному ребенку, как об этом подробно было сказано выше, сформулированы Л. С. Выготским, на идеях которого была выстроена современная дефектология. Однако развитие его идей получило, на наш взгляд, несколько односторонний характер, сконцентрировавшись преимущественно на задачах изучения и коррекции нарушений познавательной сферы ребенка. Позже аналогичный подход был реализован и в отношении детей с более легкими степенями психического недоразвития. Между тем основные положения концепции Л. С. Выготского базировались на современных ему представлениях об олигофрении, причем, как это можно сегодня предположить, с достаточно выраженной степенью умственной отсталости.

Этот момент хотелось бы подчеркнуть как имеющий весьма важное значение: основные постулаты дефектологии сложились в 30–40-е годы, опираясь на «образ» умственно отсталого ребенка тех лет. Между тем сам объект за прошедшие десятилетия видоизменился, как минимум, под влиянием трех причин социального характера.

Одна из них может быть обозначена как феномен «социального патоморфоза», суть которого заключается в том, что за 40–50 лет произошло известное повышение культурно-образовательного и материального уровня развития нашего общества, значительно увеличилась интенсивность и доступность средств массовой информации, что неизбежно должно было способствовать смягчению или видоизменению основного (интеллектуального) дефекта при олигофрении (И. А. Коробейников, 1987).

Другая причина связывается с усложнением программ школьного обучения, соответственно повышавшим уровень требований к интеллектуальным способностям детей и ужесточавшим критерии отбора. С большой степенью вероятности можно предположить, что сегодняшние дети с задержкой психического развития и даже с легкой дебильностью в 50–60-е годы квалифицировались как невысокая возрастная норма (возможно, правда, в связи с недостаточным развитием сети специального обучения).

И третья причина, особенно отчетливо обозначившаяся в последние годы, связана с деструктивными процессами, происходящими в современной семье: увеличение количества разводов, рост алкоголизации и асоциальных (антисоциальных) форм поведения, порождающие безнадзорность и «сиротство» при живых родителях.

Неоднородность и, в известной мере, противоречивость этих тенденций лишает прежней определенности привычные диагностические критерии, затрудняет этиологическую квалификацию состояний психического недоразвития и порождает известную беспомощность перед ростом пограничных форм интеллектуальной недостаточности.

Сегодняшняя концепция психолого-педагогической помощи детям, отстающим в развитии, нуждается, на наш взгляд, в существенной реконструкции некоторых своих положений. В первую очередь, это касается ее направленности, прежде всего, на процесс обучения, результатом которого должна стать успешная социальная адаптация умственно отсталого ребенка. То есть предполагается, что относительная компенсация интеллектуальных нарушений как бы сама по себе будет способствовать и устранению личностных проблем ребенка. Однако здесь усматриваются известные противоречия с позициями Л. С. Выготского, который интеллектуальный дефект относил к первичным, то есть наименее успешно корригируемым нарушениям развития и выражал больше оптимизма в отношении возможности личностного, социокультурного развития ребенка, которое должно осуществляться, прежде всего, через усвоение (пусть в упрощенных формах) социальных норм и отношений. Разумеется, интеллектуальное обеспечение этого процесса играет весьма важную роль, но однако не единственную и, возможно, не главную, на что указывают описанные нами выше факты выраженных нарушений социально-психической адаптации у детей с относительно сохранным интеллектом.

В этой связи основные задачи нашей работы направлены на уточнение характера личностных проблем ребенка с интеллектуальной недостаточностью, на уточнение особенностей их проявления, а также возможных механизмов их формирования в процессе социализации. Эти задачи, на наш взгляд, представляют не только теоретический, но и практический интерес, поскольку имеют самое непосредственное отношение к повышению эффективности коррекционной работы с умственно отсталыми детьми, конечная цель которой – успешная интеграция этих детей в обществе.

Конструируя схему исследования для основной выборки испытуемых на конкретно-методическом уровне, мы исходили из теоретического анализа основных симптомов, психологических механизмов и факторов риска школьной дезадаптации, которую рассматривали как частное, но наиболее информативное в младшем школьном возрасте проявление общей социально-психической дезадаптации личности ребенка.

В число основных объектов исследования вошли особенности интеллектуального развития ребенка, структурные и содержательные характеристики самооценки и ценностных ориентаций, модус поведенческого реагирования в ситуациях фрустрации, социометрический статус ребенка в группе. Все экспериментальные данные анализировались в сопоставлении с характеристиками реального поведения учащихся, их успеваемостью, а также с данными психологического анализа анамнестических сведений, получаемых (там, где это было возможно) в беседе с матерью ребенка и отражающими, главным образом, период его дошкольной социализации.

Описанная ниже схема исследования касается основной выборки испытуемых учащихся младших классов вспомогательных и общеобразовательных школ. Для уточнения отдельных выводов и наблюдений нами привлекались данные дополнительных исследований, выполнявшихся параллельно со сбором основного материала или после его завершения.

2. Характеристика конкретных методов исследования, обоснование их применения и общие принципы интерпретации результатов

1. Детский адаптированный вариант методики Векслера (А. Ю. Панасюк, 1973)

Данная методика, относящаяся к категории тестовых систем для исследования интеллекта, в подробном описании не нуждается, так как уже более 20 лет широко используется в нашей клинико-психологической практике. Основания для предпочтения этого метода известным патопсихологическим пробам, применяющимся для анализа познавательной деятельности, изложены нами выше (разнообразие направленности отдельных субтестов на различные структурные образования интеллекта, стандартизация процедуры, позволяющая получить количественные оценки достижений испытуемого).

Качественный анализ экспериментальных данных осуществлялся на основе общих принципов экспериментально-психологического исследования (Б. В. Зейгарник, 1976; С. Я. Рубинштейн, 1970, 1979), а также частной схемы, разработанной нами для обследования старших дошкольников (И. А. Коробейников, 1982): анализировались общие характеристики деятельности (темп, работоспособность, продуктивность), аффективно-личностные ее компоненты (особенности контакта, мотивации, характера эмоционального реагирования на затруднения, успех и др.). Применялись и приемы, рекомендованные Н. Г. Лускановой (1987) для поддержания интереса к работе и уровня ее продуктивности (изменение порядка предъявления субтестов) и для более достоверной оценки отдельных интеллектуальных качеств ребенка (продление времени выполнения задания после стандартной оценки результата).

Кроме того, проводилась содержательная интерпретация соотношения успешности выполнения вербальных и невербальных субтестов с учетом имеющихся литературных данных об их диагностической ценности (Г. Б. Шаумаров, 1980; В. И. Лубовский, 1981).

Целью всех перечисленных аналитических процедур являлось не только уточнение нозологического диагноза, но и структурирование его на уровне функциональных характеристик.

Дополнительного теоретического обоснования включения данной методики в общую диагностическую схему, на наш взгляд, не требуется, учитывая, что обследуемый контингент детей характеризуется той или иной степенью неблагополучия в интеллектуальной сфере.

2. Комплексная методика изучения самооценки и ценностных ориентаций

В теоретических главах работы значение этих характеристик уже упоминалось в общих чертах в связи с проблемой регуляции социального поведения и исследованиями личности умственно отсталого ребенка. Вместе с тем, считаем необходимым дать более развернутое представление о содержательной связи этих образований и их роли в процессе социализации и социальной адаптации ребенка. Кроме того, применявшийся нами вариант методики имеет некоторые отличия от традиционных.

Роль ценностных ориентаций, составляющих, как уже говорилось выше, иерархически наиболее сложный и высокий уровень потребностно-мотивационной сферы, особенно велика в формировании общей направленности личности (Л. И. Божович, 1968), а также тех или иных стратегий социального поведения. Однако одним из важных условий продуктивной реализации этих стратегий в деятельности является достаточный уровень осознания индивидом собственных возможностей и, прежде всего, тех из них, которые, в первую очередь, соотносятся с его потребностями и жизненными целями. То есть речь идет о самооценке как образовании, не только с той или иной мерой адекватности отражающем в самосознании индивида наиболее значимые (в контексте ценностно-заданных целей) характеристики его личности, но и участвующем в коррекции этих целей, выборе оптимальных тактических приемов для их достижения, то есть выступающем в роли регулятора социального поведения. В противном случае неизбежно формируются «неадекватные мотивационные стратегии, свидетельствующие о дисгармоничном строении личности, например, выбор целей, находящихся значительно выше или ниже функциональных возможностей данного индивида» (Л. И. Анцыферова, 1982, с.38).

Приведенные рассуждения, приемлемые для анализа мотивационной сферы взрослого человека, несомненно, не могут быть в полной мере отнесенными к детям младшего школьного возраста, к тому же и отстающим в развитии. Но если рассматривать ценностные установки и самооценку не в контексте глобальных жизненных целей, а лишь в качестве наиболее общих предпосылок формирующейся направленности личности и способов регуляции собственного поведения, то такая задача представляется не только вполне оправданной, но и необходимой: и ценностные ориентации, и самооценка представляют собой сложный результат предшествующей социализации ребенка, интегрирующей индивидуальный опыт его отношений с действительностью.

О принципиальной возможности экспериментального исследования этих психологических образований, в том числе и у умственно отсталых детей, мы уже упоминали, ссылаясь на работы Н. И. Непомнящей, С. Я. Рубинштейн, Ж. И. Намазбаевой и др. Однако анализ этих работ демонстрирует, во-первых, несколько иную направленность исследовательских интересов авторов, рассматривавших ценностные ориентации и самооценку как важные компоненты формирующейся личности ребенка (главным образом, в связи с уровнем критичности его мышления), но не соотносившие их с образованием механизмов социального поведения и прогнозом успешности социальной адаптации в целом. Во-вторых, каждое из этих образований рассматривалось изолированно друг от друга, несмотря на наличие теснейшей психологической связи между ними, неизбежно подвергающей их различным формам взаимовлияния и взаимозависимости.

Исходя из гипотетических представлений, можно предположить, что частные самооценки, то есть оценки себя в той или иной конкретной сфере, будут влиять на регулирование поведения лишь в той мере, в какой фактор самооценки будет представлен в системе ценностных ориентаций. Можно также предположить, что самооценка по наиболее значимым ценностям в большей мере связана с формированием стратегии поведения. С другой стороны, вряд ли социально значимые ценности, входящие в ценностную структуру индивида лишь на формальном уровне, то есть на уровне «знаемого», будут иметь существенное значение для формирования его поведения. Исходя из этого, мы сочли целесообразным комплексное изучение ценностных ориентаций и самооценки ребенка в сопоставлении с особенностями его реального поведения.

При разработке методики мы руководствовались следующими соображениями. Применяемые в настоящее время приемы изучения самооценки опираются на произвольно заданные параметры («здоровье», «характер» и пр.), не учитывающие их субъективную ценностность для испытуемого. Ряд других методик, включающих этот принцип, не позволяет провести количественную оценку результатов и также недостаточно фиксирует ценностные ориентации. С учетом сказанного мы сконструировали методику, позволяющую выделить наиболее значимые для ребенка ценностные характеристики, а затем выявить по ним его самооценку. Мы полагали, что при таком подходе значения самооценки будут более актуальными и содержательными, чем при оперировании произвольно заданными параметрами. Для простоты сопоставления данных мы использовали шкалу, в которой каждое значение самооценки определяется в баллах от одного до десяти. Составление предъявляемого набора ценностных характеристик было основано на учете детских высказываний в комментариях к социометрическому опросу, а также с учетом литературных данных. Для каждой серии эксперимента было отобрано по 7 наиболее часто встречающихся ценностей (большее их количество могло бы отрицательно сказаться на валидности). После предварительной апробации (проведенной нашим научным сотрудником А. Ч. Агаевым) был составлен окончательный вариант набора ценностных характеристик.

Опуская подробности диагностической процедуры и описание стимульного материала (см. И. А. Коробейников, А. Ч. Агаев, Ш. Д. Миндиашвили, 1990), представим лишь основные параметры оценки конечных результатов.

1. Оценка дифференцированности системы ценностей.

Низкая дифференциация выражается в сближении относительного веса наиболее и наименее значимых ценностей, что часто наблюдается у детей с трудностями адаптации. Для хорошо адаптированных школьников характерны высшие баллы для наиболее значимых ценностей и низшие для наименее значимых.

2. Степень соответствия самооценки ценностным ориентациям.

Для неблагополучной адаптации достаточно типичной является ситуация, когда при исследовании самооценки (на 1-м этапе) более низкие баллы соответствуют наиболее значимым ценностям.

Мера гармоничности между самооценкой и ценностными ориентациями может рассматриваться как показатель меры эмоционального комфорта, субъективно ощущаемого ребенком и играющего немаловажную роль в формировании механизмов его адаптивного поведения.

3. Степень соответствия самооценки предполагаемой оценке учителя. Анализ этих оценок осуществляется по наиболее значимым и наименее значимой ценности. Признаком дезадаптации может служить предположение или уверенность ребенка в факте недооценки его личности учителем.

3. Методика ценностно-ориентированной беседы

Оценка диагностических и прогностических возможностей описанной выше методики, то есть мера ее способности отражать уровень школьной адаптированности детей и выявлять признаки риска возникновения дезадаптации, будут более подробно освещены в следующей главе работы. Здесь же следует лишь отметить, что, в первую очередь, обладая способностью к отражению структуры соотношения самооценки и ценностных ориентаций, содержательные характеристики последних все же не избавлены от определенной «заданности»: ребенок оперирует хотя и наиболее популярными ценностными качествами, но все же ограниченными строго определенным их количеством. К тому же в эксперименте изначально создается установка на сознательную оценку предлагаемых качеств, понятную по своей диагностической направленности (оценивание себя).

В этой связи вполне вероятно появление выборов и оценок, основанных на желании соответствовать социальным экспектациям: если ребенку понятен смысл процедуры, не исключено, что он будет выбирать те характеристики, которые в его представлении, связываются с образом «хорошего» ученика. Кроме того, в содержательном плане, предъявляемые характеристики отражают исключительно личностные качества, не захватывая сферы ценностного отношения к тем или иным видам деятельности или материальным объектам.

Однако для того, чтобы получить пусть самое общее представление о ценностных тропизмах или об актуальном уровне потребностно-мотивационных установок, необходима большая степень свободы выбора ценностных объектов, а также меньшая степень их содержательной заданности. В методическом отношении здесь также требуется определенная «закрытость стимулов», то есть предъявление вопросов в форме, не провоцирующей ответов, согласующихся с ожиданиями экспериментатора.

Отдавая себе отчет в крайней сложности экспериментального анализа содержательных характеристик мотивационной сферы (методическая сложность подобного анализа является общеизвестной), мы, тем не менее, попытались разработать методику, способную, пусть в самых общих чертах, фиксировать доминирующие ценностные установки в сфере взаимодействия ребенка с окружающей действительностью. Речь идет именно об установках, так как предполагается, что мера осознанности ответов испытуемого в структуре описанного ниже методического приема значительно меньше, чем в предыдущей методике.

Основанная на моделировании воображаемой игровой ситуации, в большинстве случаев пробуждавшей интерес и положительное эмоциональное отношение ребенка, технически несложная и кратковременная процедура исследования позволяла, тем не менее, получать определенные представления не только о ценностных предпочтениях детей, но и об особенностях их самооценки, уровня притязаний и о некоторых других характеристиках, не менее интересных как для анализа их психической деятельности, так и структуры социально-психической адаптированности.

В содержательном плане методика, названная нами «Путешествие», включает в себя ряд относительно независимых вопросов, объединенных общим сценарием и направленных на выявление ценностных предпочтений ребенка, которые определяются по характеру выбора той или иной категории объектов, качеств, желаний.

Описание методики «Путешествие»

Вводная инструкция: «Представь себе, что ты собираешься на два дня поехать в другой город отдохнуть. Поедешь на поезде. Ехать долго – целые сутки, то есть целый день и целую ночь. Не возражаешь? Попробуешь представить себе такое путешествие?» (Необходимо добиться внятного, утвердительного ответа, стимулировать у ребенка готовность к «путешествию»).

Ситуация 1. «Тебе надо решить, что взять с собой в дорогу. Тебе дали удобный и красивый чемодан, но с одним условием: ты можешь в него положить не больше 10 разных вещей. Это может быть, что угодно, но не больше 10 предметов. Подумай, что ты возьмешь с собой в дорогу? Называй по одной вещи!»

При медленном, неуверенном выборе допускается стимуляция общего характера; кроме того, надо вслух вести счет (вместе с ребенком) отобранных вещей.

Ситуация 2. «Вопрос с вещами решен. Теперь надо решить вопрос с попутчиками. Ты можешь взять с собой двух человек: одного взрослого (любого – тетю или дядю) и одного товарища (мальчика или девочку – кого хочешь). Подумал? Итак, кого бы ты взял с собой?»

После выбора попутчиков задается вопрос: «А какой он этот дядя (тетя)? Расскажи мне, пожалуйста, про него. Почему ты хочешь взять именно его (ее)?»

«А теперь расскажи мне про… (мальчика или девочку). Почему именно с ним (с ней) ты хотел бы путешествовать?»

Здесь не только возможны, но и необходимы настойчивые расспросы, чтобы добиться внятной аргументации выбора.

Ситуация 3. «Город, в который ты приехал, очень интересный для детей. В нем много детских магазинов, где можно купить красивую одежду, игрушки, книги. Там есть кукольный театр. И еще кинотеатр, где с утра до вечера показывают мультики. Зоопарк, где много разных зверей и где можно покататься на живой лошадке. Есть там и детские кафе, где вкусно кормят, продают мороженое, фруктовую воду, всякие сладости. Но для того, чтобы попасть в кино, в зоопарк, магазин или кафе, надо получить туда билеты. И ты должен сам их заработать. Для этого есть несколько способов. Сейчас я тебе их назову, а ты можешь выбирать:

решить две арифметические задачи

подмести метлой улицу

пришить на одежду 5 пуговиц

написать без ошибок диктант

вымыть пол в большой комнате

один час поиграть с маленьким ребенком

спеть песню

сделать игрушку из пластилина

быстро пробежать один километр

рассказать сказку, стихотворение или рассказ.

«Ты можешь выполнить только два из этих заданий. Но выполнить их надо очень хорошо. За каждое ты получишь по одному билету: билет в магазин или билет в кино, в кафе, в зоопарк, куда захочешь. Какие задания ты выбираешь?

Какие ты лучше всего сможешь выполнить? «(медленно повторяются еще раз все 10 заданий). После того как выбор сделан:

Ситуация 5. «А теперь скажи, куда бы ты хотел получить билеты? Всего два билета! Всего два! (вновь перечисляются все «удовольствия»)

Ситуация 6. «После того, как ты сходил в…, тебе неожиданно повстречался волшебник. И сказал, что может выполнить три твоих желания. Любых желания, понимаешь? Но всего три! Не торопись и подумай, что бы ты хотел у него попросить. Итак, что бы ты попросил у волшебника в первую очередь? Какое твое первое желание?

А потом? Второе желание?

И еще одно желание у тебя осталось. Что бы ты еще хотел?

Схема анализа и общие принципы интерпретации результатов.

Моделируемые в беседе ситуации выбора при общей их «ценностной» направленности имеют относительную автономность (разнопредметность) содержания. Поэтому первоначальный анализ должен касаться каждой ситуации в отдельности.

Кроме того, в соответствии с общими принципами анализа, заложенными в структуру экспериментально-психологического исследования, фиксируются и соответствующим образом интерпретируются особенности эмоционального реагирования на различные стимулы, общая активность, целенаправленность, продуктивность и т. п.

Выбор 1.

1) После инструкции оценивается степень эмоциональной включенности, готовности ребенка принять предлагаемую ситуацию.

2) Фиксируется мера спонтанности, легкости выбора предметов (латентный период, массивность внешней стимуляции), разнообразие выборов;

3) Оценка преобладающего содержания выборов, которые формально могут отражать потребности витального уровня (пища, лакомства, одежда), игровые интересы, стремление к комфорту, потребности, связанные с учебной деятельностью (чаще с желанием продемонстрировать соответствие предполагаемым ожиданиям взрослых) и т. п.

4) Оценка целенаправленности выборов, то есть степени соответствия требованиям моделируемой ситуации. Неадекватные в этом отношении выборы должны анализироваться особо. Иногда в них можно обнаружить проявления инертности или аффективной ригидности («привязанность» к первому сделанному выбору); иногда склонность к фантазированию или выраженное доминирование игровой мотивации, имеющей дезорганизующий эффект, ослабляющей контроль над собственными действиями; иногда актуализация чего-то страстно желаемого вне всякой связи с заданной ситуацией.

Выбор 2. Предполагается, что выбор взрослого «попутчика» может означать: а) выбор объекта идентификации (как правило, лица того же пола); б) выбор лица, способного обеспечить опеку, защиту, комфорт, то есть обеспечить удовлетворение потребностей витального уровня и, позволяющего снять с себя заботы и опасения, связанные с «путешествием»; в) выбор лица, способного удовлетворить потребности в эмоционально насыщенных, интимных контактах со взрослым, в полноценном общении. Не исключается и объединение всех ожиданий в одном лице. Объективность и содержательность интерпретации зависит от степени подробности и разнообразия аргументации выбора, то есть набора характеристик, приписываемых ребенком взрослому (или ожидаемых от него). В этой связи подчеркивается необходимость стимулирования развернутых ответов.

Выбор сверстников интерпретируется также на основе характеристик испытуемым его качеств. Часто содержание ответов ребенка подтверждает (пусть косвенно) его потребностную направленность, выявляемую в первой ситуации выбора. Например, выбранный попутчик-сверстник «веселый», «хорошо играет», «делится едой», «хорошо учится» и пр. Или прослеживается связь с первым выбором во второй ситуации: «сильный», «смелый», «заступается за меня» и пр.

Выбор 3. Оценивается по готовности продемонстрировать те или иные умения, навыки, отражающие, прежде всего, уровень притязаний, самооценку ребенка в отношении деятельностей разного уровня сложности. Нередко здесь выявляется стремление соответствовать ожиданиям, иногда с оттенком некоей демонстративности поведения.

Интерпретация содержания этой группы выборов проводится в контексте дополнительных сведений о ребенке (как, впрочем, и всех остальных выборов). В частности, здесь значима связь с успеваемостью ребенка по конкретным предметам, с общей его активностью, с уровнем понимания содержания социальных экспектаций (чего от него больше ожидает и ценит в нем взрослый: готовность мыть полы или читать стихи). При явном подозрении на неадекватность выбора возможностям ребенка, ему предлагается, например, прочитать стихотворение, написать короткий диктант и т. п.

Выбор 4. Имеет подчиненное значение (для сохранения структуры задания). Иногда дает дополнительную информацию, штрихи к ранее определившимся ценностным тропизмам, что в большей мере выявляется в комментариях к выборам. Например, мотив посещения зоопарка может быть связан с потребностью в эмоциональном тепле, которого объективно не хватает ребенку, с переживанием им чувства одиночества, изоляции; посещение кафе в дополнение к преобладающему выбору еды при сборе в «путешествие» может указывать на постоянное чувство голода, страх остаться голодным, что уточняется по нюансам выбора.

Выбор 5. Способен выявить уровень идеальных ценностей, перспектив личностного развития, характер актуальных личностных проблем, общий модус отношения к действительности, к людям, к себе, то есть широкий контекст мотивационных предпочтений.

Интересна оценка выбора желаний не только в плане квалификации их ценностного содержания, но и с точки зрения возможности их осуществления самим ребенком (предпочитает переложить на волшебника то, что должен и потенциально может сделать сам).

Обобщенная интерпретация данных может претендовать на диагностическую ценность лишь в сопоставлении с объективными сведениями о реальном поведении ребенка, истории его развития, а также с результатами выполнения других психодиагностических проб, прежде всего, с особенностями выполнения методики комплексного изучения самооценки и ценностных ориентаций.

4. Методика исследования фрустрационного поведения, тест Розенцвейга

Одной из наиболее существенных трудностей в изучении личности младших школьников, как отмечают В. М. Блейхер и А. В. Крук (1985), является отсутствие у детей данного возраста склонности к самораскрытию в диалоге со взрослым. В этой связи значение косвенных, опосредствованных методов исследования личности существенно возрастает. К этой категории, как известно, относятся проективные методики, позволяющие исследовать те личностные особенности, которые наименее доступны непосредственному наблюдению или опросу.

Рисуночный тест фрустрации Розенцвейга хорошо известен как психодиагностический инструмент, вполне пригодный для решения не только исследовательских, но и практических задач (Н. В. Тарабрина, 1973, 1984; Т. П. Гаврилова, Е. В. Фетисова, 1979;А. М. Прихожан, Н. Н. Толстых, 1982, 1990; Е. Е. Данилова, 1990;И. А. Коробейников, А. Ч. Агаев, Ш. Д. Миндиашвили, 1990; Д. В. Лубовский, 1990; И. И. Мамайчук, Г. В. Пятакова, 1990; Х. Р. Мендоса, 1990 и др.). Процедура оценки и интерпретации результатов использовалась нами в традиционном виде. Техника проведения отрабатывалась нами самостоятельно (И. А. Коробейников с соавт., 1990).

5. Оценка успешности межличностных контактов на основе социометрического статуса ребенка

Как уже говорилось выше, одним из наиболее частых признаков дезадаптированности школьника являются нарушения поведения, разнообразие внешних проявлений которых, так же как и обусловливающих их психологических механизмов, определяется, с одной стороны, влиянием специфики социальной ситуации развития ребенка, с другой стороны, его индивидуально-психологическими (индивидуально-психофизиологическими) особенностями. При этом далеко не всегда недостаточно упорядоченное, не соответствующее школьным нормам поведение может рассматриваться как самоочевидный признак дезадаптированности. И, напротив, фасад «тихого», непритязательного поведения нередко может маскировать глубокий эмоциональный дискомфорт, связанный с неудачами в сфере межличностных отношений.

Возвращаясь к определению понятия социально-психической адаптированности, вспомним, что главным ее условием является возможность удовлетворения личностью своих основных социогенных потребностей. Если же уточнить содержание доминирующих социогенных потребностей ребенка младшего школьного возраста, то здесь следует выделить, прежде всего, потребность в признании со стороны ближайшего окружения (сверстников, соучеников), потребность в самоутверждении, которые могут зарождаться, формироваться и удовлетворяться лишь в сфере активных и достаточно широких межперсональных взаимодействий. Неудовлетворенность своим положением в группе, неумение согласовать свои притязания с ее требованиями, выработать приемлемую стратегию поведения и выступают как основные источники конфликтов. Поэтому, на наш взгляд, ни слабая успеваемость, ни плохое поведение ученика сами по себе не должны рассматриваться как абсолютно однозначные эквиваленты школьной дезадаптации, поскольку не во всех случаях они имеют негативное влияние на сферу межличностных взаимодействий, являющуюся той основной средой, через которую преломляются и в которой осуществляются процессы адаптации ребенка к школе. Но неудачи в межличностных отношениях, выражающиеся в нарушении нормальных контактов со сверстниками, являются уже вполне отчетливыми признаками социально-психической (в том числе и школьной) дезадаптации.

Мы уже приводили точку зрения ряда исследователей, согласно которой потребность в общении с другими людьми является базальной и ее недостаточное удовлетворение может иметь нежелательные для развивающейся личности последствия. Психологический дискомфорт, возникающий у ребенка с фрустрированной потребностью в общении, вынуждает его к поиску средств защиты и компенсации. А так как выбор этих средств в детском возрасте весьма ограничен, то самоактуализация часто осуществляется в разной мере осознанном противодействии школьным нормам, за которым стоит стремление занять привилегированную позицию в среде сверстников. Реакция других членов группы на такое поведение может быть также различной: от активного отвержения ребенка в открытых межличностных конфликтах до пассивного игнорирования, когда большинство членов классного коллектива как бы не замечает тех или иных учащихся, не проявляя к ним ни отрицательного, ни положительного отношения. Подобная изоляция, по мнению некоторых авторов (К. Обуховский, 1972), наиболее тяжело переживается ребенком, и формы протеста против подобной изоляции могут быть наиболее агрессивными и наименее конструктивными. Однако в зависимости от индивидуальных характеристик аффективности, активности, уверенности в себе и других личностных качеств, а также от степени глубины переживаемой фрустрации, ее проявления во внешнем поведении иногда длительное время могут оставаться незамеченными внешним наблюдателем (педагогом). Поэтому для оценки истинной меры психологического комфорта в межличностных отношениях, весьма важной для понимания индивидуального стиля адаптивного поведения ребенка и уровня его социально-психической адаптированности, необходимы специальные средства индикации возможных нарушений в этой сфере.

В качестве надежного экспресс-метода такого рода рекомендуется использование социометрического опроса, позволяющего определить иерархию межличностных предпочтений для каждого члена группы.

Техника проведения социометрического опроса в нашем исследовании имеет некоторые отличия от традиционной, где возможна одновременная, фронтальная работа со всеми членами группы (такую технику мы использовали при обследовании учащихся массовых школ).

Опрос же детей с нарушениями развития проводился нами индивидуально, во избежание ошибок из-за возможности нечеткого усвоения полученной инструкции, эмоциональной дезорганизации в условиях необычной ситуации и ряда других факторов. По нашим данным, такая модификация процедуры, растянутой во времени и потому допускающей обмен информацией между детьми, существенно не влияет на ее результаты: как высокий, так и низкий «рейтинг», получаемый ребенком при опросе, в целом отражал реальное отношение к нему со стороны членов группы (И. А. Коробейников, И. Л. Крыжановская, В. А. Портнов, 1994).

Социометрический статус вычислялся стандартно: делением суммы всех выборов (их значений), полученных данным членом группы, на количество ее членов минус 1. Полученный показатель является индикатором положения ребенка в группе.

Кроме того, нам представлялась полезной дополнительная информация об основаниях выборов, сделанных учеником. После завершения описанной процедуры опроса мы уточняли, почему именно этого ученика опрашиваемый выделяет как наиболее (или наименее) желаемого партнера: «Чем тебе нравится (не нравится) Иванов? Почему именно с ним ты хотел (не хотел бы) сидеть за одной партой?»

Из ответов на эти уточняющие вопросы, во-первых, можно было выяснить содержание ценностных ориентиров, выделяемых ребенком в системе межличностных отношений. При разном уровне точности и развернутости ответов не составляло труда квалифицировать их общую направленность. Например, активное неприятие агрессивного стиля поведения («злой», «дерется», «ругается» и, соответственно, противоположные характеристики при позитивном выборе); ориентация на нравственно-этические критерии («ябеда», «жадный», «все время врет», «ворует»); на эстетические качества («грязный», «неумытый», «неряха»); наличие потребительских установок («делится жвачкой», «приносит из дома конфеты», «дает все, что попросишь») и др.

Во-вторых, ответы оценивались по степени их дифференцированности в отношении разных ситуаций выбора. Например, выбор желаемого партнера по игре мог определяться его умением следовать правилам, избегать конфликтов; соседа по парте – хорошей успеваемостью, упорядоченным поведением; гостя на дне рождения – щедростью на подарки, опрятностью, умеренным аппетитом и т. п. Мера дифференцированности ответов отражала соответствующий диапазон и качество ориентировок в межличностных отношениях, что могло рассматриваться как показатель (или предпосылка) успешности процесса адаптации.

В-третьих, из совокупности характеристик, которыми наделялись как признаваемые, так и отвергаемые члены группы, складывались их социально-психологические портреты, которые нередко существенно дополняли и структурировали представления экспериментатора (и педагога) о личностных качествах того или иного ребенка.

Например, поведение ребенка, выражающее подчеркнутое стремление соответствовать школьным нормам, «хорошо себя вести» на уроках, заслужить одобрение учителя, могли являться результатом глубокой неудовлетворенности отношением со стороны сверстников (что и подтверждалось социометрическим статусом ребенка). В данном случае такое поведение, ориентированное, главным образом, на взрослого, могло определяться потребностью в социальной поддержке, которая могла бы хоть частично компенсировать неудачи ребенка в сфере межличностных взаимодействий с одноклассниками.

В другом случае сходное по внешним проявлениям поведение, но без такого рода проблем (ребенок имел удовлетворительный статус в группе), могло свидетельствовать о хорошем уровне адаптированности, в структуре которой важную роль играют приверженность к «порядку» и избегание конфликтных ситуаций как с детьми, так и со взрослыми. Поэтому выявлению различий в психологической структуре внешне сходных стратегий поведения способствовали не только формальные результаты социометрического опроса, но и конкретные критерии, лежавшие в основе признания или отвержения тех или иных членов группы.

Определяя описанный набор методик как имеющий личностную направленность, следует оговориться, что объектом диагностики не является целостная структура личности ребенка: речь идет о выявлении наиболее типичных способов самоорганизации личности, поведенческих стереотипов ее реагирования в проблемных ситуациях и некоторых элементов ценностно-мотивационной регуляции поведения. Все перечисленные личностные образования демонстрируют, прежде всего, характер адаптивно-компенсаторных процессов, представляющих первоочередной интерес в рамках поставленной цели исследования. В этой связи мы полностью разделяем позиции В. М. Шкловского (1994), который в качестве основного объекта психологической диагностики выделяет не столько типологию личности, сколько вторичные симптомы, формирующиеся у пациентов как результат защитно-приспособительного поведения в системе отношений с социумом. Именно этот уровень диагностики является наиболее пригодным и для психокоррекционной или психотерапевтической работы.

6. Психологический анализ анамнестических данных

Огромное значение для развития личности ребенка периода раннего детства, от младенчества до дошкольного возраста, было подробно описано нами в первой главе. Вспомним также, что, по мнению многих психологов психоаналитического направления, основные, стержневые характеристики личности «закладываются» в возрасте до 5 лет. Если даже считать такое утверждение известным преувеличением, основанным на психоаналитическом понимании развития, преуменьшать его значения также не следует, что убедительно доказано фундаментальными исследованиями отечественных психологов (М. И. Лисина, А. Г. Рузская, И. В. Дубровина и др.). В. В. Давыдову принадлежит простая и точная формулировка оценки решающей роли детства для всего последующего развития человека: «…разгадку «ставшей» личности надо искать на ранних этапах ее развития, т. е. в детстве» (1979, с. 116).

Не располагая материалами собственных экспериментов и наблюдений, относящихся к этому периоду формирования личности ребенка («стартовый» возраст обследованных нами детей – 8–9 лет), мы, тем не менее, не считали возможным вовсе оставить его без внимания. Ретроспективный анализ условий и особенностей раннего развития ребенка является почти обязательным пунктом отечественных клинико-психологических исследований, направленных на изучение роли и механизмов взаимодействия биологических и средовых факторов в формировании тех или иных видов нарушения психического развития. При этом, однако, первоочередное внимание уделяется биологическим аспектам анализа динамики симптомообразования, в то время как оценка средовых влияний ограничивается, как правило, формальным перечислением социологических характеристик семьи ребенка. Возможно, этого достаточно для клинико-статистических сравнений, однако для оценки частных случаев подобный подход непродуктивен: при сходном или даже идентичном сочетании факторов риска (а именно так и следует квалифицировать параметры статистических сравнений) могут формироваться весьма многочисленные и разнообразные по своей психологической структуре проявления психического недоразвития и нарушения процесса социально-психической адаптации личности ребенка.

Здесь уместно еще раз вспомнить, что под «ситуацией социального развития» Л. С. Выготский понимал не просто специфику средовых условий развития ребенка, а, прежде всего, «специфическое для данного возраста, исключительное, единственное и неповторимое отношение между ребенком и окружающей его действительностью, прежде всего, социальной» (1984, т.4, с. 259). То есть, как это звучит в уточняющем комментарии Л. И. Божович, «…то особое сочетание внутренних процессов и внешних условий, которое является типичным для каждого возрастного этапа и обусловливает и динамику психического развития на протяжении соответствующего возрастного периода, и новые, качественно своеобразные психологические образования, возникающие к его концу» (1968, с. 152).

В этих формулировках содержится отражение не только теоретических взглядов авторов, понимания ими ключевых механизмов психического развития ребенка, но и методологических ориентиров для диагностики этого процесса, который должен быть, прежде всего, максимально индивидуализированным. В этой связи информация о психологических условиях ранней социализации ребенка представляется крайне необходимой.

Как уже говорилось выше, данные стандартного анамнеза, в которых нуждается психиатр для постановки медицинского диагноза, для решения поставленных нами задач могли иметь лишь второстепенное значение, даже при условии тщательного их сбора и оформления. Однако такой уровень оформления документации, с которой можно было ознакомиться в детских учреждениях, являлся исключением: в подавляющем большинстве случаев школьные документы не отражали ни медицинского анамнеза, ни данных о динамике и особенностях развития ребенка, которые должны быть представлены в педагогических характеристиках. Этот факт, отражая, на первый взгляд, лишь проблемы профессиональной компетентности специалистов и их отношение к соответствующему разделу своей работы, может, на наш взгляд, иметь и иную интерпретацию. В частности, при наличии диагноза, поставленного медико-педагогической комиссией «раз и навсегда», данные анамнеза вряд ли могут быть кем-то всерьез востребованы; данные динамического наблюдения, как правило, предельно формальны, поскольку реально никак не используются в построении коррекционной работы с ребенком.

В связи со всем сказанным выше, нами была разработана методика психологического анализа анамнестических данных, которая, на наш взгляд, могла бы обеспечить получение некоей базовой социально-психологической конструкции, в структуре которой, с опорой на которую можно было бы повысить содержательность и индивидуально-диагностическую ценность экспериментальных данных. Получить такую информацию можно было только от матери ребенка, что оказалось возможным далеко не во всех случаях: во-первых, сразу же исключались дети, лишенные родительской опеки, во-вторых, некоторые матери были в буквальном смысле неуловимы, в-третьих, многие из них, являясь на беседу, отнюдь не были к ней расположены.

И все же в тех случаях, когда удавалось получить желаемый объем сведений (всего 90 случаев), уровень информативности психодиагностических данных резко возрастал, приобретая качественно иное психологическое содержание.

Первоначально мы пытались проводить сбор этой информации с помощью анкеты, но быстро убедились, что при ее заполнении возможны частые искажения сведений (намеренные или ненамеренные), и, кроме того, любая анкета, на наш взгляд, всегда менее информативна, чем «живая» (но все же предварительно структурированная) беседа.

Поэтому, не навязывая жестко анкетной схемы опроса матери исследуемого ребенка и опираясь на наш собственный опыт, мы считали необходимым получение сведений в следующем объеме:

ребенок рожден в браке или вне брака; был ли он желанным (для матери, для отца); отношение к рождению ребенка со стороны других близких родственников; наличие в семье других детей; материально-бытовые условия семьи (или матери) к моменту рождения ребенка; наличие поддержки (моральной, материальной и пр.) со стороны родных;

динамика (от рождения до момента сбора сведений) взаимоотношений родителей ребенка между собой, с другими родственниками в семье, вне семьи; частота и глубина конфликтов, их основные, типичные причины; мера аффективной насыщенности конфликтов, типичные способы их разрешения; наличие образцов альтруистического (эгоистического) поведения в семье; типичные формы заполнения досуга;

понимание и способы реализации родительской роли (матерью, отцом); наличие целенаправленных воспитательных воздействий, организация игр ребенка, наличие специальных занятий, направленных на подготовку к школе; наказания (поводы к наказаниям, типичные способы, реакции ребенка); участие других родственников в воспитании ребенка, формы участия;

образовательный и профессиональный статус родителей; наличие и характер культурных и прочих интересов; общая направленность ценностных ориентаций в семье;

посещение ребенком яслей, детского сада (режим посещения); организация летнего отдыха; наличие интереса у родителей к школьным успехам ребенка, характер их контактов с педагогом; интерпретация матерью учебных и прочих неудач ребенка или причин направления его во вспомогательную школу.

Перечисленные сведения, которые при наличии достаточного навыка могли быть получены в 20–30-минутной беседе, помогали получить относительно целостное представление об условиях дошкольного периода социализации ребенка, в связи с чем выступали в роли контекста при интерпретации всех прочих данных, включая результаты экспериментально-психологического исследования.

Такова общая схема обследования основной выборки детей, применявшаяся в нашей работе. К ней мы пытались добавить еще один пункт: оценить особенности стиля управления детским коллективом со стороны учителя. Однако разнообразия здесь, к сожалению, не отмечалось: преобладание авторитарного стиля по критериям, выделяемым А. В. Мудрик (1981), В. А. Рахматшаевой (1985), выявлялось вполне отчетливо.

3. Характеристика выборки испытуемых и организация процедуры исследования

Основная выборка.

Исходя из представлений о том, что при возникновении легких форм психического недоразвития, лишенных отчетливой органической «окрашенности», резко повышается роль индивидуальных характеристик социальной ситуации развития ребенка, в значительной мере определяющих особенности формирования всех сфер его личности, для исследования отбирались дети, имевшие различные условия воспитания и обучения.

Поэтому основной объем выборки составили 179 детей 8–10 летнего возраста с легкой степенью интеллектуальной недостаточности (легкая или умеренно выраженная дебильность, задержки психического развития различного генеза). Ее состав представлен следующими группами.

Группа А. 50 чел., учащиеся 2–3-х классов массовой школы, характеризующиеся стойкой неуспеваемостью и нарушениями школьной адаптации в целом.

Группа Б. 65 чел., учащиеся 2–3-х классов вспомогательной школы-интерната, имеющие полную или неполную семью.

Группа В. 64 чел., учащиеся 2–3-х классов вспомогательной школы-интерната, лишенные родительской опеки (дети-сироты).

Основным критерием первичного отбора детей для включения в основную выборку являлась легкая степень интеллектуальной недостаточности, определяемая вначале на основе школьной успеваемости и впоследствии уточняемая на основе данных экспериментально-психологического исследования.

В качестве дополнительной характеристики группы А следует отметить, что она была выделена в процессе апробации отдельных психодиагностических методик и отработки целостного методического подхода, которые предварительно проводились на учащихся младших классов общеобразовательных школ. Дети обследовались безвыборочно, целыми классами. Задачей этого этапа являлось установление психологической структуры школьной дезадаптации как у детей, благополучных по поведению и успеваемости, так и имевших соответствующие проблемы.

Всего на этом этапе было обследовано 184 ребенка, среди которых и были выделены дети с отчетливыми симптомами школьной дезадаптации, в структуре которой определялись и признаки интеллектуальной недостаточности. Именно эти дети в количестве 50 человек и вошли в группу А основной выборки. Клиническая квалификация каждого случая проводилась старшим научным сотрудником нашего отделения к.м.н. И. Л. Крыжановской (конкретные данные представлены в следующей главе).

Процедура комплектования групп Б и В основной выборки осуществлялась, как уже говорилось, на основе общей оценки школьной успеваемости (удовлетворительно-хорошей и выше) и диагноза, констатирующего легкую дебильность; дети с умеренно выраженной дебильностью включались в выборку при наличии удовлетворительной успеваемости по основным предметам и, прежде всего, в тех случаях, когда она была нестабильной.

У большинства детей из основной выборки отмечались в разной мере выраженные отклонения в поведении: от эпизодических дисциплинарных проступков и редких конфликтов со сверстниками и педагогическим персоналом до устойчивых, активных форм противодействия школьным нормам и девиантных форм поведения. Вместе с тем в их числе было и определенное количество детей, поведение которых практически никогда не вызывало нареканий со стороны педагогов.

Процедура основного срезового исследования строилась следующим образом. На начальном этапе стандартное изучение документации (выписка из личного дела, медицинской карты). Затем проведение социометрического опроса в классах с последующим индивидуальным экспериментально-психологическим исследованием с помощью описанного выше набора методик. В заключение беседа с матерями детей (в группах А и Б) для сбора данных «психологического анамнеза». Ряд сведений при необходимости уточнялся в беседах с педагогами.

Дополнительные выборки и методы их исследования

Дополнительная выборка 1.

Параллельно со сбором основного материала, по направлениям Министерства образования РФ, проводилось психодиагностическое исследование выпускников вспомогательных школ, обращавшихся за разрешением на продолжение обучения в вечерней школе. Основания для такого обследования мы видели не только в возможности оказать помощь этим юношам и девушкам, в отношении которых, вполне вероятно, могли быть в свое время допущены диагностические ошибки, но и в возможности решения как методических, так и некоторых теоретических вопросов. В частности, в процессе этих исследований (И. А. Коробейников, 1988, 1992) была отработана психодиагностическая процедура, имеющая конкретную экспертную направленность, и, кроме того, получен богатый экспериментальный материал, отражающий особенности процесса социально-психической адаптации этой по-своему уникальной категории лиц. В настоящее исследование включены материалы анализа 185 протоколов обследований выпускников вспомогательных школ в возрасте от 15 до 18 лет.

В структуру психодиагностического исследования входили следующие методики:

1. Детский адаптированный вариант методики Векслера (А. Ю. Панасюк, 1973);

2. Взрослый вариант методики Векслера, предназначенный для обследования лиц старше 16 лет (адаптирован сотрудниками ЛНПИ им. В. М. Бехтерева);

3. Специально разработанный автобиографический опросник «Расскажи о себе»;

4. Психологическая беседа на основе данных автобиографического опросника.

О содержании и направленности методики Векслера уже говорилось выше. Прежде чем перейти к описанию процедуры исследования, приводим текст опросника с вводной инструкцией.

«Расскажи о себе».

«Перед тем, как начнется исследование, тебе надо написать что-то вроде своей биографии. При этом нужно постараться ответить на вопросы, которые написаны ниже. Чем подробнее – тем лучше. За красотой почерка следить не обязательно. Отвечая на вопросы, постарайся быть правдивым и отвечать так, как думаешь на самом деле. Не старайся отвечать так, чтобы понравиться доктору, тем более что доктор легко узнает неправду в твоих ответах. Для того, чтобы работа шла быстрее, перед тем, как ответить на вопрос, поставь его номер, а потом отвечай. Итак, постарайся ответить на вопросы:

1. Когда и где ты родился?

2. Кто твои родители?

3. Дружно ли они живут между собой? Если ссорятся, то из-за чего?

4. Есть ли у тебя братья, сестры, бабушка, дедушка? Если есть, то где они живут? Вместе с тобой или в другом месте?

5. В какой школе ты начинал учиться: в массовой или сразу во вспомогательной?

6. Если сначала учился в массовой, то в каком классе тебя перевели во вспомогательную школу?

7. Как ты считаешь, почему тебя перевели?

8. Понравилось ли тебе учиться во вспомогательной школе? Что тебе там нравилось? Что не нравилось?

9. По каким предметам интереснее всего было учиться?

10. Какие предметы больше всего не нравились?

11. Дружным ли был ваш класс? Много у тебя было в нем товарищей?

12. Из-за чего ты чаще всего ссорился с одноклассниками? Кто чаще бывал виноват в этих ссорах?

13. Какими были твои учителя и воспитатели: добрыми, справедливыми или строгими, злыми, несправедливыми?

14. О ком из персонала школы тебе приятно вспоминать? Почему приятно?

15. О ком не хотелось бы вспоминать? Почему не хотелось бы?

16. Бывало ли тебе стыдно, неприятно, что ты учишься во вспомогательной школе? Скрывал ли ты это от своих знакомых ребят из массовой школы?

17. Считаешь ли ты, что тебя несправедливо направили учиться во вспомогательную школу? Почему ты так считаешь?

18. Как ты любишь проводить свое свободное время? Какое твое любимое занятие?

19. Много ли у тебя близких друзей?

20. Кто твой самый близкий друг? Что тебе в нем нравится больше всего? За что ты его любишь?

21. Сколько книг тебе удалось прочитать за последний год?

22. Кто посоветовал тебе пойти учиться в вечернюю школу?

23. Как назывались книги, которые ты прочитал за последний год?

24. Пробовал ли ты сам готовиться к учебе в вечерной школе?

25. Какие передачи ты любишь смотреть по телевизору?

26. Если ты поступишь в вечернюю школу, будет ли тебе кто-нибудь помогать учиться?

27. Есть ли у тебя друзья из массовой школы?

28. Зачем тебе надо получить среднее образование?

29. Какую профессию ты хотел бы получить?

30. Какую профессию ты получил во вспомогательной школе? Нравится она тебе или нет? Если не нравится, то почему?

31. Где ты обычно проводишь летние каникулы или отпуск?

32. Где бы тебе хотелось их проводить?

33. С кем бы тебе хотелось отдыхать вместе?

34. Назови ТРИ своих самых главных желания.

Описание процедуры исследования.

1. Экспертно-диагностическому обследованию предшествовало знакомство с некоторыми официальными документами, позволявшими получить самое общее предварительное впечатление об интеллектуальных и личностных особенностях испытуемых: копией свидетельства об окончании вспомогательной школы, педагогической характеристикой из этой же школы, а также с характеристикой с места учебы (как правило, из ПТУ) или с места работы.

Хорошие и отличные отметки по основным учебным дисциплинам, указанные в свидетельстве, информативны сами по себе, хотя и не всегда однозначны: иногда они отражали не столько объективную способность к усвоению учебных знаний, сколько характер взаимоотношений с учителем. Истинное их значение уточнялось в ходе дальнейшего исследования.

Педагогические и тем более административные характеристики в большинстве случаев предельно формальны, стереотипны, но в то же время их смысловой контекст в целом позволял определить общий тон оценочного восприятия подростка педагогом, дополняемый к тому же частными характеристиками его социальной адаптированности.

2. Уточнить первичные представления о подростке позволяли данные описанного выше опросника, предусматривающего получение развернутых, индивидуализированных ответов на вопросы в письменной форме в отличие от стандартизованных анкетных методик, ограничивающих ответ утверждением либо отрицанием.

Перечень предлагаемых вопросов в содержательном плане ориентирован на получение сведений о семейной ситуации подростка, о его взаимоотношениях со сверстниками, педагогами, об оценке периода пребывания во вспомогательной школе, удовлетворенности своим нынешним положением, жизненных планах и др.

Получаемые с помощью опросника данные расценивались, во-первых, с содержательных позиций, помогая выявить спектр возможных психологических проблем подростка, как прошлых, так и актуальных, а также определить способность к ретроспективной оценке тех или иных фактов его собственной биографии. Во-вторых, в руки эксперта попадал значительный по объему текст, пригодный для разносторонней аналитической обработки: точность и смысловая насыщенность ответов, характер грамматических конструкций и лексического материала, владение правилами орфографии, навыками культурной и грамотной речи, графические особенности письма и т. п.

3. Содержание ответов на отдельные вопросы анкеты выборочно, по усмотрению экспериментатора уточнялось в дополнительной беседе с испытуемым, которая, в свою очередь служила опорой для построения плана целенаправленной диагностической беседы. Здесь, правда, следует заметить, что мера объективности получаемых данных во многом зависит от исходных мотивационных установок испытуемых. В частности, весьма вероятно намеренное утяжеление тех или иных симптомов или искажение фактов собственной биографии в ситуации судебно-психиатрической экспертизы. В наших же случаях, где подростки обращались за помощью по собственной инициативе, отмечалась противоположная тенденция: стремление смягчить выраженность реально существующих или существовавших проблем, что, впрочем, без особого труда распознавалось в ходе дальнейшего исследования.

После предварительного анализа полученных таким образом данных подростки обследовались по методике Векслера. По результатам полной психодиагностической процедуры на каждого испытуемого составлялось заключение, содержавшее, помимо диагностических оценок, рекомендации реабилитационного характера (главным образом, в тех случаях, когда продолжение образования, то есть обучение в вечерней школе, считалось целесообразным).

Через два-три года выборочно осуществлялся сбор катамнестических сведений.

Дополнительная выборка 2.

Под нашим руководством научным сотрудником отделения А. Н. Солововым было проведено клинико-катамнестическое обследование выпускников общеобразовательных и вспомогательных школ, которым ранее в процессе эпидемиологического исследования был поставлен диагноз «олигофрения в степени легкой дебильности». Часть из них была оставлена в массовой школе, часть переведена во вспомогательную. Исследовались факторы, вероятнее всего влиявшие на образовательную дифференциацию этого контингента детей. Кроме того, оценивалась динамика интеллектуального развития (с помощью повторного тестирования по методике Векслера), а также качество их послешкольной адаптации. Материалом для анализа послужили данные 145 карт эпидемиологического исследования упомянутого контингента детей и подростков, дополненные 71 катамнестическим обследованием, включающим клинико-социальную оценку адаптации испытуемых и результаты повторного психометрического тестирования.

Дополнительная выборка 3.

Для экспериментального уточнения роли семейных факторов в процессе социализации детей с легкой интеллектуальной недостаточностью было проведено дополнительное исследование 40 младших школьников и их родителей. Выборка была представлена двумя группами детей: 20 учащихся 1–3-х классов общеобразовательной школы с нормальными успеваемостью и поведением и 20 детей того же возраста с задержкой психического развития различного генеза.

Исследование проводилось под нашим руководством научным сотрудником М. В. Соколюк на базе детского клинического отделения МНИИ психиатрии МЗ и МП РФ, а также класса компенсирующего обучения и начальных общеобразовательных классов массовой школы.

В работе использовались следующие методики.

1. Изучение имеющейся документации (истории болезни, медицинские карты, педагогические характеристики) с целью получения общих сведений о семье и раннем развитии ребенка, а также для предварительного знакомства с особенностями его поведения.

2. Методика «Рисунок семьи».

Выбор рисуночного теста для исследования восприятия детьми семейного микроклимата объясняется сложностью применения вербальных методик, так как дети недостаточно интроспективны, им труднее выражать свои переживания в словах. Кроме того, в литературе имеются данные, что тест «Рисунок семьи» доступен детям с невысоким интеллектом: они адекватно осознают и оценивают свое одиночество в семье, улавливают симпатии и антипатии к себе со стороны членов семьи, передают в рисунках свое отношение к ним (Е. С. Романова, С. Ф. Потемкина, 1992).

Г. Т. Хоментаускас (1986) выделяет некоторые общие параметры интерпретации результатов теста: структуру рисунка, особенности изображенных членов семьи, сам процесс рисования. Отмечается также, что интерпретация рисунка семьи больше опирается на клинический опыт, чем на теоретическую обоснованность. Но в данном случае недостаточная валидность теста не является препятствием для его использования, поскольку его применение не связано с задачей получения однозначной информации. Рисунок семьи больше необходим для понимания образа мира ребенка, как опора для построения различных гипотез, которые подлежат дальнейшей проверке и коррекции в процессе сопоставления с другой диагностической информацией о ребенке.

3. Полуструктурированная беседа с родителями (матерями) детей, охватывающая следующие блоки информации:

• условия и особенности протекания раннего развития ребенка (общение со взрослым, игры);

• особенности взаимоотношений между взрослыми членами семьи (отношение к рождению ребенка, причины возникновения и способы преодоления разногласий);

• структура воспитательных воздействий на ребенка (доля участия каждого взрослого в процессе воспитания, «сферы влияния», способы воспитательного контроля, реакции ребенка на наказания);

• особенности взаимодействия ребенка с другими детьми (насколько поощряется, как регулируется).

4. Тест-опросник родительского отношения (А. Я. Варга, 1987).

Использовался для качественно-количественного анализа характеристик отношения родителей к детям с интеллектуальным недоразвитием (в сравнении с возрастной нормой). Тест дает возможность не только определить базовый тип воспитания в каждой семье, но и составить более подробную (в виде индивидуальных профилей) характеристику восприятия матерями своей роли в жизни ребенка. Кроме того, опросник позволяет произвести количественный анализ за счет введения четкой системы шкал, отражающих те или иные тенденции родительского отношения. Частными задачами данного фрагмента исследования являлись:

1) проведение статистического анализа взаимосвязи различных типов родительского отношения (на базе обобщенных результатов по двум группам испытуемых);

2) качественный анализ особенностей влияния доминирующего типа родительского отношения на некоторые личностные и поведенческие реакции детей (на базе второй группы испытуемых);

Таким образом, экспериментально-аналитическая часть нашего исследования, базирующегося, прежде всего, на принципах клинико-психологического подхода в диагностике и сочетающегося с элементами психолого-педагогического и социально-психологического методов, представлена данными более 500 обследований детей и подростков с негрубыми формами интеллектуальной недостаточности и в 130 случаях данными бесед с их матерями. Результаты первичных скринингов в двух дополнительных выборках (подростки) верифицировались катамнестическими данными.

Глава IV

Особенности социально-психической адаптации младших школьников с нарушениями развития

Если рассматривать социализацию как результат интериоризации социального опыта, то содержательно она обнаруживает себя через индивидуальную структуру личности, которая, в свою очередь, феноменологически проявляется на уровне механизмов регуляции социального поведения и, прежде всего, на уровне механизмов социально-психической адаптации личности.

Если же рассматривать социализацию как процесс усвоения индивидом социального опыта, то здесь на первый план будут выступать индивидуальные характеристики социальной ситуации развития, то есть того неповторимого отношения, которое складывается между индивидом и средой, и в результате которого и происходит становление личности.

Как уже неоднократно отмечалось выше, особенности структуры социально-психической адаптации ребенка, раскрываемые через его личностные и поведенческие характеристики и преломляемые сквозь совокупность внутренних и внешних условий его развития, могут рассматриваться в качестве механизма, презентирующего качественные характеристики социализации и как процесса, и как результата. По этой причине, а также потому, что феномен социально-психической адаптации имеет самостоятельную теоретическую и практическую ценность, он и был определен как непосредственный объект исследования.

Первый этап работы был посвящен изучению психологической структуры школьной дезадаптации как частного случая или этапа общей социально-психической дезадаптации личности ребенка. Содержанием этой задачи был обусловлен и выбор первичного контингента учащихся массовых школ, среди которых надлежало выделить детей с успешной и неблагополучной адаптацией и на уровне психодиагностических характеристик фиксировать различия между ними. Выбор возрастной группы учащихся 2–3-х классов объясняется, с одной стороны, более широкими для этого возраста возможностями применения психолого-диагностического метода исследования, с другой стороны, к концу первого и тем более второго года обучения проблемы школьной адаптации, если им суждено возникнуть, приобретают вполне отчетливые очертания.

1. Результаты исследования учащихся массовой школы с нарушениями школьной адаптации (группа А)

В эту группу вошли 50 детей, выделенных в процессе обследования учащихся вторых-третьих классов общеобразовательных школ. Их выбор определялся на основании внешних критериев школьной дезадаптации: слабой успеваемости, нарушений поведения, проблем во взаимоотношениях с окружающими. Для включения в выборку достаточно было одного из этих признаков, но, как правило, они встречались в сочетании друг с другом, иногда в полном наборе.

Клиническая квалификация детей этой группы проводилась на основе данных клинико-психопатологического анализа и результатов психометрического тестирования по методике Векслера. В итоге было выявлено 5 случаев олигофрении в степени дебильности и 20 случаев ЗПР преимущественно смешанного генеза (легкая церебрально-органическая недостаточность, часто с признаками социально педагогической запущенности), в большинстве своем сочетавшаяся с тем или иным осложняющим синдромом. Остальные 25 детей были условно квалифицированы как невысокая интеллектуальная норма, в части случаев (11 чел.) сопровождавшаяся симптомами пограничных нервно-психических расстройств (в основном, невротические и психопатические реакции). Эти данные, с распределением по полу, представлены в таблице № 1.

Как видно из таблицы, во всех 5 случаях олигофрения сопровождается осложняющей симптоматикой, а ЗПР в 15 из 20 случаев. Среди детей, квалифицированных как невысокая возрастная норма, признаки пограничных нервно-психических расстройств выявлены в 11 случаях из 25. Таким образом, в той или иной степени выраженные психопатологические расстройства зафиксированы у 30 детей группы А (т. е. в 60 % случаев). К этому следует добавить, что указанная симптоматика была более выраженной и встречалась чаще у учеников третьих классов (18 случаев), чем у учеников вторых классов (12 случаев).

Наряду с основной группой А была обследована контрольная выборка учащихся массовой школы без признаков школьной дезадаптации – 30 чел. Они также были обследованы психиатром, выявившим у 9 из них легкие признаки нервно-психических расстройств (в основном, церебрастеническая и неврозоподобная симптоматика). По данным психометрического тестирования, уровень интеллектуального развития у всех детей этой группы в диапазоне возрастной нормы. Все дети из обеих групп были подвергнуты полному психодиагностическому обследованию по описанной выше схеме.

Таблица № 1. Клиническая квалификация группы А. (массовая школа, нарушения школьной адаптации)

Для оценки силы влияния изучаемых психологических характеристик на возникновение школьной дезадаптации, для выявления наиболее типичных для этого состояния признаков, обработка полученных данных была произведена с помощью метода дисперсионного анализа, позволяющего оценить долю влияния изучаемого фактора в общей сумме всех других факторов, определяющих величину и разнообразие результативного признака (в данном случае синдрома школьной дезадаптации). Ранжирование факторов, с точки зрения их представленности в структуре школьной дезадаптации, распределило их следующим образом.

1. На первое место выступили особенности развития вербального интеллекта, то есть успешная адаптация в большинстве случаев коррелировала с высоким вербальным показателем (ВИП) по методике Векслера. У детей из контрольной группы практически не встречалось значение этого показателя ниже 100 ед; более того, в 55 % случаев он превышал 110 ед. В основной же группе у 47 % детей ВИП был ниже 95 ед.

2. Важное место в структуре адаптации заняли особенности реагирования в конфликтных ситуациях, степень учета социальных норм в этих ситуациях. В наибольшей степени, в структуре этого фактора, различия между основной и контрольной выборками были выражены в способности признавать собственную вину и самостоятельно разрешать конфликт.

Достаточно высокую значимость здесь имела также способность обесценивать фрустрированную потребность: почти половина детей из основной группы имела очень низкие показатели по данному качеству. Кроме того, достаточно типичной для дезадаптированных детей являлась позиция активной самозащиты (с высокой мерой агрессивности) в конфликтной ситуации, в то время как дети из контрольной группы были способны к более конструктивным способам разрешения конфликта, в большей мере ориентированным на социальные нормы.

3. Целый ряд значимых факторов адаптации выделен при исследовании ценностных ориентаций и самооценки детей. К их числу были отнесены такие характеристики, как степень дифференцированности системы ценностей, степень соответствия между желаемыми и отмечаемыми у себя качествами, величина самооценки и представлений о внешней (то есть со стороны учителя) оценке своих личностных качеств.

На основании наиболее типичных проявлений перечисленных психологических характеристик можно сконструировать обобщенный портрет личности дезадаптированного ученика.

На первый план у него будут выступать черты личностной незрелости, проявляющейся при психодиагностическом исследовании в большем, по сравнению с нормой, эгоцентризме, низкой способности признавать свою вину, в меньшей представленности конструктивных способов разрешения фрустрирующих ситуаций, в слабой дифференцированности системы ценностных отношений. Наряду с чертами незрелости у такого ребенка отмечается ощущение эмоционального дискомфорта, связанное с представлениями о несоответствии желаемого и реального статуса (соотношение самооценки и системы ценностей, самооценки и представления о внешней оценке своих качеств учителем). И, наконец, невысокий уровень развития вербального интеллекта, отрицательно сказываясь на школьных успехах, углубляет проявления дезадаптации. Описанные особенности коррелируют с нервно-психической неустойчивостью этих детей, что в значительном числе случаев подтверждается данными клинико-психопатологического исследования.

Для проверки валидности применявшегося нами психодиагностического комплекса был проведен специальный анализ всей совокупности полученных данных: индивидуальные характеристики, полученные на каждого школьника в процессе исследования, были верифицированы с помощью метода дисперсионного анализа. Степень достоверности относительного веса всех психодиагностических признаков дезадаптации определялась по критерию Фишера; принятый нами порог достоверности = 95 %. Таким образом, нами были получены психодиагностические эквиваленты дезадаптации (ПЭД) для каждого школьника как основной, так и контрольной группы.

На основе этих данных все обследованные дети были разделены на 3 группы, различающиеся между собой мерой выраженности (представленности) ПЭД: минимальная, умеренная, выраженная. Далее, по этому признаку было проведено сравнение основной и контрольной выборки. Каждая из них, в связи с неоднородностью состава по клиническим критериям, была разделена на две подгруппы: дети с признаками пограничных нервно-психических расстройств и без таковых. Эти данные для удобства представлены в табл. № 2 и № 3.

Как видно из этих таблиц, в основной группе (подгруппе детей с признаками пограничных расстройств) более чем у 95%детей ПЭД представлены в выраженной или умеренной степени, и лишь у 4, 7 % эта мера минимальна. При этом в подгруппе детей без признаков пограничных расстройств у 77, 5 % ПЭД носили также достаточно выраженный характер.

Кроме того, в контрольной группе (дети с хорошими характеристиками школьной адаптации), пусть в умеренном выражении, но более, чем в 20 % случаев выявлялись ПЭД вне зависимости от наличия или отсутствия признаков нервно-психических нарушений.

К табличным данным может быть добавлен следующий комментарий. Группа детей с выраженной дезадаптацией достаточно отчетливо выделяется как по внешним критериям, так и по их психодиагностическим эквивалентам, что должно привлекать к ним первоочередное внимание не только педагогов и школьных психологов, но в ряде случаев и детских психиатров.

Умеренно выраженные признаки дезадаптации, на уровне ПЭД также выявляемые в основной группе, следует понимать как наличие у этих детей достаточно высоких адаптационных резервов: истинная глубина дезадаптации у них меньше, чем та, что выявляется по внешним критериям. В контрольной же группе это, вероятнее всего, дети с риском возникновения школьной дезадаптации.

Минимально выраженные признаки ПЭД это, по существу, норма, это отсутствие значимых предпосылок для дезадаптации по тем факторам, которые нами анализировались. Вместе с тем, как видно из таблицы, в эту категорию в общей сложности попали 27 % детей из основной группы. Подобный факт, на первый взгляд, представляется парадоксальным: предпосылки дезадаптации отсутствуют, а сама она налицо. Этому парадоксу можно найти, как минимум, два объяснения: во-первых, применявшийся нами психодиагностический комплекс, как и любой другой, конечно же, не мог охватить всех возможных факторов, формирующих картину школьной дезадаптации. Возможно, в этих 27 % случаев дезадаптация была обусловлена факторами, «не уловленными» при психологическом исследовании; во-вторых, при оценке результатов тестовых испытаний всегда следует иметь в виду (и психологи это хорошо знают), что межиндивидуальные различия часто могут значительно превышать различия межгрупповые (М. С. Роговин, 1981).

Распределение школьников основной и контрольной групп по степени выраженности дезадаптационных факторов (по данным психодиагностического исследования)

Таблица № 2. Основная группа

Таблица № 3. Контрольная группа

Вместе с тем тот факт, что подобных случаев было всего лишь 27 %, все же подтверждает, что применявшийся нами набор методик показал себя достаточно валидным, то есть выявлял именно то, на что был направлен.

Содержательный анализ этих данных может, на наш взгляд, служить основанием для ряда выводов, как вполне определенного, так и предположительного характера.

1. В большинстве случаев, где школьная дезадаптация достигает выраженных внешних проявлений (обнаруживая себя по всем основным критериям: неуспеваемостью, нарушениями поведения, низким социометрическим статусом), отмечаются корреляции с высокой мерой выраженности ПЭД, что, с одной стороны, доказывает валидность психодиагностического комплекса, а, с другой стороны, указывает на сложившийся, устойчивый характер дезадаптации, позволяющий отнести формирование ее предпосылок к более ранним этапам онтогенетического развития ребенка.

2. Высокий уровень корреляции как внешних проявлений дезадаптации, так и ее психодиагностических эквивалентов с наличием пограничных нервно-психических расстройств, позволяет рассматривать последние как факторы высокого риска возникновения школьной дезадаптации.

3. С другой стороны, наличие выраженных форм дезадаптации у детей, клинически отнесенных к психической норме, позволяет рассмативать их как контингент повышенного риска возникновения нервно-психических расстройств.

4. Наличие умеренно выраженных проявлений дезадаптации в психодиагностических эквивалентах у части детей контрольной группы (при отсутствии внешних признаков дезадаптации) ставит вопрос о необходимости изучения механизмов компенсации и защиты от дезадаптирующих влияний ситуации школьного обучения.

Проанализированные выше данные, полученные на основе статистико-математических процедур, то есть на основе первичного уровня анализа, отражают, по существу, наиболее общие тенденции, выявленные при обследовании основной и контрольной групп. Для решения задач психологической диагностики школьной дезадаптации, возможно, было бы достаточно одной констатации этих тенденций. Однако для более углубленного проникновения в механизмы этих нарушений, их психологическую структуру полученные данные нуждаются, на наш взгляд, в дополнительном анализе.

Поскольку основным контингентом, подлежавшим изучению в нашей работе, были дети с интеллектуальной недостаточностью, то, прежде всего, интеллектуальные особенности дезадаптированных детей и стали объектом расширенного и углубленного анализа. Мы уже отмечали, как экспериментальный факт, достоверную тенденцию снижения вербального интеллектуального показателя (ВИП) у детей основной группы в сравнении с контрольной. Этот факт, надо сказать, прогнозировался заранее, то есть был ожидаемым, как минимум, по двум причинам.

Во-первых, низкие показатели при выполнении вербальных заданий, как правило, выявляются при различного рода дизонтогениях как органического, так и средового происхождения. Причем низкий ВИП, выявляемый одновременно с низким НИП, с высокой вероятностью указывает на органический характер нарушения развития. Низкий ВИП при нормальном НИП в большей степени свидетельствует о состоянии социокультурального недоразвития (Г. Б. Шаумаров, 1980; Н. Г. Лусканова, 1987). Связь же любого варианта психического дизонтогенеза с высоким риском школьной дезадаптации отмечена нами и по данным литературы, и по материалам собственных исследований, проанализированным выше.

Механизмы недоразвития вербального интеллекта также различны: с одной стороны, отождествляясь с речемыслительной деятельностью, в структуре которой реализуется оперирование понятиями, формирование абстрагирования, обобщения, он не может быть нормальным при органических формах интеллектуальной недостаточности, так как недоразвитие сложных форм мышления является одним из основных ее симптомов. С другой стороны, обедненность социокультуральной среды затрудняет формирование вербального интеллекта, прежде всего, как интеллекта «социального», то есть формирующегося в структуре вербальных коммуникаций и вербального научения.

Во-вторых, низкий ВИП обнаруживает себя, прежде всего, слабым уровнем владения речью, обедненностью лексического запаса, затрудненностью связного оформления и изложения мыслей. В этом контексте вполне понятен один из вероятных механизмов школьной дезадаптации: подобные затруднения, не столь важные в реализации контактов со сверстниками, приобретают порой особое значение в контактах с учителем, у которого представления об уровне развития ребенка далеко не в последнюю очередь складываются из оценки его речевой культуры. Ну и, кроме того, недоразвитие сложных форм мышления, связанных, прежде всего, с речью, несомненно, препятствуют успешной учебе.

С учетом сказанного, мы проанализировали соотношение общего, вербального и невербального интеллекта (ОИП, ВИП, НИП) у всех детей основной выборки, что позволило разделить ее на 4 подгруппы:

Таблица № 4

Распределение детей группы А по соотношению основных интеллектуальных показателей и диагнозов

Как следует из таблицы, 1-ую подгруппу составили дети с ОИП, ВИП и НИП, находящимися ниже условной границы возрастной нормы; соотношение ВИП и НИП в каждом случае относительно равномерно. Во 2-й подгруппе ОИП находится в границах низкой нормы, так же как и НИП; ВИП ниже нормы. И если все дети с диагнозом «олигофрения» вошли в 1-ую подгруппу, то дети с ЗПР разделились между 1-ой и 2-ой подгруппами, а также частично вошли в 3-ю подгруппу, где большинство составляли дети с невысокой возрастной нормой (при несколько сниженном НИП).

Эти данные еще раз подтверждают первично-ориентировочный уровень психометрических показателей для диагностической квалификации случая, где основное значение имеют профиль конкретных достижений и их качественная структура.

Не меньший интерес представляют и данные о соотношении формального уровня развития интеллекта, варианты которого, в данном случае, описаны выше, и школьной успеваемости, что представлено в следующей таблице (№ 5).

Из нее достаточно очевидно следует отсутствие однородного соответствия успеваемости особенностям интеллектуального развития детей в его формально-психометрических характеристиках.

Так, в 1-й подгруппе все дети могли быть отнесены к категории стойко неуспевающих, но туда же попадают и более 30 % детей из 2-й подгруппы и даже из 3-й подгруппы (45, 5 %). Нестабильно удовлетворительная успеваемость отмечается у 68, 4 % детей 2-й подгруппы и у 18, 2 % из 3-й подгруппы. Что особенно примечательно, в 4-й подгруппе, где интеллект оценивался в пределах средней возрастной нормы, успеваемость лишь 2 учеников оценивалась учителем как стабильно хорошая: у остальных 5 детей она отличалась заметной неравномерностью и явным снижением в сравнении с потенциальными возможностями.

Таблица № 5

Соотношение психометрических оценок интеллекта и школьной успеваемости

Несмотря на приблизительность соответствия психометрических оценок реальным интеллектуальным возможностям ребенка, все же следует признать, что больше шансов для успешной учебы будет у ребенка, уровень интеллекта которого фиксируется в диапазоне нормы (пусть невысокой), чем в диапазоне умственной отсталости или пограничной недостаточности. Поэтому причины такого несоответствия в каждом конкретном случае могут быть раскрыты лишь на основе анализа всей совокупности сведений о ребенке, получаемых как при психодиагностическом исследовании, так и из других источников информации.

Продолжим на примере 1-й подгруппы анализ всех остальных данных в том объеме, который был предусмотрен программой исследования.

1. Качественная структура школьной дезадаптации у 11 детей (из 13) этой подгруппы, так же как и наиболее высокая степень ее выраженности, в целом соответствовала описанному выше «портрету» дезадаптированного школьника.

Социометрический статус у 7 детей был отрицательным (активное отвержение учениками класса), у 3 нейтральным (пассивно отвергаемые, игнорируемые); в 3 случаях положительным, но принадлежал он детям (двум девочкам и одному мальчику) с относительно упорядоченным поведением, неконфликтным и внешне привлекательным.

По тесту Розенцвейга отмечалось отчетливое преобладание неконструктивного (экстрапунитивного) стиля реагирования в конфликтных ситуациях, причем вне зависимости от возраста и пола фрустрирующего персонажа. Фиксация на самозащите являлась наиболее типичной.

Система ценностей недифференцированна, с несоответствием ее качествам, выбираемым ребенком для самооценки, уровень которой некритично (аффективно) завышен. Предполагаемая оценка себя учителем в 6 случаях была адекватной (то есть низкой, как это было в действительности), но субъективно деструктивной. В 8 случаях почти такой же завышенной, как и самооценка, то есть носила, вероятнее всего, защитно-компенсаторный характер.

2. По данным «психологического анамнеза», который удалось собрать в 9 случаях, можно было установить много общих особенностей, касающихся как формальных характеристик семьи, так и психологической атмосферы семейного воспитания.

Как известно, число факторов семейной социализации ребенка, способных оказывать на него как позитивное, так и негативное влияние, весьма велико как в своем количественном, так и в качественном выражении (Х. Тайхман, Б. Хайдер и др., 1985). Кроме того, объективная оценка многих из них затруднена из-за нежелания опрашиваемых давать правдивые ответы или из-за ненамеренного, защитно-установочного искажения реальности. Тем не менее, описанная выше схема полуструктурированной беседы с матерью ребенка позволяла получить достаточно достоверную информацию по большинству пунктов, которые обозначены ниже в списке факторов риска. По некоторым пунктам списка удавалось получить дополнительные сведения от учителей (например, по поводу злоупотребления алкоголем матерью или отцом ребенка). Информация, представлявшаяся недостаточно достоверной, исключалась нами из анализа.

Оценка факторов производилась в диапазоне от 1 до 3 баллов, то есть имела различный цифровой вес в зависимости от их гипотетического значения для психосоциального развития ребенка.

Для более полного представления о качестве анализа этого блока диагностической информации сначала представим обобщенное текстовое описание ситуаций семейной социализации детей 1-й подгруппы (сведения получены в 9 случаях).

Так, в 5 случаях атмосфера ожидания будущего ребенка матерью могла быть охарактеризована как стрессовая: здесь отмечается и нежелание иметь ребенка, и напряженные или неопределенные отношения с отцом будущего ребенка (двое детей рождены вне брака), и бытовая неустроенность, и отрицательное отношение к рождению ребенка со стороны других близких родственников.

Период раннего младенчества характеризовался, как правило, отсутствием внешней помощи и поддержки, трудным материальным положением, что в половине случаев осложнялось пьянством отца и частыми конфликтами на этой почве. Как в этот период, так и в предшествующий употребление алкоголя самими матерями отрицалось.

Воспитание детей не носило продуманного и целенаправленного характера, ограничиваясь в лучшем случае вниманием к витальным потребностям детей. Нередко аффективная разрядка собственных проблем имела своим объектом ребенка: большинство типичных случаев наказаний детей, по признанию самих матерей, происходило в ситуациях усталости, общего раздражения, сниженного настроения.

Специального внимания умственному развитию детей почти не уделялось, так же как и подготовке к школе. Попыток оградить детей от зрелища конфликтов с мужьями и другими родственниками, протекавших часто не только с вербальной, но и с физической агрессией, матери всерьез, как правило, не предпринимали.

Во всех случаях дети посещали ясли, затем детский сад, причем в 4 случаях с круглосуточным содержанием. Задержанные темпы психического развития ребенка ни одна из опрошенных матерей самостоятельно не обнаруживала: как правило, первыми на это обращали внимание воспитатели детского сада, причем ближе к дошкольному возрасту (не исключается, правда, неосознаваемое вытеснение этого знания, как вносящего дополнительный дискомфорт).

Нарушения социального поведения, которые, по описаниям матерей, можно было квалифицировать как аффективно-неупорядоченное, с неполноценной игровой деятельностью и трудностями нормальных контактов со сверстниками, если и являлись предметом беспокойства матерей, то эпизодического и поверхностного.

Все матери работали в основном на производстве, рабочими невысокой квалификации (три из них по сменному графику). Образование матерей: неполное среднее (2), полное среднее (4), 8 классов+ПТУ (3). Образование отцов примерно такого же уровня, хотя профессиональный статус несколько выше: квалифицированные рабочие (3), работники сферы обслуживания (2). Материальный достаток полных семей в разные периоды времени – от неудовлетворительного до хорошего; значительно и стабильно хуже у матерей-одиночек, правда, с их слов, деньги они тратили, в первую очередь, на нужды ребенка.

Жалобы учителей на неуспеваемость и плохое поведение детей в 5 случаях принимались матерями с обидой, расценивались как несправедливые: они как бы «не видели» реальных трудностей ребенка и находили не очень разнообразные и, как правило, довольно примитивные объяснения этим трудностям. В трех случаях восприятие своих детей как «проблемных» присутствовало, однако вина за это возлагалась на педагога, обвиняемого в некомпетентности и предвзятом отношении к ребенку. Лишь в одном случае и восприятие проблем ребенка, и отношение к ним были достаточно адекватными.

Ни один из детей этой группы в дошкольном возрасте психиатром не наблюдался. Предложения учителей показать ребенка специалистам (в 4 случаях) родителями во внимание не принимались.

Однозначная оценка генезиса интеллектуального недоразвития в данной группе является крайне сложной: все 5 случаев олигофрении отнесены к недифференцированной форме, а церебрально-органический генез ЗПР устанавливался при разовом амбулаторном обследовании на основании клинико-психопатологических критериев, так как данные полноценного медицинского анамнеза в школьных картах отсутствовали. Что же касается нарушений аффективной сферы, особенностей поведения детей, сочетающихся с признаками ранних нарушений социально-психической адаптации, то вряд ли они могут рассматриваться как преимущественные проявления органической неполноценности ц.н.с., так как значимая органическая симптоматика практически во всех случаях либо отсутствовала, либо была минимальной.

Полученным таким образом сведениям мы попытались придать количественное выражение, без которого относительно корректное сопоставление групп было бы невозможным. Кроме того, мы считали крайне важным рассматривать факторы семейной социализации не как некие статичные величины (как это обычно делается при сравнительных клинико-статистических исследованиях), а учесть, по возможности, их влияние в разные возрастные периоды развития ребенка. Поэтому в приведенной ниже схеме, формализующей данные «психологического (социально-психологического) анамнеза», значительная часть факторов риска носит «сквозной» характер, повторяясь в выделенных временных периодах.

Факторы риска в структуре семейной социализации детей

I. Дородовой период

1.1. отсутствие брачных отношений – 3

1.2. бытовая неустроенность – 1

1.3. неудовлетворительное материальное положение – 1

1.4. аффективные конфликты с мужем:

единичные – 1; постоянные – 2; с физической агрессией – 2 (последняя цифра суммируется с «1» или «2»)

1.5. злоупотребление алкоголем: матерью – 3; отцом – 2

1.6. нежелание иметь ребенка – 3

1.7. отрицательное отношение к рождению ребенка со стороны других близких родственников – 2

2. Младенчество – ранний возраст

2.1. неполная семья – 3

2.2. 2.5. (см. 1.2. – 1.5.)

2.6. отсутствие внешней помощи и поддержки – 1

2.7. наличие конфликтов с другими близкими родственниками – 1

3. Преддошкольный – дошкольный период

3.1. 3.7. (см. 2.1. – 2.7.)

3.8. применение физических наказаний:

эпизодическое – 1; частое – 2; с достоверно установленными признаками жестокости – 3 (суммируется с 1 или 2)

3.9. отсутствие организации игр ребенка – 2

3.10. отсутствие помощи в подготовке к школе – 2

3.11. неспособность заметить отклонения в развитии ребенка – 1

3.12. необращение за помощью к специалистам – 1

4. Младший школьный возраст

4.1. 4.8. (см. 3.1.3.8.)

4.9. отсутствие регулярной помощи в учебе – 2

4.10. отсутствие интереса к школьной жизни ребенка – 1

4.11 отсутствие организации досуга ребенка – 1

4.12 неадекватные реакции на школьные неудачи ребенка – 1

5. Формально-социологические характеристики

5.1. образование матери: неполное среднее (-1); неполное среднее +

ПТУ (курсы) +1; полное среднее (+2); полное среднее+спец. (+3);

высшее (+4)

5.2. образование отца: те же градации, что в п. 5.1

5.3. уровень профессиональной квалификации отца:

отсутствие профессии (-1); низкая (+1); средняя (+2); высокая (+3)

5.3. уровень профессиональной квалификации матери:

те же градации, что и в п. 5.2.

По данной схеме оценивались сведения, полученные на каждого ребенка в процессе беседы с матерью. Их предварительная формализация проводилась в абсолютных цифрах для каждой подгруппы в отдельности. В таблице № 6 представлены средние арифметические оценки по выделенным блокам факторов для каждой из четырех подгрупп, различающихся уровнем психометрической оценки интеллекта.

Таблица № 6

Особенности семейной социализации (насыщенность факторами риска) детей группы А, различающихся уровнем интеллектуального развития

Поскольку количество факторов в 1-м и 2-м периодах = 7, а в 3-м и 4-м периодах = 12, приводим полученные средние арифметические к общему знаменателю, чтобы сделать более корректным их сопоставление между собой. Эти данные (после округления результатов до единицы) будут выглядеть следующим образом:

Теперь достаточно очевидной представляется тенденция, отражающая выраженность негативных факторов семейной социализации в сравниваемых группах детей (как по горизонтали, так и по вертикали).

Так, в I и II периодах отмечается постепенное уменьшение их влияния от 1-й к 4-й подгруппе. Это означает, прежде всего, качественные различия в психологическом самочувствии матерей, которое в дородовом периоде и периоде младенчества и раннего возраста рассматривается, как было сказано выше, как основное (из категории социобиологических) условие благополучного психического развития ребенка.

В III и IV периодах эти тенденции сохраняются, имея максимальное выражение в первой подгруппе и минимальное в четвертой. В содержательном плане это отражает не только сохранение в большинстве случаев неблагополучной атмосферы семейных взаимоотношений (при некотором улучшении материально-бытовых условий), но и сниженное внимание или игнорирование взрослыми задач целенаправленного воспитания и развития познавательной активности детей, включая их подготовку к школе; здесь же можно отметить и невысокий интерес к школьным проблемам детей и (или) недостаточно адекватную их интерпретацию с преимущественно внешнеобвинительной направленностью (конкретное «наполнение» этих тенденций теми или иными факторами подробно отражено в табл. № 6).

Противоположная картина наблюдается в V блоке факторов, отражающих образовательно-профессиональный уровень родителей: в наиболее благоприятном положении находятся дети 4-й и 3-й подгрупп (10, 8 и 9, 0), в наименее благоприятном дети 2-й подгруппы (3, 8) и затем дети 1-й подгруппы (4, 7).

Не менее интересными представляются и данные «вертикального» сопоставления суммарных негативных влияний в сравниваемых подгруппах. Так, в первых трех подгруппах отмечается некоторое снижение их интенсивности во II периоде, которое можно рассматривать как признак позитивного изменения целостной семейной ситуации в связи с рождением ребенка (некоторое снижение конфликтной напряженности отношений между матерью и отцом ребенка, а также другими родственниками). В 4-й подгруппе (наиболее благополучной) изменений фактически не наблюдается. Зато в следующем периоде (дошкольный возраст) отмечается возрастание интенсивности негативных влияний во всех четырех подгруппах. Но если в 4-й подгруппе оно выражено умеренно, то в первых трех увеличивается довольно резко. Правда, если оценить эти ситуации с точки зрения вклада конкретных факторов, то он происходит не столько за счет утяжеления структуры межличностных отношений в семье, сколько за счет появления новых факторов, связанных с невниманием к проблемам психосоциального развития ребенка, а также за счет репрессивных мер воспитания (наказания, носящие не столько инструментальный, сколько аффективный характер).

В младшем школьном возрасте в первых трех подгруппах вновь отмечается, пусть незначительное, снижение интенсивности негативных влияний, в то время как в 4-й подгруппе некоторое ее увеличение. Качественный анализ этих изменений (табл. № 6) показывает, что в первом случае они происходят, главным образом, за счет радикальных изменений семейной ситуации в отдельных случаях (два развода с мужьями-алкоголиками и два заключенных брака), приводящих к снижению аффективной напряженности матерей и интенсивности наказаний детей. Одновременно можно отметить и учащение случаев злоупотребления алкоголем со стороны отцов, что, однако, значимо не отражалось на атмосфере семейных отношений. В 4-й подгруппе некоторый негативный рост происходит за счет появления неадекватных реакций на школьные неудачи детей.

Таким образом, формализация выделенных нами факторов семейной социализации выявляет если не корреляции, то некоторые общие тенденции, явно характеризующие зависимость между интенсивностью и устойчивостью проявления этих факторов, с одной стороны, и особенностями интеллектуального развития и школьной адаптации детей, с другой стороны. Здесь можно лишь еще раз подчеркнуть, что диагностическая и прогностическая ценность всей описанной совокупности данных (имеются в виду как «срезовые» результаты экспериментально-психологического исследования, так и анализ семейно-социальных факторов) достигает своего максимума лишь при их интерпретации через структуру индивидуального протокола. На этом уровне анализа еще очевиднее подтверждается тезис о том, что по мере уменьшения выраженности «органических» компонентов психического недоразвития заметно возрастает роль индивидуальных особенностей ситуации социального развития ребенка.

Кроме того, полученные нами данные позволяют отметить наиболее типичные черты психологической структуры школьной дезадаптации в зависимости от структуры и уровня развития интеллекта, который, как уже говорилось выше, обнаруживает, в свою очередь, зависимость от преимущественного влияния факторов органического или социального ряда.

Так, во 2-й подгруппе детей с преимущественным недоразвитием вербального интеллекта выраженность психодиагностических эквивалентов дезадаптации представлена в высокой и умеренной степени, что соответствовало и реальным проблемам этих детей в поведении и обучении. На отсутствие патогенетически значимой, органически неблагоприятной почвы указывали не только «нейтральные» данные неврологического обследования, но и достаточно высокий уровень сформированности невербальных интеллектуальных структур (диапазон нормы по методике Векслера). При этом сумма негативных условий семейной социализации ребенка, отчетливо выступавшая на первый план, создавала эффект «культуральной» задержки развития, в структуре которой выявлялся не только дефицит необходимых знаний и представлений, но и слабое усвоение социальных норм, преобладание внеучебных интересов, низкая культура речи и общения. Низкий социометрический статус, отмечавшийся у большинства детей этой подгруппы, отражал вполне реальное их отвержение сверстниками. Наиболее вероятной причиной, лежавшей в основе их школьной дезадаптации, представляется их несостоятельность в учебной деятельности, порождавшая отрицательно-оценочное отношение со стороны учителя. Далее, как отмечалось выше, отражение этой оценки в отношении к ребенку со стороны одноклассников, т. к. в младших классах учитель еще сохраняет для детей ореол авторитетной личности. Как правило, это приводило к вторичным нарушениям межличностных отношений и поведения, что в итоге, по принципу замкнутого круга, порождало еще большие затруднения в учебе.

В 3-й подгруппе детей отмечалось преимущественное недоразвитие невербальных интеллектуальных структур, связываемое многими исследователями с микроорганическими повреждениями ц.н.с. Здесь значительно реже, по данным «психологического анамнеза», выявлялись деструктивные и тормозящие влияния со стороны семейного воспитания, и источником дезадаптации часто являлся конфликт между трудностями в учебе и высоким уровнем учебной мотивации. Последний, по нашим данным, стимулировался исключительно извне родителями и учителями, причем без должного понимания ими ограниченных возможностей детей. Возникающие при этом психическая напряженность и длительное переживание дискомфорта приводили к вторичному снижению самооценки с неадекватными формами фрустрационного реагирования, что в совокупности еще больше затрудняло дальнейшую адаптацию ребенка (относительная частота неврозоподобных расстройств самая высокая в этой подгруппе). Кроме того, у этих детей отмечалась наибольшая частота соматических заболеваний, еще более учащавшихся по мере нарастания признаков дезадаптированности. Это согласуется с данными, ранее полученными Н. Г. Лускановой (1987), отмечавшей преобладание у сходной категории детей психосоматического реагирования на фрустрацию, ухудшающего общее состояние их здоровья и способствующее декомпенсации первичных органических нарушений.

4-я подгруппа детей с нормальным интеллектом воспитывалась в формально благополучных семьях, но во всех случаях в атмосфере гиперопеки, результатом которой являлось формирование завышенного уровня притязаний, эгоистических установок и других качеств, препятствующих нормальному взаимодействию со сверстниками. Первичной основой дезадаптации здесь, вероятнее всего, выступали личностно-характерологические особенности этих детей, вызывавшие их неприятие одноклассниками. Типичная реакция на такое неприятие – довольно быстрое формирование отрицательного отношения к атмосфере школьного обучения в целом и резкое снижение учебной мотивации, вслед за которыми происходила дестабилизация успеваемости (см. табл. № 5) с присоединением дезадаптивных форм поведения.

Поскольку основным объектом нашего исследования являлись дети с интеллектуальной недостаточностью и, прежде всего, с участием в ее генезе органических компонентов, то следует еще раз обратить внимание на 1-ю и 3-ю подгруппы, где эти компоненты достоверно присутствуют. Не имея возможности для объективной оценки их патогенетического вклада, можно лишь констатировать, что в 1-й подгруппе, где было выявлено явное преобладание негативных семейных влияний, степень нарушения психического развития детей во всех случаях достигала клинического уровня выраженности, нарушения школьной адаптации были наиболее грубыми, успеваемость – самой низкой.

Таким образом, анализ особенностей нарушения социально-психической адаптации у учащихся массовой школы, несмотря на известное многообразие его вариантов, выявляет отчетливую зависимость как общей ее успешности, так и интеллектуального развития детей от характера как предшествующих, так и актуальных проблем семейной социализации ребенка. Роль интеллектуального фактора в успешности овладения учебной деятельностью, являющейся ведущей для психического развития детей данного возраста, не всегда является определяющей, а в межличностных отношениях не только не доминирует, но может иметь и второстепенное значение.

2. Результаты исследования учащихся вспомогательной школы, имеющих родительскую семью (группа Б)

В формальной характеристике выборки было указано, что основным критерием отбора являлась легкая степень интеллектуальной недостаточности при самых различных вариантах поведения – от нормативного до девиантного. Поэтому, прежде всего, в эту группу общей численностью 65 чел. были включены дети, в медицинских картах которых стоял диагноз «олигофрения в степени легкой дебильности» и, кроме того, дети с «умеренно выраженной дебильностью», но с удовлетворительной в целом успеваемостью. В 54 % случаев (35 чел.) основной диагноз дополнялся указанием на осложняющий синдром. При этом у детей с умеренно выраженной дебильностью та или иная осложняющая симптоматика зафиксирована в 100 % случаев, причем в половине из них наиболее тяжелая (психопатоподобный синдром). При легкой же дебильности осложняющие синдромы отмечаются менее чем в 50 % случаев.

Таблица № 7

Клиническая квалификация детей группы Б (вспомогательная школа, наличие родительской семьи)

Проведенное психометрическое исследование интеллекта выявило, как и ожидалось, выраженную неоднородность состава группы Б по основным показателям теста Векслера, где только ОИП отмечен в диапазоне от 71 до 105 ед. Разделив этот диапазон на три уровня (71–80 ед., 81–90 ед., 91–105 ед.), условно соответствующих умственной отсталости, пограничной интеллектуальной недостаточности и невысокой возрастной норме, мы распределили по ним всех обследованных детей. В итоге получилась следующая картина.

Таблица № 8

Распределение детей группы Б по величине общего интеллектуального показателя и диагнозу

Комментируя табличные данные, можно отметить следующее.

1) В диапазон умственной отсталости (71–80 ед.) попадают 43 ребенка: 33 чел. с легкой дебильностью (ЛД) и 10 чел. с умеренно выраженной дебильностью (УД). По структуре психометрических профилей не выявляется существенных различий между детьми с осложненной ЛД и УД. Качественный же психологический анализ выявляет сходство между этими подгруппами, прежде всего, в особенностях организации деятельности, подверженной колебаниям целенаправленности и общей продуктивности, преимущественно аффективного происхождения. Конкретные же различия в характере аффективной дезорганизации деятельности в целом коррелировали с особенностями осложняющего синдрома. Легкая дебильность осложнялась в этой подгруппе неврозоподобным (6 чел.) и церебрастеническим (2 чел.) синдромами; осложненная УД представлена здесь психопатоподобным (5 чел.), церебрастеническим (3 чел.) и неврозоподобным (2 чел.) синдромами.

2) В диапазон пограничной интеллектуальной недостаточности (ОИП 81–90 ед.) попадают 16 детей: 14 чел. с ЛД и 2 чел. с УД, что не дает возможности для сравнения их как групп. Однако при осложненных вариантах дебильности, особенно в 2-х случаях УД, ВИП заметно ниже НИП в сравнении с неосложненной ЛД. Характер нарушений деятельности у тех и у других также в целом соотносится с качеством осложняющих синдромов. ЛД осложнялась в этой подгруппе неврозоподобным (4 чел.) и церебрастеническим (5 чел.) синдромами. УД в обоих случаях – психопатоподобным синдромом.

3) В диапазоне низкой нормы (91–105 ед.) остаются 8 детей с легкой дебильностью. Обращает на себя внимание тот факт, что у всех этих детей диагностируется осложняющая симптоматика, причем все 3 случая психопатоподобного поведения попадают именно сюда (в трех остальных случаях церебрастенический синдром).

Таким образом, даже несложный анализ представленных соотношений психометрической оценки интеллекта и осложняющей симптоматики выявляет вполне определенные тенденции. Так, в подгруппе детей с одинаково низким диапазоном интеллектуального развития (71–80) отчетливо прослеживается связь между диагностическим «утяжелением» степени умственной отсталости и выраженностью аффективно-поведенческих расстройств.

Во второй подгруппе эта тенденция не только сохраняется, но выступает с еще большей очевидностью, так как речь идет уже о пограничном уровне интеллектуальной недостаточности, квалифицируемом, тем не менее, как умеренно выраженная дебильность. И, наконец, в третьей подгруппе она определяется несомненно: при уровне интеллекта, близком к нормальному, наличие психопатоподобных и достаточно выраженных церебрастенических расстройств служит явным (или неявным) основанием для постановки диагноза «олигофрения».

К этому остается добавить, что преобладающее количество реально выраженных психопатологических расстройств определяется у учащихся вторых классов (19 чел.), имеющих более короткий срок пребывания во вспомогательной школе в сравнении с третьеклассниками, у которых эти расстройства сохранялись в явной форме лишь в 9 случаях.

Для более наглядной демонстрации выявленных тенденций, отражающих, в сущности, большее влияние на установление диагноза так называемых «осложняющих» поведенческих факторов, чем интеллектуальных, представляем еще одну таблицу. В ней отражены диапазоны ОИП и средние величины основных тестовых показателей (ВИП, НИП, ОИП) в группах детей с осложненными и неосложненными вариантами дебильности.

Таблица № 9

Распределение средних суммарных оценок основных интеллектуальных показателей при осложненной и неосложненной дебильности.

Как видно из таблицы, в группе детей с осложненной дебильностью ОИП несколько выше, но преимущественно за счет более высокого уровня невербальных достижений (НИП); так называемый «вербальный» интеллект у них менее продуктивен, чем в группе детей с неосложненной дебильностью. Самые высокие показатели интеллекта встречаются только у детей с осложненной дебильностью. Дальнейшие комментарии выявленных зависимостей возможны в контексте анализа школьной адаптации детей из обеих подгрупп.

Особенности школьной адаптации детей группы Б.

При описании предыдущей группы (А) были приведены данные о качественных особенностях школьной адаптации учащихся общеобразовательных школ в зависимости от характеристик их интеллекта и условий семейной социализации. Используя для анализа группы Б в основном те же принципы, в качестве исходного основания для ее дифференциации мы учитывали наличие либо отсутствие осложняющей симптоматики. От деления на легкую и умеренную дебильность мы сочли возможным отказаться, так как оно не подкреплялось существенными различиями в характеристиках интеллекта. Кроме того, мы объединили детей с диапазонами ОИП 81–90 и 91–105 в одну подгруппу.

В итоге группа Б разделилась на 4 подгруппы в соответствии с двумя диапазонами ОИП и наличием или отсутствием осложняющей симптоматики. Далее, как в группе А, все дети группы Б были разделены на 3 подгруппы, различающиеся между собой мерой выраженности (представленности) психодиагностических эквивалентов дезадаптации (ПЭД): минимальную (I), умеренную (II), выраженную (III).

Сводные данные приведены в нижеследующей таблице.

Таблица № 10. Распределение детей группы Б по степени выраженности дезадаптационных факторов

Табличные данные наиболее наглядно демонстрируют два основных момента. Во-первых, наибольшая степень выраженности ПЭД отмечается только в подгруппах с «осложненной дебильностью», что в принципе и следовало ожидать. Однако у детей с более высокими интеллектуальными показателями (81–105) она встречается почти в 3 раза чаще.

Во-вторых, минимальная мера выраженности ПЭД наблюдается в половине случаев «осложненной дебильности» при невысоком ОИП (71–80) и менее чем в 1/4 случаев у детей с более высоким интеллектом, но также из «осложненной» группы.

При большом многообразии сочетаний внешних проявлений школьной дезадаптации и ее внутренней структуры, отмечаемом при анализе индивидуальных протоколов детей группы Б, выделяются, тем не менее, некоторые совокупности признаков, на качественном уровне дифференцирующие ее с группой А.

Так, при сравнении частоты и степени выраженности симптомов школьной дезадаптации (на уровне ПЭД) у детей данной выборки с предыдущей (массовая школа), отмечается меньшая их тяжесть, что пусть на уровне тенденции, но все же свидетельствует о более благоприятной для адаптации атмосфере вспомогательной школы.

Еще более убедительно эта тенденция подтверждается фактом большей частоты и выраженности школьной дезадаптации у учащихся вторых классов, чем у учащихся третьих классов, так как у последних длительность пребывания во вспомогательной школе в среднем вдвое больше, чем у первых. Как было сказано выше, у учащихся с легкими формами нарушения психического развития, обучающихся в массовой школе, отмечается противоположная тенденция.

Наиболее отчетливо это демонстрируется результатами выполнения методики Розенцвейга. По полученным нами данным, фрустрационное поведение учащихся вспомогательной школы характеризуется (по результатам усредненных показателей) более высокой упорядоченностью и конструктивностью не только в сравнении со слабоуспевающими, но даже с детьми средних возможностей из массовой школы. Этот феномен, по-видимому, можно объяснить значительно более низким уровнем требований и меньшей интенсивностью учебных нагрузок в условиях специального обучения.

В частности, по данным упомянутого теста, количество внешнеобвинительных реакций у этих детей в среднем ниже, чем у их сверстников из массовой школы. При этом отмечается увеличение количества ответов с интрапунитивной направленностью, способствующей более конструктивному разрешению конфликтных ситуаций (см. таблицы № № 11, 12).

Как видно из сравнения табличных показателей, у учащихся вспомогательных школ отмечается и тенденция к увеличению безобвинительных реакций, также демонстрирующих способность к компромиссу, смягчающему эмоциональную напряженность конфликта. Интересно отметить, что ориентация на «мягкий» выход из проблемной ситуации обеспечивает, прежде всего, не удовлетворение фрустрируемой потребности, а защиту собственного «я» от негативных переживаний (увеличение количества ответов типа ED).

Тенденция к образованию подобных профилей может, на наш взгляд, обусловливаться тем обстоятельством, что большинство обследованных нами детей имели неблагополучный опыт взаимоотношений со сверстниками из массовой школы (83 %), где потребность в признании с их стороны могла доминировать над прочими. Возможности же для удовлетворения этой потребности во время пребывания в массовой школе были минимальными, так как стойкая неуспеваемость этих детей не только имела силу самостоятельного дезадаптирующего фактора, но и могла выступать внешним критерием отвержения этих детей одноклассниками с более высоким уровнем интеллектуального и шире – психосоциального развития.

Таблица № 11

Учащиеся вспомогательных школ (легкая и умеренно выраженная дебильность).

Таблица № 12

Учащиеся общеобразовательных школ (слабая, удовлетворительная и средняя успеваемость).

Понятно, что структура описанного усредненного профиля складывается из суммы неоднородных и даже контрастных индивидуальных профилей. В этой связи надо отметить, что меньшая конструктивность поведения в конфликтных ситуациях и по данным теста, и в реальности значительно чаще отмечалась у детей с «осложненной дебильностью», особенно в подгруппе с более высоким ОИП (81–105). Наибольшая частота такого поведения соотносилась с наличием психопатоподобной симптоматики, значительно реже с неврозоподобной и церебрастенической. По-видимому, в данном случае более высокие потенциальные возможности для когнитивного анализа фрустрирующих ситуаций в значительной мере нивелировались за счет снижения контроля собственной аффективности.

Анализ данных социометрического опроса выявил наиболее низкий статус именно у этой категории детей, отвергавшихся сверстниками, прежде всего, из-за жесткости, агрессивности их поведения, их неспособности придерживаться даже несложных конвенциональных норм. Немалое влияние на «рейтинг популярности» того или иного ребенка оказывал характер отношения к нему со стороны учителя: частые публичные поощрения или, напротив, порицания каких-либо его качеств или поступков находили отражение в соответствующих оценках со стороны других детей. Иногда это формулировалось в открытой форме (при уточнении мотива выбора): «потому что учительница его хвалит», «учительница его любит» или, наоборот, «ругает», «не любит», «выгоняет из класса» и т. п. Примечательно, что отвергаемые дети нередко выделяли как самых нежелательных партнеров именно учеников, поощряемых учителем. И те и другие мотивы, декларируемые детьми, интересны, прежде всего, в контексте анализа их индивидуально-личностных качеств. В первом случае можно говорить о формирующихся чертах конформности, во втором – об «аффективной оппозиционности», как реакции на ощущение собственной несостоятельности. Обе эти позиции нельзя рассматривать как удачные в плане будущей социальной адаптации.

Нередко, вопреки ожиданиям, неплохой статус получали дети с явными трудностями общения со сверстниками, в основе которых выступала психастеническая робость, нерешительность, неуверенность в своих силах. Объяснение этим фактам отчасти можно было получить из комментариев выбиравших их одноклассников: такие дети, страдая от невнимания сверстников, выбирали простейший путь самоутверждения – приносили в школу лакомства и игрушки, задабривая детей более сильных и популярных. Иногда с этой целью они даже крали из дома деньги, но наказания, которым они подвергались за это родителями, вызывали меньший страх, чем угроза изоляции среди сверстников.

К этому следует добавить, что такие дети могли неплохо учиться, соблюдать дисциплину, т. е. не обнаруживать типичных внешних признаков школьной дезадаптации, но испытывать при этом ощущение глубокого психологического дискомфорта, не совместимого с представлениями об адаптированности.

Еще одной особенностью обследованной группы являлось отсутствие явных лидеров: положительные выборы распределялись достаточно равномерно, демонстрируя широкий диапазон субъективно притягательных качеств, среди которых нередко фигурировала чисто физическая, внешняя привлекательность детей противоположного пола.

Исходя из всех этих наблюдений можно говорить об аморфной и неустойчивой структуре группы, не способной выступать в качестве источника относительно стабильных групповых норм, интересов и ценностей. Это, на наш взгляд, может выступать одним из факторов более позднего и в итоге неполноценного наступления у этих детей так называемой «социальной зрелости», которая среди прочего предполагает способность согласовывать свои интересы и потребности с интересами референтной группы.

Вообще же проблема формирования межличностных отношений в устойчивых группах детей с признаками психического недоразвития (и интеллектуальной недостаточностью) заслуживает особого внимания, прежде всего, в контексте изучения проблемы социализации этих детей и нуждается, на наш взгляд, в специальном, обстоятельном социально-психологическом исследовании, которое, к сожалению, невозможно было осуществить в рамках настоящей работы.

Вместе с тем, результаты опроса оказались полезными, прежде всего, на уровне индивидуальной диагностики. В ряде случаев они помогали существенно уточнить и дополнить представления о тех или иных личностно-поведенческих особенностях ребенка, которые оставались не вполне ясными после психодиагностического исследования, даже дополненного объективными наблюдениями за ним в ситуациях реального взаимодействия со сверстниками. Для этого весьма продуктивной оказалась введенная нами методическая модификация процедуры социометрического опроса, предполагающая получение от детей комментариев к сделанным ими выборам.

Представляют интерес и данные, полученные при комплексном исследовании самооценки и ценностных ориентаций, значимая связь соотношения которых с успешностью адаптации была установлена нами при исследовании учащихся массовых школ. Напомним в этой связи, что препятствующими успешной адаптации оказались низкая дифференцированность системы ценностей, несоответствие самооценки ценностным ориентациям и оценке со стороны окружающих. Эти особенности рассматривались нами как один из механизмов (а именно ценностно-оценочный) формирования эмоционального дискомфорта, а также связывали неэффективность адаптации с личностной незрелостью.

При исследовании этих образований у учащихся группы Б оказалось, что выявленные на условной интеллектуальной норме закономерности проявляются и при умственной отсталости, однако имеют и свои специфические черты. Так, подгруппы, различающиеся по успешности адаптации, различались и по всем перечисленным выше характеристикам. В то же время были выявлены и некоторые дополнительные особенности.

В частности, в подгруппе детей с более низким ОИП, как с относительно успешной, так и с нарушенной адаптацией, значительно чаще (в 65 % случаев) и грубее выступала низкая дифференцированность ценностей, что в подгруппе детей с более высоким интеллектом встречалось лишь в 32 % случаев, причем, главным образом, среди детей дезадаптированных. Эти различия, несомненно, в первую очередь определяются разным уровнем способностей к целенаправленному и последовательному когнитивному анализу.

Кроме того, группа Б в целом существенно отличалась от группы А по степени адекватности самооценки и оценки со стороны учителя. Однако опять же основной удельный вес неадекватных реакций приходился на подгруппу детей с невысоким интеллектом, причем весьма вероятно, что искаженное самооценочное восприятие часто играло роль фактора, гармонизирующего отношения ребенка со школьной средой. Лишь в 22 % случаев дети этой подгруппы предполагали, что учитель низко оценивает те или иные их личностные качества. Возможно, именно по этой причине частота и выраженность школьной дезадаптации отмечалась здесь заметно реже, чем в подгруппе детей с более высоким интеллектом: у последних степень адекватности самооценочных способностей отражала степень их деструктивного влияния на «психологическое самочувствие».

В качестве общей тенденции для детей группы Б можно отметить нарастание выраженности всех отмеченных выше особенностей по мере углубления интеллектуального недоразвития, что позволяет в данном случае рассматривать его как отражение континуального снижения когнитивного уровня самосознания и саморегуляции. Однако в сопоставлении с реальными интеллектуальными (и в частности, учебными) достижениями многих детей из этой группы, уровень которых нередко бывал относительно высоким, можно предположить, что перечисленные особенности ценностно-оценочных выборов и их отношений отражали преобладание аффективного компонента формирующегося самосознания, выступающего в роли компенсаторно-защитного механизма (вытеснение деструктивных, фрустрирующих переживаний).

Подтверждение этой гипотезы можно было обнаружить и в результатах, полученных по методике ценностно-ориентированной беседы (см. методику «Путешествие»). Их формализация на уровне достаточно дискретных и компактных характеристик представляется крайне сложной, потому что выявляет широкий спектр разнообразных качеств, отражающих особенности когнитивной, аффективной, поведенческой организации личности и, кроме того, специфику индивидуально-социального опыта ребенка. Поэтому максимум диагностически ценной информации мог быть достигнут лишь на уровне индивидуального протокола, на основе многопланового качественного анализа ценностных выборов и соответствующих комментариев к ним. В этом случае возможно получение данных, уточняющих, конкретизирующих, углубляющих представления о персональных проблемах ребенка, выявляемых с помощью других диагностических средств. Вместе с тем, можно было выделить некоторые типические особенности выполнения методики детьми различных подгрупп, вошедших в группу Б.

В частности, при выборе «вещей» во всех подгруппах преобладала еда и одежда, что, в принципе, вполне соответствует ситуации «путешествия». Однако если у детей с более низким интеллектом при своего рода «всеядности» отмечалось однообразие и дублирование одних и тех же пищевых продуктов или видов одежды, то по мере увеличения ОИП возрастало и разнообразие выборов, и их взаимодополняемость. Характерными для всех детей являлись и частые выборы игр и игрушек, но, например, книги или тетради «для рисунков», карандаши, ручки выбирались только детьми с более высоким ОИП и, как правило, без выраженных признаков школьной дезадаптации. У них же практически отсутствовали выборы, не вполне адекватные ситуации путешествия (лодка, настольная лампа, глобус, горшок с цветком и т. п.)

В выборе взрослого попутчика 82 % всех детей предпочитали одного из своих родителей, причем даже в тех случаях, когда достоверно было известно о злоупотреблении ими алкоголем и фактах грубого и даже жестокого обращения с детьми. Негативные переживания в этой ситуации вытеснялись и легко замещались образами доброй, любящей матери или веселого, сильного и смелого отца (что выяснялось из комментариев к выборам). У детей с «осложняющей симптоматикой» и признаками школьной дезадаптации, вне зависимости от уровня интеллекта, часто просматривался мотив обеспечения защиты, т. к. «путешествие» связывалось у них с ощущением опасности. У большинства детей (по выборке в целом) в аргументации выбора вполне отчетливо фигурировала способность родителей обеспечить комфорт путешествия, понимаемый в разном потребностном объеме от витального до эмпатического уровня (накормить вкусной едой, уложить спать, дать лекарство, разговаривать о чем-нибудь интересном, вместе поиграть во что-нибудь и т. п.).

Выбор сверстника характеризовался значительным разнообразием качеств, которыми наделяли его испытуемые; при этом в характере конкретного выбора весьма часто проецировались индивидуальные проблемы в общении со стороны выбирающего, определявшие пол, возраст, физические и характерологические особенности «попутчика».

При выборе потенциально доступных заданий обнаружились заметные различия между подгруппами детей с низким и более высоким ОИП. В частности, первые стабильно избегали демонстрации школьных умений (всего 17, 4 %, или 15 выборов из 86 сделанных), предпочитая реально выполнимые виды деятельности. Примечательно, что нередко обнаруживая завышенную самооценку (по данным предыдущей методики) по таким характеристикам, как «умный», «аккуратный», «хорошо учится», в данном случае дети демонстрировали вполне адекватный их реальным возможностям уровень притязаний, чему, несомненно, способствовала «закрытая» форма актуализации самооценки.

Во второй подгруппе (дети с более высоким ОИП) количество «сложных» выборов составляло 31, 8 % (14 выборов из 44 сделанных). На просьбу продемонстрировать те или иные из выбранных ими умений (арифметические задачи, письмо под диктовку, декламация стихов) более чем в половине случаев (62 %) дети отвечали отказом или обнаруживали несостоятельность. В первой подгруппе такие ситуации были выявлены в 75 % случаев, причем зафиксированы они были у детей с разным уровнем успешности школьной адаптации. Во второй подгруппе подобные, непосильные, выборы принадлежали преимущественно детям с достаточно выраженными признаками дезадаптации, что позволяет говорить о сохранении актуальности переживаний, связанных с опытом неуспеваемости, а, следовательно, о компенсаторном характере подобных выборов. В пользу этого предположения свидетельствовало достаточное понимание сложности выбора (длительность латентного периода) в отличие от детей первой подгруппы, где такой выбор чаще всего бывал облегченно-бездумным или даже случайным.

При выборе трех желаний в обеих подгруппах доминировали различные материальные ценности (66, 9 % в первой и 53, 6 % во второй подгруппе). Выборы иной направленности были достаточно разнообразны и представляли интерес в контексте анализа персональных проблем и переживаний ребенка. В частности, не требуют комментариев такие желания, как «чтобы папа не пил водку», «чтобы мама меня не била», «чтобы бабушка жила с нами», «чтобы дома всегда было много еды» и т. п.

Другие, более опосредствованные желания, включая фантастические, встречавшиеся примерно с одинаковой частотой в обеих подгруппах, все же различались по направленности и содержанию. Так, в первой подгруппе, особенно среди детей с признаками дезадаптации, в них выступала фиксация на простых, потенциально достижимых (самостоятельно) целях, эгоистические, асоциальные, иногда агрессивные установки («чтоб не ставили двоек», «чтоб хорошо себя вел», «чтоб завтра каникулы», «стать силачом», «стать ниндзей», «чтоб меня все боялись» и т. п.). Во второй подгруппе похожая картина наблюдалась в основном среди дезадаптированных школьников (интеллектуальные различия здесь как бы нивелировались, уступая место аффективности). По мере смягчения симптомов чаще появлялись безобидные и даже вполне альтруистичные по содержанию выборы, свидетельствующие о достаточной степени внутреннего психологического комфорта («научиться петь», «полетать на самолете», «отдыхать на море», «чтобы все люди жили дружно», «чтобы у каждой собаки был свой дом» и т. п.).

Таким образом, содержание ценностных выборов в диапазоне, ограниченном структурой данной методики, обнаруживает зависимость не только от интеллектуальных возможностей ребенка, но и от качества социально-психической адаптированности его личности (выступая одновременно и одним из индикаторов этого качества).

Следующий этап анализа был направлен на оценку особенностей семейной социализации детей группы Б и являлся аналогичным по своей структуре анализу, проведенному в группе А. Разница состояла в том, что подгруппы детей из выборки учащихся массовой школы формировались на основе различий в психометрической оценке интеллекта, поскольку целью анализа являлся поиск возможных корреляций между особенностями семейной социализации и умственным развитием детей (формально это была группа нормальных детей, т. е. не наблюдавшихся у психиатра и не имевших никакой официально зарегистрированной неврологической патологии).

Анализ этих зависимостей сохранялся и в группе Б, но дополнительно к нему оценивалось возможное влияние семейных факторов на частоту появления «осложняющей симптоматики». Дифференциация на подгруппы, представленная ранее в табл. № 10, вполне, на наш взгляд, соответствовала этой цели. В итоге анализ насыщенности факторами риска был проведен раздельно в 4 подгруппах: № 1 диапазон ОИП 71–80, осложненная; № 2 ОИП 71–80, неосложненная; № 3 ОИП 81–105, осложненная;№ 4 ОИП 81–105, неосложненная. Фактическим материалом для сравнительного анализа стали данные «психологического анамнеза», собранные по 53 семьям (по подгруппам от 1-й до 4-й соответственно: 14, 20, 14, 5 семей).

Так же как и в предыдущей группе, сначала была проведена предварительная количественная формализации данных, которые затем были преобразованы в средние арифметические величины, отражающие представленность факторов риска в каждой подгруппе. Результаты этого преобразования отражены в нижеследующей таблице.

Таблица № 13

Особенности семейной социализации (насыщенность факторами риска) детей группы Б.

После приведения средних арифметических величин к общему знаменателю:

Проанализируем вероятное значение этих цифр по каждой подгруппе в отдельности, причем на примере 1-й подгруппы сделаем это более подробно.

Подгруппа № 1. Максимум негативных влияний приходится на дородовой период, причем и качество их, и мера выраженности во многих случаях оставляют мало шансов для благополучного психического развития будущего ребенка, даже если исключить наличие факторов органического ряда. Здесь мы видим и высокий процент отсутствия брачных отношений, а там, где они формально существуют, высокую напряженность конфликтов; здесь же отмечается и частое злоупотребление алкоголем не только со стороны будущих отцов, но и матерей, которые к тому же более чем в половине случаев не хотели иметь ребенка. Неудовлетворительные бытовые условия, равно как и материальное положение, завершают картину.

В периоде младенчества ситуация несколько смягчается лишь в отдельных случаях. По подгруппе же в целом она остается неблагоприятной: к прежним негативным факторам добавляется не только отсутствие поддержки со стороны близких родственников, но и появление (или усиление) конфликтов с ними. Все это, естественно, отражается на характере отношения матери к ребенку, способствуя в ряде случаев формированию эмоционального отчуждения.

В дошкольном периоде описанные тенденции в целом сохраняются, дополняясь довольно частым применением физических наказаний, иногда с признаками жестокости. Отмечается невнимание к интеллектуальному развитию ребенка: с ним мало играют, мало общаются, не замечают или не придают значения признакам отставания в развитии.

Некоторое улучшение ситуации по подгруппе в целом происходит в период младшего школьного возраста, причем за счет таких важных факторов, как смягчение конфликтной напряженности между родителями, снижение интенсивности алкоголизации и физических наказаний. Истинное внимание и озабоченность проблемами развития детей, уже заявляющих о себе неудачами в школе, у большинства родителей так и не появляются; вместо них часто возникают неадекватные претензии к школьным учителям.

Клинически данная подгруппа квалифицируется как неосложненная дебильность, причем эта оценка при обследовании детей не вызывала у нас сомнений. Однако далеко не во всех случаях можно было говорить о соответствии феноменологии конкретных клинических проявлений данным медицинского анамнеза и неврологических заключений. Гораздо очевиднее в этих случаях выступали связи между тяжестью «семейного анамнеза» (в нашем понимании) и выраженностью картины психического недоразвития и поведенческих расстройств.

Кроме того, как было показано выше, данная подгруппа характеризовалась различными уровнями качества школьной адаптации, которая в половине случаев была вполне успешной. Объяснение этому факту можно найти, с одной стороны, исходя из неоднородности ситуаций семейной социализации (сила негативного влияния различных факторов и на различных возрастных этапах у разных детей была неодинаковой). С другой стороны, следует принимать во внимание менее жесткий уровень требований, предъявляемый вспомогательной школой к адаптивным возможностям ребенка. В подтверждение этого свидетельствует тот факт, что большинство детей с легкими признаками школьной дезадаптации имели весьма короткий опыт обучения в массовой школе (3 ребенка из их числа сразу были направлены во вспомогательную школу).

Во 2-й подгруппе суммарные оценки влияния негативных семейных факторов существенно ниже, чем в предыдущей, причем во всех выделенных периодах. Максимум их также приходится на дородовой период, однако он не намного выше, чем в 3-м и в 4-м периодах, что свидетельствует о постоянном характере этих влияний, но более слабых по своей интенсивности. И если по клинической характеристике все дети этой подгруппы относятся к неосложненной дебильности, то по качеству школьной адаптации более трети из них представляются не вполне благополучными. Здесь еще более отчетливо обнаруживается зависимость этого неблагополучия от условий семейной социализации: именно в тех семьях, где происходило наибольшее накопление негативных факторов, дети обнаруживали меньшую способность адаптироваться к ситуации школьного обучения. Убедительных зависимостей от клинических факторов (во всяком случае на уровне имевшейся документации) здесь также не отмечалось. Более того, отмечено 4 случая, где реальный уровень психического развития детей явно превышал ожидаемый, если принимать во внимание тяжесть медицинского анамнеза и выраженность обнаруженной у них органической симптоматики. Во всех этих случаях атмосфера семейного воспитания включала весьма незначительное число негативных факторов на всех возрастных этапах.

В 3-й подгруппе суммарное количество этих факторов является наибольшим в сравнении с другими подгруппами. Максимальный их удельный вес приходится на дородовой период и на дошкольный. В качественном выражении отмечается преобладание наиболее жестких, деструктивных влияний на ребенка: в 10 случаях из 14 фиксируются конфликтные отношения между родителями, а в 12 случаях злоупотребление алкоголем (не только отцами, но и матерями). Кроме того, если в дородовом и младенческом периодах выявлено 4 случая отсутствия брачных отношений, то к школьному возрасту их уже 7 (правда, с уходом из семьи отцов снижается процент случаев алкоголизации и конфликтов, однако учащаются и ужесточаются наказания детей).

Дети из этой подгруппы, как было сказано выше, отличались наиболее высокими показателями интеллектуального развития (правда, с явным преобладанием невербальных достижений), но одновременно и наиболее выраженными поведенческими расстройствами и нарушениями школьной адаптации. Все они поначалу обучались в массовой школе, откуда были выведены через 1–1, 5 года во вспомогательную школу, причем в 11 случаях из 14 родители отнеслись к этому событию весьма равнодушно. В качестве формальной причины перевода везде фигурировала стойкая неуспеваемость по основным предметам, сочетающаяся с плохим поведением и объясняемая, естественно, наличием олигофрении в степени легкой или даже умеренно выраженной дебильности.

Этот диагноз, по нашим данным, можно было подтвердить лишь в 3 случаях; в остальных речь могла идти о ЗПР сложного генеза: легкая, в большинстве случаев, органическая недостаточность в сочетании с деструктивными условиями «семейного воспитания», тормозящими и искажающими процесс психосоциального развития ребенка. Повышенная аффективность, недостаточная социализированнность, малая опосредованность поведения, сложившиеся и закрепившиеся на протяжении дошкольного детства, усугубились у этих детей переживанием своей несостоятельности в массовой школе. И хотя проявления этих особенностей несколько смягчались после перевода во вспомогательную школу, во многих случаях (47, 1 %) выраженность школьной дезадаптации в момент обследования оставалась достаточно высокой.

Таким образом, дети из данной подгруппы, имея изначально неплохие органические предпосылки психического развития, не только не получили в семье необходимых возможностей для их реализации, но и приобрели целый комплекс негативных личностных установок и образований, резко затрудняющих процессы социальной адаптации и социализации.

В 4-й подгруппе, представленной всего 5 детьми, отмечается минимальное количество негативных семейных влияний, причем представленное сравнительно «мягкими» факторами, т. е. предположительно не способными приводить к таким грубым деформациям аффективно-личностной сферы, как в предыдущей подгруппе. Здесь можно было говорить о преобладании теплого эмоционального отношения к детям, большей интенсивности общения с ними, а также о безусловно более «мирной» атмосфере семейного взаимодействия, включающей и отношения с близкими родственниками. И хотя склонность к злоупотреблению алкоголем отмечалась у 2 отцов (из 4), она не достигала выраженных форм и не сопровождалась грубостью, развязностью, агрессией, выступая, по-видимому, как способ релаксации (в состоянии опьянения, со слов матерей, эти отцы становились оживленнее, разговорчивее и «добрее»).

По формально-социологическим характеристикам семьи этой подгруппы занимали самое высокое место; в мировоззренческих установках преобладали позитивные социальные ценности (честность, трудолюбие, приверженность к порядку, взаимопомощь и т. п.). Вместе с тем уровень педагогической компетентности нельзя было назвать достаточным: воспитание в целом носило стихийный характер, преобладала забота, главным образом, о витальных потребностях детей. В 4 случаях родители не замечали (или не придавали значения) признакам отставания детей в развитии, хотя воспитатели детских садов пытались обратить на это их внимание. Более того, эти признаки, скорее всего, были вполне очевидными, т. к. по данным медицинского анамнеза и психоневрологического обследования детей, выраженность симптомов резидуально-органических расстройств была достаточно отчетливой.

По результатам полного психодиагностического обследования, у 3-х детей можно было говорить о наличии легкой степени олигофрении, у 2-х – о задержке психического развития церебрально-органического генеза, несмотря на то, что, по данным психометрии, уровень интеллектуального развития тех и других формально мог быть отнесен к пограничной недостаточности. Все эти дети были направлены во вспомогательную школу после 1-го года обучения в массовой школе, причем родители без особого сопротивления приняли рекомендации медико-педагогической комиссии, поверив, что это делается в интересах их детей.

Кратко обобщая результаты проведенного анализа, можно отметить следующее. Семейная социализация обследованных нами учащихся вспомогательных школ в значительной части случаев характеризуется массивными и продолжительными негативными влияниями на ребенка при явном дефиците влияний позитивных. Существенный процент детей, у которых относительно высокий уровень интеллектуального развития сочетается с выраженными признаками школьной и шире – социально-психической дезадаптации, а также с синдромами нервно-психических расстройств, позволяет говорить в данном случае о большей степени патогенности средовых факторов, чем органических.

Аффективно-поведенческие расстройства, тесно переплетаясь с признаками обедненности и искаженности ценностно-мотивационной сферы, с одной стороны, и несформированностью целенаправленных форм мыслительной деятельности, с другой стороны, приводят к эффекту утяжеления диагноза. Фактором, усугубляющим и генерализующим нарушения социально-психической дезадаптации личности, особенно для этой категории детей, является опыт пребывания в массовой школе; для детей с более низким интеллектом этот опыт, как правило, является более коротким и менее травматичным.

3. Результаты исследования учащихся вспомогательной школы, лишенных родительской опеки (группа В)

Так же как и в предыдущей группе, все эти дети, общим количеством 64 чел., имели диагноз «олигофрения в степени дебильности» (легкой или умеренно выраженной). Критерии отбора в группу те же, что и в группу Б. Отягощенность психопатологической симптоматикой, зафиксированная в 75 % случаев, и распределение детей по полу представлены в табл. № 14.

В сравнении с группой Б, здесь отмечается некоторое увеличение количества детей с «умеренно выраженной дебильностью» (УД), а именно – на 10 % (18 % и 28 % соответственно). Одновременно, но уже на 21 %, возрастает число случаев с осложняющей симптоматикой (54 % и 75 % соответственно); при этом распределение ее по степеням дебильности также изменяет свой характер: если при УД она фиксируется в 100 % случаев, как и в группе Б, то ЛД она сопровождает уже в 65 % случаев (в группе Б меньше 50 %). Можно отметить также некоторое нарастание тяжести психопатологических расстройств: психопатоподобный синдром встречается здесь в 23 % случаев (в группе Б в 15 %).

По данным психометрического исследования интеллекта, группа В также оказалась весьма неоднородной в пределах одной и той же степени умственной отсталости, отраженной в диагнозе. В частности, ОИП был зафиксирован в диапазоне от 66 ед. до 96 ед. Результаты разделения его на три уровня, условно соответствующих умственной отсталости, пограничной недостаточности и невысокой возрастной норме, представлены в табл. № 15.

Таблица № 14

Клиническая квалификация детей группы В (вспомогательная школа, дети, лишенные родителей)

Таблица № 15

Распределение детей группы В по величине общего интеллектуального показателя и диагнозу

Как видно из таблицы, в диапазон умственной отсталости (66–80) попадают 42 ребенка (65, 6 %): 28 чел. с ЛД и 14 чел. с УД. К этому следует добавить, что существенных различий между цифрами ОИП у детей с ЛД и УД не отмечалось; более того, в нескольких случаях этот показатель был выше у детей с УД.

По структуре психометрического профиля у всех детей этой подгруппы, за редким исключением, отмечался более низкий уровень вербальных достижений в сравнении с невербальными. Этот контраст увеличивался у детей с осложненной ЛД и еще более – с осложненной УД. Кроме того, качественный психологический анализ деятельности выявил более высокий уровень ее организации при неосложненной ЛД; при осложненной же отмечались такие явления, как колебания целенаправленности, дезорганизация при затруднениях, слабость мотивации достижения, быстро нарастающее пресыщение работой, требующее постоянной и разнообразной внешней стимуляции. ЛД осложнялась в 2 случаях психопатоподобным синдромом, в 6 – церебрастеническим, в 5 – неврозоподобным; УД в 5 случаях психопатоподобным, в 4 – неврозоподобным, в 5 – церебрастеническим.

В диапазон пограничной недостаточности (81–90) попадают 15 детей (23, 4 %), из них 4 чел. с УД. При отсутствии существенных различий в структуре психометрического профиля общими являлись довольно контрастные различия между ВИП и НИП (первый в отдельных случаях был ниже на 15–17 ед.), а также заметная неравномерность достижений как по отдельным субтестам, так и по качеству ответов и действий внутри субтестов. Довольно часто имели место попытки отказа от выполнения задания даже при незначительных затруднениях, сопровождавшиеся в ряде случаев выраженными аффективными реакциями (слезы, раздражение, гнев). Вместе с тем, можно было отметить и интерес к работе, и стремление добиться хорошего результата. И если в предыдущей подгруппе основой сотрудничества отчетливо выступал интерес к новому лицу (взрослому), то здесь контакт носил более конструктивный характер, включая в себя мотивы совместной деятельности и общения. ЛД осложнялась здесь церебрастеническим синдромом в 2 случаях и неврозоподобным в 6 случаях; УД во всех 4 случаях – с психопатоподобным синдромом.

В диапазоне низкой возрастной нормы (91–96) представлены лишь дети с ЛД в количестве 7 чел. (11 %). Так же, как и в группе Б, здесь концентрируется основной процент психопатоподобной симптоматики (4 случая из 6). Вместе с тем, в ситуации исследования практически все дети достаточно успешно контролировали собственные эмоциональные проявления, стремились произвести благоприятное впечатление на экспериментатора, работая вдумчиво и старательно. Однако в 4 случаях (из 7) мотивация «заинтересованного общения» быстро начинала доминировать, приводя к утрате целенаправленности и снижению качества решений, которые становились явно ниже потенциальных возможностей детей. Лишь разнообразная, иногда довольно жесткая стимуляция возвращала их в ситуацию исследования.

Таким образом, соотношение психометрической оценки интеллекта и осложняющей симптоматики отражает те же тенденции, что ранее были отмечены в группе Б. В частности, здесь еще более отчетливо выявляется связь между диагностируемой степенью умственной отсталости (умеренно выраженной дебильностью) и тяжестью аффективно-поведенческих расстройств, т. к. подгруппа «легкая дебильность» по уровню интеллекта фактически не отличается от дебильности «умеренной», но представлена более легкими проявлениями психопатологической симптоматики.

Далее, при переходе к подгруппам с более высоким ОИП, так же, как и в группе Б, отмечается нарастание выраженности этих тенденций, что еще раз подтверждает наличие высокого удельного веса «внеинтеллектуальных» факторов, прямо или опосредованно принимаемых во внимание при постановке диагноза «олигофрения» и тем более при квалификации степени умственной отсталости.

Вместе с тем, следует понимать, что для констатации умственной отсталости у данной категории детей имеется достаточно оснований и непосредственно связанных с интеллектуальной сферой, недоразвитие которой носит сложно детерминированный характер, определяемый, прежде всего, констатностью тормозящих средовых влияний, неизбежно усиливающих проявления органической недостаточности.

В одной из наших работ (И. А. Коробейников, В. М. Слуцкий, 1990) были описаны некоторые специфические характеристики интеллектуального развития детей-сирот, связанные, на наш взгляд, преимущественно с длительной психической депривацией. В частности, у воспитанников детских домов с условно нормальным умственным развитием отмечалась несформированность вербального интеллекта, в количественных показателях значимо не различавшаяся с таковой у детей-олигофренов, имевших семью. При этом наиболее низкие достижения отмечались у них в пробах, предназначенных для оценки так называемого «социального» интеллекта («осведомленность», «понятливость», «сходство», «словарь»), а также отражающих сформированность произвольности, как способности к сознательному, целенаправленному и достаточно автономному управлению собственной деятельностью и поведением (субтесты «понятливость», «кодирование»).

Эти особенности, выявленные нами при сравнительном изучении упомянутых категорий детей в 6–7-летнем возрасте, в значительной мере сохраняются и в выборке, анализируемой в настоящем исследовании. Их сохранение свидетельствует о малой обратимости, слабой компенсации искажений психосоциального развития, связанных со специфической дефицитарностью среды, в которой оно осуществляется. Некоторая позитивная динамика в когнитивной сфере этих детей происходит, главным образом, за счет структур невербального интеллекта, отражая, прежде всего, развитие зрительно-перцептивных, моторных процессов, расширение и структурирование пространственных представлений, что является, на наш взгляд, основным результатом систематической и постепенно усложняющейся учебной деятельности. Эта тенденция в достаточной степени характерна для всех детей группы В: и в тех случаях, где диагноз «олигофрения» не вызывал сомнений, и в тех случаях, когда общий уровень интеллектуального развития детей-сирот, обучавшихся во вспомогательных школах-интернатах, находился в диапазоне пограничной недостаточности и даже невысокой возрастной нормы.

Особенности школьной адаптации детей группы В.

С учетом основной специфики данной категории детей – отсутствием или лишением родительской семьи с раннего возраста, с последующим пребыванием в домах ребенка и школах-интернатах – условия их социализации можно считать в значительной степени сходными. При этом, конечно же, следует принимать во внимание и не менее значительные различия, связанные с частными особенностями того или иного детского учреждения, группы, в которой воспитывался ребенок, конкретных людей, принимавших участие в его воспитании, и многое другое, включая возраст, с которого ребенок находился в этих учреждениях, обстоятельства, которые этому предшествовали, и т. п.

Понятно, что подобный уровень анализа возможен при постановке специального исследования и, наверное, не единственного. Свою задачу мы видели в данном случае в выявлении и сравнении особенностей социализации этих детей, раскрываемых через особенности их школьной и шире – социально-психической адаптации (по выделенным нами параметрам) с детьми, имеющими родительскую семью.

Используя в целом ту же схему анализа, что и в группе Б, всех детей данной выборки мы разделили на 4 подгруппы, в соответствии с двумя диапазонами ОИП (66–80 и 81–96) и наличием либо отсутствием осложняющей симптоматики. Далее, как и в предыдущих группах, все дети были разделены на 3 подгруппы в зависимости от меры выраженности психодиагностических эквивалентов дезадаптации: минимальную (I), умеренную (II) и выраженную (III). Результаты представлены в следующей таблице.

Таблица № 16

Распределение детей группы В по степени выраженности дезадаптационных факторов

В сравнении с группой Б здесь отмечается большая частота случаев выраженной дезадаптации (29, 7 % против 18, 5 %), причем утяжеление ее фиксируется, прежде всего, в подгруппе детей с более низким интеллектом (в группе Б 16, 7 %, в группе В 31, 1 %).

Во-вторых, сохраняются и прежние тенденции: наибольшая степень выраженности ПЭД встречается только при «осложненной дебильности», причем значительно чаще у детей с более высокими интеллектуальными показателями (52, 7 % против 31, 1 %).

Анализ психологической структуры школьной дезадаптации воспитанников детского дома начнем с результатов выполнения методики Розенцвейга. В следующей таблице они приводятся в сопоставлении с данными по группе Б (группа В – в числителе, группа Б – в знаменателе).

Таблица № 17

Средние профили фрустрационных реакций

Как видно из таблицы, заметно увеличивается удельный вес внешнеобвинительных реакций (Е), причем их нарастание происходит в основном за счет «упорствующих» реакций, связанных с фиксацией на удовлетворении потребности (NP). При этом более чем в 2 раза уменьшается число самообвинительных реакций (I-реакций), отражающих не только способность испытывать чувство вины, но и брать на себя ответственность за возникновение тех или иных ситуаций. К этому можно добавить, что относительно конструктивное поведение, «смягченные» реакции наблюдались почти исключительно в ситуациях взаимодействия со взрослыми.

Подобные тенденции фрустрационного реагирования отражают, на наш взгляд, прежде всего, специфику условий социализации этой категории детей: атмосфера постоянной конкурентной борьбы не только за обладание материальными объектами, но и за персональное внимание со стороны взрослых, вырабатывают довольно жесткие и ригидные стереотипы действий с явным преобладанием аффективно-оценочного отношения к фрустрирующим ситуациям. Примечательно, что, как и в группе Б, наименее конструктивное поведение достоверно чаще встречалось у детей с «осложненной дебильностью». Однако в данном случае частота такого поведения не обнаруживала зависимости от уровня интеллекта: в равной мере оно демонстрировалось и при высоком, и при низком ОИП.

Социометрический опрос проводился по двум позициям (по понятным причинам была исключена ситуация с приглашением на день рождения). Полученные данные обнаружили сходство некоторых общих тенденций предпочтения или отвержения сверстников, выявленных в группе Б. В частности, в число выбираемых практически не попадали дети с брутальными, неконтролируемыми проявлениями агрессии. Влияние на выбор оказывал и характер отношения со стороны учителя; вместе с тем, более выраженной оказалась позиция, которую мы обозначили как проявление «аффективной оппозиционности»: значительно чаще, чем в группе Б, отвергались дети, явно поощряемые учителем.

Среди других особенностей можно было отметить отчетливое тяготение к выбору детей, физически сильных или проявляющих уверенное, независимое поведение, но без выраженной агрессии (как правило, эти дети отличались и более высоким уровнем интеллектуального развития). При этом обращали на себя внимание выраженные трудности вербализации выбора, словесного определения именно позитивных качеств выбираемого сверстника, отражающие опыт пусть несложного, но все-таки вполне осмысленного и дифференцированного эмоционального восприятия этих качеств. В предыдущей группе эти затруднения отмечались, главным образом, у детей с наиболее низким уровнем развития вербального интеллекта. Негативные оценки демонстрировались значительно чаще, причем с достаточной степенью лексического разнообразия («злой», «жадный», «гад», «сволочь», «ябеда» и т. п.). Отмечалось и частое привлечение ситуативных оценок («дал», «отнял», «обозвал», «помог» и т. п.), предполагающих легкую смену оценочных позиций.

Описанные особенности отражают, с одной стороны, еще большую аморфность структуры группы (с соответствующими последствиями), с другой стороны, выраженную напряженность внутригрупповых отношений, характеризующихся дефицитом положительных эмоциональных связей и доминированием эгоцентрических установок в сфере межличностного взаимодействия.

Кроме того, можно отметить меньшую индивидуально-диагностическую ценность данных социометрического опроса (комментариев к выбору) в связи с гораздо меньшим разнообразием позиций и их аргументации, отмечавшимся у детей группы Б.

При комплексном исследовании самооценки и ценностных ориентаций выявлен ряд особенностей, содержательно дополняющих и структурирующих черты усредненного «психологического портрета» воспитанника детского дома с признаками психического недоразвития.

Так, вполне отчетливо обозначилась тенденция к сближению относительного веса наиболее и наименее значимых ценностей, свидетельствующая о слабой степени их дифференцированности. Эта тенденция была в равной мере характерной для детей как с высоким, так и с низким ОИП, что позволяет отнести ее к категории внеинтеллектуальных феноменов, имеющих не столько органическую, сколько средовую детерминацию. В группе Б, как было отмечено выше, подобная тенденция отмечалась лишь у трети детей с относительно высоким интеллектом, но, как правило, у детей дезадаптированных. К этому можно добавить и известное однообразие в выборе ценностных характеристик, в содержательном плане чаще демонстрирующих, на наш взгляд, малоопосредствованные результаты воспитательных усилий педагогов («аккуратный», «хорошо учится») и реже предпочтения, опосредствованные собственным социальным опытом («сильный»).

Другой особенностью являлась достаточно высокая степень соответствия самооценки ценностным ориентациям, наблюдавшаяся у 59, 4 % от всех детей этой группы (38 чел. из 64). Наибольшая частота этого признака наблюдалась у детей с более высоким интеллектом. Так, в подгруппе, имевшей ОИП в диапазоне 8196 ед., он отмечался у 72, 7 % детей (16 чел. из 22); в другой подгруппе (ОИП 66–80 ед.) у 52, 4 % (22 чел. из 42). Вместе с тем лишь в 31 % случаев (12 чел. из 38) можно было говорить об относительно адекватной самооценке по предпочитаемым качествам: в остальных случаях она была явно завышенной.

Аналогичные тенденции были выявлены и при анализе степени соответствия самооценки предполагаемой оценке учителем: явное их сближение, если не полная идентичность, отмечено у 79, 7 % детей этой группы (51 чел. из 64). В реальности же, по данным педагогических характеристик и бесед с учителями, о таком соответствии можно было говорить лишь в 23, 5 % случаев (12 чел. из 51).

В качестве общей тенденции для детей групп В и Б можно отметить возрастание выраженности искажений в ценностно-самооценочной сфере по мере углубления интеллектуального недоразвития, за исключением, как говорилось выше, фактора дифференцированности ценностей, существенно более низкой у воспитанников детских домов.

Данные методики ценностно-ориентированной беседы также обнаружили как сходные, так и отличительные черты у детей сравниваемых групп.

В частности, в выборе «вещей» отмечалось явное преобладание еды, затем одежды и игрушек. Но если однообразие и дублирование одних и тех же пищевых продуктов в группе Б отмечалось, главным образом, у детей с низким интеллектом, то здесь оно было характерно для подавляющего большинства детей, вне зависимости от уровня ОИП. Кроме того, также вне этой зависимости отмечалось уменьшение частоты выборов, функционально не связанных с ситуацией, что скорее можно рассматривать как проявление общей обедненности «ассортимента» предметных представлений, а не как признак большей адекватности выборов.

В выборе взрослого попутчика преобладали лица женского пола (82, 8 % или 53 чел. из 64), в качестве которых фигурировали кто-либо из хозяйственного персонала интерната (33, 9 %), «мама» (28, 3 %), учительница (18, 8 %), дальние родственницы (11, 3 %), прочие (7, 7 %). Выбор взрослого мужчины, отмеченный всего лишь в 17, 2 % случаев, связывался с «папой» (5 чел.), дальними родственниками (4 чел.), прочими (2 чел.).

В мотивации выбора, так же, как и у детей предыдущей группы, можно было отметить ожидание от взрослого способности обеспечить комфорт и удовлетворение витальных потребностей; реже в эмоциональном тепле и общении; крайне редко (всего в 6 случаях 9, 4 %) выявлялся мотив обеспечения защиты, связанный с ощущением возможной опасности «путешествия».

В выборе сверстников фигурировали, как правило, дети того же пола, нередко более слабые физически, уступчивые, покладистые. Заслуживают внимания факты явно вынужденного выбора (6 чел., 9, 4 %) или отказа от выбора (7 чел., 10, 9 %) сверстника в качестве «попутчика». Можно предположить, что здесь мог иметь место мотив «исключения конкуренции», обеспечивающего безраздельное внимание взрослого. Ни в группе Б, ни в группе, на которой проводилась предварительная апробация методики, таких ситуаций не возникало.

В выборе заданий, так же, как и в группе Б, обнаружились различия между детьми с разным уровнем интеллектуального развития. Так в 1-й подгруппе (диапазон 66–80) условная готовность продемонстрировать школьные умения в 17, 4 % от общего числа сделанных выборов (15 из 86). Как и в аналогичной подгруппе группы Б, здесь выявлялось явное предпочтение физических, трудовых навыков, что рассматривалось нами как проявление спонтанной коррекции самооценки, очевидно завышенной по данным предыдущей методики. Во 2-й подгруппе обнаружились те же тенденции, что и во 2-й подгруппе группы Б. Для удобства сравнения данные по обеим группам представлены в таблице № 18. Все «задания», на выбор предлагавшиеся детям, условно были разделены на 3 категории: учебно-интеллектуальные (решение задач, диктант, рассказ), физически-трудовые (уборка улицы, пришивание пуговиц, мытье полов, пробег) и прочие (игра с ребенком, песня, игрушка из пластилина).

Таблица № 18

Условно предпочитаемые виды деятельности по данным методики «Путешествие»

В качестве дополнительных комментариев можно отметить следующее. В количественном отношении существенных различий в категориях выборов между парными подгруппами не обнаружено. Однако характер выборов у детей группы Б отличался большим разнообразием, охватывая в совокупности весь предлагаемый набор. Просьба к детям из группы В продемонстрировать те или иные умения из категории «сложных» еще более часто, чем в группе Б, вызывала отказ или обнаруживала несостоятельность (73 %). Но если в группе Б, особенно у детей с более высоким интеллектом, часто отмечались колебания при выборе сложных заданий, именно в силу осознания реальной сложности их выполнения, в группе В такие случаи были единичными.

В психологическом плане отмеченные особенности детей группы В могут рассматриваться как проявление недостаточной способности к включению в ситуацию, которая хотя и представляется как воображаемая, но тем не менее предполагает и вполне реальную оценку своих возможностей, и прогнозирование последствий своих решений.

В выборе «развлечений» детьми группы Б не было явных предпочтений, они весьма равномерно распределились между собой: кафе – 26 %, зоопарк – 28 %, кино и театр – 23 %, магазин – 23 %.

В группе В такие предпочтения определились довольно отчетливо: кафе – 53 %, магазин – 22 %, зоопарк – 14 %, кино и театр – 11 %. Не претендуя на содержательное, аргументированное объяснение выявленных предпочтений, можем лишь отметить, что обсуждение объектов, связанных с удовлетворением пищевой потребности, вызывало у детей заметный «комплекс оживления». Как говорилось выше, этот блок методики не имеет самостоятельного значения и предназначен, главным образом, для уточнения тех или иных обнаруженных тенденций. В данном случае, на наш взгляд, он эту функцию выполняет, подчеркивая еще раз преимущественную фиксацию детей данной группы на потребностях витального уровня.

При выборе трех желаний в обеих подгруппах группы В еще более определенно, чем в группе Б, преобладали материальные объекты (73, 3 % в 1-й и 54, 3 % во 2-й подгруппе). Среди прочих выборов на второе место выступали как потенциально достижимые цели («чтоб лучше учился», «чтоб хорошо себя вел»), так и желания, отражавшие проблемы межличностных отношений («чтоб учительница не ругала», «чтобы принимали играть», «чтоб друг был», «чтоб стать сильнее всех» и т. п.). Значительно реже, чем в группе Б, встречались желания фантастического содержания, еще реже альтруистической направленности.

Особо обращают на себя внимание следующие факты: лишь 11 детей из 64 опрошенных выразили желание иметь родителей и только 6 детей хотели иметь свой дом или отдельную комнату. Только в данной группе в 12 случаях в качестве третьего желания прозвучала просьба к «волшебнику» поскорее помочь им вернуться в интернат. По-видимому, на этом, заключительном этапе методики дети по-настоящему погрузились в ситуацию «путешествия», и отдаленность от привычной обстановки порождала у них чувство тревожного дискомфорта.

Кратко резюмируя результаты психодиагностического исследования данной группы детей, можно выделить ряд характеристик, сближающих ее с предыдущей группой, а также и некоторые особенности, связанные преимущественно со специфическими условиями социализации этих детей.

К числу первых относится тенденция к диагностическому утяжелению степени интеллектуальной недостаточности, заметно коррелирующему с нарастанием выраженности аффективно-поведенческих расстройств. На это, в частности, указывает факт констатации «умеренно выраженной дебильности» у 15 детей (23, 4 %), имевших ОИП в диапазоне 81–90 ед., но представленных, в основном, так называемыми «осложненными вариантами» психического недоразвития. К сходным чертам можно отнести также и преимущественную несформированность структур вербального интеллекта, и характерные нарушения организации мыслительной деятельности, присущие, прежде всего, детям с признаками школьной дезадаптации во всех трех обследованных нами группах. Немало общего отмечается и среди характеристик аффективно-личностной сферы детей двух последних из сравниваемых групп.

Среди особенностей интеллектуальной сферы детей группы В можно указать на иное качество ее недоразвития, достаточно характерное для большинства детей данной выборки, а именно, на несформированность, прежде всего, структур «социального интеллекта», а также на более низкий уровень произвольности мыслительных актов.

Более высокая по группе в целом частота нарушений школьной адаптации, выявляемых на уровне ее психодиагностических эквивалентов, отмечается, главным образом, за счет подгруппы детей с более низким интеллектом. Это позволяет предположить, во-первых, более ранние сроки формирования дезадаптивных нарушений (т. е. задолго до начала школьного обучения), во-вторых, меньшую степень их субъективной травматичности для ребенка, в силу того, что они представляют собой не «свежую» реакцию на школьные неудачи, а результат довольно длительной эволюции формирования особых компенсаторно-защитных механизмов.

Выявленные при психодиагностическом исследовании особенности фрустрационного реагирования, самооценки, ценностных ориентаций, подтверждая в целом это предположение, позволяют, кроме того, выделить ряд весьма специфичных характеристик личностной сферы этих детей, отражающих не менее специфичные условия их психосоциального развития. Это, прежде всего, преобладание внешнеобвинительных позиций в конфликтных ситуациях, часто сочетающихся с ригидной фиксацией на удовлетворении потребности и эгоцентрическими установками; это обедненность и слабая дифференцированность ценностно-мотивационной и эмоционально-волевой сфер личности, с одной стороны, способствующие снижению глубины эмоциональных переживаний (защитная функция), с другой стороны, делающие весьма проблематичной адаптацию к социуму, находящемуся за границами школы-интерната.

Полученные экспериментальные факты не только достаточно красноречиво, на наш взгляд, демонстрируют наличие этих особенностей и их связь с условиями социализации данной категории детей, но и позволяют рассматривать ее как наименее благополучную, с точки зрения перспектив социальной адаптации, и как наиболее сложную для клинико-психологической диагностики и коррекции. Именно этими сложностями объясняется, по-видимому, факт большей частоты случаев гипердиагностики олигофрении среди детей-сирот.

4. Некоторые особенности семейной социализации детей с задержкой психического развития (дополнительная выборка)

Для получения более объективных представлений об особенностях семейного воспитания нами использовалась информация, исходящая не только от опрашиваемых матерей, но и от их детей с помощью рисуночного теста, позволяющего уточнить некоторые весьма важные детали восприятия ребенком атмосферы семейных взаимоотношений.[1]

В процессе обработки данных теста-опросника родительского отношения было установлено, что однозначно преобладающий тип отношения в его «чистом виде» встречался в редких случаях. В связи с этим была сделана попытка проследить возможные корреляционные зависимости с помощью коэффициента корреляции Юла, отражающего одностороннее влияние одного признака на другой. Незначительный объем выборки позволяет говорить лишь о некоторых тенденциях, из которых следует, что наиболее высокие коэффициенты корреляции относятся к парам: а) симбиотическое отношение со стороны матери + эмоциональное принятие ребенка (Q= + 0, 47);б) авторитарная гиперсоциализация + восприятие ребенка как маленького неудачника (Q=+0, 48). Второй тип отношений чаще отмечался в семьях детей с ЗПР, в связи с чем он нуждается в уточненной содержательной расшифровке.

В общих чертах он выражается в приписывании ребенку личностной и социальной несостоятельности, усиливающимся чувствами досады и раздражения. Родители требуют от ребенка безоговорочного послушания и дисциплины, навязывая свою волю через неограниченный деспотизм. В контексте социализации подобный стиль отношения почти исключает целенаправленный интерес к социальным достижениям ребенка, так же как и внимание к его развитию. Образ неуспешного ребенка сводит процесс его воспитания к системе жестких, категорических запретов. Результатом этого процесса чаще всего может являться формирование конформных позиций по отношению к авторитарным взрослым, а также попытки компенсации своей несостоятельности усилением агрессии в отношениях со сверстниками. Дополнительно был проведен статистический анализ взаимосвязи между типами родительского отношения и наличием у детей интеллектуальной недостаточности. Наиболее отчетливо такая связь обнаружилась с феноменом эмоционального отвержения со стороны матери (Q=+0, 78). Аналогичное значение коэффициента корреляции, но с полярными характеристиками, выявлено в семьях интеллектуально полноценных детей: нормальное умственное развитие, привлекательность ребенка для матери (Q=+0, 78). В остальных случаях значимой корреляции признаков не установлено.

Для большей полноты представления о частоте встречаемости тех или иных качеств родительского отношения в исследованных группах детей общие результаты статистического анализа сведены в представленной ниже таблице (№ 19). В ней же кратко расшифровывается и резюмируется психологический смысл выявленных зависимостей.

Таблица № 19

Распределение качеств родительского отношения среди обследованных семей

Полученные данные демонстрируют наличие эмоционального отвержения, как достаточно частой характеристики материнского отношения к ребенку с ЗПР. На основе качественного психологического анализа совокупности диагностической информации, полученной в такого рода семейных ситуациях, можно дать обобщенное описание выявленных тенденций с одновременной попыткой их вероятной интерпретации.

О реальном действии фактора эмоционального отвержения со стороны матери можно говорить, на наш взгляд, в тех случаях, когда имеет место адекватное восприятие его со стороны ребенка, т. е. когда он чувствует свою отверженность. По данным рисуночного теста, такие дети часто вообще не изображают себя в составе семьи, либо дают неустойчивые, размытые контуры своей фигуры. Можно предположить, что за такими особенностями рисунка кроются следующие причины.

Во-первых, не исключено недостаточное знание ребенком самого себя, что можно объяснить нарушением одного из важных компонентов личностного развития ребенка в младшем школьном возрасте, а именно, активной интериоризации внешних оценок и формирования на этой основе устойчивого самоотношения. Не получая вообще или получая только отрицательные либо противоречивые оценки со стороны матери, ребенок отражает неопределенность самоотношения, аморфность образа Я в более схематичных, фрагментарных, обедненных изображениях себя в рисунках. Во-вторых, не исключено, что такой феномен вполне может объясняться чувством вины, сформировавшимся у ребенка в ответ на постоянное раздражение матери, вызываемое «прилипчивостью» сына или дочери (как это называли в беседах многие матери), за которой скрывается потребность в повышенном и постоянном внимании.

В ситуациях устойчивого отвержения ребенка матерью реализация родительской роли сводится к контролю за учебой и удовлетворением потребностей витально-бытового уровня. В разной мере осознанное разочарование в собственном ребенке, нередко сопровождаемое чувством стыда за его несостоятельность, порождает внутреннее его неприятие с присущей ему жесткостью, отстраненностью или в лучшем случае жалостью. Примечателен в этом отношении тот факт, что, рассказывая о своих детях, такие матери никогда не называли ребенка по имени, употребляя местоимения «он» и «она». При этом содержание беседы всегда сводилось к «жалобам» на ребенка, к стремлению как-то оправдать свою отгороженность от него, что часто удавалось им, надо сказать, весьма успешно. Особенно нежелательна подобная ситуация для девочек, лишающихся адекватного объекта для идентификации. В их рисунках довольно часто использовались элементы, говорящие об ориентации на маскулинные черты (угловатость, тяжеловесность, «атлетизм» фигур), что, кстати говоря, совпадало с явным предпочтением отца в случаях, связанных с помощью в проблемных ситуациях или при удовлетворении потребности в общении.

Не менее патогенным фактором отвергающего стиля отношения является более легкое и частое применение к ребенку физических наказаний: использование других его форм требует и больше времени, и отношения к ребенку как к существу, способному воспринимать словесные внушения. Более «действенные» меры наказания объясняются, на наш взгляд, преимущественной фиксацией на интеллектуальной слабости ребенка, причем нередко они выступают не столько инструментом в решении воспитательных задач, сколько выражением накопившейся досады и усталости, а то и стремлением воздвигнуть между собой и ребенком заслон страха, чтобы ограничить его претензии на внимание. Это также находит весьма точное отражение в детских рисунках: родитель, более склонный к применению физических наказаний, отгораживается либо заметно увеличенным расстоянием, либо другим членом семьи.

Другим частым последствием отвергающего стиля отношения, сопровождающегося физическими наказаниями, является формирование у ребенка чувства враждебности, агрессивности, усиливающегося пропорционально степени его отвержения (в изображениях себя на рисунках дети нередко добавляют детали, компенсирующие ощущение своей слабости).

Таким образом, результаты анализа детско-родительских отношений в дополнительной выборке младших школьников с нормальным интеллектом и с ЗПР обнаружили тенденцию к преобладанию в семьях последних феномена эмоционального отвержения детей матерью. Негативные последствия такого стиля отношения для социализации ребенка представляются нам вполне очевидными. А если учесть, что семьи подавляющего большинства обследованных детей по стандартным критериям можно было отнести к категории благополучных, то можно говорить о несомненной генерализации и утяжелении этих последствий в семьях основной выборки испытуемых, отличающихся не только большей степенью психического недоразвития детей, но и явным социально-психологическим неблагополучием атмосферы их семейного воспитания.

Глава V

Особенности послешкольной адаптации юношей и подростков с легкими формами психического недоразвития

1. Результаты экспертно-диагностического исследования выпускников вспомогательных школ

Как было сказано выше, объектом диагностики были выпускники вспомогательных школ, изъявившие желание продолжить обучение в вечерней общеобразовательной школе, и в этой связи направлявшиеся Министерством образования РФ на консультативно-диагностическое обследование в лабораторию медицинской психологии Московского НИИ психиатрии. Материалом для анализа послужили протоколы исследований 185 лиц подросткового и юношеского возраста, проведенных в 1987–1992 гг..

Сам по себе факт их добровольных и нередко серьезных усилий в этом направлении свидетельствовал об определенном уровне социальной активности, не являющимся типичным для лиц молодого возраста, страдающих олигофренией. Поэтому совокупный контингент испытуемых, дифференцированная характеристика которых будет дана ниже, был существенно выше по своим интеллектуальным возможностям, чем средний учащийся вспомогательной школы. Но, как известно, именно легкие степени психического недоразвития вызывают наибольшие диагностические затруднения, а критерии их дифференциации, особенно в этом возрасте, являются наименее разработанными.

На предварительном этапе работы объем психодиагностического исследования был представлен более широким набором методик: для верификации результатов психометрического тестирования параллельно (а часто другим лицом) использовались традиционные патопсихологические методики, направленные на анализ познавательных процессов. Высокий уровень корреляции между результатами, полученными независимо друг от друга, не только подтвердил высокую диагностичность теста Векслера в данном виде экспертизы, но и позволил отдать ему предпочтение в связи с такими его очевидными преимуществами, как возможность системного и стандартизованного анализа интеллектуальной деятельности, дополняемого к тому же количественными диагностическими ориентирами.

По результатам полного исследования, процедура которого описана в III главе, составлялось заключение, содержавшее, кроме диагностической квалификации случая (совместно с психиатром), рекомендации реабилитационного характера и, прежде всего, ответ на вопрос о целесообразности продолжения обучения в общеобразовательных учебных структурах. При этом надо отметить, что если на первых этапах такой отбор проводился довольно строго, то позже даже в явно сомнительных случаях, т. е. при явно недостаточных возможностях продолжения образования (например, пограничная интеллектуальная недостаточность с признаками резидуально-органических нарушений), но при наличии отчетливо позитивных социальных установок нами, исключительно из деонтологических соображений, все же давалось «положительное» заключение.

Те же исключения допускались даже в отношении пациентов с легкой дебильностью (приходивших чаще всего «за компанию» со своими более сохранными сверстниками), но, главным образом, в тех случаях, когда отказ грозил высоким риском формирования фрустрации и общей социально-психологической дезадаптации. В подобных случаях нами часто использовалась годовая отсрочка с явкой на повторную экспертизу или направление на учебу с годовым испытательным сроком. В последующем, через 2–3 года, производился сбор катамнестических сведений, в целом подтверждавших достоверность диагностических заключений.

В частности, для лиц с легкой дебильностью и для части пациентов, состояние которых квалифицировалось как пограничная интеллектуальная недостаточность (ПИН), важнее всего был сам факт разрешения учиться в вечерней школе. Получив его, они снимали тем самым фрустрационную напряженность (часто ситуативного характера), устойчиво повышали уровень самооценки и легко утрачивали интерес к первоначальной цели, декларируемой как желание учиться. По существу, здесь имел место феномен компенсации «комплекса социальной неполноценности», связанный с фактом окончания школы для умственно отсталых.

При легких вариантах ПИН, с большей степенью социальной зрелости и тем более при состояниях, квалифицированных как «низкая интеллектуальная норма», такое поведение отмечалось значительно реже: в большинстве случаев эти молодые люди продолжительное время обучались в вечерней школе и даже удовлетворительно заканчивали 8 и более классов.

Таким образом, полученные нами материалы позволяют дать дифференцированное описание типичных психодиагностических характеристик трех основных групп выпускников вспомогательных школ, квалифицированных как «легкая дебильность» (ЛД), «ПИН» и «условная норма» (УН). Эти данные могут быть пригодными при решении экспертно-диагностических задач любого содержания.

1. Легкая дебильность.

1) Официальная документация. В свидетельстве об окончании вспомогательной школы, как правило, фигурируют удовлетворительные и хорошие оценки по основным учебным дисциплинам. В педагогических характеристиках, за редким исключением, отмечаются упорядоченность поведения, положительная социальная направленность, нормальные взаимоотношения со сверстниками и персоналом.

2) По данным опросника и беседы, выявляется недостаточно критичное отношение к своему дефекту, тенденция к обвинению окружающих в возникновении собственных проблем при неясном их осознании; поверхностность контактов, привязанностей; низкий уровень реальной (а не декларируемой) познавательной активности; непоследовательность суждений, расплывчатость представлений о ближайших жизненных целях, слабая их мотивированность.

Типичной является несформированность культурных навыков письменной речи, в структуре которой отмечается самый широкий диапазон нарушений – от искажения графического образа букв, их пропуска, перестановки до грубых и частых орфографических ошибок и полного игнорирования правил грамматики.

3) По данным психометрии: средние по группе суммарные показатели ВИП, НИП, ОИП (см. табл. № 20) могут быть формально отнесены к диапазону пограничной недостаточности, приближающейся к низкой норме, если ориентироваться на классификацию уровней интеллекта по Векслеру, приводимую И. Н. Гильяшевой (см. табл. № 21).

При этом довольно часто уровень невербальных достижений был существенно выше вербального. Если в младшем школьном возрасте такое соотношение считается диагностически и прогностически благоприятным, т. е. более типичным для ЗПР (В. И. Лубовский, 1981), то в подростковом и юношеском возрасте его позитивное значение утрачивается. Можно предположить, что в условиях практической, производственной деятельности происходит интенсивное развитие праксиса, зрительно-моторной, пространственной координации, что, соответственно, благоприятно отражается на выполнении «тестов деятельности». Основной же дефект, характеризующий интеллектуальную сферу при олигофрении, т. е. несформированность сложных, понятийных форм мыслительной деятельности, компенсируется весьма слабо, что и обнаруживается в соответствующих тестовых показателях. Низкие достижения по невербальным субтестам, в данном случае, чаще всего указывают на сохранение церебральной недостаточности.

Таблица № 20

Средние результаты выполнения методики Векслера основными группами испытуемых

Таблица № 21

Классификация уровней интеллекта по Векслеру

2. Пограничная интеллектуальная недостаточность

1) По данным официальных документов, отчетливых различий с предыдущей группой не отмечается.

2) По данным опросника и беседы, выявляется более интенсивная и адекватная мотивированность поведения, более отчетливая установка на преодоление социальных ограничений, связанных с обучением во вспомогательной школе. Кроме того, отмечается достаточная степень реалистичности ближайших жизненных планов, но часто при слабой ориентировке в средствах их реализации.

3) Психометрический профиль характеризуется достоверно более высоким, но нередко весьма дисгармоничным уровнем достижений при выполнении как вербальных, так и невербальных заданий. При наличии признаков резидуально-органической недостаточности, выражающейся в замедленном темпе деятельности, деконцентрации внимания, нарушениях пространственного синтеза, более отчетливо сформированы механизмы компенсации: хорошая степень произвольного контроля над собственными действиями, их рациональность, выраженная установка на достижение положительного результата, мобилизующая и упорядочивающая деятельность в целом. Кроме того, отмечается более легкая врабатываемость в новые виды деятельности и удовлетворительная обучаемость (быстрое усвоение нового способа действий). Информативны качественные характеристики речевой продукции, неравномерной по уровню своей семантической сложности и запасу представлений об окружающем.

По формальным характеристикам психометрии, в сравнении со среднестатистическими показателями уровней интеллекта по Векслеру (см. табл. № № 20 и 21), средние достижения этой группы испытуемых относятся к диапазону низкой нормы.

3. Низкая норма

1) Официальная документация чаще отражает более успешное обучение во вспомогательной школе хорошие и отличные оценки по основным предметам. Кроме того, обращает на себя внимание отчетливо позитивное отношение педагогов к этим детям (за исключением тех случаев, когда хороший интеллект сочетается с нарушениями поведения, что часто отмечалось в предыдущей группе), что выражается в более подробном и явно доброжелательном описании их поведенческих и личностных особенностей.

3) По данным опросника и беседы, выявляется упорядоченность представлений о характере и причинах возникновения собственных проблем, адекватность их интерпретации; достаточная ориентированность в межличностных отношениях, адекватность притязаний и реалистичность жизненных перспектив с осознанием доступных и социально приемлемых способов их осуществления: выраженная мотивация на преодоление социальных ограничений с одновременным пониманием вероятных трудностей.

Информативна письменная продукция испытуемых данной группы: аккуратность графики, незначительное количество грубых орфографических ошибок, соблюдение основных грамматических правил, достаточная точность, последовательность и развернутость ответов.

3) Психометрический профиль более гармоничен по своей структуре (хотя не исключается и неравномерность достижений как внутри-, так и межсубтестового уровня), суммарные показатели достоверно отличаются от выявленных в предыдущей группе и, тем более, от показателей пациентов с легкой дебильностью (разница почти в 20 баллов). В индивидуальных протоколах преобладают достижения при выполнении заданий вербальной направленности, выявляя как более широкий диапазон познавательной активности, так и достаточный уровень сформированности сложных форм мыслительной деятельности. Таким образом, качественный анализ как всей совокупности полученных диагностических данных, так и частных экспериментальных фактов, позволяет квалифицировать данную группу испытуемых как низкую интеллектуальную норму. Формально же они соотносятся со средней нормой интеллектуального развития (см. табл. № № 20 и 21).

Заключая описание психодиагностических показателей основных групп испытуемых, предлагаем обратить внимание на ряд признаков, достаточно общих для всего обследованного контингента. В частности, как видно из табл. № 20, по таким субтестам как «Осведомленность» (I), «Арифметика»(III), «Словарь»(V), в среднем отмечаются в равной мере невысокие достижения, более типичные для состояний истинной и пограничной умственной отсталости. Причина такого сходства результатов в качественно разнородных группах заключается, на наш взгляд, прежде всего, в особенностях образования, полученного во вспомогательной школе. Условно этот фактор может быть обозначен как специфическая депривация, т. е. отсутствие адекватного, развивающего характера обучения в отношении детей с достаточно сохранным интеллектом, и кроме того, выраженный дефицит специальных школьных знаний, отражающийся на выполнении соответствующих заданий.

Кроме того, как это было показано в предыдущей главе, родительские семьи учащихся вспомогательных школ в значительном числе случаев характеризуются низким образовательно-культурным уровнем, несомненно, находящим отражение в качестве интеллектуального развития детей.

Катамнестические сведения. Не имея организационных возможностей для сбора подробных катамнезов, мы вынуждены были ограничиться сведениями о длительности обучения обследованных нами лиц в вечерней школе. Но прежде чем сравнивать по этому параметру описанные выше группы, следует напомнить о том, что нами использовались три варианта рекомендаций: отсрочка на 1 год, условное зачисление с годовым испытательным сроком, ходатайство о разрешении продолжать учебу.

В 1-й группе, квалифицированной нами как легкая дебильность и составившей 24, 9 % от всей выборки (46 чел.), отсрочку на 1 год получили 24 чел., условное зачисление рекомендовано остальным 22 чел. Дальнейшая картина выглядела следующим образом.

После годовой отсрочки на повторное обследование явилось всего 3 чел. (из 24), из беседы с которыми можно было установить, что лишь один из них предпринимал попытки самостоятельного обучения дома. Однако всем троим было дано разрешение на продолжение обучения, но в варианте с испытательным сроком. Как выяснилось позже, никто из них в вечерней школе не появился. Из условно зачисленных ранее 22 чел. к учебе приступили лишь 15 чел.

Во 2-й группе (ПИН), составившей 63, 7 % от выборки (118 чел.) обучение с испытательным сроком рекомендовано 38 подросткам юношам, остальным 80 – рекомендации без ограничений. Из первых к учебе приступили 32 чел., из вторых – 76 чел.

В 3-й группе (условная норма), составившей 11, 4 % от выборки (21 чел.), ходатайство о продолжении обучения получили все без исключения и без каких бы то ни было ограничений; все они приступили к учебе. Сведения о длительности обучения подростков и юношей из перечисленных групп приводятся в табл. № 22. Причины прекращения учебы достоверно известны лишь в единичных случаях, в связи с чем они не могут быть предметом анализа.

Табличные данные, на наш взгляд, вполне убедительно фиксируют различия между сравниваемыми группами: их достоверность не нуждается в подтверждении дополнительными математическими процедурами. В содержательном же плане эти данные можно прокомментировать следующим образом.

Таблица № 22

Продолжительность обучения в вечерней школе подростков с разными уровнями интеллектуального развития

Различия в уровне интеллектуального развития, отмеченные при психодиагностическом исследовании, несомненно, играют важную роль в обеспечении успешности процесса обучения. Вместе с тем, следует обратить внимание и на тот факт, что 12 % лиц с ЛД завершили 8-летнее образование. Однозначная интерпретация этого факта затруднена, но можно предположить, что у этих подростков имелись достаточные интеллектуальные резервы, реализация которых стала возможной в условиях сильной и устойчивой мотивации по достижению поставленной цели (получение аттестата «нормальной» школы). Не исключено также, что возможность завершения образования определялась не столько интеллектуальным потенциалом, сколько умением использовать эффективные поведенческие сценарии, позволявшие им удерживаться в классе, сохраняя расположение учителей, что свидетельствует о достаточных адаптивных возможностях.

С другой стороны, среди учащихся с формально более высоким уровнем интеллекта (ПИН) отмечен значительный «отсев» на разных этапах обучения, позволивший получить 8-летнее образование лишь 40 % из них. Здесь уже более отчетливо вырисовывается недостаточность мотивационных стимулов, «угасание» которых прослеживается вполне очевидно. Как говорилось выше, нам не были известны причины прекращения обучения, однако вероятность особых обстоятельств для такого значительного числа случаев, на наш взгляд, исключается.

Скорее, такими обстоятельствами можно объяснить единичные случаи отсева среди учащихся, отнесенных к условной норме, где и интеллектуальный, и мотивационный потенциал оказался достаточным для достижения поставленной цели.

2. Результаты клинико-катамнестического исследования подростков и юношей с пограничной интеллектуальной недостаточностью[2]

Объектом первого этапа анализа являлись 145 карт эпидемиологического исследования учащихся массовых и вспомогательных школ (95 мальчиков и 50 девочек), которым был поставлен диагноз «олигофрения в степени легкой дебильности» при общем интеллектуальном показателе (ОИП) по методике Векслера (WISC) 80 ед. и выше; из них во вспомогательных школах обучались 99 чел. (68, 3 %), в общеобразовательных – 46 чел.

Сравнение этих групп проводилось на основе двух категорий показателей (отраженных в картах эпидемиологического исследования), которые предположительно могли влиять на образовательную дифференциацию детей: клинических (особенности поведения, нарушения речи, наличие или отсутствие церебрастенических или иных психопатологических проявлений) и микросоциальных (образование родителей, их профессиональный и социальный статус, условия жизни).

В частности, на этом этапе сравнительного анализа было установлено, что у детей, выведенных из массовой школы во вспомогательную (1-ая группа), достоверно чаще отмечалось наличие психопатоподобных расстройств: 28, 4 % против 8, 8 % у детей, которые были оставлены в массовой школе. Кроме того, примечательным представляется тот факт, что наиболее выраженное проявление этих расстройств у детей 1-й группы было в 2 раза чаще в возрасте 12–15 лет, чем в 8–11 лет. У детей же 2-й группы подобные нарушения фиксировались наиболее часто через 1–1, 5 года после начала обучения в школе.

Достоверных различий в отягощенности церебрастенической симптоматикой установлено не было: 8, 1 % в 1-й группе и 10, 9 % во 2-й группе. Вместе с тем, группы существенно различались по срокам формирования речи: задержанное речевое развитие отмечалось у 71, 1 % учащихся вспомогательных школ и у 31, 8 % учащихся массовых школ. Тяжелые речевые расстройства, такие как, например, дизартрия и заикание, в обеих группах встречались одинаково редко и не влияли на перевод детей во вспомогательную школу.

Среди показателей микросоциального ряда, как факторов, способных влиять на процесс образовательной дифференциации, на первый план выступал низкий уровень образования и профессионально-трудовой квалификации родителей. В частности, неквалифицированные рабочие среди матерей детей 1-й группы встречались в 40, 9 % случаев, во 2-й группе лишь в 14, 3 % случаев; в то же время служащие высокой квалификации среди матерей 1-й группы составляли лишь 1, 5 %, во 2-й группе 8, 6 %. Низкий образовательный уровень (начальное, неполное среднее образование) среди матерей 1-й группы фиксировался в 2 раза чаще, чем во 2-й группе: 51, 9 % и 25, 8 % соответственно.

Не менее значимые различия обнаружились и по частоте отягощенности бытовым пьянством и алкоголизмом: у отцов детей 1-й группы он отмечался также в 2 раза чаще (51 %), чем во второй группе (25 %); матери, страдавшие этим недугом, встречались только у детей 1-й группы, причем в значительном числе случаев (29, 6 %).

Среди других факторов этого ряда обращала на себя внимание и ранее диагностированная умственная отсталость в семьях детей 1-й группы: только у матерей этой группы дебильность и подозрение на умственную отсталость фиксировалось в 9, 3 % случаев; среди сибсов детей, переведенных во вспомогательную школу, частота этого диагноза достигала 47, 9 %, в то время как во 2-й группе лишь 4, 8 %.

Таким образом, среди клинических факторов образовательной дифференциации наиболее существенная роль принадлежала психопатоподобным расстройствам и задержанному речевому развитию. Однако реальное их влияние на перевод детей во вспомогательную школу становилось возможным при наличии соответствующих микросоциальных условий, в числе которых на первый план выступали низкий уровень образования и профессиональной квалификации матерей, родительский алкоголизм и наличие ранее диагностированной умственной отсталости среди членов семьи. Уровень собственно интеллектуального развития, хотя и отраженный лишь в структуре формальных психометрических показателей, в данном случае не мог рассматриваться в качестве дифференцирующего фактора.

Помимо констатации описанных выше различий между сравниваемыми группами, возможна, на наш взгляд, и дополнительная интерпретация некоторых фактов. В частности, формирование поведенческих расстройств, квалифицированных как проявления психопатоподобного уровня, скорее всего, имеет в своей основе не столько церебрально-органические, сколько социально-ситуационные причины. Факт наиболее частого появления этих расстройств у детей 1-й группы за 1–2 года до окончания вспомогательной школы, обусловлен, по нашему мнению, осознанием специфичности получаемого ими образования и, прежде всего, связанных с ним социальных ограничений. Возникающий в этой связи стойкий психологический дискомфорт порождает, ранее всего, нарушения школьной адаптации, часто принимающие формы, сходные с психопатоподобным поведением. Значительно меньшая частота этих расстройств на этапе начального обучения может быть объяснена заведомой доступностью требований вспомогательной школы к детям, интеллектуальные возможности которых достаточно высоки для того, чтобы без особых усилий попасть в разряд «хорошо успевающих» учеников.

Иное происхождение имеют поведенческие расстройства у детей 2-й группы, т. е. оставшихся в массовой школе: низкая успеваемость, неудовлетворенность своим положением в классе, недостаточная адаптация к внутригрупповым нормам и отношениям часто приводят к устойчивым и неадекватным формам аффективного реагирования. И в этих случаях главным фактором, влияющим на дальнейшую судьбу ребенка, становится качество родительской семьи, либо способной, либо неспособной оказать ребенку поддержку в преодолении или хотя бы в смягчении проблем, связанных с целостной ситуацией школьного обучения (помощь в учебе, в регуляции взаимоотношений как со сверстниками, так и с учителями, сохранение теплого эмоционального отношения к ребенку).

Основной целью клинико-катамнестического обследования, как уже говорилось, являлось установление возможных различий в качестве социальной адаптации и динамике интеллектуального развития выпускников вспомогательных и общеобразовательных школ, имевших ОИП выше 80 ед по шкале Векслера. Катамнестическую выборку составил 71 чел.: 53 юноши и 18 девушек в возрасте от 17 до 23 лет; из них 56 чел. (37 чел. вспом. школа, 19 чел. массовая школа) были повторно обследованы по методике Векслера (WAIS). Первым, самым общим, результатом анализа полученных данных являлся вывод об отсутствии убедительных оснований для подтверждения поставленного ранее диагноза «олигофрения».

В частности, по данным психометрии, средний ОИП обследованных из 1-й группы составил 86, 1 ед. (диапазон от 80 до 102 ед.), причем у 18, 2 % из них этот показатель был выше 90 ед. Во 2-й группе средний ОИП = 85, 6 ед. (диапазон от 80 до 98 ед.), и показатель выше 90 ед имели 17, 4 % обследованных. Подобная идентичность групп по общим интеллектуальным способностям, стабилизировавшимся между умственной отсталостью и низкой возрастной нормой, не помешала, однако, перевести в свое время часть детей во вспомогательную школу. Этот факт, по меньшей мере, может рассматриваться как признак известной парадоксальности диагностической ситуации: констатация умственной отсталости производится без должного учета главного ее компонента – уровня сформированности интеллекта. Понятно, что ОИП (или IQ), как мы это неоднократно утверждали, должен расцениваться лишь как самый общий, приблизительный ориентир, и результаты психометрического тестирования, если они используются в дифференциально-диагностических целях, всегда должны дополняться данными качественного психологического анализа и рассматриваться вместе с ними в контексте всей совокупности сведений об испытуемом, включая особенности его социальной адаптации.

В данном случае и социальные критерии «не работали» на диагноз «олигофрения»: большинство выпускников как вспомогательных (92, 1 %), так и общеобразовательных школ (84, 9 %) продолжили свое обучение (ПТУ, вечерняя школа, медицинское училище), а завершившие его были трудоустроены; ни один из обследованных не наблюдался в психоневрологическом диспансере. Таким образом, вся совокупность полученных нами данных позволяла квалифицировать описанную выборку в рамках пограничной интеллектуальной недостаточности (ПИН), понимаемой нами как «широко распространенная группа различных по этиологии и патогенезу нарушений психического развития, объединяемых несформированностью интеллектуальной деятельности, уровень которой занимает условное положение между нормой и умственной отсталостью» (И. А. Коробейников, А. Н. Соловов, 1996).

Располагая данными повторного психометрического исследования, мы получили возможность, пусть в самом общем виде, оценить динамику интеллектуального развития этой категории лиц, которая предположительно могла быть зависимой от условий их школьного обучения. Исходно предполагалось, что ни вспомогательная, ни общеобразовательная школа не могут рассматриваться в качестве учреждений, адекватных возможностям детей с ПИН: в первом случае в связи с заниженным уровнем требований, отсутствует или резко нивелируется эффект развивающего обучения; во втором, напротив, дети «выпадают» из учебного процесса в силу недоступности программного материала. Тем больший интерес представляли возможные различия между этими группами как по уровню, так и по структуре интеллектуальных достижений. Первый вариант сравнения групп (табл. № 23) основан на прямом сопоставлении средних количественных оценок, полученных при выполнении детского (WISC) и взрослого (WAIS) вариантов методики Векслера. Явно контрастные результаты в некоторых субтестах («Повторение цифр») не могли получить аргументированного объяснения с точки зрения вероятных психологических зависимостей, в связи с чем нами была сделана попытка качественного анализа сложности заданий и требований к оценке результатов в аналогичных субтестах обоих вариантов методики. На основе этого анализа мы внесли некоторую коррекцию в процедуру оценки достижений испытуемых. В результате общая картина несколько изменилась, что отражено в табл. № 24.

Таблица № 23

Средние результаты психометрического обследования испытуемых по методикам WISC и WAIS

Таблица № 24

Скорректированные средние результаты обследования по методикам WISC и WAIS

Как видно из табл. № 24, величины, условно отражающие динамику интеллектуальных достижений испытуемых, в большинстве своем не дают достоверных статистических различий. Складываясь из совокупности индивидуальных результатов, где в ряде случаев позитивная или негативная динамика выражена более отчетливо, эти величины могут претендовать лишь на демонстрацию неких тенденций.

Однако эти тенденции, безусловно, более приближены к реальности, чем те, что были обозначены при первом, нескорректированном сопоставлении данных. В частности, они вполне соотносятся с представлениями об относительной стабильности психометрических оценок на протяжении длительного периода жизни индивида (Дж. Лолер, 1982). Значимая отрицательная динамика ОИП или отдельных его составляющих является, преимущественно, следствием патологических нарушений деятельности головного мозга; некоторая положительная динамика может отмечаться при интенсивном и целенаправленном обучении. Ни того, ни другого с нашими испытуемыми не происходило, однако в отдельных случаях можно говорить о заметном изменении тех или иных интеллектуальных показателей, предположительно связанных с характером выполняемой ими работы и общей их познавательной активностью. Более объективное и содержательное объяснение этих изменений может быть получено лишь на основе данных специального психологического исследования.

Вместе с тем, один из основных показателей вербального интеллекта – субтест «Словарь» – демонстрирует отчетливую положительную динамику в обеих группах испытуемых. По данным самого Д. Векслера, а также других специалистов в области психодиагностики, успешность выполнения этого субтеста в наибольшей мере коррелирует с общим уровнем интеллекта, что позволяет говорить о позитивных тенденциях в интеллектуальном развитии обследованных нами лиц. Речь идет именно о процессе развития, т. к. считается, что результаты по субтесту «Словарь» являются наиболее устойчивыми и в этой связи даже используются в клинико-психологической практике для оценки преморбидного интеллекта больного (И. Н. Гильяшева, 1987).

Пусть незначительная, но все же положительная динамика отмечается в обеих группах испытуемых при выполнении субтестов «Понятливость» и «Последовательные картинки». Несмотря на то, что эти субтесты включены в содержательно различные серии заданий – вербальную и невербальную, они тесно связаны с характеристиками так называемого «социального интеллекта», отражающими, в общем виде, качество ориентировок в различных социально-поведенческих ситуациях. И если субтест «Понятливость» отражает это качество, в большей мере, на абстрактно-теоретическом уровне, на моделировании тех или иных действий с помощью отвлеченного мышления и воображения, то субтест «Последовательные картинки» служит индикатором данного качества на обобщенном социально-перцептивном уровне. Эти различия и, тем более, динамика, отмеченная в субтесте «Словарь», могут свидетельствовать о развитии именно сложных форм мыслительной деятельности, что представляется весьма маловероятным при истинной олигофрении.

Вполне убедительным выглядит и отсутствие заметной динамики в других субтестах невербальной серии, задания которой чувствительны, прежде всего, к функциональному состоянию коры головного мозга. Если учесть наиболее вероятный генез состояний пограничной интеллектуальной недостаточности, то подобная тенденция вполне может быть связана с фактом органического неблагополучия ЦНС у данной категории пациентов. Кстати, как следует из той же табл. № 23, более положительная динамика по этим субтестам отмечается у испытуемых 2-й группы. Это может указывать на более высокий развивающий эффект образовательных программ массовой школы именно в отношении данной категории интеллектуальных функций, тем более, что у испытуемых 1-й группы при первом обследовании средние достижения в невербальной серии заданий были в целом выше.

Анализ ряда параметров послешкольной адаптации обследованных нами лиц, в формальных ее характеристиках, не выявил существенных различий между группами. Как уже говорилось выше, практически все выпускники вспомогательных школ и большая часть окончивших массовую школу продолжили свое образование. Но если первые почти в полном составе (92, 3 %) завершили его, то вторые почти в каждом третьем случае (28, 6 %) прекратили обучение на разных его этапах. В основном это объяснялось утратой интереса к учебе или переключением на другие жизненные цели.

На наш взгляд, данный факт может быть связан с особенностями мотивации, изначально стимулировавшей процесс послешкольного образования у этой группы молодых людей. В ее основе, вероятнее всего, лежали в разной мере интериоризованные социальные (ценностные) установки родительской семьи, культивировавшей в сознании детей мысль о необходимости приобретения доступной профессии. В то же время известно, что актуальность мотива, как бы заданного извне и не ставшего внутренним достоянием личности, не может быть длительной, подвергаясь различным трансформациям и замещениям при первом столкновении с реальными трудностями, которые неизбежны в процессе обучения.

У юношей и девушек из 1-й группы можно предположить иные механизмы мотивации, придававшие ей большую степень устойчивости и интенсивности: послешкольное образование, скорее всего, редко имело самостоятельную ценность, выступая, прежде всего, условием преодоления упомянутого выше «комплекса социальной неполноценности», наиболее отчетливо доминировавшего при проведении экспертно-диагностических обследований, описанных в предыдущем параграфе.

Кроме того, семьи, в которых они воспитывались, значительно чаще имели неблагоприятный социально-психологический статус и поэтому вряд ли могли способствовать формированию позитивных ценностных установок. Факт же неприятия семейных установок получил косвенное подтверждение в более ранних сроках вступления в брак (в среднем, на 2–3 года раньше, чем у выпускников массовых школ), демонстрирующих феномен «бегства» детей от родителей.

К сказанному следует добавить, что наличие дополнительного образования у лиц 1-й группы, повышая уровень их самооценки, не избавляло, тем не менее, от проблем, неизвестных выпускникам массовых школ. В частности, они чаще меняли место работы, причем не только в связи с низкой заработной платой или переменой места жительства (как это отмечалось и у лиц 2-й группы), но и из-за конфликтов с начальством, в основе которых указывалась несправедливая, по их мнению, оценка их способностей: выпускникам вспомогательных школ присваивали более низкий квалификационный разряд по сравнению с другими рабочими, отмечались случаи длительной ученической стажировки на рабочем месте с низкой оплатой труда.

Не нуждается в доказательствах утверждение о том, что ни вспомогательная, ни массовая школа не являются учреждениями, адекватными для обучения и воспитания детей с ПИН: и в той, и в другой наносится ощутимый ущерб личности ребенка, приобретающего к юношескому возрасту безучастное или настороженно-враждебное отношение к социуму, что вполне отчетливо обнаруживалось в процессе катамнестических бесед. Что же касается позитивной динамики, отмеченной в развитии интеллектуальных функций, то можно предположить, что своевременное направление таких детей в классы компенсирующего обучения («выравнивания», «коррекции и адаптации») обеспечило бы более гармоничное и интенсивное формирование не только их интеллекта, но и личности в целом.

Заключение

Результаты проведенного нами исследования, включающего как теоретический анализ различных аспектов проблемы социализации в детском возрасте, так и клинико-психологический анализ основных факторов и условий социального становления личности детей с легкими формами психического недоразвития, позволяют заключить следующее.

В системе представлений об общих и специфических закономерностях развития психики аномальных детей (В. И. Лубовский, 1971) понятие специфики связывается, главным образом, с влиянием факторов органического ряда, непосредственно обусловливающих дефицитарность и искажения этого процесса. Правомерность данной концептуальной конструкции не вызывает сомнений, поскольку в ней фокусируются преимущественно проблемы когнитивного развития, под которым понимается, прежде всего, формирование перцептивных, мнестических и интеллектуальных образований.

Вместе с тем, в клинической модели психического недоразвития этиологическая роль этих факторов рассматривается и применительно к уровню вторичных отклонений в развитии, затрагивающих не только сложные формы познавательной деятельности, но и все основные сферы личности этих детей. Необходимость учета резидуально-органической почвы в формировании нарушений развития ребенка не нуждается в доказательствах, но при этом не менее важным представляется и ясное понимание сложноопосредствованного характера трансформаций симптомов первично-органического уровня во вторичные психологические образования.

Возможности клинического подхода для анализа этих трансформаций представляются недостаточными, как минимум, по двум причинам. Во-первых, клиническая квалификация этих нарушений, опирающаяся на довольно ограниченный набор синдромов, описывающих расстройства психоорганического и аффективно-поведенческого уровней, не в состоянии охватить широкое разнообразие вариантов феноменологического проявления отклонений именно в психосоциальном развитии данной категории детей. Во-вторых, при явном сходстве и даже идентичности выделяемых при клиническом анализе этиологических факторов, могут фиксироваться совершенно различные формы этих расстройств, так же как и различные уровни и качество социально-психической адаптации личности.

Поэтому, на наш взгляд, традиционная клиническая модель диагноза при нарушениях психического развития у детей пригодна сегодня, прежде всего, для формального решения задач образовательной дифференциации, а также для терапии осложняющих синдромов, имеющих отчетливое резидуально-органическое происхождение. Кроме того, представляется самоочевидной важнейшая роль клинического знания в решении задач первичной профилактики наследственных и экзогенно-органических форм аномалий психического развития (Т. А. Власова, 1985). Если же говорить о профилактике и коррекции деформаций личности ребенка, наиболее открыто проявляющихся, прежде всего, в нарушениях процесса его социально-психической адаптации, то они невозможны без серьезного анализа «внеорганических» факторов, отражающих широкий спектр социализирующих влияний.

Исходя из подобного понимания проблемы, нами было выдвинуто предположение о том, что в роли звена, способного интегрировать и упорядочить представления о взаимовлиянии основных факторов, определяющих процесс психосоциального развития ребенка, может рассматриваться социализация, качественное своеобразие которой обнаруживает зависимость как от конституционально-органических, так и от средовых влияний, и что характер взаимодействия этих влияний, в свою очередь, определяет как клинические особенности психического недоразвития ребенка, так и особенности его социально-психической адаптации и социального поведения в целом. Полученные нами данные позволяют расширить контекст понимания специфических закономерностей аномального развития за счет достоверно установленных особенностей процесса онтогенетической социализации этой категории детей.

В частности, ретроспективный анализ психологических условий семейного воспитания обследованных нами детей выявил высокую частоту негативных влияний, стабильно обнаруживающих себя на протяжении всего дошкольного детства, начиная с младенческого возраста и даже антенатального этапа онтогенеза. К их числу, в порядке убывания степени патогенности, можно отнести конфликтные, нередко с физической агрессией, отношения между родителями, как сопряженные, так и не сопряженные с алкоголизацией, нежелание иметь ребенка, педагогическую некомпетентность, включающую не только дефицит полноценного общения, невнимание или игнорирование задач воспитания и развития познавательной активности, но и неинструментальные, аффективные формы наказания, иногда с признаками жестокости.

Исходя из теоретических представлений о структуре процесса социализации, его содержательных и функциональных характеристиках, следует предположить, что описанные условия семейного воспитания (встречавшиеся, как правило, в тех или иных комбинациях) способны выступать в качестве реальных факторов, оказывающих деструктивное влияние на формирующуся личность ребенка. Уже с самого раннего возраста, на основе неосознаваемых механизмов социализации – подражания и идентификации, происходит усвоение и воспроизведение черт, образцов и аффективных рисунков поведения, демонстрируемых взрослыми, что, безусловно, отражается на качественных характеристиках эмоциональной сферы и создает предпосылки для формирования вполне определенных ценностных тропизмов. К этому следует добавить тенденцию к возникновению эмоционального отчуждения со стороны матери, прежде всего, по отношению к ребенку с признаками интеллектуальной недостаточности. Последствия такого типа родительского отношения для ребенка, как говорилось выше, выражаются в нарушении активной интериоризации внешних оценок, аморфности образа Я и развитии чувства вины; для матери – в сведении родительской роли к контролю за удовлетворением потребностей витально-бытового уровня и предпочтении физических наказаний как наиболее «доходчивых» и не требующих серьезных умственных и нравственных усилий. Кроме того, как свидетельствуют наши данные, у ребенка формируется повышенная враждебность, агрессивность, усиливающаяся пропорционально степени его отвержения.

Не менее важной, на наш взгляд, представляется оценка роли семьи как важнейшего механизма трансформации макроуровневых социально-психологических воздействий: их «расшифровка» для ребенка осуществляется опосредованно, через установки, ценностные ориентации, представления и социальное поведение (в самом широком смысле) его ближайшего окружения. С учетом преимущественно негативных характеристик социального, культурно-образовательного и профессионального статуса обследованных нами семей, можно с высокой степенью вероятности предположить, что они могут выступать для детей источником весьма специфических трансформаций макроуровневых воздействий, реализуемых в формах, не только не санкционированных обществом, но и нередко вступающих с ним в противоречия.

Отмеченные факторы, выявляемые на ранних этапах социализации детей с легкими формами психического недоразвития, не следует игнорировать при анализе аффективно-поведенческих расстройств и нарушений социально-психической адаптации личности, возникающих у них на более поздних этапах возрастного развития. Тем более, что выраженность симптомов органического круга у большинства обследованных нами детей была незначительной. Кроме того, в пользу преимущественно средового, вторичного происхождения этих расстройств во многих случаях свидетельствовали корреляции между их тяжестью и массивностью и продолжительностью негативных средовых влияний. При этом уровень интеллектуального развития не только не имел существенного значения, но в значительном числе случаев был выше у детей с более выраженными поведенческими расстройствами, что, на наш взгляд, может объясняться более глубоким осознанием и переживанием собственных проблем во взаимоотношениях с окружающими.

В младшем школьном возрасте негативные факторы предшествующей семейной социализации, часто сочетающиеся с признаками негрубых резидуально-органических расстройств, обнаруживают себя, прежде всего, низкой степенью готовности к освоению целостной ситуации школьного обучения, предъявляющей новые и достаточно сложные требования к когнитивной, мотивационной и поведенческой сферам личности ребенка. Несоответствие этим требованиям, порождающее проблемы в обучении, поведении, межличностных отношениях, довольно скоро оформляется в феномен школьной дезадаптации, отражающий, по существу, проявления дефицитов и искажений психосоциального развития, сформировавшихся на предшествующих этапах онтогенеза. Подобный контекст рассмотрения школьной дезадаптации позволил сделать ее объектом специального анализа, на основе которого удалось установить ряд общих и отличительных особенностей ее проявления, демонстрирующих связь с условиями как семейной, так и школьной социализации.

В частности, среди общих черт, присущих детям с достаточно выраженными признаками школьной дезадаптации вне зависимости от этих условий, наиболее отчетливо выступали такие особенности, как недоразвитие «вербального» интеллекта, отражающее как проявления органической недостаточности, так и общую обедненность речевой культуры в микросоциуме; недифференцированная система ценностных представлений, прежде всего, о собственных личностных качествах, отражающая аморфность образа Я и его повышенную зависимость от внешних оценок; защитно-компенсаторную неадекватность самооценки или, напротив, субъективную ее деструктивность, когда ребенок способен к осознанию и переживанию негативной оценки его личности со стороны значимых лиц: неконструктивный стиль реагирования в конфликтных ситуациях, отражающий либо фрустрированную потребность в самоутверждении, либо некритичную, эгоцентрическую и часто ригидную фиксацию на удовлетворении своих потребностей.

Эти особенности были обозначены нами как психодиагностические эквиваленты дезадаптации (ПЭД), поскольку выявление их осуществлялось с помощью специально разработанного набора психодиагностических методик. Степень выраженности и структурные характеристики ПЭД не только коррелировали в большинстве случаев с внешними проявлениями школьной дезадаптации, демонстрируя достаточную валидность применявшегося комплекса методик, но и позволяли устанавливать качественное своеобразие дезадаптации в каждом конкретном случае. На этой основе и была проведена дифференциация основных групп исследованной выборки младших школьников.

В частности, дети с признаками интеллектуальной недостаточности, обучавшиеся в общеобразовательной школе, за редким исключением, обнаруживали наиболее выраженные и устойчивые формы школьной дезадаптации, в структуре которых в большинстве случаев определялись клинически очерченные синдромы нервно-психических расстройств. Преобладающее количество этих случаев было отмечено на 3-м году обучения в школе (в сравнении со 2-м), что позволяет говорить о нарастании тяжести дезадаптации и ее зависимости от длительности пребывания детей в условиях, явно превышающих по своим требованиям уровень их адаптивных возможностей и резервов.

Кроме того, именно в данной подгруппе детей было отмечено наиболее интенсивное и продолжительное влияние негативных факторов семейной социализации, при том, что, по данным психоневрологического обследования, патогенетическая роль органической почвы далеко не во всех случаях представлялась вполне однозначной.

Среди особенностей психологической структуры школьной дезадаптации, кроме заметного недоразвития вербального (а чаще и невербального) интеллекта, отмечалось явное преобладание неконструктивного (внешнеобвинительного) стиля реагирования в ситуациях фрустрации; при этом с наибольшей частотой выявлялась фиксация на самозащите, что в данном случае может объясняться, прежде всего, неудовлетворенной потребностью в самоутверждении: в одних случаях на это указывало аффективное, защитно-компенсаторное завышение самооценки, в других – осознаваемое переживание низкой оценки собственной личности со стороны учителя, во многом определяющей снижение социометрического статуса, которое, в свою очередь, вторично способствовало усугублению проблем межличностных отношений ребенка и его поведения в целом.

Таким образом, полученные нами данные свидетельствуют о том, что описанные особенности школьной дезадаптации являются достаточно типичными для данной группы детей. Образование их в наиболее тяжелых формах происходит, как правило, при наличии полного набора условий и факторов, искажающих процесс социализации ребенка: органической недостаточности ц.н.с., ранних и достаточно длительных деструктивных влияний со стороны семьи, неадекватных условий обучения. Смягченные варианты школьной дезадаптации (т. е. без формирования симптомов пограничных нервно-психических расстройств или их сглаживание со временем), по нашим данным, были возможными, главным образом, в тех случаях, когда имели место изначально благоприятные для ребенка условия семейной социализации, либо их существенное позитивное изменение.

Результаты обследования учащихся вспомогательной школы еще более убедительно демонстрируют тенденции, выявленные в предыдущей группе. Так, при наличии единого диагноза «олигофрения в степени дебильности» (причем не только легкой, но и умеренно выраженной), дополняемого в значительной части случаев указанием на наличие осложняющей психопатологической симптоматики, отмечалось широкое разнообразие вариантов интеллектуального развития и качества социально-психической адаптации личности этих детей. Как нами уже отмечалось выше, клинический диагноз в отношении данной категории детей и не может претендовать на большее, т. к. предписанные ему функции ограничиваются определением наиболее вероятного генезиса фиксируемых у ребенка нарушений развития и оценкой меры их выраженности. Однако данные, полученные нами, заставляют усомниться в надежности критериев, применявшихся для клинической квалификации этих нарушений.

В частности, «умеренно выраженная дебильность» могла констатироваться при психометрической оценке ОИП в диапазоне пограничной недостаточности, а «легкая дебильность» в диапазоне невысокой возрастной нормы. Анализ подобных случаев выявил вполне определенную зависимость, раскрывающую, на наш взгляд, причины такого несоответствия: «утяжеление» степени интеллектуального недоразвития осуществлялось, главным образом, за счет наличия поведенческих расстройств, т. е., как правило, имело место в подгруппах детей с так называемой осложненной умственной отсталостью (кстати, самые высокие показатели интеллекта встречались именно у этих детей).

Между тем, что касается генезиса этих расстройств, то говорить о преимущественном влиянии резидуально-органической недостаточности во многих случаях также не было достаточных оснований. Зато обнаружены еще более отчетливые, чем в предыдущей группе, корреляции между степенью и качеством интеллектуального недоразвития и школьной дезадаптацией, с одной стороны, и характером семейной ситуации, с другой стороны. В частности, более массивные и патогенные влияния со стороны семьи отмечались именно в подгруппах детей с «осложненной дебильностью», а более легкие варианты нарушений – в относительно благополучных семьях.

Структура школьной дезадаптации у детей из этой выборки характеризовалась следующими особенностями. Во-первых, наибольшая степень выраженности ПЭД отмечалась только при «осложненных» формах, причем у детей с более высоким ОИП (81–105 ед.) она встречалась почти в 3 раза чаще. Однако максимум этих случаев фиксировался во 2-м классе, заметно уменьшаясь к 3-му. Эта тенденция распространялась, главным образом, на детей, имевших опыт пребывания в массовой школе, из чего следует, что атмосфера школы вспомогательной благоприятствовала смягчению проблем адаптации. Подтверждением тому могут, во-первых, служить данные о меньшей частоте и степени выраженности симптомов школьной дезадаптации (на уровне ПЭД) по выборке в целом, в сравнении с выборкой предыдущей (массовая школа). Кроме того, как говорилось выше, у учащихся с легкими нарушениями развития, обучавшихся в массовой школе, отмечалась противоположная тенденция – нарастание тяжести дезадаптации, связанное с длительностью пребывания в этой школе.

Во-вторых, отражение этой тенденции можно было увидеть и при анализе фрустрационного реагирования учащихся вспомогательной школы, которое характеризовалось более высокой упорядоченностью и конструктивностью не только в сравнении со слабо успевающими, но даже с детьми средних возможностей из массовой школы. Обращает на себя внимание и тот факт, что в основе ориентации на «мягкий» выход из проблемной ситуации можно было отметить потребность в защите собственного «Я» от негативных переживаний, что также можно связать с травматичным опытом пребывания в массовой школе, где возможность получить признание со стороны «нормальных» сверстников являлась для таких детей минимальной.

Вместе с тем, и в условиях специального обучения, с их значительно более низким уровнем требований и меньшей интенсивностью учебных нагрузок, нельзя говорить о реальных возможностях компенсации ранее приобретенных аномалий личностного развития, т. к. действие многих деструктивных факторов остается постоянным. К их числу можно отнести преимущественно авторитарный стиль управления детским коллективом со стороны учителя, предполагающий явное одобрение детей, беспрекословно выполняющих его требования. Результатом влияния такого педагогического стиля в одних случаях, в зависимости от индивидуально-личностных особенностей детей, являлось формирование конформности, в других «аффективной оппозиционности», как основных вариантов реакций на ощущение собственной несостоятельности. Можно отметить и незащищенность детей с психастенически тревожным, неуверенным поведением, чаще всего, находящихся в изоляции от сверстников и предпринимающих унизительные попытки добиться их признания, довольно быстро перерастающие в устойчивые стереотипы поведения, дезадаптивного по своей сути.

Кроме того, у детей с наиболее устойчивыми аффективно-поведенческими расстройствами, как правило, обнаруживалось не менее устойчивое сохранение неблагополучной семейной ситуации, что, по существу, создавало эффект «замкнутого круга» и активно способствовало формированию личностных аномалий «вторичного», «третичного» и т. д. уровней.

Свидетельством актуальности переживаний достаточно широкого диапазона, с указанием на конкретные зоны фрустрации, послужили данные, полученные при исследовании ценностно-мотивационной сферы этих детей. Наряду с признаками неудовлетворенности потребностей чисто витального уровня, во многих случаях выявлялись переживания, связанные с явным недостатком эмоционального тепла, внимания, защищенности со стороны близких, а также отражающие дефицит эмпатических, ненапряженных контактов со сверстниками.

В дополнение к сказанному, следует отметить выявленную при социометрическом опросе аморфность и неустойчивость отношений в группах, неспособных выступать в качестве источника относительно стабильных конвенциональных норм, групповых интересов и ценностей. В этом, на наш взгляд, состоит одна из значимых причин более позднего и в итоге неполноценного наступления у этих детей так называемой «социальной зрелости», которая, прежде всего, предполагает способность согласовывать свои интересы и потребности с интересами референтной группы.

Таким образом, совокупность данных, полученных при обследовании учащихся вспомогательных школ, позволяет говорить о явном дефиците предпосылок для успешной социальной адаптации у значительной части из них, а именно, у детей с осложненными формами психического недоразвития, возникновение которых имеет сложную детерминацию, в значительной степени представленную факторами социального ряда.

Анализ результатов исследования детей-сирот, обучавшихся во вспомогательной школе, в еще большей степени подтвердил наличие тенденции к диагностическому «утяжелению» степени интеллектуальной недостаточности за счет аффективно-поведенческих расстройств. В числе особенностей данной группы можно было отметить качественное своеобразие интеллектуальной сферы, в большинстве случаев характеризовавшейся недоразвитием структур «социального интеллекта», а также более низким уровнем произвольности мыслительных актов, объяснением чему могут служить специфическая изоляция от социума, а также жесткая регламентация алгоритмов деятельности и постоянный контроль над спонтанными поведенческими проявлениями детей.

Выявлен ряд признаков, который, с одной стороны, указывает на более ранние сроки возникновения дезадаптивных расстройств, с другой стороны, на меньшую степень их субъективной травматичности для ребенка в связи с более длительной эволюцией формирования особых компенсаторно-защитных механизмов поведения. В психологической структуре личности влияние этих механизмов отражается, так же, как и в предыдущих группах, в преобладании внешнеобвинительных позиций в ситуациях фрустрации, однако здесь оно заметно сочетается с ригидной фиксацией на удовлетворении потребностей и отчетливостью проявлений эгоцентрических установок.

Отмечаемая у большинства этих детей слабая дифференцированность и обедненность ценностно-мотивационной и аффективно-волевой сфер личности (доминирование потребностей витального уровня, сужение диапазона и снижение выразительности аффективных проявлений) в данном случае, на наш взгляд, способствует снижению глубины эмоциональных переживаний, связанных с отсутствием родительской семьи. Но одновременно эти качества, вероятнее всего, препятствуют формированию эмпатических связей в межличностных отношениях, в которых к тому же отчетливо звучит мотив конкуренции, что в совокупности делает весьма проблематичной возможность успешной адаптации этой категории детей к «большому» социуму.

Конкретные экспериментальные факты, полученные в ходе исследования данной выборки детей, не только внятно демонстрируют наличие этих особенностей и их «патогенетическую» связь с особыми условиями социализации, но и позволяют рассматривать их как категорию лиц, наименее благополучную, с точки зрения перспектив социальной адаптации, и как наиболее сложную для клинико-психологической диагностики и коррекции.

Данные, полученные при исследовании дополнительных выборок испытуемых, в целом подтвердили справедливость предварительных заключений, касающихся значения внеорганических факторов в формировании негрубых состояний психического недоразвития детей, в их последующей клинической квалификации и образовательной дифференциации.

В частности, установлена тенденция к формированию отчуждающего поведения матери в отношении ребенка с задержанным развитием. Если учесть, что подобный феномен возникал в достаточно благополучных семьях и при нерезко выраженных симптомах психического недоразвития у детей, то можно предположить, что в семьях, представлявших основную выборку испытуемых, формы отчуждения носили более открытый и выраженный характер, соответственно увеличивая глубину и масштабы ущерба, наносимого эмоциональной сфере ребенка.

Данные, полученные при обследовании лиц подросткового и юношеского возраста с легкими формами психического недоразвития, во-первых, подтвердили сам факт гипердиагностики олигофрении и, во-вторых, способствовали уточнению ее механизмов, в основе которых фигурировали не столько факторы клинического, сколько социального ряда.

Резюмируя сказанное, можно выделить ряд положений как констатирующего, так и рекомендательного характера, которые, на наш взгляд, следует учитывать не только в последующих исследованиях обсуждавшейся проблемы, но и в процессе методического и организационного совершенствования системы специализированной помощи детям и подросткам с отклонениями в психическом развитии.

Процесс социализации значительной части детей с легкими формами психического недоразвития характеризуется рядом особенностей, в формировании которых заметная роль принадлежит механизму генерализации проявлений первично-органической интеллектуальной недостаточности под влиянием негативных микросоциальных факторов.

Влияние этих факторов обнаруживает себя с самых ранних этапов онтогенеза (иногда еще до рождения ребенка), носит продолжительный и распространенный характер, имеет тенденцию к утяжелению по мере усложнения деятельности и социальных контактов ребенка, что позволяет отнести их к разряду факторов, подлежащих обязательному клинико-психологическому анализу при определении этиологии и патогенеза психического недоразвития.

Оценка функциональных характеристик социализации данного контингента детей выявляет, таким образом, высокую частоту патогенных воздействий со стороны важнейшего ее института – семьи ребенка, которая, чаще всего, является дополнительным источником деструктивных и тормозящих влияний, определяющих формирование вторичных нарушений эмоциональной, познавательной и мотивационной сфер его личности.

Еще более тяжелые нарушения и искажения психосоциального развития отмечаются у детей с легкой степенью органической недостаточности ц.н.с., лишенных родительской опеки и интернированных в детские учреждения закрытого типа, где под влиянием тотальной и жесткой психической депривации формируются специфические механизмы адаптивного поведения, не согласующиеся с нормами адаптации, сложившимися в обществе.

При определенных обстоятельствах, а именно – при неадекватных условиях обучения детей, источником десоциализации способна выступать и школа. В частности, при обучении в массовой школе у детей даже с самыми легкими признаками психического недоразвития почти неизбежно происходит блокирование важнейших социогенных потребностей в самоутверждении и признании со стороны сверстников, порождающее устойчивые формы социально-психической дезадаптации личности ребенка, легко трансформирующиеся в нарушения поведения.

Пребывание ребенка с легкой степенью интеллектуальной недостаточности, не достигающей уровня дебильности, во вспомогательной школе является для него менее травматичным на начальных этапах обучения, однако несет в себе и угрозу негативных последствий, связанных, с одной стороны, с эффектом специфической депривации познавательной активности, с другой стороны, с формированием комплекса социальной неполноценности в подростковом и юношеском возрасте, что в обоих случаях приводит к вторичным нарушениям психосоциального развития. При этом следует отметить, что вспомогательная школа на сегодняшний день продолжает оставаться наиболее адекватным образовательным учреждением для детей с достоверно и своевременно диагностированной умственной отсталостью.

Исходя из сказанного, считаем возможным отступление от традиционного контекста в понимании специфических закономерностей аномального развития, связываемых, преимущественно, с проявлениями органического дефекта: на наш взгляд, к категории специфических условий социализации данного контингента детей следует отнести и патогенность семейных и школьных влияний, в связи с их широкой и устойчивой распространенностью.

В связи с особой сложностью генезиса легких нарушений психического развития, отражающего постоянное динамическое взаимодействие негативных факторов органического и социального ряда, есть основания говорить о целесообразности пересмотра традиционной клинической концепции диагноза при состояниях психического недоразвития. В частности, постановка диагноза «олигофрения» должна получить более жесткие и определенные критерии, нежели существующие сегодня; кроме того, необходим отказ от дробления дебильности на три степени выраженности и, прежде всего, потому, что оно содержит в себе основной источник гипердиагностики олигофрении, но при этом не имеет никакого практического значения.

Стремление к точной диагностике должно связываться не только с задачей образовательной дифференциации, но, прежде всего, с задачей эффективной и своевременной профилактики и коррекции вторичных нарушений психосоциального развития, в связи с чем его реализация должна осуществляться через структуру функционального диагноза. В этой же связи нам представляется необходимым обязательное использование методов личностно-ориентированной психодиагностики, без которых во многих случаях невозможна достоверная квалификация характера выявляемых у ребенка нарушений развития.

Профилактика социально-психической дезадаптации личности в детском возрасте должна основываться на раннем (в младенческом возрасте) выявлении детей группы риска; активной консультативной и коррекционной работе с их семьями (функции социальных работников в области специального образования); максимальной дифференциации содержания и методов дошкольного и школьного образования и воспитания, которое, прежде всего, должно быть ориентировано на смягчение и преодоление отклонений личностного развития.

В целях профилактики социальной дезадаптации и девиантных форм поведения среди выпускников специальных школ, нередко имеющих проблемы, связанные с характером полученного образования (блокирование перспективы социального и профессионального роста), необходимо создание специальных структур в системе социально-реабилитационной службы, способных обеспечить им эффективную психологическую, социальную и правовую поддержку.

Литература

1. Агавелян О. К. Общение детей с нарушениями умственного развития: Автореф. дис… д-ра психол. наук. М., 1989.

2. Авдеева Н. Н. Развитие образа самого себя у младенца: Автореф. дис… канд. психол. наук. М., 1982.

3. Авруцкая И. Г. Динамика осложненных форм интеллектуальной недо-статочности у детей в процессе медикаментозной терапии: Автореф. дис… канд. мед. наук… М., 1984.

4. Агеев В. С. Психологическое исследование социальных стереотипов// Вопросы психологии. – 1986. № 1.

5. Александровская Э. М. Критерии социально-психологической адаптации детей к школе // Проблемы адаптации в гигиене детей и подростков /Под ред. Г. Н. Сердюковской, С. М. Громбаха. М., 1983.

6. Александровская Э. М., Лусканова Н. Г. Психологические трудности при адаптации детей к школе // Гигиена и санитария 1984. № 3.

7. Алмазов Б. Н. К оценке психической средовой адаптации трудно-воспитуемых учащихся (материалы к спецкурсу). Свердловск, 1989.

8. Альрахаль Д. И. Психологические особенности межличностных отношений детей с ЗПР младшего школьного возраста: Автореф. дис… канд. психол. наук. – М., 1992.

9. Ананьев Б. Г. О психологических эффектах социализации // Человек и общество. Л., 1971.

10. Ананьев Б. Г. Избранные психологические труды. М.: Педагогика, 1980, т. 1.

11. Андреева Г. М. Социальная психология. Учебник для психол. факульт. ун-тов. М.: МГУ, 1980.

12. Андреева Г. М., Богомолова Н. Н., Петровская Л. А. Современная социальная психология на Западе (теоретические направления). М.: МГУ, 1978.

13. Антонян Ю. М., Бородин С. В. Преступность и психические аномалии. М.: Наука, 1987.

14. Анцыферова Л. И. Методологические принципы и проблемы психологии // Психол. журнал.1982. т. 3. № 2.

15. Анцыферова Л. И. Системный подход к изучению формирования и развития личности // Проблемы психологии личности. М., 1982.

16. Асанова Н. К., Мансурова Л. Э. О соотношении характеристик интеллекта (по Д. Векслеру) и нарушений поведения у детей с задержками психического развития // Интеллектуальные нарушения у детей. Минск, 1986.

17. Асафова А. Г. Катамнез детей с задержкой психического развития // Специальная школа.1967. Вып. 1 (12).

18. Асафова А. Г. Катамнез олигофренов и детей с задержкой психического развития // Пятая научная сессия по дефектологии: Тез. докладов и выступлений. М., 1967.

19. Асеев В. Г. Структурные характеристики мотивационной системы личности // Психологические проблемы социальной регуляции поведения. М.: Наука, 1976.

20. Асеев В. Г. Мотивация поведения и формирование личности. М.: Мысль, 1976.

21. Байкенов С. Г. Экспериментальное изучение самооценки учащихся вспомогательной школы // Вопросы патопсихологии. М., 1970.

22. Баранова Л. А. Развитие интеллекта как фактор социальной активности // Человек как объект социологического исследования / Под ред. Л. И. Спиридонова, Я. И. Гилинского. Л.: ЛГУ, 1977.

23. Беличева С. А. Социально-психологические основы предупреждения десоциализации у подростков: Автореф. дис… д-ра психол. наук. М., 1989.

24. Белопольская Н. И. Психологическое исследование мотивов учебной деятельности у детей с задержкой психического развития: Автореф. дис… канд. психол. наук. М., 1976.

25. Бобнева М. И. Социальные нормы и регуляция поведения // Психологические проблемы социальной регуляции поведения. М.: Наука, 1976.

26. Бодалев А. А. Восприятие человека человеком. М.: МГУ, 1982.

27. Бодалев А. А. Личность и общение // Проблемы психологии личности. М., 1982.

28. Божович Л. И. Личность и ее формирование в детском возрасте. М.: Просвещение, 1968.

29. Божович Л. И., Благонадежина Л. В. Изучение мотивации поведения детей и подростков. М.: Просвещение, 1972.

30. Божович Л. И., Славина Л. С., Ендовицкая Т. В. Опыт экспериментального изучения произвольного поведения // Вопросы психологии, 1976. № 4.

31. Божович Л. И. Формирование личности в онтогенезе // Психологический журнал. – 1979. № 2.

32. Борич А. Семья с умственно отсталым ребенком // Дефектология.1979. № 5.

33. Бреслав Г. М. Эмоциональные особенности формирования личности в детстве: норма и отклонения. М.: Педагогика, 1990.

34. Бурлачук Л. Ф., Морозов С. М. Словарь-справочник по психологической диагностике. Киев: Наукова думка, 1989.

35. Буфетов Н. М. Формирование моральной оценки поступков людей у учащихся вспомогательной школы: Автореф. дисс… канд. психол. наук. М., 1983.

36. Варянен В. А. Некоторые данные исследования малых групп умственно отсталых подростков // Шестая научная сессия по дефектологии: Тез. докл. М.: Просвещение, 1971.

37. Василюк Ф. Е. Психология переживания. М.: МГУ, 1984.

38. Вижье Л. Факторы социального и профессионального приспособления умственно отсталых подростков // Проблемы психологии умственно отсталых детей: Материалы XYIII междунар. конгресса по психологии. М., 1969.

39. Викулова Л. В. Исследование уровня притязаний у детей-олигофренов // Вопросы экспериментальной патопсихологии. М., 1965.

40. Власова Т. А. Перспективы дальнейшего изучения этиологии аномалий развития у детей и некоторые пути их профилактики // Причины возникновения и пути профилактики аномалий развития у детей. М., 1985.

41. Воловик В. М. Функциональный диагноз в психиатрии и некоторые спорные вопросы психиатрической диагностики//Теоретико-методологические проблемы клинической психоневрологии. Л., 1975.

42. Вроно М. Ш. Сущность и проявления школьной дезадаптации при психических заболеваниях у детей // Актуальные вопросы неврологии и психиатрии детского возраста. – Ташкент, 1984.

43. Выготский Л. С. Сочинения. В 6 томах. М.: Педагогика, 1982–1984.

44. Гаврилова Т. П., Фетисова Е. В. Экспериментальное исследование отношения младших подростков к взрослым и сверстникам как объектам общения // Психолого-педагогические проблемы общения. М., 1979.

45. Гайдук Ф. М. Проблема клинической квалификации задержек психического развития экзогенно-органического происхождения //Интеллектуальные нарушения у детей. Минск, 1986.

46. Гейер Т. А. Трудоспособность при шизофрении // Современные проблемы шизофрении. М. – Л., 1933.

47. Гильяшева И. Н. Практическое использование адаптированного теста интеллекта в клинике нервно-психических заболеваний. Методические рекомендации. Л.: МЗ РСФСР, 1987.

48. Глозман Ж. М. Личность и нарушения общения. М.: МГУ, 1987.

49. Горонин П. В. Социально-трудовая адаптация выпускников вспомогательных школ г. Минска // Интеллектуальные нарушения у детей. Минск, 1986.

50. Грибанова Г. В. Психологическая характеристика личности подростков с задержкой психического развития // Дефектология.1986. – № 5.

51. Грибанова Г. В. Некоторые психологические механизмы социальной дезадаптации подростков при семейном алкоголизме // Дефектология.1990. № 5.

52. Громбах С. М. Психогигиена учебных занятий в школе // Психогигиена детей и подростков. М.: Медицина, 1985.

53. Давыдов В. В. Виды обобщения в обучении. М., 1972.

54. Давыдов В. В. Психическое развитие в младшем школьном возрасте // Возрастная и педагогическая психология. М.: Просвещение, 1973.

55. Давыдов В. В. Проблемы развивающего обучения. М.: Педагогика, 1986.

56. Давыдов В. В. Вступительная статья к книге Л. С. Выготского «Педагогическая психология». М.: Педагогика, 1991.

57. Данилова Е. Е. Психологический анализ трудных ситуаций и способов овладения ими у детей 9–11 лет: Дис… канд. психол. наук. М., 1990.

58. Дети с задержкой психического развития / Ред. Т. А. Власовой, В. И. Лубовского, Н. А. Цыпиной/. НИИ дефектологии АПН СССР. М.: Педагогика, 1984.

59. Джидарьян И. А. Потребность в общении и развитие личности // Проблемы психологии личности. М., 1982.

60. Добрев З. (НРБ). Некоторые условия эффективной профессионально-трудовой адаптации выпусников вспомогательной школы // Дефектология.1984. № 5.

61. Дозорцева Е. Г. Комплексная судебная психолого-психиатрическая экспертиза несовершеннолетних обвиняемых (психологический аспект): Дисс… канд. психол. наук. М., 1989.

62. Дубровина И. В., Лисина М. И. (ред.) Психическое развитие воспитанников детского дома. М.: Педагогика, 1990.

63. Дульнев Г. М. Основы трудового обучения во вспомогательной школе. М.: Просвещение, 1969.

64. Замский Х. С. История олигофренопедагогики. М.: Просвещение, 1974.

65. Занков Л. В. Очерки психологии умственно отсталого ребенка. М.: Гос. уч. – пед. изд. М., 1935.

66. Запорожец А. В., Величковский Б. М. Предисловие к книге Т. Бауэра «Психическое развитие младенца». М., Прогресс, 1979.

67. Запрягаев Г. Г. Психологическая характеристика умственно отсталых подростков с трудностями поведения: Автореф. дис…. канд. психол. наук. М., 1986.

68. Захаров А. И. Психотерапия неврозов у детей и подростков. М.: Медицина, 1982.

69. Захаров А. И. Психологические факторы формирования неврозов у детей (в связи с задачами патогенетической психотерапии). Дисс…. д-ра психол. наук в форме научного доклада. Л. 1991.

70. Захарова А. В., Андрущенко Т. Ю. Особенности формирования оценки и самооценки качеств личности в младшем школьном возрасте // Новые исследования в психологии.1981. № 2.

71. Захарова А. В., Мамажанов М. Н. Роль самооценки в формировании познавательной активности младших школьников // Новые исследования в психологии.1983. № 2.

72. Зейгарник Б. В. Основы патопсихологии. М.: МГУ, 1973.

73. Зейгарник Б. В., Братусь Б. С. Очерки по психологии аномального развития личности. М.: МГУ, 1980.

74. Зейгарник Б. В. Теории личности в зарубежной психологии. М.: МГУ, 1982.

75. Зотова О. И., Бобнева М. И. Ценностные ориентации и механизмы социальной регуляции поведения // Методологические проблемы социальной психологии / Под ред. Е. В. Шороховой. М., 1975.

76. Иваницкий А. И. Некоторые аспекты социализации выпускников специальных школ Молдавской ССР (сравнительный анализ) // Дефектология.1986. № 4.

77. Иванова А. Я. «Обучающий эксперимент» как метод оценки умственного развития детей. Методические рекомендации. М., 1973.

78. Иванова А. Я. Обучаемость как принцип оценки умственного развития детей. М.: МГУ, 1976.

79. Исаев Д. Н. Психическое недоразвитие у детей. Л., Медицина, 1982.

80. Карвялис В. Ю. Социально-трудовая адаптация выпускников специальных школ для аномальных детей (на материале Литовской ССР): Дисс… д-ра пед. наук. Шяуляй, 1988.

81. Катаева А. А., Стребелева Е. А. Дошкольная олигофренопедагогика. М.: Просвещение, 1988.

82. Кащенко В. П. Педагогическая коррекция. Книга для учителя.2-е изд. М.: Просвещение, 1994.

83. Киричук А. В. Общение в классном коллективе как объект педагогического управления: Автореф. дис… канд. пед. наук. Киев, 1974.

84. Клиническое и психолого-педагогическое изучение детей с интеллектуальной недостаточностью: Сб. научн. тр. / Под ред. К. С. Лебединской и др. М., 1976.

85. Ковалев В. В. Психиатрия детского возраста. М.: Медицина, 1979.

86. Ковалев В. В. Психический дизонтогенез как клинико-патогенетическая проблема психиатрии детского возраста // Невропатология и психиатрия.1981. № 10.

87. Ковалев В. В. Социально-психиатрический аспект проблемы школьной дезадаптации и некоторые пути ее профилактики // Актуальные вопросы неврологии и психиатрии детского возраста. Ташкент, 1984.

88. Ковалев В. В. Проблема факторов риска в возникновении нарушений психического здоровья в детском возрасте и ее значение для профилактики // Психогигиена детей и подростков /Под ред. Г. Н. Сердюковской, Г. Гельница. М.: Медицина, 1985.

89. Ковалев В. В. Семиотика и диагностика психических заболеваний у детей и подростков. М.: Медицина, 1985.

90. Ковалев В. В., Маринчева Г. С. Олигофрении // Руководство по психиатрии / Под ред. Г. В. Морозова. Т. II. М.: Медицина, 1989.

91. Ковалев В. В., Маринчева Г. С. //Невропатология и психиатрия. 1989. – № 3.

92. Козиев В. П. Социально-психологические проблемы ребенка в семье. Методические рекомендации. Л., 1984.

93. Козловская Г. В., Кремнева Л. Ф. Роль факторов среды и индивидуальной реактивности в возникновении и клинике пограничных нервно-психических расстройств детского возраста // Психогигиена детей и подростков. М.: Медицина, 1985.

94. Коломинский Н. Л. О формировании самооценки и уровня притязаний у учащихся вспомогательной школы // Дефектология.1972. № 6.

95. Коломинский Н. Л. Развитие личности учащихся вспомогательной школы. Киев: Радяньска школа, 1978.

96. Коломинский Н. Л., Березовин Н. А. Взаимосвязь стиля отношения учителя к детям с его социально-психологической наблюдательностью. // Психолого-педагогические проблемы взаимодействия группы и личности школьника. Киев, 1975.

97. Кон И. С. Социология личности. М.: Политиздат, 1967.

98. Кон И. С. Открытие «Я». М.: Политиздат, 1978.

99. Кон И. С. Психология юношеского возраста. М.: Просвещение, 1979.

100. Кон И. С. Психология ранней юности. М.: Просвещение, 1989.

101. Кондратьева С. В. Понимание учителем личности учащегося //Вопросы психологии.1980. № 5. С. 143–148.

102. Кондрашин В. И. Влияние особенностей развития детей-сирот с задержкой психического развития на их социальную адаптацию в условиях школы-интерната // Дефектология.1991. № 1.

103. Коробейников И. А., Лубовский В. И. Психологический эксперимент в дифференциальной диагностике нарушений развития у детей // Дефектология. 1981. № 6.

104. Коробейников И. А. Психологическая дифференциация нарушений развития у старших дошкольников. Методические рекомендации. М.: МЗ РСФСР.1982.

105. Коробейников И. А. О некоторых методических вопросах диагностики умственной отсталости // Невропатология и психиатрия.1987. № 3.

106. Коробейников И. А. К вопросу о пересмотре диагноза некоторых выпускников вспомогательной школы // Дефектология.1988. № 4.

107. Коробейников И. А., Агаев А. Ч., Миндиашвили Ш. Д. Диагностические аспекты профилактики и коррекции школьной дезадаптации. Методические рекомендации. М.: МЗ РСФСР, 1989.

108. Коробейников И. А., Слуцкий В. М. О некоторых особенностях формирования интеллекта в условиях психической депривации // Дефектология.1990. № 3.

109. Коробейников И. А. Психологическая диагностика риска дезадаптивного поведения у детей с интеллектуальной недостаточностью. Методические рекомендации. М.: МЗ РСФСР, 1991.

110. Коробейников И. А. Психодиагностическая дифференциация состояний психического недоразвития у выпускников вспомогательных школ. Методические рекомендации. М.: МЗ РСФСР, 1992.

111. Коробейников И. А. О концептуальных и практических аспектах диагностики и коррекции умственной отсталости // Социальная и клиническая психиатрия. 1993. № 1.

112. Коробейников И. А., Крыжановская И. Л., Портнов В. А., Маринчева Г. С. Клинико-психологическая диагностика нарушений поведения у детей с интеллектуальной недостаточностью. Методические рекомендации. М.: МЗ РСФСР, 1994.

113. Коробейников И. А. О соотношении нозологического и функционального диагноза при нарушениях психического развития у детей // Дефектология.1995. № 6.

114. Коробейников И. А., Куприянова Т. А., Соколюк М. В. Семья как объект диагностики и коррекции при нарушениях психического развития у детей // XII съезд психиатров России: Мат. съезда. М., 1995.

115. Коробейников И. А., Соловов А. Н. Сравнительный анализ динамики умственного развития и качества послешкольной адаптации подростков с пограничной интеллектуальной недостаточностью // Социальная и клиническая психиатрия. 1996. № 1.

116. Королев К. Ю. Особенности нарушений поведения и характера у детей с задержкой психического развития // Интеллектуальные нарушения у детей. – Минск, 1986. С. 39–45.

117. Крылов Д. Н., Кулакова Т. П. Доклинические формы нервно-психических нарушений у школьников и их профилактика // Школа и психическое здоровье учащихся. М.: Медицина, 1988.

118. Косырева Г. А. Влияние школьной успеваемости на развитие личности ребенка // Актуальные вопросы неврологии и психиатрии детского возраста. Ташкент, 1984.

119. Котова М. Е. Эмпирическое исследование ценностности // Опыт системного исследования психики ребенка / Под ред. Н. И. Непомнящей. М.: Педагогика, 1975.

120. Краткий психологический словарь. М.: Политиздат, 1985.

121. Краткий словарь по социологии. М.: Политиздат, 1989.

122. Крыжановская И. Л. Влияние нарушений поведения на динамику школьной адаптации у детей с задержкой психического развития // Актуальные вопросы неврологии и психиатрии детского возраста: Тез. докл. Ташкент, 1984.

123. Кудрявцев И. А. Судебная психолого-психиатрическая экспертиза. М., 1988.

124. Кудрявцев И. А., Дозорцева Н. Г. Психологический возраст: методологические проблемы, судебная и экспертная практика // Психологический журнал.1988. № 6.

125. Кудрявцев И. А. Психологический анализ смыслообразующих факторов делинквентного поведения подростков // Психологический журнал. 1996. т. 17. № 5.

126. Кузнецова Л. В. Особенности мотивационно-волевой готовности детей с задержкой психического развития к школьному обучению: Автореф. дис… канд. психол. наук. М., 1986.

127. Кулакова Т. П., Дмитриева Н. Б. Использование методики Векслера для исследования соотношения интеллекта с уровнем школьной успеваемости // Методы моделирования и разработки нормативов постнатального сомато-психического развития М.: МЗ СССР, 1976.

128. Кумарина Г. Ф. Методика отбора детей в коррекционные классы. Методическое пособие. М., 1990.

129. Лангмейер Й., Матейчек З. Психическая депривация в детском возрасте. Прага: Авиценум, 1984.

130. Лебединская К. С. Основные вопросы клиники и систематики задержки психического развития // Актуальные проблемы диагностики задержки психического развития. М.: Педагогика, 1982.

131. Лебединская К. С., Райская М. М., Грибанова Г. В. Подростки с нарушениями в аффективной сфере // Клинико-психологическая характеристика «трудных» подростков. М.: Педагогика, 1988.

132. Лебединская К. С. Нарушения эмоционального развития как клинико-дефектологическая проблема: Дисс… д-ра психол. наук в форме научного доклада. М., 1992.

133. Лебединский В. В. Патопсихологические проблемы диагностики и реабилитации аномальных детей // V Всесоюзный съезд психологов СССР: Тез. докл. М., 1977.

134. Лебединский В. В. Нарушения психического развития у детей. М: МГУ, 1985.

135. Левкович В. П. Моральные нормы регуляторы поведения личности// Сов. педагогика. 1976. № 3.

136. Леонтьев А. Н. Деятельность. Сознание. Личность. М., 1977.

137. Леонтьев А. Н. Категория деятельности в современной психологии // Вопросы психологии.1979. № 3.

138. Лисина М. И. О механизмах смены ведущей деятельности у детей первых семи лет жизни // Вопросы психологии.1978. № 5.

139. Лисина М. И. Проблемы онтогенеза общения. М., 1986.

140. Лисина М. И. Проблемы и задачи изучения общения дошкольников со сверстниками. М.: Педагогика, 1989.

141. Листопад Т. Н. Медико-психологические аспекты контакта «мать-ребенок» в неонатологическом стационаре: Дисс… канд. психол. наук… С. – Пб, 1992.

142. Ломов Б. Ф. Теоретические и методологические проблемы современной психологии. М.: Наука, 1984.

143. Лубовский Д. В. О применении теста фрустрации Розенцвейга в школьной психодиагностике // Вопросы психологии.1990. № 3.

144. Лубовский В. И. Развитие словесной регуляции действий у детей (в норме и патологии). М.: Педагогика, 1978.

145. Лубовский В. И. Общие и специфические закономерности развития психики аномальных детей // Дефектология.1971. № 6.

146. Лубовский В. И. Диагностическое значение некоторых невербальных экспериментально-психологических методик // Психологические исследования процесса диагностики. Ярославский гос. ун-т, 1981.

147. Лубовский В. И. Психологические проблемы диагностики аномального развития детей. М.: Педагогика, 1989.

148. Лупандин В. М. Некоторые общие итоги комплексного изучения легких форм интеллектуальной недостаточности // Вопросы ранней диагностики психических заболеваний. М., 1978.

149. Лусканова Н. Г. Социально-психологические факторы риска школьной дезадаптации у учащихся начальных классов // Психофизиологическое развитие и состояние психического здоровья детей и подростков. М.: МЗ СССР, 1987.

150. Лусканова Н. Г. Диагностика интеллектуального развития детей 6–8 лет (модифицированый вариант методики Д. Векслера). // Практикум по патопсихологии. М.: МГУ, 1987.

151. Лусканова Н. Г., Коробейников И. А. // Диагностика школьной дезадаптации (главы 1, 2). М., 1992.

152. Лычагина Л. И. Динамика интеллектуальной деятельности детей с задержкой психического развития и умственной отсталостью в степени дебильности: Автореф. дис… канд. психол. наук. – Л., 1987.

153. Любимова Т. Б. Понятие ценностности в буржуазной социологии // Социальные исследования. М., 1970. Вып. 5.

154. Мазитова Г. Х. Развитие дифференцированных отношений с окружающими взрослыми у младенцев: Автореф. дис… канд. психол. наук. М., 1977.

155. Макеев А. А. Дезадаптация несовершеннолетних лиц с умственной отсталостью // Особый ребенок и его окружение: Мат. междунар. конф. М., 1994.

156. Мамайчук И. И., Пятакова Г. В. Исследование личностных особенностей детей с детским церебральным параличом // Дефектология.1990. № 3.

157. Мамедов К. М. Особенности динамики интеллектуальной деятельности школьников с задержкой психического развития: Автореф. дис… канд. психол. наук. М., 1991.

158. Манова-Томова В. С., Пирьов Г. Д., Пенушлиева Р. Д. Психологическая реабилитация при нарушениях поведения в детском возрасте: Пер. с болгар. София: Медицина и физкультура, 1981.

159. Маринчева Г. С. Наследственно обусловленные формы умственной отсталости (клинико-генетический аспект): Дис… д-ра мед. наук в виде научного доклада. М., 1990.

160. Марковская И. Ф. Задержка психического развития церебрально-органического генеза: Автореф. дис… канд. психол. наук. Л. 1982.

161. Массен П., Конджер Дж., Каган Дж., Хьюстон А. Развитие личности ребенка: Пер. с англ. М.: Прогресс, 1987.

162. Мелехов Д. Е. Основные клинические итоги изучения психически больных в условиях трудовой деятельности // Тр. ин-та / Центральный ин-т психиатрии МЗ РСФСР. М., 1947. Т.3.

163. Мелехов Д. Е. Вопросы систематики олигофрении в свете задач социально трудовой адаптации больных // Проблемы олигофрении. М., 1970.

164. Мендоса Х. Р. Психологические особенности у детей с вялыми параличами верхних конечностей. Автореф. дисс… канд. психол. наук. Л., 1990.

165. Мерлин В. С. Становление индивидуальности и социализация индивида // Проблемы личности: Мат. симпоз. М., 1970.

166. Механизмы формирования ценностных ориентаций и социальной активности личности /Под ред. В. С. Мухиной. М.: МГПИ, 1985.

167. Мещерякова С. Ю. Психологические особенности общения как ведущей деятельности у младенцев первого полугодия жизни // Проблемы периодизации развития психики в онтогенезе. М., 1976.

168. Мещерякова С. Ю. Психологический анализ «комплекса оживления» у младенцев: Автореф. дис… канд. психол. наук. М., 1979.

169. Милитанская Н. Е. Соотношение успешности учения и общего интеллектуального развития //Автореф. дис… канд. психол. наук. Л., 1972.

170. Мнухин С. С., Исаев Д. Н. О процессах адаптации при олигофрении // Восстановительная терапия и социально-трудования реадаптация. Л., 1965.

171. Муравьева Р. С. Мотивы в структуре личности умственно отсталого ребенка: Исследование личности и познавательной деятельности умственно отсталого ребенка / Под ред. В. Г. Петровой. М., 1980.

172. Мухина В. С. К проблеме социального развития личности // Психологический журнал.1980. т. 1. № 5.

173. Мухина В. С. К проблеме формирования ценностных ориентаций и социальной активности личности. М.: МГПИ, 1979. Вып.1.

174. Мухина В. С. Шестилетний ребенок в школе. М., 1986.

175. Мягков И. Ф., Юров Ю. В. Клинико-психологический аспект патогенеза и коррекции аномального поведения в подростковом возрасте //Психологические проблемы предупреждения педагогической запущенности и правонарушений несовершеннолетних. Воронеж: ВГПИ, 1982.

176. Мясищев В. Н. Личность и неврозы. Л.: ЛГУ, 1960.

177. Налчаджан А. А. Социально-психическая адаптация личности. Ереван, 1988.

178. Намазбаева Ж. И. Развитие личности учащихся вспомогательных школ: Автореф. дисс. д-ра пед. наук. М., 1986.

179. Непомнящая Н. И. (ред.) Опыт системного исследования психики ребенка. М.: Педагогика, 1975.

180. Непомнящая Н. И. О ценности и ее роли в структуре личности // Проблемы формирования социогенных потребностей. Тбилиси, 1974.

181. Обсуждение доклада Г. С. Костюка «О роли наследственности, среды и воспитания в психическом развитии ребенка» // Вопросы психологии. 1990. № 1.

182. Олкинуора Е. Психологический анализ трудностей в учебной деятельности школьников // Вопросы психологии.1983. № 4.

183. Панасюк А. Ю. Адаптированный вариант методики Векслера (WISC). М., 1973.

184. Парыгин Б. Д. Социальная психология как наука. Л.: Лениздат, 1967.

185. Парыгин Б. Д. Основы социально-психологической теории. М.: Мысль, 1971.

186. Певзнер М. С., Лубовский В. И. Динамика развития детей-олигофренов. М.: Просвещение, 1963.

187. Певзнер М. С. Дети-олигофрены. М.: Медгиз, 1959.

188. Петрова В. Г. Развитие речи и познавательная деятельность умственно отсталых школьников: Автореф. дис… д-ра психол. наук. М., 1975.

189. Петрова В. Г. Роль эмоционально-волевой сферы в познавательной деятельности умственно отсталых учащихся // Эмоционально-волевые процессы и познавательная деятельность умственно отсталых детей. М., 1993.

190. Петровский А. В. Развитие личности. Возрастная периодизация // Психология развивающейся личности. М.: Педагогика, 1987.

191. Пинский Б. И. Психологические особенности деятельности умственно отсталых школьников. М.: Просвещение, 1962.

192. Раку А. И. Особенности положения умственно отсталого ребенка в семье // Дефектология.1977. № 4.

193. Рахматшаева В. А. Влияние стилей общения на психическую и социальную активность младшего школьника // Механизмы формирования ценностных ориентаций и социальной активности личности. М., 1985

194. Роговин М. С. К вопросу о диагностических возможностях патопсихологических методик // Психологические исследования процесса диагностики. Ярославский гос. ун-т, 1981.

195. Родионова Е. А. Общение как условие формирования личности //Психология формирования и развития личности. М.: Наука, 1981.

196. Романова Е. С., Потемкина С. Ф. Графические методы в психологической диагностике. М., 1992.

197. Романова О. Л. Экспериментально-психологическое исследование особенностей личности больных, страдающих физическими недостатками //Невропатология и психиатрия.1982. № 12.

198. Рубинштейн С. Л. Основы общей психологии. М., 1940.

199. Рубинштейн С. Л. Принципы и пути развития психологии. М., 1959.

200. Рубинштейн С. Я. Экспериментальные методики патопсихологии и опыт применения их в клинике. М.: Медицина, 1970.

201. Рубинштейн С. Я. Психология умственно отсталого школьника. М: Просвещение, 1986.

202. Руденко А. В. Методологический анализ современных буржуазных концепций социализации личности. Автореф. дис… канд. психол. наук. Киев, 1979.

203. Рябушкин Т. В., Харчев А. Г. О научном исследовании проблемы качественного состава народонаселения // Семья и проблемы качественного состава народонаселения. М.: ИСИ АН СССР, 1979.

204. Савиных Р. Ф. О причинах неблагоприятного положения некоторых детей в системе межличностных отношений //Психолого-педагогические проблемы взаимодействия группы и личности школьника. Киев, 1975.

205. Сагдуллаев А. А… О проблемах отношений в семьях, имеющих детей с отклонениями в развитии // Дефектология.1990. № 4.

206. Сафин В. Ф. Устойчивость самооценки и механизмы ее сохранения // Вопросы психологии.1975. № 3.

207. Сермяжко Е. И. О типах неблагополучных семей (педагогическое неблагополучие) // Семья и личность (психолого-педагогические, социологические и медико-психологические проблемы: Тез. докл. Всесоюзн. конф. М., 1981.

208. Скобло Г. В., Сокольская Т. М., Шумаков В. М. Клинико-психологическое исследование детей с высоким риском формирования нарушений поведения // Невропатол. и психиатрия.1985. № 10.

209. Славина Л. С. Дети с аффективным поведением. М., 1966.

210. Слепович Е. С. Психологическая структура задержки психического развития в дошкольном возрасте: Дисс… доктора психол. наук в форме научного доклада. М., 1994.

211. Смирнова Е. О., Рошка Г. Н. Роль общения со взрослым в развитии предметно-манипулятивной деятельности ребенка на первом году жизни // Вопросы психологии.1987. № 3.

212. Снежневский А. В. Причины и классификация психических болезней, их течение // Психиатрия. М.: Медицина, 1968.

213. Соколова Е. Т. Проективные методы исследования личности. М.: МГУ, 1980.

214. Соколова Е. Т. Самосознание и самооценка при аномалиях личности. М.: МГУ, 1989.

215. Сорокина А. И. Развитие эмоций в общении со взрослыми у детей первого года жизни: Автореф. дис… канд. психол. наук. М., 1987.

216. Спиридонов Л. И. Социализация индивида как функция общества // Человек и общество. Вып. IX. Л., 1971.

217. Стеркина Р. Б. Особенности формирования уровня притязаний у детей олигофренов // Психологические исследования. 1973. Вып.4.

218. Столин В. В. Самосознание личности. М.: МГУ, 1983. 287 с.

219. Сухарева Г. Е. Клинические лекции по психиатрии детского возраста. М.: Медгиз, 1965. Т. III.

220. Султангалиева Ж. К. Особенности эмоциональных реакций детей в ситуации депривации на признание // Механизмы формирования ценностных ориентаций и социальной активности личности / Под ред. В. С. Мухиной. М., 1985.

221. Тайхман Х., Хайдер Б.; Майер-Пробст Б., Камман Г. Биологические и психосоциальные факторы риска развития ребенка // Психогигиена детей и подростков / Под ред. Г. Н. Сердюковской, Г. Гельница. М.: Медицина, 1985.

222. Тарабрина Н. В. Экспериментально-психологическая методика изучения фрустрационных реакций. Методические рекомендации. Л.: МЗ РСФСР, 1984.

223. Тригер Р. Д. Психологические особенности общения младших школьников с задержкой психического развития // Дефектология.1989. № 5.

224. Тугаринов В. П. О ценности жизни и культуры. Л., 1960.

225. Тугаринов В. П. Теория ценностей в марксизме. Л., 1968.

226. Угарова Г. М. Некоторые особенности поведения умственно отсталых младших школьников в ситуациях неуспеха // Механизмы формирования ценностных ориентаций и социальной активности личности. М., 1985.

227. Фельдштейн Д. И. Психологические закономерности социального развития личности в онтогенезе // Вопросы психологии.1985. № 6.

228. Фокс В. Введение в криминологию (Пер. с англ.). М., 1985.

229. Фрейд З. Избранное. М.: Внешполитиздат, 1989.

230. Фрейеров О. Е. Легкие степени олигофрении. М.: Медицина, 1964.

231. Хоментаускас Г. Т. Использование детского рисунка для исследования внутрисемейных отношений // Вопросы психологии, 1986. № 1.

232. Царегородцева Л. М. Особенности контактов между младенцами. // Развитие общения дошкольников со сверстниками. М.: Педагогика, 1989.

233. Черны В., Колларик Т. Компендиум психодиагностических методов. Братислава, 1988. Т.1.

234. Чуркин А. А. Профилактика общественно-опасных действий умственно отсталых лиц. Методические рекомендации. М.: МЗ СССР, 1980.

235. Шафранская К. Д., Суханова Т. Г. К вопросу о ценностных ориентациях личности // Личность и деятельность. Л., ЛГУ. 1982.

236. Шаумаров Г. Б. Дифференциальная психологическая диагностика задержек психического развития на основе анализа стандартизованной методики: Дис… канд. психол. наук. М., 1980.

237. Шаумаров Г. Б., Мамедов К. К. Резервы совершенствования дифференциальной психологической диагностики // Интеллектуальные нарушения у детей. – Минск, 1986.

238. Шаумаров Г. Б. Социально-психологические проблемы молодой семьи выпускников специальной школы для детей с задержкой психического развития: Автореф. дис… докт. психол. наук. М., 1990.

239. Шерковин Ю. А. Проблема ценностной ориентации и массовые информационные процессы //Психологический журнал.1982. № 5.

240. Шиф Ж. И. Психологические вопросы обучения аномальных детей // Основы обучения и воспитания аномальных детей. М., 1965.

241. Шкловский В. М. Заикание. Монография. М.: ICE, 1994.

242. Шурыгин Г. И. О психогенных патологических формированиях личности у детей и подростков в семьях отцов, страдающих алкоголизмом // Невропатол. и психиатрия.1978. № 10.

243. Эльконин Д. Б. Детская психология. М.: Просвещение, 1960.

244. Эльконин Д. Б. Психология игры. М.: Педагогика, 1978.

245. Явкин В. М. Клиническая характеристика неуспевающих учащихся начальных классов массовой школы из семей хронических алкоголиков // Дефектология. 1975. № 3.

246. Ядов В. А. О диспозиционной регуляции социального поведения личности // Методологические проблемы социальной психологии. М.: Наука, 1975.

247. Ядов В. А. Саморегуляция и прогнозирование поведения. Л.: Наука, 1979.

248. Ярошевский М. Г. Психология в ХХ столетии. М., 1971.

249. Ярошевский М. Г., Анцыферова Л. И. Развитие и современное состояние зарубежной психологии. М.: Педагогика, 1974.

250. Ярошевский М. Г. История психологии. М.: Мысль, 1976.

251. Amman R., Erne H. Personlichkeit, Schulleistungen und Verhaltens-storungen // Soz.u.Prav. Med.1987.22, 1–2.

252. Arnold L. F., Smeltzer D. T. Behavior chiclist factor analysis for children and adolescents // Arch. gen. Psychiat.1974, 30, 6.

253. Aronson M., Kyllerman M., Sabel K. – G., Sandin B., Olegard R. Children of Alcoholie Mothers. Development, Perseptual and Behavioral Characteristics as Compared to Matched Controls // Acta Paediatr Scand.1985, 74, I.

254. Bowlby J. The nature of the childs tie to his mother // International Journal of Psychoanalysis.39, 1960.

255. Bowlby J. Attashement (Vol.1): Attachement and loss./ N. Y.: Basic Books, 1969.

256. Bourlier M.Bilan des integrations scolaires d enfants suivisdan sun service de pedopsychiatrie // Neuropsychiat.enfance et adolescence.1990, 38, № 3.

257. Bristol M. M., Gallagher D. D., Schopler C. Mothers and Fathers of Young Developmentally Disabled and Hondisabled.Boys: Adaptation and Spousaal Support // Developmental Psychology, 1988, Vol.24, № 3.

258. Cummings J. D. A. Follow-up Study of Emotional Symtops in SchoolChildren // Brit. J. Educ. Psychol.1946, 16.

259. Cummings S. J. The impact of the handicapped child on the father: A spidy of fathers of mentally refarded end chronically ill children. //American J. of Orhopsychiatry.1976, 36.

260. Epstein S. The self-concept revisited // Americ. Psychologist. – 1973. – 28

261. Erikson E. Childhood and society.New Jork: Norton, 1967.

262. Erikson E. The Qest for Identity.Newsweek, 1970. № 3.

263. Gibello B. Vraies et fausses debilites mentales chez l enfant // Vie med., 1983.64, № 5.

264. Goldberg S. Risk factors in infant-mother attachment.Can. J. Psychol. 1988.42, № 2.

265. Holmes D. L., Reich J. N., Rieff M. L. Kindergarten performance of children born at risk // Can. J. Psychol.1988.42, № 2.

266. Innerhofer P.Probleme schulischer Sozialisation // Kinderarzt, 1974. № 7.

267. Kohlberg L. Moral stages and moralization. The cognitive-developmental approach.In T. Licona (Ed.), Moral development and behavior: Theory, research, and sozial issues.N.Y.: Holt, Rinehart and Winston, 1976.

268. Lewis M., Brooks-Gunn. J. Social cognition and the acquisition of self. New York: Plenum, 1979.

269. Lovell K. Malagdjusted and Delinqent Children. – In: Educational psychology and children.London: Univ. of London Press, 1973.

270. Meyer K. Somatische, psychologische und soziologisce Untersuchungen zur Unterbegabung.Die Bedeunung psychologischer und soziologischer Faktoren: Diss. von K. Meyer (Tubungen), 1972.

271. Connel A. Personal and family characteristics of children with specific reading difficulties // Irish J. Psychol.1989, 4.

272. Paris S. G., Gross D. R. The zone of proximal development: Virtues and pitfalls of metaphorical representation of childrens learning // Genet. Epistemol.1988, 1.

273. Popielarska A. Analiza nervic dzieciecych na podstavie wlasnego materialu // Pediatria Polska, 1964, 8.

274. Reider C., Cicchetti D. Organizational perspective on cognitive controlfunctioning and cognitive-affective balanse in maltreated children //Dev. Psychol.1989, 25. № 3.p.382–393.

275. Rosenzweig S. Revised norms for the childrens form of the Rosenzweig. Picture-frustration (P-F) Study, with updaten P-F Reference list // Journal of clinical child psychology.1988.V. 17. № 4.

276. Santarcangelo S., Dyer K. Prosodic aspects of motherese: Effects on gaze and responsiveness in developmentally disabled children // J. Exp. Child.Psychol.1988, 46. № 3.

277. Solomon D., Kendall A. I. Children in Classrooms: An investigation of person-environment interacton.N. Y. e.a., Praeger, 1979.

278. Siemon M. K. Family subsystem: working with School age Children experiencing Psychological stress.Clinical Practice in psychosozial nursing: assesment and intervention.N.Y.: Appleton-Century-Crofts, 1978.

279. Siegal M. Children, parenthood, and social welfare in context of developmental psychology.Oxford: Clarendon press, 1985.VII.

280. Stasinos D. P. The assessment of a training program for the development of creativity and self-esteem in mentally handicapped greec children // J. Creative Behav.1986, 2.

281. Stone F. H., Kusumacar V. Le syndrome de refus scolaire psycho-patologie et therapeutique // Confront. Psychiatr.1983, 23.

282. Taylor R. L., Warren S. A. Educational and Psychological Assessment of Children with Learning Disorders // Pediatr. Clin. N.Amer. – 1984, 31. – № 2.

283. Tolov A., Blumin S. S., Tolov B. Self-Concept and Locus of Control in Primary-Garde Children Identified as Requiring Special Educational Pro gramming //Psychological Reports.1977, V.40. № 1.

284. Тотева С. Психични разстройства и отклонения в поведението при деца на алкохолици//Неврол. Психиатр. Неврохир., 1983, 22, 3.

285. Valentine C. W. The Normal Child and some of his Abnormalities. A general inrod. to the psychology of childhood by C. W. Valentine.Harmoudswort ets.: Penquin books Ltd., 1956.

286. Zedler E. Y. The High-Risk and Underachieving Child // Tex.Med., 1970, 66. № 4.

Примечания

1

Данный фрагмент исследования проводился нашей сотрудницей М. В. Соколюк.

2

Этот фрагмент исследования выполнен нашим научным сотрудником А. Н. Солововым.

Content

И. А. Коробейников
Нарушения развития и социальная адаптация

Введение

Глава I Социализация как объект теоретического анализа

1. Феномен социализации в системе междисциплинарных научных представлений

2. Основные аспекты изучения социализации в отечественной психологии

3. Основные характеристики процесса социализации в детском возрасте

Глава II Психическое недоразвитие в контексте проблем социализации и социальной адаптации

1. Основные направления исследований умственной отсталости

2. Нозологический и функциональный диагноз при нарушениях психического развития у детей

3. Проблема социализации в исследованиях личности детей с психическим недоразвитием

4. Психическое недоразвитие и проблема социальной адаптации

5. Школьная дезадаптация и проблема психического недоразвития

Глава III Обоснование и описание методического подхода, объектов и методов исследования

1. Уточнение объекта и задач исследования

2. Характеристика конкретных методов исследования, обоснование их применения и общие принципы интерпретации результатов

1. Детский адаптированный вариант методики Векслера (А. Ю. Панасюк, 1973)

2. Комплексная методика изучения самооценки и ценностных ориентаций

3. Методика ценностно-ориентированной беседы

4. Методика исследования фрустрационного поведения, тест Розенцвейга

5. Оценка успешности межличностных контактов на основе социометрического статуса ребенка

6. Психологический анализ анамнестических данных

3. Характеристика выборки испытуемых и организация процедуры исследования

Глава IV Особенности социально-психической адаптации младших школьников с нарушениями развития

1. Результаты исследования учащихся массовой школы с нарушениями школьной адаптации (группа А)

Распределение школьников основной и контрольной групп по степени выраженности дезадаптационных факторов (по данным психодиагностического исследования)

2. Результаты исследования учащихся вспомогательной школы, имеющих родительскую семью (группа Б)

3. Результаты исследования учащихся вспомогательной школы, лишенных родительской опеки (группа В)

4. Некоторые особенности семейной социализации детей с задержкой психического развития (дополнительная выборка)

Глава V Особенности послешкольной адаптации юношей и подростков с легкими формами психического недоразвития

1. Результаты экспертно-диагностического исследования выпускников вспомогательных школ

2. Результаты клинико-катамнестического исследования подростков и юношей с пограничной интеллектуальной недостаточностью

Заключение

Литература

Примечания