Роман Валерьевич Сенчин

Квартирантка с двумя детьми

Сборник рассказов

* * *

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

© Сенчин Р., 2018

© Оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2018

Аркаша

Свободное время они тогда проводили так: шлялись по Невскому и окрестностям и рифмованно обстебывали все на свете. Даже недавно выпрыгнувшего с пятнадцатого этажа в Нью-Йорке Донни Хатауэя – «Хатауэй не нашёл дверей». Жалости к нему не было – тридцать три года, до которых дожил Донни, казались им неприличной старостью для музыканта…

В тот день устали так, что ноги подгибались и до тошноты хотелось есть. В горле першило от ржания. И нужно было выпить портвейна, в тепле, под горячую закуску. Решили завернуть в чебуречную на Майорова.

На первом этаже был бар и, как всегда, играла музыка. Поднялись на второй.

– О, привет, Жора! – увидел Михаил сидящего за столом в одиночестве чувака с длинными волосами и грустным узким лицом. Перед ним тарелка с чебуреками и ополовиненный стакан. И ещё блокнот и ручка.

Чувак шевельнул губами – типа улыбнулся. Привстал и снова сел.

– Вы знакомы? – Михаил оглянулся на пришедших с ним. – Андрюша, Витя… А это Георгий из «Россиян».

Андрюша и Витя по очереди пожали руку Георгию, но представились иначе. Первый, плотненький, невысокий, сказал – «Свинья», а второй, узкоглазый и тощий, – «Цой».

– Жора, мы к тебе приземлимся? – спросил Михаил.

– Ради бога…

Взяли по порции чебуреков по-ленинградски с соусом и две бутылки «Кавказа».

Жора сидел и смотрел в блокнот. Его чебуреки оставались нетронутыми, а вина в стакане слегка уменьшилось.

– О чем призадумался?

– Так… – Жора перевернул блокнот исписанной страницей вниз, взялся было за чебурек, но не выдержал и сказал тихо, как-то вскользь, словно пытаясь сделать вид, что не он выдал такую важную тайну: – У нас запись завтра.

Михаил перестал жевать, изумленно смотрел на длинноволосого.

– Гонишь.

Жора не ответил, и Михаил понял, что это правда.

– А можно с вами? Посмотреть, как вообще происходит… Жор, пожалуйста?

– Ну, я не знаю. Не я там главный… – И Жора с неохотой, с усилием, но разговорился: – В красном уголке каком-то. Ещё и, понимаешь, не наша команда только, а с этим… Аркаше какому-то будем подыгрывать. Блатарь, не наша зона вообще…

Михаила снова парализовало изумление. Некоторое время он глядел на Жору круглыми глазами, беззвучно приоткрывая рот. Потом выдавил:

– Аркадий Северный?

– Вроде Северный… А ты его знаешь?

– Слышал плёнки… И вы с ним?

– Ну, песен пять своих споём – вот выбираю, какие будем… А потом ему, хм, аккомпанировать… Сегодня только договорились, а завтра запись. Но надо. Материала на три альбома, а ни одной записи студийной до сих пор…

– Жор, возьми побыть. Мы тихо себя вести будем.

– Вы? – Жора с брезгливостью посмотрел на жадно евших и пивших вино Андрея и Витю, которые, казалось, и не слышали разговор.

– Ну да. Они тоже музыканты. Нормальные чуваки. Пусть учатся.

Жора допил вино. Порция из четырёх чебуреков по-прежнему была цела – совсем, наверное, остыла…

– Хорошо, – решился. – Только, Майк, если там начнут выгонять эти, которые с Аркашей, вы не лезьте. Я не решаю… Вообще как-то мутно всё…

– Ладно, ладно, – кивал Михаил. – Адрес черкни.

Жора вырвал лист и написал адрес.

– Не позже двенадцати.

Михаил кивнул и стал наливать ему вина.

– Не надо. Мне хватит. Завтра нужно в нормальном состоянии быть.

– Правильно.

Посидев ещё минуту, Жора поднялся и, подхватив блокнот, не попрощавшись, вышел из зала… Его остывшие чебуреки Андрей и Витя поделили между собой.

С трудом нашли точку. Она находилась на проспекте Энергетиков, где дома похожи один на другой. Огромные, серые.

Это был действительно жэковский красный уголок на первом этаже. Крошечная сценка со столом, справа от которого стояла фанерная трибуна, у стены – пианино. Традиционный для таких мест «Красный Октябрь». Напротив стола и трибуны – три ряда сидений, скрепленных рейками по четыре. На стенах висели стенды с какой-то поучительной ерундой.

– Ну вы и нарядились! – хмыкнул Жора, взглянув на Андрея с Витей. – Как на концерт пришли.

– Для нас каждый прожитый день – концерт, – довольно задиристо ответил Витя, выпятив нижнюю челюсть, и тут же смутился, отвёл от Жоры глаза.

Андрей тоже хотел что-то сказануть, но Михаил, остававшийся в том же пальтишке, что и вчера, опередил:

– Сядем назад. Мешать не будем, как обещали.

Кроме Жоры в красном уголке находились ещё четверо парней лет двадцати пяти. Длинноволосые, у двоих усы, у одного – бородка. Собирали ударную установку, подстраивали инструменты. На пришедших не обратили никакого внимания. Был и ещё человек, плотненький, невысокий, довольно взрослый. Он посмотрел на пришедших с подозрением и тихо что-то спросил у Жоры. Жора так же тихо ответил, и человек, пожав плечами – мол, дело ваше, – уселся в первом ряду.

– Гля, басуха реальная! – тихо воскликнул Витя.

Андрей хлопнул его по плечу:

– Ну и у тебя скоро будет, ты говорил.

– Копим по копейкам… Сами ведь каждый день: Витя, давай твой рубль, давай рубль…

– Инструмент, – сказал Михаил, – это главное. Сначала инструмент, а потом портвейн.

– Кто б говорил, – вздохнул Витя.

Парни на сцене, кажется, закончили подготовку. Барабанщик прошёлся по своим тарелкам, бонгам и бочке, спросил недовольно взрослого человека:

– Ну что, где аппарат? Уже четверть первого.

– Едут, – уверенно сказал тот, а потом не так уверенно: – Наверное, подъезжают.

– А как вообще построим процесс? – заговорил Жора, до того самоуглублённо трогавший медиатором струны своей сказочной «мусимы». – Что это будет? Мы своё играем или подыгрываем этому вашему…

– Ребятки-ребятки, – выставил руки человек, – сейчас приедет Рудик, он объяснит. Я тут так – дверь открыть, закрыть, проследить, чтоб пожара не было.

– Понятно. – Грустный обыкновенно Жора беззлобно засмеялся. И стал наигрывать на неподключенной гитаре риффы. К нему присоединился сначала бас, потом – тихо-тихо – ударные, скрипка, закапало клавишами третьей октавы пианино. Получился такой хард-рок шёпотом. Прекрасный и жутковатый саунд. Кажется, все ожидали, что Жора вот-вот запоет, но он не запел. И от этого прекрасная жутковатость только усилилась.

В коридоре хлопнула дверь, послышались шаги. Потом дверь хлопнула ещё раз, раздалось: «Да держи её!», – и в красный уголок вошёл темноволосый, слегка кучерявый мужчина в громоздких очках, а за ним – невысокий, щупленький, чернявый, в расстёгнутом пиджаке и при галстуке, с накинутым на плечи пальто. Левая рука была в гипсе и висела на бинте.

– Эт что, – хихикнул Андрей, – Юрий Никулин, что ли, из «Бриллиантовой руки»?

– Это, – голос Михаила стал строгим, как у учителя, – Аркадий.

– Этот, который блатарь?

– Тихо… Сидим и смотрим.

– Здорово, парни! – обратился к музыкантам на сцене мужчина в очках. – Готовы?

– Мы-то готовы…

– А мы тоже через пять минут.

И тут внесли пульт, громоздкий магнитофон, штативы, чемодан, из которого без промедлений, с какой-то автоматической отточенностью вынули микрофоны и стали устанавливать возле барабанов пианино. Летели разматывающиеся в воздухе шнуры, вонзались в розетки вилки… Это напоминало работу бригады электриков. Настоящих, а не из жэка…

Во время этой круговерти чернявый с загипсованной рукой юркнул под трибуну и через минуту вынырнул без пальто и с порозовевшим лицом.

– Стол сюда, – командовал один из электриков, – пульт сюда.

– Итак, – заговорил мужчина в очках, – объясняю положение дел. Мы хотим записать концерт Аркаши, – он указал на чернявого, – в сопровождении настоящей рок-музыки. Я слушал вас – вы настоящая музыка рок. Предлагаю такой сценарий. Сначала вы исполняете две-три свои песни…

– Пять, – с каменной твёрдостью сказал Жора, и мужчина, секунду подумав, ответил:

– Четыре. Четыре песни. А потом приходит Аркаша, и вы играете с ним.

– А что мы будем играть? В каком стиле? Надо порепетировать.

– Рэпетируют те, кто нэ умэет играть, – сказал чернявый; сказал вроде бы тихо, но слова ударились в стены, и стены словно завибрировали.

– Определимся по ходу, – добавил мужчина в очках, кивнул электрикам: – Ну как, готово?

Человек за пультом – «восьмиканальник», определил Михаил – стал давать команды музыкантам, выстраивая звук. Это продолжалось минут десять. Второй человек, за магнитофоном, вынул из картонного футляра огромную бобину, вставил её в штырь, провёл ленту через лентопротяжный механизм, вдел в зажим на второй бобине, пустой. Чем-то пощёлкал и поднял руку:

– Готов.

– Поехали! – сказал мужчина в очках, и на магнитофоне щёлкнула клавиша записи, бобины бешено закрутились.

Музыканты переглядывались растерянно.

– Ну что вы?.. Сергей, отбой… Плёнка ведь тратится. У вас есть ведь эта… про мерзость.

– Давайте «Мерзость», – отозвался Жора.

– По команде… Поехали!

Снова щелчок. Жора стал пощипывать струны своей «мусимы», изображая шаги крадущегося существа. А следом ударили барабанщик, басист, вступило пианино, и потёк тяжелый ритм-энд-блюз.

Жора запел:

По улице шла мерзость

И не видна в толпе.

Одета ли по моде?

Одета ли как все?

Текста было мало, но песня длинная, с протяжными проигрышами, гитарными запилами, взрыдами скрипки… Михаил кивал и неслышно постукивал ногой. Андрей и Витя смотрели на музыкантов кривясь – им по вкусу был другой стиль.

– Отлично! – сказал мужчина в очках, когда магнитофон щёлкнул и бобины перестали вращаться. – Поехали дальше.

– Эту надо перепеть, – сказал Жора. – Накосячили.

– Сереж, слухани, как получилось.

Человек за магнитофоном жихнул бобинами. Послушал в наушниках и ответил:

– Акустика не очень, но в целом – пойдёт.

– Можно нам послушать? – встрял басист.

– Потом послушаем, парни… Продолжаем. Про канарейку давайте. Отличная баллада.

– О, канарейка! – встряхнулся развалившийся на сиденье чернявый. – Это тэма моя.

– Аркаш, ты пока отдохни… Пишем?

– Пишем, – как-то затравленно согласился Жора.

На этот раз ритм-энд-блюз был подинамичнее. Скрипка вступила сразу, пианист рассыпал гаммы. Несоответствие жестких электрогитар и скрипки с клавишами скребло, как наждачка, и в то же время завораживало.

Сладко поют канарейки,

Хозяин – любитель пения, —

стал чеканить Жора, —

Нам слушать ваши трели,

Пожалуй, не хватит терпения.

Для них и солнце,

Всего лишь жёлтое пятно

На фоне дня.

Сквозь запотевшее стекло

Напоминает цвет рубля-а…

– Ну как? – шепнул Михаил, когда песня кончилась.

– Это уже получше, – с видом предельного сноба покачал головой Андрей.

– А вы что, никогда «Россиян» не слышали?

– Может, и слышали. Но это не то, на что надо равняться.

– Равняться надо на мавзолей, – сострил Витя и снова смутился.

Четыре песни записали с первого раза. Видно было, что музыканты много раз их играли, знали свои партии до последнего аккорда.

– Так, – похлопал в ладоши мужчина в очках. – А теперь мы сделаем вот что: вы играете следующую песню, но она не идёт. И тут скрипит дверь, и входит Аркаша… Аркаша, ты где?

– Здэсь Аркаша. – И он выскочил из-за трибуны с ещё более раскрасневшимся лицом; за ним следом – пианист.

– Аркаша, мы ж договаривались, – в голосе очкастого послышались досада и раздражение. – После записи выпьем.

– Для Аркаши, Рудик, пэть и пить – синонимы!

– Майк, чего он так понтуется? – спросил тихо Витя. Михаил пожал плечами:

– Одессит.

Человек в очках, которого, как оказалось, звали Рудик, быстро успокоился и продолжил:

– Вы играете, но не клеится. И тут входит Аркаша… Нужно придумать небольшой диалог. Он говорит типа того, что: а вот давайте я вам покажу, как надо. И вы даёте стране угля… Аркаша, что ты будешь исполнять первым номером?

Аркаша вроде как призадумался, но через мгновение вздёрнул брови:

– А мы в Лэнингрэде? Я тэк понимаю? Нэ ошибаюсь?

– Не ошибаетесь, – хмыкнул Андрей.

– Тэк сам бох велэл пэт про Лэнингрэд! Вот эту… – Стал постукивать ногой по сцене, отбивая ритм, и запел уже без всякого одесского выговора, но на мотив, напоминающий «Мурку» или что-то из её разряда: – Над моим городом луна сегодня светит…

Музыканты попытались подобрать мелодию.

– Давайте блатное спрячем, – остановившись, сказал Жора. – Пусть это будет такой усталый марш. – И сыграл пару тактов.

– Я не против, – сказал Рудик. – А ты как, Аркаша?

– Можно попробовать. Будэт капля блата и вэдро лирыки!

Сыграли один куплет – кое-что получилось.

– Так, а теперь репризу, – руководил Рудик. – Ну, диалог.

Тут пришлось поломать голову…

– А у вас есть враги? – спросил Аркаша музыкантов.

– В смысле?

– Враги, конкурэнты?

– Да нет…

– «Земляне», – вспомнил барабанщик. – Они у нас песню украли и поют теперь на концертах своих.

– А вам это нэ нравится?

– Ну да…

Аркаша стал быстро ходить по сцене, соображая. Качал висящую руку.

– Давайте тэк… Вы играете, и тут прихожу я. Ты, – кивнул на Жору, – говоришь: кто нам мешает? Я говорю: Я – Аркаша Северный. Здэсь рэпетирует всемирно известный ансамбль «Земляне»? А ты говоришь: нет, мы «Россияне». Я говорю: о, вас-то я и ищу. И мы – бахаем. А, как?

Жора флегматично пожал плечами:

– Ну давайте… Только я скажу: мы не «Земляне», мы одна восьмая часть – мы «Россияне».

– Так дажэ лучше! Погнали!

Но ни с первого, ни со второго раза этот диалог записать не получилось. То скрип якобы двери – для этого гнули микрофон – был слишком сильный, то Жора сбивался, то Аркаша. Наконец звуковик остался доволен, и зазвучал усталый марш, потом густой, с хрипотцой баритон:

Над моим городом луна сегодня светит,

Видны, как днём, ладони старых площадей.

И я иду, меня никто, никто не встретит,

А лунный свет заставил вспомнить вновь о ней.

Луна Исакий будто вновь позолотила,

В волшебном свете разведённые мосты.

Прошли года, пускай она меня забыла,

Но этот город – совершенство красоты.

– Прох-ходочку! – крикнул Аркаша, и пианист, будто они заранее договорились, выдал пронизывающее душу соло.

В сиянье золота на Аничковом кони,

Блистает золотом Суворов над Невой,

И как живые, стали юноши Фальконе,

А тень Фальконе будто следует за мной…

После этой песни дело пошло живее. Аркаша в общих словах объяснял музыкантам, как и что играть, махал здоровой рукой человеку за магнитофоном:

– Включай, Серый!.. Перенесёмся в Москву. Песня про печаль.

Ночь тьмой окутала

Бульвары и парки Москвы,

А из Сокольников

Пьяненький тащишься ты.

Денег нет. Мыслей нет.

Машины уносятся вдаль.

И, как всегда, со мной

Пьяненькая печаль…

Пьяненькая печа-аль,

Пьяненькая печа-аль…

– А теперь очень грустная песня про несчастных, но коварных женщин, которых немало в наших больших городах… «Бомжихи».

Эх, у вокзала шляются бомжихи,

Жаждущие выпить и поспать,

Голосом охрипшим очень тихо

Предлагают время скоротать…

– А слэдующей пэсней, – Аркаша вновь переходил на одесский говорок, – хочу вспомнить своего парижского друга Алешу Димитриевича. Поехали, «Рэссияне»!

А я милого узнаю а по походке,

Он носит, носит брюки галифэ,

А шляпу он носит он панаму,

Ботиночки он носит а нариман.

А шляпу он носит он панаму,

Ботиночки он носит нариман…

– Песня о конце гражданской войны!

Четвертые сутки пылают станицы,

Потеет дождями донская земля.

Не падайте духом, поручик Голицын,

Корнет Оболенский, налейте вина.

А где-то лишь рядом проносятся тройки,

Увы, не понять нам загадочных лет, —

по лицу Аркаши скользнуло замешательство, словно он забыл слова, но вступил со следующей строкой вовремя:

Не падайте духом, поручик Голицын,

Корнет Оболенский, налейте вина.

Когда песня закончилась, мужчина в очках заметил:

– Так и не хочешь комиссаров вставлять. А такой ведь образ: «А в комнатах наших сидят комиссары, и девочек наших ведут в кабинет».

– Не лежит душа, Рудик. Но вот не лежит, и все. Не могу про комиссаров петь.

– А так не в рифму получается.

– Шо ж… Следующая песня…

Раза три Аркаша успевал нырять под трибуну. Прихватывал с собой и пианиста.

– Олег, – хлопал его по плечу, – ты отлично чувствуешь мой стиль. Специально учился?

– Да я в «Кронверке» играл.

– О, хорошая школа! Продолжаем?.. А теперь песня про пагубную зависимость под названием «Анаша»…

Опьянение Аркаши, которое проявилось в том, что голос его стал напоминать покрикивания алкашей у павильона, совпало с окончанием плёнки.

– Всё, – объявил человек за магнитофоном. – Генуг.

– Ну и ладненько.

Музыканты, Рудик столпились возле магнитофона и стали слушать куски записи, а Аркаша забрал из-под трибуны пальто и недопитую бутылку вина и спустился к Михаилу, Андрею и Вите.

– А вы кем будете, молодые люди?

– Музыканты.

– Это понятнэнько. А так? – Прищурился. – На стиляг вроде не похожи, и на хиппи…

– Мы – панки, – гордо сказал Андрей.

– М, не слыхал про такое… А звать вас как?

– Майк.

– Свинья.

– Цой.

– Цой? Не вьетнамец, случаем?

У Вити зашевелились скулы. Он ненавидел, когда его называли японцем, китайцем. Теперь вот во вьетнамцы пытаются записать.

– Я не в обиду, – заметил Аркаша его реакцию. – Дело в том, – он понизил голос, – что я воевал во Вьетнаме. В небе Вьетнама. Бил американскую военщину с вэртолету!..

– Да? – Михаил усмехнулся. – Мой папа тоже был во Вьетнаме. Не воевал, правда, в командировке. Он архитектор.

– Ясненько. – И Аркаша перевел разговор на другую тему: – А что это за панки такие?

– Хм, – Андрей потер переносицу, – придурки круглые. Но с идеей.

– Сейчас все лучшие люди идут в панки, – добавил Витя.

– И что ж за идея?

– Свобода, анархия…

– Хорошая идея, молодцы. В моем репертуэре про стиляг есть. Слыхали про таких?.. Каждый должен быть вызывающе одетым, тот плебей, кто не носит узких брюк. У меня пиджак каучукового цвета и на толстых подошвах каучук, о-хо!..

– А вы сами песни пишете? – спросил Майк.

– Да как сказать… Народ пишет, ребятки. Народ. А я пою… Я, – голос стал трезвее, – под одной песней только могу подписаться. Про жену… бывшую жену. И про дочку. – И Аркаша напел: – Здравствуй, чужая милая, радость мечты моей. Как бы тебя любил бы я до самых последних дней… Нет, нельзя её сейчас… В другом надо состоянии. – И протянул бутылку ребятам: – Вздрогните.

– Да у нас есть вообще-то, – Михаил вынул из-под пальто бутылку портвейна. – Мы просто… ну, опасались во время записи.

– А-а, – отмахнулся Аркаша, снова став разбитным и пьяным, – алкоголь – это наша жизнь. Живая вода. Пэйте!

Посмотрел, как Михаил откупоривает бутылку, как они гонят по кругу, делая по два-три жадных глотка, и сказал:

– Но это до момента.

– В каком смысле? – напряг брови Витя.

– Потом оно, – Аркаша болтнул бутылкой, – всё остальное заполняет. Без него – никуда. Не поётся, не живётся. Но эт не сразу. Есть период, когда совмещается… – Он присел и отпил из своей бутылки. – Я вот умру скоро. Отходил по свету. На десять лет больше ходил, чем Серёжа… Серёжа Есенин… Слыхали о таком? Ты меня не любишь, не жалеешь… Ох-х… – Потёр лицо всей пятерней, узкой, нерабочей. – Вот выпил-то всего ничего, и в уматину. А раньше литруху водяры мог всандалить и только жить начинал. Себя чувствовать. А теперь – вот. – Развёл в стороны руки, выпятил узкую, тощую грудь. И пузыря винищева – с покрышкой… Обидно. У нас в Иваново таких не любили…

– Где? – спросил Майк.

– В Иваново. В городе Иваново.

– А вы не из Одессы, что ли?

– Бывал-бывал. Бывал в Одессе. Даже по морде от любимого человека получал. Несправедливо, считаю. Ни за что. Обидел он меня… Но сам я из Иваново. Город такой в России. Только это, – вдруг словно вспомнив о чём-то важном, Аркаша прижал палец к губам. – Это – тайна пока. Умру, тогда уж… И, – он глотнул ещё вина, – и во Вьетнаме я не был. Вертолётчиком – был. Штурман! Честно! Лейтенант запаса!.. Братья-офицеры вот руку сломали. По ошибке. С другим спутали… А я-то… Я так… Если честно, ребятки, то я был обыкновенным, таким, как все. Был такой, как все. – И он поморщился; Михаил повторил гримасу, неосознанно запоминая это движение лица, эти слова. – Учился, работал, женился, дочка родилась… Дочка – это святое, конечно. Жена запрещает с ней видеться. Спасибо тёще. Тёща у меня золотая. Тёща меня понимает… Понимает, что не могу я, как все… Возле детского садика с дочкой вижусь. А теперь возле школы уже. Время-то летит. – И Аркаша коротко напел, пустив одесскость: – Годы мчатся, годы мчатся бэз возврата… – Но остановился, помял лицо ладонью и снова стал щуплым простым мужичком. – Тёща её заберет пораньше… меня-то они тоже, воспитки, училки, близко не подпускают… приведёт на лавочку, и мы сидим с дочкой. Конфет покупаю, смотрю на неё… Но разве это ей надо… да и мне… Но не вернуть… Потом, может, поймёт, когда вырастет.

Аркаша отхлебнул ещё из бутылки, громко и смачно; Михаил, Витя и Андрей тоже прогнали свою.

– Вы вот музыканты, говорите?.. Если серьезные – хреново вам будет. Готовьтесь. Ни семьи путной, ни дома надежного, да и петь будете по углам. Как вот сейчас, – кивнул он назад, в сторону сцены. – Вы ж не Кобзоны, вам Кремлевский дворец не откроют. Хе-хе. А я вот без паспорта, без квартиры, семьи, мля… Сегодня ворам пою, завтра членам политбюро, хоккеистам нашим, чемпионам… Нальют, покормят, спать положут на диванчик. Жизнь!

И Аркаша захохотал хрипло и зло, обнажив искрошенные, с дуплами зубы. Он был совсем пьяный и сразу сделался таким отвратительным, что парни, любившие показывать себя как можно хуже, называвшие себя «звери», поёжились и отвели взгляд.

– Чего? Не нравлюсь? – заметил Аркаша. – А ведь был таким – не выделялся. Утром на работу, вечером – с работы. Ужин с женой, «Международная панорама»… Но не мог я так… Повело меня… упирался… и всё равно… Заплутали мишки, заплута-али, заблудились в паутине ули-иц… Могу спастись, в Иваново, домой уехать. Мать у меня там, братья есть… А зачем? Не хочу просто жить… тихо-мирно. Допою и подохну здесь где-нибудь, среди камней… как Сережа.

– А вы правда с Алешей Димитриевичем дружите? – перебил его Михаил.

Аркаша скривил лицо:

– Гоню я, чуваки… Не дружу. И не видел никогда… Просто… Просто скучно жить вот так вот – просто. Вот и сочиняю… Хотел бы дружить, спеть с ним, посидеть… А – вот… – Он снова развёл руками, и та что в гипсе, тупо ударилась о спинку сиденья. – Лучше сочинять, чем с тоски повеситься. – И перешёл на одесский говорок: – Нэ прэвдэ ли, гэспода?

– Ну всё, – громко сказал человек по имени Рудик. – Всем спасибо. Мы посидим ещё с пленкой, почистим, а потом передадим вам копию… Аркаша, по коням!

Тот, хоть и шатаясь, как деревце в бурю, послушно поднялся, побрёл к выходу. Михаил, Витя и Андрей тоже пошли на улицу – очень хотелось курить.

Понаблюдали, как поскуливающего, пускающего слюни Аркашу запихивают в «жигуль», и направились к автобусной остановке. Прощаться, базарить с ребятами из «Россиян» не хотелось… Михаил не так представлял себе запись в студии. Да и Аркадия тоже – не таким. Конечно, чувствовал по манере пения, что он не прочь выпить, наверняка прикинут не в ширпотреб, может, и с кольцами на пальцах, но реальный Аркадий – Аркаша – его словно пришиб к земле.

Напился быстро и как-то тупо, одет хоть и в костюм, при галстуке, но от этого казался ещё ничтожней, что ли, комичней. Вместо колец – гипс, обернутый грязным бинтом… И эти его признания… Хотелось забыть, но мозг, как назло, прокручивал то, что было в красном уголке, что говорил Аркаша…

– А я не испугаюсь про комиссара петь! – сказал Андрей.

– Ты о чём?

– Ну, этот испугался, а я не испугаюсь. Такое что-нибудь: пуля пролетела, в грудь попала мне, но спасуся я на лихом коне… – Андрей замялся, вроде как подбирая слова. – Но шашкою меня комиссар достал, кровью исходя, на коня я пал… А? Потянет?

Михаил остановился:

– Это ты сочинил? Сейчас прямо?

– Ну. – Круглое, полное лицо Андрея-Свиньи стало ещё полнее из-за улыбки. – Будем считать, народ сочинил… Но я, – голос его стал строгим, – буду это петь.

– А мне про анашу запало, – вставил Витя. – Анаша, анаша, до чего ты хороша… Включу в свой репертуар.

– Все, пошли, – сказал Михаил. – Холодно.

Ему хотелось в родной центр – на Невский, Жуковского, Владимирский…

– Ну так согреемся. – Андрей вытащил из своего модного до неприличия, просторного плаща бутылку портвейна с заранее срезанной пластмассовой пробкой.

Сделали по нескольку хороших глотков сладкого и слегка обжигающего, и Михаил, сам не ожидая от себя, сказал:

– А ведь он прав – Аркадий.

– В чем этот соловей ощипанный может быть прав?

– Андрюша, не оскорбляй людей. Оскорбляй себя… Кстати, назовись Свином: Свинья – это женского рода… Прав он – не слишком весёлая нас жизнь ждёт, если мы по этому пути пойдём.

– По пути алкоголизма? – усмехнулся Витя.

– Музыки честной… А ведь мы пойдём?

Андрей поднял бутылку над головой:

– Вперёд, к победе панк-рока!

Через год с небольшим Михаил, для многих в городе успевший стать Майком, начал работать над своим первым альбомом. Готовился долго и тщательно. Узнал, что в театре кукол главный режиссер, Виктор Борисович, большой демократ и разрешает по ночам использовать студию для записи бардов.

Устроился техником-радистом, познакомился со звукорежиссерами, постепенно стал напевать им свои песни, и в конце концов один из них, Игорёк, спросил:

– А у тебя плёнка есть?

– Что? – Майк сделал вид, что не понимает. – Какая плёнка? – И осторожно отложил гитару.

Игорёк недоуменно округлил глаза:

– Ну как, плёнка с твоими песнями!

– Да откуда. Это ведь, говорят, надо аппаратуру, микрофон… – Он изо всех сил хотел выглядеть чайником в делах звукозаписи, хотя попытки записаться были, но не в студии – на квартирах, на берегу Невы.

– Так, – Игорёк ударил пальцами по столу, – тебя необходимо увековечить. Я договорюсь с Виктором Борисовичем…

Дня через три Игорёк объявил:

– Завтра вечером, после десяти, первая сессия. – И показал лист с автографом главрежа: «Разрешаю использовать студию для экспериментальной записи…»

Когда назавтра Майк вошёл в привычное помещение студии, то не узнал его. Всё было, конечно, как всегда, но значимость этого места изменилась. Сейчас здесь будет происходить самое главное событие в его, двадцатипятилетнего человека, жизни. На магнитофонную пленку будут ложиться его голос, его мелодии. Выхватываться из воздуха, из сгорающих в полете времени секунд, и ложиться на коричневатую полоску, оставаться, может быть, и навсегда. Превращаться в то, что можно сохранять бесконечно долго. До конца времён.

Конечно, такое вслух Майк бы никогда никому не сказал, но подумать-то было можно. Почти десять лет сочинял песни, три года мечтал о настоящей записи. И вот – сбывалось…

В ту ночь они записали четыре номера. В следующую – два. Потом, с разрешения Игорька и его напарницы и начальницы Аллы, Майк привёл друзей, Славу и Бориса. Понадобилась вторая гитара и подыгрыш на губной гармошке. Борис принёс с собой портвейна.

Записали песню, выпили по полстакана, занялись следующей.

Майк стоял с гитарой по центру студии и глядел на чёрный, в мелких точечках, будто исколотый булавкой микрофон, свисающий с потолка. Второй микрофон, торчащий на согнутом штативе, приготовился хватать звуки гитары. В углу студии, у третьего микрофона, был Борис с гармошкой.

Звукорежиссер Игорёк в отделенной от основного помещения стеклянными рамами будочке, отрегулировав громкость, частоты, наконец дал команду начинать. Слава стоял рядом с ним и держал в руке стакан…

Открой бутылку – треснем зелья, —

запел Майк, отыграв вступление, —

Необходимо ликвидировать похмелье,

Иначе будет тяжело прожить этот день…

Как вкусно пахнет, явно щами…

Мой разум занят очень странными вещами…

Я ничего не хочу – мной овладела лень…

Песня была динамичная, почти веселая по манере, несмотря на не очень-то весёлый текст. Слова Майк знал наизусть – тогда он все свои песни знал наизусть, – но на середине чуть не сбился: в будочку вошёл главреж. Не просто вошёл, а нахмурил брови, увидев вино возле пульта.

Горячий душ и лёгкий завтрак,

И мы идём гулять…

Но скажи, почему меня бросает в дрожь,

Когда ты пытаешься меня обнять?

Допел Майк, сыграл ещё четыре фразы, дав Борису оторваться на гармошке. Потом положил шестиструнку на стул и пошёл в будочку, предчувствуя нехорошее.

– Здравствуйте, Виктор Борисович, – поздоровался вежливо и даже слегка поклонился. – Мы вот… работаем.

– Да я вижу. – Главреж, наверняка мягкий по природе, в силу своей должности обязан был проявлять твёрдость и иногда жёсткость; за портвейн вполне мог прикрыть лавочку. – Вижу и слышу… Что-то печальные у вас песни, Миша. Мне вот Алла дала послушать – «отмою с паркета кровь и обрету покой», «интересно, с кем ты провела эту ночь». Вот, скажут, каким творчеством занимаются в Большом театре кукол… А вообще, Миша, – Виктор Борисович сменил тон, и стало ясно, что до сих пор он говорил не вполне всерьёз, – вы очень талантливы. Не думал, что у нас такой радист. Вы, по-моему, талантливей Северного.

– Кого? – охрипшим голосом спросил Майк. – Аркадия Северного?

– Да-да, его имею в виду. Он, кстати сказать, записывал здесь свои песни… Жаль, умер, а вполне ещё молодой человек…

Чувствуя, что выглядит глупо, задавая один вопрос за другим, Майк всё же не удержался:

– А он умер?

– Да вот недавно, в апреле, по-моему. Говорят, зал крематория был переполнен. Жаль, жаль, уникальный был голос.

– Гм… Так он здесь умер, в Ленинграде?

– Да, конечно, – слегка как-то с удивлением произнёс Виктор Борисович. – Здесь жил, пел, здесь и умер.

Но Майку представился берег моря, деревья – то ли кипарисы, то ли платаны…

– А я люблю очень одну песню, которую Северный исполнял, – сказал он. – Ну, не только он… «Панама» называется. «Я милого узнаю по походке…»

Главреж кивнул:

– О, чудесная песня… Что, нальёте капельку?

Выпили. Майк, которого не отпускало известие о смерти того, с кем год назад довелось познакомиться и тут же расстаться навсегда, предложил:

– А давайте спою её… Песню. Может, и запишем.

– Запишем? – послышался брезгливо-недоуменный голос Бориса. – Ты всерьёз?

– А что – пусть останется… Игорь, запишешь?

Звукорежиссёр пожал плечами и сел за пульт.

– Я не участвую, – сказал Борис.

Прав он, конечно, – эта песня из другой оперы может сорвать настрой, разрушить атмосферу, и работа над альбомом застопорится. Но нужно было спеть. Сейчас. Именно в эти минуты.

Майк поднял гитару, перекинул веревочку, заменяющую ремень, прошёлся пальцами по струнам. Всё в порядке. Вопросительно взглянул на Игорька. Тот кивнул, мол, поехали. И Майк, мгновенно повеселев, отчеканил в микрофон:

– Любимая песня, хит номер один!

Пел, закрыв глаза, и видел Витю, с которым ходили тогда на запись, в каком-то подвале, перемазанного черным, но весёлого, с гитарой. И Витя горланил: «Анаша, анаша, до чего ты хороша!» Потом увидел Андрея-Свина. Тот, сидя на корточках на балконе старого ДК с колоннами и лепниной, кричал без музыкального сопровождения толпящимся внизу, странно и дико одетым: «Шашкою меня комиссар достал!» Увидел какого-то незнакомого, давно не бритого парня, похожего на гопника, который стоял на огромной сцене, освещённой разноцветными огнями, и этот похожий на гопника печально, но громогласно благодаря мощнейшим колонкам жаловался: «Пьяненькая печаль, пьяненькая печаль».

Увидел Майк старика в квартире. И в окне той квартиры, раскорячив ноги-опоры, торчит Эйфелева башня. Майк каким-то чутьем угадал: это Алёша Димитриевич, хотя не знал, как он выглядит. Старик грустно ждёт своего друга, которого никогда не встречал и который к нему теперь не приедет.

– В Париж, в Париж! – выкрикивает ему Майк. – Он больше не вернётся. Оставил только карточку свою…

Увидел и самого себя. Сначала обычного, каким видел себя каждое утро в зеркале. Он стоял на сцене, но попроще, чем та, с похожим на гопника; он только что спел что-то и слышит в наступившей тишине возмущённое: «Что это за питерский уголовник целый час поёт блатные песни под видом рок-н-ролла?» А потом увидел себя нестарым, но толстым и седым. Он сидит в незнакомой комнате, но со знакомыми, его, плакатиками на стенах, книгами в шкафу. И он, толстый и седой, одинокий, хотя у него есть жена, есть ребёнок – но они не с ним – поёт эту же песню…

Майк ударил по струнам. Открыл глаза. Игорёк тряс сжатым кулаком с выставленным большим пальцем, Виктор Борисович поднимал руки для аплодисментов. Гитарист Слава, изумлённо открыв рот, застыл у стены. Борис, красиво подперев подбородок кистью руки, смотрел в пол… В студию заглядывала светловолосая девушка Наташа, с которой Майк гулял уже почти год, но не решался даже поцеловать, а теперь понял, что она будет его женой; Наташа держала в руках лист с эскизом обложки его будущего альбома.

Моргнул; Наташа исчезла, остальные ожили, задвигались, главреж хлопал громко, как школьник.

– Какой интересный портвейн, – сказал Майк, – можно ещё полстаканчика?

Возвращения

Я открыл глаза и не узнал номер в отеле Palazzo Salgar на берегу Неаполитанского залива, куда наша писательская делегация вселилась пять дней назад. И вообще я был не в кровати – а ведь в неё лёг вечером, побеждённый граппой, – а стоял у окна в большом, с высоким потолком зале и смотрел на море.

Неаполитанский залив был виден широко – ни бетонных сооружений у пирса, ни многоэтажного лайнера, ни морского вокзала. Зато много-много мелких корабликов, рыбачьих лодчонок… Ничего похожего на то, что было вчера. Лишь Везувий на месте, но и он какой-то не совсем такой, к какому я уже успел привыкнуть, – словно бы выше и острее.

И я сам не тот, что обычно. Волосы до плеч, лицо – чувствую – ýже и длиннее, и одет в стягивающий, плотный, как панцирь, то ли сюртук, то ли камзол…

Меня удивляли перемены, но не до такой степени, чтобы заметаться в панике. Стоял и смотрел сквозь волнистые из-за плохой шлифовки стекла на мир. Пытался сообразить, что случилось.

В дверь стукнули, и вошёл откуда-то хорошо знакомый, близкий мне человек. Но вызывающий страх и желание спрятаться. Он был пожилым, невысоким, плотным. Тоже в старинной одежде, белом парике при густых черных бровях.

– Как почивали, Алексей Петрович? – спросил он.

«Какой ещё Алексей Петрович?!» – хотел возмутиться я, а вместо этого качнул головой.

– Спасибо, благополучно, Пётр Андреевич.

Тот, кого я назвал Петром Андреевичем, улыбнулся:

– Слава богу, слава богу… Так как, Алексей Петрович, вчера вы обещали объявить решение. Каково же оно?

Откуда-то я знал о вчерашнем разговоре и ответил:

– Я в сомнении, граф. Я не верю…

– Но ведь государь написал, что прощает, что примет, ждёт.

– Я не верю, что батюшка… что государь действительно простил. Меня казнят или замучают на дыбе. Довольно я видел тех, кто вставал поперек государя, а потом каялся. И все они были без голов, с переломанными костями, вывернутыми рёбрами.

– Но ведь меня простил, – напомнил граф, – а я ведь ой как стрельцов распалял в первом бунте, Софье рьяно служил. И государь живот даровал, милостями осыпал. А вы ведь сын его! Вы – наследник.

– После рождения Петра я уже не наследник. Государь грозился отсечь меня, как уд гангренный.

И от обиды на батюшку-государя у меня в горле заклокотали едкие слезы.

– Позволите? – граф Пётр Андреевич кивнул на кресло.

– Конечно, присаживайтесь.

– И вы, царевич. Потолкуем откровенно.

В его голосе послышалось нечто такое, что я с готовностью опустился в кресло, а потом придвинул его ближе к креслу графа.

– Хочу сообщить вам, Алексей Петрович, – почти шёпотом заговорил граф, – что братец ваш Пётр Петрович – не жилец на этом свете. Болеет, хил, ему уж почти три года, а не говорит, не ходит. Что ж, государь пить горазд, вообще в желаньях несдержан, да и супруга его тоже. Потому, видно, и чадо такое. К тому, – Пётр Андреевич кашлянул и оглянулся на дверь, – и сам государь сдаёт… Одряхлел, обрюзг, с сердцем неладно. Иногда лицо до черноты багровеет… хрипит, задыхается. Батюшка, Алексей Петрович, – граф вдруг рыданул, – на вас вся надежда! Рухнется Россия в ад, если не вы. Разъедают нас все эти голландцы да немцы, французы, шваль всякая. Ждём вас, молимся, просим: вернитесь, спасите народ наш многострадальный.

Я, тот я, в сковывающей тело одежде, худой, с падающими на глаза прядями, вспомнил, как бежал с родины, заметал следы, прятался в австрийских замках, в Альпах-горах. Как сначала хотел свергнуть отца, а потом забыть его, забыть матушку, насильно постриженную в монахини, забыть Россию, русский язык. Вспомнил, как мечтал переплыть океан и затеряться в огромной Америке, поселиться среди простодушных дикарей в их вигвамах, добывать самому скудную пищу, проповедовать им слово Божие, учение Исуса Христа…

Но ничто не забывалось, Америка была всё так же далека и здесь, в Неаполе, который стал для меня тупиком на всей огромной и разнообразной Земле, о которой я столько читал. Уже много месяцев я сидел в этом замке на берегу Тирренского моря, меня вкусно кормили, мыли моё бельё, но не пускали дальше. И каждый день, каждый день давали понять, что лучше всего мне вернуться домой… А потом появился граф Пётр Андреевич. Поначалу угрожал, потом просил, потом передал письмо отца, а теперь умолял:

– Батюшка-царевич, ждёт вас народ российский, ждёт и верит в вас. Народ наш измученный, иноземцами-кровососами задавленный…

Слово «народ» слышал я, конечно, и раньше, но куда реже, чем «подданные», «рабы», «чернь», и никогда не придавал ему значения, а теперь оно изобразилось перед моим мысленным взором этаким камнем, огромным, пестрым, драгоценным, который дробит, крошит тяжёлый и неустанный молот. Искрошит в пыль, если я не спасу.

– А как же Ефросинья? – вспомнил. – С ней что будет? Она как жена мне.

Граф Пётр Андреевич вытянул руки:

– Улажено-улажено, батюшка. Государь не против венчания. И скорому появлению внука ли внучки очень рад и доволен.

– Но ведь она простая.

– Хм, и у государя, смею напомнить, супружница нынешняя совсем не из принцесс.

– Мне надо поговорить с Ефросиньей.

– Момент, кормилец! – слишком проворно для своих лет вскочил граф и потрусил к двери.

Странно, все эти дни он общался со мной, как с осаждённым в крепости, от которого требуют открыть ворота и сдаться на милость победителю, а сейчас, после шёпота, стал относиться, будто пёс к хозяину. Неужели он действительно видит во мне скорого самодержца и спасителя России…

Вошла Ефросинья, за ней граф. Он остался у дальней стены и повернулся к ближайшему окну, демонстрируя, что не желает участвовать в нашем разговоре, не будет давить и настаивать.

– Афросьюшка! – воскликнул я, словно мы не виделись давно, обнял и почувствовал, что вот-вот заплачу.

У меня уже была жена. Германская принцесса. Я не любил её, женился по велению отца. Она родила дочь и сына и умерла. И появилась Ефросинья – Афросьюшка – чудо, единственная любовь моя. Простая русская девушка. Не толста, но и не из тех селедок, что в последние годы развелись не только в Петербурге, но даже и в заповедных российских землях. Со впалыми щеками, бледной кожей, подбитыми ватой задами и грудями.

У Афросьюшки кожа, будто лаком покрыта, блестит и переливается, щёки румяны, коса – канат корабельный. Глаза всегда горят жизнью и страстью. Спать с ней – великое удовольствие, будто рядом с печью лежишь, а если сверху, то как на перине пуховой; её всё время хочется трогать и гладить, как свежую сдобу.

– Афросьюшка, граф Пётр Андреевич убедил меня в том, что государь простил нас. Он больше не сердится, он не против венчания, рад сыну нашему или дочери. Более того, – как и граф недавно, я перешёл на шёпот, – здоровье государя плохо, и братец мой, Петр, слаб и болезнен. Государь-батюшка видит меня наследником. И… и народ российский – тоже. Как быть, Афросьюшка, возвращаться? Ехать в Россию?

Ефросинья смотрела на меня честными и влюбленными глазами:

– Едем, друг мой! – сказала. – Я давно ждала, что ты решишься. Я истомилась здесь, на чужбине неласковой. И Россия по тебе истомилась. Она ждёт тебя. Ты её спасёшь, Алёшенька, вернёшь традиции наши русские, обычаи, сам стержень бытия нашего.

Хоть и из крепостных, но она умела говорить хорошо. Она вообще умница, моя Афросьюшка.

И я сказал графу:

– Едем!

Условились, что мы с Петром Андреевичем выезжаем завтра поутру, а Ефросинья через несколько дней. В её положении спешка была бы губительна – могла скинуть плод; нужно было экипаж подготовить, обслугу в дорогу нанять.

На прощанье я обнял её осторожно, приложил ладонь к животу. Я, конечно, не знал, что не увижу ребенка, что больше не прикоснусь к Афросьюшке. Мы увидимся с ней лишь однажды, на очной ставке, где она даст убийственные для меня показания: что я подговаривал европейские силы пойти на Россию и свергнуть государя… Мне переломают кости, а потом задушат.

Выезжая из Неаполя, я видел своё будущее счастливым и грандиозным. Я уже готовился принять скипетр и державу, подставить голову под шапку Мономаха. Я уверовал, что верну родине то, что она начала терять при деде, а потеряла при отце. Конечно, я отменю не всё, что есть, но многое. И Россия снова станет Россией.

– А дома уже снежок лежит, – вытирая потный лоб, сказал граф Пётр Андреевич, усевшись.

Я выглянул в оконце кареты и увидел зеленоватое тёплое море, Везувий, над которым висело всегдашнее сизое облако, вдохнул аромат вызревших трав и стал погружаться в дрему.

И привиделся Пётр Андреевич. Не таким, какой сидел напротив меня – пышным и важным, а дряхлым, заросшим бородой, в дырявом полушубке. Он покачивается на голой лавке в крошечной, тёмной келье, он дрожит от холода, глотает свои сопли вместо еды.

– Граф, – сказал я, – а ведь вы умрете в заточении. На Соловках. Страшно умрете, позорно.

Пётр Андреевич улыбнулся:

– Надеюсь, не по вашему приказу, Алексей Петрович?

– Нет, не по моему.

– Ну и слава богу.

Он улыбнулся снова – вернее, ухмыльнулся беззлобно, как пошалившему ребенку, – и принялся набивать заморским ядом дорожную трубочку. Я закрыл глаза.

…Проснулся, казалось, через мгновение, но уже не в карете, а на террасе богатой виллы. И я был другим. Стареющим, усталым; мне было трудно дышать, но я курил крепкую папиросу; мне мешали густые и пышные усы, и глаза все время скашивались на них.

– Алексей Максимович, – говорил мне симпатичный, улыбчивый человек тоже с усами, но узенькими, прикрывающими лишь ложбинку под носом; я знал, что его зовут Генрих. – Алексей Максимович, поверьте если не государственному человеку, то вашему земляку, которого вы знали ещё пацанёнком, Ягодкой называли, там для вас уготовлен рай. Земной рай. И в плане быта, и в плане творчества.

– Мне не нужно отдельного рая, – начал я и вздрогнул от собственного голоса, басовито-глухого, с ударом на «о». – Лучше других жить не хочу.

– Но, Алексей Максимович, как говорится, каждому по способностям и труду. А вы классик нашей литературы. Советской литературы.

– Ну уж, – пошевелил я усами.

Я хотел убедить себя, что никакой я не классик, что на равных со многими, да и отстаю от них – они-то в Союзе Советов, а я здесь, в Италии, в солнечном, расслабленном Сорренто на берегу моря, а на родину приезжаю коротко, нечасто.

Но убедить не получалось – я знал, что я главный, что во мне дьявольская сила, и я многое смог и ещё смогу.

– Алексей Максимович, – в голосе Генриха послышалась мольба, – вы не имеете права на самоуничижение. На вас смотрит весь советский народ. Вся Россия ловит каждое ваше слово… Рай строится, строится для всех. Трудно, со скрипом, с кровью порой, но – строится. И одно только ваше присутствие рядом, на одной земле со своим народом придаст ему столько сил, что он горы свернет. Стократно усилит!.. Это не высокие слова, а… Я говорю не только от своего имени, вы ведь понимаете.

– Понимаю, Генрих, понимаю. – Я взял новую папиросу. – Сам здесь истомился, вычерпал всё, а нового-то нет. Откуда возьмётся? В прошлые приезды хоть и увидел кое-что, но вжиться не успел. Прочувствовать. Жить надо там, о чём пишешь. Жить, а не гостить.

– Вот-вот! Вы ведь знаете, как в СССР встретили вашего «Достигаева». Репетируют во всех ведущих театрах. Ждут вас на премьерах, и именно как своего. Нашего, по-настоящему советского писателя и драматурга. До донышка!

Я вздохнул. Уже пять лет я делил свою жизнь между Сорренто и Союзом Советов почти поровну, но домом по-прежнему считал эту виллу, эту чёрную землю – переваренный лишайником пепел Везувия. Здесь был мой огромный архив, мой кабинет, множество дорогих памяти вещей… Я понимал, что на протяжении последних дней вбивает в моё сознание Генрих – нужно определиться. Нужно окончательно выбрать.

– Но ведь я столько критиковал Иосифа Виссарионовича, самого Владимира Ильича, – решился я на откровенность, – в том числе и в печати. Одно моё открытое письмо в защиту эсеров… И скольким, как оказалось, врагам помог уехать. Ведь мне в любой момент могут припомнить.

– Бросьте, Алексей Максимович. Все забыто и перелистнуто. Кто не ошибался?.. Хочу передать вам мнение самого: многие ваши замечания спасли страну. Вы сами могли это заметить. И вас воспринимают не только как писателя, а… Гениальный человек во всем гениален. А вы – гений нашей эпохи.

Я возмущенно дернулся, но Генрих выставил вперёд руки:

– Погодите! Не спорьте! Мы говорим доверительно, надеюсь. Цену вам знают на родине, знаете её и вы, Алексей Максимович. Вы человек поистине государственного масштаба. Ваша роль неоценима. Восемнадцатый – двадцатый годы демонстрируют это. Если бы не вы – у нас была бы пустыня в плане культуры… Сейчас появилась идея создать Союз советских писателей. Это должна стать огромная сила, не слабее совнаркома. И пост председателя Союза мы – советский народ – просим занять вас, Алексей Максимович. В помощники подберём честных, талантливых, смелых литераторов. К вашему слову будут прислушиваться, в том числе и на самом верху. Вернее, и вы тоже будете верхом. Партия и литература будут идти рядом и друг другу помогать.

Я снова пошевелил усами:

– Хм, сложно поверить, Генрих. Сло-ожно.

– Это не утопия. Вы сами участвовали в создании новой, советской литературы. За пятнадцать лет она окрепла, стала великой мощью и готова участвовать в государственном строительстве. Честное слово, Алексей Максимович!

– М-да, м-да-а… – я не знал, что ответить.

– Эту вашу виллу называют новой Ясной Поляной. Но может ли Ясная Поляна быть за тысячи верст от России? Ведь это нелепица, насмешка… Знаете, какая эпиграммка гуляет по Москве? Только не волнуйтесь, но вы должны знать. – И Генрих, слегка закатив глаза, продекламировал:

В Сорренто некогда барон

Жил с пролетарской простотою:

Хранил он в банке миллион

И поторговывал собою.

Он летом – ярый коммунист;

К зиме ж, как заяц, вдруг белеет.

Зимою – преданный фашист.

А к лету снова багровеет.

Весною здесь, зимою там,

И всюду денежки сбирает…

Вот у кого учиться нам,

С кого пример брать подобает!

– Это всё? – спросил я не горлом, а своей измученной грудью.

Генрих вздохнул:

– К сожалению, подобного немало, Алексей Максимович. Но посудите сами, летом вы действительно в СССР, а зимой здесь, у Муссолини, который запретил компартию, творит чёрт знает что… Возвращайтесь, пожалуйста! У вас будет большой дом в самом центре столицы, но в тихом месте… Нет! – Генрих снова выставил руки. – Это не будет выглядеть дворянским особняком. Это будет настоящая Ясная Поляна. Вы будете встречаться с людьми, входить в их проблемы, а мы – власть – будем эти проблемы решать… Честно говоря, – голос Генриха упал до шёпота, – положение не из лучших. Иосиф берет всё в свои руки, хочет самолично всем управлять. Но ведь Ильич учил не этому. Коллегиальность. Её почти не осталось. Конечно, Троцкий враг и провокатор, но остальные… Многие старые большевики оттёрты от реальной работы. И вообще – уровень человечности падает. В девятнадцатом году человечности было больше.

– Да? – я удивился, но не сказать, чтобы абсолютно искренне.

– Да, Алексей Максимович. Общее благосостояние растёт. А вот что делается в деревнях… Голод, мор, разруха похлеще, чем в гражданскую. Соловки переполнены… Расстрелы. Знаете, – Генрих подался ко мне, – пора прекратить расстреливать людей.

Я даже вздрогнул от такой идеи. А Генрих продолжал тихой скороговоркой:

– Я знаю, вы пьесу новую написали. Про вредителей. Погодите её предлагать театрам. Не надо подливать масла в огонь. Хорошо?.. Человечность необходима, и только вы можете её дать. Для Иосифа только вы авторитет, только вас он станет слушать. Но если вы будете рядом. Россия, – он судорожно сглотнул, – Россия погибнет без вас, Алексей Максимович.

Я закурил ещё одну папиросу. В груди давило, дышать было всё трудней. Но не курить в этот момент я не мог. Иначе бы разрыдался.

– Это всё правда, что вы говорите, Генрих?

– Абсолютная. Разве бы я стал вам… Честное слово! – Он помолчал и продолжил шёпотом: – Народ русский на последней грани. Не столько физически, а – нравственно. После такой войны, такого напряжения всех сил не сбылось то, за что боролись. То же самое самодержавие строится. Но… Но есть силы, Алексей Максимович, которые хотят создать справедливое государство. Они не враги Иосифу. Нет. Но его нужно поправить. Он сам ждёт этого. Поверьте. И только вы, Алексей Максимович…

– Не надо, – остановил я, – я всё понимаю.

Но Генрих продолжал:

– От Радищева до Пушкина, от Пушкина до Толстого, от Толстого – к вам. Вот цепочка. Золотая цепь нашей человечности. Она не должна оборваться, истлеть здесь, на чужбине. Вернитесь к нам, Алексей Максимович. Спасите нас!

Я не выдержал. К счастью, не зарыдал, но горячие, крупные слезы побежали по моим глубоким морщинам, как по каналам.

– Всё, решено, возвращаюсь! – Я вспомнил о Марии. – Единственное, мне нужно знать, что Мария Игнатьевна будет иметь в Союзе права моей законной жены.

Генрих округлил глаза:

– Само собой! Да разве её кто обижал в прошлые разы?

– Я имею в виду… после моей смерти.

– Алексей Максимыч, какая смерть… В любом случае – Мария Игнатьевна для всех ваша истинная жена и верный товарищ. И Екатерину Павловну, и Марию Федоровну уже давно воспринимают отдельно от вас.

Это замечание меня кольнуло. Но сейчас было не время обращать внимание на нюансы. Я плевком затушил папиросу и крикнул:

– Мура! Мура, мы едем в Россию!

Она появилась на террасе мгновенно:

– Надолго?

– Навсегда! Вели паковать архив, картины.

Через неделю я покинул Италию в сопровождении сына, невестки, внучек. Моя милая Мура обещала нагнать нас, но вместо этого уехала в Лондон. В следующий раз я увижу её перед самой своей смертью.

Я не знал, что прощаюсь навсегда с Сорренто, проступающим сквозь дымку островом Капри, на котором прожил до революции семь лет, громадой Везувия, Неаполем, Тирренским морем. Что в последний раз наслаждаюсь запахом отцветающей глицинии… Я буду рваться сюда, но вместо Сорренто меня будут возить на дачи то в Горки, то в Крым. Мне объяснят: «Муссолини задружился с Гитлером, а Гитлер сажает в лагеря коммунистов, притесняет евреев, сжигает на кострах книги, в том числе и ваши. Вас могут арестовать в Италии, могут выкрасть немецкие национал-социалисты, могут отравить. Советский народ не имеет права вами рисковать».

В Москве меня поселят в особняке, реквизированном у семейства купцов-староверов Рябушинских, которое я хорошо знал, и мне будет неуютно в этом роскошном доме, словно это я сам отобрал его у хозяев… Меня будут окружать чуждые мне люди, я не смогу свободно ходить по улицам, принимать любого, кто захочет со мной поговорить. Зато ко мне станут привозить делегации заранее отобранных и подготовленных рабочих, колхозников, учёных, литераторов. По двадцать человек, тридцать, пятьдесят. Девяносто! Меня будут круглосуточно охранять, и это будет очень похоже на домашнее заключение.

Когда я умру, начнется массовый террор. Людей будут пытать, ссылать в лагеря, расстреливать, а трупы сжигать, так как нарыть такое количество ям окажется делом очень трудным. Большую группу людей будут пытать и расстреливать в том числе и за то, что они отравили меня…

От сборов я очень утомился. Сел в поезд и сразу же задремал. И увидел, как Генриха, сильного, крепкого мужчину, волокут по подвалу. Лицо перекошено, усики сбились куда-то на щеку… Его подводят к сидящему на высоком стуле человеку в кожаном фартуке, и тот стреляет Генриху в затылок.

– Генрих, – сказал я, очнувшись, – а вас расстреляют.

– Фашисты? – он спросил равнодушно, явно мне не поверив.

– Нет, свои. Краповые петлицы.

Генрих улыбнулся, пожал плечами и отвернулся к окну. Я уснул.

…Открыл глаза. Плазма на стене, зеленоватый огонек подзарядки ноутбука, мигание красной точки пожарной сигнализации. Номер отеля, ставший за пять дней родным.

На тумбочке бокал с недопитой граппой. Проглотил её, взял мобильник, нажал клавишу. Экранчик осветился.

«05:27. Чт 19.04.2018». До возвращения в Россию оставалось двое суток.

Приближаются сумерки

На первом этаже в подъезде – ряды почтовых ящиков с цифрами – номерами квартир на дверце каждой ячейки. Сто пятнадцать, это его… Ташевский, Юрий Сергеевич, достал блестящий, отполированный за многие годы ношения в кармане ключик и сунул в щёлку замка. Повернул, дверца открылась. В ящике – газета. Юрий Сергеевич взял её, как всегда, радуясь, что она есть, что двадцать минут в метро благодаря ей пройдут по возможности незаметно. Когда читаешь, поездка кажется не такой длительной и однообразной.

Кроме газеты – ничего. Времена, когда чуть ли не каждое утро ящик был забит всяческими рекламными буклетами, политическими брошюрками и агитками, похоже, миновали. Брошюры и буклеты теперь предпочитают продавать, а не разбрасывать всем подряд наудачу… Писем же в общем-то ждать не от кого.

Замкнув ящичек, Юрий Сергеевич хотел было вернуть ключ обратно в карман пиджака… А интересно, неужели все ячейки с разными замками? Он посмотрел на свой ключ. Две простенькие зазубринки; нет, не верится, что у соседей замки другие – у каждого особенный. Гм, а ведь можно проверить. Вполне можно проверить… Вот этот, например, сто девятый, старушки с одиннадцатого этажа, вечно пустой, с пыльной дверцей… Юрий Сергеевич, осторожно держа ключ двумя пальцами, почти что вставил его в щелку, но тут же опомнился, отдернул руку. Ключ выпал, с оглушительным звоном ударился о плитку пола… Поднимая его, Ташевский с удивлением подумал: «Зачем? Ну и желаньице! – усмехнулся, спрятал ключ в карман. – Любознательный нашёлся какой! Возьми ещё спичку брось к девяносто третьему – проверь, перекинется ли огонь с его газеты на что там есть у девяносто второго или потухнет. М-да… взрослый человек…»

Издеваясь и посмеиваясь над собой, Юрий Сергеевич вышел на улицу. До метро три троллейбусные остановки, но он предпочитает, если позволяет время, конечно, ходить пешком. Сегодня время вполне позволяло.

«Хулиган, хулиган в тебе дремлет, господин Ташевский! – продолжал поддевать себя Юрий Сергеевич. – Что там замочки какие-то, мелочь. Лучше попробуй вот „Запорожец“ этот поставить набок. Слабó?»

На обочине проезжей части, заехав на бордюр тротуара правой стороной, стоял брошенный, раскуроченный «Запорожец» с побитыми фарами и фанерой вместо стекла на заднем окне… Вроде в шутку предложил себе Ташевский перевернуть машину, но тут же и серьезно задумался: сможет или нет? Один бок на бордюре, приподнят, колеса не спущены… Юрий Сергеевич замедлил шаг, разглядывая «Запорожец», примериваясь. На вид машина довольно лёгкая, а он, без ложной скромности, человек крепкий, сильный, в самом расцвете, как говорится; по юности баловался штангой. Гм, вполне ведь может получиться.

«Тьфу! Да что ж это я!» – и пошёл быстрее, отвернувшись от злосчастного «Запорожца». Как-то неприятно стало, ледяные мурашки защекотали спину.

Юрий Сергеевич торопливо искал тему для размышлений, чтоб отвлечься от таких вот странных, опасных желаний. Ключ, газета, «Запорожец»… Его всерьёз пугали они, эти вдруг возникающие желания.

Появилось месяца два назад, и словно приоткрылось тогда, а затем всё росло и крепло в Ташевском, устоявшемся, зрелом, уважаемом человеке, какое-то другое существо, глуповато-лихое, агрессивное даже. С чего это?.. Юрий Сергеевич догадывался, ещё при первом подобном желании начал догадываться. Помнится, тогда он вдруг остановился посреди комнаты и долго следил за минутной стрелкой старого механического будильника, стараясь проследить её движение, и, когда это не получилось, ему до зуда в пальцах захотелось разобрать будильник и посмотреть, как он там устроен. И тогда вот появилась догадка, что причина странных желаний – его вдруг улучшившееся зрение. Конечно, не совсем «вдруг», просто-напросто сделали операцию, подтянули роговицы. Сначала правый глаз, потом левый… И, странное дело, вскоре после операции и началось, даже в тот самый день, когда возвращался из клиники с забинтованным, спрятанным под марлей правым глазом, почувствовал что-то новое, смутно тревожное. Левый глаз, как всегда, видит окружающее расплывчато, разноцветными пятнами, точно бы мир – сырая зыбкая акварель, а правый там, за бинтом, уже зажил иной жизнью, на сто процентов беспощадно зрячей.

«Да нет, бред всё это, – мотнул головой Юрий Сергеевич, отгоняя неприятные догадки и воспоминания. – Ведь радость, счастье же – всё видеть как надо, идти вот и видеть мир!» Он посмотрел вокруг. Мир был чёткий и правильный, стены домов твёрдые, надёжные, прямые, а не рыхлые и бесформенные, как представлялось ему раньше; он ясно видел идущих навстречу людей и не боялся с ними столкнуться, не боялся машин, переходя улицу, не щурился беспомощно, когда нужно было прочитать надпись на указателе или вывеске.

Ташевский не носил очки. (Нет, они всегда были при нем, лежали в футляре во внутреннем кармане пиджака, лежали и сейчас, по привычке, совсем не нужные после операции.) Глупый комплекс, оставшийся с детства: он стеснялся очков. Ещё в третьем классе, когда нацепил их впервые и когда его стали дразнить очкариком, он возненавидел эти два стеклышка в тёмно-синей оправе, прятал их на дно портфеля. Пользовался ими лишь в крайних случаях, даже читал без очков, из года в год всё ниже склоняя лицо над книгой. Да, зрение ухудшалось, но Юрий Сергеевич прекрасно ориентировался в привычных, хорошо знакомых местах, даже порой сравнивал себя с полностью слепым человеком – дескать, не пропаду! Слепой, скорее всего, в своём доме чувствует себя уверенно, чуть ли не лучше зрячего, все вещи у слепого всегда на местах, он знает, где что лежит, до последней пуговицы. Так же и Юрий Сергеевич – его домашний кабинет, ближайшие магазины, дорога до метро, тот метрополитеновский маршрут, которым всегда ездил на работу, институт, где преподавал, – всё это было им изучено досконально, он мог бы и с закрытыми глазами безошибочно пройти в нужный отдел гастронома, найти аудиторию, где предстояло читать лекцию. Но новые места пугали его – Юрий Сергеевич оказывался в неожиданной, страшноватой, непривычной обстановке; тут-то часто и требовалась защита и помощь очков…

Люди на улицах, в метро, в магазинах раньше были безликими, размытыми; лишь напрямую сталкиваясь с ними, Ташевский убеждался, что действительно эти густые движущиеся пятна реальны и тверды, за ними нужно следить, чтоб не сталкиваться снова и снова. Теперь стало проще. Да, с одной стороны, проще, а с другой…

Очень рано, наверняка благодаря плохому зрению, он привык быть один, точнее – с книгами. Тот мир, что открывался ему на страницах, жил куда более ярко и разнообразно, увлекательно, чем действительно существующий… К музыке у Юрия Сергеевича было особое отношение, она как бы включала в себя и живопись, и кино, и театр, – когда он слушал музыку, ему всегда рисовались в воображении картины и сцены, рожденные голосами инструментов. Вообще любые звуки окрашивались для него внутренне-зрительными образами. А вот с недавнего времени эти картины и образы возникать перестали…

Девушку, что стала затем его женой, Ташевский заметил и потянулся к ней, во-первых, из-за её голоса, ласкового, плавного, чудесного голоса. И обретя отличное зрение, его отношение к жене, да и к детям тоже, несколько изменилось – точно он увидел рядом с собой не совсем тех людей… тех, да не тех…

А лекции… Гм… Много лет Юрий Сергеевич читал, точнее, рассказывал свои лекции в аудитории, заполненной студентами, именно студентами – абстрактными молодыми людьми, слушающими его, сидя за столами, ряд за рядом. Теперь же с кафедры он видел лицо каждого, глаза, равнодушные и пустые; видел, что многие заняты своими делами, некоторые дремлют, другие постоянно передают друг другу записки, шепчутся, поглядывают на часы. Это крайне раздражало его, лекции превратились почти в пытку, он даже начал подумывать об уходе из института. «Да им же совершенно плевать, оказывается, – злился Ташевский, – на всех моих вагантов, трубадуров, миракли!»

В последнее время, после операции, очень многое изменилось для Юрия Сергеевича, и, странно, – многое точно бы побледнело, а другое исказилось, изуродовалось. «Хм, – усмехнулся он пришедшему на ум сравнению, – это как будто… Вот есть муха: крылья, ножки, летает, жужжит. Обычная вроде муха и муха. А положить под лупу – превращается в отвратительное мохнатое чудище…»

Наконец вот и станция. Перед входом – ряды женщин с мешками и клетчатыми сумками, полными мандаринов, помидоров, винограда. У старушек висят на груди этакие витринки – десятка два сигаретных пачек.

– Мужчина, возьмите свеженьких помидоров! – обратилась одна из женщин к Ташевскому. – Вам, как первому покупателю…

Он посмотрел на женщину. Тонкая, с узким бледным лицом; неприятный взгляд возбужденных надеждой глаз…

– Вкуснейшие помидоры, – добавила она уже почти равнодушно вслед открывающему тяжелую стеклянную дверь Юрию Сергеевичу.

Вестибюль, некогда просторный и строгий, превратился в продолжение окружающего станцию рынка. Аптечный киоск, лотки с газетами, журналами, столик с духовной литературой, образками, календарями, игровые автоматы, экспресс-фото, экспресс-кафе… Раньше Юрий Сергеевич, щурясь, с интересом пытался разглядеть происходящее в вестибюле, пока шёл к эскалатору, а теперь прятал глаза, чтоб не наткнуться на унылые или не по-хорошему радостные лица продавцов, на рты, пережёвывающие хот-дог, на руки, стучащие по кнопкам игровых автоматов, листающие книжку или свеженький эротический журнал… И сейчас, доставая из нагрудного кармана пиджака магнитную карту-проездной, он вспомнил ещё об одном своём желании, чуть ли не ежедневном желании подойти к одному из столиков-тумб экспресс-кафе, к тому, из которого торчат краники, и открыть их. И смотреть, как на пол текут вязкие струйки кетчупа и горчицы… Занятное, наверное, зрелище.

Вставляя магнитную карту в турникет, Юрий Сергеевич почувствовал, как его щипнул бдительный взгляд дежурной. Взглянул в ответ. Она стояла где и обычно, у своей будочки. Немолодая женщина, полная и озабоченная поддержанием порядка, в синей униформе и нелепой красной шапочке, подозрительно ощупывала глазами следующего пассажира, преодолевающего турникет.

«Интересно, – подумал Ташевский, – как долго у них эта вахта? Часа по два… или по четыре…»

По соседнему эскалатору выезжают из подземелья люди. Плотной полоской, один за другим. Стоящий впереди на голову выше следующего. «Как матрешки!» Вереница мужчин, женщин, девушек, стариков, детей… Некоторые торопливо топают вверх, куда-то, видимо, опаздывая, и смотрят на ступеньки, словно гонятся за ними, прихлопывают тяжёлыми подошвами… «Да, там на некоторых цифры есть, – вспомнил Юрий Сергеевич, – кажется, на каждой пятой: 35, 40, 45…» И усмехнулся, даже не поняв, отчего именно. Кстати, да, он стал с недавнего времени частенько усмехаться своим мыслям, порожденным впечатлениями от увиденного в прояснившемся для его глаз мире.

Эскалатор длинный, стоять и ждать, пока спустишься на платформу, томительно. Бывает, Ташевский шагает вниз, правда, это неудобно – раньше из-за близорукости он постоянно цеплялся за стоящих справа то локтем, то портфелем, опасно оступался, боялся потерять равновесие; теперь же ориентируется куда лучше, только вот прежнее ощущение неуверенности слишком сильно, и он предпочитает стоять, держась за поручень. Разглядывать людей на соседнем эскалаторе.

Они разные, люди. Да, теперь они кажутся совершенно разными. И надо ж природе иметь столько фантазии, создавая людей. Каждого в отдельности. Бесчисленное количество комбинаций…

Два людских ручейка постоянно посылают друг другу взгляды-прикосновения. Парни обшаривают соседний ручеек, выискивая симпатичных девушек; женщины с грустинкой разглядывают, кто как одет и кто что везёт; немолодые завистливо смотрят на молодых… Много откровенных, почти наглых глаз. А чего опасаться? Это не тротуар, не автобус, здесь нет опасности, что тебя спросят: «Чего уставился?» Ты защищён пространством и движением. Секунда-другая, и человек уже миновал тебя, проехал дальше, и можно разглядывать следующего, и тот тоже уплывет, на его месте появится третий…

Юрий Сергеевич вспомнил, как однажды, спускаясь к поезду, он наблюдал карабкающихся вверх. Соседний эскалатор почему-то остановился, людям пришлось подниматься самим. И те, кто плавно и благополучно спускался, смотрели на карабкающихся, неуклюжих и жалких, с подсознательным превосходством, а те, в свою очередь, на спускающихся – со злобной завистью.

«А вот если кому-нибудь язык показать… – вдруг пришло в голову Ташевскому новое дурацкое желание. – Высунуть так язык до подбородка или пальцем у виска покрутить, как отреагируют? Может, тем же ответят, а может, начнут догонять, чтоб разобраться». И тут же наткнулся на подходящее для эксперимента лицо: солидный мужчина, полный, налитой силой, глаза умные, даже какие-то ленивые от избыточного ума… Мужчина равнодушно глядит на плывущих в противоположную сторону соседей, зрачки не перескакивают с одного на другого, а просто скользят по фигурам. «Никого не видишь – да? – не замечаешь…» Юрий Сергеевич задержался на этом лице лишнее мгновение и почувствовал, что язык готов выскочить и подразнить солидного. «Ну-ка, отреагируешь?» Конечно, очнется, оглянется, чтоб рассмотреть ненормального с высунутым языком, а потом полдня будет всплывать перед ним эта странная секундная сценка… Но Ташевский удержался, стиснул зубы, заперев за ними язык. Отвёл взгляд, вцепился им в спину стоящего впереди пассажира…

Уезжаешь ты,

Может быть, и навсегда.

Уезжаешь ты,

Вот и все мои слова.

Поет почти девичьим, тонким голосом долговязый парень с несчастным лицом, подыгрывая себе на гитаре. Перед ним расстелен матерчатый футляр, где лежит несколько монеток. Глаза парня прикрыты, он будто выражает этим своё презрение к толпе или же просто стесняется, а может, и действительно страдает искренне.

Юрий Сергеевич, как и все, прошёл мимо парня, отыскивая на ходу свободную скамейку. Нашёл, поставил на неё портфель, снял кепку и вытер лоб платком. После той чуть не случившейся выходки с языком его прошиб пот, холодный и липкий. «Неужели загриппую…» – попытался обмануться Юрий Сергеевич, найти причину своего состояния. «Да не-ет, никакой это не грипп… Переутомился, что ли? Скорее всего».

Рядом остановился маленький сутуловатый старичок. В мощных очках. Пушистая, темно-русая, с седыми прядями борода спускалась на отвороты пальто.

Старичок поставил сумку рядом с портфелем Ташевского, расстегнул пальто и размотал на шее шарф. На Юрия Сергеевича пахнуло ароматом одеколона, нет, не одеколона, а чего-то нежного, сладковатого, как женские духи… «От него?» – изумился и испугался Ташевский.

Спрятав шарф в сумку, старичок покопался в кармане пальто и достал часы – этакую увесистую серебряную шайбу, – щелкнул, и крышечка отскочила. Заиграла простенькая мелодия, странно-знакомая Ташевскому… Старичок посмотрел на часы и осторожно опустил крышечку. Мелодия оборвалась. Он сунул часы обратно, взглянул на Юрия Сергеевича. Взгляд подозрительный, почти враждебный.

«Специально доставал, чтоб покрасоваться? – спросил себя Ташевский. – Ведь вот же часы висят». Действительно, прямо перед ними – табло с электронными часами. Даже близорукий легко увидит… «Или просто привычка, – ожидая поезд, лезть в карман за часами?»

В глубине туннеля вспыхнул свет, пропал, а через секунду появился снова, стал разрастаться, и вместе с ним послышался грохот спешащего к станции поезда.

«Скорей бы», – Юрию Сергеевичу становилось все тревожней, он чувствовал, что с трудом владеет собой; в голове словно бы кипело, ему почти виделось, как лихорадочно делятся и сгорают клетки его мозга… Казалось, что окружающие присматриваются к нему, ловят каждое его движение. Мраморные плиты, покрывающие стены, готовы вот-вот обвалиться все разом, колонны – рассыпаться, неподъемными глыбами завалить его, сжать, раздавить… Давным-давно, в детстве, во время какой-то тяжелой болезни было у него похожее состояние, и сейчас Юрий Сергеевич вспомнил себя маленького, одного в тёмной комнате, окружённого кошмарами, болтающегося между сном и явью. Но тогда, даже в бреду, он помнил, что болеет и что стоит ему вскрикнуть – прибегут родители, возьмут на руки, защитят, успокоят. А сейчас… Кажется – вскрикнешь, вот тогда все и набросятся, колонны разлетятся, потолок рухнет…

Утренний час пик миновал, поезда в это время полупустые. Это хорошо, что не давка. Или наоборот… Ташевский устроился на сиденье, поставил на колени портфель; постукивал пальцами по прохладному металлу застежки… Куда деть глаза? Куда смотреть?

Бросил взгляд вдоль вагона. Люди торопятся занять свободные места, некоторые стоят. В основном заняты чтением или готовятся читать. Конечно же, конечно – газета! Как он мог забыть?! Впервые за столько лет… Журналисты знают своё дело, поскучать не дадут… Скорей газету.

Юрий Сергеевич достал её из кармана куртки, развернул, стал шарить глазами по странице в поисках многообещающего заголовка.

– Осторожно, – объявляет спокойный и деловой женский голос из динамиков, – двери закрываются.

«Удар! Ещё удар!», «Президент мочит розги», «Чеченская рулетка»… – Поезд тронулся. – «Все в ЦКБ».

«Уже давно нам не угрожали так тупо и нагло. Вчера в кабинет главного редактора…» – стал читать Ташевский, но как-то безотчетно, точно не слов касался его взгляд, а безразличной пустоты; всё же его внимание было обращено на происходящее – вокруг он угадывал сгущающийся частокол тел, и эти тела медленно, осторожно, скрытно и решительно приближались, подкрадывались к нему. И он ясно представлял их хищные лица, напрягшиеся багровые кулаки…

Сколько было возможности, Юрий Сергеевич держался глазами за газетный лист; в нём кипела борьба его привычного, уравновешенного, здравого и нового, пугливо-злобного, всклокоченного; первый уговаривал успокоиться, пытался внушать: всё хорошо, всё вокруг, как всегда, а другой трясся и, торопясь, захлебываясь, шептал: вот они, они со всех сторон, сейчас ринутся и задавят, опереди их, слышишь, о-пе-ре-ди!

И он резко опустил газету – та жалобно зашуршала, измялась, – огляделся. Люди, казалось, предугадав его движение, заранее замерли, сделали вид, что заняты, увлечены своими делишками, ожиданием, когда поезд довезёт их до нужной станции, погружены в чтение… Напротив Ташевского на сиденье – шесть человек. Мужчина лет тридцати пяти, с мягким редким пушком на почти облысевшем надлобии; рядом паренёк в короткой кожаной куртке, играющий в «Аполло»; девушка с длинным, остроконечным носом, уставленным в читаемый ею журнал, и с двумя проводкáми наушников, касающихся её розоватых скул; следующий пассажир – отёчная женщина с болезненным, исстрадавшимся лицом, но в кокетливых, белоснежных сапожках, так не идущих её лицу и грузной фигуре; ещё один мужчина, работяга на вид, решительный и простой; шестой сидела молодая женщина в дорогой длинной шубе, но некрасивая, с шершавой, покрытой заметными волосками кожей на лице и тусклыми, ничего не выражающими глазами. «Никакие они не опасные, ничего им от меня не надо», – твердо сказал себе Ташевский и почти успокоился, стал разглаживать газету.

И тут на него пахнуло теми духами. Юрий Сергеевич повернул голову и окаменел от необъяснимого, моментом парализовавшего его ужаса.

Он!.. Ну и что? Обыкновенный – да! – обыкновенный старичок с седоватой бородой, немощный, ссохшийся. Какой-нибудь книжный червь, как и сам он, Ташевский Юрий Сергеевич… Чего в нём такого ужасного? Нелепый запах женских духов? Допотопные часы с музыкой? Борода, очки? Что?

Старичок медленно листал потрепанный, затасканный блокнот, кажется, что-то искал, какую-то запись, шевелил губами, и от этого вся его здоровенная борода тоже шевелилась, каждый волос послушно двигался вслед за губами. С минуту Ташевский, замерев, следил за этой плавно шевелящейся бородой… «Почему он снова рядом? – наконец оформилась мысль. – Там тоже, на скамейке… и сейчас…» – «Да что же странного! – удивился здравый комочек в Ташевском. – Там рядом стояли, вместе вошли, увидели пустые места и сели. Вот и всё». От такого объяснения он вроде бы пришёл в себя, хотел было отвернуться от старичка, но глаза, наоборот, всё трогали, изучали соседа, изучали со страхом и интересом. Две заклепочки на коричневой дужке очков, выпуклые стекла, морщинки на дряблом ухе, большие поры на припухшем носу… Ниже, по волосам ухоженной бороды, по ворсистому драпу пальто, ниже, туда… Туда? Да, карман оттопырен, карман чернеет соблазнительной и доступной ямкой. И рука Ташевского в считаных сантиметрах от него, от кармана, в котором… «Господи, да что же это я! – вскричал в душе Юрий Сергеевич. – О-ох… Так нельзя!» Но другой голос, сильнее этих восклицаний, внятно рассказывал дальше: «А там, внутри, там часы, увесистая серебряная шайба, так приятно покачать на ладони. Откроешь крышечку – мелодия. Знакомая, но забытая тобой мелодия. Послушай, может, вспомнишь. Ну-ка, давай смелее. Дава-ай!»

Точно кадры из нескольких фильмов, разом побежали картинки, все о том, как ловко одни люди достают содержимое карманов у других людей. Кошельки, деньги, платки, бумажники… И картинки сделали своё дело, отвлекли Ташевского от наблюдения за собой, от удержания своего очередного, опасного желания, и он опомнился, когда уже пальцы умело и уверенно, под покачивание вагона, коснулись ткани чужой одежды.

– А! – выдохнул Юрий Сергеевич, схватил левую руку правой; газета измялась окончательно и упала на пол большим комком.

Старичок оторвался от своего блокнота, огромными, под стеклами очков, бесцветными глазами непонимающе посмотрел на Ташевского.

– Извините, – быстро сказал тот, поднял газету, стал её расправлять. – М-да-а…

Поезд сбавляет скорость. Носатая девушка убрала журнал в рюкзачок, поднимается и идёт к дверям, по пути надевая рюкзачок на плечи. Ташевский наблюдает за ней и неожиданно возбуждается. Как в юности. Напряжение в паху, лицо горит, хочется вскочить… У девушки стройная фигура, открытые для взглядов ноги в шерстяных колготках, юбка короткая, но не обтягивающая, а широкая, – так и тянет сунуть под неё руку… Юрий Сергеевич словно бы со стороны видит своё лицо, свои жадные глаза, приоткрытый рот. Тщетно он ищет в девушке отталкивающие черты; даже её длинный нос, который теперь, в профиль, кажется ещё больше, с крупной ноздрёй, возбуждает… «А если пойти за ней… может… Нет, просто пойти, ещё несколько минут понаблюдать за ней. А? Издалека. Да, да… О господи!» Он дернулся, с трудом перевел взгляд на измятую, запачканную газету.

Пыльная полутьма за окнами сменилась ярким светом. Поезд ворвался на станцию. Затрещали динамики, предвещая объявление.

– Станция «Тимирязевская».

Какой уверенный голос! Ни капли сомнения. А ведь теоретически поезд может проскочить мимо, сбиться с маршрута, сойти с рельсов. Конечно, да, он благополучно выгрузит и заберёт пассажиров, продолжит путь по серой ветке. Как же иначе?

Остановились. Носатая вышла из поезда и зашагала куда ей нужно. Юрий Сергеевич проводил её взглядом, но следовать за ней ему теперь не хотелось. Очень хотелось одного – скорее добраться до института, снять куртку на кафедре, переброситься парой слов с коллегами и… «А разве там это пройдет? – тут же усомнился он. – Разве там не появятся новые идиотские желания?» Вряд ли это кончится просто так… И будто в подтверждение левая рука зазудела, вспомнив о близости оттопыренного кармана.

Вошли несколько человек. На свободное место, где сидела девушка, шлепнулся коренастый парень в туго обтягивающей круглую голову шапочке. Лицо бандитское, глаза бесцеремонно тормошат соседей по вагону, точно выискивая объект, к которому можно привязаться и дать по зубам.

«Вот он! – крикнуло внутри Ташевского. – Вот он и появился. Этот!..»

Юрий Сергеевич поспешно убрал с парня взгляд, вперился в ближайшую наклейку-рекламу, стал читать то, что на ней написано.

С жестким хлопком сомкнулись двери, что-то зашипело под днищем поезда, и после толчка он тронулся; колеса стучали всё торопливее, станция промелькнула и – снова узкий полутемный туннель, какие-то бесконечные шланги и кабели на стенах.

«ТАРРАГОНА – чудесный шоколад из Швеции, – специально медленно, вдумчиво, почти шёпотом читал рекламу Ташевский. – ТАРРАГОНА обладает совершенно невероятными свойствами: она способна повышать настроение…» Но мысли брали своё: «Скоро следующая станция, хорошо… Как же он плетётся!.. Неужели всё из-за глаз?.. А ведь они опять все на меня смотрят! Готовятся…» Страшно, страшно оторваться от рекламки и оглядеться; Юрий Сергеевич изо всех сил цепляется за текст о шоколаде: «Даже если моросит противный дождик, завтра – трудный день, и вообще…» Слева зашевелился старичок, снова острый запах духов. И Юрий Сергеевич потерял рекламу, повернул к соседу лицо.

Старичок, видимо, только что спрятал блокнот в сумку и снял очки. Теперь он сидел, прикрыв глаза, чинно сложив руки на животе, зажав очки между пальцами… А карман все так же оттопырен! Что ж он думает?..

…Рука Ташевского, не заботясь об осторожности, не слушая разума, сунулась в карман и вытащила часы.

Некоторое время Юрий Сергеевич с детским интересом разглядывал узор на крышке – сплетение серебряных веточек вокруг какого-то незнакомого ему герба. Потом нашёл кнопочку и нажал… Крышка отскочила, раздалась мелодия, отчётливо слышимая даже сквозь завывание бегущего поезда. Что же все-таки за мелодия? Такая знакомая.

«П-позвольте! – судорожно нацепляя очки, заикаясь, хрипит старичок. – Что з-за безобразие?!»

Юрий Сергеевич смотрит на него: оглупевшее от изумления и возмущения лицо, линялые глаза, смешно увеличенные стеклами очков. Нижняя челюсть отвисла, видны длинные зубы, желтые, ломкие, словно вываренные кости и шевелящийся синеватый язык. Юрий Сергеевич хохочет, чуть не опрокидывается на тихую соседку справа. Но смех приводит старичка в чувство, он хватает Ташевского за руку, где часы, царапает её, пытается разжать пальцы.

«Отдай! – продолжает хрипеть, до сих пор не сообразив, что можно кричать, звать на помощь. – Отдай, с-с…»

Кулак Ташевского впечатывается ему в висок. Дужка очков ломается, проволочка впивается в кожу; что-то хрустит у старичка в голове, она отлетает к окну, стукается о стекло. Рука перестает бороться за часы, обмякает. «Какая лёгкость!» – успевает с удивлением обрадоваться Ташевский, и тут же его стягивают с сиденья, бросают в проход, на грязный пол. Заламывают руки, куртка трещит под мышками. Вырываться бесполезно – над ним несколько человек. Держат крепко, как многотонные камни.

«А-а-ай! – визжит какая-то женщина, точно это пришибли её. – Вы видали?!»

«Старикана проверьте, – командует парень, что сидит на Ташевском. – Не хило он ему приложил».

«Да уж…»

Юрию Сергеевичу легко и почти радостно. «К тому и шло, – постукивает в голове, – к тому и шло». Щекой он чувствует шершавый от грязи и песка пол, это неприятно, но приподнять голову лень. Теперь ему ничего не хочется. Совсем ничего. Он зажмуривает глаза и расслабляется. «Сумеречное состояние, – вспомнился вдруг медицинский, кажется, термин, и Ташевский с удовольствием беззвучно повторяет: – Сумеречное состояние. Хе-хе…»

Сверху суета и возня, обсуждение, смакование случившегося. Восклицания, вздохи, междометия.

«Милицию надо», – объявляет кто-то тоном специалиста.

Ему таким же тоном в ответ:

«Сейчас станция будет, найдем».

«Как там старик-то?» – голос сидящего на Ташевском.

«Не шевелится. И глаза… глаза открыты!»

«Не дышит».

«Может, шок?»

«Искусственное дыхание надо! Как его делают, кто знает?»

«Да какое дыхание тут… Наповал».

«Н-ну, парень, – с веселинкой говорит Юрию Сергеевичу сидящий на нем, – я тебе не завидую». – И ещё круче заламывает его правую руку; руку прокалывает боль, но даже стонать Ташевскому не хочется. «Пусть делают что хотят, – вяло, почти сквозь дрёму, думает он, – а я своё сделал. Значит, это надо было…»

«За что он так его?» – интересуется кто-то.

«Да хрен их разберет».

«Я, я видела! – отзывается с готовностью женщина (Ташевский уверен – голос принадлежит той грузной, в идиотских сапожках). – Он часы у этого вытащил, да вот они!..»

«Не трогать! Сдурели, что ли?!»

«Машинистам надо сообщить, – вспоминает один из мужчин. – Где их эта связь?»

«Сообщите, ясно, чтоб задержались. А то ведь не успеешь… они сразу дальше…»

«Как – задержать? У меня работа!»

«Тут человека хлопнули, какая работа…»

Люди одновременно замолкают. Юрию Сергеевичу становится интересно, почему они замолчали. Он открывает глаза, хочет поднять голову, но её тут же прижимают обратно к полу.

«Лежи смирно! Не дрыгайся!»

«Алло, алло! – крик издалека. – Товарищ машинист! У нас тут случилось… драка! Кажется, человека, это самое… А? Человека убили! А?.. Да, да, хорошо… – И кричавший докладывает пассажирам, словно удивительно важную новость: – Сейчас станция будет!»

«И слава богу, слава богу!» – дружно радуются пассажиры.

Ташевский усмехается: «Как они оживились-то! Сбились в дружную стаю, только появилась угроза. Скрутили… Я – угроза! Но мне конец… У-у, всех вас надо…»

– Гады, – прошипел он вслух с бесконечным презрением, презрением попавшего в капкан зверя; напрягся, собрал силы и поднялся с сиденья, выпутался из своего бреда.

Те, что находились поблизости, взглянули на него слегка удивленно и снова уткнулись в книги, газеты или просто отвели, прикрыли глаза.

Юрий Сергеевич запихал свою испорченную газету в карман и прошёл к дверям. Поправил кепку, достал платок, принялся вытирать лицо, глядя на надпись: «Не прислоняться»; особенно старался над левой щекой, где, казалось, налипли грязь и песок с затоптанного пола.

Шанс

Террористы захватили торговый центр в неподходящее для себя время: через несколько минут после открытия. А может, и в подходящее – их было мало, и справиться с сотнями людей, толкущимися здесь днём, они бы вряд ли смогли, а с десятками вполне.

На третьем этаже находились кафе, предприятия быстрого питания, и в одной из подсобок, предварительно обыскав, отобрав телефоны, планшеты, заперли человек пятнадцать – продавцов, поваров и посетителей.

Довольно долго заложники, сбившись в кучу у дальней от двери стены, сидели молча, слушали, как бьются, осыпаются стёкла окон и витрин…

– Сука, сам сбежал по пожарке, а меня здесь, – скулила далеко не юная, но моложавая, подтянутая особа в сером спортивном костюме и поблескивающих стразами кроссовках. – Я ему устрою, скоту, покатится у меня…

– Может, розыгрыш? – спрашивал один из поваров, до сих пор не снявший нелепую голубоватую шапочку с резинкой, напоминавшую бахилу. – А?.. А?

Мужчина с пустой сумкой от ноутбука вскрикнул:

– Какой розыгрыш к чёрту!

– Тише!

– Какой розыгрыш? Этот когда шмальнул, с потолка куски полетели… У него боевые там. Бо-е-вы-е!

– Господи-и, – сдавленно, боясь зарыдать в голос, стала плакать пожилая тётенька, полная, безвольно, как мешок, привалившаяся к стене.

Её успокаивал тоже пожилой и полный, но более подвижный, живой, что ли, муж.

– А у меня холодец варится, – жаловалась другая тётенька, суховатая, с костистым лицом. – Гости вечером… у мамы юбилей. Восемьдесят пять. Сюда вот за соусом забежала… В «Каэфси» соус сырный, мама его очень любит… И вот…

– Тихо!

Ропот и скулёж мгновенно стихли. Стал слышен голос, выкрикивающий непонятные слова, обращенные явно к тем, кто был там, снаружи торгового центра.

Люди в подсобке старались разобрать их – всем казалось, что если разберут, поймут, то это поможет освобождению.

– Ну вот чего он хочет! – не выдержав, сказал с досадой человек в дорогом, поблескивающем костюме. – По-русски не может? Кто у нас тут понимает его тарабарщину?

Нашёл взглядом узкоглазого повара.

– Не, не, не мой язык! – тот замотал головой. – Не мой совсем.

– Поймут, кому надо, – отозвался крепкого сложения, похожий на офицера, мужчина лет пятидесяти. – Теперь везде есть подразделения против терроризма. Сейчас устроят им. Время потянут, подготовятся и ликвидируют.

Эти простенькие слова вроде как успокоили людей, и они стали смелее двигаться, удобнее усаживаться. Но другой мужчина, тоже крепкий, правда, не офицерского вида, а рабочего – такой слесарь типичный, – тут же разрушил только-только устанавливающуюся надежду:

– Ну-ну, помним, какой ценой.

Полная тётенька снова тихо заскулила; похожий на офицера возмутился:

– Ты чего панику сеешь? Ты чего хочешь вообще?

Типичный слесарь не ответил.

За дверью тихо. Некоторым стало казаться, что это всё – террористы, выстрелы, загон их сюда, звон стекла – пригрезилось. Случилось минутное коллективное помутнение, и они зачем-то забежали в подсобку. Сейчас поднимутся, отряхнутся, выйдут, а там спокойная, обыкновенная жизнь.

Город был небольшой, расположенный далеко от внешних границ. Этот торговый центр – единственный, открыт недавно, и им городские власти очень гордились, сделали символом цивилизации. Может, поэтому именно его террористы решили захватить…

– Есть сотовый? Остался у кого? – спросил похожий на офицера.

Люди молчали. Стало ясно – ни у кого нет, никто не сберёг.

Где-то за многими поворотами коридоров зазвучал частый, острый цокот. Поначалу люди не поняли, что это. Потом стали догадываться – такие звуки издают бегущие на каблуках по плитке.

– А-а, ая-яй! – резкий мужской крик и – щелчок, какой-то игрушечный. Но после него – страшный, раздирающий душу крик. Женский.

Ещё два щелчка, и крик прекратился.

Протопали рядом с дверью, на этот раз тяжело. Пробежал кто-то в мягкой обуви.

– Го-осподи!

– Тихо!

– Да что тихо! Так нас всех…

Люди прижимались друг к другу плотнее, инстинктивно стараясь друг за друга спрятаться… Не обратили внимания, как девушка в коричневом переднике с малиновой надписью «Бургер ХИТ» подползла к холодильному шкафу и стала сдёргивать металлическую решётчатую панель под дверцами. Обернулись, когда панель с лязгом выскочила из одного паза.

– Ты чего? – вскинулся похожий на офицера. – Услышат… Ты что делаешь, эй?

Девушка, не отвечая, сняла панель и заглянула туда, под холодильник. Сказала тихо, но так, что услышали все:

– Открылся.

– Что?.. Кто открылся? – сыпанули вопросы. – Что там?

– Открылся, – неуместно, возмутительно в такой обстановке, радостно повторила девушка. – Портал снова открылся.

– Какой портал ещё? Чего ты несёшь? – сказал типичный слесарь.

– Этот… временной портал. Там в прошлое возвращаешься.

– О господи, – вздохнула полная тётенька, – как быстро, оказывается, с ума сходят.

И другие закивали сочувствующе.

– Угу, счас Халк прибежит и стену проломит, а Супермен вынесет в безопасность…

– Да я не сошла, – сказала девушка по-прежнему радостно, – у меня так уже было. Правда!

– Может, у кого успокоительное есть? – дрожащим голосом спросила женщина в кроссовках со стразами. – Дайте ей, ещё истерики не хватало.

Полная полезла в сумку:

– Да есть… Феназепам пойдёт?

– А вы на феназепаме?

– А что?

– Да нет, ничего, пойдёт… И мне можно таблеточку?..

– Мне не надо никаких успокоительных, – сказала девушка. – Я правду говорю. Три года назад… три с небольшим… В общем, короче, меня хотел изнасиловать менеджер. Пьяный… У нас был корпоратив… Он напился и полез. Я забежала сюда… Панель зачем-то была снята как раз, я туда сунулась. Ну… в общем, и оказалась на три года раньше, в школе ещё.

Она замолчала. Пятнадцать пар округлившихся глаз уставились на неё.

– Может, вас током ударило, и показалось…

– Да у неё срыв, разве непонятно?

– Нет-нет, правда, – в голосе девушки появилась обида. – Да вот, – нашла повара в шапочке, – Леш, скажи, как я от Михайлова всё время шарахалась. Это менеджер этот… А на корпоратив не пришла. И он с Янкой устроил…

Повар некоторое время таращился тупо и бессмысленно, потом судорожно кивнул и хрипнул:

– Ну да… – Откашлялся. – Да, что-то такое… С Михайловым ты действительно слишком… А тогда не пришла… Точно.

– Потому и не пришла!

– Тихо! Не ори!

– Вот потому и не пришла, – повторила девушка, – что знала.

И снова глаза стали её буравить, ждать от неё чуда. Спасения.

– Погоди-погоди, – быстро заговорил похожий на офицера, – и все три года… Три, ты говоришь?.. Три года жила и помнила, что этот Михайлов к тебе полезет?

– Ну, почти…

– Как – почти?

– Так, как о сне помнила, а жизнь всё время показывала, что я уже в этом жила…

– А зачем тогда сюда устроилась, – спросил повар в шапочке недоумённо, – если знала, что так случится?

– Ну как… Нормальная работа… И я, говорю, знала так… вроде было, а вроде приснилось… Смутно, короче. Михайлова я все время боялась, хотя до последних дней не понимала точно, почему именно. И на корпоратив не стала оставаться – будто что не пускало. И утром только поняла, что правильно не осталась, когда узнала, что он с Янкой сотворил…

– Хм, – усмехнулся похожий на офицера, – какой-то бред… Слушай, ты спецом нам мозги пудришь, чтоб мы другого выхода не искали?.. Ты здесь работаешь – есть отсюда выход какой-нибудь?

Он сам, не дожидаясь ответа, медленно обвёл взглядом комнату. Холодильники, металлические столы… Все стены были покрыты кафелем; отверстия вентиляции такие маленькие, что в них не влезет и пятилетний. Одна дверь – через неё их сюда загнали.

– Ясно, – произнёс с долгим выдохом, – тупик.

– Да я не вру, – сказала девушка уже без всякой радости и оживления, явно понимая, что ей не верят. – Но так было. И сейчас… – она глянула под холодильник, – там свечение синеватое. И оно крутится… вращается так…

Похожий на офицера осторожно, то и дело оглядываясь на дверь, в полуприседе подобрался к холодильнику.

– Угу, мерцает. Датчик какой-то.

– Это он, – шёпотом поправила девушка, – портал. Он меня тогда этим вращением и поманил. И я туда… И… ну, и переместилась.

– Ты серьезно? – вопросительно хмыкнул типичный слесарь.

Похожий на офицера выставил руку:

– Погодите!.. И что – влезаешь туда… Как это произошло, перемещение?

– Ну, я говорила же, – я залезла и оказалась на уроке в школе… как спала, а потом – раз! – проснулась.

– И всё помнила?

– Ну-у…

– Давай без «ну». Если ты нам тут лепишь, то ведь пойдёшь как пособница. Учти!

Девушка смотрела хоть и глуповатыми, но честными глазами.

– И как там, – смягчил он интонацию, – ты жила и видела, что все то же? Все три года жила второй раз?

– Нет, не то что видела, что то же… То есть это было, как это… Как его? Когда чувствуешь, что это уже было раньше с тобой…

– Дежавю! Дежавю! – подсказали несколько человек с таким пылом, словно именно от этого слова зависела их жизнь. Вот продемонстрируют, что знают его, дверь откроется, и их выпустят. Как в квесте.

– Да-да, точно…

– И что, – спросила тётенька с костистым лицом, – получится, если я туда попаду – я и лытки на холодец не ставила? И он сейчас не выкипает стоит?

Девушка дернула плечами:

– Наверное… У меня, кажется, всё повторялось, кроме последнего… Я не пошла на корпоратив, и Михайлов меня не тронул. А остальное, что замечала, то же было.

– И плохое повторялось?

– Да.

– Эт значит, – поморщился парень с пустой сумкой для ноутбука, – я только-только с этой мозгодеркой разбежался, а там опять повторится?

– Не надо женщин обзывать, – сказала моложавая со стразами.

– Хм! Вам можно своего парня скотом, а мне – нет?

– Потому что скот он. Скотина!

– Тише!

Мужчина и женщина замолчали, и стал слышен лепет костистой:

– И я маму совсем недавно вытащила – она хоть на человека походить стала… Опять мучиться? Я не смогу… А она ведь лучше, и даже встаёт сама иногда… Может, встанет, выключит лытки эти неладные… Ох, ведь советовали плиту с таймером купить…

– Вы говорили уже про лытки, – перебил похожий на офицера. – Так… – Он снова заглянул под холодильник.

– Лытки, это что вообще такое? – спросил мужчина в деловом костюме.

– Х-хо! Ты из приезжих, что ли? – удивился типичный слесарь. – Вот это место, – пошлепал себя по голени, – лыткой зовется. Не знал?

– Так! – повторил похожий на офицера громче и внушительней. – Там действительно что-то мерцает. И вроде как вращается. Но перемещение – это бред, это Голливуд какой-то, «Назад в будущее».

– Но ведь Голливуд от чего-то отталкивался, – заметил представительный пожилой человек, и тон у него был тоже представительный, весомый. – И не только Голливуд.

– В плане?

– Что-то есть в природе, что заставляет верить в возможность перемещений во времени. Есть масса примеров. Китайская лощина чёрного бамбука, Голосов овраг в Москве… Недавно и учёные доказали, что оно возможно…

– Так, погодите, – сказал напоминающий офицера, – лекцию послушаем в следующий раз.

– Типун тебе на язык! – задыхаясь, произнесла полная тётенька.

– В другой обстановке, я хотел сказать… Я вот о чём – вы утверждаете, что это возможно. Вот так взять, залезть в эту щель и исчезнуть. И оказаться в прошлом?

– Теоретически, да, – качнул подбородком представительный. – Конечно, машина времени – это, на мой взгляд, всё-таки дело очень далекого будущего – а вот природные скачки вполне возможны… Вот смотрите, нас здесь больше десятка. Мы все напуганы. Так?

– Ещё б.

– Вот. Этот коллективный испуг, а испуг – состояние кратковременное, в отличие от страха, – вполне мог создать такой зазор, некое нарушение времени. И сейчас оно держится на нашем испуге… Мерцает там ещё?

Девушка и похожий на офицера резко глянули в отверстие, чуть не столкнувшись головами.

– Мерцает… Вращается.

– Ну вот. Что там может мерцать и вращаться объективно?

– Может, этот… хлор… азот из шланга, – предположил кто-то сзади.

– Тогда бы запах был.

– Ну да, запах…

Некоторое время все молчали, придумывая каждый порознь, но одновременно, ещё версию, что может синевато мерцать.

– Единственный способ – проверить, – сказал представительный. – Всё, касающееся настоящих открытий, сопровождалось экспериментами на себе.

– Прошу. – Похожий на офицера подвинулся, приглашая представительного лезть под холодильник.

– Я не о себе лично говорю.

– Хм! Ловко.

– Да я и не войду. Узко.

– Нормально. Давай! – Похожего на офицера стало пробивать бешенство; так бывает с теми, кто долго заставляет себя выглядеть сильным и рассудительным посреди хаоса и ужаса. – Лезь, говорю!

– Никуда я не… Я не хочу, и уберите руки. – И представительный вдруг захныкал: – У меня жена умерла два месяца назад… Морг, похороны… Я второй раз не вынесу…

– А на хрена тогда нам тут доказывать!

Типичный слесарь остановил рычание похожего на офицера успокаивающим баском:

– Тишь-тишь… Куда там действительно лезть? Вон мотор в десяти сантиметрах. Не надо с ума сходить.

– Но она же говорит, – плачуще сказала полная, кивнув на девушку в переднике, – что получилось. Переместилась…

– И вы хотите сказать, – словно очнувшись, заговорила женщина со стразами, – что три года… на три года назад? Да?.. Эй, девушка, я вас спрашиваю.

Та была, кажется, уже не рада, что рассказала о своём путешествии.

– Ну да… У меня на три… В этот раз, может, не так будет…

Мужчина с сумкой для ноутбука стукнул кулаком по полу:

– Блин, и всё по новой? Я только развелся, только человеком себя снова почувствовал. Работать стал… Я роман пишу, – добавил как по секрету, – а тут снова. Мы с ней почти два года бодались, такие её истерики перетерпел, и что… Чёрт! – подскочил. – Ноутбук ведь… Что они там с ним сделают? Я ведь писал как раз… люблю утром в таких местах… за столиком… кофе… Страницы две на мыло переслать не успел… Я всегда – напишу кусок, и на почту свою…

– Да всё будет нормально, – сказал типичный слесарь. – Лежит ваш этот ноутбук с нашими телефонами в мешке. Когда кончится – вернут.

Мужчина с сумкой посмотрел на него с сомнением, зато другие облегчённо зашуршали:

– Кончится… Освободят… Вернут…

– Кончится, – выделился голос моложавой со стразами, – и я ему устрою. Так сиганул, аж ветер дунул. А ночью: жизнь за тебя положу, ты для меня всё. С-скотина!

– Понимаете, – осторожно вклинился в её негодование представительный, – в таких случаях нельзя судить слишком строго.

– Да я не слишком. Не слишком! Я просто выставлю его вон из дому – и точка. Ещё и в суд подам. Это знаете как называется – оставление в опасности. За это уголовная статья…

Похожий на офицера, отойдя от своего приступа, усмехнулся:

– А вы не думаете, что сейчас ваш муж…

– Какой он муж! Не смешите. Колокольчик сопливый, которого я чуть за мужчину не приняла. Спасибо, эта ситуация глаза открыла.

– А вы не думаете, – настойчиво продолжал похожий на офицера, – что сейчас он лежит убитый? Как та, за дверью…

– Да он так сиганул – хх-а! – ни одна пуля не догонит.

– Не пожалеть бы вам о вашей иронии.

– Это не ирония. Это так и было. И, уверена, сидит теперь, в Сети гуглит, как мы тут…

– А мои сейчас как?! – вскрикнула молодая женщина в голубых джинсах, до того как-то одеревенело скорчившаяся под металлическим столом, прижав колени к подбородку. – Места ведь не могут найти…

– У всех не могут.

– До всех мне, знаете… Я на десять минут буквально выскочила. Специально позвонила, заказ сделала и побежала получить эту пиццу несчастную… Дети пиццу захотели с утра… Пицца-завтрак… «Пять сыров»… С какао…

Где-то немного ниже, на втором, наверное, этаже, страшно закричали на непонятном языке, а следом несколько раз ударило басовито, с оттягом.

– Эсвэдэ, – сказал похожий на офицера, – или что-то типа.

– А? Что? – дрожащие вопросы.

– Из винтовки бьют. Может, по переговорщикам или группе захвата.

– Го-осподи-и!

И вслед за этими ударами защёлкало, замолотило, затрещало разнообразное оружие. Одиночными выстрелами и очередями. Там, за стенами, изгибами коридоров начался бой.

Люди в подсобке со страхом и надеждой смотрели на дверь, потом одновременно, как по неслышной команде, как будто в каком-нибудь флешмобе, оглянулись на тёмную щель внизу холодильного шкафа. Потом уставились на девушку. Та поняла, зачем на неё смотрят, замотала головой:

– Нет, я не полезу. Не хочу снова… Опять то же самое, а я только…

– Ну, кто-то ведь должен. Ты нам показала, значит, ты должна. Отвечай за слова.

Выстрелы смолкли и крики тоже. Тишина. В подсобке стали успокаиваться.

– Да это идиотство, – сказала женщина со стразами. – Как человек может исчезнуть? Ка-ак?

– Как обычно, – ответил представительный, – как исчезают тысячи людей по всему свету. И некоторые потом возвращаются в другое время.

– РЕН ТВ надо поменьше смотреть.

Некоторые усмехнулись, кивнули, а костистая сказала с такой решительностью, что остальные обернулись на неё:

– А я бы оказалась. Чтоб не думать об этом холодце треклятом. Как он сейчас горит. И мама на кровати задыхается… Дура я, дура набитая! Мама, прости, ты в детстве учила, что нельзя, нельзя на включенной плите ничего оставлять. Даже на пять минут, на минуту. А я…

Людям показалось, что сейчас эта худая пожилая женщина ляжет на живот и извиваясь, как змея, юркнет в щель. И пропадет. Они заглянут туда, а её нет.

Но она продолжала сидеть и причитать.

– Так давайте, – перебил похожий на офицера. – Переместитесь, и ничего не будет.

– Аха, ничего… Там мама в таком состоянии… я её только-только вытащила… И опять три года мучений…

– Сказка про белого бычка.

– Слушайте, – осенило мужчину в деловом костюме, – а может, вы в будущее попадете. Ведь это не обязательно, что на три года назад… Может, вообще во вчерашний день.

– А если нет?

Мужчина вздохнул:

– У меня уже встреча полчаса как идти должна. Очень важная… Главная. А я тут… Не пришёл. Со мной после этого вообще дел больше иметь не станут.

– Да ладно, – попытался успокоить типичный слесарь, – эт уважительная причина – в заложниках оказался… Кстати, – заметил узкоглазого повара, – а ты, кунак, не хочешь попробовать?

– Чего пробовать?

– Ну, залезть туда. Чик, и на улице окажешься, свободным.

Узкоглазый помотал головой:

– Я лучше тут, с вами.

– Да давай. Попытка – не пытка… Давай, говорю! – в голосе типичного послышалась угроза.

– Вам, может, таблетку? – перебила женщина со стразами. – Успокойтесь.

– А чё он?.. Сидим как бараны.

– А что вы предлагаете?

Типичный с силой потёр себя ладонями по вискам.

– А-а… Если б знать… Тошно…

С дальнего от холодильника края сидящих послышался смешок. Жутковатый в такой обстановке. Все стали искать взглядами, кто это.

Хихикавшим оказался совсем молодой щупленький парень в хип-хоповской толстовке… Заметил, что на него обратили внимание, и оправдывающимся тоном сказал:

– Все нормально… Просто… Я два раза пытался себя убить. В психане лежал после этого. Связанным на кровати. Долго. И злился, что спасли. Не орал, конечно, – если орать, тебя там навсегда оставят… Но злился сильно. Не хотел жить. Так вот, глубинно, весь не хотел… А теперь – хочу очень. И так страшно… Опять, как тогда… Рядом… И так страшно. – Парень снова захихикал и крупно затрясся, словно очень сильно замёрз.

– Э, действительно чувствуешь? – Типичный вгляделся в него, что-то понял и медленно, на заду, пополз к холодильнику.

Быстрые шаги по коридору.

Дверь открылась, и в подсобку вошёл человек в кожаной куртке с маленьким автоматом в руке.

На мгновение людям показалось, что это освободитель. Боец группы вроде «Альфы». Некоторые заулыбались, начали приподниматься.

Человек сжал автоматик обеими руками и стал поливать их пулями.

Когда рожок опустел, быстро отстегнул его, вставил новый и добил шевелящихся. Выбежал.

На полу осталось лежать примерно пятнадцать безжизненных тел.

Банальщина

Примерно через полгода после свадьбы Алина заговорила о кошке.

– Тебе со мной скучно? – Матвей не был рад этой идее.

– Ну что ты, любимый! Но представь, как будет хорошо: кошечка мурчит, мягонькая, ласковая.

– Не все они ласковые.

– Она нас полюбит. Мы ведь хорошие. – И показывала Матвею селфи инстаграммных красавиц с длинношерстными, короткошерстными, а то и вовсе лысыми подружками.

Матвей особо не сопротивлялся: оба они были фрилансерами, сутками дома, вдвоём. Тут немудрено друг другу осточертеть, несмотря на любовь. А кошка будет отвлекать, забавлять. Как ребёнок, но вариант помягче.

– Ну давай заведем. Это будет мой подарок на Новый год. О’кей?

Алина бросилась целовать Матвея:

– О’кей, милый!

– Только возиться с ней будешь сама.

– Конечно! Она станет моим питомцем. Питомицей, – уточнила Алина и засмеялась.

Она по-прежнему много времени проводила за письменным столом, но теперь, как отмечал Матвей, заглядывая в экран её ноутбука, в основном не редактировала чужие колонки, а выбирала питомицу.

За едой или после секса делилась находками:

– Смотри, какой персик! Чудесная. Но лучше короткошерстная, да? Чтоб шерсти было поменьше… Вот как тебе эта?.. А эта?..

Матвей пожимал плечами. Ему, в общем-то, было всё равно. Житель мегаполиса в четвёртом поколении, он не имел никакой тяги к животным. Даже в детстве. Пару раз родители водили его в зоопарк, но он больше пугался, чем интересовался и удивлялся всем этим лисам, львам, соболям, павлинам; в контактном зоопарке, который открылся в торгово-развлекательном центре рядом с их домом, когда ему было лет двенадцать, Матвей не погладил даже кролика. Матвею нравились игрушки в компьютере и телефоне.

– Ну вот симпатичная, – вымученно изображал он увлеченность, – и эта ничего… Но какие-то они все взрослые.

– Им почти по три месяца. Раньше заводчики не продают. Нужно все прививки сделать, ещё разное… – Алина красиво помахивала рукой.

– Три месяца, это, слушай, уже сформировавшаяся кошка.

– Да ладно! Маленькие ещё, плюшевые.

После недели изучений разных сайтов и каталогов Алина выбрала пятнистую кошку породы оцикет.

– Вот эта, Васса. Она моя, я чувствую. Смотри, какой гордый взгляд. Принцесса настоящая!

Матвей снова пожал плечами: как хочешь.

– Ура! Заводчица просит перевести ей пять тысяч – аванс.

– А вообще сколько она?

– Двадцать пять. Плюс корм, к которому привыкла, витамины…

Матвей с трудом проглотил возникший в горле ком горькой слюны.

– Хорошо.

Заехала навестить тёща. Алина показала фото кошечки ей.

– Подарок на Новый год. От Матвея.

– Зачем вам это надо? Скучно жить стало?

Тёща Матвею нравилась – реалистка без романтических закидонов.

Но ни слова своей матери, ни Матвеевой, ни бабушки не убедили Алину не заводить кошку. Впрочем, и аргументов весомых они не приводили.

Алина сводила Матвея в зоосалон. Купили розовый лоток, чесалку, кормушку, поилку, когтеточку, двухэтажный домик, мышку и рыбку на резинках, шлейку, чтобы гулять весной на улице. Все самое лучшее и дорогое.

Дней через десять после Нового года заводчица привезла Вассу.

– Высоко живёте. Двадцать четвертый этаж. Не страшно? Вот, принимайте.

Из сетчатого окошка переноски на Алину и Матвея глядели два круглых недобрых глаза.

– Вассочка, Вассочка, это мы-ы, – засюсюкала Алина, – твои новые хозяева и друзья.

– Странное имя для кошки, – заметил Матвей.

– Я всем своим подобные даю. Они и сами серьёзней от имен становятся – дворянестей… Этот помет у Инессы третий, и все детки на «в»: Васса, Виллиса, Василиса, Велес. Так, – заводчица спохватилась, – к делу. Мне ещё Витуса отвозить…

Помимо кошки у неё был с собой мешок сухого корма, несколько паучей, витамины, наполнитель для лотка и горстка использованного в полиэтиленовом пакетике.

– В новый насыпьте, чтоб поняла, куда ей свои дела делать.

Матвей тут же это исполнил. Поставил лоток рядом с унитазом.

– Вот сюда, Вассочка, – сказала заводчица, – сюда, поняла?

Кошка обнюхала лоток и, вроде кивнув, пошла на кухню.

Заводчица дала несколько советов по уходу, погладила воспитанницу и даже слегка всплакнула, забрала деньги и ушла.

– Ведь прелесть же, а? – тиская полосатую Вассу, безвольную от неожиданной перемены в жизни, говорила Алина. – Скажи!

– Симпатичная.

Минут сорок она не выпускала кошку из рук, позируя с ней так и этак. Матвей давил на белый кругляшок на дисплее айфона.

В конце концов жена спустила Вассу на пол:

– Отдохни, красавица. – И стала постить лучшие фотки в «Инстаграм», «Фейсбук», «Твиттер», «ВКонтакте»; Матвей пошёл в комнату работать.

Только увлёкся переводом с айтишного языка на русский статьи про новую компьютерную программу – на кухне раздался визг.

«Поцарапала!» – Матвей вскочил.

Алина застыла с перекошенным от ужаса лицом. Кошка возле двери на лоджию деловито скребла ламинат.

– Что случилось?

– Она… Она написала. Взяла и написала.

Матвей выдохнул.

– Ну и что?

– Мы же ей показали куда… Почему она так? – в голосе Алины зажурчали слёзы.

– О господи… Привыкнет.

Алина посмотрела на Матвея растерянно; её двадцатитрёхлетнее личико сделалось совсем детским. Матвею представилась Катя Самбука, и он передёрнул плечами от неожиданного отвращения и возбуждения.

– Вытри, пожалуйста, – попросила Алина.

– Хм! Кажется, ты обещала за ней все делать.

– Ну я не могу сейчас. Мне надо привыкнуть.

Продолжая хмыкать, Матвей нарвал бумажных полотенец, впитал в них желтоватую лужицу, потом протёр ламинат влажными салфетками. Взял в руки Вассу.

– Только не бей её, пожалуйста, – испуганно попросила жена.

– Ты за кого меня принимаешь?

– Извини…

Отнес её в туалет и посадил в лоток.

– Вот сюда надо ходить. Сюда, ясно?

Кошка, брезгливо поднимая лапы, выбралась на пол.

– Может, ей не нравится, что там использованный наполнитель есть? – предположила Алина.

– Может… Но не после же каждого пописа его меняют.

– Ну да, наверное…

С того дня кончилась для них спокойная жизнь. Права была тёща. Васса лоток не признавала напрочь. Выбрала место и ходила туда. Раза по четыре в сутки по-маленькому и утром и вечером по-большому.

– Надо поставить что-нибудь, – сказала Алина на третий день. – Вассочка увидит, что её место занято, и пойдет на лоток.

– А если туда лоток поставить? И постепенно его двигать к туалету?

– Точно! Ты гениальный мужчина. – Алина обняла Матвея и поцеловала его; позже ему вспоминалось, что это был последний искренний, по-настоящему страстный поцелуй.

Лоток не помог – кошка стала гадить в прихожей.

– О, это ближе к туалету! – обрадовался было Матвей и, морщась и содрогаясь от брезгливости, убрав какашки, поставил на это место лоток.

На другое утро Васса сходила в комнате.

Матвей с Алиной ещё спали, когда послышался уже знакомый им скрёб по ламинату. Энергичный, быстрый. Во сне Матвею представилось, что это умелый мастеровой шпатлюет стену их квартиры. Они делают ремонт, наняли рабочих, отличных, профессиональных, и вот кипит работа…

Матвей открыл глаза. Правой передней лапой Васса энергично засыпала несуществующим песком вполне реальные колбаски.

– Да что ж это! – закричал Матвей.

Кошка оглянулась на него и не стала убегать. Смотрела зло и серьезно, словно говоря: я буду испражняться там, где считаю нужным.

Этот взгляд Матвея взбесил. Соскочив с кровати, он схватил Вассу за загривок.

– Сколько можно? Ты офигела вообще!..

Васса зашипела как-то по-змеиному, извернулась и вцепилась зубами Матвею в запястье. Он рефлекторно ударил её свободной рукой в голову.

– Перестань её бить! – закричала Алина.

– Да я её!..

– Отпусти быстро! Отпустил, сказала!

Матвей швырнул Вассу в прихожую.

– Ты живодёр, я тебя боюсь.

Матвей устало сел в кресло. Сказал глухо:

– Иди лучше говно убери.

– Сам убери!

– Твоя кошка.

– Она даже ко мне не подходит. Спит где-то под диваном. Теперь понимаю – ты её запугал.

– Я её пальцем не трогал.

– Аха, видела. И это при мне. А без меня вообще её лупишь.

– Я, – повторил Матвей, четко отделяя каждое слово, – её не трогал.

Какашки наполняли комнату своим запахом. Алина лежала в кровати, натянув одеяло на нос, без всякой нежности смотрела на Матвея.

Матвей сходил в туалет, нарвал бумажных полотенец. Убрал твердые, ещё теплые колбаски, протер ламинат влажными салфетками.

Умылся. Проходя на кухню, покосился на розовый, с ровным слоем наполнителя лоток.

Только стал варить кофе, появилась Васса.

– Мя!

Обнюхала свою миску для паучей и повторила нагло и требовательно:

– Мя!

Матвею захотелось выругаться. Вообще-то материться он не любил, да и не имел привычки, но тут прямо затрясло. Пересилил себя, поднял миску – кошка тут же легла на её место, такой у неё был обряд, – помыл, выдавил в неё содержимое пакетика Brit. Поставил миску в микроволновку, включил на десять секунд и спросил:

– Ты когда будешь в лоток ходить?

Васса сурово и смело смотрела на него. Взгляд говорил: вот вырасту, ты у меня получишь, отомщу.

Звенькнули часы микроволновки, Матвей вынул миску. Потрогал пальцем кошачью еду. Горячевата. А Васса поднялась, задрала хвост и ждала.

– Мя! – не выдержала. – Мя-а!

– Сейчас остынет…

Вспомнил про турку на плите. Метнулся, и как раз вовремя – кофе поднималось коричневой шапкой. Успел.

– Мя-а!

– Что я тебе, слуга, что ли? – прыгающим голосом сказал Матвей и закричал: – Алина, корми свою кошку!

– Накормлю, когда встану! – злой, совсем чужой крик в ответ.

– Она тут мякает!

– Ну так накорми – не надсадишься!..

Их семейная жизнь давала трещинки. Мелкие, но частые. Потрескивала с каждым походом Вассы не в лоток. А лоток она попросту не замечала. Замечала, изучала, обнюхивала всё, кроме лотка.

– Вы скажите, – на грани истерики требовала Алина по телефону у заводчицы, – вы сами – сами! – видели, что Васса ходила в лоток?.. Вы – видели?.. – Некоторое время слушала, теребя вышитую бабочку на домашнем худи, потом резко оборвала стрекочущую из трубки скороговорку: – Вы, получается, нас обманули. Да, обманули. Сказали, что Васса приучена, а на самом деле это не так. И всё, до свидания! – Бросила телефон на тахту, повернулась к сидящему в кресле Матвею: – Говорит, типа у кошки стресс, нужно подождать. У меня тоже стрессы, но я не ссу где попало… Помнишь, какая от неё вонь была?

Матвей хотел уточнить, от кого, но не стал, чтоб лишний раз не раздражать жену. Наверняка от заводчицы. Кивнул.

– Ну вот. У них там в одном помещении тридцать кошек – разве проследишь, кто куда ходит.

На кухне послышалось знакомое царапанье, и Матвей бросился на него, надеясь опередить кошку. Сначала Васса как будто разгребала ламинат, а потом присаживалась… Схватил за шкирку, понёс к лотку. Опустил на наполнитель. Но из той уже всё вылилось по дороге.

– Да сколько можно!..

Алина сходила в зоосалон и принесла две пластиковые бутылочки. В одной был спрей для приучения котёнка к лотку, в другой – корректирующий его поведение, отпугивающий. Первый пшикнули, естественно, на наполнитель, второй распылили по полу квартиры.

Не помогло – лоток был по-прежнему чист, а на ламинате возникали желтые лужи и коричневые то колбаски, то лепешки…

Васса осваивалась. Стала прыгать на подоконник – это было переносимо, так как цветов они не держали, – на письменные столы, на кухонный, роняя салфетницу, соль. Потом нашла себе карусель: забиралась на шторы и качалась, оставляя на ткани борозды-стрелки… Алина истошно кричала, Матвей хватал кошку за шкирку, и тогда Алина переключалась на него:

– Не трогай Вассочку!

Матвею стали сниться кошмары. Вернее, один и тот же: он идёт в сумерках по лесу. Деревья толстые-толстые, но мёртвые, ветви скрипят, что-то укает, машут большими крыльями невидимые птицы. И тут начинается скрёб, режущий уши, раздирающий души… Иногда скрёб во сне совпадал со скрёбом, который производила Васса наяву.

Работоспособность Матвея упала. Он не мог сосредоточиться, чувствовал непроходящую усталость, желание отвлечься, развеяться. Впервые года за два посмотрел ролики Кати Самбуки.

До близости с Алиной он мало общался с девушками, предпочитая порносайты. Самой любимой моделью была эта самая Катя Самбука. Может, потому, что она занималась не совсем порнухой, но её ролики были круче и горячее, чем секс одной девушки с дюжиной негров…

Катя Самбука выходила на сцену совершенно голой и танцевала, дразня стоящих внизу, почти дотягивающих до неё руки сотен парней. Иногда танцевала с фаллоимитатором, который без усилий вставляла себе между ног; иногда вместе с другими девушками, которые гладили и целовали её…

Это было как аниме, Катя Самбука казалась не совсем настоящей – слишком хорошая у неё была фигура, и личико тоже, и грудь, да и та простота, с какой она показывала всю себя, втыкала в промежность блестящую дубинку, кукольно улыбалась, раздавала воздушные поцелуи, напоминала мультик. Но при этом она была живой, из костей, мяса, кожи, и её очень хотелось. Возникала уверенность, окажись вместе с такой девушкой, и жизнь твоя станет лёгкой, простой, счастливой. Начиная с секса и заканчивая деньгами. Или наоборот.

Алина не была похожа на Катю Самбуку. Впрочем, типаж одинаковый: этакие живые куколки. Миниатюрные, нежные, чистенькие, с хлопающими глазками. И вот выяснилось, что Алина другая. Она может быть злой, способна орать, приказывать… Она попросила эту чёртову кошку, обещая ухаживать за ней, а сама свалила на него, Матвея.

И Матвей снова стал крутить ролики с голой куколкой-блондинкой, такой доступной, но недосягаемой, идеальной, радующейся толпе, тянущей к ней руки самцов… Теперь Матвей, казалось, понимал, почему многие мужчины фанатеют от Мэрилин Монро, Анджелины Джоли, Саши Грей, Анны Семенович, Кати Самбуки – им отвратительна та реальность, в какой они пребывают. Квартиры, жёны, кошки…

Половая жизнь у Матвея и Алины расстроилась. Она не горела желанием, и он тоже. Вечером ложились в кровать будто выжатыми, избитыми и засыпали, прислушиваясь к шорохам.

Постепенно Матвею стало интереснее с Катей Самбукой, чем с женой. Он стал искать возможность оставаться с Самбукой наедине. Испугался этого, попытался приласкать Алину. Та поначалу прильнула, а потом отстранилась:

– Не могу.

– Почему?

– Ты стал какой-то другой.

Нежность мгновенно сменилась в Матвее на раздражение. И он усмехнулся:

– И ты тоже!

– Да? В чём же, интересно, я стала другой?

Произошла ссора. Алина оделась и ушла.

Матвей думал, что она поехала к родителям, надеялся, что все им расскажет. Соберутся, обсудят, он внятно и понятно расскажет про кошку, про то, что Алина не убирает её дерьмо, хотя обещала, и тёща наверняка встанет на его сторону. И проблема как-нибудь разрешится.

Но Алина ездила не к маме с папой. Вернувшись, сказала:

– Я была у своего психиатра.

– Что? – Матвей от неожиданности не осознал смысл фразы. Или не захотел.

– Я была у своего психиатра, – стальным, но на грани визга голосом повторила жена. – И он выписал мне направление в больницу. Завтра утром я ложусь.

– Куда? В психушку?

– Называй это психушкой, если тебе доставляет удовольствие.

– Погоди, ты серьезно?

Алина смотрела на него взглядом Вассы – суровым и смелым.

– Я рассказывала тебе, что у меня подвижная психика.

– Одно дело подвижная, а другое – в больницу.

– Иногда лечение необходимо. И не только мне, кстати. – И спросила слегка потеплевшим голосом: – Ты меня проводишь?

Матвей дернул плечами: куда деваться…

Он сидел на кухне, а она укладывала вещи в сумку. Как-то слишком энергично, почти радостно, словно ехала не в больницу, а на море. Матвею хотелось нажраться. Он иногда выпивал, но так, по-детски – бутылочку-другую пивасика. Сейчас же организм требовал пузыря водки. Влить и отрубиться. Ничего не чувствовать, не понимать. А утром умирать с похмелья. Это лучше, чем идти и искать кошачьи лужи и колбаски, потом везти жену в психушку…

Пересилил себя, не побежал в магазин «Красное и белое». Пообещал себе: завтра.

Его разбудил уже привычный скрёб по ламинату. И если раньше Матвей срывался на выворачивающий нутро звук, то теперь, в последние дни, он поднимался медленно, надевал треники, совал ноги в шлёпки. Покорно устранял следы кошачьей жизнедеятельности…

Айфон Алины запиликал в восемь утра. Она быстро умылась, оделась и, с изумлением посмотрев на мужа, будто только теперь обнаружив его присутствие в квартире, сказала:

– Собирайся, пожалуйста, через пять минут такси подъедет.

Психбольница находилась на окраине города, в сосновом бору. Несколько кирпичных зданий за забором из металлических прутьев.

Алина уверенно шагала к ближайшей от ворот одноэтажке, каблуки сапожек стукали о почищенные от снега бетонные плиты. Матвей тащил большую синюю сумку. Жизнь с каждым метром движения по этой территории рушилась всё сильнее. Обвал, град из осколков…

Внутри одноэтажки оказалась регистратура или приемный покой – в общем, там оформляли больных; Алина заглянула в кабинет с открытой дверью и протянула бумажку.

– А, да, – услышал Матвей приветливый, как старой знакомой, голос, – придется подождать, Алина Витальевна, сейчас тут с одним персонажем разберемся… Посидите в коридоре.

Матвей присел первым на мягкую скамейку. Оглядывался, слух работал напряжённо. В конце коридора шипел душ, и мужской тенорок, веселый и как бы насмешливый, повторял:

– Голову мыль получше. Голову… Мыль голову, не жалей. У нас – чистота.

Потом провели крупного, но с лицом пупса, подростка.

– Вот сюда, – велел высокий, плечистый дядя в белом халате, и они скрылись в кабинете напротив того, куда заглядывала Алина.

Через полминуты в кабинете раздался нечеловеческий крик. Пупс выскочил в коридор с закатанным рукавом на левой руке. Побежал, продолжая кричать. Дядя догнал, мгновенно скрутил. Увёл обратно.

Матвей глянул на жену. Она сидела спокойно, с прямой спиной, смотрела в стену.

– Ты здесь была уже? – спросил.

– Да, немного.

Ответ был сухой и равнодушный.

– В каком смысле – немного?

– Полежала две недели. В одиннадцатом классе. Перед егэ… Очень волновалась…

Из конца коридора вышел хмурый человек с мокрыми волосами, в руке держал старомодный портфель. Его сопровождал другой, но такой же немолодой, высокий и широкоплечий дядя в халате. Глянул на Матвея и Алину, спросил весело:

– Вы тож к нам?

– Да, – ответила Алина.

– Обои?

– Нет, только я.

– Ну, погодите десять минут. Определим товарища…

Они вошли в кабинет.

Матвей молчал. Происходящее было нереальным, и слова, вопросы, казалось, могут окончательно реальность убить, раздавить, и его тоже придётся волочь, крутить, лечить…

Алину, слава богу, не заставили мыться в душе в конце коридора, оформили довольно быстро. В сопровождении веселого дяди-санитара они пошли в соседнее здание. Алина шагала быстро, дядя и Матвей даже приотстали.

– Ты, – учил Матвея санитар, – десять минут погоди, а потом поднимись на третий этаж. И передашь вещи. Скажи, такой-то такой-то. Ей не положено ничего иметь…

– Если не положено, зачем передавать? – раздражённо ухмыльнулся Матвей; захотелось поспорить.

– Ну а как она без телефона, кремов своих всяких, ещё чего там…

– Ясно. Вернее, абсурд полнейший.

– Почему абсурд? – в голосе дяди вместо насмешки появилась обида.

– Нельзя с собой, а передать, значит, можно.

– Ну, порядок такой…

На прощанье Алина коснулась губами щеки Матвея и попросила:

– Только Вассочку не бей, пожалуйста.

– Да не собираюсь я её бить!

– Обещаешь?

– Обещаю.

Теперь Алина поцеловала его крепче, но по-прежнему в щеку. И исчезла за тяжелой стальной дверью с глазком.

Матвей спустился вниз. Постоял на крыльце, вдыхая чистый, морозный воздух. Рядом гудело сотнями машин Объездное шоссе, а здесь было свежо, как в лесу… Матвей достал телефон, нашёл номер Кирилла. Ещё вчера вечером он решил, что нажрётся вместе с ним.

– Привет. Узнал? Это Матвей… Ну, блин, однокурсник твой… Давай выпьем, как на первом курсе… Случилось… Предлагаю в «Бункере» через час. Там и расскажу.

Снова поднялся на третий этаж, протянул высунувшейся на его стук руке сумку и вызвал такси.

– В «Бункер», – сказал Матвей водителю. – Толстого, десять, кажется.

С Кириллом они учились вместе в универе, вместе получили диплом, а потом иногда пересекались, в основном по делам. Матвей работал более-менее по специальности, Кирилл же забросил журналистику, редакторство и переключился на программирование. Ставил материалы на сайты, следил за их работой и безопасностью.

Кирилл довольно крепко пил и во время учёбы – тогда, особенно на первом курсе, часто компанию ему составлял Матвей, – и теперь. Поэтому немудрено, что он мгновенно согласился посидеть…

«Бункер» был не очень популярным в городе местом. Кухня неважная, крепкий алкоголь дорогой. И когда по ТВ не транслировали футбол, кабак почти пустовал. Но для разговоров он подходил отлично – каждый столик, отделённый стенкой, был почти кабинетом. Так что создавалась атмосфера защищённости от посторонних глаз и ушей.

За тот почти год, что они не виделись, и раньше полноватый Кирилл раздался ещё больше, вернее, как-то обрюзг, орыхлел. Ждал Матвея за дальним от двери столиком, попивая пиво.

– Ты по пиву решил, – разочарованно сказал Матвей, – а я думал, мы водяры хлопнем, как в лучшие годы.

– Можно и водяры. Водка без пива – деньги на ветер. – Кирилл привстал и пожал протянутую руку. – Я работу большую закончил, так что могу с чистой душой…

– А я вот все дедлайны пропускаю…

– Случилось чего?

– Сейчас…

Матвей сделал нехитрый заказ официантке: бутылку «Парламента», кувшин морса, тарелку солений, селедку с картошкой.

– Только картошку, – добавил, – подогрейте, пожалуйста.

– Мы всегда подогреваем, – с наездом в голосе ответила девушка.

– Но попросить я могу? И были случаи, когда подавали из холодильника.

Официантка фыркнула и пошла.

– Не боишься? – Кирилл прищурил один глаз.

– Чего?

– Ну, ещё плюнет в еду. У официантов это, говорят, распространённая месть.

Матвей поморщился:

– Мне не до шуток… Понимаешь, у нас с Алинкой что-то сломалось. Сколько времени жили вообще душа в душу, и после свадьбы, а тут – бац, бац. И как чужие люди.

Он замолчал. Нужна была какая-нибудь фраза Кирилла, чтоб продолжить жаловаться.

– Бывает, – сказал тот. – Если б я хоть знал её, мог бы посоветовать, а так – пару раз видел ещё до свадьбы, на улице, мельком… На свадьбу ты меня не пригласил.

– Да и не было особой свадьбы…

– Да ладно, видел фоточки. Веселье до потолка.

На свадьбу Кирилла действительно не позвали – боялись, что напьется, и теперь пришедшему к нему за помощью Матвею стало неловко.

– Извини… там родные, списки эти… Дело в том, – изменил голос, – что, похоже, разбежимся мы с Алиной.

Кирилл кашлянул, будто захлебнулся пивом:

– Кх!.. С чего вдруг?

Официантка принесла водку, рюмки и морс.

– Давай накатим, и попытаюсь рассказать. Попытаюсь хотя бы… очень сложно…

Выпили. Матвей взял стакан с морсом и увидел на поверхности легкую пенку. Вспомнились слова Кирилла про плевок, стало муторно. Через силу отхлебнул.

– В общем, завели мы кошку…

– О, – Кирилл оживился, – киски, эт хорошо.

– Не перебивай, слушай. И так не могу сформулировать… Короче, Алина захотела кошку, я подарил. Она обещала её кормить, убирать, а сама… Её типа тошнит, она не того ожидала… Но не в кошке дело… не только в кошке. – Матвей наполнил рюмки и скорее осушил свою; запивать не стал. – Кошка – только повод, катализатор, как оказалось.

– Киски, они хорошие, – снова вякнул Кирилл. – Они нервы успокаивают.

– А наша Алину до больницы довела… Короче, банальщина, конечно, но кошка разрушает нашу семью. Удивительно, но мы совсем чужими стали. За какой-то месяц.

– Ну, эт вы зря.

– Да я понимаю.

Принесли соленья. Под них ещё раз выпили. Матвей пожевал маринованным чесноком. Вздохнул:

– И перед собой стыдно, и родителям говорить – тем более… Но… но, понимаешь, теперь от одного голоса её вздрагиваю.

– Киски?

Матвей пригляделся к Кириллу. Тот был уже пьян.

– Ты меня подкалываешь? Стебёшь?

– Да нет, просто запутался. У кисок же тоже есть голос. Они хорошие…

– А у тебя есть кот, кошка?

Кирилл замотал головой:

– Не-не, я ж раздолбай.

– А чего тогда – хорошие, нервы успокаивают? Что ты вообще знаешь?.. И не о кошке я, на самом-то деле. Я о том, что какая-то фигня может всё разрушить. Ссущая на пол кошка – и всё, и любовь испарилась. Раздражение, истерики, психоз…

– Ну. Кошку приучать надо. Дрессировать.

Бешенство подкинуло Матвея над столом. Не от слов однокурсника, а скорее от его тона, какой-то его глухоты, что ли.

– Да пошёл ты, кретин! Алкашня…

Матвей направился к выходу. В спину ударил возмущенный вопрос:

– А вложиться?

Вытащил из кармана деньги. Нашёл тысячную бумажку, вернулся, бросил на стол:

– Жри!

До дома было недалеко. Три автобусные остановки. Можно и пешком.

В голове слегка плыло. Хотелось, чтоб поплыло сильнее… Купил «Туборг». Пил на ходу, проливая на пуховик.

Не думалось, просто шагал, время от времени присасываясь к бутылке.

Вот и дом. Свежий, словно специально к их с Алиной свадьбе построенный…

Поднялся на лифте. Отомкнул дверь. Не разуваясь, не снимая верхней одежды прошёл на кухню. Сел к столу. Вспомнилась пенка на поверхности морса.

– Сука! – И тут же наткнулся на глаза Вассы. Она сидела у батареи и торжествующе смотрела на него. Как победительница.

– Сука, – повторил Матвей. Васса не двигалась, не моргала, не отводила взгляд.

Он поднялся и вышел на лоджию, откатил створку рамы. Посмотрел вниз. С двадцать четвертого этажа земля казалась игрушечной, совсем не страшной.

Шутка

Жизнь у Саватеевых текла по давным-давно установившемуся распорядку. Конечно, детали менялись, но основное оставалось незыблемо.

Юрий поднимался около шести утра и, тихо одевшись, шёл умываться, готовил кофе, а потом закрывался в своём кабинете. Ирина часто просыпалась от его шевелений, шума воды из крана, мягких, но всё равно слышимых шагов, и порой уже не могла уснуть, но вставать не спешила: знала – для мужа эти утренние часы очень важны, в это время он пишет главное…

Раньше, когда дети учились в школе, уже в семь в квартире начиналась суета, разговоры, включался телевизор, а теперь сын и дочь выросли, живут отдельно, и тихое утро растягивается до десяти.

Когда не спится, Ирина пытается читать, в последнее время пристрастилась к соцсетям; встает она около восьми, занимается домашними делами, стараясь не шуметь, готовит завтрак.

Ирина не работает – тот журнал, в котором была редактором много лет, закрылся, а на новое место устроиться оказалось непросто. Иногда из издательств к ней обращаются с предложением отредактировать книгу, случается, сами авторы – таких, правда, теперь очень мало, – просят прочесть на предмет ляпов и неточностей, и платят за это пусть немного, но всё-таки…

Впрочем, Саватеевы не нуждаются. Юрий обрёл известность в начале девяностых, когда накрылась вся эта советская литература с её иерархией, потребовались свежие имена, и одним из них стал тридцатилетний в то время Юрий Саватеев, автор нескандальной, но крепкой, настоящей прозы. Были опубликованы в журналах его повести и рассказы, вышли один за другим три сборника, и с тех пор раз в год-полтора издаются новые, переиздаются прежние, случаются премии, то солидные, то скромные, но всё равно влияющие на продаваемость книг Юрия, повышающие его статус.

Основные же деньги приносят колонки, которые он пишет, семинары, рецензии на этюды учащихся Школы литературного мастерства… Каждая колонка, рецензия, семинар оплачиваются скромно, но, как говорится, курочка по зернышку.

Квартира у Саватеевых хоть и трёхкомнатная, но комнаты маленькие, от центра далековато. Их, в общем-то, устраивает. От лишних вещей избавились, часть мебели отдали детям, часть просто вынесли к контейнерам. Сделали ремонт, заказали натяжные потолки. Просторно, воздуха много. В центр часто ездить причины нет – тем более теперь рукописи и отправляются по Интернету, и доводятся дистанционно. А рядом с домом – Свибловский парк, Яуза: можно отдохнуть от города с его вечным гулом, суетой, запахом сгоревшего бензина…

Гуляют, надо признаться, нечасто. Юрий просиживает за столом часов по шестнадцать. Конечно, с перерывами на еду, на телевизор, который смотрит коротко и как-то слепо, размышляя в это время о том, что пишет, что нужно написать.

Ирина не тормошит его и не мешает, и в этом её роль, если хотите, миссия. Да, такое высокопарное слово вполне уместно. Не мешать, создавая спокойную атмосферу, избавлять от мелких проблем.

Она, ясное дело, знает оскорбительное словцо «жопис», которым припечатывают таких вот женщин – жен писателей, которые сами ничего вроде бы не добились, живут при известном, а то и знаменитом муже.

Наслушалась Ирина этого шипящего «жопис» в спину от молодых прозаичек, поэтессок, окололитературных особ, которых всегда предостаточно на церемониях вручения премий, фуршетах. И всегда, услышав, она мысленно отвечает фразой из фильма «Москва слезам не верит»: «А ты с ним по гарнизонам помотайся». Это когда героиня Ирины Муравьевой завидует жене моложавого генерала.

У них не было особых «гарнизонов», хотя первые годы оказались непростыми. Юрия почти не печатали, квартиру снимали; он работал то в газетах, но быстро понимал, что журналистика мешает ему как прозаику, и уходил в грузчики, дворники, а то и вовсе в никуда, потом возвращался в газеты и снова уходил. Сидел на кухне – квартира была однокомнатная, – и писал, писал… В такие периоды существовали в основном на зарплату Ирины.

Она никогда не попрекала мужа, даже если с деньгами становилось очень туго, ни минуты не сомневалась, что он – талантливый, настоящий, и вот-вот это поймут редакторы, издатели. И они поняли.

Она оберегала Юрия, морально помогала ему, и в этом смысле была классической женой писателя. А эти, которые шипят ей вслед, что они могут? Что им надо? Им страстей подавай, веселья и слёз, сцен, карнавала… Ирина знает, к чему это приводит, чем кончается. Сколько одарённых ребят погибло из-за этих страстей…

Юрий уцелел. Не спился, не запутался в девках, не залез в петлю. Иногда, конечно, выпивал, встречался с приятелями в ЦДЛ или в рюмочной на Большой Никитской. Но именно – иногда. В основном же сидел в кабинете и работал. А потом получал вознаграждения: приглашения на церемонии объявления лауреатов премий, поездки во Францию, Китай, Финляндию, а однажды даже на Кубу… И везде он берёт с собой её, Ирину, жену и соратницу. Друга и помощницу. Он делит с ней свои лавры…

Ирина накрывает на стол и начинает поджидать его выхода. Как всегда, волнуется в эти минуты. Как поработал, как чувствует себя… Вообще-то Юрий болеет редко, ничего – ни желудок, ни суставы, ни давление – не беспокоит. Но вот уже почти десять, а он с шести утра на одной чашке кофе. И выкурил за это время – считай, натощак – сигарет десять.

Одно время она просила его, даже настаивала перед первой сигаретой выпивать стакан кефира или съедать булочку, но Юрий говорил, что после этого очень трудно писать. И Ирина бросила. Он прав, наверное, тем более что биографии многих великих писателей показывают – они тоже работали с пустым желудком, а завтракали очень поздно…

Открылась дверь кабинета, и вышел Юрий. Сказал как бы с недоумением:

– О, привет, Риш?

И Ирина поняла, что утро у него получилось. Когда не получалось, он был словно побит, обнимал её и здоровался жалобно, как маленький, слабый…

Сели есть. Ирина приготовила кашу «Пять злаков» на молоке, порезала ветчинную колбасу, сварила по яйцу в мешочек.

Юрий ел жадно, но, скорее, не из-за голода, а просто не контролировал себя, оставаясь мыслями в работе.

– Как пишется? – спросила Ирина, чтоб вернуть его сюда на несколько минут. Сюда, к ней.

– Пишется? – Юрий оторвался от тарелки, поднял отяжелевшие глаза. – Пишется… Вопрос теперь надо ставить иначе: зачем писать? Что толку? Чья совесть от моей писанины сделается чище? Чья совесть от этого заболит? – Он замолчал и после паузы заговорил быстрее, дрожащей скороговоркой: – У меня, как я узнал сегодня, нет совести, у меня есть только нервы. Обругает какая-нибудь сволочь – рана. Другая сволочь похвалит – ещё рана… Им ведь всё равно, что я пишу! Они всё сжирают! Душу вложишь, сердце своё вложишь – сожрут и душу, и сердце. Мерзость вынешь из души – жрут мерзость… Им всё равно, что жрать. Они всё поголовно грамотные, у всех у них сенсорное голодание… И они все жужжат, жужжат вокруг меня – журналисты, редакторы, критики, бабы какие-то непрерывные… И все они требуют: давай, давай! И я даю, а меня уже тошнит, я уже давным-давно перестал быть писателем… Какой из меня, к чёрту, писатель, если я ненавижу писать, если для меня писание – это мука, постыдное занятие… У меня отравление. А я продолжаю, продолжаю каждое утро… Я верил, что кто-то становится лучше и честнее от моих книг. Чище, добрее… Никому я не нужен… Я сдохну, и через два дня меня забудут и станут жрать кого-нибудь другого… Я хотел переделать их по своему образу и подобию. А они переделали меня по своему. Это раньше было будущее, маячило где-то за горизонтами, а теперь нет никакого будущего. Оно слилось с настоящим. А разве они готовы к этому? Я пытался подготовить их, но они не желают готовиться, им все равно, они только жрут. И теперь я хочу одного – покоя. Понимаешь? Покоя! Больше не хочу ту дрянь, которая у меня накопилась, никому на голову выливать.

Юрий замолчал и снова навис над тарелкой. Жадно, но и с отвращением бросил в рот ложку каши.

– Что ты такое говоришь? – сказала Ирина и услышала, что голос её хриплый, как будто её чуть не задушили и сломали что-то в горле. – Зачем?

Тело было каменным, она не могла шевелиться. Не понимала ещё, но уже знала, что произошло страшное. Рухнуло и придавило её, и ей не выбраться.

Юрий повозил ложкой в тарелке и посмотрел на неё. Но теперь взгляд теплый и озорной.

– Хорошо сыграл? Мне говорили, что у меня есть актерский дар… Это монолог Писателя из «Сталкера». Помнишь – фильм Тарковского… Верней, не из фильма, а из сценария… Стругацкие, конечно, оригинальные были ребята, а Тарковский испортил, считаю, почти всё отсек, весь смысл… Сейчас вот прочитал сценарий и, видишь, с ходу запомнил.

Юрий пригляделся к Ирине и затревожился:

– Ну ты чего? Поверила, что это я сам?.. Ри-иш?.. Да это шутка… Так мощно посидел с утра, пять страниц выдал, ну и решил почитать. Наткнулся на сценарий Стругацких в Интернете, и как-то так зацепило… А мы, писатели, любим, когда собратья плачутся. И мне вот захотелось… Риш, ты чего?..

– Да, – с усилием отозвалась она, – правдоподобно получилось. – И попыталась улыбнуться. – Чай чёрный будешь, зелёный?

– Зелёный, лапулюшка моя доверчивая… Кстати, Тарковский от Стругацких требовал ускучнить сценарий. Хм… Что-то есть в этом – ускучнить… Все стремятся к экшену, действию, к динамике, а он – ускучнить… Само слово-то какое…

Продолжение дня было обыкновенным, и следующий ничем особенно не отличался от предыдущих, и ещё десяток… Будни.

А потом Юрий протянул ей стопочку ещё тёплых, пахнущих принтером листов.

– Закончил повесть.

Ирина всегда становилась первой читательницей его вещей. Не боялась делать замечания. Иногда Юрий пытался спорить, объяснить, но чаще соглашался. Не так: «Да, ты права», – а молча. Просто, читая повесть, или роман, или рассказ напечатанными, Ирина видела, что тот, и тот, и вот тот эпизоды переделаны так, как предлагала она.

– Поздравляю, любимый.

Пообедали, минут пятнадцать посмотрели телевизор, и Юрий поднялся.

– Что ж, пойду вымучивать колонку. Предложили про грамотность написать… Оказывается, есть День грамотности… Колонку назову – «Относительное понятие»… – И, выходя из комнаты, бросил взгляд на повесть; Ирина ответила ему своим взглядом: сейчас начну читать.

Устроилась в кресле, большом – можно сидеть, поджав под себя ноги, а так как-то уютнее; зажгла торшер. Взяла со стеклянного столика листы.

«Давно, ещё до рождения Ильи Погудина, Кобальтогорск был цветущим оазисом цивилизации посреди Саянских гор и тайги… В пятидесятые годы, когда начинались великие стройки, неподалёку от того места, где позже вырос посёлок, нашли залежи кобальта, никеля, меди и решили ставить комбинат. Для полутора тысяч рабочих рубили в котловине меж двух хребтов дома, затем стали возводить кирпичные и бетонные двухэтажки».

Юрий был родом из Сибири, и сквозной темой его творчества стала жизнь её населения. Раньше он часто ездил на малую родину, возил Ирину и детей, а последние годы находил темы, сюжетные завязки в Интернете.

«Илья прибыл домой двадцать пятого июня. Родители отложили разговор на вечер. Или на завтра. Отпустили погулять с Валей.

Гулянье получалось невесёлым.

После объятий и поцелуев, до сих пор неумелых – тычки губами в губы и щеки, – побрели по тротуару с присыпанными щебёнкой ямками. Ямок было много, щебёнка хрупала под ногами».

О чем повесть, Ирина в общих чертах знала – Юрий делился с ней задумками: студент Илья Погудин, уроженец посёлка, одичавшего после закрытия комбината. Илья не помнит хороших времен, он родился тогда, когда одичание шло полным ходом. Родители не смогли вовремя уехать, пытаются выжить здесь, да ещё и заработать сыну на учебу. Ему на вступительных экзаменах не хватило нескольких баллов для бюджетного места, предложили поступить на платное, обещая, что если сдаст сессию на отлично, переведут на бюджет. Но вечно по какому-нибудь предмету выходит четверка, и Илья остаётся на коммерческой форме. Он уже на третьем курсе, порывается бросить универ, но родители против: зря, что ли, столько потратили сил… И вот сын приезжает на каникулы, которые будут посвящены сбору грибов и ягод, шишек, чтобы попытаться продать их и собрать ему на предстоящий семестр…

Ирина давно не могла непредвзято оценить, сильно или не очень написано то или иное произведение Юрия. Когда читаешь на протяжении больше тридцати лет каждый текст одного автора – в данном случае собственного мужа, – привыкаешь к стилю, манере, мировоззрению. В любой повести, любом рассказе, романе Юрия имелись смысл, идея, и они были близки ей. Юрий писал для того, чтобы сделать людей лучше, обратить их внимание на – пусть это прозвучит банально – униженных и оскорблённых. А таковых и сегодня немало…

Ирина привычно увлеклась, вжилась в сюжет, увидела героев, и тут, неожиданно и резко, как в момент, когда вроде бы уже совсем уснул, вспоминается что-то несделанное, или что-то плохое, и это сдирает тёплое покрывало сна, она вспомнила слова мужа: «Я ненавижу писать… постыдное занятие… У меня отравление. А я продолжаю, продолжаю каждое утро… Больше не хочу выливать дрянь, которая у меня накопилась…»

И глаза перестали видеть строчки, и сколько она ни пыталась вернуться к чтению, не получалось.

Тогда, за завтраком, она не обиделась на Юрия, не разозлилась, даже не ощутила сострадания – слишком сильно была потрясена. Придавлена. Потом, как ей показалось, отошла, а сейчас поняла – нет.

Она не бросалась, даже мысленно, такими словами, как «гений», «лучший», но чувство, соответствующее им, сопутствовало всей её жизни с Юрием. И вот каких-то двадцати фраз, не его даже, не им созданных, а из чужого текста, но сказанных как свои, хватило, чтоб «гений», «лучший» исчезли. Остались сухие белёсые разводы, как от испарившейся морской воды.

«Вышли, – Ирина заставляла себя читать дальше, вгоняла каждое слово в голову, как гвозди в доску, – вышли на центральную… на центральную площадь поселка – Октябрьскую, – непомерно… непомерно большую, пред… предназначавшуюся… когда-то для многотысячных демонстраций и парадов… и парадов. Теперь же, в полупустом Кобальтогорске, она… в полупустом Кобальтогорске… она смотрелась как пустыня. Бетонные плиты покрошились, из швов и трещин лезли трава, кусты, ростки черемухи… ростки черемухи, березок. Их вырывали – жители пытались сохранить поселок в порядке, – но безуспешно… сохранить… безуспешно… рано или поздно площадь превратится в пустырь, а потом… превратится в пустырь… и в лесок».

Закончив абзац, на который ушло минуты две, Ирина с облегчением отвела от бумаги ноющие глаза. Посмотрела на темный экран выключенного телевизора, на тахту, на которой они спали с мужем. «Спали с мужем», – повторила про себя, как о другой женщине и другом мужчине. Поёжилась от прокатившихся по спине ледяных мурашек… За мурашками заколотилось в груди. Сердце…

– Что ж это.

Во рту стало горько-горько. И Ирина вспомнила, что так же горько становилось в детстве, когда её обижали.

Медленно поднялась, достала из коробки упаковку корвалола, проглотила две таблетки.

Вернулась в кресло, уселась, поправила торшер, чтобы свет падал на бумагу насыщенней, стиснула стопочку двумя руками и уперлась в строчки. Сколько раз она читала всякое по обязанности, неужели сейчас не сможет дочитать повесть мужа… Но вместо слов на бумаге появилось лицо Юрия, тяжелый взгляд, и зазвучал его глуховатый голос: «Я даю, а меня тошнит, я уже давным-давно перестал быть писателем… Какой из меня, к чёрту, писатель, если я ненавижу писать».

Положила бумагу на столик, закрыла глаза и отвалилась на спинку.

Открылась дверь кабинета. Мягкие шаги. Вошёл Юрий.

– Ну как? – спросил и боязливо, и в предвкушении похвалы.

– Извини… Я ещё не дочитала.

– Да? Там полтора листа всего…

– Что-то нехорошо мне, – сказала Ирина с усилием. С усилием потому, что слово «нехорошо» было неточным.

– М? А что болит?

– Так… Недомогание какое-то.

– Может, лекарства?

Ирина кивнула:

– Уже приняла.

Юрий постоял рядом, погладил её руку и тихо ушёл.

Следующий день начался как обычно. Юрий встал около шести, умывшись и сделав кофе, засел в кабинете. Ирина подремала, посмотрела новости в айфоне, прочитала несколько анонимных исповедей в паблике «Подслушано»; одна исповедь поразила – жена вытаскивала у мужа из пупка катышки, это сделалось для неё этакой традицией, а потом катышки перестали появляться, жена спросила мужа, вытаскивает ли он эти катышки, муж сказал «нет», и таким образом жена поняла, что у него появилась любовница… В половине восьмого поднялась, приняла душ, приготовила завтрак.

За завтраком Юрий спросил о её здоровье.

– Вроде получше, – сказала она. – Сейчас буду дочитывать.

Он кивнул.

Поели, поцеловали друг друга в щёку, и Юрий вернулся к себе; Ирина села в кресло, стала читать.

Несколько строк влились легко, а потом опять ступор, невидимый, но непреодолимый тупик, и – лицо мужа. То, когда говорил о писательстве. И дальше читать уже не получилось. Перебралась на тахту, с тахты – за свой письменный стол… Нет. Нет, нет…

Легла. Смотрела в потолок, пытаясь сообразить, что с ней, разбить это состояние.

Ближе к обеду заглянул Юрий.

– Ну как?

– Плохо… Голова болит.

Но голова у Ирины не болела. Наоборот, была какой-то деревянной.

– Лекарства пила?

– Да.

Не пила. Знала уже, что не помогут.

– Ну ладно, – сказал Юрий. – Полежи.

После обеда – новая попытка читать. И всё повторилось. Ирина заплакала от досады на себя. И вдруг почувствовала к повести отвращение. К этой непрочитанной, но существующей.

Испугалась, принялась убеждать себя, что это не так, что это минутное. А чувство отвращения разрасталось, и вот уже все написанное Юрием стало для неё ложью, гадостью, обманом, в который она верила тридцать лет.

Ужин сил готовить не было. Слышала, как Юрий вышел из кабинета, постоял в дверном проёме в спальню, определяя, дышит ли Ирина, и она задышала громче – жива, спит. Он прошёл на кухню, что-то поел… Походил по кухне, по комнате, которая раньше была детской, а теперь считалась кабинетом Ирины.

И вот вошёл сюда, в тёмную, тихую спальню. Постоял. Ирину стал заливать страх.

– Ты спишь? – спросил шёпотом.

– Уже нет.

– Как себя чувствуешь?

– Так… Юра, – решилась признаться, – я не могу читать твою повесть.

Он как-то судорожно взглотнул, а потом хрипнул:

– Почему?

– Только начинаю, и вспоминаю твои слова… Те, про писателя… Стругацких… И мне кажется, что это ты о себе. И – не могу читать. Уверенность, что смысла никакого нет.

– Хм! В каком смысле – нет смысла?

Ирина понимала, что нужно сесть – лёжа говорить неудобно и невежливо. Тем более говорить о серьёзном. Но не могла. Наоборот, прикрыла лицо рукой, будто защищаясь.

– Ты так убедительно это сказал, что я поверила. Не умом… умом-то я понимаю, что это ты сыграл, а… У тебя в одном рассказе есть слово сибирское – «кишошно». Нутром вот так, до кишок каких-то поверила.

– Ну ведь это шутка! – снисходительно отозвался Юрий. – Розыгрыш обыкновенный.

– Я понимаю.

– Ну и что тогда?

– Я уже объяснила – что. Точнее объяснить не могу… Извини меня, пожалуйста. Уверена, это пройдёт, но сейчас – не могу.

– М-да, – вздохнул Юрий. – Не знаешь, где на что наткнёшься.

Два дня он не напоминал о повести. Но наверняка замечал, что она лежит на стеклянном столике всё на той же странице. На третий, после завтрака, очень осторожно спросил:

– Как, не получается читать?

И Ирина твёрдо – было время понять, что нужно быть честной, – кивнула.

– Ох-х-хох, – Юрий поморщился так, словно удерживал слёзы, – что ж, заставлять не могу. Странно, конечно. Из-за шутки – и так.

– Мне тоже странно. И страшно. Но, Юр…

– Ладно, не надо, – голос его стал сухим, металлическим. – Спасибо, всё было вкусно. Пойду у себя посижу.

– Только не нервничай. И не кури много, пожалуйста.

– Боишься, что потолки пожелтеют?

Это походило на начало ссоры…

Ирина помыла посуду, пошла в спальню. Рукопись лежала на столике.

Хотела взять её и заставить себя читать. Пересилить это идиотское состояние. Протянула руки, и в горле булькнула тошнота. И снова стало горько во рту… Легла.

Через час открылась дверь кабинета, и Ирина почувствовала, что Юрий заглядывает сюда. Замер. Увидел, наверное, что к повести не притрагивались, и вбежал.

– Так нельзя, Ира! – закричал визгливо, дико. – Нельзя так мучить человека! За что?! Что неудачно пошутил? Прости. Прости меня! Но не смей меня мучить! Нужно уважать мой труд…

Ирина дрожала. Не от страха, а от отвращения. И с ужасом понимала – к Юрию. Теперь уже к Юрию.

Он пометался по спальне, упал в кресло и схватил рукопись. Стал ею трясти.

– Я!.. Может, это главное, что я сделал… Ради этого писал остальное. Готовился, руку набивал… Может, поэтому и ляпнул тогда из «Сталкера». Иначе взорвался бы… Нужно было выпустить пар… А ты… Ира, ты меня убиваешь сейчас… У-би-ва-ешь! Ты не можешь вот так… За пять дней не соизволить прочесть двадцать страниц… Не поверю… – И его крик разом превратился в рыдание: – Пожалуйста, Риша… Прочитай… Мне необходимо, чтоб ты… Скажи мне, что я написал… Это говно или нет… Пожалуйста… – Съехал на пол и пошёл на коленях к тахте. – Я пошутил… это шутка была… Ирочка, пожалуйста. Я пошутил, пошутил. Я писатель, я пошутил тогда. Мне необходимо, чтоб ты сказала… Прочитай и скажи… Писатель или нет уже… Риша, пожалуйста! Ира!

Ирина смотрела на Юрия и видела пожилого, жалкого и совсем чужого ей человека.

Дорога

1

Сотрудники трёх министерств выстраивали логистику визита статусной делегации из Москвы, а Сергей Константинович, глава москвичей, взял и спутал все карты.

– Да чего нам эти самолеты-вертолеты! С птичьего полёта всё гладеньким выглядит, ровненьким. По земле надо, господа-товарищи, по земле-матушке. – И, узнав, сколько до стройки, развёл руками: – Ну и чего ради трёх сотен вёрст с копейками на небо забираться? Дое-едем!

Ему пытались объяснить, что дорога неважная, уйдёт не четыре часа, как считал Сергей Константинович, а все восемь, но он не слушал. Да и попытки были, надо признать, слабые, осторожные – Сергея Константиновича боялись.

Это внешне он выглядел добродушным, говорливым дяденькой, на деле же – строгий, суровый, а порой и безжалостный государственный муж. Не раз многочисленные враги пытались накопать на Сергея Константиновича компромат, свалить с кресла, но не получалось. Честный, живущий на положенную зарплату, не высовывающийся без необходимости, зато упорно делающий своё дело. Потому, наверное, и пережил в аппарате правительства пять премьеров, многочисленные реорганизации и чистки…

Сергей Константинович много ездил по стране, и везде, где бывал, после его пребывания вскипала деятельность, повышались показатели, наращивались темпы. Правда, на время. И в правительстве вздыхали: «Было б у нас двадцать таких – мы б не узнали России».

В крае приезд этого человека ждали со страхом, но и с надеждой. Знали – если он увидит, что там-то и там-то действительно недостает финансирования, возникают объективные, непреодолимые для региональной власти сложности, то поднимет вопрос в самых высоких московских кабинетах, поможет, пробьёт…

С возведением завода дела были плохи. Оно почти застопорилось в последние месяцы.

Строительство велось в рамках частно-государственного партнерства, поэтому разобраться в том, кто за что отвечает, кто во что вкладывает и главное – когда вкладывает, было очень сложно, а может, и невозможно. Региональная власть, местные органы федеральной власти и частный бизнес постоянно спихивали ответственность друг на друга.

В борьбе за право встретить Сергея Константиновича у трапа самолета победили региональные – краевые – власти и теперь тешили себя мыслью, что московский чиновник высшего эшелона будет к ним помягче. Конечно, всыплет, найдёт за что, но не так сильно, как бизнесменам и федералам, которые, сидя здесь, в четырёх тысячах километрах от столицы, на всё забили…

Пока первый замгубернатора вёз Сергея Константиновича с его командой из аэропорта на быстрых и лёгких «Ауди», в городе торопливо готовили колонну «Тойот»-внедорожников для похода на стройку. Механики проверяли транспорт, девушки и юноши из администрации загружали багажники водой, едой, тёплыми вещами на всякий случай – в конце мая вечера и ночи случались у них здесь очень прохладными.

Мелкие начальники администрации дрожали, чтобы ничего важного не забыть, – иногда отсутствие шариковой ручки под рукой может привести к катастрофе, – а губернатор переживал, что по пути Сергей Константинович возьмёт и потребует везти его не сюда, а к кому-либо другому. Конкурентов у губернатора здесь полно…

Нет, довезли благополучно, прямо к серому, циклопического размера зданию бывшего крайкома КПСС, где теперь располагалась администрация края.

Сергей Константинович тяжело – под семьдесят всё же – выбрался из машины, глянул на здание, поморщился:

– М-да, замок Волондеморта какой-то. Что должен чувствовать человек, на него глядючи? Какой подъём духа? Эх, господа-товарищи, в прошлом веке живёте. Повсюду стали в веселые цвета дома раскрашивать. Гляньте, какая в Хантах администрация – лебёдушка! А вы тут…

Замгубернатора кивнул помощнику: «Запиши». Знал, что Сергей Константинович ничего не говорит просто так.

Губернатор встретил гостя-инспектора на крыльце, пригласил выпить чаю. Тот отказался:

– Ехать надо. Дело к обеду. Пока доберёмся – солнце сядет. А не терпится поглядеть, чего вы там понастроили.

– Может, на вертолете? – предложил губернатор. – Два часа – и там. Площадка во дворе у нас, вертолеты новые, ребята проверенные…

– Да нет, Алексей Борисыч, – усмехнулся гость, – мы по земле. Поглядим на вашу природу, воздухом целебным надышимся.

Губернатор покивал понимающе-покорно. Спросил:

– Мне с вами?

– Зачем? Ты на крае будь. Рули регионом. Мы сами как-нибудь. Са-ами… Командуй, куда садиться, в какие кареты.

Подкатили к крыльцу четыре огромные черные «Тойоты». Усаживаясь в головной, Сергей Константинович заметил:

– А в Хантах на «уазиках» «Патриотах» ездят. Поддерживают отечественное.

Помощник замгубернатора отметил это в блокноте.

2

Дорога до поры до времени – до старинного сибирского города, нынешнего мощного промышленного центра – была очень даже ничего. Ровный асфальт, две, а местами и три полосы в одну сторону, разметка, карманы… Сергей Константинович умиротворённо комментировал то, что видел из окна:

– Луга-то какие у вас. Май, а трава по пояс. Косить пора. Весной трава самая сочная… Гляди-ка, на горах снег ещё. Прям Швейцария. В Женеве так – на горах снег, а под ними розы цветут… Благода-ать у вас, господа-товарищи.

После промышленного центра повернули строго на север, и километров через тридцать асфальт вдруг кончился, «Тойоты» затрясло. Дорога сузилась, её обступили хилые, кривоватые лиственницы.

Некоторое время Сергей Константинович терпеливо молчал, видимо, ожидая, что это лишь участок такой, отрезок, который собираются ремонтировать. Но прошло десять, двадцать минут, а дорога становилась лишь хуже. Ямы, колдобины, кочки, лужи размером с озера…

Внедорожник осторожно вползал в такую лужу, медленно плыл по ней, натужно урча и захлебываясь.

– Это что это? – в конце концов не выдержал московский чиновник. – Так и будет, что ли?

– Дожди сильные были, – хрипло пролепетал замгубернатора. – Размыло.

– Да тут не дожди… не в дожде дело. Тут надо на вахтовке ездить. Асфальтом и не пахнет, даже гравием…

– Было… И асфальт был, и гравий… сотни тонн… Всё топь сжирает.

– Зимой-то нормально, – стараясь помочь своему начальству, заговорил водитель, – гладенько по зимнику. А сейчас – конечно. Болота вокруг, зыбуны… Каждый ручеек до реки разливается.

Как раз подъехали к такому разлившемуся ручейку.

На присутствие моста ничего не указывало – бурный поток рвался поперёк узкой, бугристой возвышенности, которая служила дорогой… «Тойота» приостановилась; Сергей Константинович вопросительно посмотрел на водителя. Тот беззвучно шевелил губами. Молился, что ли… Помолился и вдавил ногой педаль газа… Сергей Константинович невольно зажмурился и сжался…

Добрались тем не менее. Лишь в одном месте замыкающая колонну машина сползла с раскатанного края дороги в глинистую жижу, увязла.

Потерю заметили не скоро, пришлось возвращаться, вытягивать тросами, подбрасывая под колёса наломанные ветки, жидкий лиственничный лапник.

На закате миновали посёлок строителей, уже впотьмах въехали на территорию дирекции, при которой находилась маленькая, но современная гостиница.

Сергей Константинович не шутил, был мрачен, громко раздражённо сопел, что-то обдумывая. Подчинённые не лезли с разговорами, вопросами. Лишь осмелились пригласить на ужин.

– Не хочу, – буркнул тот, – не до ужина тут. Завтра в восемь нуль-нуль – на стройку.

3

Проверка была доскональнейшей. К полудню директор, инженеры, представители региональной, федеральной властей, партнеры от бизнеса валились с ног от усталости и напряжения. Сергей Константинович задавал сотни вопросов, требовал показать ему тот или иной участок, документы. Все вопросы и требования были по делу, но от этого, а особенно от тона, каким они произносились, отчитывающимся становилось всё тревожнее.

После обеда, который прошёл в напряжённой тишине, собрались в комнате для совещаний. И снова посыпались прямые вопросы Сергея Константиновича, на которые требовались конкретные и прямые ответы. Когда кто-нибудь начинал мяться или строить лабиринты из складных, но пустых фраз, Сергей Константинович перебивал:

– Значит, по существу вы ничего сказать не можете. – И брал в руки карандаш, заносил его, будто кинжал, над записной книжкой. – Что ж…

– Нет, могу! – испуганно вскрикивал уличённый.

Всем было очевидно, что московский начальник взбешен. Взбешён ещё со вчерашнего вечера чем-то не совсем касающимся стройки. Но своё бешенство выплескивает дозировано в таких вот вопросах и угрозах…

Часов около семи вечера вопросы иссякли. Сергей Константинович несколько минут изучал свои записи, а потом, когда, казалось, истомлённые люди начнут падать в обморок или биться в истерике, заговорил:

– Дела, господа-товарищи, не ахти. Скажу больше – плачевно обстоят дела. Все сроки сорваны, планы порушены. Распоряжения правительства и самого президента страны – не выполняются. Причин я увидел море. Виновные… – Сергей Константинович обвёл сидящих за столом придавливающим взглядом. – Виновные тоже очевидны. Если кто считает, что отмолчался, за чужими спинами спрятался – ошибается. Мы всех увидели. Но… – Снова пауза. – Но корень всех проблем и простоев – в дороге. Да. Я недаром от вертолетов отказался, решил проехать по вашей дороге. Увидел. Уви-и-идел! Сто пятьдесят километров дорогой назвать нельзя. Это просека какая-то, а не дорога. И нечему удивляться, что завод в таком состоянии – не успели достроить, а он скоро разваливаться начнёт, люди, как военнопленные… Правильно говорят: дороги – это артерии государства. А ваше строительство без дороги – палец гангренный. Ясно?

Мужчины послушно стали кивать, глядя в стол.

– Вижу, что ясно, – голос Сергея Константиновича стал чуть мягче. – А если ясно, то даю вам всем – всем вместе! – срок до… Когда у вас тут снег ложится?

– В двадцатых числах октября, – торопливо сообщил замгубернатора; с ним сразу заспорили:

– Да в последние годы позже… В первой декаде ноября…

– Так, – стукнул концом карандаша по столешнице москвич, – даю срок до пятнадцатого октября. Октября! Дорога должна быть. У вас четыре месяца с копейками. И… – Он снова обвёл собравшихся своим знаменитым страшным взглядом. – И без спихивания друг на дружку. Завод строим сообща, и дорогу давайте сообща прокладывать. Ведь это позор просто-напросто…

Сергей Константинович хотел говорить дальше, но осёкся. Знал, чем больше слов, тем меньше их вес. Добавил лишь:

– Пятнадцатого октября или сам приезжаю, или присылаю надёжного человечка, которого не задобрить. Если дороги не будет – секир башка всем. Найдём, кого на ваше место посадить. Дефицита в кадрах у нас нету, поверьте. Ясно, нет?

И снова короткие, испуганные кивки.

4

В душе, а то и вслух, шёпотом, Сергея Константиновича хоть и ругали, проклинали, обзывали прыщом, но его правоту признавали. Действительно, дорога была нужна. И грузы возить, и продукты, да и потребность в пассажирском сообщении становилась всё насущнее – посёлок строителей постепенно превращался в маленький городок с капитальными домами, в которых селились семейные; уже и несколько коренных жителей появилось… Вертолеты, водный транспорт, зимник теперь не могли восполнить отсутствие нормальной автомобильной трассы.

Через неделю после отъезда высокого чиновника в здании администрации края состоялось масштабное – человек под сотню собралось за овальным столом и на стульях вдоль стен – совещание.

– Да, задача поставлена непростая, – начал губернатор, – но жизненно важная. Президент много раз подчеркивал, что необходимо развивать, комплексно развивать, Сибирь и Дальний Восток. А без надёжных путей сообщения такое развитие невозможно. Задача… – губернатор перевел дух, – сложна вдвойне, потому что у нас, как, надеюсь, все помнят, на носу зимняя универсиада. Все силы брошены на неё. Но и дорога эта нам необходима… Какие будут предложения?

– Асфальт там ложить бесполезно, – задумчиво сказал министр транспорта, – болото сожрет за одну весну.

– Да, асфальт уже был, а теперь и куска не найдёшь, – добавил один из его замов. – Бетон надо. Бетонку.

Министр строительства и жилищно-коммунального хозяйства согласился:

– Бетон – самый надёжный вариант. – И тут же добавил, оправдываясь: – Но у меня все идёт на объекты универсиады. Цемент не успеваем делать. Так что с бетоном пока нереально.

– А сколько надо плит? – спросил губернатор.

– В штуках?

– Ну да, да.

– Хм… – Министр строительства с ухмылкой специалиста, беседующего с профаном, пододвинул к себе бумажку, стал что-то на ней набрасывать. – Расстояние примерно сто пятьдесят километров… Стандартная дорожная плита – три метра длиной, метр семьдесят пять шириной. На эти три метра нужно не меньше четырёх плит…

– Все понятно, – расстроенно перебил губернатор, – нужны десятки тысяч штук.

– Пятьдесят тысяч, – уточнил кто-то с дальнего края стола.

– Да… Не потянем. У соседей занимать тоже бесполезно.

Замгубернатора с готовностью тряхнул головой:

– Такое количество, конечно, бесполезно. Но, может, хоть мосты нормальные поставить? А то ехали – все семь мостов под водой.

– Мосты зимой ставят, – заметил министр строительства всё с той же ухмылкой.

– Но надо хоть начать что-то делать, – чуть не плача сказал губернатор. – Впереди лето, три относительно сухих месяца. Хоть не всё, но что-то можно предпринять… Господа федералы, представители бизнеса, подключайтесь, пожалуйста, к разговору. Есть идеи?

– Идеи-то есть, – медленно начал член совета директоров одной из частных компаний, участвующей в строительстве, молодой ещё, спортивного вида. – По крайней мере, одна идея.

– Пожалуйста-пожалуйста!

– В Каровском районе, это соседний со стройкой район, есть такой поселок – Ирбинский.

– Да, есть, – с готовностью подтвердил губернатор, чтоб показать: он знает все населенные пункты края.

– Так вот, мы навели справки. Там когда-то был леспромхоз крупный, но уже лет пятнадцать его нет, поселок почти брошен, а вот дорога… Дорога от этого Ирбинского до ж/д станции – прекрасная бетонка. Мы заезжали, видели своими глазами. Хоть самолёты сажай.

– Эт точно, – сказал министр транспорта. – Для тягачей ложили. Лес там был деловой – сосны как на подбор…

Член совета директоров терпеливо выслушал министра и продолжил:

– И вот у нас такое предложение – демонтировать эту бетонку и перебросить плиты на проблемный участок. От Ирбинского до станции километров восемьдесят, как раз половина покроется… Вот такая, в общем, идея.

Когда бизнесмен говорил, многие согласно покачивали головами. Но перевели взгляд на губернатора и перестали покачивать. Брови губернатора сомкнулись на переносице, лоб разрезали глубокие морщины.

– Идея, конечно, заманчивая, – как-то с трудом произнёс он. – Только ведь такой шум поднимется… Была, мол, дорога и – убрали. Ирбинские все пороги обобьют, ещё и демонстрацию устроят…

– А что эти ирбинские?! – вскричал вдруг осмелевший первый замгубернатора. – Знаю я их. Триста люмпенов. Все нормальные давно поразъехались, устроили жизнь, а эти… Ни работы, ничего… посёлок вообще появился из-за леспромхоза. Лес кончился, производство закрылось. Мировая практика – нет работы, нет и поселения. А у нас…

– В Америке вон целый Детройт ликвидируют, – вставил кто-то второстепенный, со стула у стены.

– Вот именно! А мы голову ломаем.

– Ирбинский, конечно, обречён, – сказал министр регионального развития, – пяток лет ещё поагонизирует и – каюк ему. И дорога без ухода развалится. Здесь же появляется перспектива дать плитам вторую жизнь.

После этой реплики больше минуты держалась напряжённая тишина. Все понимали, что решение должен принять губернатор. А он молчал. Смотрел в бумаги перед собой, словно на них были записаны, как в тесте, варианты правильного ответа…

– Что ж, – наконец поднял глаза губернатор, – доводы весомые. Будем демонтировать и вывозить. Восемь десятков кэмэ покроем. Ещё на двадцать как-нибудь наскребём из краевых резервов. Бизнес, надеюсь, поможет ещё каким-то количеством. Так?.. Авось осилим. – Губернатор повернулся к сидящему справа первому заму: – А вы, Вячеслав Романович, подготовьте ирбинского главу сельсовета, или кто у них главный, участкового, чтоб не допускали всяких выходок.

– Скажу, что дорога в аварийном состоянии, выработала ресурс. Движение там совсем жидкое, обойдутся гравийкой.

– Хорошо… И технику надо собрать. Приехали, сняли, увезли. Без волокиты. Чтоб не успели опомниться… Ладно, – вздохнул губернатор с облегчением, – на этом и порешим. Всем спасибо.

Ёлка

Утром Зоя Сергеевна почувствовала себя лучше и решила поехать в город – кончались лекарства.

Можно было отдать рецепты Ольге, соцработнику, но что уж совсем в избе скисать: съездит, походит хоть возле станции по магазинам, на жизнь посмотрит. Прикупить чего-нибудь вкусного надо – Новый год на носу…

До часу дня береглась, меньше шевелилась, стараясь не потерять редкое теперь состояние, когда ничего не давит, не ломит, ноги двигаются, в глазах ясно, грудь дышит.

Осторожно оделась в выходное, с боязливой медленностью сняла с полочки сапоги, которые не обувала несколько месяцев. Но они не ссохлись, и ноги не распухли. Слава богу.

Открыла шкаф, достала шубу, которой до сих пор гордилась. За сорок лет шуба поистерлась, лезла, но по-прежнему была ей дорога. Вся жизнь вспоминалась, когда вынимала её из чехла, тоже старого, напитанного пылью, которую ни выбить, ни выстирать – вросшей в ткань пылью времени…

С каждым разом шуба становилась для Зои Сергеевны тяжелее и тяжелее, и сегодня она испугалась, что придавит, прижмёт к земле и не даст идти.

Но отважилась, надела и в этот раз, постояла, привыкая к ней. Прошлась немного – от шкафа до двери и обратно – поняла: выдюжит.

Закуталась в платок, на платок нахлобучила твердую, будто кость, соболью шапку, пошитую по моде семидесятых, а сейчас смешную и нелепую. Зато, как и шуба, дорогую ей. Теплую. Взяла потрескавшуюся кожаную сумку с документами, таблетками и ещё одной сумкой, тряпичной, для покупок, вышла.

Замкнула избную дверь, потом сенную, потом калитку, медленно, толкая вперёд то одну ногу, то другую всем телом, побрела по тропинке, похожей на туннель меж снежных стен, к остановке.

…Съездила благополучно. За два часа от прихода в город дневного и отхода из города вечернего автобусов успела выкупить лекарства, обойти несколько магазинов. Тряпичная сумка наполнилась сосисками, замороженными пельменями, куском копченой горбуши, мягкими пряниками, пакетиком шоколадных конфет, мандаринками. Конфеты и мандаринки раздаст соседским ребятишкам тридцать первого числа…

Брала всего Зоя Сергеевна понемногу, но всё равно сумка быстро стала почти неподъёмной.

– Что ж, ладно…

Постояла, отдыхая, на крыльце «Ермолинских полуфабрикатов». Смотрела на спешащих людей, едущие машины, на дома в пять этажей, пестроту рекламных вывесок.

Город был крошечный – разросшееся село, – но для Зои Сергеевны он давным-давно стал центром мира.

Сюда, в этот район, она приехала в девятнадцать лет, после окончания педучилища в Костроме. Где родилась, кто её родители, Зоя Сергеевна не знала. Её вырастили в детском доме, куда попала трёхлетней, весной сорок второго. Может быть, была из эвакуированных детей Ленинграда, может, ещё откуда-то; потом, много десятилетий подряд, она слушала по радио передачи Агнии Барто и Левитана и ждала, ждала, что вот сейчас услышит, что ищут её, девочку по имени Зоя, которая была одета в бордовое пальто, белую вязаную шапочку, у неё родинка на левой руке возле локтя… Берегла сохраненные воспитательницами пальтишко и шапочку, как доказательство, что это она. Но никто её не искал.

Приехала сюда по распределению, была направлена в деревню, учила детей. Вышла замуж, родила двоих сыновей. Три десятка лет жизни крепкой семьей, а теперь – снова одна.

Дальше этого города она была один раз, всё в той же Костроме, на пятнадцатилетии их выпуска. Сюда же ездила часто с мужем – отдохнуть от деревни. Сидели в молодежном кафе, ходили в театр, хоть и любительский, но настоящий, ночевали в гостинице с ванной и унитазом, брали и возвращали в библиотеку книги; здесь Зоя Сергеевна рожала детей, здесь лежала в больнице, навещала в больнице мужа…

Рядом с автостанцией была столовая, и Зоя Сергеевна поела в ней. Когда-то брезговала есть не самой приготовленное, мутило от запаха общественной кухни, и вспоминался детдом, а в последние годы потянуло… Солянка оказалась вкусной, сытной, и второе – куриная грудка с картофельным пюре – но она не доела. Выпила полстакана брусничного морса, посмотрела на часы. Пора.

Вечерний автобус был полон, но стоять не пришлось. Какая-то девушка уступила место.

– Спасибо, – изо всех сил стараясь выказать благодарность, что давалась ей всё труднее, сказала Зоя Сергеевна.

Место оказалось у окна. Внизу шёл обогреватель, и подмерзшим ногам стало тепло, хорошо. Но нашлось, о чём волноваться, – пельмени в сумке наверняка оттаивали. Слипнутся, и потом мучайся с ними…

Отодвинула сумку как можно дальше от обогревателя, подставила кондукторше льготную карточку, чтоб отметила своей пищалкой, и стала смотреть в окно.

Природа у них неживописная. Поля, поля, и лишь в редких колках рощицы березок. Поля поделены снегозащитными полосами из тополей. Сейчас, в декабре, тополя совсем черные, страшные, как скелеты чудовищ.

И всё это до самого горизонта, до самого горизонта. Равнинная Сибирь.

Их село, как и другие здесь, среди полей. Зелени мало, а теперь так вообще серое одноцветье. Скопление сухого дерева и строительного камня.

Попросила кондукторшу остановить ближе к дому. Та поворчала: «Не положено, нам за это выговор», – но сказала, что-то водителю, и тот кивнул. Кондукторша, в свою очередь, кивнула Зое Сергеевне.

Несла сумку и с каждым шагом радовалась всё сильнее: дойдёт, и на этот раз смогла, значит, и ещё съездит, и ещё. Как нормальный, полноценный человек. Гордилась собой, очередной победой над немощью.

Вот уже прясла её поля под картошку – сейчас оно ровно покрыто снегом, а летом почти всё зарастает лебедой и свекольником. Ей картошки много не надо… Вот забор огорода, невысокий, с щелями; вот дотелепалась и до глухого забора, за которым двор.

Свернула к воротам и остановилась: сильно, но мягко, как подушкой по голове, ударила, оглушила перемена – чего-то, что привыкли встречать глаза, недоставало. Этого важного, а может, и главного теперь.

Минуту или несколько секунд, растянувшихся для неё до долгой минуты, Зоя Сергеевна старалась понять, чего же нет.

Не было елки в палисаднике. Была сорок лет, и вот исчезла.

Не веря себе, Зоя Сергеевна медленно подошла к изгороди. На снегу глубокие следы ног и проволоченных веток, зеленело несколько иголок, а на том месте, где росла ёлка, торчал пенёк и желтели крошечки опилок…

Зоя Сергеевна растерянно огляделась по сторонам. Улица была пуста, окна домов темны и безжизненны. Все, даже собаки, часто бегавшие на воле, казалось, попрятались и следили за её бедой. И деревня, ставшая родной за шестьдесят лет жизни здесь, сразу стала чужой, враждебной, опасной.

Глотая едкие слёзы, текущие из глаз не на лицо, а внутрь, в горло, втащилась в избу. Хватаясь за печку, буфет, стену дошла до кровати. Упала на неё. Покатилась то ли в сон, то ли в смерть, но вспомнила, что на полу осталась сумка, а в ней пельмени.

Привыкнув отодвигать болезни, горе, усталость выполнением необходимых и срочных дел, поднялась, разобрала продукты, а потом уж легла. И снова покатилась…

«Печку затопи, – потребовал какой-то, словно снаружи, голос, – вымерзнет ведь, и околеешь».

Но она мысленно отмахнулась: «И пусть теперь. Пора». Лишь натянула поверх шубы край покрывала…

Не околела. Утром стукнули в дверь, а потом та заскрипела. Шаги.

– Тёть Зой… – голос соцработницы Ольги, прозвучавший и испуганно, и будто с облегчением.

Зоя Сергеевна открыла глаза. Поняла, что не спала. В другом каком-то состоянии находилась – не во сне.

Ольга вошла в комнату, повторила:

– Тёть Зой…

Всматривалась в её лицо; Зоя Сергеевна шевельнула рукой, и Ольга жалобно улыбнулась:

– Живые? Слава богу!

– Оля, они… – Зоя Сергеевна не знала, кто эти «они», но ведь кто-то сделал это. – Они ёлку срубили.

– Елку?.. Ой, значит, вашу на площади ставят.

– Что? – К Зое Сергеевне стала возвращаться жизнь.

– Да на площади ёлку ставят. Я шла, ещё думаю, откуда такая… Вы не волнуйтесь, тёть Зой, не волнуйтесь только.

Ольге было уже под пятьдесят, но Зою Сергеевну она называла так по привычке – тётей. А Зоя Сергеевна в последние годы старалась воспринимать её только как соцработника – вообще хотела забыть прошлое, чтоб не мучить больную, старую, но такую живучую душу, – хотя то и дело видела в Ольге девчонку, переходила с сухого общения к сердечному…

– Оля, послушай, – стала просить, – ты меня доведи туда. Пожалуйста.

– Сейчас? Давайте дом протопим, чаю выпьете. Вы ведь замерзли совсем.

– Пойдём, Оля… пойдём…

Зоя Сергеевна не знала, зачем надо идти в центр села, смотреть на срубленную ёлку. Чтобы ещё сильнее расстроиться? Кому-то в глаза посмотреть?.. Но идти было необходимо. Как на прощанье с дорогим покойником.

Ночью выпал свежий снег, и опилок в палисаднике, бороздок от проволоченных веток видно не стало. Будто и не росло здесь ничего сорок лет.

Сорок, а вернее, лет сорок пять назад Зоя Сергеевна привезла из Костромы маленькую ёлочку. На память. Решили тогда с однокурсницами накопать ёлочек и развезти по всему Союзу, по тем уголкам, куда их разбросало.

Посадили вместе с мужем и сыновьями. Старшему было тогда девять, младшему шесть… Поливать деревце было их обязанностью, чуть ли не главным делом всего детства. Без полива в их климате елка могла погибнуть за две недели.

Не погибла – вымахала высокой, пушистой. Давно нет старшего сына, нет мужа, четыре года назад умер младший, и ёлка осталась её единственным близким существом. Где-то есть внучата, но где они…

И опираясь на руку Ольги, как ей казалось, шагая, а на самом деле с трудом, медленно переставляя ноги, Зоя Сергеевна видела перед глазами одну и ту же картину, чёткую, словно это было сейчас, наяву: они вчетвером на тихом летнем закате вкапывают в землю крошечный колючий комок. И муж учит сыновей: «Высоко ствол нельзя засыпать, а то погибнет. Вот, видите эту полоску, до неё надо. И поливать, поливать не забывайте. Ёлочки воду очень любят».

Муж постепенно старел, сыновья взрослели, ёлка росла. И вот пережила всех, кроме неё… Не раз Зоя Сергеевна задумывалась, что вот она умрёт, избу, ветхую, с рассыпающимися завалинками и трухлявыми углами сруба, растащат на дрова, её место зарастет крапивой, а елка будет расти ещё долго-долго. Кому она нужна, кому мешает… Только радует взгляд вечной зеленью.

– Передохнёте, тёть Зой? – спросила Ольга. – Совсем тяжело дышите.

– Ничего… дойду…

Дошла. Увидела на площади, которую окружал клуб, сельсовет, заброшенный нынче кирпичный универмаг, свою ёлку. Её как раз наряжали двое парней. Один стоял на стремянке, другой подавал ему большие золотистые шары.

– Вам кто… Вам кто разрешил пилить! – крикнула Зоя Сергеевна.

Обернулись. Узнала – местные, она их учила, и муж учил. Она в первых классах, он потом – физике… Сейчас не помнила, как их зовут.

– Кто разрешил? – повторила, чувствуя, как её заливает раскаленный гнев, топя собой горе. – Воры!

– Чего – воры, – обиженно ответил один, со стремянки, и шар на шнуре в его руках закачался. – Нам Дмитрий Палыч сказал. Срочно, сказал.

– Кто это – Дмитрий Палыч? – Зоя Сергеевна растерянно повернулась к Ольге.

– Ну как – глава. Глава администрации. Дима Черногривов.

– Дима…

Ей представился Черногривов. Не таким, какой стал сейчас, а каким был в школе. Хорошо учился, хорошо себя вёл, был правильным и дисциплинированным… Окончил одиннадцать классов и поступил в институт. Потом где-то работал. Вернулся сюда лет пять назад – был назначен главой их села… муниципального образования, как сейчас говорят.

Встречала его Зоя Сергеевна считаные разы – на улицу выходила редко, – но каждый раз он вежливо с ней здоровался. Как-то спросил про самочувствие, нужна ли какая помощь.

– Дима… Дима не мог… И не надо врать мне тут.

– Да вон он сам. Спросите.

Дима, Дмитрий Палыч, шёл к ним от здания сельсовета твёрдым, уверенным шагом. Снег повизгивал под подошвами.

– Здравствуйте! – кивнул разом. – Что случилось?

– Да как – что… – Гнев Зои Сергеевны снова сменился горем. – Взяли и срубили… Это ведь для меня… Это ведь память…

– Сочувствую. Но!.. Но дерево мы были обязаны демонтировать уже давно. Это регламентируется законом, – стал объяснять Дмитрий Палыч без напора, нервов, но так, что каждым словом будто вбивал в голову Зои Сергеевны гвозди. – Ель была угрозой и для жителей, которые ходили мимо, и для вас самой. У елей очень слабая корневая система неглубокого залегания. Любой ураган мог повалить её на ваш дом. Дерево, – Дмитрий Палыч взглянул на ёлку, – серьёзное, поэтому могло причинить большие разрушения, а не дай бог и к жертвам привести. Поэтому, уважаемая Зоя Сергеевна, это необходимость. Любая проверка могла нам такое устроить…

– А меня, – наконец нашла силы ответить Зоя Сергеевна, – а меня спросить?

– Я ребятам велел, чтобы предупредили. Они постучали – вас не было. И демонтировали без вас.

– Но ведь это мой участок. Без меня как же? Как воры залезли…

Дмитрий Палыч приподнял руку, как бы защищаясь, а точнее, предостерегая Зою Сергеевну.

– А вот здесь – секундочку. Мы как раз перепроверяем кадастровые документы, и увидели, что палисадник не входит в территорию вашей усадьбы. Так что по закону, – он выделил последнее слово, – посадка находилась на улице. Общественном месте. Поэтому, Зоя Сергеевна, не сердитесь и поймите нас правильно – мы заботимся о благополучии всех жителей нашего села. А чтоб дерево принесло пользу – решили использовать его как новогоднюю ель.

Придавленная этим стальным монологом, Зоя Сергеевна развернулась и пошла в сторону дома. Её нагнала Ольга.

– Вы только не переживайте, – зачастила, беря под руку, – может, он и прав. Ладно? Пойдёмте… у меня ведь уже время выходит, к Вере Михайловне ещё надо… Воды-то вам нужно? Прибраться?.. Печь затопить?

Зоя Сергеевна молчала. Передвигала ноги, слепо смотрела вперед… Она не раз лежала в больнице, были и две операции. Но из нее ничего не вырезали. А сейчас было ощущение, что вырезали. Душу, может быть. Вырезали и бросили прочь. И вот она существует, шевелится, вдыхает и выдыхает, но уже не живёт. Даже горя уже не чувствует, не сжимается что-то в груди, когда вспоминает о муже, о сыновьях, о внуках, которых давно не видела и наверняка уже не увидит…

Почти месяц не выходила за ворота. Да и во двор – лишь до туалета и взять дров из поленницы. Ольга несколько раз заговаривала про баню – Зоя Сергеевна отмахивалась: не надо. И добавляла про себя: «Умру, вот и помоют, наверное». Жалости к себе не чувствовала, наоборот, какое-то презрение: не только ёлку не сберегла, но и этому Диме ничего не ответила – выслушала объяснения-плевки, утёрлась и пошла.

Ольга готовила еду раз в три дня, приносила воду, мыла посуду, протапливала печь и просила, чтобы Зоя Сергеевна топила.

– Если что случится с вами, – почти плакала, – на меня ведь всё повалят. Уволят, ещё и дело заведут. Держитесь, пожалуйста. Весна скоро.

Зоя Сергеевна держалась: бросала полешки в топку, что-то ела из кастрюлек. Видела в холодильнике киснущие, с синеватыми лишаями плесени мандарины, которые покупала для соседских ребятишек, и ощущала нечто вроде удовольствия: позволили ёлку спилить, и не достались вам мандаринки, и ничего больше от меня не получите.

В конце января собралась с силами и духом, вышла за калитку. К хлебовозке. Долго перед тем убеждала себя, что очень хочет пирожок с луком, яйцами. Вот съест его, и вернутся силы, желание жить.

Могла попросить Ольгу – хлебовозка раз в три дня в одно и то же время объезжала село, кроме хлеба в будочке были пирожки, печенье, сухарики, – но нужно было купить самой. Обязательно… Зоя Сергеевна посмеивалась над этой мыслью, над тем, что таким способом хочет обмануть себя, вернуть душу, и всё же убеждала: вставай, оденься, выйди.

И вот собралась к тому часу, когда хлебовозка – старый «уазик», прозванный «таблеткой» – должна была проезжать по их улице. Услышала гудок, поднялась со стула, толкнула дверь.

Брела к машине, не глядя в сторону палисадника. Все силы вкладывала в то, чтоб не повернуть голову.

– О, Зоя Сергевна, – обрадовался ей хлебовоз Виктор, – давненько не видно вас. Болели или уезжали куда на праздники?

– Куда мне ехать… Три пирожка с луком, яйцами. – Протянула деньги, и рука задрожала – Зоя Сергеевна испугалась, что пирожков нет, и тогда обратно она уже не дойдет…

Витя тряхнул головой, выдвинул один из деревянных лотков, надел на руку полиэтиленовый мешочек и зачерпнул в него три пирожка.

– Пожалуйста. Ещё теплые. – Принял деньги, горстку монет, стал считать.

– Тут без сдачи. – Зоя Сергеевна заранее набрала нужную сумму, несколько раз проверяла.

– Ага, спасибо. Ну, здоровья вам.

Понесла пирожки домой, забылась и глянула на то место, где месяц назад зеленела высокая и пушистая ёлка. Теперь там стояло что-то бледно-зелёное, покрытое снегом.

На секунду Зое Сергеевне показалось: время открутилось на много-много лет назад, когда ёлка ещё была маленькой, и сейчас её встретят в избе муж, сыновья-школьники. Обрадуются пирожкам. Даже успела пожалеть, что купила три, а не четыре…

Подошла ближе. Это была искусственная ёлочка. Кое-где висели нити золотого дождя, а к одной из веток была прикреплена проволочкой бумажка.

Зоя Сергеевна сорвала её, стряхнула снег. Прочитала, отводя бумажку подальше от дальнозорких глаз:

«Бабушка Зоя, мы очень сожалим, что твою ёлку срубили. Мы даже не веселились, когда увидели её на площади. Мы дарим тебе нашу елку. Пусть она здесь стоит. Она не вырастит, но будет. Дети».

Наверное, нужно было заплакать. Но ей не плакалось. В груди было пусто и темно… Смяла бумажку, сунула в карман пальто. Пошла дальше. Пирожки остывали.

Напрямик

– Да, Валя, да… Не плачь, – кивала мама, отстраняя журчащую голосом трубку от уха. – Да поняла я всё… Поговорю… пришлю… – Смотрела, сморщившись, на ковёр на стене.

Положила трубку на рычажки старого розового телефона, перевела взгляд на Настю.

– Валентина звонила. Таблетки просила привезти. У неё кончились, а сама не может, плохо ей совсем… Отвезешь?

Настя только вчера приехала домой после зимней сессии.

Радость от удачно сданных зачетов и экзаменов, родная комната, в которой не была почти пять месяцев, добрый и неспешный разговор с мамой после ужина, глубокий, здоровый сон наполнили Настю светлой силой и энергией, и она без былого канюченья согласилась.

Под настроение дорога до тёти Вали показалась ей быстрой и лёгкой, сама тётя Валя, давно болеющая, озлобленная этой болезнью, – милой и ласковой, как когда-то, когда Настя была маленькой девочкой…

– Я тогда соберу, а ты одевайся, – сказала мама. – У неё и переночуешь. Ладно? А утром – обратно. Ночью не надо, злых полно… Ладно?

– Да, мам, конечно.

Мама стала хлопотать, Настя засмотрелась на неё… Старенькой стала. Не лицом, не фигурой, а движениями… Хотелось сказать: «Не торопись, мама, не волнуйся». Не стала. Что ж…

Оделась потеплее под мамины советы – «кофту не забудь, колготки шерстяные», – приняла тяжёленький пакет.

– Там лекарства и еды кой-какой… Валентине-то и до магазина сходить… Ох… Ну, с богом, доченька.

– Пока, мам, – Настя приобняла её, поцеловала в мягкую щеку, – до завтра.

Открыла дверь, но мама удержала, засыпала скороговоркой вопросов:

– Сотовый-то взяла?.. Деньги есть на нём?.. А у тебя?.. Дорогу помнишь до остановки?

И Настя почти механически отвечала:

– Да, мам, есть… помню… всё в порядке.

– И осторожней, пожалуйста. Не разговаривай с кем попало. Всякие лезут…

– Хорошо, конечно…

Сбежала по лестнице, вышла на улицу. Облегчённо выдохнула. Мамина забота, такая дотошная и навязчивая, не раздражала уже, как раньше, но утомляла. Да и смешила чуть-чуть. Ведь как-то же полтора года по пять месяцев она живёт без пригляда мамы, нормально питается, одевается, но стоит ей вернуться, и мама следит за каждым шагом, даёт и даёт советы. А скажешь ей об этом хоть и с улыбкой – обидится… Ничего, пусть: в этом, наверное, и смысл жизни матерей – заботиться…

Их город совсем небольшой, но своего рода столица нескольких районов. Здесь и все важные учреждения, и межрайонная больница, театр, музей… Есть и автовокзал, откуда «пазики» уходят развозить и собирать пассажиров по ближайшим и дальним посёлкам, сёлам, деревушкам. Правда, «пазики» ездят редко – в основном по утрам и вечерам. Днем их заменяют «газели»-маршрутки. И Настя направилась к той остановке, куда причаливали «газели», что заворачивают в то сельцо, где живёт тётя Валя.

Тётя Валя, мамина сестра, была последней обитательницей громадного родового дома. Одни из этого рода разъехались, другие умерли, а тётя Валя вот остаётся. Ясно, что ей там одиноко – соседи не родня, – тоже хочется в город, но дом в медленно гибнущем сельце стоит копейки, здесь и на развалюху на окраине не хватит, не говоря уж о квартире.

Как одинокая пенсионерка и инвалид тётя Валя подала документы на социальное жильё в городе – однокомнатную квартирку, которую нельзя ни продать, ни завещать и в которую после умершего пенсионера-инвалида вселится следующий, – но очередь была длинной, и в то, что ей удастся дожить до новоселья, тётя Валя не верила.

Настя догадывалась: сестры тайком мечтали, что она выйдет замуж в том городе, где учится, поселится у мужа, конечно, хорошего, интеллигентного, обеспеченного, а тётя Валя переедет к Настиной маме. И они будут вместе. Пить чай, смотреть телевизор, беседовать, ждать, когда их навестит дочка и племянница.

Личная жизнь у обеих, что называется, не сложилась. Были мужчины, но они не стали мужьями. У мамы хоть появилась она, Настя, а тётя Валя совсем одна.

Прямо скажем, красавицами они не были. На старых фотографиях Настя видела коренастых, с какими-то испуганными глазами, жидковолосых, тонкогубых девушек. Одежда мешковатая, плечи опущенные… О таких всегда говорят: дурнушки.

Настя и у себя отмечала черты таких дурнушек и старалась поддерживать фигуру, осанку, быть обаятельной. Знала, что красоту можно восполнить симпатичностью, стильностью. Главное, не переборщить, – в общаге легко если и не стать, то прослыть шлюшенцией. Навесят этот ярлык, и шагай с ним дальше по жизни.

Девушке нужно быть всегда настороже, опасаясь не только окружающих, но и себя саму. Многих, очень многих заносит, а потом уже ничего не исправишь. Или уезжай в другое место, где тебя никто не знает, или принимай предложение какого-нибудь удода, который, как говорится, ни туда-то, ни в Красную армию…

Так, вот и остановка. Под навесом из пластикового стекла и рядом с ним стояли, топтались – скамейка сломана – человек пятнадцать. Мужчины, женщины. Настя сразу, без усилий, определила, кто местный, а кто из деревень. Даже не скажешь, чем именно отличаются – одежда вроде одинаковая, сумки тоже, да и лица похожи. Но всё же видно: вот эта из деревни приехала на два часа, а эта горожанка в первом или втором поколении.

Подошла «газель», но не та, что была нужна Насте, – эта петляла здесь, по улицам. И те, в ком угадывались жители города, забрались в неё. «Не обмануло чутьё», – похвалила себя Настя… Маршрутка тронулась, оставшиеся провожали её завистливыми и злыми глазами.

Было холодновато. Дым из выхлопных труб закручивался спиралью, пах черемухой…

– Уже полчаса ждём, это ж надо! – вскрикнула высокая, большая женщина с большой клетчатой сумкой у ног. – Не могут расписание вывесить!

– Да какое тут расписание, – пританцовывая на утоптанном до каменной плотности снегу, отозвался дядечка в шубе из искусственного меха. – Это ж пираты.

Другой, помоложе, в тонкой куртке, буркнул:

– Какие, мля, пираты ещё?

Видимо, уловив в его голосе угрюмую угрозу, тот, в шубе, стал объяснять:

– Незаконно они возят. Проедут по остановкам, наберут кто есть – и погнали. Ни билетов, ничего… Могут вообще сюда не завернуть… Автовокзальские сколько раз, слыхал, сулились поймать да поучить.

– Они поучат, – хмыкнула женщина в ярко-красном шерстяном берете. – Все они повязаны там… Вот второй месяц в аптеку мотаюсь и добиться не могу, будет моё лекарство или сняли его окончательно.

– А что за лекарство-то? – спросила большая женщина.

В красном берете сказала что-то тарабарское – Настя не разобрала, – а большая испуганно-приглушённо, как по секрету, сообщила:

– Это ж гормональное!

– И что? – наоборот, громко усмехнулась в красном берете. – Я уж своё отрожала. Трое олухов на шее. Жрут и спят.

«Бедная, – глядя на её сухое сероватое лицо, подумала Настя. – И все на лекарствах».

– А позвонить не легче? – спросил молодой симпатичный парень в черной шапочке.

– Куда позвонить?

– В аптеку. Узнать – есть в продаже, нет…

Женщина в красном берете отмахнулась:

– А что толку…

На долгую минуту остановка замерла и замолчала. Как-то окаменело замерла и замолчала. Люди не двигались; Настя готова была испугаться и поводить перед лицом ближайшего рукой: эй, ты где… Но тут парень шевельнулся, кивнул:

– Ну да, толку мало.

– Да не мало, а нету. Нету! – в голосе женщины в берете послышались слёзы. – Последние нервы лопнут гудки их слушать.

– Ну да, ну да…

Настя наблюдала за людьми, ловила интонацию их голосов, их взгляды, и ей всё сильнее становилось их жалко.

Наверное, это после месяцев в большом городе, лекций, общения с умными и образованными людьми, пыталась понять она. Великие события истории, великие личности, кровавые бунты, гиль, реформы… И вот этот десяток человек на этой остановке, одной из тысяч подобных остановок по стране, где так же толкутся по десять, двадцать подобных, – они словно вне истории, вне времени. Кажется, могут так стоять и вяло жаловаться друг другу бесконечно. И морозец – не очень большая помеха. Привыкли…

Но вдали улицы показалась пассажирская «газель», и люди мгновенно подобрались, стали скапливаться, прессоваться на том пятачке, возле которого обычно останавливались автобусы.

Даже слегка стали подпихивать друг друга локтями и бедрами.

И в Насте проснулось вроде бы надёжно забытое, вымывшееся полутора годами учебы, – и она тоже принялась пробираться ближе к бордюру, мягко, но решительно оставляя за спиной других. Очень не хотелось минут сорок стоять, скорчившись, в проходе «газели» или вовсе не влезть…

Это была не та «газель». Городской маршрут. И Настя почувствовала что-то вроде злобы к городским; к тем, кто через несколько минут выскочит из этой «газели» возле своего дома и окажется в тепле и уюте… Эта пугающая её, но непреодолимая злоба не успела разрастись – подошла нужная маршрутка, с вывеской на лобовом стекле: «Большие Кныши». Значит, едет до этого села, по пути останавливаясь в десятке других. Ине, Шошине, Ойхе, Шалоболине… Заворачивает и в нужную Насте Новопокровку.

Настя забралась в «газель» одной из первых, и ей повезло – заняла сиденье над бугром колеса. Ногам неудобно, поэтому, видно, туда и не садились до последнего… Ничего… Кое-как устроила ноги, положила на колени пакет. Рядом, буквой «г», встал и сердито засопел дядечка в искусственной шубе.

Газель тронулась, проехала метров десять и остановилась.

– Деньги передаем, – сказал водитель.

Пассажиры зашуршали.

– Передайте…

– Докуда едете?

– До Шошина.

– А я до Ини.

– До Шошина ещё вот возьмите.

– До конечной…

Настя достала кошелёк. Спросила:

– А до Новопокровки сколько стоит билет?

И тут же – расстроенный и удивленный вздох:

– Что, ещё и в Новопокровку заворачивать будем?

– С полчаса терять, – откликнулся кто-то ворчанием. – Там ещё и дорога такая – трясун.

– Да уж вечно что-нибудь…

Ещё не поняв, что значат и чем грозят ей эти вздохи и ворчание, Настя повторила:

– Сколько до Новопокровки будет?..

– Да не будет! – выкрикнула большая женщина с крепкой, ударившей Настю, как камень, ненавистью. – Не заворачивает он туда.

Большую с готовностью поддержали:

– Напрямик он идёт, без Покровки этой…

– Как это не идёт?! – возмутилась Настя, теребя кошелёк. – Всегда заходил…

– Ещё есть кто до Новопокровки? – громко спросила большая; никто не ответил, и она торжествующе объявила: – Вот, нету никого. И ему ради одного крюк такой делать?

– Действительно, – хмыкнул стоявший над Настей дядечка в шубе. – Вылазь давай, на автовокзальском доедешь.

– Не задерживай! – сзади её ткнули в спину.

– Во… – Настя задыхалась от обиды и растерянности. – Водитель… вы заезжаете в Новопокровку?

Водитель не ответил. То ли не слышал за общим шумом, то ли не хотел услышать.

– Ну выходишь ты, нет? – досадливо простонала женщина в красном берете, и её стон особенно поразил Настю. От этой женщины, которую успела пожалеть на остановке, не ожидала…

– Сволочи! – вырвалось.

– Ишь ты! Она ещё и оскорблять тут будет!

– Ну-ка вылазь, хамка такая, а то как кошку лишайну вышвырнем!

– Вставай, чего… – Дядечка в шубе больно потянул Настю за плечо. – Сколько можно…

– Не трогайте меня!

– Да кому ты сдалась, – хохотнула большая женщина, – трогать тебя ещё.

– Королевна, мля…

– Да пошли вы, уроды, блин!

Захлёбываясь слезами, текущими почему-то не из глаз, а по горлу, Настя стала выбираться. Зацепилась правой ногой за колёсный бугор, чуть не упала в проход.

Неуклюже, наклонившись вперед, двигалась, переступая через сумки, к двери, которую ей открыли, и сквозь обиду и оглушённость произошедшим удивлялась наступившей тишине. Показалось, что на неё смотрят даже с сочувствием. Сейчас скажут: «Да ты чего, мы ж пошутили!»

Нет, не сказали… Она спрыгнула на снег на газоне; дверь с шумом задвинулась и щёлкнула, маршрутка сорвалась с места.

– Уроды… Сволочи… – повторила Настя.

Высоко поднимая ноги, вышла на тротуар, достала из кармана сотовый, посмотрела время. На тот автобус, что отходил от автовокзала, она успевала.

Закорючки

Сидели в тот раз, как обычно, в кандейке, глотали жиденький, переслащённый кофе, таращились в мониторы. Смена началась обыкновенно, и не было никаких намёков на неожиданное. Да и что может случиться? Какой-нибудь идиот засунет под куртку батл водяры? Или лохушка наденет кофточку и пойдет в ней к выходу? Их стопроцентно запасут охранники в залах, сигнализация сработает. Степеней защиты в нашем центре предостаточно и без камер.

Нет, был как-то моментик, когда мы все всполошились. С год назад.

Тогда заклинило стеклянную дверь на фотоэлементах, и в тот же момент на мониторах появился парень с электродрелью в руке. Поднимался по эскалатору на третий этаж, где детский уголок – автоматы, комната развлечений с батутом и столиками для рисования… Парень был явно в неадеквате: поздней осенью в шортах и майке, камуфляжной, кстати, лохматый, небритый. И в руке электродрель.

Выскочили, помню, из кандейки, ломанулись наперерез, по рации вызывали ближайших к детскому уголку ребят. Ну, перехватили, окружили. Стали интересоваться, куда он, почему с дрелью.

Оказалось, что дрель купил в цокольном этаже, где «Мир электроники», коробку сразу выкинул и поднялся, чтобы съесть в «Макдоналдсе» бигмак или что там; одет так, потому что на машине, она у входа припаркована…

Ну, мы сделали замечание, что не следует с дрелью бродить по торговому центру, это людей нервирует, оставили одного нашего, чтоб проследил ненавязчиво, как парень этот, шизанутый, конечно, слегка, будет себя вести, и вернулись кто на посты в залах, кто в кресла в кандейке. Тут сообщили, что дверь заработала.

Вот такая была единственная тревога за четыре года моей здесь службы.

Народ явно становится цивилизованней, дебоширов нет почти, воровать то ли боятся, а скорее всего, как-то нет мыслей об этом. Бывают попытки, но редко. Да и эти проблемы чаще всего на месте решаем – большинство пойманных честно так признаются: «Переклинило меня, извините, всего много, лежит вроде бы без охраны, вот рука и потянулась… извините». Мы и отпускаем с согласия начальства центра. А начальство обычно соглашается – ему судебные разборки невыгодны, имиджи портят.

Сложнее бывает, когда что-нибудь случайно сломают, разобьют. Крутят, к примеру, миксер какой-нибудь, крутят и уронят. Или бутылку дорогого вина локтем с полки смахнут. Да, тогда приходится убеждать, что нужно платить, перекрываешь выход, пугаешь полицией, а этот или эта орёт, бесится, иногда до драки чуть не доходит. «Специально проходы узкими сделали, чтоб задевали!.. Это случайность!.. Я товар ещё не купил, и, значит, магазин за него отвечает!..» Такие, в общем, отмазки.

Но в основном дежурства проходят спокойно. Скучно, если честно. Сидим мы, накачанные, обученные ребята, в кандейке тесной и душной, таращимся в мониторы, где бродят и бродят покупатели, пьём сладкий и жидкий кофе, зеваем, тупеем, жиреем. Или маемся на этажах, в залах, и многие, знаю, тайком, почти против сознания, призывают какую-нибудь нестандартную ситуацию. Хоть одну, но настоящую. Проверить себя.

…Тот случай никак не назовёшь нестандартной ситуацией, да и не касается он нашего торгового центра. Правда, засел в мозгу колючей занозой и не даёт покоя. И, главное, ощущение, что отрыгнется он нам с Женькой серьёзными напрягами.

Сидели, в общем, скучали, зевали. Я, Женька и старший смены, майор в отставке Андрей Сергеевич.

И тут у Сергеича зазвенела трубка. У него именно звонок был установлен, такой, типа, как на тех телефонах, советских. Раздражал меня этот звук – сразу, как слышал, вспоминались разные кабинеты, начальнички, но часто я даже радовался раздражению: на несколько секунд оживал, выныривал из тяжёлой полудремы.

– О! – обрадовался Андрей Сергеич, глянув, кто это звонит, и потом уж нажал кнопку ответа, приложил трубку к уху: – Здоров, Вик Саныч, какими судьбами вспомнил?

Наш Сергеич уволился из органов лет пятнадцать назад, устроился в охранное агентство «Воевода», давно – старший смен. Получает хорошо, работа спокойная, но видно, что тоскует по прошлому, к тем, кто остался, относится как-то насмешливо, хотя за этой насмешливостью видна зависть. У них, мол, настоящая работа, а у него здесь – стариковское сидение. И форма, шокер, наручники и травматика, которая в сейфе хранится, не спасают от этого ощущения, что ты непонятно кто – то ли вахтер, то ли сторож… Работа для трудоспособного пенсионера.

Я, конечно, специально не слушал, но не слышать, что и как говорит старший, было невозможно – кандейка маленькая, все мы рядом.

– Угу… угу… – произносил Сергеич сперва обычно-насмешливо, а потом уже более серьёзно, внимательно. – Угу… Как фамилия?.. Забавно… Сейчас спрошу. – Опустил телефон, сказал: – Парни, паспорта есть при себе?

Я кивнул, Женька утвердительно мыкнул.

– На Антона Чехова не хотите глянуть?

– В смысле?

– Понятыми побыть… Вор есть такой, оказывается, Антон Чехов… Слышали, генерала Мартынова в сентябре ограбили, и дорожка к этому Антоше ведет. Выдали ордер на обыск, теперь понятых ищут.

Про ограбление генерала в отставке Мартынова, известного у нас в городе коллекционера, ясное дело, слышали многие. В газетах были статьи, по телевизору передача. Мартынова ударили по голове, когда он входил в квартиру, вынесли старинное оружие, медали. Уже месяца два искали грабителей. И вот вроде наклюнулось.

– Ну так как, – спросил старший, – сгоняете?

– Можно, – зевнул Женька. – Только мы ж на дежурстве.

– Я посижу. Тут рядом. Старый приятель просит.

– Ладно, – согласился и я.

Мартынова все мы уважали, даже те, кто с ним не был лично знаком. Нормальный мужик, командир части, говорят, хороший был; своих не сдавал. Да к тому же понятых в последние годы найти стало сложнее, чем преступника. Объясняешь, что это обязанность гражданина, а человек и слушать не хочет: «Я тороплюсь… паспорта нет при себе… зрение плохое, ничего не вижу…» Вообще служить в органах – геморройное дело, поэтому я и сбежал оттуда через полтора года, хорошо, что Андрей Сергеич в агентство рекомендовал, взял в свою бригаду…

– Ну всё в порядке, Вик Саныч, присылай машину, – сказал старший в трубку, и успокоил нас: – Тут рядом, на Минеральной. Пару часиков поторчите, какое-никакое разнообразие, и людям поможете.

Чтоб не ехать в форме – понятые все-таки, а не сотрудники, – переоделись в штатское… Мы вообще-то обычно на дежурство в штатском приходим и уже здесь переодеваемся. В форме этой чёрной с нашивками «ЧОП Воевода» как-то неловко по улицам разгуливать.

Покурили, допили кофе, и тут как раз снова у Сергеича телефон зазвенел.

– Ага, – слуханул он что-то, кивнул нам: – Спускайтесь, «Лада» у дверей.

По дороге немолодой усталый капитан рассказал, что этот Антон Чехов – «вот же, блин, назвали родители урода!» – два раза сидел. Раз по малолетке за разбой, а потом за квартирные кражи; трется на рынке, торгует всяким старьем.

– Антиквариата нет, но близко к тому – подстаканники, подсвечники, звездочки красноармейские, дверные ручки… Конечно, не дурак на рынок мартыновское добро тащить, но связи-то у него есть в этом мирке, да и выжидает наверняка, – объяснял капитан. – Мы его давно работаем, и наконец дали на обыск добро, надо прошмонать квартиру и гараж во дворе… Дайте паспорта, я данные пока перепишу, чтоб потом время не тратить. В любом случае протокол-то надо будет оформлять.

Мы с Женькой вытащили из карманов документы…

Четырёхэтажка кирпичная, какие строили у нас в районе в тридцатые, когда решили посёлок присоединять к городу; двор, тополя, два ряда бетонных и блочных гаражей разной высоты и степени бедности…

У второго подъезда стоит полицейский «уазик», один из последних в нашем РОВД. Автомобили по большей части новые, но туда, где не требуется скорость, высылают вот такое старье (у нас даже один «рафик» до сих пор существует).

– Погодите, не вылазьте, – остановил нас капитан, – надо уточнить кой-чего… В общем, вы случайные, не при делах. Встретили вас на улице и пригласили.

– Ну, само собой, – кивнул Женька, и я тоже поддержал.

Капитан устало поморщился:

– Я к тому, чтоб держались так… растерянно как-то так… А то задолбали эти разговоры, что нарушения, круговая порука… У вас ведь на самом-то деле в паспортах не написано, что вы в охранке. Поэтому…

– Да понятно-понятно, – перебил я, слегка обидевшись за эту охранку, и поправил: – Из охранного агентства.

– Ну да… Ладно, пошли.

Впереди менты в форме, за ними – эксперты с чемоданчиками, а потом уж мы с Женькой. Поднялись на третий этаж по бетонной, выщербленной лестнице с пыльными до густой серости окнами на площадках. И двери почти все были старые – эти хлипкие советские с дерматином; но три-четыре стальные выглядели так нелепо, что хотелось захохотать: для чего они в такой трущобе, где стену, кажется, плечом можно пробить…

Позвонили, постучали, дверь приоткрылась. Капитан что-то негромко сказал в щель и показал бумагу. Дверь открылась шире, в проем потекли менты. Мы с Женькой переминались на нижних ступеньках пролёта, не выказывая большого желания рваться в чужое жильё – понятые так себя и должны, наверное, вести.

– Понятые, поднимайтесь, – позвал капитан.

– Обыск производится в рамках уголовного дела об ограблении Сергея Мартынова, – заговорил он, поглядывая в бумагу, когда мы вошли в прихожую, где столпились менты, эксперты и находился хозяин квартиры, невысокий худой мужчинка бомжацко-алкашного вида. – Цель обыска – старинное холодное оружие, как то: ножи, кинжалы, кортики, а также награды девятнадцатого тире начала двадцатого веков… Гражданин Чехов, просим вас чистосердечно указать местонахождение данных предметов.

– Уже и гражданин, – усмехнулся тот. – Ножи вон на кухне…

Капитан дёрнулся было в сторону кухни, но понял, что это издёвка, и голос его стал сухим и угрожающим:

– Значит, чистосердечного признания мы не дождёмся… Что ж, приступайте.

Наблюдать за копанием в вещах было не очень-то интересно. Противно даже. Тем более что у этого Чехова вещи все были, как и он сам, потрёпанные, грязноватые, засаленные… В стенном шкафу в прихожей обнаружили дипломат, в котором находились разные мелочи – монетки, замысловатые ключики, значки, несколько знаков «Гвардия», медальки «Победитель социалистического соревнования»… Капитан вроде бы оживился, но эксперт лишь махнул рукой: «Ерунда»… Там же был и мешок со старинной рухлядью типа ржавых замков, подсвечников, мисок, ложек… На ручке одной ложки была выдавлена свастика.

– Что, Антон Палыч, фашизмом увлекаетесь? – усмехнулся капитан.

– Нашёл за городом, – пробурчал хозяин квартиры. – И не Палыч, а Михалыч.

– Виктор Александрович, – позвали из комнаты, – а вот это гляньте.

Капитан и хозяин, обгоняя друг друга, ринулись туда; хозяин на ходу стал возмущаться:

– При мне надо искать! Подбросите снова!

Но тревога была ложной – в серванте нашли ножны от сувенирного кинжала, которые в любом магазине лежат. Эксперты с первого взгляда определили…

Я настраивался на долгое торчание здесь, и удивился, что закончили довольно быстро. Часа полтора всего.

– Что ж, теперь пройдём в гараж, – сказал капитан. – Если не ошибаюсь, Антон… Антон Михайлович, в вашей собственности находится гараж…

– Ну да, – мужичок снял с гвоздя связку ключей, стал натягивать куртку. – Пошли, если надо.

Гараж был пустой, то есть без машины, но на стенах висели полки. На полках – какие-то ящики, коробки… Электричества не было, фонариков у ментов всего два, и часть коробок выносили на свет, копались в каких-то грязных, ржавых деталях, запчастях, совсем уж непонятных железках…

Капитан вздыхал, морщился, мёрз, несколько раз предлагал Чехову указать, где лежит похищенное, вспомнить, где он был восемнадцатого сентября, когда произошло ограбление.

– Это ж обыск, – усмехался тот, – а не допрос.

– Ну да, ну да, – неопределённо отзывался Виктор Александрович.

В самом конце обыска один из ментов с фонариком позвал владельца в глубь гаража, чтоб он объяснил, что там за вещи в тяжелом ящике, а капитан завел нас с Женькой за створку ворот.

– Ладно, что я вас буду мучить, парни. – Ловко достал из папки бланки протоколов с нашими паспортными данными. – Черкните здесь закорючки. И здесь.

Я взял ручку, черкнул в одном, другом месте. Как-то бездумно черкнул. Женька же, помню, засомневался:

– А так разве можно? На пустом?

– Все нормально. Чего вам ещё час тратить, пока будем писать всю эту фигню бесполезную… Я сейчас машину дам, отвезут обратно…

Женька расписался тоже.

Через несколько минут мы уже подъезжали к торговому центру.

А ещё через месяц началось – оказалось, что в гараже у этого Чехова нашли «нож в чёрном кожаном переплете с ручкой в виде зверя, с лезвием из металла матового цвета». Такой был похищен у генерала Мартынова. Чехов стал утверждать, что нож не находили, в протоколе ничего про нож не было, а появилось потом, уже через несколько часов, когда к нему приехали снова и арестовали. На допросе и предъявили этот, дескать, второй протокол… За информацию ухватились журналюги, распечатали в СМИ, и теперь грозит внутренняя проверка.

Разбираться, как там и что, каким образом получилось, нам с Женькой, видимо, придётся. Подставил нас капитан стопроцентно.

Андрей Сергеевич ему всё высказал, а тот спокойно ответил, что и я, и Женька видели этот нож, обнаруженный в ящике в гараже, о чём записано в протоколе, который содержит наши подписи.

Теперь вот думаем, что нам делать. Или рассказать, когда нас спросят, как было дело, и себя утопить (из агентства, по крайней мере, наверняка попросят), и других, включая Андрея Сергеевича, или подтверждать версию капитана. Обнаружили, дескать, нож, а остальные предметы Чехов, видимо, уже успел сбыть неизвестным лицам…

Хреновое состояние. Спать почти не могу, а только начну дремать, видится, как ставлю свои закорючки в протоколе. Наяву всего две поставил, а там, в полусне, ставлю и ставлю. Сотнями.

Помощь

Деревня делилась на старую и новую части. Сначала въезжаешь в старую, а дальше, за березовой рощей и речкой, – начинается новая.

Раньше, когда-то давно, старой была та, которая теперь считалась новой, но к тому времени, когда там стали строиться дачники, и следов от прежних дворов не осталось. Вынимались из архивов кадастровые планы, по ним выделяли участки нынешним владельцам. И в этой части деревни появились летние скворечники, кирпичные коттеджи, избы… Пять лет назад, после получения нескольких премий, заключения договоров на выпуск книг в европейских издательствах здесь стал строиться и Трофим Гущин. Решил создать в самой что ни на есть сердцевинной России – почти на равном расстоянии от Москвы, Нижнего Новгорода, Ярославля и Рязани, – родовое гнездо. Просторный бревенчатый дом, семнадцать соток земли…

Трофим любил это не очень живописное – равнина, прутник в лощинах, редкие чахлые перелески, малолюдье, – но надёжное какое-то, укромное место. Даже несколько километров разбитого, заболоченного проселка, который словно бы защищал, не пускал к его дому всех подряд, были ему по душе. И когда кто-нибудь из гостей начинал ругать ямы и кочки, Трофим с улыбкой объяснял: «Норма-ально. Такие дороги не раз спасали Россию».

В детстве он злился на родителей за такое имя. Когда слышал, вздрагивал, будто его им ударяли: «Трофим!» Все вокруг Саши, Сережи, Игори, а он такой вот, необычный, выделяющийся. Потом изредка стали появляться другие Трофимы, в моду вошли Никиты, Егоры, Глебы, Даниилы и Данилы, Прохоры, Макары, и он перестал удивлять своим именем… А позже имя-фамилия «Трофим Гущин» оказалось большим подспорьем к одаренности в писательской судьбе. Куда тяжелей запомниться, выделиться из дивизии пишущих, скажем, Андрею Иванову или Сергею Попову… Недруги даже пускали слух, что «Трофим Гущин» – это псевдоним; пару раз, выходя из себя от таких вопросов, Трофим доставал паспорт, позволял сфотографировать страницу с его именем, фамилией, отчеством, местом рождения: «деревня Воскресенка Сасовского района Рязанской области». «Теперь этой деревни нет, – добавлял. – Трава по пояс. А до конца восьмидесятых школа была, мои родители в ней работали».

Неподалёку от родной Воскресенки – километров сорок – Трофим и решил строить родовое гнездо. Долго изучал карты области, много объездил мест, и вот выбрал… Место укромное, но и от города недалеко – около двухсот километров. Часа два с половиной пути, если погода нормальная, – и здесь.

Сегодня асфальт был сухой, вечер ясный, домчали быстро. Вот и еле приметный отвороток вправо. С год назад исчез указатель с названием деревни; Трофим хотел его восстановить или хотя бы сказать дорожникам, пристыдить, а потом подумал: «Может, так и надо? Чужие не полезут, а свои и так знают».

Перед отворотком сбавил скорость, осторожно съехал с асфальта на просёлок. Тяжёлый немецкий внедорожник, покачиваясь на неровностях, как катер на волнах, двинулся по давно заросшему, вернувшемуся к целине полю.

Проснулись, стали зевать дети; Лёся, жена, потянулась рядом, на штурманском сиденье. Трофим улыбнулся:

– Почти дома. – Глянул на сидюшник, хотел включить новую песню Скляра, но передумал: не время сейчас… Запел сам, другое: – Вот моя деревня, вот мой дом родной, вот качусь я в санках по горе крутой…

– Да, зима скоро, – сказала Лёся.

Сказала так, что Трофим понял: она поддерживает его дело, его завтрашнюю поездку. Да, надо торопиться помочь до зимы, до настоящих холодов… Трофим положил ладонь ей на колено, пожал.

Впереди медленно приближалась лесополоса. За ней – старая часть деревни. Семнадцать обитаемых домишек и десяток брошенных, которые постепенно растаскивают на заплатки, на топку… Брошенных было больше, но от многих и фундамента не сохранилось…

Летом и эти кривые, трухлявые избушечки выглядят не очень уныло и захудало – зелень спасает, небо, солнце, – а сейчас, в конце октября, за час до заката, страшно смотреть. Страшно и больно… И сколько по России таких деревушек… Сколько исчезло, и сколько вот-вот исчезнет… Не облюбовали бы эти места дачники, и их деревня исчезла бы. А так хоть какая-то подработка летом, ожидание подработки зимой помогают жить и выживать местным. Два раза в неделю приезжает сюда автолавка, раз в месяц из района добирается фельдшер, чтобы выписать инвалидам льготные рецепты; выписывает и сама же, чаще всего, приобретает по ним лекарства, – местным выехать из деревни целая история… Если выезжают, то чаще всего надолго. Или навсегда.

– Трош, смотри! – вскрикнула жена и показала вперёд и налево. – Лежит кто-то.

Трофим притормозил, приподнялся на сиденье. Увидел возле изломанной ограды темное пятно. Да, человек… Остановился. Вылез из машины.

Чвакая остроносыми туфлями по грязи, подошёл к лежащему. Наклонился. Осторожно потряс за плечо… Под ватником мягкое – живой. Потряс сильнее. Человек задрыгал ногами, будто побежал, потом весь дёрнулся и поднял голову.

– Сашк, ты чего? – увидев грязное и опухшее, с синечиной на скуле лицо, ласково заговорил Трофим. – Поднимайся давай, Сашок. Замёрзнешь ведь.

– А-а, Троха-а… – Парень как-то стыдливо-торопливо попытался встать; запыхтел, запахло перегоревшей водкой. – Що-то…

Трофим помог ему. С сочувствующей улыбкой смотрел, как Саша, косясь на машину и глядящих из неё детей, Лёсю, пытается отряхнуться, но лишь размазывает грязь.

– Сашк, давай домой. Поспи хорошо. Не падай, – попросил Трофим. – Слышишь?

– Да я, это… Ясно… Що я им сделал?.. Взяли отфигарили, бляха… – По интонации, обиженной, слегка удивлённой, Трофим понял, что «отфигарили» не чужие, не заезжие, а свои.

Молодёжи в деревне почти не оставалось. Девушек и женщин моложе лет тридцати не было вообще, а из мужского пола болтались трое парней – Юрка, Димка и вот Сашка… Ну как парней – за тридцать им. И вечно они враждовали. Двое объединялись на одного. Дрались.

Трофим досадливо поморщился:

– Сашок, да блин! Чего вы всё поделить-то не можете? Ведь вы беречь себя должны, со смыслом жить. Вон вокруг что происходит… Сань, ты подумай. Помогать тем, кто остался, спасать родину свою…

– А-а, ничо уже не спасёт. Слушай, Троха…

– Спасём, Саня, вытянем. Только все должны, вместе… Вмистях, понимаешь?

– Трох, занять можешь?..

Трофим перебил, убеждая дальше:

– Каждый человек необходим. Особенно мужики молодые. А вы себя сами в могилу. – Он говорил подобное тому же Сашке уже много раз, и, случалось, замечал, что после этих речей Сашка и подобные ему на некоторое время как-то оживали, взбадривались, но потом снова падали в грязь. – Сань, задумайся. Давайте вместе здесь организуем что-нибудь. Ферму, а? Свиней выращивать…

И это Трофим говорил не впервые – что надо в деревне создать общее дело, – и люди вроде бы соглашались, поддерживали. Но когда доходило до воплощения – махали руками: не получится, не дадут… Да и сам Трофим, приезжая сюда, в первые дни просто кипел желанием что-то делать в деревне, собрать народ, а потом словно бы засыпал наяву… То есть жил, занимался своим, а деревня исчезала за рощицей…

Но сейчас, на этой грязной, холодной улочке, глядя на гибнущего тридцатилетнего Сашку, Трофим был уверен: он вытянет деревню из трясины. Вытянет, спасёт.

– Я на несколько дней на Юго-Запад уезжаю. Вернусь, и возьмёмся…

– На Украину, что ли?

– Ну, на Донбасс. Вещи повезу, помощь…

– Троха! – Сашка схватил его за рукав. – Возьми с собой! Я им там… Я могу…

– Дружище, куда ты такой?..

– А що? Сержант войск связи! Дээмбэ – две тыщи! Я… – И Сашка мгновенно преобразился – лицо расправилось, из глаз исчезла похмельная муть. – Возьми!..

«А что, можно ведь. Может, смысл найдет…» Но представил, как заголосит Сашкина мать тётя Наташа, представил Сашку, вот такого, в своей машине, потом – на таможне… Выпить захочет, заноет наверняка…

– Давай так, – предложил, – там это надолго. Возьмись за ум, Саня, не бухай, окрепни. И если нормально – зимой поедем. Матери дров запаси – наверняка ведь нет. Опять зимой ближние березы пойдешь рубить… Давай, в общем, готовься.

– Возьми щас… Я нормально буду. Хоть человеком ся почувствую там. Я ведь могу…

– Испытательный срок, Сань, – два месяца. В январе я снова собираюсь, и возьму…

Лицо Сани стало сморщенным, глаза заволокла синеватая пленка.

– Тогда, это, – зашептал, – не можешь пятисотку занять? Ну, начать чтобы…

– Набухаешься ведь, пойдёшь с Юркой разбираться…

– Не-не, на фиг! Чего мне с ними разбираться. Алкашня эта, быдло. В засычку всё лезут… Завтра автолавка придёт, куплю консерв. Сайры хочу с хлебом – вкусно! Уже месяц мечтаю… сайры.

Трофим залез пальцами в карман джинсов, вытянул оттуда пачечку денег. Первой в пачечке была как раз пятисотка. Протянул Сашке.

– Только, Саш, обещай…

– Обещаю, Трош! Спасибо!

– Ведь сдохнешь, а жалко. Русский парень, мужик уже. Столько сделать сможешь, если за ум возьмёшься.

– Ну да, надо… Спасибо. – Сашка спрятал купюру в кулаке левой руки, правую протянул для пожатия. – Буду готовиться. Я им, Трош!.. Фашистам этим, бляха… Порядок наведём…

И быстро пошёл по улице. Помахивал руками, будто маршировал. С локтя ватника отвалился и полетел вниз подсохший кусок земли.

– Что он? – спросила Лёся, когда Трофим сел за руль.

– Да подрался опять с Юркой и Димкой… Страдает… Вправил ему мозги, не знаю только, надолго ли.

Жена вздохнула:

– Ох, хорошие ведь люди…

– Да, хорошие, – без всякой иронии согласился Трофим, – прекрасные люди. Поэтому и вот так у них всё… Брошенные дети, нидадаи…

Трофим нашёл в кармашке двери тряпку, тщательно вытер руки. Завел машину. Тронулись дальше.

* * *

С лесом в этих местах было неважно. Равнины, поля… Точно как у Есенина: «Спит ковыль. Равнина дорогая, и свинцовой свежести полынь…»

Вокруг многих домов в старой части деревни нет заборов, у некоторых хозяев и ворота отсутствуют, – жерди вместо них, чтобы скотина не зашла. Правда, коров, лошадей ни у кого давно нет. Свиньи и куры далеко не у всех.

Может, и все бы держали, но с кормами беда. Раньше, говорят, здесь была ферма, так воровали оттуда зерно, комбикорм, а теперь – негде. Старушки покупают в автолавке пшено, овсянку курам. Овсянка, продавщица смеется, самая популярная тут крупа…

Поначалу и свою усадьбу Трофим не хотел огораживать. Обозначить границы легкими пряслами, и всё. Чего сидеть, как в крепости?.. Но сперва одни соседи поставили глухой забор из профлиста, потом другие выклали кирпичную стену метра в три высотой; сзади натянули рабицу и насажали малину и шиповник. В конце концов Трофим заказал крепкие стальные ворота и профлист под дерево на лицевую часть. Что ж, мало ли что… Он часто в отъезде, а от каких-нибудь отморозков хоть какая-то защита. Пока лезут, Лёся, старший сын Егор приготовятся к обороне. А дать отпор у них есть чем.

Вот и гнездо. Все цело вроде. Дом желтеет свежим ещё деревом… Остановились перед воротами; Егор без напоминаний взял у Лёси ключи, пошёл открывать.

Трофим смотрел на скупые и точные движения сына и любовался им. Взрослый парень, пятнадцать лет… Горько, что никому из отчичей и дедичей его не показать – все давно ушли. В своих книгах Трофим пытался воскресить их, продлить их жизнь: в одном романе его герой разговаривал с прадедом, в нескольких вещах возникали деды, опекающие и учащие уму-разуму внука, почти в каждом тексте появлялся отец, но на самом деле о прадеде Трофим только слышал от бабушки, дедов знал по фотокарточкам, отец умер, когда ему было всего-то тринадцать лет. Переехали из обезлюдевшей родной Воскресенки, и через неполный год отец не проснулся… Уснул вечером, а утром оказался холодным и твёрдым. Не проснулся, будто не захотел больше видеть этот мир.

А ведь в нем, мире этом, много хорошего. Вопреки горам дерьма и морям гадости, – много хорошего. Вот Егор, посмотри на него, посмотри. А на заднем сиденье ещё трое ребятишек с твоими волосами, твоей кровью…

Совсем недавно, с год назад, Трофим, случалось, невольно ощущал себя маленьким. Ребёнком в обличье волосатого жилистого мужика с глубокими залысинами… Он мог покапризничать, из-за какой-нибудь ерунды поругаться, а вернее, пособачиться, с Лёсей. Перед детьми показать свою слабость, неуверенность. Продемонстрировать удаль в компании. Мог выпить бутылку водки, запивая каждую стопку пивом, чтоб удивить, что не пьянеет, не падает. А этой весной как-то вдруг по-настоящему повзрослел.

Ну, не вдруг, конечно. Весной очень многое изменилось, словно в окружающей его и его семью, и миллионы людей вокруг тёмной комнате, где они все были заперты многие годы, выли с тоски, бесились, сходили с ума, открыли окна. И хлынул живительный воздух. Одни испугались сквозняков и стали кутаться, другие закричали, чтоб закрыли окна, но большинство возликовали. Некоторые полезли в окна, чтоб перестроить, расширить эту затхлую комнату… Трофим увидел будущее. Будущее и для себя, и для своей семьи, для тех миллионов, которые вновь стали народом. Конечно, есть и уроды, есть трусы и просто глупцы, но их меньшинство. Не абсолютное, но меньшинство.

Ещё есть вечно сомневающиеся, которые рассматривают любое явление, каждое событие «с одной стороны, с другой стороны»… Трофим часто бывал в числе таких, хотя в принципе с ранней юности, с того момента, когда его родители-учителя были вынуждены покинуть родную Воскресенку, которую где-то там наверху решено было превратить в заросшую крапивой пустошь; когда из уважаемых людей – там, в деревне, – родители превратились в лишних, ненужных, которым (и их детям: Трофиму и дочери Софье) подчеркнуто из милости выделили две комнаты в грязной, разваливающейся общаге, куда селили всякий сброд… Да, с тех пор Трофим знал, за что он будет бороться, какой хочет и стремится видеть страну. Правда, то и дело отвлекался на нюансы, детали – на эти пресловутые «с одной стороны, с другой стороны».

Но наступают в истории моменты, когда сомневаться нельзя, отвлекаться на нюансы и взвешивать просто преступно. И этой весной начался исторический момент. И Трофим стал твёрдым и непреклонным. Кто-то, конечно, тут же завопил про то, что продался режиму, про отупение, зажратость… «Зажрался Гущин своими гонорарами и премиями, – прочитал он недавно в „Фейсбуке“, – и решил заняться расширеньем России. Гонит люмпенутых захватывать западные территории. Пиши книжки, дурилка, а то повторишь участь товарисча Троцкого!»

Подобных выкриков были тысячи, но больше было слов поддержки. И Трофим с каждым днём чувствовал, что становится взрослее и крепче. И, главное, жена видела его перемену. Раньше её явно раздражали его частые отъезды, иногда многонедельное отсутствие дома. Хоть и понимала, что это для дела, что он работает и зарабатывает все больше не столько сидением за письменным столом, а именно такими вот поездками; зарабатывает не всегда живые деньги, а известность, которая принесет деньги чуть позже, но часто не могла сдержать обиду, что он едет, а она с детьми здесь и здесь; иногда ревновала к каким-то потенциальным соперницам среди поклонниц его прозы; боялась за него, скучала без него, говорила, что ей без него трудно… Теперь же Лёся отпускала беспрекословно, давая ему почувствовать, что понимает всю важность его дела, нужность именно этой поездки. Отпускала спокойно и твёрдо.

И когда, после месяцев призывов в Интернете, в разнообразных СМИ поддержать тех, кто борется за Новороссию, Трофим в сентябре сказал ей, что ему нужно побывать там самому, самому увидеть, услышать, пожать руки тем, кто сражается, Лёся просто сказала: «Да, ты прав. Поезжай».

Завтра он едет туда снова. На этот раз поведёт три грузовика с вещами и продуктами тем, кто решил встретить зиму в разрушенных, разорённых городах и сёлах. В их родных городах и сёлах. Наших…

Две недели назад Трофим бросил клич в соцсетях, что собирает деньги на гуманитарную помощь, поместил счёт для пожертвований. И посыпались переводы. Пятьдесят рублей, сто рублей, пятьсот, десять тысяч… Новосибирск, Воронеж, Красноярск, Петропавловск-Камчатский, Благовещенск, Казань, Челябинск, Астрахань, Томск… И приписки к переводам, слова, которые дороже денег: «Держись, Донбасс!», «Православным братьям», «Москва с вами», «Благодарю за возможность помочь», «Трофиму – верю!», «На победу», «От русского украинца»…

Читая это, видя географию откликнувшихся, Трофим наконец по-настоящему, не умом, а душой, сердцем ощутил огромность и неистребимую крепость страны, увидел не группки людей, для которых окружающие – соперники, враги, а общность единомышленников, соратников. То, что называют народом. Нацией.

И так хотелось, чтобы это ощущение не проходило, не изгадилось слюнями врагов и глупцов. Так хотелось, чтобы ощутили то же, что и он, Трофим, старшие мужчины их рода. Но их не было, не было. Ушли все нестарыми, могущими ещё многое совершить. Одни погибли с криком «За Родину!», другие задохнулись в душегубке девяностых…

Были сыновья. Три сына. Три растущих парня с фамилией Гущины. И дочка – пятилетняя русоволосая Дарья…

Сыновья тоже изменились. Взгляд изменился, походка, движения, речь. Почти исчезло детское… Нет, не то чтобы детское, а это показно-беззащитное, сюсюкливое… Уси-пуси, которое так свойственно современным комнатным людям… Дочка могла ещё иногда поиграть в маленькую, но она все-таки девочка, да и действительно ещё маленькая. Тоже – нельзя детства ребятишек лишать.

Впрочем, Трофим не был суров с сыновьями и дочкой, наоборот, любил поласкать, подурачиться, но тем не менее… Дети все очень хорошо понимают. Лучше многих взрослых тёть и дядь…

* * *

Внёс тяжёлую сумку с продуктами в дом, включил бойлер и поднялся на второй этаж, в свой кабинет.

Приостановился на пороге, оглядывая обстановку, привыкая к ней… Всегда так после отсутствия приостанавливался, будто исполнял какой-то обряд. Не хотелось здесь торопиться, суету вносить.

Не снимая куртки, сел в удобное кресло. Не мягкое, но и не жесткое, с высокой прямой спинкой… Частенько в интервью Трофим дразнил журналистов, литературную и прочую общественность, заявляя, что пишет левой ногой, не знает, что такое вдохновение, что занимается литературой для зарабатывания денег. Время от времени кто-нибудь начинал цитировать эти заявления, стараясь принизить его фигуру, доказать, что Трофим Гущин – это делец, ремесленник, вообще пустышка, но эффект всегда оказывался противоположным, – над цитирующим начинали смеяться, объясняли как несмышленому: «Это писательская этика. Вот если бы Гущин стал разглагольствовать вслух о музе, порывах вдохновения, о том, что пишет кровью, это было бы отвратительно, а так – намёк на то, что спрашивать, как и зачем человек пишет, нелепо».

Но были и непоколебимо верящие, что Трофим пишет левой ногой, ради денег (впрочем, и деньги здесь не последнее дело, как было и для Достоевского, Чехова, Горького, Льва Толстого даже в то время, когда он отказался от денег), что не знаком с чувством вдохновения… Эх, посмотрели бы они, как часто Трофим проводит за этим столом часов по пятнадцать, не поспевая набирать в ноутбуке льющийся откуда-то текст, как боится упустить, не успеть подхватить слово, которое через мгновение исчезнет, канет в чёрную бездну; как идёт потом, шатаясь, на улицу, стараясь сморгнуть с глаз пульсирующий курсор, цепочки слов; как шатается под ним пол, и какое облегчение он испытывает, когда чувствует свою победу. Победу над чем-то, что не давало создать рассказ, роман, повесть, которые колыхались в воздухе, как облако… Попробуйте поймать облако, собрать его, заключить в нужную форму. Попробуйте – легко ли это? Или тучу, сизую, вроде бы плотную, как камень, тучу… Получается?.. У него, Трофима Гущина, получалось. И хоть он не страдал манией величия, но самому себе мог признаться: мало у кого это получалось так же хорошо, так же виртуозно. Кто-то ловил, но помещал в какую-то нелепую форму, кто-то находил восхитительную форму, но заключить в неё ничего не мог. И тут волей-неволей поверишь во вдохновение, в божий дар. Хотя и ремесло важно, воля, терпение. Крепость задницы, в конце концов. Об этой части писательского тела ещё Бальзак, кажется, говорил…

Кабинет удобный. Без лишних вещей. Стол находился у окна, завешенного толстыми шторами. Вдоль стены справа стеллаж с книгами, на левой – портреты любимых писателей… Когда Трофим работал, не видел их, – поднимая глаза от экрана ноутбука, упирался в складки шторы, – но чувствовал слева взгляд тех, кого считал своими учителями. И они словно приглядывали за ним, следили, чтоб не написал какую-нибудь ерундень, помогали, если возникали сложности – случалось, Трофим слышал шёпот…

Это лето планировал провести здесь безвыездно. Утром – писание, потом с детьми на реку, после купания и игр долгое застолье на веранде. Жаренное на мангале мясо, вино, разговоры-воспоминания с Лёсей; иногда пускай бы приезжали друзья, – их есть где поселить на день-другой… Ещё в марте Трофим попросил агентов, чтобы отказывали приглашающим на встречи, книжные фестивали с середины июня до конца августа. «Хочу исчезнуть на время. Нужна пауза».

Интернета в деревне не было, даже мобильники не ловили, поэтому связь с внешним миром можно было прервать очень легко. И не просто так – после полутора лет работы над огромным, сложным романом о судьбе нескольких крестьянских семей в начале сталинской индустриализации хотелось написать сборник светлых и жизнеутверждающих рассказов о сегодняшнем… И сюжеты уже были найдены, и мелодии рассказов играли в голове. Сесть и записать… Но тут обострилась ситуация на Украине, случилось присоединение Крыма, потом волнения на Юго-Западе, в Одессе… В мае полилась уже серьёзная кровь, и примирение между двумя мирами, существовавшими на территории одного государства, вставшими друг против друга, стало, судя по всему, невозможно. В лучшем случае – закрыться глухой стеной и жить отдельно.

От идеи провести лето здесь Трофим не отказался, но на деле всё время мотался из деревни в город, где выходила газета, которую он возглавлял, а то и в Москву на разные ток-шоу, встречи. Вместо рассказов писал статьи, посты, статусы, выставлял свидетельства очевидцев происходящего в Донбассе, рассказы ополченцев, отбивался от брани тех, кому дали прозвище «укропы», «пятая колонна». А брань лилась полноводной рекой, и столько врагов появилось у Трофима, в том числе и из недавних приятелей, что становилось понятно: здесь только Украиной не обойдётся, и не в Украине дело. Главные сражения ещё впереди, и они произойдут здесь, в России. За Россию. Лишь победа на Юго-Западе может сделать эти сражения не чудовищно кровопролитными…

В соседних комнатах топали, возбужденно переговаривались… Размещаются. Осенние каникулы проведут в гнезде… Трофим прислушивался к коротким спорам и тут же доброжелательным словам и улыбался. И повторял про себя: «Жизнь… живут». Зажурчал в батарее антифриз: тепло вытесняло холод.

– Пап, можно? – заглянула дочка.

– Конечно, солнышко, проходи!

– Пап, – она сделала шажок, другой и остановилась, – а ты опять уезжаешь?

– Да, Дашунь, нужно уехать… Но я скоро вернусь. И мы с тобой так поиграем на славу.

– А куда ты едешь?

– Туда, где людям очень плохо сейчас. У них война была, дома поломали, еды у них мало. Надо помочь им…

Дарья помолчала и спросила:

– А мы все вместе поедем куда-нибудь?

– Иди сюда. – Трофим посадил её на колени. – На зимние каникулы поедем. Далеко-о… У нас будет зима, снег, а там – лето. Море теплое…

– Я в Париж хочу, – тихо, будто стесняясь этого желания, сказала дочка.

– Мы ведь были весной.

Этой весной в Париже проходила очередная книжная выставка, и Трофим взял на неё всю семью. Погода была хорошая, времени свободного – много. Поездка удалась.

– А я ещё хочу. На Эльфовую башню…

Трофим хотел поправить: «Не на Эльфовую, а Эйфелеву», – но не стал. Дочка уверена, что на башне живут эльфы. Не надо пока разбивать эту веру.

– Мы поднимались на неё, – напомнил Трофим.

– Я ещё хочу. Я тогда эльфов не увидела…

– Понимаешь, эльфов редко увидеть можно. Многие всю жизнь хотят, и не получается у них… Давай лучше туда, где лето всегда. Такой остров есть – Куба.

На Кубе Трофим побывал два года назад, тоже на книжной выставке. Девять дней прожил в гаванском отеле «Ривьера» на самом берегу Мексиканского залива… Чем больше времени проходило с тех дней, тем сильнее тянуло вернуться, показать Гавану родным… Конечно, дороговато ехать вшестером, но – ничего. И детям, главное, память на всю жизнь останется. Совершенно другое всё, другое, но такое симпатичное, близкое. Стоило сказать на улице: «Россия», – и ткнуть себя пальцем в грудь, и люди вокруг восхищенно вскрикивали: «Руссия?! Руссия!» Жали руку, улыбались, предлагали ром…

– А там Диснейленд есть? – спросила Даша.

Трофим прищурился:

– Поня-атно. В Диснейленд тебе надобно!..

Парижский Диснейленд его, взрослого человека, поразил. Действительно, отдельную вселенную создали… Они весной провели там весь день. Людей было мало, и успели покататься почти на всех аттракционах. Дети потом были даже не в восторге, а в такой оторопи – молчали, смотрели в пространство, видя не то, что было сейчас, а другое… Ещё бы. То ты мчишься на поезде по Дикому Западу, тут же оказываешься в лодке, и тебя атакуют пираты; несколько шагов – и ты в ракете, которая буквально летит в космос, потом начинает падать, делает резкий вираж и снова летит вверх. Выходишь из павильона и удивляешься: а что, мы не улетели, что ли? Ведь улетали же…

– Там дракон меня ждёт, – сказала Даша. – Я обещала ему вернуться.

– Это тот, в замке?

– Ну да… Он очень скучает.

В центральном замке, символе Диснейленда, они наткнулись на пещеру с драконом. Грустный, усталый какой-то дракон медленно водил головой на длинной шее, приподнимал лапы; он пускал столбы огня из пасти, но было не страшно, а жалко этого дракона… Даша сразу сказала, что он настоящий, живой, что ему плохо; братья Макар и Прохор, – Егору хватило возраста не спорить, – стали убеждать ее, что это игрушка, но Даша не сдавалась, даже заплакала. Пришлось Трофиму осадить сыновей… И вот до сих пор, значит, считала, что дракон настоящий. Или лукавила…

– А давай, Дашунь, так, – пришла идея, – поедем на Кубу, а на обратном пути на два дня заедем в Париж. А? Хватит тебе двух дней разобраться с Парижем?

– Ага! Сначала на Эльфовую башню, а потом к дракону…

Трофим улыбался и кивал, а сам с тревогой соображал, как это устроить. Прямые рейсы Гавана – Париж наверняка есть… На Кубу пускают без виз, а во Францию надо шенген оформлять… У него, Трофима, шенген на пять лет, а у остальных был туристский – на полгода… Закончился давно… Надо решать этот вопрос…

– Пап, а нам денежек хватит?

Трофим оторопел от этого вопроса, не сразу нашёлся что сказать.

– Хм… Почему тебя денежки озаботили, солнышко?

– Ну, всем же не хватает денежек.

«Откуда она это узнала?» Телевизора у них ни в квартире, ни в доме не было, компьютеры использовали для развивающих игр. О деньгах при детях Трофим с женой старались не разговаривать…

– Кто тебе сказал?

– Ну-у… – Дарья почувствовала, что папа встревожен, опустила голову. – Ну, в садике говорят. У Алины Гуровой мама недавно плакала и кричала, что ей за садик нечем платить… И Алину не будут пускать…

– Всякое бывает, доченька, – вздохнул Трофим, погладил её по голове. – Некоторые очень непросто живут… А у нас с тобой… Подними-ка личико. – Дарья посмотрела на него, и губы дрогнули в улыбке. – У нас с тобой всё нормально. И тебя денежки не должны беспокоить. По крайней мере, пока! Ясно? Полетим, куда нам надо…

– А почему у нас всё нормально?

– Потому что мы живём правильно…

– А Алинина мама, что ли, неправильно?

«Да, неловко», – подосадовал, покряхтел и нашёлся с ответом:

– Понимаешь, я пишу книжки, их покупают, и поэтому у нас достаточно денежек… Понимаешь?

– Ну да… А почему все не пишут книжки?

«Час от часу не легче».

– Потому что люди для разного созданы. Одни книжки пишут, другие – грузы возят, кто-то лечит, кто-то воспитательницы в детских садиках… Так, дай-ка я время гляну.

Половина шестого. Скоро стемнеет совсем. Надо ехать.

– Пора мне, – ссадил дочку с колен. – Ты не думай о разных… штуках. Маме помогай, ладно? За братьями присматривай – пацаны, они иногда выходят за рамки. Присмотришь?

– Да, – скупо, как взрослая опытная хозяйка, отозвалась она.

* * *

Прощались недолго. Трофим так часто уезжал, что если каждые его проводы превращать в церемонию, то на это уйдёт значительная часть жизни. Обнялись, сказали друг другу несколько слов, и Трофим пошёл за ворота… Хотел было спросить у Лёси, что это за мама Алины Гуровой, но сдержался: «А то заволнуется, зачем я о ней, придётся объяснять… Потом. Если нормальный человек, то, может, как-то помочь, а если алкашка – разобраться… При детях истерики устраивать…»

Вышел и увидел Юрку и Димку. Стояли прямо и терпеливо, не касаясь машины, не приваливаясь к ней. Так же, наверное, стояли и их предки, ожидая выхода барина, чтоб о чём-нибудь попросить. И могли простоять много-много часов.

«Что за сравнение?» – рассердился на себя Трофим, широко улыбнулся.

Красивые, в сущности, люди. Особенно глаза… Такие глаза у героев картин Васильева, раннего Глазунова. Большие, выразительные и, даже у богатырей, у суровых мужиков, с наивинкой, чистые… И здесь, в рязанских деревнях, у многих такие глаза. А уже в райцентре людей с такими глазами почти не встретишь, тем более – в областном городе… Словно в деревнях скрываются остатки какого-то племени, почти вымершего народа… Кто тут жил в древности? Кривичи, вятичи? Надо посмотреть в Интернете…

И, разглядывая себя в зеркале, Трофим видел такие же глаза, они передались и его детям. И это его очень радовало: «Продолжается ветвь, не стирается».

– Привет, дорогие! – сказал. – Как жизнь?

Поздоровались за руку, и Юрка начал несмело:

– Говорят, ты, это… народ вербуешь с этими, с фашистами воевать.

– Хо! – Трофим опешил. – Кто это наплёл, Сашка, что ли?

– Ну да. Он собирается уже…

– Ну человек!.. Никого я не вербую. Я гуманитарку везу на Донбасс. Одежду, продукты…

– Да это понятно… Ты нас возьми, мы тоже хотим, – сказал Юрка, и Димка жалобно протянул:

– Возьми-и… пигодимся.

«Уж тебя-то куда?» – про себя усмехнулся Трофим.

Димка был самым молодым из трёх местных парней, но и самым хилым, увечным каким-то. Подволакивал ногу, дрожал, говорил невнятно. То ли с рождения такой, то ли случилось с ним что… Впрочем, нездоровье не было препятствием для питья при первой возможности, драк то с Сашкой, то с Юркой.

– Милые мои, давайте так, – и Трофим повторил то же, что говорил недавно Сашке.

Парни кивали, но видно было, что готовы прямо сейчас забраться в машину и отправиться с Трофимом.

– …Готовьтесь, потренируйтесь, ладно? Просто так, такими, туда нельзя. Там война, парни.

– Да мы сможем.

– Мы не т-тусы! – расправил узкие плечи Димка.

– Я знаю, знаю. Но не могу сейчас взять. – Трофим решил поиграть: – Мне там, – мотнул головой вверх, – разрешение получить надо. Рассказать про вас… Это же не просто так: сел и поехал. Там дело серьёзное.

– Точно расскажешь? Не забудешь?

– Ну, Юрок, обижаешь. Конечно…

Парни вроде бы поверили, успокоились. Настроились ждать решения наверху.

Когда Трофим уже сел в машину, в окошко стукнул Юрка; Трофим опустил стекло.

– Эт самое, неудобно… мы по прошлым должны… – замямлил Юрка. – Не мог бы одолжить ещё… сколько считаешь возможным…

– У меня пенся пятого! – сунулся Димка. – Отда-ам.

– На бухло? – строго спросил Трофим, хотя вопрос этот был, по сути, бессмысленным.

– Не-не, на хавчик! Завтра автолавка как раз.

Трофим хотел сказать: «Мне Сашка говорил, когда брал взаймы». Не стал – лишний повод им для вражды. Достал деньги. Протянул тысячу. Попросил:

– Не бухайте, парни. Вот вернусь, привезу закуски хорошей, бутылку нормальной водки. И посидим.

– О, это правильно! Спасибо, Трош!

– Да не за что…

* * *

Уже почти смерклось, лишь на западе, на самом краешке неба, ещё оставалась багряная полоска заката… Трофим осторожно пробирался по просёлку к асфальту. Слушал радио. Интервью с кем-то как раз, как нарочно, – о сельском хозяйстве.

– Анатолий Прокопьевич, – спрашивал корреспондент, – что из продуктов питания у нас доморощенное, а что привозное? И сколько денег мы отдаем чужому фермеру?

– В среднем в год Россия импортирует продовольственных товаров на сумму тридцать-сорок миллиардов долларов. По прошлому году примерно одиннадцать миллиардов составил импорт того, что мы по климатическим условиям не можем выращивать у себя. Это кофе, чай, какао, пальмовое масло, бананы, виноград, абрикосы и так далее… Плюс ещё на один миллиард Россия импортировала яблоки и груши. Сорок процентов импорта составила Польша, по десять процентов – Аргентина и Бельгия, восемь процентов – Китай…

– Что ещё мы завозим?

– Импорт рыбы и рыбной продукции в прошлом году составил два с половиной миллиарда долларов. Примерно на такую же сумму импортировались томаты. Молочная продукция – на две целых четыре десятых миллиарда. Почти половина из Белоруссии. Двенадцать – из Финляндии, восемь процентов – из Германии… Мы ежегодно импортируем от шестисот до семисот пятидесяти тысяч тонн картофеля. На первом месте в прошлом году был Египет – двадцать три и шесть десятых процента, затем – Белоруссия с двадцати одним и тремя десятыми процента и Китай – немногим больше десяти процентов.

– Так, а как насчет мяса?

Трофим заслушался, утерял бдительность, и ухнул в яму… Был бы на «Жигулях», наверняка бы подвеску разбил. Но немецкий внедорожник выдержал, вырвался из западни… Трофим, тихо ругаясь, потыкал кнопочку радио, убегая с той волны, которая отвлекла…

– На ближайшие выходные, – заговорило радио задумчивым мужским баритоном, – намечена акция протеста врачей. Её проведение согласовано с властями Москвы, местом проведения определена Суворовская площадь. Сейчас мы с коллегами попробуем разобраться, против чего же выступают столичные медики.

– Не только столичные, не только, – торопливо поправил другой голос, стариковский, уже заранее возмущенный.

– Нет уж, – Трофим приостановился, – а то разобьюсь в натуре.

Эти темы его всегда выводили из себя – за рулем лучше не слушать… Вставил диск с новой песней Александра Скляра, которую слушал на дню по сто раз и не мог наслушаться. Давным-давно ничего дельного не писавший рокер вдруг разродился чуть ли не шедевром.

Стук метронома и размашистый гитарный бой. И – чистый, чёткий почти рефрен, а не напев:

Когда война на пороге,

Не вздумай смотреть назад,

Не спрашивай, по ком звонит колокол,

Он звонит по тебе, мой брат.

Трофим выбрался на асфальт, сделал звук громче, притопил педаль газа. И помогал в салоне Скляру во весь голос:

Когда война на пороге,

Не важно – воин, рабочий, поэт,

У всех своё место в Истории,

И лишь предателям места там нет.

Когда война на пороге,

Нам слышен голос заветных времён,

Русские своих не бросают – это закон.

События на Юго-Востоке, который Трофим упорно называл Юго-Западом (о, как бесились из-за этого недруги!), просто чудесное, фантастическое воссоединение Крыма с Россией уже, кроме всего прочего, дало множество произведений искусства. Сколько прекрасных стихотворений прочитал Трофим за последние месяцы, услышал песен. Наконец-то нытье сменилось бодростью, твердостью. В литературе повеяло новыми двадцатыми годами – элегичность, декаданс вновь сменились ренессансом… И так смешно слушать песни вроде той, что сочинила талантливая вообще-то Ольга Арефьева «На хрена нам война, пошла она на…» Хотя песня эта вроде бы старая, начала девяностых, а её представляют как написанную именно против нашего участия в создании Новороссии… Макаревич тоже… Не то чтобы он делает что-то абсолютно плохое, но так нелепы его поступки, беспомощны новые песни… Другое нужно сегодня. Другое!..

Впереди синела огоньками заправка. Надо залить литров тридцать.

Автоматически причалил к колонке с цифрой «95», отсчитал нужную сумму денег, вставил пистолет в горловину бака, отнёс деньги оператору, а сам в это время думал о другом. Вспомнилось, как покупал этот, ставший уже почти родным, внедорожник.

Около двух лет назад решил поменять машину – тогдашняя, прослужившая почти пять лет, отчётливо давала понять, что устала. Трофим продал её, подсобрал ещё деньжат и отправился на авторынок. Брать нулёвочку из салона в тот момент не мог себе позволить – незадолго довольно сильно потратился на дом, на ремонт в квартире, детям купили в зиму обновы, а с роялти за книги, новыми договорами случились перебои…

К тратам он теперь относился легко. Не скупился. Времена, когда приходилось экономить на необходимом, остались в далёком и почти забывшемся прошлом. Так стараешься забыть гадкий, страшный сон. Поначалу, когда сильно стараешься, сон, наоборот, выныривает, предстаёт во всех отвратительных подробностях, но постепенно возвращается реже и уже не так отчётливо и ярко… Так и с прошлым, преодолённым прошлым.

Трофим, конечно, помнил ту бедность, в которую погрузилась его семья после переезда из гибнущей деревни в город; за переездом последовали смерть отца, развал страны, опустевшие магазины и обесценившиеся деньги. Потом наступила почти нищая юность, хватание за любую работу – за пару лет он побыл и механиком на эстэо (в семнадцать лет бортировал, с помощью лишь монтировки и деревянного бруска по десятку колес за смену, не считая мелких дел), и могильщиком, и грузчиком…

Поняв, что превращается в тупую скотину, что теряет всё, чем питали его родители-учителя, поступил на очный истфил областного пединститута, который затем стал университетом. На третьем курсе встретил Елену – Лёсю, – девушку с первого курса, и сразу понял, что только она будет его женщиной на всю жизнь. Поженились тихо и скромно, на настоящую свадьбу не было денег. За копейки сняли завалюшку на краю города – решили быть самостоятельными. После учёбы подрабатывали, но часто обед в институтской столовой оставался единственным полноценным приёмом пищи. Утром чаёк, вечером бутерброд – чёрный хлеб, политый растительным маслом… И тут Лёся объявила, что ждёт ребенка.

Трофим почти забросил учебу; поняв, что физическим трудом не заработаешь, сделался дистрибьютором. Уличным торговцем… Они и сейчас нет-нет да и появляются, но, наученные опытом и рассказами обманувшихся, люди отшатываются от них, грозят сдать в полицию или морду разбить. А тогда, в девяносто седьмом, ещё удавалось впарить прохожему набор ножей или плойку. Правда, приходилось активно потрепать языком, позаглядывать пронзительно в глаза… Теперь Трофим благодарен этому опыту, но тогда он испытывал такой стыд, так себя презирал! Двадцатидвухлетний лоб, крепкий, с твёрдыми мускулами и живыми мозгами, без пяти минут отец семейства, а занимается таким вот… Чтобы окончательно не потерять к себе уважения, Трофим вступил в радикальную, ориентирующуюся на новую революцию партию.

Однажды к ним в универ пришли люди, набиравшие студентов в отряд милиции особого назначения, гарантировали высокую зарплату, соцзащиту и прочее, прочее. Трофим, посоветовавшись с местными руководителями партии, записался. «Нам будут нужны обученные, профессиональные бойцы», – сказали партийцы. Но в тот момент Трофим мало думал о грядущей революции – стал омоновцем от безысходности и душащей нищеты…

Первая командировка на Северный Кавказ прошла благополучно – война в тот момент притихла, но было понятно, что начнётся вот-вот с новой силой. И во время второй командировки, весной двухтысячного, пришлось пострелять, убегать и гоняться за взрослыми бородатыми дядьками… Там-то, тогда-то Трофим и понял по-настоящему, что такое Родина, что значит бороться за неё, что значит товарищество и помощь.

Эта командировка, участие в войне оказались очень полезны, без них не было бы у Трофима Гущина настоящей биографии, не стал бы он таким, особенным, писателем. Без ложной скромности – особенным. Талантливых немало, а вот особенных… Но что пережила тогда Лёся, беременная вторым ребенком, сколько здоровья его недели в Дагестане и Чечне отняли у его матери… Мог бы отказаться, не поехать, но это стало бы предательством по отношению к другим ребятам, – у многих молодые жёны, маленькие дети, больные матери…

А в городе среди прочего приходилось разгонять акции однопартийцев. И не раз Трофим спрашивал их: «Может, уволиться? Совесть заела». Они требовали остаться, заниматься пропагандой среди омоновцев, готовиться к возможному восстанию. «Новый президент продолжает антинародный курс Ельцина. Терпение вот-вот лопнет, и начнётся. Держись, брат».

Но к осени две тысячи первого года Трофим не выдержал. Восстановился в университете, стал заниматься журналистикой – писал репортажи в областных газетах, заметки, а иногда и большие статьи… Очень быстро стал постоянным автором партийного еженедельника, выходившего в Москве. В две тысячи третьем возглавил местную газету, точнее – франшизу известного столичного еженедельника.

Журналистика, особенно поначалу, денег приносила маловато. Пришлось снова устроиться охранником в ночной клуб… В редкие свободные часы Трофим начал писать свой первый роман. Писал урывками, медленно, без мысли, что его опубликуют. Но нужно было выразить на бумаге то, что пережил в последние годы. Студенческую жизнь, зарабатывание на кусок хлеба, любовь к Лёсе, рождение сына, войну, мир, который, по сути, мало отличается от войны…

Закончил роман и показал одному знакомому писателю из Москвы. Писатель был немногим старше Трофима, но давно уже известным, чрезвычайно плодовитым и смелым. Тот прочитал и дал такой, поначалу удививший Трофима совет: «Нужно опубликовать в самом глухом, провинциальном журнале». – «Почему?» – «К столичным изданиям мало веры, в Москве трудно кого чем-нибудь удивить. А вот провинция… Напечатают, а уж мы здесь поднимем такой шум, что все услышат».

И Трофим отправил первенца в некогда известный, но нынче почти незаметный журнал, выходящий в одной из областей Русского Севера. Маленькой надеждой, что его не выбросят сразу в корзину, служила короткая рекомендация того самого писателя из Москвы.

Ответ пришёл поразительно быстро: «Роман будет опубликован в двух первых номерах будущего года». И затем случилось в современной литературной жизни невероятное: не журнал сделал известным какое-либо произведение, а произведение вернуло жизнь журналу (два последующих года подписка на него стремительно росла, но затем стала падать – ничего по-настоящему сильного там больше не появлялось).

Номера с трофимовским романом заказывали по почте, рвали из рук, делали ксерокопии. Электронной версии у журнала не было, и это пошло в плюс, – о необыкновенном тексте многие слышали, но найти и прочесть его было не так-то легко.

В том же году роман вышел книгой, в московских журналах требовали повести и рассказы… За десять лет Трофим Гущин из бедного журналиста стал известнейшим русским писателем. И в России, и за рубежом. Известность приносила и деньги… Удалось купить две комнаты в коммунальной трёхкомнатной квартире (позже выкупили и третью), построить дом, обеспечить семью… Но иногда случались такие вот досадные ситуации, как с покупкой машины.

Трофим сразу решил, что она подходит. Прокатился, осмотрел, поторговался, слегка сбив цену. Но не хватало каких-то несчастных сорока тысяч рублей. «А вот банк, – подсказали, – можно кредит оформить».

Зашёл в банк узнать условия.

«Есть следующие договоры займа, – защебетала девушка, – на три года, на два…»

«Мне не надо на два. На месяц дайте полтинник».

Девушка сделалась строже:

«Нет, на месяц нельзя. Минимальный срок возвращения займа – год».

Трофим стал изучать договор. Оказалось, что весь этот год техпаспорт на машину будет лежать в банке. Естественно, что продать её он не сможет, а если вовремя не переведёт месячную выплату, банк машину вправе забрать себе.

«Вы, получается, – усмехнулся Трофим, – даёте мне в долг одну шестую стоимости автомобиля, но если я просрочу платеж, забираете её себе?»

«Нарушение срока выплаты – наказывается», – совсем уж сурово отчеканила девушка.

«А на месяц, значит, одолжить не хотите?»

«Такой опции нет».

Трофим созвонился со знакомым, довольно крупным в их городе бизнесменом, за две минуты договорился перехватить у него недостающую сумму; через полчаса сумма была в кармане Трофима, а ещё через два часа он ехал домой на новой машине.

Знакомому вернул долг не через месяц, а через неделю с небольшим. Ещё и бутылку элитного вискаря поставил… Вискарь тут же и стали распивать.

Трофим рассказал про банковские порядки… О кредитном ярме он, конечно, слышал, но так вот до сих пор не сталкивался, и столкновение его поразило.

«А чего ты удивляешься? – спросил знакомый. – Так почти все живут. И машины у них в кредит, и квартиры, и холодильники. Распространенная практика».

«Что же это за люди? – разгоряченный вискарем и этими словами, вскричал Трофим. – Неужели радость, что уселись за руль в авто может стоить утраты чувства собственной свободы? Это ведь… Понимаешь, ты не просто взял в долг, это тебя держат холодными пальцами за одно место, и так крепко, что хочется стоять с пристывшей улыбкой и дышать изредка».

Знакомый, человек небедный, деловой, невесело хохотнул и покивал. Потом стал серьёзным:

«Слушай, Трош, а я ведь тебе завидую. Если бы не мои обязательства, я бы тоже возмущался, ходил бы на митинги, акции… Речёвки кричал».

«А у меня, получается, нет обязательств? Только и дел мне, что на митинги ходить с речёвками…»

«Ну, ты человек творческий. У тебя индивидуальный творческий бизнес. К творческим ещё так относятся, сквозь пальцы, а нас в натуре за одно место держат день и ночь и периодически сжимают. Вот-вот, типа, и оторвем… А этой офисной массе, ей без кредитов вообще себя людьми не почувствовать. Пока на квартиру накопишь – жизни не хватит… Покупки в кредит дают ощущение благополучия. Иначе бы давно начались всякие, так сказать, социальные катаклизмы. Кредиты от них избавляют».

«Может быть, может быть, – готов был согласиться Трофим. – Но ведь такая жизнь не только от социальной активности, чёрт бы с ней, избавляет… Вот смотри, к примеру, человек, который должен за машину, квартиру, холодильник, никогда не решится родить ребенка, и тем более двоих детей. Он непременно отложит это решение на годы, пока документы на его недвижимость, движимость лежат в банке или где там ещё… И что это за мужчины, которые стреножены ипотекой, банком, которые всем должны, годами должны! Такие мужчины работу не сменят: страшно, а вдруг что не так пойдёт… На другой конец страны тоже не полетят, окрыленные новыми возможностями, словами президентов, что Дальний Восток надо развивать… Что им там делать, когда квартиры здесь, и если из-за них так мучаешься, на немилой работе сидишь, надо кровь из носу жить в ней, а на фига тогда покупал… Такие мужчины, – продолжал Трофим все красноречивей, – хуже гастарбайтеров. Гастарбайтер может, если прижало, оставить свою лежанку на полу и махнуть на родину. А наш должник никуда уже не махнет, он… он просто раб. Крепостной».

Знакомый приподнял бокальчик:

«Не переживай, Трош…»

«Да как?.. Это ведь…»

«Если бы я не знал твою биографию, подумал бы, что ты с Луны свалился, как князь Мышкин. Это ведь старая тема, и все настолько привыкли так жить…»

«Надо менять!.. И действительно, я как с Луны свалился. Из кромешной бедности, когда про кредиты даже думать не смел – мысли ограничивались, как бы на ближайшую неделю заработать, – стал вполне обеспеченным. Миновал эту стадию, когда надо телевизор, а в кармане на четверть телевизора, но есть перспектива в следующий год три четверти доплатить… Я или не мог на телевизор даже взглянуть, или смог купить сразу пять… Если бы не этот случай с машиной, я бы и не прочувствовал. Знал бы, что есть такое, неправильное, но абстрактно бы знал. А тут, оказывается, целая паутина, и миллионы в ней увязли».

«Ну, вы против этого со своей партией и боретесь, кажется».

«Ну да, ну да… Надо ломать».

Теперь Трофим с улыбкой вспоминал о том своём недоумении и возмущении. Как ребёнок, в самом деле… Нет, он не смирился с положением дел, но был занят другим, более важным, серьёзным. Ту систему они сломают в конце концов, но пока необходимо победить на другом фронте. Победят там, победят и на этом…

Случай с покупкой машины, разговор со знакомым он, кстати, записал. Получилась яркая и злая колонка, которую напечатали в одном популярном либеральном журнале. Выплатили гонорар.

…Заправился, прыгнул за руль. Дверь захлопнул, погасли лампочки, стало темно. Лишь панель управления светилась зеленоватыми и красноватыми огоньками. Уютно и надежно как-то светилась. В салоне было тепло, и Трофим с удовольствием передёрнул плечами, сбрасывая морозец, дрёму и ненужное сейчас воспоминание… Рванул дальше.

Метров через пятьдесят увидел на обочине трёх-четырёх девчонок. В коротких юбках, лёгких куртках. Стоят, пританцовывают, покачивают бёдрами. Помахать зазывно не решаются, но смотрят на него жадно, просительно…

– Бедные девчата, – пробормотал Трофим с искренним сочувствием и тут же отметил, что всё-таки не так у них нынче всё безнадёжно – рядом заправка, где магазинчик, кофе, тёплый туалет. До смерти не застынут.

* * *

Город с этой стороны начинался постепенно. Очистные сооружения, ангары и склады, бетонные заборы, местами рухнувшие, трубы, которые никогда на памяти Трофима не дымили… Вот пошли бараки. Во многих окнах горит свет – обитаемы… Избушки с тесными огородами, каменные дома позапрошлого века в один-два этажа. Некоторые стены подперты бревнами, железяками.

Трофим с семьёй жил не в центре, конечно (впрочем, в центре трущоб тоже хватает), но и не на такой вот окраине, рабочей слободе, слава богу. Хотя пять лет они с Лёсей и потом с маленьким Егором и новорожденным Макаром провели в избушке. Приходилось топить печь, носить воду из колонки; весной засаживали две сотки жидкой земли картошкой, луком, редиской, чтоб было чего пожевать…

Теперь у Гущиных трёхкомнатная квартира – бывшая коммуналка – в сталинском доме. Три отдельные комнаты, длинный коридор, небольшая кухня, совмещенная с туалетом ванная. Пока вшестером умещаются, но скоро придётся расширяться. Да и Егор к возрасту жениха приближается. Если решит создавать семью, не к жене же ему идти, – придётся думать об отдельном жилье. И нужно ему, Трофиму, к этому готовиться, поддержать сына.

Улицы были уже пусты – люди с работы давно разъехались, – поэтому до дому по городским улицам добрался быстро. А обычно пробки возникают часов около восьми утра, и в течение всего дня движение превращается в муку. Машин в последние годы стало намного больше… Что ж, скопил полста тысяч, взял в кредит, а потом годами выплачивай остальное. Многим и не нужна особо эта машина: живёт по маршруту квартира-работа-супермаркет-квартира, но для статуса автомобиль необходим. И вот пыхтят километра три от дома до офиса два часа…

Но сейчас, в десятом часу вечера, уже свободно. Город словно бы вымерший. Лишь светофоры мигают, да редкая цветная реклама развлекает, оживляет… Холодновато, в такую погоду не погуляешь, да и что гулять, где… Город старый, тесный, серый, воздух пропитан сгоревшим бензином, угольным дымом из частного сектора. Люди предпочитают сидеть по домам, смотреть телевизор. Там, в телевизоре, много чего красочного, почти ощутимого. Насмотрелся, и вроде как побывал в солнечных городах, поплескался в теплых морях. Или на ужасы насмотрелся, которых тоже в избытке, и ощутил счастье, что тебя и твою семью эти ужасы не коснулись.

Въехал во двор, припарковался на своём, давно застолблённом месте. Выбрался из машины и тут же услышал в отдалении чистое, красивое пение. Чистое, красивое, но в полный голос, почти на надрыве.

Ярко, ярко

Пусть пылают лишь рассветы,

Ночью звёздной пусть спокойно спят поля…

Детство, детство

Добротой не зря согрето,

Детство, детство – завтрашний твой день, Земля!

– Что-то новенькое сегодня, – усмехнулся Трофим; обычно слышались песни из репертуара Аллы Пугачёвой. Но, может, и это пела когда-то Пугачёва?..

Месяца два назад появился в их квартале парень. С бешеной скоростью он ходил меж домов, держа, как микрофон, передо ртом чёрную палочку, и пел. «Любовь похожая на со-он…», «Сколько раз спасала я тебя!..»

Поначалу Трофима забавляло это почти ежевечернее действо, даже хвалил парня: разбавляет унылую тишину, разбивает сдавленность. Тем более что пел не безобразно… Но однажды увидел парня вблизи и понял, что это сумасшедший. Сошедший с ума. Глаза, рот, лоб сумасшедшего. И к тому же обычный человек не мог бы петь так чисто, часами почти бегая по тротуарам и дворам – задохнулся бы. А этот не задыхался.

Все люди на большой планете

Должны всегда дружить,

Должны всегда смеяться дети

И в мирном мире жить!

Глядя в ту сторону, где гасло, съедаемое расстоянием, пение, Трофим нажал кнопку сигналки. Машина отозвалась коротким писком и мигнула фарами… Пошёл к подъезду, и почти тут же из темноты раздалось тихое, отчётливое:

– Снаря-ад!

Трофим вздрогнул и замер. Его называли так давным-давно, казалось, в другой жизни…

После увольнения из ОМОНа он яростно занялся партийной жизнью, протестной деятельностью. Организовывал митинги и шествия в их городе, ездил в Москву на тамошние акции. Требовал включить его в группу по мирному захвату здания администрации президента, но руководство запретило: «У тебя трое детей, ты умеешь хорошо писать. Ты нужнее на воле». Тех же тридцать девять парней и девушек, что прорвались в администрацию и несколько часов её удерживали, затем судили. Восьмерым дали большие сроки заключения… Ездил Трофим и на акции в Питер, Нижний Новгород, Смоленск, Тулу, Воронеж. Очень активно вёл себя, за что, видимо, ему и дали партийную кличку – теперь это называют «позывной» – Снаряд…

После выхода первых книг Трофима стали приглашать на книжные выставки, на встречи с читателями (проезд оплачивался устроителями, нередко бывали и гонорары за выступления), и, случалось, дней до двадцати в месяц он был в разъездах.

За ним, как и за большинством политических активистов, следили. Почти не прикрываясь. Перед акциями у подъезда стояла машина с парочкой амбалов внутри, в дороге неподалеку от Трофима находился сопровождающий… Выбор у службы безопасности был, видимо, небогатый, и постепенно Трофим стал знать своих сопровождающих в лицо. Отмечал, как они скисают, изматываются, чахнут в этих постоянных путешествиях… Сегодня Трофим трясётся в плацкартном вагоне в Москву, вечером следующего дня садится в самолёт и летит в Новосибирск, оттуда – в Иркутск, из Иркутска – обратно в Москву, снова поездом в Курск, из Курска – домой… Трофима подпитывала его растущая известность, радушие встреч, интересные разговоры с людьми, а сопровождающие просто валились с ног.

Иногда Трофим смеялся над ними. Видел, что сопровождающий спит, когда нужно уже ему, Трофиму, сходить на станции, и тряс того за плечо: «Вставай, милый, пора». Сопровождающий вздрагивал, начинал ещё в полусне суетиться, видел, что разбудил его тот, за кем следит, смущался, неуклюже пытался выдать себя за простого пассажира… Или в вагоне-ресторане Трофим предлагал сопровождающему, клюющему за соседним столиком самый дешевый салат, пересесть к нему, поесть горячего, выпить водки. «Да чего ты, – уговаривал, – мы ж не чужие люди. А то последнее здоровье потеряешь». И видел на лице мужчины-шпика такую униженность и бессилие…

Несколько лет назад организовывать митинги и акции прямого действия Трофим почти перестал, связь его с товарищами не то чтобы ослабла, а вышла на другой уровень – он стал чуть ли не олицетворением партии, затмив даже вождя, философа Серебренко (позывной – Отец). Теперь Трофим пропагандировал во время творческих встреч, при помощи прозы и статей… Давно он не бывал на подпольных совещаниях, давно его не называли Снаряд, не видел в планах акций слов: «Вторую колонну ведет Снаряд… Снаряд контролирует первую волну прорыва…»

И вот из холодной темноты двора раздалось:

– Снаря-ад!

Трофим вздрогнул и замер. Словно его накрыло чем-то глухим, тяжелым… Правда, тут же пришёл в себя, но сперва глянул налево-направо, назад, отыскивая сопровождающих, следящих… Никого.

– Да? – сказал тихо. – Кто это?

От ствола толстого тополя отделилась фигура, вышагнула на рассеянный свет из окон. Трофим узнал Митьку Попова с позывным Ясир.

Четыре года назад Ясир участвовал в том, что позже назвали в СМИ «погромом» на Манежке. Тогда, через несколько дней после убийства в Москве русского парня – несколько раз выстрелили в упор в голову из травмата, – тысячи людей пришли к стенам Кремля требовать справедливости, наказания убийцы, который по горячим следам был задержан и очень быстро отпущен.

На Манежной площади сошлось очень много обстоятельств, которые привели к побоищу. Убит был русский, а убийца – с Кавказа, и в тот момент, когда толпа пришла под стены Кремля, пронёсся слух, что рядом, в Александровском саду, кавказцы танцуют лезгинку. Толпа бросилась их бить. Милиционеров было поначалу всего несколько человек, и их смяли. Подоспевший ОМОН ринулся на протестующих, но те, разгорячённые, озлобленные, не побежали, а дали отпор…

По сути, ничего сверхужасного не случилось (по «Евроньюс» почти каждый день показывают кадры куда более жёстких противостояний в Европе, в том числе и имеющих национальные причины), но тут дело происходило в двух шагах от сердца власти – Кремля, и, видимо, поэтому нескольких участников, выбранных, скорее всего, произвольно, покарали очень жёстко.

Впрочем, что значит «произвольно»… Осуждённые на реальные сроки заключения оказались в основном членами той партии, в которой состоял Трофим. И хоть СМИ твердили, что на Манежке распоясались русские националисты, среди осуждённых оказался, например, партиец с именем-фамилией Руслан Хубаев…

Митьку Ясира тоже хотели засадить. Нашли на оперативной съёмке, как он кидает в ментов чем-то белым. То ли снежками, то ли сосульками. Объявили в розыск. Митька исчез. Ходили слухи, что свалил в Белоруссию, оттуда – в Польшу… Обитает где-то в Европе. А оказывается, вот он – во глубине России! Скрюченный, в разбитых, потерявших форму берцах, в неизменной, но засаленной – белые и черные квадратики слились – арафатке на шее. Щетина во все стороны, как у чующего опасность ежа.

– Митюх! – сказал Трофим, и они обнялись. – Ты откуда, брат? Ты как?

– Да вот, – хехекнул тот, – нелегальствую.

От Ясира пахло преющей одеждой, грязным телом; Трофим инстинктивно отшатнулся.

– Слушай, – попросил товарищ, – можно у тебя помыться? Совсем что-то в последнее время… круг сузился.

– Да, конечно! Какой разговор! Пойдём.

– Погоди, а у тебя чисто? Ну, в смысле, – и Ясир издал звук, напоминающий радиоволны.

«Про прослушку», – догадался Трофим и пожал плечами:

– Кто его знает… Вроде не было в последнее время поводов считать, что слушают… Но много способов… у нас вон телефоны в карманах.

– У меня выключен, и батарея вынута… Короче, – Ясир приблизил колючее лицо к уху Трофима, – я буду Ричардом, Ричей. Типа музыкант приехал к тебе насчёт проекта… Ты же занимаешься музыкой…

– Ну хорошо, хорошо, Рича! – Трофиму стало смешно от такой неуклюжей маскировки, Ясир же был серьёзен и напряжён. «Ещё бы – четыре года в бегах».

* * *

Пока Ясир мылся, Трофим собрал на стол кой-какой еды, приготовил чистую одежду – майку, трусы, джинсы, носки… Когда шум воды в ванной смолк, стукнул в дверь:

– Ричард, держи обнову.

Дверь приоткрылась, рука с темными длинными ногтями приняла белье.

– И там ножницы на полочке… мусорное ведро возле унитаза. Бритвы есть, побрейся.

– Ага, ага…

Трофим взял телефон, нашёл номер Илюхи, своего соратника, с которым они утром должны ехать на Юго-Запад. Илюха отвечал за погрузку гуманитарки в грузовики.

– Привет, ну как, закончили?

– Всё в поряде! – бодрый голос Илюхи. – Готово.

– Тогда – в семь утра выезд. Водил проконтролируй, чтоб не проспали.

– Я им внушил.

– Хорошо… – Трофиму хотелось сказать про Ясира, представлял, как Илюха обрадуется, примчится увидеться со старым товарищем, но не стал. Мало ли что. Пожелал: – Спокойной ночи.

Больше сегодня звонить было некуда, звонков тоже не ожидалось, и Трофим отключил сотовый, вынул аккумулятор. Оглядел кухню, пытаясь угадать, где бы могли быть спрятаны жучки. И возникло старое, полузабытое чувство тайны, опасности… Задёрнул плотнее шторы, включил музыку. Тот альбом, что записал с местными музыкантами: дал несколько своих текстов, подпел в кой-каких треках…

Зазвучал ритмичный фанк, а потом раздался голос вокалиста Генки-Ганса:

Чернозём в моём сердце зарастает репьём,

Спят детские мечты, как бомж, укутавшийся тряпьём,

В городе греха неживые голоса,

Спиралью лента шоссе в никуда – чёрная полоса.

– Твоё? – кивнул Ясир на песню.

– Коллективное.

С год назад, когда сделали эту песню, слушал её по десять раз на дню, а теперь не то чтобы приелась, а как-то не соответствовала душевному настрою.

Мой старый бардак и ваш новый порядок,

Как нежелательный сорняк для показательных грядок,

Здесь на каждое небо триста тысяч ворон,

Пингвины едут по домам с работы, как с похорон.

Они не видят, они не слышат,

Они не ведают, что творят…

Покопался в дисках на подоконнике, выбрал сборник «Телевизора». Зазвучал красивый, гипнотизирующий голос Михаила Борзыкина:

Выключатель квадратен,

Он похож на портрет

Того доброго дяди,

Который принёс нам свет…

– Да оставил бы то, – поморщился Ясир.

– Не хочу…

Впрочем, и «Телевизор» сейчас не катил. Тянуло снова послушать песню Александра Скляра. Жалко, диск остался в машине, а искать её в Интернете было сейчас некогда…

– Что пить будешь? Вино, водка? Коньяк есть…

– Водку, конечно… А семья-то где?

– За город увёз. У детей каникулы начинаются.

– М-м, понятно. – Ясир произнёс это нехорошо, с завистью, что ли; уселся за стол. – Опа, и икра у тебя?!

– Ешь, набирайся сил. У меня заночуешь?

– Ну, если не против, то с удовольствием бы…

– Тогда неси свое, постираем. К утру высохнет.

Ясир принес груду серой одежды, покопался в штанах, что-то вытащил, спрятал в карман новых джинсов. Засунул груду в стиралку. Трофим сыпанул порошка, включил.

– Теперь можно и приступать.

Ясиру налил водки, себе – белого вина.

– А ты водку не хочешь? – Ясир прищурился с подозрением.

– Мне в семь за руль. На Юго-Запад еду, помощь повезу.

– А, слышал, слышал про твою деятельность.

Чокнулись, выпили и стали есть. Ясир жадно запихивал в себя колбасу, сыр, маринованные помидорчики. Трофим тоже проголодался…

– Недавно «Мартина Идена» прочитал, – прожевав и громко глотнув, сказал Ясир. – Теперь под впечатлением. Мощная книга.

– Ну да, мощная, – согласился Трофим, соображая, к чему гость заговорил о «Мартине Идене».

– Вот пробивался человек, пробивался. Пробился, стал известным, богатым – и утопился.

– Не просто так утопился. Иден был индивидуалистом и, всего добившись, увидел пропасть перед собой. Ему стало незачем жить… Джек Лондон создал его, чтобы показать, каким не должен быть писатель…

– Хм, и повторил его судьбу.

– В смысле?

– Ну, есть же версия, что тоже с собой покончил. А перед этим вышел из коммунистической партии.

– Социалистической, – поправил Трофим; биографию Лондона он знал неплохо, поэтому легко и с удовольствием ввязался в этот странноватый вообще-то сейчас разговор.

– Не суть важно, – дернул углом рта Ясир. – Разочаровался в социализме и самоубился…

– Он не разочаровался в социализме. Наоборот, он вышел из партии, потому что она утратила революционный дух.

– Да?.. Ну, выйти из партии – самое легкое… Труднее бороться за партию… Я слежу по возможности за твоими постами в жэжэ… Можно ещё? – Ясир кивнул на бутылку. – Редко выпиваю и вкус забыл…

– Да, конечно. Наливай сам, не стесняйся.

Ясир наполнил рюмку, но пить не стал. Вздохнул:

– Не разделяю твою позицию. Пытаюсь и не могу… – И после этого забросил в рот водку, следом – очередную порцию пищи.

Трофим посмотрел на товарища, и вспомнился Шариков из фильма «Собачье сердце»; не любил он этот фильм, повесть, по которой он был снят, не был согласен с идеей Булгакова, но вот сейчас почувствовал себя профессором Преображенским, слушающим Шарикова.

– И в чём же не согласен, друг мой Ричард?

Ясир недоуменно взглянул на него, потом, видимо, вспомнил, что сам просил так себя называть.

– Слишком ты встрял в эту тему… в Новороссию. А про Россию вроде как и забыл. Впечатление, что всё у нас хорошо стало, а там – беда.

– Да, там беда, – спокойно подтвердил Трофим. – Там война.

– А здесь не война разве? Война. Только такая, скрытая… В ней труднее разобраться, кто союзник, кто враг. И такое впечатление, что все с удовольствием отвернулись на Украину. Там-то типа всё ясно. И ты вот в их числе, к сожалению… А так ведь за Россию болел, такие книги писал…

Ясир умолк, поковырял, потыкал вилкой кусок варёной колбасы. Смотрел в тарелку, но явно ждал, что ответит Трофим. Трофим молчал.

За последний почти год, с тех пор как он открыто и чётко заявил о своем отношении к происходящему сначала в Киеве, а потом и во многих регионах Украины, Трофим наслушался и начитался много чего о себе. Много оскорбительного. Одно дело, когда оскорбляет московская либерасня, укропы и прочие в том же роде, а другое, когда претензии предъявляют вроде бы близкие (ещё недавно совсем безоговорочно близкие) люди и даже товарищи по партии…

– Чего молчишь? – не выдержав, поднял на него глаза Ясир.

– А что говорить? Оправдываться? – изо всех сил спокойно, с миролюбивой улыбкой сказал Трофим. – У меня в соцсетях, да и вообще повсюду, всё сказано. Повторять это скучно и бесполезно.

– Да, ты много публикуешься, вообще очень много тебя стало.

– Что ж, извини.

– Я не в этом смысле… я не против вообще-то… Наоборот, горжусь, что наш человек таким стал… известным… Но… – Ясир снова налил себе водки и скорей выпил. – Но как… – голос стал сырым, слезливым, – как с Россией-то, Трош? А? – И после паузы ещё раз, громче, нетерпеливей: – А?

– Я убеждён, что судьба России решается сейчас там, в Новороссии… – Трофим произнёс это отчетливо, как на каком-нибудь собрании. Но и на самом деле происходящее сейчас на кухне совсем не напоминало дружескую посиделку. – Когда присоединили Крым, столько людей очнулось у нас, вдохнуло свежий воздух после десятилетий этой трупной вони. Поднялся народ и на Украине… на тех территориях, которые были почему-то в двадцатом году пришиты к Украине. Причём так щедро, что через четыре года пришлось часть обратно забирать, в Ростовскую область. Ты в курсе, что Таганрог четыре года был украинским? Слава богу, ума хватило вернуть хоть его… А Одесса, Очаков, Измаил – это Украина? Луганск?.. И что – нам бросать их? Смотреть, как их добивают?

– Без нас бы там ничего бы и не заварилось…

– Где? В Киеве или где?

– На Юго-Востоке этом.

– Ну да, сожгли бы, как в Одессе, полсотни недовольных. Что ж, мелочь, фигня… Я правильно понимаю?

– Я не об этом вообще. Я о России…

Ясир потёр лицо ладонью; Трофим заметил, что побрился он небрежно, торопливо, были участки гладкой розоватой кожи, а рядом – темные пятна какой-то собачьей щетины; стало противно.

– За эти четыре года я всю почти Россию объездил, – продолжал Ясир. – Даже в Иркутске пожил… в Новокузнецке, Ачинске, не говоря о европейской части… Да везде… И ведь такая жуть… Что-то, конечно, делается… не как при Ельцине… но в основном – руины, разруха, бедность беспросветная. И… я стал записывать, что где… Сейчас! – вскочил, принёс из коридора свой холщовый рюкзак с вылинявшим портретом Че Гевары; Трофим видел такие на рынке в Гаване…

– Сейчас я тебе зачитаю. – Ясир достал блокнот, полистал. – Вот, из свежего. «Закрытие больниц и поликлиник… сокращают врачей».

– Да, я в курсе.

– «В Вологде планируется закрыть молочные кухни. Причина: недостаток молочного сырья надлежащего качества». Ещё по Вологде: «Многодетную семью Бушмановых вычеркнули из очереди на получение жилья. Стояли в очереди тридцать лет! Причина: дети выросли». А вот типа благополучная Москва: «В гимназии № 1552 прошла благотворительная ярмарка. Ученики продавали поделки, варенье, овощи с дачных участков. Таким образом собирали деньги для заболевшего одиннадцатиклассника. Ему нужна операция, которую могут провести только в Германии. Благотворительные фонды выделить деньги готовы, но не имеют права, так как операция будет проведена за границей». Это вообще нормально, когда детишки маленькие вынуждены торговать, собирать деньги?.. И подобного – куча, сотни примеров… Ещё более жутких.

– Мить, никто не говорит, что в России всё прекрасно. Наши цели, – Трофим сделал звук проигрывателя громче, – остаются прежними. Я ненавижу капитализм, как и раньше. Когда собирал деньги на помощь, обошёл человек пятнадцать наших местных олигарчиков. И всего двое дали. Без разговоров достали свои карманные и – дали. А остальные: извини, тяжёлая ситуация, свободных средств нету… Да не нужны их миллионы. Здесь другое важно – участие. Миллионы вон простые люди собрали, и ещё соберут миллионы и миллионы. А эти… жмоты просто или засветиться боятся… Выкосить всех, как в семнадцатом. Правда, – усмехнулся Трофим, – что с этими двумя делать, которые дали?.. Но в России, Мить, революционные перемены сейчас невозможны… Был декабрь две тысячи одиннадцатого, но в решающий день либералы увели людей с площади Революции. После этого я их возненавидел – Немцова, Рыжкова, Пархоменку…

Ясир хмыкнул:

– Я тебе на это могу сказать, что не надо опаздывать на революцию. А вы с Отцом опоздали… Я был на Революции десятого числа, все видел. Если бы вы приехали на полчаса раньше, встали на пути колонны, которая уходила на Болотную площадь, то был шанс всё изменить… А так – к шапочному разбору…

– Что изменить? Массы, надо признаться, были с Немцовым. Отец пытался их вернуть, кричал, чтоб не уходили, а над ним просто смеялись – и либералы, и националисты, и левые. Двести человек от силы вокруг Карла Маркса остались.

– Я видел, видел, стоял там же…

– А что не подошёл?

– Не хотел палиться… В капюшоне был… Вот смотри, Трош, мы сколько лет бились за революцию… Произошла революция на Украине, и мы бросились её душить. Нестыковка какая-то.

– А по-моему, стыковка. Это – не наша революция. Против нас революция. И всё логично…

Запикала машинка – бельё постиралось. Ясир и Трофим вместе развесили его на веревках в ванной.

– Хороший отжим, – похвалил Ясир, – слегка только влажное.

– Угу… Слушай, давай спать, всё равно не договоримся. У тебя одна позиция, у меня – другая. Чего спорить?

– Ну так-то так, но сердце ноет.

– Спать надо, завтра рано вставать… Тем более, я от партийной линии не отступаю. У Отца та же позиция, у большинства ребят – тоже. Больше ста наших – в ополчении, интербригадах.

– Пятнадцать человек погибли, – добавил Ясир. – В чужих краях.

– Слушай! – вскипел почти уже успокоившийся Трофим. – В каких чужих краях? – Заговорил громко, не опасаясь прослушек: – Вспомни четвёртый параграф программы партии: «Пересмотр границ России, чтобы они соответствовали этническим границам расселения русских. Крым и Донбасс должны быть русскими…» Это девяносто третий год, Митя! И через двадцать лет этот тезис есть возможность реализовать…

– А в первых трёх параграфах, как я помню, о самой России. О смене существующего режима, национализации…

– Есть и это, – перебил Трофим. – Но вот тебе наизусть третий параграф… Я хорошо помню программу… «Да – империя! Империя есть государственная форма, в которую отливаются цивилизации. Так как мы не просто народ, но народ – носитель русской цивилизации, то Российская империя – единственно возможная форма нашей государственности…»

– Трош, – поднял руку, словно защищаясь, Ясир.

– Стоп! Вот главное – «Империя, исходя из принципа, там где живут русские – суть российская земля». Отец, я, сотни наших соратников действуем в полном соответствии с этим принципом.

– Это всё правильно. Правильно. Только что мы несём на тот же Крым? Игорную зону! Класс…

– Вынужденная мера, временная, – пожал плечами Трофим. – Сейчас появилась возможность вернуть наши земли, наших людей. Малую часть. Но – реальная возможность. А социальные перемены будут позже. Они зреют, и теперь быстрее, чем когда либо… Сейчас наши пути с режимом пересеклись, но это ведь не навсегда…

А Ясир, словно не слыша, бубнил свое:

– Если всерьез начнём Крым приводить в порядок, то за счёт кого? За счёт тех, кто и так в дерьме из поколения в поколение… Здесь, дома, надо менять, а потом нести революционный заряд туда – в Новороссию, в Северный Казахстан, на Кавказ… А получается – здесь не вышло, и молодые сильные парни едут на Юго-Восток. И там пытаются, и гибнут…

– Да, Мить, гибнут.

– Но ради чего-о?! – вскричал Ясир, и в этот момент правая рука Трофима дернулась – захотелось ударить в этот рот, пришибить вскрик.

Сдержался. Разжал кулак, ответил холодно:

– Если ты так упорно не хочешь понимать цели, то никакие мои объяснения не помогут.

С минуту молча сидели за столом. Из динамиков плыл голос Михаила Борзыкина:

И тут, и там – везде перекопаем

И станем в ряд!

Наш славный ум надёжен, как комбайн,

На первый взгляд.

Конвейер добр – он даст нам волю.

Молись ему…

Когда нам всем дадут большое поле,

Мы скажем: «Му!»

Трофим выключил проигрыватель. Сделалось тихо… Встать сейчас и пойти спать – будет похоже на поражение… Сидел, зная, что не скоро уснёт после такого разговора. А завтра рано утром – в путь. Почти девятьсот километров до Луганска.

– Почему же не понимаю, – медленно заговорил Ясир. – Понимаю. Но я и другое понимаю… Слушай, у тебя есть песня Кинчева, где такое?.. – И он не напел, а продекламировал, как прозу: – «Рубцы не заживают так долго, ещё одно сердце горит в полный рост. Звезда интернационального долга в солнечный день украсит погост».

– Нет, нету. Кинчева давно не держу.

– Жалко… Понимаю я, Трош, вот что… Точнее – вижу. Вот был Стрелков. Образец русского офицера, кажется, интеллигентный и в то же время решительный… Если и уйдёт из Новороссии, то последним, отстреливаясь. А что получилось? Приказали, и он уехал. Теперь ходит по второстепенным телестудиям, редакциям. Оправдывается, во всем Суркова винит… Смешно и горько. Тем более что столько людей там потерял… весь свой отряд почти… Не знаю, как ему теперь живётся вообще… Но он – пример и предупреждение. Так же и со всеми остальными поступить могут. Станут мешать ополченцы, интербригады, их за два часа уберут оттуда. Спрячут, что и не найти будет… А столько сил туда брошено, в Новороссию эту, столько положено жизней, которые бы в России пригодиться могли. Получается, что война там – отвлечение от внутренних наших проблем.

– А может, первый реальный шаг к переменам в самой России, – добавил Трофим. – Тебе такой вариант не приходил в голову?

– Да ну, брось. Так и про тех, кто в Афгане воевал, говорили, и про тех, кто в Чечне… А возвращались они в жизнь и растворялись в ней. Приспосабливались, кто как мог.

– Я верю, что эти не приспособятся. Больше мне нечего тебе сказать… Ладно, Дмитрий, – посмотрел Трофим на часы, было уже к полуночи, – я устал. Ты посиди, если хочешь, а я пойду спать… – Хотел уже подняться, но пришёл на ум сильный аргумент в споре: – Кстати, у нас тут речь про Джека Лондона была. А ведь он, ненавидевший капитализм, тогдашний правящий режим в родной своей Америке, когда в Мексике случилась революция и США решили эту революцию задавить, заодно и ещё кусок себе отхватить от соседей, помчался на фронт, стал статьи писать, какие бравые и гуманные у американцев солдаты… Его тогда соратники не поняли, мягко говоря, но Лондон чувствовал свою правоту. И он уже не мальчиком был – сорокалетним почти мужиком. Два года ему жить оставалось… Бывают моменты, когда войну с режимом нужно останавливать ради большего… Так, я пошёл.

– Снаряд, – тихо и как-то одновременно и проникновенно и вроде с угрозой попросил Ясир, – ты не пиши таких постов больше в жэжэ. Не надо.

– Каких именно?

– Не агитируй русских ребят в ополченцы идти.

– Я и не агитирую. Все взрослые люди, сами понимают.

– Агитируешь. Хотя бы тем, что как они там вольно живут, какие они смелые, честные, лица светлые…

– Хм! – усмехнулся Трофим. – Интересно. Значит, об этом писать нельзя?

– Вот ты когда-то часто в интервью отвечал, почему ты в оппозиции, зачем в акциях участвуешь, статьи острые пишешь. Что, дескать, дети вырастут и спросят: «Папа, а что ты делал, когда Россию разрушали?» И тебе будет что ответить. А ведь они, может быть, спросят когда-нибудь: «Папа, а что ты делал в две тысячи четырнадцатом году?» И что ты ответишь? – И, не дав ничего сказать Трофиму, Ясир произнес: – «Я русских парней на смерть посылал».

– М…митечка-а, – у Трофима затряслась челюсть, – Митя, ты ешь мой хлеб, пьешь моё вино и меня же кроешь. За это можно и по морде получить, в курсе?

– Я не крою. Я разобраться пытаюсь.

– Так не разбираются. Хочешь поссориться – ссорься. Сиди вот и ссорься. Можешь даже тарелку разбить, разрешаю. У меня дела завтра важные, ссориться с тобой мне некогда. Спать можешь в первой комнате налево, там диван удобный.

Трофим взял части мобильного, пошёл из кухни. Нужно бы умыться, почистить зубы, но как-то было сейчас лениво, да и плескаться над раковиной в тот момент, когда по соседству сидит и думает свои больные думы Ясир, не хотелось. Как из Олеши картинка: один страдает от потери жизненных ориентиров, а другой поет в туалете…

Вошёл в их с женой спальню. Лёг на кровать, не раздеваясь. Собрал телефон, поставил будильник на без пятнадцати шесть… Уже засыпая, затревожился, не устроил бы Ясир чего… Четыре года в бегах, психика явно подорвана… Поднялся, замкнул дверь в комнату.

– Спокойной ночи, – пожелал себе.

* * *

Утром обнаружил Ясира на полу на кухне. Похрапывал жалобно, подложив под голову рюкзак… Трофим вспомнил его последние вчерашние слова, и так потянуло пнуть это тело, садануть со всей дури… Отвернулся, включил электрочайник…

Перекусили в молчании. Ясир отводил глаза, джиргал горячий чай, обхватив кружку обеими руками, словно мёрз.

– Так, пора, – сказал Трофим, – выходим.

– Сейчас переоденусь…

– Оставь себе это, – Трофим кивнул на джинсы, футболку, которые дал Ясиру накануне. – А то в рюкзак убери. Нужна же смена белья.

– Спасибо…

Пока Ясир собирал вещи, наматывал на шею арафатку, Трофим сполоснул посуду. Проверил, все ли рассовал по карманам. Бумажник с деньгами и картами, документы. Вот ключи.

– Выходим.

Спустились на улицу. Было ещё темно, по-зимнему морозно. Трофим завел дистанционкой мотор машины. Закурил… Курил он теперь очень редко – по две-три сигареты в день… Не глядя на Ясира, спросил:

– Куда дальше?

– Так… не знаю… Может, в Устюжну двину. Там одноклассник живёт, один в большом доме. Прошлое лето у него провел… Хорошо в Устюжне, тихо…

– Устюг, что ли?

– Устюжна… Городок такой, в Вологодской области.

– М, в первый раз слышу… А может, – внешне небрежно предложил Трофим, – с нами? На таможне проверяют так себе, риск минимальный. Посмотришь своими глазами, что там и как. – Коротко взглянул на Ясира.

– Нет, не поеду… Извини.

– Как хочешь. Илюха едет. Который Добрыня.

– А, помню… Привет ему.

Трофим покивал:

– Передам, передам… Денег-то дать?

– Не знаю… – Но интонация сказала: «Не против».

Трофим достал бумажник, вынул две пятитысячные купюры.

– Держи… – И, не дожидаясь «спасибо», пошагал к машине, прыгнул в неё и резко сорвался с места. Вылетел из двора.

…Грузовики – «ЗИЛы»-«бычки» – были под парами, шоферы о чём-то беседовали и курили; тут же находился и Илюха – огромный парнище с густой чёрной бородой и детскими глазами. Позывной у него был – Добрыня.

Добрыня широко, обнажив белые зубы, заулыбался, увидев приближающуюся машину Трофима, и Трофим заулыбался в ответ.

– Здорово, товарищи! – Трофим пожал всем руки. – Что, выдвигаемся?

– Да надо бы, – сказал один из шоферов. – Скорей поедем – скорей доедем.

– Золотые слова… Илюх, ты ко мне сядешь?

Тот удивился:

– А ты на своей, что ли? Не жалко бить по дорогам?

– А что? Автомобиль должен служить… Давай забирайся.

Уселись, Трофим включил песню Скляра.

Когда война на пороге, —

А мы знаем, что значит война, —

Пробуждаются древние боги,

И герои встают ото сна.

О Ясире Илюхе рассказывать не стал. Да уже почти и не помнил о нём, о вчерашнем споре. Трофима Гущина ждало большое и важное дело. Он ехал для кого-то на Юго-Восток, для кого-то на Юго-Запад и вез нуждающимся помощь.

День рождения

– Настюш, ну давай я сбегаю куплю. У нас тут внизу магазин хороший.

– Может, не стоит заранее все-таки. Узнаем, тогда уж…

– А что такого? Сейчас – за то, чтобы роды были удачные, а потом – за маленького. Ох, хоть бы скорей. Почти сутки мучается, ещё кесарева не хватало.

– Я тоже тяжело рожала.

– Да как же, помню, Насть, помню! Я ведь дежурила там, каждые пять минут к бабке в окошко лезла: «Как там Гордеева?» Она бесилась сначала, а потом стала, как со старой знакомой. Всю жизнь мне рассказала, все про больницу.

– Не зна-аю, страшно, конечно. В тридцать четыре года первый раз, это опасно ведь, говорят.

– Ничего, она девка крепкая – справится. И что, мы вот родили, ты в двадцать два, я в двадцать пять, теперь сидим… А она чего-ничего, а добилась.

– Ирка всегда такой была. Все по выставкам, по спектаклям, связи все заводила. Энергия в ней настоящая, и не кончается… Что, Лер, сколько там?

– Половина третьего доходит. Позвонить?

– Не надо, наверное, пока. Димка, представляю, и так как на иголках, а тут мы ещё то и дело. Давай хоть до трёх подождём.

– Да давай-давай!.. Что ж, я спущусь – успокоиться надо. Если б не за Дениской ехать – помчалась бы к ней туда. Прямо не терпится…

– Мне тоже к шести надо домой. До Первой градской на метро около часа. Туда, сюда, там ещё… нет, не успею… Там, я слышала, персонал очень хороший.

– Персонал-то персоналом, зато оборудование ни к чёрту. Каменный век.

– Да ты что?

– Ну да – разговаривала тут с врачами – как в полевых условиях, говорят, работаем.

– Нда-а…

Уютно затарахтел холодильник.

– Настюш, ты ведь есть хочешь! Ну-ка, сейчас мы…

– Нет, не надо, не беспокойся. Не хочу, Лер, честное слово!

– Я так поставлю тогда, а то сидим за пустым столом, как эти… Один чай… Та-ак, вот масло, рыбка, сыр. Сейчас батон нарежу, сварганим с тобой бутербродиков. От нервов лучшее дело.

– Это семга, да? Хорошо живёте…

– Игорёк получил на рынке вчера. Им часто выдают рыбу… ну, в виде премий.

– Везё-от.

– Ай, брось ты – везёт… Просто сводим тоже концы кое-как. В мастерской-то Игорь ничего не получает, копейки, заказов нет. Теперь везде ведь компьютерная графика эта, сканирование, а Игорёк, кроме карандаша и красок, не признает ничего. Вот рынком и кормимся, но из-за этого три-четыре дня в неделю, считай, потеряны. Да и вообще, что за жизнь – трое суток подметает, трое суток в мастерской до ночи. Так, чтобы целый день дома все вместе – семьей – раза два в месяц получается… Боюсь, Дениска от него отвыкнет совсем… А рынок… Ну получает он в общей сложности от семнадцати до двадцати тыщ, плюс рыбные премии вот. Их рынок же по рыбе в основном. И эти ещё азики-торговцы картошки когда дадут, лука, но ведь тоже не просто так. Игорёк коробки за них убирает, ломает ящики, чтоб в контейнеры загрузить. Тоже приятного мало, если задуматься.

– А мой психует всё…

– А чего?

– Ну как? Насидится в своей конторе, приходит вечером туча тучей. Что ни спросишь, в ответ бур-бур сплошной. В субботу весь день спит-лежит и телевизор смотрит, в воскресенье вроде оживёт, с Дашей пойдём погуляем, посидим где-нибудь, пива по бутылочке выпьем, а назавтра – опять работа. И опять неделю эти бур-бур…

– Что ж, Настюша, что ж делать… Жизнь не совсем так складывается, как мечталось. Да и у кого так? Посмотреть по знакомым хоть… Что делать?.. Игорёк тоже не слишком-то веселится, мягко говоря, тоже бурчит. Я его понимаю, конечно, – что за жизнь асфальт скрести. Сейчас вон снег валит. Так снег любила, а теперь увижу – и сразу же по мозгам, что Игорь там со скребком корячится. Потом оттепель, заморозки, значит – лёд колоть… А он ведь тоже творческий человек. Картина вон на мольберте который месяц… Дениска как-то задел, уронил, она к паласу прилипла, краски тогда не засохли ещё. Ну и Игорь пришёл, увидел и, смотрю, чуть не плачет стоит… И понимаешь, Настюш, делать-то нечего…

– Я понимаю…

– Вот так.

– Да-а… Сколько там уже?

– Без десяти доходит. Звонить?

– Подождём ещё. В три, как решили уж… Он и сам, скорее всего, должен, когда сообщат.

– Да ты что! Димке до этого будет, подумай! Ещё и статья у него. Надо ж сошлось как – и жена в роддоме, и статью надо сдавать.

– Правда, не позавидуешь. Хотя… хм… хотя потом, представляю, вспоминать будет, как самые счастливые минуты.

– Ой не сглазь, Настька, ой не сгла-азь!

– Тьфу-тьфу-тьфу. – Стук по столешнице. – Но мой Андрей часто теперь вспоминает. Как с букетом бегал туда-сюда, под окном стоял, врачей всех замучил…

– Что ты мне-то рассказываешь?! Я же вместе с ним была, вместе бегали.

– Да-а… – протяжный вздох, грустный и сладкий одновременно. – И такую он мне записку прислал: «Как там наша Дашенька?» Мы ведь тогда не решили ещё, как назовем, а прочитала, посмотрела на неё – и точно, кроме Даши никакое имя не подходит.

– Вот, кстати, мне тут случай такой рассказали! Вот слушай. У одной приятельницы моей сестра рожала. А по УЗИ, по всему – девочка должна быть. Они платьишек заранее накупили, пальто розовое роскошное, французское, сапожки такие, все приданое, в общем. И тут – бац! – мальчик. Представляешь? Они прямо чуть с ума не сошли.

– Бывает…

– Ладно, всё, звоню! Лопнуло моё терпение! – Палец с ярко-красным ногтем стал жать на кнопки телефона.

– Только ты, Лер, так конкретно, не расспрашивай попусту. Представляю его состояние…

– Погоди! А… алло, алло, Дима? Привет! Что-то не узнала тебя, уж подумала, номер не тот набрала. Что с голосом? А-а… Как там Ириша?.. Да? Поня-атно… А ты как?

– Лер, не надо, пускай он спокойно…

– Бе-едненький! А мы тоже тут с Настюшей сидим, места себе не находим. Ага, ждём вот… К ней бы поехать, но дела – мне за Дениской в школу, Настюше тоже что-то… А?.. Да, да, конечно, Дим. Если что, сразу звони, хорошо? Ну, счастливо! Держись!

– Как, переживает?

– А ты как думаешь? Даже голос осип. Обещал сразу, когда Ирка… Нет, сбегаю я, куплю все-таки «Каберне» бутылочку. Какая-то трясучка напала прямо…

– Лер, Лер, давай так посидим. Не хочу пить. Выпьем – только раскисну. Ночью почти не спала, Дашке надо было срочно платье кружевное её постирать. В последний момент, как всегда… Тут выступление, а кружева аж черные… Потом сушила.

– Как, балет-то ей не надоел ещё?

– Да что ты! О нем только и говорит. По два часа па, фуэте репетирует, скачет по всей комнате. Сосед в потолок долбится… Нет, правда, у неё талант, Лер, настоящий талант. И педагоги в один голос… Подъём, ноги, шаг, всё от бога.

– Ну, дай-то бог, дай-то бог! Только – талант талантом, а ещё что-то надо вдобавок. Какая-то упертость должна быть, одержимость. Я вот… Хоть, Настюш, я и уверена, что счастливая у нас семья, и сама не из неудачниц, только вот… все-таки… Знаешь, смотрю фильм какой-нибудь или спектакль, и так вдруг горько, знаешь, становится.

– Завидуешь?

– Да не-ет… Нет, не то чтоб завидую, а чувство такое, что я бы лучше могла. Во мне столько сейчас скопилось – ух, только волю дай!

– У меня тоже такое бывает.

– Ну вот…

– Снегуркой по садикам когда ездила, так выкладывалась! И ни усталости, наоборот… А с другой стороны – сколько судеб разбитых, когда ни семьи, ни жизни настоящей в искусстве не получилось. А у кого и то, и то – единицы. Даже и вспомнить не могу…

– Да уж, полным-полно примеров… Ну, в смысле, у кого ничего не получилось… И театры плодят ненужные, по большому-то счету. Тут услышала как-то, что в Москве четыреста театров. Представь!

– Сколько?

– Че-ты-рес-та! Всяких-разных – и драматических, и музыкальных, любительских, студий…

– У-ужас!

– А котируется, по большому счету, театров пятнадцать-двадцать, если не меньше… А, кстати, помнишь Пашку Завьялова? Учился на курс старше нас.

– Толстый такой?

– Это тогда он толстый был, а потом похудел, голодал, говорят, таблетки пил, чтобы вес сжигался. И вот после училища его сразу Захаров взял, мы ещё удивлялись, как ему повезло… И что? Отстоял восемь лет в кордебалете, две реплики за всё время. Звездный час – Абдулова в нескольких спектаклях заменил, и то, может, сам слух пустил, не знаю… Кончилось тем, что в петлю полез.

– Да что ты!

– Нет, погоди!.. В общем, решил повеситься на трубе в туалете. А жил в коммуналке гнилой где-то на Электрозаводской. И труба сорвалась, он рухнул, ногу вывернул. Вода, представь, горячая хлещет, потоп, кошмар полный. Пашка очухался, стал воду перекрывать, трубу забивать тряпками. И смех, и грех… Кончилось тем, что собрался, сел в поезд и укатил к себе в Ачинск. Теперь на первых ролях там уже. Представляешь?

– М-м… И что, по сути-то правильно сделал. Правильно! В смысле – уехал. Нечего здесь… Хотя он ведь один, без семьи, а была бы семья…

– Вот-вот, Насть, семья. Я б тоже рванула с радостью. Лучше первым в деревне, чем вторым в Риме…

– Хм, а я, знаешь, нигде дальше Малаховки не была.

– Что, правда?

– Ну да. Сколько раз хоть в Питер собиралась, и всё как-то… не получалось никак. То одно, то другое. Вот, может, в июле выберемся. И Даше надо ведь показать, тоже одну Москву видит… Да и Москву не знаем… Тут оказалась в Братееве, т-так страшно стало! Ты, Лер, не представляешь!

– Чего там такого страшного?

– Да как… Я думала, что сама в спальном районе живу, а туда приехала… Дома, представь, дома высоченные, и один за другим, один за другим. Окон – тысячи… Внизу сплошь машины, даже ходить невозможно. И людские прямо реки из троллейбусов… Это ещё вечером было, солнце так сбоку светило, холодно… Жуть вообще… И деревья торчат до того чахлые, будто специально их натыкали, чтоб ещё хуже было. Вот тогда и поняла, где живу, оказывается… У нас тут хоть суета, и машины, и тесно всё, но это другое. А там, Лер… Миллионы, миллионы людей, и ведь каждый чего-то хочет, добивается… Энергетика… И как подумаешь – хочется не хотеть ничего, спрятаться, вообще из дому не выходить.

– Ладно, Настюшка, не падай ты духом. Прорвёмся! Дети подросли, теперь можно и снова в бой. Я на днях на учёт встала на «Мосфильме» и Дениску поставила… Там вроде дела снова налаживаются, зашевелилось. О театрах навожу справки, может, получится что…

– Если что, Лерусь, и мне скажи. Ладно?

– Какой разговор! Вот вместе бы поиграть! Я – Ольга, ты Маша, а Иришу Ириной оставить…

– В каком смысле?

– Знаешь, у меня мечта, чтобы мы втроем «Трёх сестер» сыграли. Я так уже втайне и роли между знакомыми распределила. Ну, для себя… в голове. Декорации даже… Только, – невеселая усмешка, – режиссера не подберу никак.

– Староваты уж мы для них, кажется.

– Ничего, ещё сможем! Да и они там совсем ведь не девочки.

– Не зна-аю… Я вот смотрела тут интервью с Мирошниченко, и она жаловалась: всю жизнь отдала театру, кино, а теперь одна, и старость чувствует. Очень тяжело, говорит…

– Ну, у нас-то наоборот.

– Не очень-то и наоборот, Лер, не очень-то… Как там говорят, противоположности сходятся… Она во МХАТе без детей, а мы… Снегурочка три раза в год, вот и предел мечтаний.

– Ну брось ты! Чего раскисать? Не все ещё потеряно, только всё начинается, на самом деле. Ну?.. Все, пошла за вином! Напьёмся, поплачем хоть как следует о наших жизнюшках… Настюш, да встряхнись ты!

– Да я ничего. Всё нормально. И вина… давай не будем. У меня море дел ещё, надо в форме быть.

– Да?.. И что, предлагаешь совсем, что ли, не отмечать, если у Ирины всё нормально?

– Там посмотрим… Игорь у тебя во сколько приходит?

– Часам к восьми обычно. Но вот снег какой сыплет сегодня, значит, задержится… Знаешь, там по вечерам у них, Игорь говорит, когда уже покупателей нет, эти азики сидят в палатках и прямо ревут на весь рынок. Говорит, как в зоопарке прямо.

– Зачем ревут?

– Ну, тоскуют так…

– Лер, а как он… м-м… не злоупотребляет?

– В смысле – пить?

– Угу.

– Сейчас, конечно, реже намного. У него ведь сотрясение было. Поскользнулся – и головой об лед. Теперь выпьет рюмки три буквально – сразу сонливость, говорит, вялость такая… Уже больше трёх месяцев, а всё, видишь, какие последствия… А может, и не последствия, а от усталости. Не знаю… А что ты спрашиваешь? Андрей у тебя частенько, да?

– Да… Да, Лер… Ай, ладно, не будем об этом… Позвонишь?

– Да пятнадцать минут прошло как звонили. Сама же говорила не дёргать.

– Тогда не надо…

– Н-так, Настька! Не хочешь вина, давай тогда хоть чаю с бутербродами. Сейчас крепенького заварю, тонус повысим. Кофе, жалко, кончилось, как назло, вечно…

– Кофе, кофе… Нет, Лера, если признаться, как-то тяжело жизнь идёт. Тяжело, пусто, если по-честному… Не так.

– Кто ж спорит! Я вот лично чеховским афоризмом себя успокаиваю. Знаешь? Если болит зуб, радуйся, что болит не вся челюсть.

– Мудро, дальше некуда…

– Ну-ка взбодрись сейчас же! Иначе не вином тебя поить буду, а за водкой сбегаю. Волью полбутылки, и станешь такая у меня развеселая!..

– Слушай, подожди… Слушай, я посоветоваться хотела… Мне вот тут продавщицей предлагают пойти.

– Куда?.. Так, чай, сахар…

– Коммерческий магазин, продуктовый, рядом с домом недавно открылся. Двенадцать часов работаю, сутки отдыхаю. Семь тысяч обещают, на первое время. Что посоветуешь, Лер? Ты ведь работала…

– Ой, не вспоминай! Мне эти четыре месяца хуже ада! Фуф, нет… Не соглашайся, Настюш, ни в коем случае! Куда-куда, но продавщицей в продуктовый… Я тогда на десять лет постарела, веришь, нет. Каждый вечер голова вот такая, ноги чугунные, язык заплетается. Вообще, знаешь, будто всю палками отлупили. Мало что следишь всё время, чтоб не обсчитаться, не обвесить, ещё и каждому объясни, посоветуй. А сколько этих шизанутых за день приходит! «Почему сгущенка у вас дороже на рубль, чем там?», «Колбаса без хрящей? Ну, из бумаги, значит»… Нет, Насть, не иди, пожалей ты себя! Я так Игорю и сказала: «Если я здесь ещё на месяц останусь, потащишь потом меня в дурдом на полгода». Ушла, убежала без оглядки!

– Да?.. Ну а что делать-то? Деньги надо, и с каждым днём больше и больше. За продуктами на рынок схожу, вроде ничем не закупилась, а тысячи нет. Дашке в школу балетную каждый месяц семьсот пятьдесят, ещё и растёт как на дрожжах. Шубу вот купили в октябре, сейчас февраль, и рукава вот досюда уже, надевать стыдно. У меня сапоги…

– Отличные у тебя сапоги.

– Да, итальянские. Но левый уже раз пять в починку носила – с каблуком что-то, брак, наверное… А за каждую починку – плати и плати. Сапоги купили за четырнадцать тысяч, а на ремонт уже чуть ли не половину ухлопала… И ещё, Лер, знаешь… Даже не знаю, как сказать…

– Что ещё?

– Ну, в общем… в общем, требует, чтоб наследника родить. Сын ему нужен…

– Ох, господи!

– Угу… Через год-другой, говорит, может быть поздно. Мы уже, говорит, люди не первой молодости.

– М-м… А что, Настюш, что? Вообще-то… И правильно! Прав Андрей, что ж… Наши родители нас и не в таких ведь условиях заводить решались, и вот – на ноги худо-бедно поставили. У тебя тем более и мама рядом, поможет.

– Да что она… Она чуть не каждый день про смерть твердит, плачет всё.

– Вот, а внук оживит, силы даст. Кстати, у меня от Дениски, когда маленький был, два пакета распашонок, ползунков осталось. Все в отличном состоянии – как на кукленочка! Давай посмотрим? Выберешь…

– Ой, да не надо, Лер!.. Тебе вот легко говорить…

– Да уж – прямо легко, сил нет! Да если бы я могла, разве бы не подарила Денису сестренку? Сама подумай… Всё время жалею, что так у меня… А тебе вот – сам бог велел. Смотри, действительно, не за горами и когда поздно может быть!..

– А что со мной тогда? Что?.. Вот, да, решусь, и значит – снова три года, по крайней мере, терять…

– Ну что значит – терять? Да и почему терять именно? Ты Вальку Андрееву знаешь, из «Эрмитажа»? Так она до восьмого месяца играла, и после родов через две недели вышла на сцену. Люди и не верили, когда узнавали, что у неё ребёнок грудной. Даже шутка, помню, была: «Валька у нас в антракт детей производит!» Видишь…

– Она, может, такая, а я не могу.

– Гм… да и я тоже…

– И эти болезни вечные! У Дашки то одно, то другое, поликлиника чёрт-те где, с ног собьешься… аденоиды… полгода боролась, что только не делала, и все равно операцией кончилось. Ночи эти бессонные, постоянно всего боишься. И все опять повторять?.. Андрей тоже… Что он? Он же сидеть с ним не будет. Он и к Дашке до года не подходил почти, смотрел издалека, как на что-то такое…

– К сыну у него совсем другое отношение будет.

– А если снова девочка?

Неловкая, тягостная пауза. Потом – вкрадчивым и тихим голосом полупредложение-полувопрос:

– Ты, Настюш, со скольких там можно узнать, кто будет, не помнишь?

– Что?.. Перестань! На поздний аборт я не пойду.

– Что ж, тебе виднее – что ещё сказать… Решайте сами. Вообще-то время есть, у меня знакомая, в соседнем подъезде живёт, она в сорок два родила благополучно.

– М-м, понимаешь, Лер… Понимаешь, дело не только во мне. Андрей вот боится… При нервной жизни такой…

– А, в этом дело-о… А ему сколько, я что-то?..

– Тридцать семь скоро.

– И что? Это самое…

– Всё-всё, давай прекратим.

– Но, погоди, есть же всякие средства.

– Лера, ну я прошу тебя!

– Как знаешь. Ладно… Та-ак, половина четвёртого. Господи, как время ползёт невозможно!

– У тебя Денис-то где учится, ты говорила? Куда-то ты его в специализированную…

– Нет, ну он в обычной школе почти, просто в хорошем месте. Я здесь все школы обегала, и мне учителя прямо сказали: контингент такой, что и ваш сын вполне может стать хулиганом. Нормальные дети там – нонсенс какой-то. Все стены матом расписаны, курят прямо у входа… Вот приходится в центр возить, в Большой Афанасьевский. Французская гимназия. Утром отвожу, вечером встречаю. Восемь лет ему все-таки – страшно пока.

– А говоришь, обычная школа. И сколько платите?

– Ничего не платим. Совершенно бесплатно.

– Да-а? И обучение – как, на уровне? Он что-нибудь знает уже по-французски?

– Так, кое-что, отдельные фразы. Но у них там принцип не в том, чтобы скорее, а чтобы французский стал наравне с родным. С пятого класса начнут и английский учить…

– Знаешь, я как-то Дашку в художественный кружок водила. Я не рассказывала, нет?.. У нас кружок при библиотеке, по средам и субботам. Все вроде отлично, женщины такие добрые, дети к ним прямо тянутся… А потом, чувствую, что-то не то. Не то и не то, и Дашка словечки странные начала говорить… Оказалось, представь, Лер, это баптисты так детей завлекают, и родительниц заодно…

– Нет, у нас там всё нормально. Никаких подводных течений.

– И слава богу… Только… не знаешь ведь, где что на пользу пойдет, где во вред. Мне тут советуют в Академию личностного роста идти. Вот, не знаю тоже… Во-первых, деньги где взять, там ведь тоже не даром… ну и страшно. Какие-то они не такие становятся…

– Да, естественно! Их зомбируют просто, на самом деле. Я тоже одного знала такого. Был парень, хмуроватый, конечно, такой, попивал, плохая дикция, а через полгода встречаю – улыбается до ушей, лезет ко всем, одет, знаешь, как в офисе. В глаза заглядывает… Как дурачок прямо.

– Вот-вот. Я тоже боюсь.

– Послушай, Настюш, я тебе советую – ты меньше людей слушай. Меньше! Они такого тебе насоветуют… В магазин идти, к этим сайентологам… Смотри, так можно попасть, потом себя не узнаешь!

– Да, я понимаю… Да… Как там со временем?

– Только смотрели ведь. Половина четвертого. Чай-то пей! Бери давай бутерброд сейчас же!

– Спасибо, Лер, не хочется.

– Давай-давай, не артачься! Видно ведь, что голодная. И я за компанию…

– Это от нервов.

– Ещё бы! Я тоже прямо места не нахожу, как там Иринка…

– Да и не только из-за неё. Причин хватает.

– Эт то-очно… Держи, ешь… Хотя, Настюш, главное – нельзя отчаиваться! Сопротивляться надо, иначе – моментально чёрт знает куда свалишься. И всё, и не выберешься… Я вот когда продавщицей работала, так заболела! Варикоз пошёл, ноги все в узлах были от вен, сердце кололо, остеохондроз… Пополнела, ну, ты помнишь… даже после родов так не полнела. Ходила, как бегемот какой-то. «Ну, – думаю, – Лера Станиславовна, вот и все, вот и кончилась твоя жизнь. Теперь мучайся». Ну, помучилась неделю, другую, надоело, стала гимнастику делать, массаж ног, сама себе внушила, что всё нормально. За питанием стала следить. И вот – более-менее теперь. Да?.. А?

– Да, ты молодец… Но не все ведь могут.

– Все! Все. Надо просто не унывать. Ясно? А все эти сайентологи, знаешь…

– А как, Лерунь, не унывать… В голове одно только, одна только мысль: жизнь мимо идёт. Тут внушай, не внушай хорошее – не помогает. Вот вечер, всё хорошо, всё спокойно. Сидим на диване, телевизор, кофе, тортик стоит… Андрей улыбается, Даша играет, я… Мама более-менее здорова. Счастливые минуты, кажется, радуйся, а этот дьявол внутри скребёт и скребёт: жизнь проходит, а ты сидишь, как дура, жизнь проходит, а ты… И так бы вскочить, так бы что-нибудь!.. Прямо сил нет!.. Заорать… И всё ненавижу в такие минуты.

– Что делать, Настюш, что делать… У меня тоже бывает.

– Да, ты говорила.

– Ну вот! Не ты одна… Понимаешь, люди, Настюш… В каждом же человеке мечты, стремленья. И это всё как болезнь… Да ты сама только что про это, где они прямо толпами с энергетикой… Но неизвестно ещё, кому легче будет, по большому счету, – кто всего добился или кто мечтами пожертвовал ради высшего.

– Чего – высшего?

– У нас какое с тобой высшее предназначение? Родить и воспитать детей, человеческий род продолжить. И надо нам помнить об этом, Насть, об этом – в первую очередь.

– Ой да не успокаивай, ради бога! Не надо. Мне аж плакать захотелось опять… Высшее предназначение – х-ха! – да кому оно нужно? Кто его оценит-то? Нет, сами свою жизнь изуродовали, а теперь ищем, как оправдать…

– Погоди! Перестань! Что ты несешь вообще?! Вот слушай… Послушай меня! Вот я передачу недавно видела – и жутко, прямо… и… не знаю даже как объяснить. В общем, двое братьев, поехали оба в Чечню. Они омоновцы, или там типа этого. Одному двадцать шесть, другому двадцать три, что ли… Фотографии – красивые парни такие… И в Чечне старшему обе ноги оторвало, а младший – погиб. Вот было там… ОМОН в засаду попал когда… А у младшего жена осталась – девочка девятнадцатилетняя, и сын, меньше года… С ней журналист говорит, и она твердо так, с каменной такой решимостью: «Клянусь, что воспитаю его таким же, каким был его отец! Он станет настоящим мужчиной, будет защищать Родину!» Опять вот вспомнила, и мурашки по коже… Фу-у-ф… И, знаешь, Насть, знаешь – верится в её слова, и жуть такая от этого, что она сына родного… Но и… И ведь, наверное, права она. Глаза такие, они не врут и не изменятся. Вроде сама ребёнок совсем, а – видно. То ли сама такая, то ли муж успел воспитать. И я уверена просто – она больше никогда уже на другого мужика не глянет, у неё высшая цель…

– Ну а у меня нет высших целей. Да, я честолюбивая эгоистка.

– Перестань, пожалуйста. Я же ничего, я же о другом совсем… Ох, ладно. Вообще, всё очень сложно на самом деле… Всё, довела ты меня, Настька, надо вина! Ты посиди, я – мигом. Тут внизу магазин хороший, в двух шагах. Рыбку попробуй пока – объедение, честное слово…

– Она ведь дорого очень стоит. С чего Игорю такие премии министерские?

– Работает хорошо. Да и… Ну, понимаешь, там у них такая система. У продуктов срок реализации… потом их обязаны списывать… Она нормальная ещё, первый сорт, просто на складе если ревизия обнаружит… Даже спустя трое суток всего…

– Да понятно, понятно…

– Нет, ты не думай! И я ем, и Дашка… Ладно, Насть, все, я побежала. Бутылку «Каберне». Оно слабое, так просто, символически…

– Не стоит, может, а…

– А что? Решили же… Я же теперь два дня сама не своя буду. Накрутила меня, как эту. Думаешь, я не сомневаюсь? Да я…

– Ну прости. Прости, всё.

– Да брось. Что тут извиняться… Всё, в общем, я мигом.

– Давай Димке сначала тогда позвоним. Вдруг уже…

– Насть, чего ты всё поводы ищешь попсиховать? Успокойся. Он ведь сам обещал. Чего дергать-то лишний раз?

– Ну, пожалуйста, Лер… А потом пойдёшь. Что-то совсем нехорошо на душе.

– Вот, и себя довела, и меня. О-ох… – Пальцы поднимают со стола телефон. – Сейчас разозлится – сто процентов. И так там… – Слышатся протяжные, ленивые гудки.

– Давай тогда в роддом сразу.

– Да ладно, уже набрала… Алло, Дим, приветик! Ты извини, ради бога… Что? Да-а?! Ди-им, Димулька, поздравляю, дорогой ты мой! Папашка… Наконец-то. И как, всё хорошо? Н-ну-у…

– Что, родила? Лер, что там?..

– Что ж ты сразу не позвонил?! Мы тут с Настюшкой сидим, думаем, звонить не звонить… И кто, кто – мальчик? – как и планировали?.. Ну и слава богу… Поздравляю от всего сердца! И Настя тебя поздравляет!

– Вес, вес спроси какой!

– А вес какой? Три двести… Брось, Дим, отличный вес. Ирина-то как?.. Да?.. И хорошо, хорошо. Ладно, Дим, с самым счастливым днём тебя! Представь – ведь сын же, сын у тебя, новый человек на земле! Не было и вдруг – вот! Чудо, Дим!.. Да, да, конечно… Уж мы Ирину, как богиню, встретим. Ладно, приходи там в себя, не буду мешать, а то тараторю, тараторю… Статью бросил, конечно?.. А?.. Молоде-ец! Это Ирина специально терпела, чтоб ты успел. Да, да… Ну, пока, Димуша! От Насти – привет!

Телефон со стуком лёг на клеёнку.

– Всё хорошо. Мальчик, три двести… А ты чего ревешь, дурёха мокрая?! Ну-ка – успокоились! Ну?.. Представь, он даже статью успел закончить свою! Только дописал, и звонят: «У вас – сын!» Теперь встречать надо готовиться… Ох, боже мой, да перестань ты рыдать! На столе вот давай приберись. Я за вином. Ты какое любишь, красное, белое? Я «Каберне» тут полюбила, очень хорошее… А, Насть? Пошла я, короче. Вернусь, чтоб весёлой была опять. Ясно? Насть, да успокойся ты! Нашатыря, что ли, дать? Дать?.. Слышишь, праздник сегодня ведь. День рождения!..

Суббота

Кровать занимала треть комнаты…

Муж принёс две чашки кофе; одну отдал жене, со второй забрался к стене, полулёг, накрыл ноги одеялом. Уставился в экран телевизора.

Некоторое время молча джиргали горячий кофе. Жена вяло переключала программы. Потом положила пульт и вздохнула:

– Какая программа скучная, нигде ничего… Суббота ведь.

Муж отозвался ворчанием:

– У людей специально вырабатывают ненависть к телевидению, чтобы наконец-то начали активную жизнь. Шли на улицу, читали книги, занимались физкультурой…

– Спасибо. Мне и в будни хватает активности.

– М-да уж…

Жена, наморщив лоб, посмотрела на мужа:

– Что ты имеешь в виду?

– Да ничего.

– Ты опять намекаешь, что я не работаю? Зато я с детьми.

– Одна в школе, другая в садике…

– А музыкальная? А хор? Балет? Студия?

Муж покривился:

– Всё-всё, перестань. – Взял пульт, стал тыкать на кнопку. – Хоть бы новости… узнать, где что взорвалось… На какой «Евроньюс»?

– Не знаю.

– Да ладно, Насть, перестань дуться! Я так, шучу… И так пять дней нервы тянули, ещё и дома…

– Я просто не понимаю, – нервной скороговоркой заговорила жена, – не понимаю, почему ты меня тунеядкой какой-то считаешь и постоянно даешь мне это понять! Хорошо, я могу устроиться, и мы будем питаться в кафешке или полуфабрикатами тухлыми, детей будет водить няня. На сколько нам хватит наших зарплат?

– Ну ладно, всё, закрыли тему… А, на «Культуре» же до десяти «Евроньюс»…

Муж нашёл новости и стал их смотреть. Чашку держал на животе.

Жена некоторое время тоже следила за происходящим на экране. Потом раз, другой взглянула на мужа и не выдержала, спросила:

– Что на завтрак приготовить?

– Да мне всё равно.

– Ну выбери что-нибудь. Что – омлет? пельмени? гренки? Что? – Подождала. – Говори, Алексей! – Ткнула его локтем в плечо.

– Да не знаю я. Мне всё равно… Блин, кофе плеснулось…

– Я ещё не такое тебе сделаю, – то ли шутливо, то ли серьёзно пообещала жена. – Игнорировать меня никому не позволено…

– Насть, дай новости узнать. Вон опять в Дагестане министра хлопнули… Надо бы подсчитать, сколько там за последние лет десять мужчин повыбили… Так можно и генофонда лишиться.

– Не беспокойся – они по всей России расселились. Тем более у них всё там так перепутано… За наш генофонд надо бояться.

– Я двух девок сделал, теперь дело за ними – пускай мужиков нормальных находят. И мне чтоб достойную старость…

Жена усмехнулась:

– Для этого им нужно образование дать.

– Ну, пусть берут. Я без копейки и школу окончил, и второй разряд по шахматам получил, и высшее образование…

– Слушай, ты как старик. Сейчас другое время, другие правила.

– Надо менять эти правила.

– Ну так иди и меняй. Сергей Удальцов вон каждый день борется.

– Ладно, хорош. Нашла пример.

– А что?

– Да ничего. На митингах горлопанить да рассылки по Интернету слать… Борьба…

– Слушай, Алёш, а ты что предлагаешь?

– Ничего я не предлагаю.

– У него, кстати, жена отличная. Моя тезка. Мы с ней френды. Соратница мужа… Двое мальчиков… Активно живут…

– Поздравляю. Оставьте только меня в покое, дайте мне спокойно провести выходной день… Зачем я вообще проснулся сегодня?..

Жена посмотрела на мужа. Заметно было, что боролась с желанием сказать ему что-то острое или снова пихнуть локтем. Не сказала, не пихнула – сухо велела:

– Дай переключалку.

– Я смотрю новости, – такой же сухой ответ.

– Они уже кончились. По второму кругу пошли.

Муж сам стал переключать программы:

– Сейчас найду что-нибудь…

– Ну вот было! Верни.

– Куда вернуть?

– На «ТНТ».

– «Сашу и Машу», что ли? Ну, это ж старье, по двести раз каждую серию видели.

– А мне нравится… Хоть какое-то дуновенье романтики.

– Да какая тут романтика?! Сплошная бытовуха и тупизм. И это при том, что у них детей ещё нет. – Муж помолчал, а потом начал смеяться.

– Чего ты ржёшь?

– А когда… когда дети… Когда дети – начинаются «Счастливы вместе»!

– Ой, как смешно. – Жена поморщилась и поставила пустую чашку на прикроватную тумбочку.

– Да, смешно, – уже серьёзно сказал муж. – Смешно до слёз.

Некоторое время молча смотрели телевизор. Потом муж попросил:

– Давай переключим. Я деградирую от таких фильмов.

– Поднимайся. Сделай зарядку. Прими душ.

– Это тебе нужно зарядку…

– Давай вместе. Я не могу, когда я прыгаю, приседаю, а кто-то лежит и смотрит.

– Кто это – «кто-то»?

– Все, поднимайся.

– Да не хочу я. Дайте мне хоть два дня в неделю спокойно… Есть программа? В газете где-нибудь?.. Переключи. Найди что-нибудь интересное.

– У нас разные понятия об интересном…

В комнату вошла старшая дочь. Муж расстроенно буркнул:

– Ну вот…

– Доброе утро, – без бодрости сказала старшая. Села на край кровати.

– Доброе утро, Даша, – ответила жена.

– Доброе, – произнес и муж.

Старшая, глядя на экран, спросила:

– Можно за компьютер?

– Умойся сначала, зубы почисти, – сказала жена, – и сядешь. И не забывай об уроках. Экзамены вот-вот… И Марчело повторяй.

Старшая вздохнула, поднялась и ушла.

Жена тоже вздохнула:

– Совсем обленилась девка.

– Не обленилась, а устаёт.

– От чего она устаёт? У неё довольно щадящий режим.

– Да просто от самой Москвы так устать можно…

– Ну, везде есть недостатки.

Муж завозился на кровати.

– В Москве их что-то слишком…

– Слушай, Алексей, мне надоела эта твоя песня вечная. Зачем тогда ты сюда приехал? Тебя никто не тянул.

– Чтобы встретить тебя, – нехорошим тоном ответил муж.

– Меня давно не задевает твоя дурацкая ирония… Ты приехал сюда из своего Абакана за человеческой жизнью, и ты… – голос жены начал дрожать, – ты её получил. Красивую женщину… по крайней мере, тогда молодую и красивую женщину… с двухкомнатной квартирой, и она родила тебе двух красивых дочерей. И может сына родить, если эту женщину любить…

– Ну ладно, всё, Насть, не распыхивайся. Извини, устал просто, раздражение накопилось.

– Да ладно… – В голосе жены послышалось сочувствие, но тут же – и обида: – И на кого это у тебя раздражение?

– Не на тебя, не на тебя, – муж попытался её обнять. – Просто… На жизнь. На Москву эту тесную, на людей. Везде люди, люди, люди… Пятнадцать лет, и как в котле каком-то кипящем…

– Ты это уже говорил тысячу раз. И что ты предлагаешь? – Жена прислушалась. – Что Дашка там так водой-то хлещет? Затопит пол опять… Ну, что ты предлагаешь, Алексей Юрьевич?

– Да ничего… А что я могу? Переезжать ты куда-нибудь не согласна.

– Конечно, мне детей надо поднимать. В твоём Абакане они, что ли, образование получат?

– При чём здесь Абакан? Можно в Питер.

– Хорошо. Найди там жильё приемлемое, и – переезжаем.

Муж протяжно вздохнул:

– М-да-а… Спасибо за совет.

Вошла старшая дочь, устроилась за компьютером.

– Даша, – сказал муж, – не надо так сильно воду открывать. От этого смеситель портится и течь начинает. Я тебя уже просил об этом.

– Хорошо…

– И не засиживайся, – добавила жена. – Нужно к экзаменам готовиться.

– Да…

– Историю выучила?

– Ну, так…

– Папа проверит сегодня. Да, папа? Папа ведь окончил истфак.

– Не сыпь мне соль, – буркнул муж.

Некоторое время молчали. Старшая сидела за компьютером, родители без всякого интереса смотрели телевизор.

– Та-ак, – стала подниматься жена, – пойду завтрак готовить. Что сделать?.. А?

– Мне хоть что, – сказал муж.

– Мне тоже, – сказала старшая.

– Хорошо, варю кастрюлю перловки.

– А сосиски есть? – спросила старшая.

– Нету.

– Тогда не знаю.

– Понятно, – с обидой вздохнула жена и ушла на кухню.

Старшая шелестела клавишами компьютера, муж переключал программы. Ни на одной не задерживался.

– Письма пишешь? – спросил он.

– Ну, так… – смущённый ответ. – Отвечаю тут…

– Кому?

– Ну, так…

– Я-асно… О, новости… Ого, десять часов уже… – Муж сделал звук телевизора громче; в комнате зазвучал голос президента:

– Россия – не только нефть и газ, не только алмазы и золото, но и серьёзный интеллектуальный потенциал…

Вошла младшая дочь.

– О-о, – улыбнулся муж, – добрый пиюта пришёл!

– Па-ап, не шути, – хрипловато со сна отозвалась младшая, забралась на кровать. – Включи мне мультик.

– Сейчас новости кончатся, и включу.

– Ну-у, пап, я никогда не смотрела.

– Сходи сначала пописай, умойся, зубы почисти и тогда будешь смотреть.

– Не хочу.

– Давай-давай, Ксения, нужно умываться. Помнишь ведь стихи, как мальчик не умывался и его чуть крокодил не съел.

– Это сказка.

– А в жизни ещё хуже бывает – зубы выпадают, в ушах червячки заводятся, глазки от грязи слипаются, и человек ничего не видит… Скажи, Даш… Даша!

– Что?

– Что если не умываться, то червячки заводятся.

– Да, большие и желтые. Нас водили в медицинский музей…

– Ну включите мне мультик! – захныкала младшая.

Муж твёрдо ответил:

– Пока не умоешься, не включу.

Младшая сползла с кровати и ушла. Через несколько секунд раздался её голос:

– Включите мне свет!

– Даша, включи ей свет. И с водой помоги.

Старшая фыркнула досадливо и ушла, потом вернулась и снова зашелестела клавишами.

– Всё там нормально у неё? – спросил муж.

– Уху.

– Не «уху», а «да».

– Да… Пап, а Чёрную молнию можно на самом деле изобрести?

Муж усмехнулся:

– Ты до сих пор этот фильм забыть не можешь?

– Мне понравилось.

– Ну да, для твоего возраста – неплохой фильм.

– А что, фильмы, которые для детей, взрослым не могут нравиться?

– Вполне. То, что мне нравилось лет в двенадцать, в семнадцать уже казалось… ну, не таким интересным. А в двадцать пять…

Снова послышался голос младшей:

– Включите свет, я хочу писать!

– Даша! – сердито воскликнул муж. – Ты же ходила включать…

– Я в ванной включила… – Старшая ушла и быстро вернулась. – А почему? Я понимаю, конечно, что сказки, мультики – это для детей…

– Бывают мультики только для взрослых.

– Ну да… А для подростков и для взрослых почему разные фильмы?

– Потому что подросткам не всё нужно знать, что нужно знать взрослым. Жизнь, она постепенно открывается.

– И что там?

– В смысле?

– Ну, что подросткам нельзя знать?

Муж помолчал, явно не зная, как ответить. Наконец выдавил:

– Ох, много чего… Потом узнаешь… Постепенно…

– А хорошее или плохое?

– Разное, Даш, разное будет…

Вошла младшая.

– Я – всё. Включите мне мультик.

– Да, конечно, забирайся сюда. – Муж стал переключать программы. – Что-то нет уже, кончились.

– Ну-у…

– Давай диск посмотрим. Какой включить?

– Никакой. Я хочу из телевизора.

– По телевизору утром показывают. Уже прошли все. «Дважды два» нельзя, там плохие…

– Пап, – позвала старшая, – а если бы у тебя Чёрная молния вдруг появилась?..

– Мне нужны из телевизора, – канючила младшая.

– …ты бы как поступил? А?

– Подожди, Даш!.. Ксения, имей совесть! У тебя дисков штук двадцать, кассеты… Мне б в детстве такое… – Муж стал копаться в тумбочке рядом с кроватью. – Выбирай: «Золушка», «Щелкунчик», «Шрек», «Варежка», «Чебурашка», «Симс», «Гонки», «Смешарики» твои любимые…

– Я всё уже видела!

– Блин, да что ж это…

– Пап… – снова голос старшей.

– Да подожди, я тебе сказал!

– Да я про другое. На тридцать пятом «Бибигон». Там, наверное, мультики.

– А, точно… Спасибо, Даш… – Муж нашёл в конце концов мультик. – Это будешь смотреть?

– Да, это буду. Это я не видела.

– Да уж, «Том и Джерри»… Что ты хотела спросить, Даша?

– Ты бы как поступил, если бы у тебя Чёрная молния появилась?

Муж усмехнулся, погладил волосы:

– Хм… Ну и вопросы… Ну, тоже бы… Тоже бы помогал бы тем, кто попал в беду.

– Правда? – Старшая посмотрела на него с не очень большим доверием.

– Ну да… А как?.. Конечно бы, помогал.

Вошла жена.

– Так, пошли завтракать. Омлет с колбасой, какао, салат.

– Мам, – попросила старшая, – а можно здесь?

– Давайте все вместе, семьёй…

– Можно всем вместе здесь, – сказал муж. – И Даша помоет посуду. Да, Даша?

– У-у… Ну ладно.

Муж, жена и старшая пошли на кухню.

– Мне омлетика принесите! – крикнула им вслед младшая. – И колбаски. И хлеба. – И продолжила внимательно смотреть, как кот гоняется за мышью.

Муж, жена и старшая вернулись с тарелками. Старшая скорей села за компьютер.

– Даша, через десять минут уступишь мне место, – сказала ей жена. – Слышишь?

– Да.

Сидели, ели молча. Первой не выдержала жена:

– Ну и что, мы будем мультик, что ли, смотреть?

– А что делать… – отозвался муж.

– Ксюш, можно мы с папой какой-нибудь фильм посмотрим?

– Нет! – Младшая схватила пульт.

– Ладно-ладно, – успокоил муж, – ешь.

– Поешь, и расскажи стих, – добавила жена. – Нужно оттачивать… – И повернулась к мужу. – Что вообще-то делать будем?

– В смысле?

– Как день проведём?

– Ну, можно погулять… а можно и не гулять.

– Дети, мы идем гулять?

– Я не хочу, – сказала старшая.

– Я тоже, – поддержала младшая. – Я мультики буду смотреть.

– А я спать буду, – зевнул муж. – Завтра воскресенье – завтра на весь день забуримся в Коломенское. Наберем соку, чипсов, бутербродов, и туда… Согласны?

Младшая подскочила:

– Я сейчас хочу чипсов!

– Давай выбирать – или чипсы, или мультики, – сказала жена. – То есть будешь есть чипсы и смотреть мультики на кассетах в своей комнате.

– Нет, я хочу здесь.

– Понятно… Алексей, сколько раз просила антенну на их телевизор сделать…

– Я сделал.

– Которая не ловит ни фига…

– Я не электрик… – Муж поднялся. – Ладно, спасибо… Очень вкусно и приятно… – Пошёл с тарелкой на кухню.

– Так, Даш, – жена взглянула на часы, – закругляйся.

– Ну, ма-ам…

– Через два часа я тебя пущу. Мне нужно срочно посмотреть важное… Ты обещала историю рассказать.

– Сейчас освобожу…

В комнату вернулся муж. Остановился перед шкафом и стал рассматривать книги.

– Лёш, – позвала жена, – Дашу проверишь по истории? У неё экзамены через две недели уже.

– М-да…

– А я – по математике.

– Всё, я поела, – объявила младшая. – Принесите мне сока.

– А ты сама не можешь? – спросил муж.

– Она разольет. Там двухлитровый пакет… Лёш, принеси, пожалуйста. И тарелку захвати.

Муж вздохнул, забрал тарелку и ушёл.

– Ксения, давай приучайся самостоятельно, – сказала жена младшей. – Пять лет почти… Или «пожалуйста» хотя бы говорить не забывай.

Старшая поднялась:

– Всё, освободила.

– Так, полчаса повторяешь и сдаешь папе. – Жена заняла место за компьютером. – А сейчас на фаготе один раз сыграй.

– Угу…

Муж принёс младшей сок.

– На. Не разлей только…

– Спасибо. Пап, а мы будем сегодня играть?

– Во что?

– В кукол и принца. Там будет много кукол, а потом придёт принц, и они будут любиться.

– Кхм… Это вы в садике в такое играете?

– Да. Мы с Сашей играем, и с Динаром…

– Насть, ты слышишь? На-асть!

– А? – с трудом оторвалась та от компьютерного экрана. – Что?

– Да ладно, потом… Конечно, жэжэ важнее…

– Что опять? – голос жены задрожал от обиды. – Завтрак я приготовила, мясо на обед выложила. Что от меня нужно?

– Да ничего… ладно…

– Пап, – дернула младшая, – будем играть?

– Да, да, будем…

В соседней комнате зазвучал фагот. Муж и жена слушали. Младшая закрыла уши… Когда мелодия смолкла, жена громко сказала:

– Молодец! Только плавнее нужно, а у тебя рвано пока.

– Ну дак, – покривил губы муж, – ребёнку такой инструмент… Потом будет болеть…

– А что ты предлагаешь?.. Тем более ей самой нравится.

Жена помолчала, но затем продолжила убеждать, но убеждала, кажется, не столько мужа, сколько саму себя:

– Пианисток тысячи, и никому они не нужны. Бегают уроки дают за сто рублей… А девушка-фаготистка – это редкость, у неё, считай, уже профессия будет в кармане… Приглашать везде будут.

– Ладно, ладно, понятно. – Муж встал с кровати, потянулся со стоном, снова стал рассматривать книги в шкафу.

– Ты что-то ищешь, дорогой? – уже мягче спросила жена.

– Почитать хочу что-нибудь. Всё старье одно.

– Прилепина почитай.

– Ты уже предлагала… Это для вас писатель.

– Для кого, для нас?

– Ну, для слабого пола, так сказать.

Жена дёрнула плечами:

– Почему это? Прилепина и мужчины любят.

– Ну и прекрасно.

– Я не понимаю, что ты все злишься? Пошли в Коломенское. Погода… – Она посмотрела в окно. – Там тучи… и дождь, кажется…

– И что? – усмехнулся муж. – Прилепинские герои пошли бы и в дождь гулять. И смеялись бы от счастья. И кричали бы: «Славно! Как славно!»

– До идиотизма не надо всё доводить. Хороший писатель, от него настроение поднимается.

– Я читаю не для поднимания настроения, а чтобы понять, почему так всё происходит.

– Ты жизнью недоволен? Почитай «Путешествие на край ночи». Где-то была. – Прищурившись, жена стала смотреть на корешки в шкафу. – Я купила когда-то на распродаже… Может, и выкинула уже…

– Я-асно. – Муж лёг на кровать. – Спать буду. Спать и видеть сны… и зеленеть среди весны.

– Погоняй, пожалуйста, Дашу по истории. И я потом подключусь. Её нужно подстегивать… Даш! Даша!

Вошла старшая.

– Давай папе расскажи по истории.

– Я ещё не всё выучила.

– Ну, что есть. Первый билет знаешь?

– Ну, так…

Муж вздохнул:

– Неси билеты, учебник. Посмотрим хотя бы предварительно.

Старшая ушла, вернулась с учебником, листами.

– Та-ак, – муж принял их, – посмотрим-посмотрим… Первый билет, первый вопрос: «Восточные славяне в древности». Слушаю.

– Ну, древнейшие люди поселились в России в самые древние времена. Примерно… ну, где-то семьсот тысяч лет назад… На Кубани… Там был хороший климат… Они охотились на грызунов, ели ягоды… Они жили… ну, у них были человеческие стада, двадцать-тридцать человек. Так было легче… Потом наступили холода…

– Погоди-погоди. Вопрос же был о восточных славянах, а ты совсем про древних.

– Ну да, славяне в древности.

– Так, сейчас. – Муж полистал учебник. – М-м, действительно… «Глава первая. Наша родина в древности»… Нет, вот – третий параграф: «Восточные славяне». Вот это нужно рассказывать.

– Где? – старшая посмотрела в учебник.

– Ты это читала?

– Ну, так…

– Тогда рассказывай.

Старшая молчала.

– Ну, чего? – не выдержал муж. – Где издавна жили славяне?.. – И сам стал отвечать, косясь в учебник: – В Европе и на части Азии… Нет, подожди, это индоевропейцы… Вот: «Примерно во втором тысячелетии до нашей эры из индоевропейских племен выделились балто-славяне». Они заселили – что?.. Что они заселили?

– Европу и Азию?

– Часть территории Центральной и Восточной Европы. В пятом веке до нашей эры разделились на балтов и славян. Славяне освоили территорию от среднего течения Днепра до реки Одер. Так?

– Угу, – кивнула старшая.

– Так, дальше.

Старшая молчала.

– В общем, этот вопрос ты не знаешь, – сделал вывод муж. – Следующий: «Объясните понятия: скипетр, держава, шапка Мономаха». Слушаю.

– Скипетр – это…

– Ну, ну, – листая учебник, торопил муж, – вспоминай. Что такое скипетр?

– Скипетр…

– А, вот!.. Ну, я слушаю.

– Я не помню.

– У кого был скипетр? И держава тоже?.. Дарья!

– Не мешайте мне смотреть мультик! – крикнула младшая.

– Ксения, тихо! Тут интеллектуальная катастрофа у нас… Так, ну и у кого скипетр и держава?

– У этого…

– Кто был главный в Русском государстве?

– Князь? – мучительно спросила старшая.

– Нет, позже. Когда Русь объединилась.

– Царь?

– Сла-ава богу! – выдохнул муж. – Ну, и что такое скипетр и держава?

– Ну-у… Ну я не помню.

– А шапка Мономаха?

– Шапка… Царь носил.

– И что она символизировала?.. Кто такой был Мономах? – И, подождав, муж покачал головой. – Так, этот вопрос тоже не знаешь. Третий вопрос: «Работа с историческим текстом». Как это?

– Ну, это там нам дадут…

– Я-асно.

Муж просмотрел список билетов, видимо, нашёл подходящий:

– А вот ответь мне: «Борьба Руси с интервентами с Запада. Александр Невский». Расскажи.

– Я это ещё не учила.

– А что ты учила?

Старшая молчала.

– Всё, – подал ей учебник и листы муж, – иди учи. Читай, конспектируй. Страна готовится к модернизации, ей нужны умные молодые люди, а тут… – Он усмехнулся своим словам. – В общем, завтра снова буду опрашивать по пяти первым билетам. И уже всерьёз, учти!

– Учту, – буркнула старшая и пошла из комнаты.

– И не дерзи. Сама себе жизнь усложняешь… – Муж лег на кровать. – Ничего не знает. Слышишь, родительница?

Жена оторвалась от компьютера:

– А?

– Ничего… Ничего ребёнок не знает. Ни про славян, ни про державу.

– Заниматься с ней надо.

– Давайте… Хотя что такое история… Проханов тут недавно сказал, что вообще никакой истории нет – сплошная цепь подтасовок и фальсификаций. Проблема, в какую сторону фальсифицировать, на пользу государству или во вред… Правду никто не знает. Мы вот живём и не знаем, как мы живём. Нам кажется, что знаем, а на самом деле… Все, Ксения, закругляйся с мультиками. Мне нужно фильм посмотреть.

– Ну-у, пап, – заныла младшая, – я хочу.

– Ой-й… – Муж измождённо покатал голову по подушке. – Настя, как там поэта зовут? Ты его стихи мне читала…

– Какого именно?

– Ну, этот… «Москва набита тёлками, а у меня жена».

– А-а… – Жена улыбнулась. – Игорь Федоров… – И тут же нахмурилась. – А что?

– Да вспомнился. Как там у него?.. «Ничего мне с утра неохота… Ни ту-ту-ту, ни ту-ту, ни сна…» Помнишь?

– Смутно. Мне у него другие нравятся, про любовь.

– Любовь… Нет, как же там?.. «Ничего мне с утра неохота… Ничего… Ничего мне с утра неохота…»

Жена подсказала, глядя на экран компьютера:

– «…Ни омлета, ни душа, ни сна».

– Во, точно! «Не успел оглянуться – суббота, как-то вдруг наступила она. И от этого некуда деться. Помаленьку скрипит колесо. Так… так когда-то закончилось детство: не успел оглянуться – и все!» Гениально.

– Слушай, у тебя кризис среднего возраста, что ли?

– У меня экзистенциальный кошмар. – Муж уткнулся в подушку, сдавленно заревел.

– Сходи за пивом.

– Ничего мне неохота… Ксения, закругляйся.

– Нет, я буду мультик.

– Может быть, в Интернете посидишь? – предложила жена.

– Не-ет!

– Не кричи, я не тебе. Алёш…

– И что я там найду?

– Новости всякие. Тут много чего.

– Да, там много говна.

– Не надо при ребёнке такие слова… Могу сайт открыть, где фильмы бесплатно. И грузятся быстро.

– И что это за фильмы?

– Там их сотни. Я «Мыс страха» недавно смотрела, «Полное затмение».

– А «Прирожденные убийцы» есть?

– Могу посмотреть.

– Не надо… О-о-ох-х… Почитать бы что-нибудь…

– Прочитай «Какой случится день недели». Отличный рассказ. Не пожалеешь.

– Чей рассказ?

Жена секунду медлила с ответом.

– Захара Прилепина.

– Да что ты ко мне со своим Прилепиным лезешь?!

– Я, во-первых, не лезу, а советую. Хорошая литература, повышающая настроение. Таких рассказов мало… Да и людей. Смотрела недавно по питерскому про него фильм. Сильный человек, красивые дети, счастливая жена…

– А, хорош. Постановочные кадры. А на самом деле – раздражение, теснота и ругачка.

– Да с чего ты взял? Просто не можешь представить, что действительно есть люди, которые живут активно и бодро. У них есть машины, дачи…

– У нас тоже есть дача, – поправил муж.

– Это дача моих родителей.

– А-а, спасибо, что напомнила.

– Я не в том смысле. Просто мне неуютно там с моей мамой. Одно дело на день приехать, а другое – жить всем вместе, на одной кухне толочься… Мне тридцать шесть, и девчонкой себя чувствовать…

– Да, это так… Но можем купить дом где-нибудь… У этого твоего дом тоже наверняка не под Москвой.

– Он в Нижнем живёт.

– Ну, тем более – там тридцать километров отъехал, и покупай за десять тысяч домину… Давай купим где-нибудь под Рязанью, или в Ярославской области. В общем-то – недалеко.

– И как мы туда ездить будем?

– Можно и машину купить – деньги теоретически есть. Сдавай на права.

– А почему не ты сдавай?

– Нет, я по вашей Москве ездить не смогу. Или разобьюсь, или кровавую баню устрою в какой-нибудь пробке. У меня психика не выдержит.

– Хороший ответ, – усмехнулась жена и громко велела: – Даша, сыграй ещё раз Марчело!.. Так, надо обед готовить… Что лучше – мяса пожарить или пельмени?

– Мне хоть что, – сказал муж.

– Ксюш, ты что будешь на обед?

– Я-а? А сосисочки есть?

– Сосисок нет. Завтра купим. Пельмени со сметанкой или мясо с гречкой.

– Я тогда пельмени.

– Давайте тогда пельмени, – поддержал муж. – А мясо, может, вечером.

– Сейчас варить? – спросила жена.

– Я лично не голоден.

– Ксюша, ты есть хочешь?

– Хочу. Сто пельменей со сметаной.

Зазвонил телефон.

– Лёш, он у тебя где-то. Возьми.

Муж поднял трубку:

– Алло… А, привет, Илюх! Ты в Москве?.. Что-то ты зачастил… А-а, понятно… Что, приезжай, посидим… Ну, завтра тогда давай. Хариуса-то привез? Во, классно. Как раз под водочку… Хорошо… Все, будем готовиться… Передам. Пока. – Положил трубку. – Илюха приехал опять. Тебе привет.

– Что, когда придёт?

– Завтра в час. Хоть поговорить будет с кем.

– А что, со мной тебе уже и говорить не о чем?

– Я имею в виду – поговорить о родине, о юности моей… Вот жизнь – он уже подполковник фээсбэ, а я…

– Ты выбрал другой путь. Мог бы тоже в фээсбэ идти, тебе, кажется, никто не запрещал.

– М-да-а… никто…

– И что он так часто стал приезжать?

– Совещание, говорит… До этого вроде стажировки были… Завтра расскажет… Харюсков привез.

– Здорово, – жена вкусно причмокнула. – Что, варить пельмени?

– Мне все равно, – широко зевнул муж. – Вот видишь как – было нас в выпускном классе шесть парней. Трое сидят, один – подполковник фээсбэ, один – кинолог на зоне. И ещё я – хрен знает кто.

Зазвучал фагот.

– Почему это – хрен знает кто?! – возмутилась жена. – Старший менеджер, хорошая зарплата…

– Да, верх счастья. Слушай, давай в этом году в Абакане отпуск проведем. На самолёте туда и обратно.

– Как вспомню этих ваших комаров, этих оводов…

– Это просто живая природа. Это здесь уже ничего не осталось, кроме голубей, трёх мух и миллионов двуногих мутантов. Даже тараканы повымерли…

– Ты по тараканам тоскуешь?

– А что, мне лично страшно, что они исчезли. Вот куда они могли деться?.. Кстати, ты знаешь, что они по строению очень схожи с людьми…

– Ну все, прекрати, а то меня вырвет.

Младшая резко слезла с кровати.

– Папа, пойдём играть.

– Иди готовься, я сейчас.

– Ксюш, – вспомнила жена, – расскажи стихотворение.

– Не хочу-у.

– Тогда я не захочу с тобой играть, – сказал муж. – Расскажи быстренько, и всё.

Младшая стала декламировать:

На пахад, на пахад

Все спешат с утха,

Все поют, все кхичат

Гхомкое «уха!»

Маша обижает

Стой сохдат,

Касные знамена

Огнем гохят!

– Ну, более-менее, – оценил муж.

А жена возмутилась:

– Что – более-менее?! Это кошмар!.. Ксюша, почему ты «р» не выговариваешь? В жизни же уже научилась. И – не «Маша обижает», а «маршал объезжает строй солдат»… Пап, объясни, кто такой маршал.

– Маршал – это главный командир солдат. Понимаешь?

– Как капитан?

– Ещё главнее. Главнее капитана… А «объезжает»… Он на параде объезжает солдат, которые стоят вот так… – Муж стал показывать при помощи пальцев. – В общем, строем стоят солдаты… Понимаешь?

– Аха…

– Не понимаю, зачем таким маленьким стихи с такими словами задавать?.. Ладно, Ксюш, иди собирай кукол, готовься.

– А принца тебе дам, он будет капитаном, и потом придёт.

– Хорошо.

Ксюша ушла.

– Ох, – вздохнул муж, – когда ж она вырастет…

– Зачем? – Жена удивлённо приподняла брови. – Вот оглянуться не успели, и Дарья уже совсем девушка. Почти тринадцать лет.

– М-да-а…

– Что ты так вздыхаешь-то? Прекрасная девушка. Вон как играет.

– А однажды зайдет и скажет, как в фильме Германики: «Мама и папа, идите туда-то!»

– Да ну перестань!

– А что, сплошь и рядом такое.

– Перестань, говорю… Ты своим родителям так говорил?

– Ну, не прямо так, но по смыслу – типа того. А ты? Только честно.

Жена помолчала, выбирая, признаться или нет. Решила признаться:

– Да, один раз было. Тоже, кстати… не пустили на дискотеку. Двойку получила за контрольную, и меня не пустили. А это был класс седьмой, и у меня истерика…

– Ну вот. Нужно готовиться.

– Я тебя прибью сейчас! – Жена полушутя погрозила мужу кулаком; пошелестела клавишами компьютера и поднялась. – Так, ставлю воду для пельменей. А мясо – на вечер?

– Да.

Жена ушла, муж стал переключать программы. Вошла младшая.

– Вот принц. И вот его рубашка. Одень.

– «Надень» нужно говорить… Хотя в этом случае… «Одень принца»… «Надень рубашку на принца»… Крыша треснет…

– Надень.

– Да, Ксюш, хорошо. Иди к куклам. Готовьтесь…

Младшая поскакала в соседнюю комнату. Муж одел принца и пересел к компьютеру. Стал щёлкать мышкой.

Появилась старшая.

– Па-ап.

– Что?

– Пап, а сейчас вот квартир меньше покупать стали?

– Почему?

– Ну кризис же.

– Да какой это кризис… Ну, в общем, да – меньше. И что?

– И они из-за этого дешевле?

– По идее – да.

– А сильно дешевле?

– Не знаю… вряд ли сильно… – муж пожал плечами. – Сложный вопрос… Но, понимаешь, те, кто поставил реально цель купить квартиру – купит. Большинство же тех, кому они нужны, даже и не мечтают. Очень дешёвыми они никогда, наверное, не будут… Понимаешь, если семья зарабатывает в месяц тысяч… ну, шестьдесят тысяч рублей, а квартира стоит… миллиона два. Если даже есть одни макароны с кетчупом, то нужно копить много-много лет… Существуют, правда, кредиты, ипотека, но тоже доходы должны быть очень большими…

Старшая внимательно выслушала и задала новый вопрос:

– А у нашей семьи сколько получается в месяц?

– А что? – муж испуганно взглянул на неё.

– Да так…

– Гхм… Даш, не забивай себе заранее голову. Всё будет хорошо. Тебе ещё рано об этом думать. Будет у тебя своя квартира… Всё хорошо будет. Иди, пожалуйста, готовься к экзаменам. Главное для тебя сейчас – хорошо учиться.

– Да уж… – Старшая пошла к себе.

– Не дерзи, пожалуйста. – Муж некоторое время тупо смотрел на экран, потом проворчал: – А что… действительно, только дерзить остаётся… – Стал напевать. – Муравейник живё-от. Кто-то лапку сломал – не в счё-от… Ладно, что-нибудь бодрое надо послушать.

Набрал в «Ютьюбе» «Эдди Кокран». Появились чёрно-белые квадрики. Муж нажал курсором на один из них.

Зазвучала энергичная песня «Комон эврибади». На экране пританцовывал коренастый певец с гитарой, публика, в основном состоявшая из молодых девушек, повизгивала и хлопала в ладоши… Муж грустно и задумчиво наблюдал.

– О, кто это? – заинтересовалась вошедшая жена. – Что-то знакомое…

– Рок-н-ролл пятидесятых. Эдди Кокран.

– Классно! – Жена тоже стала пританцовывать. – Девочки, идите танцевать!

Прибежали старшая и младшая. Запрыгали на тесном пространстве возле стола.

– Даш, – в экстазе велела жена, – фагот неси – будешь подыгрывать. Давай-давай быстрей!

– Не хочу. Я так…

– Мне платье надо такое! – показала младшая на одну из девушек в белом платье.

– У-у! – подпевала жена. – Комон эврибади!

А муж в это время бормотал:

– Вот человек, двадцать один год прожил, написал штук пять вечных песен. И штук двадцать талантливых… А тут, блин, тридцать восемь лет прозябания.

Песня закончилась, экран потемнел.

– Фуф! – Жена помахала ладонями на своё лицо. – Что ты говорил, дорогой?

– Все, говорю, отлично. Отличная песня, отлично танцуете…

– Мам, пахнет чем-то! – вскрикнула старшая.

– Это пельмени сбежали! – Жена побежала на кухню. – Вот всегда так!..

Старшая попросила:

– Пап, а можно я этот ролик скачаю? Выставлю в своём жэжэ.

– Ну, выставляй. – Муж освободил место за компьютером. – Хотя, если выставлять любые достижения человечества, не хватит никакого журнала. Очень много чего есть достойного и интересного…

– А мне такое платье надо, чтоб танцевать, – затормошила младшая.

– Купим, Ксюш, купим платье…

– Идите обедать! – позвала с кухни жена.

Старшая спросила:

– Пап, а что ещё можно поставить? Тебе какие песни ещё нравятся?

– Много чего… Чтоб всерьез ответить, целый день уйдёт.

– …А когда мы платье пойдём покупать?

– …А «Абба» тебе нравится?

Снова голос жены:

– Мне сколько раз звать?! И так всю плиту залили…

– Идём мы, идём! – отозвался муж. – Ладно, пошли есть.

– Я не хочу пельмени, – вдруг заныла младшая.

– Ну, другое что-нибудь поешь. Ксения, перестань капризничать!.. Пошли, а то мама обидится… Сил надо набраться, чтоб эту субботу дожить… Даша, ты идешь или нет?!

– Иду-у…

Ждём до восьми

Колосов выплыл из сна медленно. Будто он нырнул с аквалангом на предельную глубину, покачался там, держась за ветки кораллов, а потом стал подниматься, помня, что торопиться нельзя, опасно… Дайвингом Колосов никогда всерьёз не занимался, несколько раз пробовал в Египте, но воспоминания об этом приходили и приходили. В основном во сне.

Открыл глаза. Шевелиться не спешил – прощался с этим ощущением подъёма… Обычно так вот лежать не позволял какой-то моторчик внутри, из-за которого Колосов скорее вскакивал с кровати, быстро ел, быстро одевался, ехал, превышая скорость; из-за этого моторчика он вел трудные переговоры, спорил, ругался, подписывал рискованные контракты. И вот моторчик заглох и исчез. Тишина там внутри, неживой покой. Не полная пустота, конечно, но неприятный, жутковатый простор, который уже не будет ничем заполнен, приспособлен для дела. Всё.

Да, всё. Теперь можно лежать и лежать. Весь день. Дождаться жену с детьми, побыть с ними, а потом одеться и не позже восьми вечера выйти из квартиры. Последнее важное дело – выйти из квартиры не позже восьми.

Так, всплыл, снял маску, вынул загубник. Выбрался на сушу реальности. И голова заполнилась мыслями. Нехорошими, давящими сильнее, чем толща воды, мыслями. Нужно отвлечься, заняться чем-нибудь, какими-нибудь мелочами, ерундой… Нельзя, чтобы мысли раздавили.

Посмотрел на электронный будильник. Восемь тридцать две. До восьми вечера – одиннадцать с половиной часов. Последние одиннадцать с половиной часов.

Кровать широкая, почти квадратная. Удобный матрац… Матрац недавно поменяли – в прошлом появились углубления, бугорки, мешали телу хорошо отдыхать…

Колосов поднял и встряхнул одеяло, опустил на простыню. Дальний угол лег неровно, загнулся. Пришлось подползти, поправить… Потом на одеяло опустил бордовое покрывало.

По пути в ванную захватил с тумбочки бутылку с виски, бокал, тарелку, форму для льда… Перед сном немного выпил. Чтобы уснуть… Нужно было уснуть, но долго не получалось. Пришлось выпить.

Поставил посуду на стол на кухне, пошёл умываться. Хотел принять душ, подумал и не стал. Взял из стакана свою щётку, новую, с крепкими, колючими волосками, выдавил на неё пасту. Прежде чем сунуть щетку в рот, постоял над раковиной. Посмотрел на себя в зеркало… Душ не душ, а побриться необходимо.

Да, побриться необходимо, но попозже – ближе к вечеру. За день щетина успеет вырасти… Ближе к вечеру.

Стал чистить зубы, как обычно, как тысячи раз до этого – механически-энергично водил щеткой вверх-вниз, влево-вправо, – а затем мозг прошило, как иглой, понимание, что больше он зубы чистить не будет. Никогда. Что это в последний раз.

«Сегодня я в последний раз побрился», – зазвучала в голове давняя, любимая им в юности песня. Даже разучил её на гитаре и исполнял во дворе. Так манерно пел, подражая блатным. И лишь сейчас по-настоящему осознал смысл. Не умом, а тем, наверное, что называют душой… Где-то в глубине груди сжалось… Только сейчас ощутил то же, что ощущает герой этой песни, которого сегодня ночью не станет.

Сегодня ж выведут на темный двор солдат,

И старшина скомандует им: «Целься!»

Затошнило, и Колосов швырнул щетку в раковину, стал кидать в рот пригоршни воды, полоскать горло. Отхаркнул какой-то темный комок. Плеснул на него, но комок, как живой, вцепился в эмаль, не хотел исчезать в темном отверстии слива.

Такие сгустки довольно часто отхаркивались по утрам, особенно если накануне он выпивал. Вроде бы обычное дело, но сейчас Колосову стало омерзительно и страшно. Что там у него внутри? Сколько подобной слизи налипло в горле, пищеводе, желудке? Как забиты легкие табачной смолой… На кладбище раньше он бывал часто – хоронил и поминал своих, – а морг, патологоанатомы всегда представлялись Колосову чем-то почти нереальным, потусторонним.

И вот, застыв над раковиной и глядя на тёмно-коричневый комок на её голубоватой боковине, он словно бы увидел высокий стол, яркий свет лампы, бьющий ему в глаза. Но глазам не больно – они больше ни на что не реагируют. И мужчина в перчатках из толстой резины – в каких женщины в телерекламе чистят канализацию – режет его, Женю Колосова. Режет уверенно, смело, не боясь причинить боль и вред. Боль и вред уже причинены.

– Тьфу, чёрт! – отплюнулся Колосов, снова прополоскал рот.

Щетку бросил в стаканчик. Пальцем столкнул комок в слив. Вытерся полотенцем…

Термопот на кухне был горячий. Забыл вчера выключить… Надо его помыть, а то вода начинает попахивать, да и вредно это, когда она несколько дней постоянно на грани кипения…

Сделал чашку кофе, отключил термопот. Присел за стол. Огляделся. Кухня выглядит просторной, хотя по метражу совсем небольшая – десять квадратов. Но умно здесь все стоит – холодильник, стол, мойка, тумбочки, плита, – и оставалось ещё много свободного места. И вообще их трёхкомнатная квартира имела вид грамотно устроенного жилья… Да, жилья, устроенного для долгой и здоровой жизни.

Колосов усмехнулся… Долгой и здоровой…

Кофе показался горьким и едким, как какая-то кислота. Жгло не язык, а глубже. В груди булькало, шла отрыжка; на лбу выступил пот… Психологически можно настроить себя на хоть какой позитив, заставить быть спокойным, уравновешенным, а организм не обманешь.

Поставил чашку на стол. Поднялся, подошёл к окну.

Тут же отшатнулся – показалось, что там только и ждут, когда он появится, чтобы влепить…

Нет, не влепят. Сейчас не влепят. Сейчас они ждут его звонка. И будут ждать до восьми вечера. Терпеливо и дисциплинированно. А потом… Потом… Ещё одиннадцать часов – не стоит снова прокручивать то, что случится потом… У него есть ещё одиннадцать часов.

За окном был Матисов остров.

Когда Колосов выбрал эту квартиру на набережной Пряжки, знакомые кривились: «Нашёл Женя и в центре медвежий угол. А видок-то – склады и свалки».

Но вскоре острову стали придавать цивилизованный вид, и хоть пока особой красоты нет, всё же это уже не медвежий угол со свалками и руинами.

А главное, тихо здесь, малолюдно. Просторно. Можно гулять и не бояться на каждом шагу сталкиваться со встречными-поперечными. Хоть Питер чувствуется. Настоящий Петербург.

Те, кто покупал в девяностых квартиры на Васильевском, на Петроградской, Литейном, теперь чуть не рыдают: «Круглосуточная толчея! Из двора не вырулить – каша людская!» А у них здесь и с выездом довольно легко. Хоть в центр, хоть за город… В Скачках – а это южная окраина города – дача. Если движение свободное, меньше часа пути.

Небольшой дом, участок… Колосов планировал построить двухэтажный коттедж, прикупить соседние шесть соток и устроить сад…

Главное, чтобы жена с детьми появились вовремя. Не застряли в пробках. Попрощаться и выйти за дверь.

От возвращения этой мысли – мысли, что скоро всё для него закончится, Колосова снова затошнило горьким. Пальцы заскребли пластик подоконника, будто старались найти выход, путь спасения, прорыть нору… Мозг смирился, а пальцы, желудок, сердце боролись. Сердце билось и рвалось изнутри, тоже хотело бежать, спастись.

«Чему ты тут радуешься? Тихий, спокойный район, легкий выезд из центра, просторная квартира… Какое это имеет значение? Теперь!.. – кричало там, в груди, за оградой ребер. – Через несколько часов для тебя ничего этого не будет. Бескрайняя чернота. И семье вряд ли жить здесь – выдавят, запугают, заставят продать. Делай что-нибудь, мчись на дачу, хватай жену, детей. Бегите куда-нибудь. Земля огромная!..»

Колосов стоял и слушал эти восклицания. То есть мозг слушал, что делается в груди… Такое и раньше случалось с ним в моменты опасности, но тогда мозг подхватывал сигналы других органов – всех этих селезенок, – заряжался ими, начинал действовать. А сейчас слушал равнодушно, отстранённо. Ведь всё испытано, пройдено. Позади сотни попыток достать денег, собрать. Погасить этот долг. Огромный долг, непомерно огромный… Теперь – тупик.

Достал сигарету из пачки, покрутил пальцами, вставил меж губ, щёлкнул зажигалкой. Прикурил… Первая сигарета за день… Глянул на часы. Девять ноль пять. В это время он обычно курит вторую. Но обычно и просыпается не в половине девятого, а в половине седьмого. В девять уже работает. Работал.

По набережной бредёт пожилой человек. Старик, наверное. Бредёт медленно, хотя, кажется, спешит. Спешит, но не может идти быстрее… Сколько ему? Наверняка не меньше семидесяти… Надо суметь дожить до семидесяти. Не влипнуть ни в какую историю, не попасть под трамвай, не замерзнуть пьяным, не покончить с собой из-за вечной бедности, не… Не попасть ни в одну из тех ловушек, что обильно разбросаны в жизни любого человека.

Колосов несколько раз попадал в ситуации, когда его отделяла от смерти крошечная черта, какой-то миг, сантиметр.

Однажды, ему было тогда лет семь-восемь, кто-то из пацанов-соседей принёс во двор несколько синевато-серых патрончиков от мелкашки – тозовки, как называли такие ружья у них в городке, – и предложил их повзрывать. Как раз жгли листья, и пацаны решили бросить патроны в костер. Правда, огня не было, листья тлели, а не горели… Подождав несколько минут, пацаны решили разжечь огонь. Принесли сухие ветки, траву. Колосов нагнулся и стал дуть. И тут прямо рядом с ухом визгнуло, и тут же хлопнуло. Он даже не испугался, а удивился, что это такое визгнуло и хлопнуло… «Бежим!» – заорал один из пацанов, и они побежали. Долго прятались за стволами тополей и слушали, как рвутся в костре патрончики.

Лет в двенадцать старшие пацаны чуть не сбросили его в Енисей. Колосов шёл по мосту и столкнулся со старшаками. Они потребовали денег, а у него не было. Честно, не было. «Ну, тогда молись, чмырёнок», – сказал один из пацанов, с кликухой Няма, и схватил Колосова за пояс, приподнял… До сих пор он ощущал, как от Нямы терпко и густо пахло анашой… Колосов вцепился в перила, но голова была уже там, за мостом. Далеко внизу крутилась вода. Течение несло её с бешеной скоростью; даже крепкие мужчины не рисковали отплывать далеко от берега… Через секунду Колосов мог оказаться там, в этой ледяной бешеной воде. И – всё… По мосту ехали машины, но ни одна не останавливалась, да и вряд ли люди обращали внимание, что там делает стайка ребят… Какой-то прохожий спас. Высокий, крепкий парень лет, наверное, тридцати. Щуплый вряд ли бы стал связываться, прошмыгнул бы мимо. А этот остановился. Спас. Без драки, без суеты. Просто отобрал Колосова, довел его до конца моста и сказал: «Беги домой».

Ещё было. Уже когда он учился в Питере. Восемьдесят девятый год. Рядом с их училищем находилось ещё одно, и между ними шла война. Дрались то и дело. Выходить на драку нужно было всем обитателям общаги. И во время очередной такой драки Колосов увидел у одного чувака из вражеского училища нож в руке. Сначала нож, небольшой, беловатый, а потом глаза. Глаза у чувака были безумные, звериные и смотрели на него. Искали, куда ударить. Колосов стоял в шаге… И тут на чувака налетел противник. Наверняка он не заметил ножа – налетел смело, ногой вперед, с криком под Брюса Ли. «Кия!» И чувак ударил его. А потом в общаге зашелестели: «Убили… Умер». Виновного искали долго, таскали на допросы всех, у кого были фингалы, разбитые костяшки пальцев… Колосов не сказал, кто был с ножом. Стукачество считалось самым большим позором, даже если стучишь на общего врага. И тот убийца продолжал учиться. Правда, массовые драки прекратились. Могли смахнуться один на один или двое-трое одного отпинать, но так, чтобы толпа на толпу с цепями и палками, уже не было…

В армии Колосова чуть было случайно не застрелил во время разряжения автомата сменяющийся часовой, а в девяностые, когда он входил в бизнес, смерть постоянно гуляла неподалеку и забрала многих и партнёров, и соперников. Они лежат на Смоленском кладбище, на Северном, Южном, двадцатилетние, тридцатилетние парни… Колосов добрался до сорока лет, и вот скоро ляжет и он.

– Ну ладно, ладно, ладно, – торопливым шёпотом попытался себя успокоить.

Затушил окурок в пепельнице, подошёл к столу, глотнул кофе. Хотел глотнуть ещё, но не смог. Как отрава какая-то, будто действительно пробрались и всыпали в банку яда… Вылил кофе в раковину. Постоял, глядя, как коричневая жидкость исчезает под решеткой слива… Потом, чтобы чем-то заняться, стал мыть посуду.

Две чашки, бокальчик, две тарелки, вилка, нож, ложка… Но Колосов мыл медленно, тщательно, для каждого предмета капая на губку «Ферри». Хорошо ополаскивал тугой струей воды. Весь ушёл в это занятие и даже пожалел, что посуда закончилась. Бросил губку. Вытер руки полотенцем.

Вспомнил: давно обещал купить жене посудомоечную машину. Но обещает и забывает – в последнее время не до этого было… А поставить надо. Надо. Вот и место есть – слева от раковины. Тумбочку, которая там сейчас, можно выкинуть.

И распаляя в себе уверенность, что установка посудомойки – важнейшее дело сейчас, Колосов быстро прошёл в спальню, включил ноутбук.

Не обращая внимания, какие новости в «Яндексе», нашёл сайты ближайших к дому магазинов техники. Набрал телефон одного. Не ответили. В другом сказали, что посудомоечных машин у них сейчас нет. В третьем обрадовались заказу, но когда услышали, что привезти и установить нужно сегодня же, заявили, что это невозможно.

Колосов почувствовал азарт. Он привык добиваться цели, много раз за минуту заключал рискованные и выгодные договоры, делал миллионные покупки. Неужели с какой-то посудомоечной машиной за пятнадцать тысяч не справится…

– Доставка во сколько обойдется? – спрашивал в трубку.

– Какой район?

– Адмиралтейский. Набережная Пряжки.

– Шестьсот рублей.

– Отлично. Дам две тысячи… А установка?

– Молодой человек, – вздохнула девушка-оператор, – дело не в деньгах. У нас график. К тому же сегодня – воскресенье. – «Воскресенье» она произнесла как-то благоговейно. – Доставка и установка не производятся.

– Но мне нужно срочно.

– К сожалению…

Ничего не добившись в реальных магазинах, Колосов стал изучать ассортимент и условия интернет-магазинов… И там то же – доставка и установка от трёх до пяти дней.

– Не-ет, я вас ушатаю, – пообещал Колосов и тут же весь обмяк, ослабел, отвалился на покрывало; даже дышать стало тяжело от утомления, и липковатый холодный пот щекотал и колол лоб, спину, ноздри… «Как туберкулёзник какой-то», – поморщился.

Снова, не в голове, а в груди, животе заколотились вопли: «Что ты делаешь?! Что-о?! Спасайся! Спасай себя и семью! Беги!»

Колосов вскочил, быстро прошёл по спальне между кроватью и шкафом. Но в спальне было тесно, и он метнулся в большую комнату. Остановился посреди неё, огляделся, готовясь сорвать дорожные сумки со шкафа, сбрасывать в них необходимые вещи.

«Необходимое… необходимое…»

Но короткого размышления, что же необходимо взять, снова хватило, чтоб лишить сил. Колосов резко ослабел так, что чуть не упал. На дрожащих ногах добрался до кресла. Сжался, потом вытянулся. Мышцы ломило, как наутро после непривычной тренировки или с глубокого похмелья. Ломило, зудело, крутило…

Это в фильмах легко и просто – купил поддельные паспорта, надел тёмные очки и сел в самолёт. И поселился на спокойном острове в Тихом океане. Или затерялся в одной из мировых столиц… Хм, да… Сотни фильмов с таким сюжетом… Идиоты, лгуны, халтурщики, не способные выдумать что-нибудь оригинальное.

Нет, если бы раньше, заранее, ещё когда узел только завязывался, то был бы шанс. Подготовиться, просчитать, купить через кого-нибудь… Хотя бесполезно это. Бесполезно. Везде найдут, отовсюду выдернут…

Он до последнего надеялся, по-настоящему не верил, что все так плохо. Необратимо. Вроде бы намечались варианты выхода; раньше тоже случались напряги, серьезные трудности, опасные ситуации, и выпутывался. А тут… А тут оказался прижатым к стене. И уже никуда не деться, ничего не изменить. Не изменить. Никто не поможет – отказались, исчезли… А стену пробить невозможно.

И скоро его расплющат об эту стену.

Захотелось курить. Остро, невыносимо. Там, где находится солнечное сплетение, стало рваться и сосать. Все остальное мгновенно исчезло, сделалось ерундой, осталось только желание, необходимость – закурить, впустить в себя спасательный дым.

Как-то на цыпочках, покачиваясь, забежал на кухню, вытряхнул из пачки сигарету. Пальцы тряслись, губы, обмякнув, не могли удержать этот граммовый грузик… Кое-как, с трудом, долго щёлкая зажигалкой, закурил. Сделал одну глубокую затяжку, другую, шумно, столбиком, выдыхал синеватый дым.

Небо было чистое, высокое. Хороший воскресный день середины мая. Сейчас бы одеться и пойти по каналу Грибоедова. Он любит… любил… да, он любил… уже любил, любил… любил гулять по каналу Грибоедова. Особенное место любимого города.

Другие каналы и реки – не считая, может, только Невы – прямые или мягко изогнутые, а канал Грибоедова петляет, как горная речка. Точнее, сначала ровно идёт, а потом, после Казанского собора, начинает извиваться. Хм, словно тот великан, которому когда-то велели рыть его (Колосов с детства не мог отделаться от уверенности, что Петербург создали не обычные люди, а несколько великанов за одну белую июньскую ночь), добравшись до места, где строили Казанский, решил отдохнуть, выпил лишнюю бочку вина и стал чудить, заваливаясь с лопатой то влево, то вправо…

Колосов даже посмеялся над этой мыслью:

– Целый миф придумал…

И под настроение вспомнилось, как сидели после рабочего дня в открытом кафе на набережной канала. Перед глазами был Никольский Двор… Девяносто четвертый год, Колосов с парнями арендуют здесь секции, торгуют кто кожаными куртками, кто магнитофонами, обувью… А после окончания торговли берут вина, картошки фри, курицу гриль. Ужинают, подсчитывают выручку, мечтают о том, как скоро развернутся всерьез…

Колосов ушёл в армию весной девяностого. Уходил нехотя, и не потому, что боялся дедовщины, горячих точек. Нет, не хотел упускать время. Те неполные десять месяцев, что он провел в Питере, казались огромным, поделенным на несколько важных периодов, отрезком жизни.

Приехал в сентябре в строительное училище – путягу – с одним желанием: быть в городе, который полюбил ещё в детстве по картинкам и фильмам. И в первое время именно был здесь – целыми днями бродил по улицам, стоял на мостах, посещал музеи, на лекции по истории Ленинграда записался. Про учебу не вспоминал… Правда, были и минусы в его, в общем-то, отличном житье тогда: во-первых, постоянно хотелось есть, хотя поварихи в училищной столовой не жалели добавки, во-вторых, он мёрз, и даже присланная из дому гэдээровская «аляска» не помогала, а в-третьих – вражда с пацанами из соседней путяги – пробираться в общежитие или в здание училища приходилось по-партизански…

В середине октября Колосову объявили, что если не возьмётся за ум, его отчислят. И он стал учиться. Решил: плиточники везде нужны, можно хорошие деньги зарабатывать.

Ходил на практические занятия, замешивал раствор, резал плитку, снова и снова выкладывал её на полах… До кладки на стенах его познания не дошли – начались девяностые.

Это, конечно, расплывчатый период – девяностые. Для кого-то они наступили году в восемьдесят седьмом, для кого-то продолжаются и сегодня, в две тысячи двенадцатом. Но к Колосову и его приятелям и будущим компаньонам девяностые пришли в последние дни декабря восемьдесят девятого. Как-то мгновенно из пэтэушников (хотя учились не три года, а, после средней школы, всего год) превратились в мелких-мелких, но коммерсантов. Коммерков.

Чем только не занимались тогда… Продавали выданные в училище талоны на мыло, чай и стиральный порошок на рынке возле площади Мира, дежурили возле Гостиного Двора, чтобы первыми ворваться внутрь, купить какой-нибудь дефицит (а дефицитом было почти всё – электроприборы, шапки, обувь, носки, пластинки модных групп), а потом перепродавали тут же или на площади Мира… Кофе давал большой навар, сигареты импортные… Хотя, когда началась настоящая напряжёнка с сигаретами да и со всем остальным, Колосов был уже в армии и сам страдал от нехватки курева, отсутствия в чепке конфет, колбасы…

По вечерам, пропивая навар, молодые слушали рассказы гамщиков и фарцов со стажем о золотом прошлом. Особенно те любили вспоминать, как толкали иностранцам пластинку Пола Маккартни «Снова в СССР». Её выпустили в восемьдесят восьмом только в Советском Союзе, и иностранцы очень хотели её получить. Скупали десятками для себя, своих родных, знакомых, но не в магазинах, а с рук.

– По четвертаку с пласта снимали! – кричали те, кто год-полтора назад продавал эти пластинки иностранцам. – По четвертаку!

Но в этих радостно-тоскливых криках было больше не памяти об ушедших в прошлое барышах, а гордости, что в тот раз иностранцы бегали за нашим товаром, а не как мы обычно – за их жвачкой и джинсами.

Колосов и его приятели завистливо кивали, надеясь на свои звёздные часы.

Такой драйв испытывали тогда от этой своей деятельности, что про училище забыли совершенно. Приходили в общагу лишь ночевать… Четверо их было, приятелей-коммерков, соседей по комнате. Дрон – Андрюха – с Кубани, Вэл – Володька – из Воронежа, Макс – Максим – из Весьегонска и он, Джон – Женька Колосов.

Правда, в путяге недолго терпели их вольную жизнь. Вызвали раз, другой в учебную часть, посылали комсорга – симпатичную, сочную девушку, неизвестно куда вскоре девшуюся, – предупреждать, что их прогулы терпеть бесконечно не будут. Парни кивали виновато, а в душе отмахивались, тут же забывали об угрозах.

И однажды, заявившись в общежитие часов в десять, радостные, с набитыми деньгами карманами и с сумками с недораспроданным товаром, наткнулись на стену из преподавателей, коменданта, воспитателей, которых возглавлял военрук.

– Куда эт вы, граждане? – со зловещей улыбкой спросил он.

– В комнату.

– М! Интере-есно… – И тут же улыбка превратилась в гримасу ярости. – А вы её заслужили?! Комнату?!

Колосов решил, что сейчас их заставят собрать вещички и вышвырнут. На февральский холод. Но ошибся. Это, видимо, делать запрещалось. Зато долго песочили мозги: совали под нос бумаги, которые парни подписывали, поступая в училище, судя по которым они обязывались овладеть профессией и работать на предприятиях Ленинграда; стращали уголовной ответственностью за неисполнение обязательств; стращали и армией, немедленным призывом Володьки и Дрона, которым уже исполнилось восемнадцать…

В конце концов отпустили спать. Но этот наезд сделал жизнь в общаге окончательно неуютной; парни нашли на той же толкучке на площади Мира две соседние комнаты в бывшей коммуналке на Васильевском острове. Четырнадцатая линия, самый край, почти у Смоленки…

Как уходили из училища – сдавали ли подушки с одеялами, просили ли отдать аттестаты, каким образом доставлялись им повестки в военкомат – вылетело из головы. Совсем не тем была она тогда занята. Работали, зарабатывали, гуляли, веселились. Девчонки какие классные были, малому радующиеся, на любые приключения готовые…

Правда, продолжалось это недолго. Ярко запомнилось, как провожали в армию сначала Вэла, потом, недели через две, Дрона, а потом Макс, освобождённый от службы из-за вырезанной в юности почки, провожал его, Колосова…

Призывников собрали в актовом зале Невского военкомата. Полный, усталый майор вяло рассказал о предстоящих тяготах и лишениях и о священном долге, после чего велел расписаться в военных билетах.

– А тепер-рь, – объявил, сразу после этого сделав голос жёстким, – разрешаю попрощаться с родными и близкими. И чер-рез десять минут всем быть в автобусе. Яс-сно?

– Да… Ага, – зазвучало в ответ.

– С этого момента нужно говорить: так точно! – И майор потряс пачкой военников. – Теперь вы – солдаты!

– Присяги дождись, тогда и командуй, – тихо огрызнулся кто-то в толпе выходящих в коридор ребят.

Во дворе почему-то горел костер. Несколько человек пели под гитару:

– Армия жизни – дети моги-ил!.. Армия жизни – сыновья помоек и обоссанных стен!..

– Ну что, Макс, – сказал Колосов, закуривая последнюю на свободе сигарету. – Давай тут развивайся. Время-то настает золотое.

– Ты там тоже… – пробубнил Макс жалобно, словно это он уходил в армию. – Возвращайся, в общем, скорей. Береги себя…

Колосова, невысокого, плотного, родом из маленького сибирского городка, призвали в десантуру под Смоленск. Готовили явно к боевым действиям все два года так, что возникала уверенность: вот-вот действительно отправят на реальную войну. Тем более что они полыхали тогда в разваливающемся Союзе в изобилии.

Но – пронесло. В июле девяносто второго, погостив с месяц у родителей, Колосов снова был в Питере. Вся их четверка соединилась.

Времена толкучек кончались – повсюду стояли ларьки, набитые всем подряд; секции в Гостином, Апраксином, Никольском Дворах арендовали частники…

Макс за эти два года приподнялся, обладал тремя ларьками, причем один стоял в престижнейшем месте у Финляндского вокзала, и двумя секциями в Никольском Дворе. Торговал разной мелочью – плееры, зажигалки, видеокассеты, батарейки, фонарики, пепельницы… Поначалу таким же разносолом занялись и Вэл, Дрон и Джон.

Постепенно определялись с приоритетами, налаживали связи, то договаривались с бандитами, то бунтовали… Потихоньку лезли вверх.

И вот через двадцать лет Колосов, соучредитель строительной корпорации «Эволюшн», сидит один в своей трёхкомнатной квартире. Один в последний свой день. Вэл вторую пятилетку гниет на зоне за наркоторговлю, а на самом деле (хотя и на наркоте он тоже зарабатывал) за то, что не продал важным людям, когда потребовали, деревообрабатывающий завод и не отказался от борьбы за ООО «Втормет» где-то на границе Костромской и Кировской областей… Дрон в двухтысячном лег на Смоленском кладбище… Макс, отсидев в конце девяностых два года в Крестах, получил четыре года условно за мошенничество и уехал в Москву, затерялся там наглухо…

Колосов до поры до времени процветал. Набирал вес. А потом сменился губернатор и ещё через некоторое время, в массе других, – рядовой чиновник одного из департаментов.

Об этой, второй, смене не трубили новостные ленты, даже на сайте администрации о ней сообщалось через запятую. Но из-за неё у многих возникли проблемы, которые вскоре превратились в катастрофу.

Всё посыпалось.

Нет, поначалу сохранялась надежда наладить отношения с новым чиновником или с другими. Не получилось. Время шло, проекты замораживались, договоры проверялись, расторгались, признавались заключенными с нарушениями.

В итоге Колосов оказался должен. Многим должен и много. Очень много… Когда-то была в ходу поговорка, которую Колосов с усмешкой часто повторял: долги, несовместимые с жизнью.

По поводу многих должников так он говорил и не испытывал жалости к тем, кого действительно лишали жизни. А теперь наступила и его очередь… Долги, несовместимые с жизнью.

Конечно, пытался выпутаться, рассчитаться и в то же время как-то по-детски надеялся, что до крайней черты не дойдёт. Все-таки не девяностые. Но месяц назад, четырнадцатого апреля, застрелили одного из его компаньонов, а Колосов получил ультиматум: такого-то числа до восьми вечера или отзвонись, что деньги нашёл и готов рассчитаться, или выходи из дому.

И вот это число наступило. С десяток настенных, настольных, наручных часов в комнатах, на кухне отщёлкивают, отправляют в прошлое секунды, минуты, приближают восемь вечера.

А Колосов ждёт. Месяц бился, мчался со встречи на встречу, давал гарантии, которые не принимались, упрашивал, напоминал, как раньше помогал другим. Не помогло, бесполезно. И сейчас просто ждёт…

Отгонял, смаргивал картинку, налипшую на глазах, как зайчик от электросварки. Хорошая картинка, дорогая, но тем больнее её видеть сейчас. Завыть хочется, побежать, вломиться обратно в то время. В тот момент. Туда, где они вчетвером сидят на набережной канала Грибоедова за пластиковым столиком в тени хилых безымянных деревьев. Пьют вино, едят пережаренную за целый день, до того мягкую, что и жевать не надо, курицу. Обсуждают торговлю, строят планы. Молодые, уверенные в себе парни. Работодатели десятка исполнительных, тихих, благодарных им девушек из Тосно, Кондопоги, Малой Вишеры, Сясьстроя.

Вэл, Макс, Дрон, Джон разговаривают, смеются, глотают горьковатое, непонятно где сделанное вино. Перед ними облупившийся, но крепкий, кажется, на века, Никольский Двор, за их спинами изгиб канала, за каналом – собор. Лёгкий, светлый, похожий на чистое небо.

Но ничто не вечно. Никольский Двор чуть не рассыпался, да и реставрация, которая длится уже лет пять, вряд ли его спасёт; канал, когда-нибудь зарастет, плиты набережной сползут в него, и будет принято решение спрятать в трубу, засыпать, застроить. И собор рано или поздно развалится. Если к тому времени православие ещё будет существовать, его, конечно, воссоздадут, но это будет копия… Да, ничто не вечно. Особенно здесь, в Петербурге. Большинству зданий не больше трёхсот лет, а держатся на честном слове, на подпорках, скрепках, которые тоже ржавеют, слабнут, сыплются.

А когда Питер стал Питером? Именно тем монолитом, какой все знают… Конечно, хочется верить, что действительно создан мгновенно, за одну светлую весеннюю ночь. Но ведь он строился долго, трудно, постепенно. Домик Петра, который Колосов посетил через несколько дней после поступления в училище, потом – Петропавловская крепость, Меншиковский дворец, ещё дворец, рядом со Смольным…

И как резко и невыносимо недавно захотелось курить, теперь захотелось глянуть, когда появились Эрмитаж, Адмиралтейство, Спас на Крови…

Колосов рывком открыл ноутбук. Испугался, что сломал дисплей. Нет, работает, осветился серо-черным, появилась надпись: «Возобновление работы Windows». Вошёл в «Яндекс». Набрал быстро, не давая себе времени задуматься о другом: «Старейшие здания Санкт-Петербурга».

Первой была ссылка на статью в «Википедии» «Архитектура Санкт-Петербурга».

Кликнул, побежал взглядом по строкам. Нашёл. Первыми постройками в самом деле был Домик Петра, в котором он жил, оказывается, с 1703 до 1708-го. Больше шести лет… В 1703-м начали строить «дерево-земляную Петропавловскую крепость». Каменные здания стали возводиться только с 1710 года.

Петербург поднимался медленно, тяжело. Исаакий, например, строили сорок лет, Кунсткамеру – больше пятнадцати, Биржу – больше десяти, Спас на Крови – двадцать пять лет…

Наткнулся на статью о канале Грибоедова. Оказалось, что канал проложен по руслу речки Кривуши, бравшей своё начало из «болотистой трясины, залегавшей между нынешними Конюшенной площадью и площадью Искусств. В 1739 году её исток соединён с Мойкой».

Колосов попытался представить себе эту болотистую трясину на месте площади Искусств…

– Да о чём я? О чём?! – Он вскочил, с ноутбуком в руке заметался по комнате. – Что я делаю?!

Взглянул на часы и остолбенел: двенадцать двадцать восемь.

Двенадцать часов двадцать восемь минут… Ему казалось, что вспоминал он и копался в Сети каких-нибудь пятнадцать минут, а на самом деле… Да нет, ничего ему не казалось, просто сидел и думал, потом увлекся… И пролетели три часа. Как во сне, летит время – закрыл глаза, покачался в каких-то бликах, а потом открыл. И нет семи-восьми часов жизни.

Жизни, жизнь… Колосов упал в кресло. Не мог стоять. Колени ломило. Такая слабость… Почему эта слабость? Ведь надо искать способ… Именно сейчас… Именно сейчас ещё раз попытаться найти возможность занять, перезанять, убедить, что он расплатится. Не сразу, постепенно, но – обязательно.

Говорят, что в критических ситуациях люди становятся необыкновенно сильными и сообразительными. Хотя, конечно, не все. Может быть, единицы. А тысячи гибнут без всякой борьбы. Глаза пошире раскроют – и всё. И – во мрак. По-бараньи.

Схватил мобильник, стал шерстить адресную книгу. Десятки и десятки номеров, фамилий. Бесполезные теперь номера и фамилии…

В феврале пятилетняя дочка спросила:

– Папа, а когда у тебя день рождения? – И, опережая ответ Колосова, задала новый вопрос: – Или они все у тебя кончились?

Тогда он засмеялся:

– Как они могут кончиться? Они кончатся, когда меня не станет.

И принялся объяснять – в этом году его день рождения не отмечали, потому что ему исполнилось сорок. А сорок лет принято не отмечать.

– Почему, пап?

– Плохая примета.

– Когда сорок лет, это плохая примета? – нахмурилась дочка.

– Не сами сорок лет, а отмечать эту дату. Не знаю почему. Так принято. То есть не принято отмечать.

Дочка не стала расспрашивать дальше, но как-то тревожно замолчала, сосредоточилась. Думала, наверное… Колосов сжал её руку, давая понять, что он здесь и никуда не исчезнет. И ещё будет много его дней рождения. Шумных и весёлых.

Потом забыл, а сейчас эти её слова: «Или они все у тебя кончились?» – бились в голове, бились так, что Колосов боялся: сейчас пробьют какие-нибудь перегородки, и кровь зальёт мозг. Инсульт или сумасшествие.

– Хе-хе, а чего бояться? – вслух сказал себе. – Чего боишься? Это выход. Это лучше, чем валяться в парадном. – И добавил с усилием, но отчётливо: – В луже крови.

Увидел эту лужу. Его самого уже унесли, а лужа осталась. Липкая, полурастоптанная ментами, врачами, женой… Кто её будет убирать? Как будут убирать? Тряпкой какой-нибудь, которую тут же выбросят в мусоросборник… И собаки будут её таскать…

Лучше здесь, в квартире. Сидя в кресле. Без крови. Чтобы кровь внутри. Инсульт и инсульт. Инфаркт. Умереть, как уснуть. Ведь бывает… И Колосов изо всех сил стал распалять в себе страх и боль, вспоминая лучшие моменты жизни. Моменты, которых никогда не повторить, да и через несколько часов уже не вспомнить. Через несколько часов ничего не будет.

А ведь было…

Как с женой по Парижу гуляли. Первые игры с начавшим что-то соображать сыном. Это ведь так прекрасно, когда ребёнок из живой куклы становится человеком.

В голове жгло и вибрировало, как вибрирует натягиваемая на колок струна. Было тяжело шевелить глазами, веки нависали, сползали… Может, кофе проглотить покрепче, виски добавить?.. Нет, виски нельзя. Нельзя показать, что он пил перед концом. Пил, значит, боялся, пытался спрятаться в алкоголе… Виски нельзя.

Надо запор открыть, а то жена вернется, а дверь заперта. Вызовет спасателей, пилить станут, резать…

Колосов приподнялся, но ноги продолжали дрожать. Словно все соки жизни испарились, жилы высохли, суставы окаменели… Вот так старики себя и чувствуют; вот так, сквозь немощь, передвигаются. Но их немощь побеждает постепенно, а у него – за несколько часов. Ещё вчера был сильным, крепким мужчиной, а сегодня – уже – старик. Тот моторчик, что выбрасывал энергию, остановился.

– Да просто не ел ничего, – сказал Колосов насмешливо. – Почти сутки… Кусок сыра, вискарик и два глотка кофе… Энергия…

И от этих слов стало легче. Необходимо находить всему объяснение… На сей раз он встал с кресла почти без усилий, направился в прихожую.

С механической уверенностью взялся за замок внутренней двери и тут же отдёрнул руку – представилось, что там, в узком промежутке между двух дверей, стоит тот, кому его заказали… Колосов откроет, они встретятся взглядами, и этот, меж дверей, убедившись, что перед ним именно заказанный, пошлёт в него два, три, четыре горячих свинцовых шарика.

Нет, не шарика… И Колосов стал всерьёз размышлять о том, какую форму имеет пистолетная пуля… Усечённый овал… конус… Пожалел, что плохо учил геометрию…

– Тьфу, идиот.

Но оказалось, что мысли о форме пули были спасительными. Стоило их отмести, и снова полезло в голову то, что случится, когда пули войдут в него.

Удар наверняка успеет почувствовать, а боль? Боль вряд ли. Если, конечно, попадут куда надо. Голова, сердце. Чтоб сразу.

И неужели есть такие долги, за которые необходимо стереть человека с лица земли? Чтобы человек исчезал. Навсегда. Обрывалась жизнь. Обрывалась нить. И ничего больше человек не даст своим детям, и жена, молодая ещё женщина, останется одна. Вряд ли уже кого-то найдёт, и будет каждый вечер ложиться в постель одна, будет тосковать, плакать, вспоминать. Будет вспоминать… Несколько коротких лет семейного счастья. Ну, пусть не счастья, но гармонии. Когда был муж, отец её детей. Они вчетвером гуляли по городу, сидели в ресторанчиках, жарили шашлыки на дачке. У них были свои обычаи, свои правила… И всё разрушится?!

Колосов чуть не захохотал.

Ах ты, бедный, слабый, драгоценный человечек! Уникальная молекула цивилизации!.. А сам… Нет, сам не отдавал приказов убивать, но косвенно-то участвовал. Соглашался с тем, что тот или этот достойны смерти. Что долги их несовместимы с жизнью. Что ж, они тоже были уникальными молекулами, и их вдовы тяжело, одиноко стареют, и их дети – без отцов.

Легко и решительно открыл замки на внутренней, деревянной, двери. В промежутке между ней и внешней, стальной, естественно, никого не было… Колосов посмотрел в глазок. Площадка пуста. По крайней мере прямо перед квартирой никто не топчется. Да и не должен ещё. До восьми Колосов может чувствовать себя совершенно свободно – там будут ждать до восьми. Потом – начнется. И быстро кончится. Несколько секунд, и он из живого… живого превратится в кусок мяса и костей, лежащий в луже красного, липкого… Испачкает парадное.

Ну да, ну да… Не можешь рассчитаться деньгами, землёй, зданиями – рассчитывайся жизнью.

Вот так.

Да, вот так… Но как бы самому… Инсульт, инфаркт, разрыв сердца… Колосов дернул рычаг запора вправо. Снял цепочку. Теперь стальную дверь можно открыть снаружи… Жена откроет, впустит детей. Они вбегут, радостно крича: «Пап, мы здесь! На даче всё хорошо! Сливы цветут!» И увидят его, словно бы дремлющего в кресле. Начнут тормошить. Колосов не проснётся. Радость сменится паникой, ужасом, горем.

Но это лучше, чем пуля, кровь. Лучшее из худшего… Хотя те, кто заказал его, наверняка будут посмеиваться: «Умер Колос со страху. Хитро соскочил. Стопудово чем-нибудь траванулся».

Возникнут напряги с киллером. Заказ не выполнил, а заказанный тем не менее перестал существовать. Как расплачиваться?.. Впрочем, что такое пять-семь тысяч грина для тех, кто из-за него, Колосова, потерял миллионы…

Что будет с женой? Перенесут заказ на неё? Станут выдавливать из квартиры?.. Нет, вряд ли тронут. Это раньше вдов, родителей должников обирали до последнего. Но тогда все были беднее, и пара тысяч могла стать вопросом жизни и смерти. Теперь по-другому.

Почему по-другому? Порог несовместимости с жизнью просто поднялся. Не пара тысяч, а пара лимонов.

Колосов дёрнулся, очнувшись от мыслей, прикрыл внутреннюю дверь, защелкнул тот замок, который можно открыть с той стороны.

Постоял… Что собирался делать? Для чего-то подошёл сюда, отодвинул запор, снял цепочку. Для чего?.. Вспоминал напряжённо, так, что в голове снова стало жечь, и он снова ощутил, что вот-вот там может лопнуть… И это заставило вспомнить – собирался выпить крепкого кофе, чтобы спровоцировать инсульт, инфаркт, что-нибудь подобное.

Сейчас эта мысль показалась уже смешной и пугающей: действительно с ума, что ли, сходит? Плохо, что потихоньку. Мало времени осталось. Мало.

И Колосов всем своим существом, до концов пальцев на ногах, понял, что мало. Не годы впереди, не дни, а часы. Считаные часы, несколько оборотов минутной стрелки по циферблату.

Быстро вошёл в комнату – силы откуда-то появились, решимость. На что-то решимость.

Огляделся и заметил, что взгляд его снова тот же, что раньше – когда был уверенным в себе человеком. Мог приказывать, ставил подписи, по которым с места на место перемещались огромные суммы денег, тонны груза, менялись собственники золотой земли.

Но тогда он знал, чего хочет, чего требовать от других. А сейчас?.. Что сейчас? На что он решился? Что успеет?.. Каждый такой вопрос бил, как молоток, и снова выбивал, выбивал силы, заставлял подгибать колени, сесть, не шевелиться. И этот пот на лбу, под носом, меж лопаток. Даже сам чувствует его запах – кислый, гниловатый… Надо в душ. И побриться, одеться в костюм.

«В морге тебя переоденут», – ответил голос из любимой Колосовым кинокомедии «Кавказская пленница».

Сколько раз смеялся над этими словами, хохотал, наблюдая, как приседает от ужаса персонаж актера Этуша.

«Мне надо переодеться», – дрожащим голосом бормочет он, недавно совершивший преступление, минуту назад ещё обладающий властью, уверенный в себе человек.

«В морге тебя переоденут», – отвечает мститель с ружьём в руке.

Смешная сценка.

– Смешно, – повторил вслух Колосов и усмехнулся. – Смешно-о…

Но страх… нет, не страх, а нечто сильнее страха всё нарастало, стягивало тело, не позволяло шевелиться… Так, наверное, какой-нибудь заяц, поняв, что убежать от волка невозможно, останавливается, замирает и ловит последние мгновения жизни. Сейчас налетит горячая клыкастая масса и разорвёт…

Лишь одна слабая клетка разума – а может, и не разума, а наоборот, – оставалась в мозгу. Она уговаривала: «Иди прими душ, хорошо побрейся…» – «Сегодня я в последний раз побрился…» – пели другие клетки. – «Хорошо побрейся, – продолжала одна. – Поешь, соберись. Ещё очень много надо сделать. Много… Вставай!»

И Колосов снова встал на тяжёлые, проколотые болью и ломотой ноги. Увидел у дальней стены велотренажер. Позавчера почти час крутил педали, поставив режим предельной мощности. Соскочил с сидушки вспотевшим (пот был горячий, приятный, как сок), помахал руками, поприседал и побежал в душ… А сейчас он шёл туда шажочками старика. Шёл и гадал, сумеет ли перешагнуть через бортик ванны, боялся поскользнуться.

Поскользнётся, упадёт и больше не встанет.

Стаскивал с себя липкую майку, тренировочные штаны, влажноватые, какие-то несвежие, хотя носил их всего дня два… Где-то читал или слышал, что в человеке живёт несколько килограммов бактерий. И вот, наверное, чувствуя близкий конец своего обиталища, вся эта микроскопическая живность полезла из него. Спасалась.

Колосов брезгливо бросил майку, штаны, трусы в стиральную машину, сыпанул порошка, включил.

Открыл кран в ванне. Хотел по-быстрому принять душ, но передумал: лучше полежать. Это поможет… Полежать в пене, подремать, набраться сил… Набраться сил…

Пока ванна наполнялась, смотрел на себя в зеркало.

Он редко себя разглядывал. Когда брился, обращал внимание на подбородок, щеки, когда причёсывался – на волосы. А сейчас видел всё лицо целиком. Лицо, шею, ключицы…

Не совсем, конечно, молодой парень, но и не кирпичнообразный мужичара, каких в их кругу немало… Волосы ещё густые, совсем слегка поседевшие над висками.

«Жить да жить», – глумливо хохотнуло внутри, и, чтобы снова не осесть бессильно, Колосов плюхнулся в ванну.

Вода оказалась слишком горячей, обожгла, и он подскочил, постанывая, прибавил холодной. Вспомнил, что оставил мобильник в комнате, испугался: если пропустит звонок, не ответит, то там подумают, что прячется, и решат отыграться на жене и детях…

Громко, специально противным голосом матерясь, Колосов вылез из ванны, прошлепал мокрыми ногами по ламинату, вошёл в комнату, взял со столика возле кресла телефон.

Возвращаясь, глянул на себя в трюмо. Мельком похвалил – все-таки до сорока лет не отрастил пузо, зад и не смотрится щуплым… И дети красивые получились. Жена Юля… Юля…

И при воспоминании о жене, о её и теперь, в тридцать шесть, крепкой груди, гладких, мгновенно из мягких становящихся упругими бедрах, о её уютной фигурке под лёгким розовым халатом Колосов почувствовал возбуждение. Крошечный, будто много дней прятавшийся член стал расти, распрямляться.

Колосов забежал в ванную, положил телефон на мелко дрожавшую стиралку и залез в воду. Она была теперь прохладней, приятной… Плеснул пены из пластиковой бутылки, поболтал ногой, разгоняя хлопья. А рука сама, отдельно от мозга, нашла в воде член, обняла его, стала двигаться вверх, вниз. «Как подросток», – слабо возмутился Колосов, но сразу сдался, прикрыл глаза.

И увиделась не жена, а одна давняя подруга. Аня. Из тех, на которых жениться никто не хочет, зато переспать – с удовольствием… Чёрные волосы, чёрные блестящие глаза, словно подкачанные силиконом губы. Обожала, чтоб песни группы «Ноль» во время секса звучали.

С женой у них было нежно, бережно, а с этой Аней – как борьба, драка. И потом, когда они отваливались друг от друга, то по нескольку минут лежали без движения, без мыслей, почти без сознания… А отдышавшись, отдохнув, снова сплетались, лезли друг на друга, и Аня шептала: «Сильнее… Давай туда… Сделай мне больно… Да, да-а…».

Затошнило. Колосов открыл глаза, сел, и его вырвало вязкой желтой струей. Одновременно член метнул в воду беловатое семя.

– О, ч-чёрт! – И Колосов ещё раз дернулся, распахнув рот. Но теперь были лишь пустые спазмы. Ничего там уже не осталось, внутри, и он блевал пустотой, полоскал рот, чтоб избавиться от едкой горечи, царапал ногтями окутанный плёнкой язык.

Немного придя в себя, поднялся, но тут же сел на корточки, кое-как переключил воду на душ, ополоснулся. Накинув на плечи махровый халат, дошёл до кровати и упал на неё лицом вниз. Сразу поплыл в приятное, лёгкое. В сон… Но испугался, что проспит, поднял голову. Часы показывали три. Без семи три.

Спать нельзя. Нужно собираться.

Сел, потер щёки и вспомнил, что до сих пор не побрился. «Сегодня я в последний раз…» – снова издевательски запело в мозгу.

Колосов сжал голову руками, повалился… Состояние было как после отравления алкоголем. Именно – после. Когда уже физические страдания прекращаются, остаётся лишь слабость, зато с головой происходит чёрт знает что: кажется, что ты свихнулся, слетел с катушек, отупел навсегда.

Раньше он боролся с таким состоянием вкусной едой. Наедался, дремал часа два, а потом, уже к вечеру, был свеж, способен решать сложные вопросы, куда-нибудь ехать.

Сейчас Колосову захотелось кефира. Сладкого кефира с мягкой белой булкой… Он лежал и вспоминал, есть ли кефир. Осматривал в воображении внутренность холодильника. Огромного, почти до потолка.

Запасов там полно. Три дня назад, в пятницу, заезжали с женой в супермаркет, набрали две тележки продуктов, докатили до машины, сгрузили в багажник. Потом в три приёма Колосов занес их в квартиру. Жена разложила продукты по полкам и ячейкам холодильника. Овощи, мясо, масло, нарезку, рыбу, сыр… Должен быть и кефир. Артем, сын, любит кефир, всегда просит: не забудьте купить…

Колосов поднялся, натянул халат, завязал пояс, пошёл на кухню. Нужно поесть сейчас. Да, сейчас, чтобы до восьми успело перевариться, рассосаться по организму. А то будут там разглядывать и посмеиваться: «Хлебушек кушал перед концом… кефирчик пил… Колбаски немного».

– Не надо, – велел себе Колосов, и жуткая картина послушно исчезла; он даже удивился этому. Теперь была одна лишь мысль, одна задача – поесть. Хорошо, плотно поесть, потом сделать несколько важных дел, а там уже Юля с детьми вернутся с дачи… Попрощаться.

– Не надо, – повторил твердо, жестко, но уже о другом: о жене и детях думать было слишком больно.

Открыл холодильник. Оттуда пахнýло холодом и смешанным ароматом свежих продуктов. Колбасное, чесночное, огуречное… Вот он, кефир. Так… Нарезка сыра. Масло. Докторская колбаса… Обжарить ломтики колбасы… Когда-то любил.

Зажёг газ, поставил сковородку, плеснул на неё растительного масла. Отрезал пять колбасных кругляшей, не очень тонких, чтобы внутри остался сок, весь не выжарился. Пока сковородка разогревалась, сделал чашку кофе. Разложил кругляши на сковородке, масло вокруг них тихо зашипело, зафыркало; убавил газ.

Лет в пятнадцать, возвращаясь из школы, делал себе такую колбасу, а до того – просто отрезал кусок, клал на белый хлеб и ел, запивая сладким чаем с молоком… Колбаса, правда, в его родном городке бывала далеко не всегда, но теперь казалось, что ел это почти каждый день. Ел и смотрел телевизор. По второй программе как раз шли научно-популярные передачи. Очень было и вкусно, и интересно.

Слава богу, родители не дожили до сегодняшнего дня. Меньше проблем. А то, кроме горя, ещё и вопрос, как сюда добираться. Прямого самолёта нет. Да и возраст бы у них был преклонный – за семьдесят. Как им, стареньким, бессильным, узнать, что сын лежит в морге?..

Умерли один за другим с разницей в полтора года. Недавно ушли, а кажется, что в другой его жизни. Точнее, когда они были – он то и дело вспоминал о них, мучился, что ничем серьёзно не может помочь, да и не знал, как именно помочь. Высылал время от времени денег, хотя они обижались, доказывали, что могут обеспечивать себя сами; предлагал перевезти их сюда, но они отказывались: «Куда мы под конец? Вся родня здесь. И могилки родные». Квартира была неплохая, в кирпичной пятиэтажке семидесятых годов, почти в центре… Колосов особенно и не настаивал на переезде – родина есть родина; часто звонил, раза три-четыре в год летал с пересадкой в Новосибирске…

Да, хорошо, что они не узнают, как закончилась жизнь их Жени, их гордости… Как оглядывали его, когда приезжал, мама трогала пальто: «Шика-арно». Они, всю жизнь экономившие на всем, не могли поверить, что их сын стал таким.

– Хватит, хватит!

Колосов ссыпал со сковородки на тарелку колбасу, отрезал хлеба. Уселся за стол. Сам почувствовал, что уселся основательно – локти расставлены, ноги уперты в пол… Хотел включить висящий под потолком телевизор, но не стал. Услышит, увидит что-нибудь не то и опять сорвётся на мысли. Надо в тишине, сосредоточившись на еде…

Ел торопливо, как по утрам, когда спешил. Когда впереди были большие, наполненные событиями дни. Теперь впереди было всего около пяти часов. Последних пяти часов.

– Не надо.

Но теперь это прозвучало совсем не жёстко, а просительно.

Колбаса была безвкусной, пресной, бумажной какой-то… Колосов поперчил, налил на край тарелки острого кетчупа… Всё равно того ощущения, что было когда-то, не возникало. То ли колбасу такую делают, то ли…

– Да в Питере никогда не умели делать хорошую колбасу, – сказал себе, вспомнив чьи-то услышанные ещё в конце восьмидесятых слова. – Не умели и не научились.

Тарелка опустела; Колосов решил перед кефиром съесть ещё бутерброд с маслом и сыром, потянулся за ножом и почувствовал такую тяжесть в животе, именно в животе, а не выше, в желудке, словно съел полведра…

– Вот… – даже задохнулся. – Вот так-то полдня не поесть.

Ирония не помогла – в этом быстром и предельном насыщении было что-то странное, пугающее. Организм как бы давал понять: хватит до восьми часов, больше не надо, незачем… И снова ударило ледяным потом. Голова закружилась. Нет, не закружилась, а раз, другой её мотнуло, провернуло. Колосов даже ухватился за край стола, чтоб не повалиться с табуретки.

– Хватит, хватит, – попросил жалобно; переждал, сделал глоток кофе.

Тёплая горечь… Ещё посидел, ещё глотнул, сморщился. Потом медленно поднялся. Постоял, наблюдая за собой… Надо помыть тарелку, вилку, сковородку… Сковородку можно и оставить…

Разобравшись с посудой, снял со слива мелкую решётку с застрявшими в ней кусочками пищи. Вытряхнул в ведро… Все эти годы боялись засора… Не засора надо было бояться…

Посмеиваясь, пошёл в комнаты. Обнаружил, что до сих пор в халате. Достал из комода трусы, майку, носки. Стал одеваться и вспомнил: ведь так и не побрился.

Бросил майку на кресло, направился в ванную.

– Побриться, побриться, – бормотал. – Как же небритым…

«Как старый пень, – хмыкнуло, – сам с собой».

– А что, – оправдался, – если я один.

И кольнула обида, досада на жену, что уехала на дачу, увезла детей.

«Но ты же сам заставил уехать… Сам заставил… Отправил».

Встал над раковиной, пустил тонкой струей воду. Не глядя на своё отражение в зеркале, вынул из шкафчика бритву, упаковку с кассетами. Вставил новую, прежнюю хотел было по привычке положить на её место – вдруг пригодится. Но внутри опять хмыкнуло: «Больше не пригодится».

Швырнул кассету в мусорку под раковиной. Обмазал щеки, подбородок кремом для бритья… Опасался, что рука будет дрожать и побреется неаккуратно, оставит клочки или вовсе порежется. Нет, многолетний и ежедневный навык не подвёл – щёки стали чистыми, синевато-розовыми.

Наскоро помыл инструменты, убрал в тумбочку. Смыл волосинки в раковине. Хорошо… Вообще заторопился и всячески внушал себе, что в восемь необходимо отправиться на важную встречу. Встречу, которая, скорее всего, изменит его будущее.

– Так, так, так, – приговаривая, Колосов вошёл в комнату, надел майку, носки… Костюм пока рано… В квартире тепло. Приятно в квартире.

Глаза наткнулись на циферблат часов.

Половина пятого.

На несколько секунд или на минуту, на две остолбенел. Стиснул ужас. Половина пятого… Три с половиной… Всего…

Дёрнулся, ожил, заметался.

– Так-так-так!..

Взял ноутбук, проверил почту. Новых писем не было. Новых писем, даже спама, не было уже три дня. Будто все всё знали и вычеркнули из всех списков, стерли из абонентских групп.

Стоял с ноутбуком в руках, думал, уничтожить ли почтовый ящик… А зачем? Ничего там нет такого… такого, что повредит жене и детям.

Да, ничего… Пора им позвонить. Должны уже выезжать. Все-таки необходимо увидеть их перед тем, как выйти.

– Алло? – спросил, когда длинные гудки прекратились, но голос жены вместо них не появился. – Алло-о!

– Да-да, Жень, привет! – радостно, по-девчоночьи как-то воскликнула Юля. – Ты как?

– Всё в порядке, – ответил он и с трудом сдержал вдруг рванувшееся из горла рыдание. – Всё… в порядке всё… Вы выехали?

– Да пока нет. Дети играют…

Колосов дёрнулся от этих слов, как от удара.

– А когда?

– Сейчас начну собираться. Ведь рано ещё.

– Не рано! Вот-вот пробки начнутся. Воскресенье, вечер!.. – Он остановился, продыхнул, добавил спокойно уже: – Ладно, жду вас. Счастливо!

– До встречи, любимый. – И уже не ему, а детям, жена закричала: – Так, собираемся! Папа нас ждё-от!

Колосов скорее нажал «отбой» и тогда уже застонал, заныл, бессильно повалился в кресло… Взгляд искал, чем бы отвлечься. Наткнулся на надпись на дисплее ноутбука: «Устали от гаджетов? Пять мест, где о них можно забыть!»

Наверняка какая-нибудь турреклама, но сейчас эти слова очень заинтересовали. Прямо потянули в себя, как спасение. И Колосов кликнул.

Надпись развернулась в статью с иллюстрациями.

«Австралия: заповедник Флиндерс.

На извилистых горных тропах даже не надейтесь поймать сигнал какой-либо мобильной связи. В этих краях вы найдёте связь, лишь остановившись на ночлег в хостеле Pittwater, но ТВ и Интернета там нет. Цена вопроса: 28 долларов за ночь.

Острова Сен-Винсент и Гренадины.

Проведите отпуск в этом независимом государстве Карибского бассейна. Среди нескольких десятков маленьких островов архипелага есть и частные – например, Palm Island Resort. Отели на острове были первыми в регионе, на территории которых принципиально не подключена сеть Wi-Fi. О происходящем в мире можно узнать с помощью телевизора, который находится в общественном видеосалоне. Цена вопроса: от 800 долларов с человека в сутки».

– Не слабо, – покривил губы Колосов, а сам жадно читал о следующем месте:

«Шотландия: Дурнесс. В этой горной рыбацкой деревушке на северо-западе Шотландии ничто не заставит взволноваться. А после восхождения на горные вершины вы наверняка обретёте ночлег в отеле Croft 103, окна которого выходят на море с одной стороны и на заросли вереска – с другой. Сотовая связь неустойчивая, есть спутниковое ТВ и Интернет. Цена вопроса: 1600 долларов за двоих за неделю проживания».

– Ну и что здесь такого? Связь есть, тэвэ и Интернет – тоже… За уши притянули…

А воображение быстро нарисовало очень желанную сейчас картинку… Очень бы хотелось там оказаться. С Юлей, сыном и дочкой…

Пустой песчаный пляж, холодное темное море, в котором нельзя купаться. Они с женой, обнявшись, стоят и смотрят на детей, бегающих у самой кромки воды. Волны лениво наползают на песок и откатываются обратно… В старых французских, английских фильмах много таких эпизодов…

Да, взять бы и оказаться сейчас где-нибудь на побережье Ла-Манша или Северного моря. Или… Есть Фарерские острова, где дома, как в сказке про Снежную королеву. Тихонько жить в маленьком тёплом домике…

Колосов прикрыл глаза, потёр ладонью лоб. Замер. Но больше ничего не представлялось, под веками была чернота. Мертвая чернота. Ничего теперь не будет, даже прогулок вдоль канала Грибоедова, даже к колоннам Казанского собора он больше никогда не прикоснется. Никогда. Все.

Но, будто споря с этой чернотой, какая-то другая сторона то ли мозга, то ли души стала шептать: «Адаманские острова, Адаманские острова».

Где-то Колосов читал, что это самый глухой угол планеты. Там жизнь, как десятки тысяч лет назад, и это не туристическая фишка, а настоящее. Реальность.

Адаманские острова… Набрал эти два слова, и ноутбук тут же поправил: «Андаманские острова», объяснил: «В запросе была устранена ошибка».

– Ну да, да… Так… – Колосов открыл статью в «Википедии», стал бегло, но жадно читать:

«Андаманские острова – архипелаг в Индийском океане между Индией и Мьянмой… состоит из 204 островов… К коренным жителям относятся девять народностей: онге, джарава, сентинельцы… и другие. Сентинельцы скрываются от внешнего мира, не желая идти на контакт, поэтому достоверных сведений об их количестве не имеется…»

Колосов нажал на выделенное синим «сентинельцы». Появилась статья об этой народности.

«…Известны своим энергичным сопротивлением любым попыткам установки контакта с людьми извне… Последствия, которые могли быть у сентинельцев после землетрясения в Индийском океане в 2004 году, остаются неизвестными, кроме подтверждения того, что они всё-таки выжили. Когда через несколько дней после цунами вертолёт индийского правительства наблюдал нескольких жителей острова, они стреляли в зависший вертолёт стрелами с явным намерением его отогнать… В 2006 году сентинельские стрелки убили двух рыбаков, которые осуществляли незаконный лов в границах острова, и прогнали градом стрел вертолёт, который был послан, чтобы забрать тела. До сегодняшнего дня тела рыбаков так и не были забраны, однако нисходящий поток воздуха от двигателей посланного вертолёта обнажил тела этих двух рыбаков, которые были похоронены сентинельцами в неглубоких могилах…»

Неизвестны ни численность племени, ни язык, ни обычаи, образ жизни. Оставленные для них утварь и продукты сентинельцы выбрасывают в море, поросят убивают и хоронят… Интересно, что делается у них в головах, когда они видят над собой вертолёт, мчащийся вдоль берега катер? Почему не идут на контакт, как большинство других племен? Уже и дикари Амазонки поняли, что им выгодно быть дикими, но дружелюбными, – им помогают, их оберегают. А эти стреляют из своих луков…

И Колосову дико, до зуда, захотелось стать одним из этих ста, или сколько их всё-таки, сентинельцев. Простая, честная жизнь.

– Ха-ха-ха! – очнувшись, сухо посмеялся над своим детским желанием. – У них там наверняка тоже страсти кипят дай боже. Может, и такие, что нам не снились.

Да пусть страсти, но – страсти. А здесь… Здесь всё без эмоций, по-деловому: не сделал то, что обещал, задолжал непомерно много, непростительно ошибся – отвечай. Тебя не будут пугать утюгом, не станут уговаривать, а лишь кивнут многозначительно и произнесут: «Хорошо». И это значит, что тебя приговорили. Но если вдруг ты найдёшь способ вернуть долг, исправить ошибку, уладить проблему, всё пойдёт, как раньше. Те люди, которые вчера тебя заказали, сегодня снова будут иметь с тобой дело… А там если и убивают, то с чувством… Хотя…

Нет, хотелось, чтобы у этой кучки людей на крошечном островке было правильно и честно. Там берегут друг друга. Когда в цивилизации сто человек, невозможно друг друга не беречь.

Покосился – именно покосился, прямо посмотреть боялся – на часы. Понадобилось время, чтобы мозг осознал, что обозначают цифры на дисплее. Семнадцать двенадцать. Три часа до выхода. Меньше трёх.

Три. Всего.

Но вместо того чтобы вскочить и что-то делать, как-нибудь ещё попытаться исправить, спастись, искать, звонить, снова просить, Колосов уткнулся обратно в ноутбук.

Многие слова в статье о сентинельцах были выделены синим цветом, что означало – о них в «Википедии» есть отдельные тексты… И Колосов кликал их, открывал и бегло просматривал. В этих текстах тоже были выделенные слова, отсылавшие дальше, дальше… Бесконечная цепочка названий, понятий, терминов, сведений. Лабиринт знаний. И сейчас Колосов жадно хватал кусочки этих бесполезных уже ему знаний.

Он никогда не учился в институте, не сдавал экзаменов (школьные, довольно формальные, не в счет), но сейчас напоминал себе студента, стоящего у дверей аудитории, в которой идут экзамены, и пытающегося что-то запомнить, судорожно листая учебник. И искренне жалеющего, что прогулял полгода, а не узнавал подробно, неспешно. Ведь интересно же…

Хватал кусочки, увлёкся, а на самом деле просто боялся сказать себе, что пора собираться. Постукивал пальцем по тачпаду, цеплялся взглядом за «онге», «неконтактные народы», «изолированные языки», «негритосы», «австронезийцы», а минуты капали, капали…

Мягко булькнул мобильник, извещая о приходе эсэмэс. Колосов дернулся, стал умолять: «Ещё ведь рано! Рано!» Сидел и таращился на освещённый экранчик. По спине, вискам, лбу словно бы ручьями лился пот, как-то даже журчал. Глаза защипало. Пришлось моргать, и Колосову стало непонятно, пот ли смаргивает или тихо, без рыданий и всхлипов, плачет.

– Да что ж!.. Нельзя так. – Протянул руку, взял телефон, нажал кнопку.

На экранчике появилась запись: «Оплачивайте кредиты 140 банков в терминалах QIWI: Оплата услуг – ус*некоторый текст отсутствует*»

– Кретины! – с радостью и облегчением выдохнул Колосов. Встряхнулся: – Так, хватит скулить!

Вскочил.

Умыться, смыть этот щиплющий пот. И одеться. Собраться. Выложить лишнее…

Подошёл к шкафу, снял с плечиков костюм, в котором чаще всего ездил на встречи. Достал из карманов бумажник, мелкие деньги, носовой платок, мятые квитки…

Что ему нужно для того, чтобы пройти несколько метров за пределами квартиры? Что взять?.. Открыл бумажник. Десятка два визиток, банковские, бонусные карты, бесполезные теперь – теперь почти всё бесполезно – расписки. Права, паспорт…

Карты… На них есть деньги. Мало, но есть. Пин-коды жена не знает… Как передать? Как бы так передать, чтобы не возникло мысли, что специально…

Достал чистый лист бумаги и стал записывать коды в столбик с указанием названия банков. Потом нашёл ножницы, вырезал прямоугольничек, потёр его, делая несвежим, согнул, ещё потёр пальцами на сгибе. Засунул в ячейку бумажника. Оставшуюся часть листа изорвал, отнес на кухню, бросил в ведро…

Теперь умыться… Да.

В ванной вспомнил, что стирал белье. Открыл машинку, вынул тренировочные штаны, майку, носки, трусы. Развесил на бельесушилке… Умыться… Пустил воду, стал энергично тереть мокрыми ладонями шею, лицо, плечи.

Вытираясь, глянул на себя в зеркало. Сразу отвернулся. Начнёт рассматривать, и снова ужас проколет, жалость к себе… Ничего. Всё. Почти всё.

Время? Восемнадцать тридцать две.

И снова не поверил, что так много. Так быстро. Вроде бы только что было пять… Только что…

Но и какое-то облегчение почувствовал – совсем немного осталось ждать, не надо мучиться, выдумывая, чем бы заняться. Занять себя.

Комната осветилась желтовато-белым.

В ясную погоду заходящее солнце посылало сюда горизонтальные лучи. Дети очень любят эти минуты, а жена иногда в них танцует, кружится. Да и Колосову становится приятно – за мгновение оказываешься в другом мире. И сейчас он замер посреди комнаты, прищурившись, наблюдал за медленным-медленным движением золотистых нитей, парением редких пылинок. Как космос какой-то…

Скоро день города, белые ночи, «Алые паруса»… Ещё много чего хорошего будет скоро. И дальше. И всё будет уже без него. Всё будет происходить уже без него.

Позвонить, сказать: все уладил, решил и готов предъявить доказательства. Не сегодня – сегодня поздно – завтра. Завтра в три. Точно.

Ему поверят, дадут отбой тому, кто уже наверняка занял свою позицию… Да, наврать, оттянуть, отхватить эти неполные сутки. Вечер с детьми, ночь с женой.

Или – в полицию. Заявить, что ему и его семье угрожают. Смертельная опасность. Попросить взять под охрану.

«Заприте меня в бронированной камере!» – вспомнилась просьба одного из персонажей «Мастера и Маргариты».

– Смешно! – отчётливо сказал Колосов, выпутываясь из жалости к себе.

Ничего это не даст. Ни лишняя ночь, ни охрана. Отсрочит конец, а может, и вообще спасет свою жизнь, только что это будет за жизнь?

Как его зло, по-звериному веселило, когда какой-нибудь всем задолжавший, всех кинувший, запутавшийся и запутавший партнёров пускался в бега или просил защиты у ментов!.. Менты – это последнее дело. Нет, хуже…

Надо уйти достойно, чтоб и заказавшие его сказали: «Колосов лоханулся, конечно, по-крупному, и мы из-за него просели, но повёл он себя достойно. Достойно ушёл». Может, и помянут.

– Так, так, так, – вернул себя Колосов из мыслей сюда, в сейчас. – Так, одеться.

Взял брюки и снова будто поплыл… Увидел их вместе с женой на кораблике. На Сене. Сидят рядом, обнявшись, крутят головами, разглядывая дворцы вдоль реки, баржи-дома, мосты… Вот слева Эйфелева башня, и Колосов знает, что вечером они будут на ней ужинать. Без большого шика, но наверняка будет чудесно.

– О! – удивляется он. – А что здесь делает статуя Свободы?

На островке стоит невысокая, но выразительная Свобода, уменьшенная копия нью-йоркской.

– И даже в этом Америка наложила свою лапу.

Жена, которая тогда совсем недавно стала его женой, и Колосов в мыслях называл её или по имени, или «моя девушка», смеется, показывая свои белые, чуть загнутые внутрь рта зубы, и объясняет, что статую Свободы сделали здесь, а потом подарили американцам.

– Да? – удивляется Колосов. – Интересно, никогда не слышал. Вот что значит пиар – американская стала символом целой страны, части света даже, а французская – так.

И впервые, кажется, именно тогда посмотрел на Юлю не просто с любовью и желанием, а с уважением: «Вот, знает такие вещи. Или хотя бы прочитала перед поездкой».

А через час увидели ещё одну Свободу, в Люксембургском саду, и оба захохотали; хохот превратился в объятия, поцелуи. Упали на траву, и проходившие мимо них улыбались одобрительно…

И больше ничего подобного не будет. Да.

Но хотя бы поцелуй. Один взгляд глаза в глаза.

Колосов позвонил жене. Она ответила почти сразу. Голос был слегка раздражённый.

– Да, Жень?

Он хотел спросить, где они, но вместо этого перхнул. Чуть не задохнулся.

– Алло? – К раздражению прибавилась тревога. – Женя-а!

– Да-да… Вы где?

– Ползём по Жукова.

– В каком месте? Петергофку пересекли уже?

– Нет, как раз перед ней… То ли в Стрельне что-то опять. – И после паузы расстроенно: – Стоит Петергофка.

– Понятно. – Колосов взглянул на время – без трёх минут семь. – Ладно, не спешите. Все нормально.

Конечно, если случится чудо и дорога очистится, то они будут здесь минут через двадцать, а так… Что ж, может, это и к лучшему. Мало ли как он поведёт себя, когда они окажутся рядом, а ему нужно будет выходить за дверь.

Присел на стул, на самый краешек, готовый тут же, если что, вскочить. В голове вертелось и дергалось – Колосов физически ощущал, как работает мозг. Но работает вхолостую… Костюм лежал на кресле… Надеть… Нет, ещё рано.

Из хаоса полумыслей одна задержалась. Воспоминание, как прощались с Дроном.

К девяносто восьмому Дрон уже серьезно поднялся. Открывал магазины обуви, боролся за территорию под торгово-развлекательный центр и в конце концов получил её на Бухарестской улице, рядом с местом, где вскоре должна была появиться станция метро… А потом случился тот кризис девяносто восьмого.

Все от него пострадали. Нет, почти все… Почти все попали на деньги. Но Дрон разорился. То есть оказался не только без своих денег, но и без чужих. Враги и конкуренты, поняв, что Дрон прогорел, стали его добивать.

До последнего он отстаивал тот кусок земли на Бухарестской. Это была его мечта – построить современный, «как в Европе», центр торговли и развлечений. Здесь это было ещё в новинку. Бутики лучших фирм, кафешки, «Макдоналдс», детский уголок. На верхнем этаже – боулинг, бильярд, кинотеатр… Подземная парковка.

Перед кризисом Дрон с увлечением занимался планированием центра, изучал архитекторские проекты, может, поэтому и просмотрел, прозевал его зарождение, не подготовился…

Больше года пытался выпутаться из паутины долгов, отстоять землю, спасти магазины. Отступал постепенно, при этом увязая в липкой паутине сильнее, сильнее. И весной двухтысячного перестал сопротивляться.

Колосов хорошо помнит, как они в последний раз встретились все вместе. Дрон, Вэл, Джон, Макс. Жизнь уже давно их всех развела. Вэл в Костромской области бился за завод, Колосов входил на строительный рынок, который тогда, перед трёхсотлетием Питера, становился золотой, но и опасной жилой. Макс только что выбрался из Крестов и, без копейки денег, с условным сроком, думал, как ему быть дальше…

И вот в начале лета все оказались вместе, собрались в офисе Дрона. Офис находился в начале Суворовского проспекта, в двух шагах от площади Восстания. Возле дверей ярко блестела золотистая вывеска «ОАО Прогресс-гарантия», которым руководил Дрон. Двери были тяжелые, из красного дерева. Казалось, там, за ними, кипит работа.

Но внутри было пусто и тихо.

Унылый охранник дернулся, увидев входящих, на лице его мелькнул ужас… Узнал Колосова, который здесь бывал, и снова стал унылым…

Дрон сидел в кабинете, серый, обмякший. Из решётки кондиционера бил холодный воздух, и вентилятор гонял холод по помещению. А Дрон был в одной рубашке.

– А, здорово, – слабо улыбнулся. – Пришли попрощаться?

Вэл и Колосов в ответ возмутились, стали говорить, что ничего страшного, и не из таких переплётов выскакивали; Макс же угрюмо, остановившимся взглядом, как-то именно по-зэковски смотрел на вентилятор.

– Хорош, парни, – перебил Дрон. – От меня уже всё сбежали… даже секретарша… Бухнуть, конечно, не принесли?

Колосов побежал в магазин, купил вина, сыра; уже у кассы решил, что не помешает и водка с виски… Набрал в итоге целый пакет алкоголя и закуски.

Потом сидели в кабинете, пили, вспоминали. Слушать советы Дрон не хотел, сразу переводил разговор.

– Кстати, тут одну песню классную услышал, даже записал! – вдруг искренне оживился и мгновенно из почти старика превратился в прежнего Дрона, Андрюху. – Сейчас.

Подошёл к компьютеру, пощелкал мышкой. Повторил на выдохе:

– Сейча-ас.

Зазвучала песня «Город, которого нет».

Ночь. И тишина, данная навек…

Позже Колосов слышал её десятки раз, и сейчас сложно было сказать, понравилась ли она ему тогда. Скорее всего, он и не особенно слушал, а удивлялся, как это Дрон, всегда активный, боевитый, напористый, так покорно ждёт конца. Сидит в обезлюдевшем офисе и ждёт… Бежать, спрятаться, переждать. Тем более он один, без семьи… До родителей, живущих на каком-то глухом хуторе в Краснодарском крае, вряд ли доберутся. Хотя… Да нет, не из-за страха, что родители поплатятся за его ошибки, Дрон сидит здесь и ждёт, а из-за чего-то другого…

Через неделю после их той встречи его застрелили. Выходил из офиса и получил две пули.

Теперь, спустя двенадцать лет, так же сидит и ждёт конца он, Колосов. Тоже не бежит, не спасается. И опять же не страх за детей, за жену его держит, а другое… Правильнее как-то получить пули, чем прятаться… Этих, прячущихся, называют в последнее время хусейнами. И они хуже убитых, ниже. Их презирают, они как опущенные. Доживи хоть до глубочайшей старости, переживи всех врагов, всё равно останешься живым мертвецом. От тебя будут шарахаться, с тобой никто не станет иметь дела.

– Правильней выйти, – сказал себе Колосов, подводя итог хоть смутным, невольным, но сомнениям. – Правильней.

Потёр лицо, надавил пальцами на глаза так, что стало больно… Поднялся. В который раз оглядел просторную комнату, удобную мебель… Да, правильней выйти. И запел тихо, грудью, слова из той песни, что тогда поставил Дрон:

Там для меня горит очаг,

Как вечный знак

Забытых и-и-истин…

Перхнул горьким, спросил с ухмылкой кого-то:

– А что за истины? Какие это забытые истины?

Подождал, прислушиваясь, будто ожидая ответа. В квартире было тихо. Ни звука. Полная тишина. Надёжные стеклопакеты…

Надёжные. Хотя душно. Надо кондиционер включить.

Колосов повернулся к журнальному столику, на котором обычно лежали дистанционки, но глаза сразу наткнулись на часы… Без двадцати восемь.

Не удивился, но на волосы дунуло холодом. Точно бы кто-то сзади махнул ледяным веером… Или вроде такого… Что-то такое…

Колосов снова потёр, помял лицо. «Вот так и седеют». И даже шагнул к зеркалу… Нет, волосы были темными, а та лёгкая седина над ушами появилась уже давно… Слышал, что иногда седеют мгновенно… Трудно поверить. Но – говорят.

– Всё, так, – отрывисто, резко сказал Колосов, взял брюки.

Чистые, отглаженные. Приподнял правую ногу, чтобы всунуть её в штанину, и чуть не повалился. И сразу ощутил, как всё-таки ослабел, всерьез ослабел, и снова пот, густой, обжигающе-холодный, вязкий, медленно потёк по телу, солеными каплями пополз на губы…

– Так, так, одеться! – зашептал себе Колосов, дрожа и приседая от ломоты в коленях. – Одеться и… одеться и – всё!..

Вспомнилась сцена из какого-то фильма ужасов. Парень сидит, пристегнутый в кресле, и плачет, просит его отпустить, а маньяк в резиновых перчатках перебирает щипцы, ножи, пилы и отвечает: «Не хнычь, будь мужчиной».

«Идиотизм!»

Упал в своё мягкое, глубокое кресло, в котором так любил под чипсы и пиво смотреть поздно вечером эти фильмы; как парализованный на одну сторону или маленький, криво, корчась, вдел ноги в штанины. Приподнялся, натянул брюки до пояса. Пряжка ремня противно, но все-таки подбадривающе звякала.

Застегнул молнию, пуговицу, стал вдевать язык ремня в пряжку, но вспомнил, что не надел рубашку…

– А-а, – простонал, совсем как инвалид.

Встал, дошаркал до шкафа, сдернул с плечиков белую рубашку. Она не надевалась, липла к рукам, шее… Справился, втиснул пуговицы в петельки… Правильно?.. В детстве часто застегивался косо, и если мама не проверяла, шёл так в садик. Обнаружив это, ребятишки смеялись, дразнили…

– Правильно! – с удивившим его самого торжеством сказал Колосов. – Все правильно. – И повторил эти слова ещё раз десять; повторял, и уже забыл, по какому поводу повторяет.

Кое-как вернулся к креслу, поднял пиджак.

И тут зазвонил мобильник.

Колосов глянул не на него, а на часы. Без семи. «Ещё без семи! – крикнуло внутри. – Семь минут!»

– Семь минут, – сказал уже вслух. Не сказал, а прорыдал.

Но что-то в горле словно перекрыло, отсекло рыдания. Как перегородку там поставили. И Колосов мгновенно успокоился. Нет, как-то омертвел… Шевелился, и даже свободнее, чем минуту назад, но не по-живому.

Подошёл к столу, взял звенящий и подрагивающий телефон, увидел на дисплее имя жены. Увидел, что это она, а не те, кто ждёт до восьми, и снова ожил, обрадовался, но перегородка исчезла, рыдания рванулись вверх, забулькали там, где гланды, где начинается язык…

Но надо ответить…

– Надо ответить.

Продохнул, проглотил. Нажал кнопку ответа, поднял мобильный к уху.

– Да. – «Да» получилось хриплым, но все же связным.

– Жень! – радостный голос Юли. – Женя, мы подъезжаем! Будем минут через десять.

– Хорошо… Хорошо.

– Жень, ты что – простыл? У тебя с голосом что-то сегодня…

– Немного, наверное… – Колосов кашлянул. – Першит.

– Выпей «Колдрекса». На холодильнике упаковка.

– Ладно… Жду вас.

– Да, уже Обводный переезжаем.

«Не успеют».

– Давайте, жду, – и Колосов нажал отбой.

С надеждой оглянулся на часы. Они показывали без пяти.

«Не успеют».

Взял пиджак и надел. Сунул мобильник в боковой карман пиджака, бумажник – во внутренний. Носовой платок в левый карман брюк. Мелкие деньги – в правый. Так. Ну, всё-о… Всё.

– Всё.

Пошёл в прихожую. В комнатах на полу был ковролин, а в прихожей – ламинат. И как только Колосов шагнул на ламинат, понял, что он без носков. Босиком.

Посмотрел вниз, на торчащие из-под брючин пальцы… Большие были крепкими, с желтоватыми ногтями, а остальные – тонкие, слабые. Мизинцы вообще не различались…

Колосов стоял и смотрел на них. Пристально, будто стараясь запомнить… Когда-то он умел шевелить всеми десятью пальцами на ногах, растопыривать. Лежал в кровати, задрав ноги, шевелил пальцами и смеялся… А теперь?.. Попробовал. Шевелились только большие, а остальные лишь слегка двигались вместе со всей ступней. А скоро ничего не будет шевелиться. Ничего. Всё замрет. Умрёт.

– Тьфу, твою!..

Вернулся к шкафу, выдвинул нижний ящик. В ящике были носки. И новые, соединенные попарно нитками, и уже стиранные, попарно завернутые друг в друга – такие колобки… Несколько секунд Колосов выбирал. Всерьез, мучаясь, решал, какие взять. Взял колобок. И не потому, что новые ему уже не нужны – просто не был уверен, что разорвет соединяющую нитку.

Выбрав, ещё несколько секунд думал, как надеть. Садиться не хотелось – «сяду и не встану», – прислонился к стене, приподнял одну ногу, надел, потом вторую… Глаза защипало от пота. Точно двадцать раз подтянулся…

– Теперь туфли, – сказал себе.

Туфли стояли на полочке. Не рискуя больше нагибаться, Колосов ногой сбросил их на пол. Снял с крючка ложечку на длинной ручке – очень удивлялся в своё время, зачем жена купила, шутил, что у них дома все молодые и здоровые, а вот пригодилась, – обулся с её помощью.

С нескольких попыток повесил ложечку обратно.

– Ну, всё, – выдохнул необыкновенно легко, всеми легкими.

Открыл внутреннюю дверь, вспомнил про сигареты. И поразился, что за весь день покурил только раз. Или остальные разы не помнит… Вошёл на кухню, взял сигареты и зажигалку, глянул в пепельницу.

Два окурка.

Покурить?.. «Потом, на улице…» Усмехнулся этой мысли.

Прежде чем отпереть замок внешней двери, достал мобильник. Часы в углу дисплея показывали «20:02».

Две минуты девятого… Две минуты назад был последний момент, когда он мог позвонить и сказать. Заверить, что расплатится, рассчитается, что всё будет возвращено. Но он не позвонил.

Не позвонил. Забил.

– Там та-ра-ра горит очаг! – весело запел Колосов и отпер стальную дверь. – Как вечный знак!..

Но только притронулся к ручке, чтобы нажать и отворить её туда, на площадку, весёлость исчезла, и внутри умоляюще попросило: «Только не здесь, не на пороге. Не здесь».

Нажал на ручку, в замке щелкнуло, и дверь поползла прочь от него. Колосов остался стоять.

Площадка была пуста. Пусто и тихо. Шагнул, ожидая, что теперь вот здесь, справа… с лестницы вниз… И даже сморщился.

Нет.

Вернулся, закрыл внутреннюю дверь, достал связку ключей и запер её. Запер и внешнюю.

«Сейчас Юля приедет. Дети».

Постоял на площадке. Четыре двери, четыре квартиры… Лифт старой конструкции между пятым и четвёртым этажами. Прозрачные решётчатые двери… Лучше пешком.

Положил ключи в карман и пошёл вниз по ступеням.

Площадка между четвёртым и третьим. Пусто.

Расслабился, замычал:

– М-м, горит очаг… как вечный знак…

Площадка третьего этажа.

– Как вечный знак…

– Евгений Николаевич? – спросили за спиной.

Не оборачиваясь, Колосов сказал:

– Да.

Голову его сильно дернуло вперед и вбок. Звука выстрела Колосов уже не услышал.

Квартирантка с двумя детьми

– Только появились, стали осматривать комнату, мне как стукнуло в голову: ну, будет шум. Но, конечно, представить не мог, что так…

Момент выбрал, чтоб Надежда одна оказалась, говорю: «Ты зачем с детьми-то сдаешь? А нам как жить, когда у нас по головам будут скакать каждый день?»

Она мне и рассказала, что некуда им деваться, этой, с детьми. Сами из поселка какого-то, дом там развалился, зимовать невозможно, муж бросил, родни нет – эта, мол, детдомовка. С чемоданчишком мотаются… И вот решила пустить за три тысячи в месяц.

У нас коммуналка, видишь, – три комнатухи, общая кухня, туалет под одно с ванной, прихожая вся забита шкафами. Теснота. По одному жить ещё боле-мене, а так… Но что я могу? – не моя же комната. Поворчал и ушёл.

Но, в общем, спокойно квартирантка вела себя. И дети – девочка лет десяти и мальчик, дошкольник ещё, – нельзя сказать, чтоб уж очень шумели, хотя целыми днями дома были. Один раз что-то уж очень разыгрались там у себя, – а стены у нас панельные, тонкие, чуть голос повысишь, слыхать всё, – пришлось прикрикнуть.

Затихли.

Вечером, когда с этой, как узнал позже, Еленой звали её, на кухне встретились, сказал о шуме. Она так быстро: «Простите-простите-простите». С досадой так.

Неприятная она была. Нет, не лахудра, не скандалистка, но, понимаете… Таких я много на рынке встречаю среди торговок. Королевны… Торговки какими должны быть? Чтоб улыбалась, приглашала к товару, чтоб радовалась тем, кто купить что-то хочет. А эти – сидят надутые, молчат, спросишь что, так ответят, будто мучаешь их… И эта такая же, Елена. Здоровается, танком не прет, когда в прихожей столкнешься, детей тихо моет; можно сказать, что даже скромная, но вот эта мина ее, досадливость, злость скрытая – раздражали. Что уж королевной-то выставляться, когда так всё?..

А с другой стороны, молодая пока что – тридцать три, говорят, ей было – поэтому и злилась на своё положение. И дети…

Я-то сам человек тихий. По молодости потрепыхался, покуролесил немного, а потом понял – нечего. И жена была, дочь, только давно их не видел. Дочь, в последний раз когда виделись, сказала, что ненавидит, что я матери и ей жизнь сломал. А чем я сломал? Тридцать семь лет честно у станка отстоял, ну, выпить люблю, но не пью ведь, как утка. Понемногу так… А они от меня что-то ждали, ждали, не дождались и ушли.

Живу один. Соседки – Надежда и Александра – старухи с завода нашего. Надежда, правда, последние годы не здесь живёт – у неё сын предпринимателем был, убили его, осталась двухкомнатная квартира. Эту комнатуху сдаёт… Конечно, горюет о сыне, но и, видно, радуется квартире. Удобная, говорит. А комнатуха ей деньги приносит.

Если только на пенсию жить и платить за воду, за свет, прочие эти блага, то надо рисом и макарошами питаться, а сосиски с курицей – уже не всегда. О каких-нибудь грушах уже крепко подумаешь. А ведь ещё одеваться… Куртку, ладно, её можно десять лет таскать, а штаны раз в пару лет-то всяко-разно покупать приходится. И обувь особенно. Очень плохая в последние годы обувь стала…

Но я, знаешь, приспособился. Да и почти все как-то находят пути… Бутылки специально не собираю, но если увижу на улице пустую – не пропущу. В основном же на рынке обретаюсь. У меня там азики знакомые есть, они помогают – то картошку мелкую дадут, то перчик, подгнивший сбоку, бананы черные… Да много разного. Косточки для супа… Иногда что-нибудь и для них сделаешь – ящики на мусорку стаскать или от Зафара Асиму, чей тонар на другом конце рынка, полмешка яблок отнести.

Нет, я уж так пожаловаться не могу. Не голодаю. Конечно, тоскливо бывает, но что уж… Вода из крана бежит, батареи греют, в телевизоре вон сорок программ… Я и в водочке себе не отказываю. Не дорогую, конечно, пью, но и не пойло. Да… Если с умом распределять, то поллитровку на сутки хорошо растянуть можно.

Встаешь утром, сразу выпиваешь стопочку. Потом умываешься, ещё там разные дела делаешь, а за завтраком – повторишь… Главное, не нервничать. При нервах и водка по-другому действует, и можно так сорваться, что потом не оправишься…

А, тебя же эта больше интересует, с детьми. Ну да…

Ну а что рассказать-то? Я её почти и не замечал, даже как зовут, потом только узнал, уже после всего. И дети тоже… Тихие такие, нельзя сказать, что уж очень шалили… По вечерам, когда мать возвращалась, гулять выходили во двор.

Двор у нас тихий, хороший, даже и не скажешь, что рядом проспект. Ну, такой скверик почти, а не двор. У меня окно туда выходит – очень удобно. Тихо.

И вот они там гуляли, играли по вечерам. Тогда уж резвились. В снегу любили валяться. Поваляются, потом друг друга отряхивают… Снег здесь чистый, не то что в других районах…

Где Елена эта работала, я не знал, да и не интересовался. Мне-то какое дело… Утром варила детям что-то, потом уходила. Вечером, часов в пять, возвращалась. А что дети не в школе, не в садике, это уж совсем не ко мне. Я же не гороно, в самом деле.

Они два месяца здесь прожили. С конца ноября по вот конец, считай, января… Что тут особо поймешь и увидишь…

Нет, был как-то случай. Иду на рынок, воскресенье, помню, народу мало на улице. Морозец даванул, холодно. И смотрю, впереди знакомый пуховик. Подходит к столбу и клеит объявление. Весь город ими который год загаживают – на всех столбах они, на стенах, на витринах даже… А это она оказалась, Елена. Она клеила.

Я подошёл после неё, прочитал. На оранжевой бумажке про то, что какой-то меховой магазин ликвидируют, чтобы приходили скорей покупать со скидкой… Хотел вечером ей высказать, что не надо наш город мусорить, но не стал. На скандал нарвёшься. Зачем…

Это вот было в конце декабря где-то. Да. Я тогда часто на рынок ходил – торговля там активно шла, азики подобрели, больше овощей давали. Я картошкой хорошо запасся – весь ящик для овощей в холодильнике ею был забит, её в основном и ел, а деньги на праздник подкапливал.

Друзей у меня как-то нету. Кто был из мужиков, с кем вместе на заводе работал, поумирали или потерялись куда-то. А так… Да и не надо друзей мне. Устал от людей, от разговоров всяких. С телевизором лучше…

На Новый год я бараньи ребрышки потушил с лучком. Запах стоя-ал!.. Водку купил – «Русский стандарт» ноль семь, ну и ещё три бутылки попроще. Помидорчиков, огурцов, упаковку оливье в кулинарии, колбасы, язык копченый… В общем, накрыл стол богатый. Новый год все-таки! Ну и отметил хорошо. Александру поздравил, посидели с ней, а потом я один…

Несколько дней не выходил из комнаты. Нет, выходил, конечно, но так – в туалет там, воды попить… Телевизор смотрел (много фильмов хороших было, юмора), спал, ясно, ел. Холодильники у нас по комнатам – на кухне-то места нет, да и надёжней в комнате… В общем, Елену с детьми я не видел, хотя слышал, что за стеной там что-то у них происходит. Но шуму не было. Пристойно всё.

А потом… Это уже числа седьмого-восьмого. Слышу, в прихожей: бу-бу-бу, бу-бу-бу. Конечно, тревожно стало – дом у нас, знаешь, не очень благополучный, всяко случается. Один раз пьяный вслед за Надеждой в квартиру влез и стал тут наводить порядок, а телефона-то нет, еле отбились…

В общем, я звук телевизора тише сделал, к двери тихонько, и ухом прижался к дырке от старого замка. Слушаю.

Голоса Александры и этой Елены.

Елена однотонно так, но с досадой своей, говорит:

«Сапоги разбила – каблук болтается, подметки стерлись. „Моментом“ заклеила вчера, но не знаю… И в фирме сказали, что с пятнадцатого больше во мне не нуждаются – ставку упраздняют… Четыре тысячи платили, а теперь и их не будет… Двадцать пятого за комнату заплатила, и на праздник детям ни на мандаринки, ни на конфеты не было. На гречке одной сидим уже две недели… Хожу вот, ищу место. Но выходные везде… Никто и разговаривать не хочет».

Я даже удивился как-то, что она так долго говорит. Обычно: «Здравствуйте… Простите…» А тут – словоохотлива. Видимо, тогда уж её допекло…

А Александра – старуха суровая. Точнее сказать – задубевшая. В юности весёлой была, румяной, мужчин любила, и они пользовались. Но замуж никто не взял, детей не появилось, вот и живёт одна, хмурится. Потому и с Еленой этой она без большого сочувствия говорила.

«А домой вернуться?» – спрашивает.

«Да что там, – Елена, слышу, вздыхает, – ничего там не осталось. Дом сгнил совсем. В Уфе пыталась устроиться, но тоже… На улицах такие объявления висят: „Сделаю мелкий ремонт одежды, заштопаю, пришью пуговицы, полы помою. Оплата возможна едой“. Представляете?.. Я как увидела, и решила, что лучше сюда. Большой все-таки город, небедный, как говорят. Все-таки не Башкирия… Но и здесь тоже…»

Я как услышал, что она из Башкирии, разозлился, помню. И нашим тут места нету, а ещё эти соседушки лезут… Но ничего, не вышел, не начал. Да и какое мне дело, по сути-то? Не в мою же комнату.

«Детей жалко, – голос квартирантки опять. – Маша с октября не учится… А хорошо училась… Не знаю, как быть».

«И что, никто помочь не может? – Александра. – Отец их? Родственники какие?»

«Муж бросил, сбежал. Не знаю, где он. И знать не хочу. Мать погибла моя. Отец есть, но я с ним… Он от нас ушёл, когда я ещё маленькой была. У него давно семья другая. Да и, – слышу, голос окреп, злость в нём послышалась, – не хочу ни у кого ничего просить. Хочу работать, зарабатывать, детей растить. У меня хорошие, умные дети…»

«Да, – вздох Александры, – и ведут себя хорошо».

А эта не унимается. Не кричит, конечно, но так говорит, как криком:

«Нет, не надо мне помощи. Не хочу унижаться… поунижалась… Один раз сходила, а мне: „Надо думать, перед тем как ноги раскидывать“. А родные… родные хуже ещё… Мать погибла, когда мне восемь лет было. Отец ничего не сделал, чтобы меня в детдом не помещали. А детдом… Своим детям такой судьбы не хочу… Пойду я, может, что-то получится. Сапоги вроде держат пока…»

«Ну иди, иди, – Александра ей, – что ж…»

Вот такой разговор. Наверное, единственный.

Точно не помню, что там в следующие дни было. Для меня они с Нового года в один слились. Мне-то что? – сидел в комнате, телевизор смотрел. Раза два выбирался на улку, хлеба подкупал, сигарет, водки, конечно. Мороз сильный навалился, так что особо не погуляешь. Не знаю, как там мои азики на рынке дюжили. Может, и не работали. До пятнадцатого января у нас давно в городе мертвый сезон – отдыхают все. Как это? – рождественские каникулы. Главное – подготовиться к ним. Едой запастись и сидеть дома в тепле, программы переключать.

Да, а насчёт них… Ну, детей я давно не видел. Может, ещё с того года. Впечатление, что они и по нужде из комнаты не выходили, не мылись. Да я и сам редко там появлялся. И мыться в эти дни не мылся – честно признаться, лень было. Рожу утром сполоснешь, зубы щеткой поковыряешь, и скорей в кресло. Как раз в те дни землетрясение случилось в этой… Ну, где-то в Африке, в общем… Вот я за этим следил, видел, как наши эмчеэсники негритян доставали. Молодцы парни, многих спасли… А Елену?.. Елену встречал, скорей всего, но не вспомнить конкретного… Одну только помню встречу, это уже дня за три до вот этого.

Пошёл я утром на кухню – глазуньки захотелось горяченькой. У меня и сальца кусочек оставался – с ним очень вкусно… Ну, зашёл, а там она. Воду набирает в банку. И глазами встретились.

Знаешь, так меня что-то её взгляд продрал. Никакой уже этой её королевности не было, злости спрятанной, а… Ну вот собаки так смотрят, бывает, – будто хотят сказать о чём-то важном, попросить, и не могут. Так и она. Такой вот взгляд… И красивой такой она мне тогда показалась, даже не то чтобы красивой именно, а… Такое женское в ней появилось, такое, что вот обнять как-то тянет. Обнять, по голове погладить. Нет, погоди, не так. Не могу объяснить… Но вот у нас женщины – или железобетонный шкаф такой, или лахудра с голым животиком, или королевна, которая весь мир презирает. А таких вот… И… только между нами это!.. Мне вот шестьдесят четыре, а захотелось женщину, прям физически почувствовал…

Да-а, если б знал я, что так у них, если б она сказала, попросила хоть словом, я бы помог, конечно. Что я?.. Не совсем же я… Но она воду набрала и пошла к себе. Стройная, в халате розовом…

Ну а потом уже все и случилось. Дня через три-четыре. Точно сказать не могу.

Выхожу как-то утром и чувствую, пахнет не так. Как будто гниловатое, но такое… Будто куриные окорочка протухли. Самое точное… Как-то у нас свет по району отрубился на двое суток. И продавцы все думали, вот-вот дадут, с товаром не знали что делать, и окорочка затухли у них. И вот такой же запах примерно…

Ну, я потерпел – мало ли, – а потом к Александре стукнул: «У тебя, что ли, гниет?» Она холодильник открыла – нет, нормально. Ещё подождали, и к этим, квартирантам, стучимся – не открывают. Через полчаса снова – не отрывают.

Решили с Александрой, что съехали. Елена-то жаловалась, что платить нечем за комнату, вот, думаем, и уехала. До нового срока неделя где-то осталась… Съехала и забыла что-нибудь, вот оно и запахло.

На другой день совсем уже невозможно стало. В прихожей прямо выворачивает… И пришлось мне одеваться, к Наде идти…

Изматерился я весь – холодина, и пелехаешь с какой-то стати… Очень я был недоволен. Сразу там и Наде все высказал: «Пустила, а они там такую вонищу развели!..» Ну и ещё что-то в таком настрое, и что жаловаться буду.

Надя прибежала, открыла дверь. Мы сунулись…

Подтверждаю – все так и было, как в сообщениях передавали: порядок, опрятность. На кровати дети лежат, как спят, а Елена вот так в полуприсядке у батареи. Надя даже её окликнула. А потом видим – шнур у неё от затылка к трубе.

Я, конечно, к себе сразу же. Дверь закрючил, и в кресло. Хотел телевизор включить, но побоялся. Сижу, слушаю суету там… Долго время тянулось. Потом, кажется, «Скорая», или кто там, потом – мужские голоса такие… Ну, милиция.

Дождался, что ко мне забарабанили. Открыл, что ж делать…

Следователь явно всё на то поддавливал, не убийство ли. Хотя, знаешь, заметно было, что не по себе ему. Пот вытирал всё, руки дрожали, голос… А я про Елену с детьми старался не думать… То есть что вот так случилось страшно. Я за себя боялся. Сам посуди – квартира общая, и я один мужик, да к тому же не трезвенник. Могли запросто на меня повалить.

Ну и вот следователь про мотивы убийства несколько раз упоминал. Вроде как спрашивает, а вроде так с угрозой. С подковыркой такие вопросы… Да кому они нужны, убивать их? В том-то и дело, что никому не нужны. Никому не нужны были. Вот и убили себя…

Записал, в общем, следователь мои показания, потом отпечатки пальцев сняли. Дождался на старость лет… Оттирать эту краску потом замучился.

Но больше меня не трогали. Зато журналисты на другой день полезли. Эти, из газет, ещё ладно – сказал «ничего не знаю», дверь захлопнул, и все. А вот которые с камерами. Я им артист, что ли, чтобы меня снимать? Деньги плати тогда… Оператор ещё и дверь ногой подопрёт. Хамло.

Ты вот правильно – без напора, с угощением. По-человечески. А эти…

И моду ведь взяли в подъезде не только свои репортажи делать, а ещё и у начальников интервью брать… Я как-то из-за этого полчаса домой попасть не мог.

Возвращаюсь с рынка, сумка тяжелая, а на площадке – съёмка. Тётка – такой мешок с арбузами – говорит в микрофон, который ей журналистка под рот подставила:

«…Если матери трудно, она может заключить договор с приютом и отдать ребенка на воспитание государству. Обычно такой договор заключается на год. За это время мать или же отец берутся устраивать свою жизнь. Если наладить дела не получилось, то договор можно продлить. При этом, хочу особо отметить, место прописки родителей и детей значения не имеет. Отдать ребенка в приют может даже не имеющий гражданства эрэф».

И ещё долго-долго про права матери и ребёнка, про программу помощи неполным и малоимущим семьям, пенсионерам; про органы соцзащиты, про то, что Елена нигде в городе на учете не стояла… Я сердился, конечно, что домой войти не дают, но в то же время много полезного услышал. Надо бы, как потеплеет, посетить эту соцзащиту – может, что получу. Продуктовый набор или деньги единовременно. Хотя справки надо разные собирать, а это морока, конечно… Посмотрим…

Главное – меня не трогают. Следствие вроде ещё не закончено, но версия самоубийства сделалась основной… То есть так было дело, как я слышал, да и вполне представить могу:

Сидели они без еды, совсем отчаялись, – холодильник был пустым и даже отключенным, – и мать решила сначала детей убить, а потом себя. Детей задушила, а те и не сопротивлялись. А потом – сама. На столе, говорят, записка была, что не может больше так жить, очень тяжело, когда помочь некому, просила у людей прощения и ещё просила, чтоб не вскрывали её и детей. Рядом с запиской лежали две квитанции из ломбарда – на сережки и колечко, что-то там рублей на триста в общей сложности… Да, нательный крестик ещё лежал… Верующей, видать, до какого-то момента была…

Уже больше месяца прошло с того случая. Комната Надежды до сих пор пустует. Крутят её, Надежду, что пустила квартирантов в обход агентства, а у тех вдобавок и с документами не всё в порядке; стращают, что отберут комнату. Вполне могут: им только ведь палец покажи – всю руку отцапнут. Совсем запугали, затаскали старуху. Жалко её, конечно, а с другой стороны – сама виновата. Надо соображать, кого в жильцы берёшь.

Косьба

– …И закрючиваться не вздумай – всё переломаю… Слышь, Оль? Я просто поговорить хочу… лично. Глаза видеть… Через полтора часа буду, короче.

Понимая, что от Виктора не отвертеться, не спрятаться – все равно найдет, и продолжатся эти бесконечные выяснения отношений, просьбы снова быть вместе, угрозы, переходящие в нытье: «Не могу без тебя», – Ольга набрала подругу Татьяну. Та сразу начала обрадованно-возмущенной скороговоркой:

– Ой, хорошо, что позвонила, а то я тут изругалась вся в одиночестве… Представляешь, уже который раз – застебала дыру чёрными нитками, а постирала – нитки белые! И ведь не на рынке в этот раз покупала, в магазине нормальном… Ур-роды! Тут Дашку в садик вести, а купальник для ритмики белыми нитками, получилось, зашит. И так я у них на последнем счету, так ещё это…

– Что, – перебила Ольга, на время забыв о своих проблемах, – садик работает, что ли? Лето же.

– Ну, в этом году сделали дежурную группу. Куда их девать?.. А чего звонишь-то?

Ольга объяснила.

– Я-асненько, – вздох Татьяны в крошечной решётке мобильника, – никак не успокоится. И чего думаешь? Приходи ко мне, пересидишь.

– Да нет, наверное. Как? Он ведь ломиться тут будет, ещё дверь выбьет… Лучше, знаешь, Тань, может, ты? При тебе он не будет так… К тому же… ну, умеешь ты их осаживать. А?

Подруга не отвечала; Ольга затревожилась – вдруг откажется. А встречаться с Виктором с глазу на глаз было страшно. И страшно, и противно, и… Опять сдастся, уступит, ляжет, а потом всё по-новому. А через месяц Сереже УДО могут дать. Надо сегодня все точки расставить.

К тому же, тайно от себя самой, у Ольги была надежда, что Виктор возьмёт и переключится на Татьяну. Ну и что, что с ребёнком… Татьяна красивая, горячая, сочная, не то что она. С чего он на ней вообще помешался…

– Та-ань, – жалобно протянула, – ну как, придешь?

– Да приду, что… Дашка только… Одну её, что ли, оставлять? А возьмут – эти опять заявятся с проверкой…

Татьяну пасли работники соцзащиты или чего-то вроде этого. Проверяли, как она следит за дочкой, какая кроватка, трусики. Какой образ жизни Татьяна ведёт. Говорили, что если что – будут подавать на лишение прав.

– Возьми с собой, – предложила Ольга.

– Аха, и ей сидеть ваш скандал слушать? И так нервная, дергается всё…

– Ну вот-вот, тем более! При ребёнке-то он не станет орать, хапать… Приходи, Тань, – в голосе Ольги появились искренние слезы, – измучилась я с ним вообще. Надо так сделать, чтоб он забыл вообще… Что – всё, вообще…

– Ладно-ладно, не хлипай, прорвемся, – сказала Татьяна так, как Ольга любила – как сильная женщина. – Когда надо-то?

– Ну, он сказал, что где-то через час приедет. Приходи, да?

– Собираемся… У меня вафельный тортик остался. Взять?

Ольга испугалась:

– Да ну! Ещё решит, что мы его угощать собрались… Не надо… Если Даше только…

– Ладно, разберёмся.

В мобильнике стало тихо; Ольга с облегчением положила его на застеленный клеёнкой стол. Новая клеенка, со сложными узорами-лабиринтами… Оглядела кухню. Не порядок, конечно, но и не разгром. И не будет она вылизывать – не дорогого гостя принимает… Витя, блин… Достал. Как бы, действительно, сделать, чтобы забыл дорогу сюда, о ней забыл… С ужасом представляла тот момент, когда вернётся Сергей, и тут вваливается Виктор для очередного разговора…

Поднялась, вышла во двор. Маленький лохматый Тузик, почуяв хозяйку, пошлёпал хвостом о землю и снова задремал. Жарко. Три дня подряд до плюс тридцати восьми поднималось, и ночи парные, душные…

Уже темнело; в нос ударил густой запах скошенной травы. Ольга неосознанно-жадно несколько раз всей грудью вдохнула. И словно сил прибавилось.

Её изба стояла предпоследней на улице. За соседней объездная дорога, а дальше – поле. К концу июня трава там вымахивала в пояс, и жители окрестных домов выходили косить кто коровам, кто козам, овцам, у некоторых и лошади были. Вечно ругались, деля участки, дрались, бывало, дежурили по ночам, охраняя сохнущее сено.

Потом таскали в мешках или прямо на вилах, а некоторые и на телегах вывозили. После этого пили, гуляли. Молодежь безобразничала в ночь творилы… Как-то Ольге надо было рано утром в центр. Села на первый автобус – у них тут рядом пассажирские гаражи. Только поехали – и встали: улица была перегорожена всяким хламом – старыми покрышками, трубами, контейнером для мусора. Шофер распсиховался, стал грозиться, что обратно в гараж вернётся, но тут кондукторша вспомнила, что вчера была ночь творилы, и шофер моментом успокоился, засмеялся даже, и принялся терпеливо объезжать завал…

Это воспоминание пригасило вымывающее силы волнение. Но – ненадолго. Только почувствовала, что не волнуется, и заволновалась. И снова стало крутить душу, мозг, всё тело, будто выжимаемую тряпку.

Чтоб чем-нибудь себя занять, Ольга взялась дергать траву.

Огород начинался в двух шагах от крыльца. Грядки с морковкой, луком, чесноком. Дальше – помидоры, парничок с огурцами. В тени парничка – капуста. Малинник. В основном же – почти пять соток – картошка…

– Опять повылезли! – с радостной злобой изумилась Ольга, увидев новый ровный коврик из подсвекольника, появившийся буквально за несколько дней вокруг помидоров… Листья вредного сорняка стали сворачиваться на ночь, и цвет у коврика был зеленовато-фиолетовый.

Уже несколько раз Ольга уничтожала здесь такие коврики, и вот – опять. Будто и не полола. Да чему удивляться – один корень подсвекольника, говорят, может пять тысяч семян выбросить. И погода – все так и прёт, бухнет, и первыми сорняки, конечно…

Совсем у них тут деревенская жизнь, на краю города. Но на самом деле двести лет назад город отсюда и начинался – от берегов теперь почти высохшей речки Усинки. А потом постройки двинулись на запад – сначала одноэтажные, двухэтажные деревянные дома, потом – каменные, а дальше – пятиэтажки, девятины… И теперь отсюда до нового центра на автобусе минут двадцать трястись.

Это был их родовой дом – крепкая изба на фундаменте из камня-плитняка, под железной крышей, которую раньше покрывали раз в несколько лет зелёной краской.

После того как умер сначала отец – выпил за ужином полбутылки водки, спокойно лёг спать, а утром не проснулся, – следом и мать – сожрала её онкология за полгода, сел Сережка на шесть лет, дом стал ветшать, оседать, крыша из зелёной постепенно превращалась в рыжую… Ольгиных сил хватало лишь на огород, на кур и свинью, которую брала весной крошечным поросенком, а в ноябре просила кого-нибудь из соседей забить огромной горой сала, мяса и костей…

– Блин, Тузика покормить же надо! – вспомнила Ольга.

Сгребла вырванные сорняки, понесла к стайкам. Куры за изгородью из тонких жердей засуетились, стали толкаться. Бросила траву через верх, глянула в сторону поля. Отсюда, с края двора, его было далеко видно – и её, и соседский заборы низкие, редкие, зато поверху несколько рядов колючки. От воров.

Там, на поле, шевелились темные фигурки, и не различишь, что они там делают – то ли косят, то ли бурамошат рядки, чтоб лучше просохло… Погода, слава богу, подходящая – без дождей. Хотя всё время обещают грозу. Где-то гуляет циклон, но их пока что минует.

Ольга за кусок покоса не борется – коровы и козы у неё нет, а свинье хватает и того, что растет в ограде… Вдоль забора целая стена крапивы, лебеды, пырея…

Работают люди. Пока работают, а потом будут шумно отдыхать несколько дней до новых важных дел… Лето у них здесь обычно жаркое, как на каком-нибудь экваторе, – прямо не верится, что уже в конце сентября начнутся такие холода – без труда в пекло, когда давит разморённость, клонит в дрёму, зимой околеешь или побежишь молить о помощи.

Задумавшись, Ольга смотрела дальше, за поле. В сумраке чернеет широкий, дугой, увал. На нем растет клубника, и скоро, недели через две, народ ринется её собирать. Снова с руганью, отгоняя друг друга от рясных делянок. Набрав, станут одни варить, другие – сушить, а большинство повезет на Торгушку в надежде продать. Заработать деньжат… Тоже надо сходить, набрать ведёрко. Зимой есть с Сережей под чай варенье…

А из-за увала, как тучи, высовываются верхушки сосен. Начало соснового бора, переходящего постепенно в тайгу. Тайга эта, через горы и реки, тянется почти на тысячу километров. До Байкала.

Тявкнул недовольно проголодавшийся Тузик, и Ольга испуганно метнулась к дому. Показалось, что прошли многие часы с тех пор, как она говорила с Татьяной.

Накрошила хлеба в миску, залила старым супом, который никак не могла доесть. Бросила кусок заветрившейся в холодильнике колбасы. Вынесла, поставила рядом с будкой.

– Ешь. – И добавила: – Сейчас гости придут, так что не устраивай тут концерт. А то всыплю. – Хоть и держала Тузика, как звонок, но его лай, тонкий, захлебывающийся, всегда бесил её до тошноты.

…Тузик не послушал – залился оглушительно, злобно, рвясь с цепи. Ольга побежала к калитке, ожидая его взвизга. Виктор иногда пинал собаку.

– Да заткнись ты, сказала! – крикнула облегчённо, увидев не Виктора, а Татьяну с дочкой Дашей. – Ну-ка! – подхватила метлу, замахнулась на Тузика, тот, на секунду смолкнув, отскочил ближе к будке и продолжил…

Татьяна, дочка, а следом Ольга вошли в дом.

– Ох, хоть раньше его, – выдохнула Ольга, отметив, что подруга одета в тонкое легкое платье без рукавов, выше колен; кожа загорелая, соблазнительно гладкая. – Что, Даш, как дела?

– Номально, – неуверенно сказала девочка.

– А сколько тебе уже стукнуло?

– А?

– Все так же, – сказала за неё Татьяна. – Четыре тянем.

– Ну ничего, до школы недалеко уже…

С Татьяной они познакомились лет десять назад. Ольга уже училась в медучилище – одном из двух приличных учебных заведений их города, – а Татьяна, младше её на год, только поступила после девятилетки. Сначала переглядывались, потом стали кивать, здороваться. Однажды разговорились, и оказалось, что живут недалеко друг от друга. Стали ездить в училище вместе, постепенно сдружились.

Ольга после училища сразу устроилась медсестрой в горбольницу, а Татьяна несколько лет металась, отыскивая работу почище, полегче, поденежней. Но в конце концов устроилась по специальности – лабораторным техником в поликлинике.

Встречались Ольга с Татьяной нечасто, зато созванивались почти каждый день. Обсуждали по мобильникам свои жизни, жизни знакомых, разные события, о которых узнали из телика, в автобусе, на работе…

– Ну чё, как ты? – Татьяна пристально посмотрела на Ольгу и ободряюще хлопнула по плечу: – Ты не трясись. Пошлем так, что колобком покатится.

Татьяна всегда казалась Ольге старшей. По крайней мере, опытней, сильней. Ольга мало что повидала в жизни, не имела способности решать важное.

До двадцати двух лет оставалась девственницей. Это было заметно, над ней посмеивались. Потом встретился Сергей, влюбилась, и он влюбился. Быстро поженились, жили душа в душу, ни одного скандала, и родители обоих были рады их паре, друг с другом общались вгладь, что нечасто случается. Единственное – денег все время не хватало, а хотелось и поселиться отдельно, и машину купить, ездить куда-нибудь отдыхать хоть время от времени…

Сергей решил заработать перевозками гашиша из-за Саян. Четыре рейса прошли благополучно, даже заплатили какую-то часть, а на пятом – попался. Выбили из него, у кого брал, кому сдавал. Суд был шумный, в газетах писали. Сергею дали шесть лет, главарю – двенадцать. Угрозы Сергею, и его родителям, и Ольге от главаря и других соучастников поначалу сыпались постоянно, а затем – смолкло… Ольгиных родителей эта история с зятем, конечно, подкосила. Из-за неё, наверное, и ушли так быстро.

А тут этот Витя. И не отстает… Да, если вот так посмотреть, то она сама виновата – отнеслась к нему по-человечески. Поговорила, улыбнулась, пригласила чаю – именно чаю – выпить. А что: привёз человек машину угля, сам открыл просевшие ворота, аккуратно ссыпал куда нужно, бросил в кучу скатившиеся комки, лишнюю сотню «за работу» не пытался вытянуть. Что, букой стоять? Ну ответила на один его необязательный, для разговора, вопрос, на другой, ну улыбнулась, ну предложила чаем согреться – холодно было. А теперь… И Сергей вот-вот должен освободиться.

Были бы живы родители, был бы жив старший брат, – зарезали его лет пятнадцать назад, только из армии вернулся, стал свои порядки в околотке наводить, и убили… Да, были бы они живы, был бы рядом второй брат, который давным-давно обосновался в Красноярске, они бы защитили, остановили. А так – одна. К родителям Сергея обращаться, понятно, не будет. Они не должны знать про Виктора ни в коем случае.

Да, одна. Татьяна вот только… на неё вся надежда. Отошьёт – она может.

– Надеюсь, – запоздало, с трудом выпутываясь из мыслей, отозвалась Ольга на обещание подруги. – Что, чаю попьём? – И кольнуло это «чай», снова представился Виктор. – Нет, давай лучше не будем. Потом… как он уйдёт.

Татьяна кивнула:

– Но. Отметим… Что, – повернулась к дочке, – ты телевизор смотреть хотела. Оль, включи ей.

Ольга отвела Дашу в комнату. Нажала зелёную кнопку на пульте и скорее пошла обратно. Надо было срочно сказать Татьяне…

– Тань, только ты не давай ему распыхаться. Ладно? Если увидишь, что он мне мозги промывает или полезть готов, посылай.

– Понял! За мной не заржавеет.

Уселись на кухне, которая служила вдобавок и гостиной, и столовой, и спальней – до сих пор кровать родительская стоит…

– Сегодня первый раз увидела, как коршуны… это самое… сношаются, – заговорила Татьяна с кривоватой улыбкой. – Смотрю, сидит на столбе коршун. Нос крюком, весь такой грозный. И вдруг покрикивать стал… ну, знаешь, как коршуны кричат – тонко так, жалобно. И тут прилетает второй и начинает этого топтать на столбе прямо… Потоптал и дальше полетел. Этот, первый, отряхнулся, огляделся, глазами посверкал и тоже полетел. Ну, полетела, то есть…

– Интересно, – чтоб как-то отреагировать, сказала Ольга, косясь на мобильник. Полтора часа после звонка Виктора проходили.

– Да интересного мало, – досадливо вздохнула Татьяна. – Но я вот подумала – почему у людей не так же. Потоптались и разлетелись.

– Да-а… Нет, погоди. А они что, не парами, что ли, живут? Кажется, у них тоже семьи. Собачатся тоже, наверное, изводят друг друга.

– Ну, не знаю… Но в любом разе с людьми им не сравняться.

– Мам, – позвала Даша, – там кучное.

– Скучное?.. Что ты ей включила? Включи «Карусель», там мультики постоянно.

В телевизоре молодой симпатичный депутат с модной пушистой щетиной говорил уверенно, чётко, как офицер перед строем:

– …Это один из важнейших инструментов морального оздоровления нации…

Ольга залюбовалась было на депутата, но спохватилась, стала переключать программы.

– Вот-вот! – остановила девочка. – Это моё!

– «Смешарики». Ну, смотри… Даш, – Ольга решила предупредить, – мы там будем взрослые разговоры разговаривать. Может, и покричим. Ты не пугайся, ладно? Взрослым надо иногда покричать.

– Угу, я знаю.

Татьяна сидела с левого, если смотреть от избной двери, края стола. Справа от неё был громоздкий буфет. Сзади – стена. «Выбрала позицию, – подумала Ольга, – отступать некуда».

– Там этот мохноморденький из Думы опять нотацию про мораль читает, – сказала с шутливой интонацией, чтоб как-нибудь поднять настроение. – Даша не выдержала.

– Хм… Мораль… Вот скажи – сколько цветиков-семицветиков вокруг, а мы все себе лютиков-звизданутиков находим. Почему так?

– Ну почему – лютиков… Мой Сережка не лютик. – Ольга присела, но на самый край стула, готовая в любой момент вскочить. – Мы с ним так хорошо жили…

– Аха. И чем все кончилось… Как он вообще? Ты же ездила к нему вроде недавно.

– На краткосрочное, поговорили через стекло… Нормально. На УДО подали, может, даст бог, через месяц освободят. Хорошо там ведёт себя. Было одно взыскание, но закрыл…

– Будем надеяться… А длительных сколько в год?

– Два. Трое суток вместе… Но тоже – и там придумали, чтобы мучиться. Он ведь курит, а там нельзя теперь. Просят курилку хоть какую оборудовать – администрация против. Как это – трое суток терпеть?

– Зона – не курорт.

– Эт то-очно, – вздохом согласилась Ольга.

– Ты только, – голос Татьяны стал тихим, будто в кухне ещё кто-то был, – как он выйдет – паси его. Столько случаев, что выходят и решают наверстать, и снова в тюрьму.

– В каком смысле?

– Ну, заработать скорей, как бы вину свою загладить.

– А, ну да… И свёкры про это говорили. Говорят: из дому не выпустим. Он ведь у них один… Они вообще хорошо помогают, поддерживают. Когда я к Серёже еду, за хозяйством следят, насос тут сломался в том году, огород стал гореть, так купили «Каму» новую. Спасибо им.

– Ну да, ну да, – как-то рассеянно отозвалась Татьяна. – А больница как? Слышала, ремонт мощный идёт.

– Начался. Все кувырком. Не знаю, лучше будет, хуже. Оборудование завезли, в подвале пока стоит запечатанное… Одно пока хорошо – старики помирать перестали… Нет, бывает, конечно, но не как раньше. Помнишь ведь, года три назад – один за одним. Привозят хоть с сердцем, хоть с чем, и – бац: тромб оборвался, тромб оборвался. Будто нарочно… А тут парень поступил, – Ольга вспомнила и передернулась, – живого места нет. Представь, сплошное месиво. Как кожу содрали с живого.

– А что случилось? – без особой охоты спросила Татьяна.

– Да на мотоцикле разбился. Жара же, ехал в шортах, майке. Ну и влетел… Голова целая, в шлеме хоть был, а остальное… Хирург говорит: обрабатывайте, а как его обрабатывать – не знаешь, как подступиться…

Залился Тузик, и Ольга вскочила, шагнула к двери.

– Куда?! – оглушительный шёпот Татьяны. – Сядь! Сядь, сказала!

Ольга послушно шлёпнулась обратно. Вперилась в дверь. Может, всё-таки не Виктор…

Шаги в сенках. Секунда, другая тишины. Стук в косяк – дверь снаружи обита для тепла клеёнкой с ватой… «Не ломится сразу», – про себя отметила Ольга и вслух сказала:

– Да!

Вошёл Виктор. Частями так: сначала голова, потом одна нога, потом туловище, потом другая нога… В правой руке хрустящий пакет.

– Здравствуй, – сказал душевно, с виноватой улыбкой, но заметил Татьяну, и лицо сразу сделалось жестким.

– Здравствуй, – бесцветно ответила Ольга; сесть не предложила, ничего к приветствию не добавила – любое слово могло стать поводом для начала мучительного разговора.

Бросила взгляд на Татьяну. Та, нахмурившись, следила за Виктором… Они были знакомы через Ольгу; Татьяна сперва даже кокетничала с ним, проявляла интерес, но потом, заразившись, видимо, Ольгиной антипатией, стала воспринимать Виктора как врага. Виктор косился на Татьяну тоже как на противника, помеху.

Они были очень похожи – Виктор и Татьяна. Оба высокие, крепкие. Красивые в своей силе. «Вот бы им вместе, – пожелала Ольга снова. – Такая бы пара была…»

– Я тут, – шоркнув по половику подошвами шлепанцев, Виктор пошёл к столу, – я тут мяса привез. Сохатины. Положи куда… в холодильник.

Увидел табуретку у печки, подхватил ее, поставил напротив Ольги и сел.

– На покосе были с батей. У нас покос же за Тубой, диковатые места… Ну, косим, и тут – выходит. – Глаза у Виктора, как обычно, когда рассказывал, по его мнению, интересное, удивительное, округлились. – Вышел и стоит. Батя косу бросил, на цыпочках так к машине подбежал, а там ружьё у нас. Хорошо, пуля была – свалил сразу… Тебе, – поймал глаза Ольги, – привёз вот мякоти. Свежее.

– Может, он больной был, – с усмешкой и брезгливостью сказала Татьяна, – вот и вышел к людям.

– Действительно, – подхватила Ольга.

По лицу Виктора пролетело бешенство.

– Здоровый он был, – произнёс медленно, – мы печень проверили… Нормально всё… Не хочешь – собаке скорми вон, свинье… Я не за этим вообще-то… Оля, я поговорить хотел.

– Ну говори.

– Я лично с тобой. Без других.

– Нет. Таня моя подруга, я без неё не буду. Говори и… и уходи, Виктор.

– Прямо так сразу – уходи? – Он ухмыльнулся, потёр давно не бритый подбородок своей большой, на вид гладкой рукой. Но Ольга знала, какая эта рука железная – мозоли покрывали её всю, как панцирь, и толстые синие вены ползли под тёмно-коричневой от загара и въевшейся пыли, земли, машинного масла кожей, словно корни сосны по скале…

– Витя, – чувствуя к нему что-то вроде сочувствия, сказала Ольга, – ты неплохой человек. Я знаю, какой ты работящий, честный. Но у меня есть муж, он скоро вернётся…

– Да не доедет он.

– Что?.. Почему это?

Виктор поморщился:

– Завалят его.

– Кто это завалит? Ты, что ли?

– Да при чем тут я… Наркоты эти, которых он сдал. Или дружки их.

– Ну, это мы посмотрим ещё. За ним отец поедет. И я.

– Значит, тут где-нибудь подкараулят. Такое, Оль, не прощают.

В его голосе была угроза; Ольга растерянно посмотрела на Татьяну. Та в ответ взглядом спросила: «Начинать?» Ольга еле заметно мотнула головой: «Нет».

– Витя, спасибо, что предупредил, – изо всех сил спокойно сказала она, – мы учтём твои слова. И что-то придумаем. Я буду с Сергеем. Он мой муж, я его люблю.

– Природу не обманешь – ребёнок-то от меня должен был… – Виктор запнулся, – родиться должен был. А ты его убила.

– А?! – испуганно вскрикнула Ольга. – А ты откуда?..

В декабре Ольга обнаружила, что беременна. Съездила в женскую консультацию, и там подтвердили. Последнее свидание с Сергеем было четыре месяца назад, а с Виктором она два раза переспала месяц с небольшим. Никак не получалось выдать ребенка за Сережиного. И она сделала аборт. И тряслась теперь, сможет ли забеременеть снова… Никто, кроме врачей, не знал об аборте. И вдруг вот…

Виктор опять усмехнулся:

– Видишь как. Значит, правильно догадался… Оля-Оля, зачем ты так? Ведь ты же знаешь, как я тебя…

Он глянул на Татьяну. И Ольга тоже. Татьяна сидела с окаменелым лицом.

– …Как я тебя люблю. Я тебя люблю по-настоящему. Зачем ты сама себе жизнь рушишь?

– Это… – Ольга некрасиво прокашлялась. – Это моё дело. Моё и Сережино. Понятно?.. Да, случилось у нас с тобой. Бывает… Бывают ошибки. Но я уже полгода тебе повторяю: я не буду с тобой. Я люблю Сергея. Давай попрощаемся и – всё. Пожалуйста, Витя!

В ответ он вздохнул протяжно и с болью, как простонал. Снова потёр подбородок, хрустя щетиной. И сказал твёрдо:

– Нет, я тебя не отдам. Я прошу тебя стать моей женой. Тебя с этим быстро разведут – с зэками быстро разводят… Прошу, Оль!

– О господи! – всплеснула руками Татьяна. – Предложение он пришёл делать! Да ты на себя посмотри. Шлёпки, майка вонючая. Треники! Побрился бы хоть.

«Зря она это, зря, – слушала Ольга. – Как надежду даёт… При чём здесь одежда…»

Виктор довольно миролюбиво стал оправдываться:

– Да я с косьбы прямо. Неделю там…

– С косьбы-ы, – ядовито передразнила Татьяна. – Да это показатель вас, самцов тупых. Увидел девушку нормальную – и давай! А сам пугало пугалом. И на что рассчитывают…

– Слушай, – миролюбивость Виктора исчезла, – не лезь. У нас свои дела. Выйди лучше на пять минут.

– Х-хо! Оль, эт что у тебя тут за хозяин завёлся, не пойму? – Татьяна сверкнула глазами и сразу улыбнулась ехидно: – Витя, ты, может, не понимаешь. Ну да, Оля у нас особа робкая, не решается прямо. Поэтому я объясню… – Короткая пауза. – Оля хочет сказать: Витя, пошёл ты на… Ясно теперь?

Виктор крупно, весь, вздрогнул. Спросил, заикаясь:

– Т-ты кого п-послала?

– Да тебя, тебя, не ослышался. Иди на… и падаль эту свою забе… – Татьяна успела кивнуть на пакет, а потом черный кулак врезался ей в голову.

На долгое мгновение Татьяна прилипла к углу буфета, а потом рухнула на пол. В буфете обрушилась верхняя полочка, зазвенели, ссыпаясь на нижнюю тарелки.

В детском оцепенении Ольга сидела и смотрела на высовывающуюся из-за стола Татьянину ногу. Глянцево блестящую, даже на вид теплую… Ждала, что сейчас Татьяна с руганью станет подниматься… Нога перестала блестеть, из сочно-бронзовой сделалась густо-серой…

Ольга медленно встала и перегнулась через стол. Татьяна с неживым вниманием смотрела на узоры клеенки.

– Ты что наделал? – Ольга хотела крикнуть, но получилось шипение.

– А чё она?.. Чё там с ней?

Ольга не отвечала, боялась сказать. Искала на лице Татьяны движение. Хоть крошечное… Нет… Глаза стали гаснуть.

– Убил…

– Да ладно.

– Убил ты её… идиот.

Виктор вскочил. Тоже нагнулся и сразу отпрыгнул. И зарычал.

– Мам, – появилась Даша, – пойдём домой. – Огляделась, искала Татьяну. – Мама, – позвала растерянно.

– Тут мама, – сладенько, но прыгающим голосом сказала Ольга. – Упала мама… Сейчас она встанет… Сейчас…

– Мама! – Даша присела. – Мам, ты что? – И уже плача: – Мама, у тебя кровь!

Ольга стояла и дрожала. Плакать ей было страшно.

– Мама!

Дашу заслонила широкая спина Виктора. Он сделал что-то быстрое, и голос Даши смолк.

Повернулся. Был до того ужасен и красив, что Ольга не смела двинуться… Подхватил её на руки, унес в комнату. Положил на кровать, легко сдернул трусы. Повозился со своей одеждой, разбросал её ноги. Лег сверху.

Ольга очнулась от оцепенения, забилась было, закричала. Но поздно – большое и горячее уверенно вошло в неё, задвигалось, дыхание перехватило. И она обмякла, безвольно покачиваясь на перине, придавленная приятной, тугой, терпкой тяжестью…

– О-о-о, – утробный выдох, и Виктор отвалился, лег рядом. Концами пальцев провел по её шее. – Оля, все хорошо будет, – сказал спокойно, как-то по-родному. – Поверь мне, и всё хорошо будет. Я для тебя всё… Я всё сделаю.

Ольга проглотила горькие ядовитые слюни, скопившиеся во рту и сквозь спазмы рыданий выдавила:

– Что же ты наделал…

– Все хорошо будет.

Он поднялся, подтянул штаны, вынул из кармана мобильник. Покопался в нем, поднёс к уху.

– Алле, Юрген, это Витя… Ну да, я… Слушай, можешь подъехать? Недалеко. Улица Корнева, знаешь? Ну да. Дом пятьдесят два. Я у ворот буду ждать, увидишь… Да вывезти груз надо один срочно… Жду.

Сунул телефон обратно. Сел на кровать. Говорил, не оборачиваясь на Ольгу:

– Ты не выходи пока. Я сам там… И… И как ничего не было… И не было! – сказал уверенней, убеждая то ли себя, то ли её, а скорее всего, обоих. – Есть только ты и я. А завтра к моим поедем. Вместе будем.

Ушёл на кухню. Возился там, кряхтел, что-то ворочая… Ольга лежала. Потом осторожно, медленно спустила подол юбки с живота на бедра… Зажмурилась… Трудно было вдыхать и выдыхать. Перестала дышать – стало легче. Наблюдала за этой лёгкостью… В голове загудело, и она задышала снова.

Открылась дверь в сени, потом закрылась. Тишина. Лай Тузика… Дверь открылась, шаги, волочение по полу будто мешка. Стук в районе порога. Закрылась. Опять тишина. Лай Тузика. Визг. Тишина. Не полная, с каким-то баюкающим писком.

Ольга дёрнулась, глянула на телевизор. Тёмный экран, крошечный красный огонек внизу панели… Значит, Даша, перед тем как выйти, выключила. Выключила и пошла за мамой…

Решилась вскочить, добежать до телефона – он на столе, – позвать на помощь, рассказать… Открылась дверь. Ольга замерла. Шаги. В проёме появился Виктор.

– Мы поехали… Я лопату взял… Ты там прибери… там немного. Я скоро… Всё хорошо будет, Оленька.

На «Оленьке» его голос сорвался, и Виктор быстро развернулся, протопал по кухне.

Дверь открылась и сразу закрылась. Тишина. Тузик залаял, но неуверенно, точно привыкая к этому человеку…

Окно комнаты выходило в огород, поэтому звук мотора Ольга не слышала. Подъезжал там кто, уехал?.. Долго лежала, не шевелясь. Казалось, стала многотонной, неподъемной. Даже пытаться подняться не стоит – не получится.

А ведь он вернется сейчас. Вернется. И что дальше?

Вскочила запросто и изумилась этому. Выбежала на кухню. Телефон лежал на столе почти под пакетом с мысом. Слава богу, что Виктор его не заметил…

В ту сторону, где часа два назад сидела Татьяна, не смотрела. И на пол тоже… Ольга много видела крови на работе, привыкла к ней, но это – другая кровь… Представила, как набирает в ведро воды, как бросает мокрую тряпку на красную, густую лужу… В груди, вскипая, булькнули горькие слюни и кинулись вверх, наружу. Судорожно взглотнув, Ольга остановила рвоту.

Сжимая мобильник, вышла на крыльцо, хватанула носом, ртом посвежевший воздух. Но и воздух словно был напитан кровью, и кровь перебивала аромат трав, запах остывающего дерева, твердеющего после дневного пекла толя на крыше угольника…

Продышалась, огляделась. Огород тихо спал, на западе небо по краю было багряным – солнце сидело где-то там, сразу за горизонтом, – а на востоке уже появились голубоватые мадежи – солнце готовилось встать. Неверная ночь конца июня.

– Мама! Мама! Я сегодня пьяный! – отрывисто загорланили совсем рядом на улице; Тузик не отреагировал лаем. – Я сегодня пил! И буду пить! Потому что завтра! На рассвете! Я поеду…

– Чего орешь? – тоже почти за самими воротами перебил пожилой голос.

– А ч-чё? Я два га руками выкосил – мне можно!

– Иди спи.

– Ты кто такой? Чё ты мне указывашь?

– Не ори, а то быстро язык выдерну.

– Попробуй, сучара!

– Не сучься. Иди проспись.

– Да пошёл ты! – И снова раздалось безобразное, во всю глотку: – А да потому что завтра на рассвете-е! Я поеду юность хорони-ить!..

Пение стало удаляться; пожилой голос пробормотал вслед:

– Задавить бы, да жалко дурака…

Ольга осторожно, словно каждое её движение могло угрожать ей, подняла к глазам мокрый от пота мобильник, нашла кнопку вызова. Нажала. Экранчик весело засветился желтеньким – «звони, пожалуйста».

Может, минуту, а может, десять минут, двадцать, полчаса, Ольга пыталась сообразить, как позвонить в милицию с мобильника. Экранчик давно погас, а она стояла и тупо соображала.

Ну позвонит, скажет… Что дальше? И её затаскают на допросы, а скорей всего, посадят. Или условное… Вот семейка получится – муж отсидеть не успел и уже жена под судом… Как докажешь, что она ни при чем? Жива осталась, значит – при чём… А если всё обойдется – ещё хуже. Виктор. Да, он её не отпустит. Теперь-то уж тем более. Он и Серёжу тоже…

Когда-то почти в детстве – лет в двенадцать-тринадцать – Ольга часто думала о самоубийстве. Поводом для этих мыслей становились двойки в школе, ссоры с одноклассницами, пацаны, которые любили травить именно её, обзывать морхлой… Ольга ложилась на кровать в своей крошечной комнатке – теперь комнатка должна была стать спаленкой для их с Сережей ребенка – и представляла: дожидается, когда дома никого не будет, берёт в летней кухне плетёную верёвку и идёт с ней за баню. Там есть выпирающее, зачем-то не отпиленное по размеру с остальными бревно. Почти под крышей… Подставляет ящик, привязывает один конец верёвки к бревну, а на другом делает петлю. Она умеет делать этот затягивающийся узел. Надевает петлю на шею, стягивает узел к шее и прыгает с ящика. И всё исчезает…

Но постепенно Ольга привыкла жить, преодолевать неприятности и беды, и о верёвке, бревне на бане забыла. А теперь вспомнила, и сразу, с готовностью, нарисовалась отчётливая, осязаемая прямо картинка. И – самое соблазнительное – появилось ощущение свободы. Полной. Освобождение… Ни жары, ни холода, ни огорода с проклятым подсвекольником, ни Тузика с бесящим лаем, ни изводящего на нет ожидания Сергея, ни этого Вити с его руками и просящим взглядом… Ничего не будет. Ничего…

Ворохнулся в сумраке дальний свет фар на объездной дороге. Щупающие блики. Потом и звук мотора послышался.

Возвращается… Опоздала! Все опоздала… Сердце буквально – не врёт поговорка – стало рваться из груди… Ольга заметалась. Добежать до летней кухни… Да нет, давно не висит там веревка на гвоздике… Вот бельевая протянута от крылечного столба до черёмухи… Надо нож… Да пока срежешь…

Машина въехала в улицу. Свет трясся – дорога неровная, в колдобинах вся… Медленно едет… Замерев, затаившись, Ольга следила – минует или остановится. Не выбирала – не знала, что хуже, что лучше – просто следила. Ждала.

Свет фар ушёл дальше, за дом; казалось, сейчас и машина исчезнет, пропыхтит дальше… Мало ли по ночам у них тут ездит всяких…

Звук мотора изменился, стал не таким натужным, и Ольга поняла, что машина остановилась возле ворот. Что-то мягко защёлкало, раздалась негромкая команда… Не Виктора голос…

Короткая тишина, а потом калитка резко открылась, и во двор быстро вошёл человек. В форме, фуражке… Тузик бросился с лаем на него, но за первым появился второй, третий. И, видимо, решив, что с такой толпой не справиться, собака попятилась, лай стал тихий, беспомощный.

Ольга стояла и смотрела, как люди подходят.

– Кондаурова? – спросил её первый. – Ольга?

– Да…

– Ты хозяйка дома?

Она кивнула, но так, чтобы кивок не заметили. Не получилось.

– Отлично. В доме кто есть?

– Нет, нету.

– Костян, проверь.

Второй, придерживая на боку крошечный автоматик, вошёл в избу. Третий стоял под крыльцом. Тоже с автоматиком.

– Есть место! – весело сообщил второй, возвращаясь. – Как барана зарезали.

– Вызываю бригаду тогда. А ты, Кость, давай понятых пока надёргай.

– Да где я их сейчас?..

Первый стал злиться:

– Глянь свет где горит… Я тут до обеда торчать не хочу. – Вытянул из нагрудного кармана обычный мобильник, потыкал кнопки. Ждал, когда ответят, смотрел на Ольгу, как на добычу. Не выдержал молчания, заговорил:

– Прихватили твоих. Чего ж, таких сразу видать… Тормознули, а в багажнике двое… Двойняка у нас давно не было… Попала ты, подруга, не завидую.

– Я ничего, – сказала она, – я не думала…

– Ну, теперь будет время подумать… Что ж они!.. – Первый ругнулся, свирепо глядя в телефон, велел третьему: – Митек, попробуй по рации.

Затрещала в прохладной полутьме рация, и Ольга поняла, что самое страшное только ещё начинается. И будет оно продолжаться долго, долго.

Хоккей с мячом

Подмосковья Бурков почти не знал – не получалось выбираться туда. В отпуск ездил, или на родину, или в Крым; бывали семьей и в Греции, Египте, но уставали там: греки и арабы не давали прохода, требуя купить какую-нибудь чепуху, выхватывая чемоданы из рук и потом требуя денег за услуги… Но, может, это были и не греки и арабы, а какие-нибудь их нелегальные мигранты…

Да, Подмосковье было для Буркова белым пятном. Хотя фирма, в которой работал, сотрудничала как раз в основном с подмосковными предприятиями. Каждый день Бурков видел в документах «Шатура», «Воскресенск», «Электросталь», но не представлял, не мог представить, как и чем живут люди, как выглядят эти городки. Легче было представить какой-нибудь Воронеж или Мурманск, а здесь тень огромной Москвы делала окружающее почти неразличимым, казалось, что Воскресенск, Апрелевка, Подольск – это всего лишь отдалённые микрорайоны столицы.

Приезжая на родину, в Абакан, Бурков тут же собирал удочки и ехал на Енисей или, разузнав, как нынче с грибами, ягодами, отправлялся в лес. А здесь, в Москве, даже не думал об этом. Москва-река была для него мертвой, леса – пустыми, и даже когда Бурков видел старушек, продающих белые или лисички, не воспринимал их как настоящие, спокойно проходил мимо.

Если жена готовила стерлядь или карпа из подмосковных прудов или грибы из подмосковных лесов, ел, но равнодушно, как любую другую еду. То есть без того чувства, какое возникало раньше, когда обгладывал мяско с хребточка пойманного им самим окунька или ельца, накалывал на вилку найденный маслёнок…

С природой в Москве Бурков соединялся лишь во время прогулок по Измайловскому парку, да и то времена эти прошли – дети подросли, гуляли уже сами по себе… Может, когда-нибудь и снова станет медленно ходить по дорожкам, тропинкам – на пенсии, с внуками.

Был, правда, период, когда собирались компанией у одного художника в посёлке Клязьма. Но давно было это, почти забылось.

В тот день у Буркова не было никакого желания оказаться в Подмосковье. Приехал к десяти в офис, устроился за столом, включил компьютер. Посмотрел, попивая чай, новости в Интернете, готовясь приступить к делам, которых под конец года становилось все больше и больше.

Да, дела надо было делать, разгребать эти горы, и обстановка – отдельный просторный кабинет, умеренно греющая батарея, тишина, чистота – подходящая… Трудись не хочу.

Но трудиться не получалось. Тишина и чистота, отдельность в последнее время порождали вялость, дремоту, выталкивали наружу какую-то глубинную усталость. Так бывает иногда по утрам (и всё чаще) – встанешь вроде бы бодрым, готовым горы свернуть, прямо подпрыгиваешь возле кровати, а внутри разрастается, растекается по всему телу тяжесть… В детстве плавили свинец из аккумуляторов и заливали в форму пистолетика, и форма становилась тяжелее, тяжелее. Так и сейчас, только такая форма – ты сам… И вот садишься бессильно, и уже нагнуться, чтоб натянуть носки, нет сил.

Потом обычно тяжесть исчезает, но в течение дня несколько раз возвращается. И таких возвращений становится больше, больше.

Сегодня раскачался, расходился после утренней вялости, доехал без особых сложностей, удачно избежав пробок, вошёл в кабинет энергично, сделал сам себе чашку чая, уселся… И тут – бах! – полный упадок. Резкий, как приступ болезни. Голова, грудь заливает свинец непонятной усталости. И сидишь в кресле, не в силах пошевелиться. Так можно просидеть до шести тридцати – до конца рабочего дня, – но что сказать завтра начальству, чем оправдать полную бездвижность дел…

Наверное, причина усталости в конце года. У многих нечто подобное. Психологически уже тянет отдыхать, а тут наоборот – вал проблем и вопросов растёт и увеличивает скорость. Да и, честно сказать, надоело заниматься одним и тем же. Одно и то же почти пятнадцать лет. И кратковременными перерывами вроде выходных, отпуска, рождественских каникул это не исправишь. Неспроста лучшие работники берут и увольняются, прыгают в пучину нового, неизвестного. Многие пропадают, гибнут, но некоторые становятся топ-менеджерами крупнейших компаний, миллионерами, сами возглавляют компании… И у Буркова иногда возникает желание взять и прыгнуть, даже начинает выбирать ориентиры, куда прыгнуть, но не решается. Довольствуется малым, надоевшим, зато надёжным.

Впрочем, многие были бы счастливы оказаться на месте Буркова. По среднестатистическим меркам очень неплохо он устроился. Очень неплохо. И путь к этому кабинету прошёл честно, с самого низу…

Стук в дверь. Обещающий новую порцию дел, но и спасительный, возвращающий к жизни.

– Да! – громко и солидно сказал Бурков и выпрямился в кресле.

Вошёл Кирилл из отдела поставок. В руках – пачечка бумаг.

– Роман Сергеевич, можно?

– Заходи-заходи. – Бурков щёлкнул мышкой на одну из иконок на экране компьютера, и та мгновенно развернулась в таблицу с расчёткой; надо показать, что не просто так сидит. – Что у тебя?

Кирилл положил бумаги на стол.

– Гляньте и распишитесь, пожалуйста. И отправлю курьера в Ногинск.

– Ногинск…

Там находится заводик строительных смесей, с которым их фирма работает без малого десять лет. Надежные люди, ни разу никаких осложнений, задержек, даже во время кризиса в восьмом-девятом годах, а тогда многие отказывались платить.

– Ноги-инск, – повторил Бурков, просматривая договор на будущий год; знакомые, стандартные условия, обязанности сторон, гарантии… Бурков скользил глазами по строкам, но не понимал, что читает, в голове, вытесняя другие мысли, оттягивая на себя внимание, покачивалось, переливалось заманчиво слово «Ногинск», хотелось произносить и произносить его вслух, вглядываться в него, чтоб увидеть нечто новое, необычное. И Бурков даже поморгал, стараясь убрать это слово. Не получалось.

– Слушай, Кирилл, – сказал, кладя листы обратно на стол и осторожно выравнивая их пальцами, – пять минут мне дай… Я посмотрю и принесу.

– Хорошо. Я могу идти? – в голосе Кирилла послышалась озадаченность.

– Да, давай… Я сейчас…

Ушёл. Бурков отвалился на спинку кресла, покрутился вправо-влево. Потом свернул таблицу на экране и набрал в «Яндексе» «Ногинск». Посмотрел, где он.

Оказалось, рядом – тридцать с небольшим километров от МКАД. Фотографии старинных – наверняка девятнадцатого века – домов, уютные улочки, мало людей… Ну, на фотках всегда всё кажется привлекательней…

А что ему мешает прыгнуть в свой «фольк» и домчаться до этого Ногинска? Двенадцатый час, дороги в область должны быть более-менее свободны.

Съездит, глянет… Разнообразие…

Бурков усмехнулся этой идее, сам себя пристыдил: «Куда тут мчаться? Сиди и работай – таких договоров тебе нанесут ещё штук десять сегодня… Глянуть. В выходные езжай и гляди».

Он закрыл статью о Ногинске, взял ручку и подписал экземпляры договоров и дополнительных соглашений.

Поднялся, понёс в отдел.

Увидев Буркова, Кирилл вскочил из-за своего стола, шагнул навстречу.

– Всё нормально?

– Да… То есть… – И Бурков не выдержал: – Я, наверное, сам к ним съезжу.

По лицу Кирилла пробежало нечто вроде испуга.

– А что, – прошептал он, – думаете, они… – И Кирилл повращал глазами, изображая обман, воровство.

– М-м… Как знать… Посмотрю сам, что у них, как. Поговорю. – И, понимая, что необходимо найти весомые доводы, Бурков добавил: – Личный контакт всегда не помешает.

– Да, это верно, Роман Сергеевич.

Бурков постоял, помолчал, ещё пытаясь убедить себя, что ехать не надо, детский сад, глупость… Помолчал и спросил:

– А где курьер?

– В холле. Ждёт.

– Пойдём. Пусть объяснит, как лучше добраться. Сто лет не был в Ногинске. – И про себя Бурков добавил с усмешкой: «Да никогда не был. Со всеми дистанционно общался».

Курьер, мужчина лет пятидесяти, сидел на диванчике и читал какую-то толстую книгу.

– Юрий, – обратился к нему Кирилл, – Роман Сергеевич хочет сам ехать в Ногинск…

Курьер оторвался от книги, посмотрел на Буркова с некоторым недоумением; остался сидеть.

Бурков почувствовал раздражение, и захотелось велеть ему: «Поднимитесь!» Но это смешно. Он присел рядом.

– Как там с проездом? Вы на машине, Юрий?

– Да нет, какая машина… электричкой. Здесь станция рядом. – Заложив пальцем страницу, он наконец закрыл книгу, и Бурков увидел название – «Анна Каренина». – Через сорок минут электричка, и на ней с час, – посмотрев на часы, объяснил Юрий. – А на машине – не знаю. Говорят, как везде – как черепахи.

– Ясно…

«Надо „Яндекс-пробки“ открыть, – подумал Бурков. – Но пока буду изучать – электричку пропущу». И понял, что очень хочет попасть в электричку: сидеть, смотреть в окно. Расслабиться, отключиться. Переключиться… Там, за городом, снег, наверное, действительно белый, пушистый…

Ненавязчиво, как бы делая одолжение, что едет он, Бурков узнал у курьера, как дойти до станции, велел Кириллу разложить документы по файлам; зашёл к себе, выключил компьютер, надел пальто… Надо бы исполнительного директора в известность поставить, хотя рискованно – начнутся вопросы, расспросы, подозрения, что у ногинцев не все чисто. Лучше не соваться.

– Марина, – бросил секретарше, – я – к партнерам. Надо перед Новым годом глянуть, как там у них обстановка. Если кто будет искать, я на мобильном.

– Хорошо, поняла, – услышал уже в спину. – А вас ждать обратно?

– Естественно! Думаю, часам к трем вернусь.

На станцию пришёл вовремя. Купил билет без проблем, а возле турникета возникла сложность – никак не мог сообразить, куда и как вставлять тонкий листочек со штрих-кодом. Помогла какая-то женщина, но при этом взглянула на Буркова, точнее, на его пальто так, словно хотела спросить: «А вам-то зачем туда?»

Действительно, он давным-давно не ездил на электричках. Не то чтобы считал этот вид транспорта не по статусу себе, а просто не возникало надобности. В Подмосковье – некуда. На дачу ещё не заработал, а до аэропортов добирались на такси или, чаще, на автобусе от турфирм, в которых приобретали путёвки в Египет, Грецию…

Вагон приятно удивил Буркова новизной, мягкими сиденьями; членораздельный и даже приятный женский голос из динамика сообщил:

– Осторожно, двери закрываются. Следующая станция – Чухлинка.

В тамбуре прошипело, двери сомкнулись, и электричка тронулась. «Поплыла», – поправил своё ощущение Бурков. Расстегнул пальто, уселся удобнее, положил узкую сумку на колени. Уставился в окно.

В середине девяностых они сначала с невестой, а потом женой часто ездили на Клязьму к приятелю-художнику. Он жил там в деревянном доме, который тогда уже окружили, сжали особняки из красного кирпича.

У приятеля в выходные собиралось человек по пятнадцать-двадцать. Актеры без ролей, бизнесмены без бизнеса, писатели без публикаций, музыканты без концертов. Все молодые, все немосквичи, все бедные, но мечтающие разбогатеть, прославиться, подняться… Да, было тогда такое модное слово – «подняться»…

Сбрасывались на мясо для шашлыка, на алкоголь и до поздней ночи сидели, мечтали, спорили о всякой ерунде вроде новой хронологии, «Велесовой книге», правоте Льва Толстого или Иоанна Кронштадтского… Пели народные песни, двое гусляров тянули былины, актеры декламировали стихи Бродского, а поэты – свои… Потом у многих появились дети, всё больше дел, круг сужался, и в конце концов исчез.

С некоторыми поддерживает отношения Бурков, с кем-то перезванивается жена. В общем-то, у большинства жизнь сложилась. Правда, никто не стал знаменитым актером, выдающимся музыкантом, известным литератором, крупным бизнесменом. Но, может, пока. Сорок с небольшим – это всё-таки ещё не возраст. Недаром есть поговорка: «В России нужно жить долго».

Людей в вагоне было немного, никто не дергал, как раньше, – всякие торговцы, контролёры, нищие, афганцы с гитарами… Да, лет пятнадцать назад от них отбою не было – шли вереницей. А теперь – спокойствие.

И Бурков не то чтобы задремал или глубоко задумался, а, как и хотел, – отключился.

Бывают такие хорошие моменты, когда словно бы зависаешь в пустоте, и, очнувшись, чувствуешь себя набравшимся сил, зарядившимся для новых дел…

– Осторожно, двери закрываются. Следующая станция – Ногинск.

– О, уже, – пробормотал Бурков в ответ на голос из динамика. – Быстро.

Посмотрел на часы. Нет, не очень быстро – около полутора часов ехал, а показалось, что минут пятнадцать… Приятно побыть одному. Когда за рулём – не то. Там где-нибудь в пробке каждая минута кажется десятью, десять – часом. Красную тарелку светофора готов взглядом взорвать… Хотя было несколько раз – стоял, стоял в глухом заторе, и отключался. А потом – сзади истерические гудки и, если летом, даже долетающая ругань: «Да ты, твою мать, поедешь или подох там?!» Оказывается, движение возобновилось, сотни машин ринулись вперед, а он вот завис… Впрочем, многие зависают – невозможно постоянно пребывать в реальности. Особенно в этой московской…

Электричка стала мягко, плавно тормозить.

Бурков поднялся, застегнул пальто. Заметил, что волнуется. Будто ему предстоит ступить на неизвестную землю, столкнуться с неведомым народом.

Но привокзальная площадь ничем не отличалась от Москвы – та же суета, шум, ларьки, запах сгоревшего бензина, чего-то жареного…

– Такси! Такси не желаете?

Бурков взял такси, назвал адрес завода.

– А я думал – по району, – разочарованно произнёс водитель. – Сто рублей.

– Отлично. – Бурков хотел спросить, большой ли город, старый, в честь кого назван, но не стал, молча смотрел направо-налево. Да, вот те же или похожие на них дома, которые видел в компьютере; снег белеет, а не сереет, как в Москве, людей не толпы, зато автомобилей тоже в избытке – ехали медленно, то и дело приостанавливаясь.

И опять Буркова потянуло спросить что-нибудь. Про пробки… И опять он сдержался. Казалось, заговори, покажи себя неместным, растерянным слишком человеком, и водитель воспользуется – или куда-нибудь завезёт, или что ещё… Глупый, смешной страх, и всё же сильный. Да и как себя ведёт большинство? Делают морду покирпичней и шагают вперед, стараясь ни на что не обращать внимания, не привлекать внимания окружающих. Сливаются с общим потоком.

Своим появлением Бурков вызвал замешательство у руководства завода. Директор собрался за что-то оправдываться, стал вызывать заместителей.

– Да не беспокойтесь, – остановил Бурков. – Я просто, – и тут же поморщился от этого слова, которое давно запретил себе произносить, – я решил познакомиться лично, взглянуть, как тут у вас. – И приврал для правдоподобности: – Да и с вашим городом меня кое-что связывает.

– М-м! – вроде бы действительно заинтересовался директор. – Надеюсь, хорошее?

– Как посмотреть… Девушка здесь жила, подруга. – Пришлось врать дальше. – К сожалению, потерялись. Были бедные, бесквартирные… и расстояние… Зато у меня появилась прекрасная жена, дети…

– М-да, молодость, – директор, лысоватый, невысокий, какой-то подкопчённый мужчина, покивал. – Чайку? Кофе?

– Кофе, если можно. Поговорим немного, и поеду обратно. Дела.

Обратно к вокзалу Бурков решил отправиться пешком. Заглянул в продуктовый магазинчик, улыбнулся, увидев старые весы – эти большие, синие, с гирьками. В Москве повсюду, кажется, уже давно электронные…

Прислушивался к голосам людей, стараясь уловить новые для себя слова, говорок. Вспомнилось, что в девятом-десятом классах учился в омской этнографической школе. Заочной, правда. Оттуда присылали задания, и Бурков писал рефераты о быте хакасов. Что-то, конечно, черпал из книг, другое находил в местном краеведческом музее, но и без собственных маленьких открытий не обходилось. Бурков ездил в районы, где жили хакасы (в Абакане, столице республики, их было тогда совсем немного), записывал рассказы стариков, детали современной жизни…

Одно время Бурков был уверен, что после получения аттестата поедет поступать в Омский универ, но за полгода до окончания школы (точнее, обеих – этнографической и своей средней) писанье рефератов забросил, и вообще как-то расслабился, с книг переключился на дискотеки, девушек, вино, доставание которого тогда, в восемьдесят восьмом, было настоящим приключением… В итоге никуда не поступил, ушёл в армию, об этнографии, казалось, навсегда забыл, а теперь вот вернулось.

Хотя, может, подсознательно это давнишнее, дремлющее увлечение и заставило взять и поехать сюда, увидеть быт неизвестного ему населённого пункта.

Да, этнография… Хе-хе… Много чего там было, в юности, а вернее – в затянувшемся детстве. В том коротком, размытом периоде, который называют отрочеством. И тем хотел стать, и этим. А потом закрутилось – желание жить на полную катушку, хаос в стране, мираж свободы…

После армии, ещё не успев оглядеться, поступил в родном городе в филиал Красноярского политеха, но через несколько месяцев бросил – в девяносто первом смысла в вузовском дипломе не виделось никакого.

Занимался мелким бизнесом – возил из Новосибирска в Абакан разную оргтехнику, кассеты. Потом перебрался в Новосибирск – были там уже знакомые, согласные принять Буркова в своё дело.

А в девяносто четвёртом он рванул в Москву. Не башкой вперед, ясно, – тоже уже появились связи.

Направление выбрал правильное – строительные материалы. Сложностей предостаточно, мины разбросаны густо, но всё же жить можно. Главное, слишком не разбухать… Хм, несколько лет назад услышал такой разговор на фуршете. Не участвовал в разговоре, а именно услышал.

К одному известному в узком кругу полуолигарху подошёл один широко известный, слегка оппозиционный журналист. Они, видимо, были хорошо знакомы, потому что журналист запросто так поинтересовался:

«Ну что, Вить, Чичваркина съели, а тебя когда?»

И полуолигарх ответил:

«Я ещё маленький. И, честно говоря, больше расти не хочу».

Что сказал на это журналист, Бурков не запомнил, а скорее всего, не расслышал – в голове бухнуло: «Золотые слова! Надо запомнить». И когда генеральный директор их компании начинает строить планы по развитию, Бурков осторожно, не при всех, спрашивает:

«А есть ли базис для этого?»

В первый раз генеральный не понял, что Бурков имеет в виду под словом «базис».

«Ну, не съедят нас, если слишком высунемся? Почувствуют в нас конкурентов и проглотят».

И он назвал нескольких возможных хищников.

«Думаешь? – нахмурился гендиректор. – Вполне возможно, вполне возможно».

Тех, кого съели, было множество. Вроде бы процветающая фирма, крепкая, выигрывает тендеры на поставку материалов, на застройку в престижных районах, а потом неожиданно – хлоп! – банкроты, мошенники, сотни обманутых дольщиков, миллионные задолженности… Не верилось, что все эти фирмы, компании были дутыми. Скорее всего, их убивали более влиятельные конкуренты. Именно – более влиятельные.

Иногда Бурков сталкивался с бывшими сотрудниками таких убитых компаний, и его предположения подтверждались. Да, убили. И у всех есть места, за которые можно зацепить крючок и дёрнуть. И выдернуть к чертям из тесного прудика бизнеса.

За воспоминаниями Бурков перестал обращать внимание на дома, на людей. Шёл механически. Потом, на оживлённом перекрёстке, очнулся, стал оглядываться, встревожился, что заблудился. Хотел уже спрашивать у прохожих, где железнодорожный вокзал, и тут услышал размытый расстоянием голос диктора, объявляющий что-то… Бурков пошёл в сторону голоса и минут через пять увидел вокзал.

– Ну ладно, – выдохнул с облегчением, – можно воткнуть флажок.

Несколько лет назад в квартире у одного знакомого он увидел на стене большую, подробную карту мира. И в неё было воткнуто несколько булавок с бумажными флажками.

«И что они изображают?» – спросил.

«Это – где я побывал».

Бурков пригляделся. Петербург, Киев, Тула, Екатеринбург, Евпатория, Париж… Флажков было немного – штук пятнадцать. Африка, Австралия и обе Америки – пусты. Хозяину квартиры было за пятьдесят, но смотрел он на карту, как победитель, или потенциальный победитель, уверенный, что вскоре вся она будет во флажках.

Бурков тогда мысленно посмеялся над этим, но затем, побывав где-нибудь, втыкал воображаемый флажок в свою воображаемую карту. Правда, и у Буркова было их совсем немного.

Надо как-нибудь подсчитать, сколько. И про Ногинск не забыть…

И тут, будто денёк решил выполнить программу воспоминаний полностью, перед Бурковым появились девушки с клюшками. С полузабытыми, сейчас показавшимися странными клюшками для хоккея с мячом. У большинства клюшки были в чехлах, но две несли их, как когда-то, на плече, и Буркову почудилось, что он уловил запах кожаных ремешков, которыми были обмотаны загнутые вверх крюки.

В Абакане есть большой, роскошный для такого города стадион «Саяны». Летом на нём играют в футбол, а зимой заливают и проводят матчи по хоккею с мячом. Этот вид спорта у них, по крайней мере, раньше был очень популярным, главным даже, и трибуны почти всегда бывали заполнены до отказа. Местная команда чаще всего проигрывала, особенно часто именитому «Енисею» из соседнего Красноярска, но болельщики не разочаровывались – нравилась, скорее, больше сама игра, чем успехи «Саян».

Лет в двенадцать Бурков решил записаться в секцию хоккея с мячом. На коньках катался неплохо, физически был крепкий – взяли. И в первую зиму он занимался с удовольствием, а потом стало тепло, начались сплошные общеатлетические тренировки – пробежки, приседания, ходьба на корточках, прыганье со скакалкой… Особенно ненавистны были занятия по теории, изучение истории хоккея с мячом, зубрение правил.

В общем, Бурков не выдержал, ушёл. Тем более что, как обычно в этом возрасте, то и дело возникали новые увлечения. Бурков именно в то лето, кажется, всерьёз занялся фотографией. Даже упросил родителей купить фотоувеличитель «Ленинград», что было для их небогатой семьи существенной тратой, и по нескольку часов никого не пускал в просторную, совмещенную с туалетом ванную, проявляя и печатая… Потом и это увлечение исчезло, и фотоувеличитель оказался где-то глубоко под кроватью.

А хоккейную клюшку, кстати, мама приспособила для растягивания бельевых веревок на балконе.

Но на матчах Бурков бывал довольно часто, болел, обсуждал игры. Когда подрос, завсегдатаи стали угощать его стопкой-другой самогонки: «На, подсогрейся!» Слава богу, не втянулся в это согревание.

Занимались в Абакане хоккеем почти сплошь пацаны, хотя было и несколько девчонок. Они, правда, очень быстро побросали это дело – вид спорта, а особенно сопутствующие ему тренировки довольно жёсткие… Нет, одна девушка оказалась упёртой, Бурков слышал, уехала в Иркутск, где была женская команда. Как её, интересно, звали?.. Узнать бы, поискать в Интернете. Может, чего-нибудь добилась.

Ни о женском, ни о мужском хоккее с мячом он в последние годы ничего не слышал. Пару раз натыкался в теленовостях – кто-то с кем-то сыграл, кто-то у кого-то выиграл. Сопровождавшие эти известия кадры не располагали к интересу – хоккей с мячом по телевизору смотреть скучновато. То ли дело на трибуне, в морозец, при туманном от дыхания сотен болельщиков свете прожекторов, в легком опьянении, когда и вялая игра становится динамичной, напряженной… Но когда это было… И где… В другой жизни.

А здесь, в Москве, и на футбол часто энергии не хватает поехать, на обычном хоккее раза три побывал за все эти почти двадцать лет. Плюхнешься перед теликом с бутылкой пива, и это кажется пределом счастья…

И тут вдруг столкнулся с теми, кто не просто смотрит хоккей с мячом, а играет. Тем более – девушки. Идут через вокзальную площадь, смеются, что-то обсуждают, машут руками. Румяные, здоровые, живые…

– Извините, – заговорил Бурков, – а вы что, хоккеистки?

Большая часть девушек проигнорировала или не услышала, прошла мимо, но три приостановились.

– Ага, – сказала невысокая, плотненькая, в скандинавской шапочке. – А что?

– Удивительно. Я сто лет и клюшек таких не видел.

– Русские клюшки для русского хоккея, – с вызовом объяснила другая девушка, как раз из тех, у кого клюшка лежала на плече.

– А что, база здесь, в Ногинске?

– Мы – Электросталь. Тренируемся в Обухове.

– Да? И далеко это? – Бурков спрашивал с искренним любопытством, забыв, что с незнакомыми навязчивым быть неприлично, не принято.

– Минут пятнадцать на маршрутке.

– Я-асно… Интересно.

Девушки стали догонять своих; Бурков шагнул за ними:

– Слушайте, и у вас прямо команда? Всерьёз занимаетесь?

– Ну да, – сказала плотненькая. – А как ещё?

– Русский хоккей нужно поднимать! – добавила та, что с клюшкой на плече. – Шведы уже надоели. Через три года мы будем чемпионами!

– Вау! – крикнула ещё одна, в куртке с надписью «Russia».

Бурков провожал их взглядом, мысленно хвалил: «Молодцы, девчонки!» Постоял, помялся. Садиться в электричку не хотелось. Точнее, в Москву не хотелось, обратно в свой кабинет, к делам…

И Бурков медленно пошёл к жёлтым «газелям» на краю площади, возле которых толпились хоккеистки.

Достал из кармана мобильник, глянул время. Половина третьего… Ещё успеет показаться в офисе, подписать договоры… Но всё же набрал номер секретарши.

– Марина, как там?

– Всё в порядке, Роман Сергеевич.

– Я буду часа через полтора.

– Хорошо.

– Если что – на связи.

Да, можно ещё погулять, посмотреть. Доехать до этого Обухова. Рядом, говорят. К тому же повод нашёлся. Хоть глянет… Как играют девушки, ни разу не видел. В Абакане девчонки играли вместе с пацанами – лет до четырнадцати, как говорил тренер, большого различия нет. Пацанов это задевало, и они старались играть против девчонок особенно жёстко, пасы им редко отдавали, вообще гнобили всячески. Может, поэтому те так быстро и бросили секцию…

Стадион был скромный – трибунка человек на пятьсот, мачты освещения почти игрушечные. Но поле, кажется, стандартное, лёд, как заметил Бурков, залит добротно. А может, и вообще искусственный; понять трудно – на улице ощутимо за минус.

Вход был открыт, людей на сиденьях нет. Бурков не знал, матч будет сейчас или тренировка…

В маршрутке он ехал с несколькими девушками из команды. Не заговаривал, но с интересом разглядывал их, горячо обсуждавших какой-то айсшток (приём, что ли, в хоккее)… К спортсменам он всегда испытывал уважение.

Нет, в детстве спорт воспринимался как нечто нормальное, обыкновенное – почти все играли во что-нибудь подвижное, уроки физкультуры любили. Но потом, лет в пятнадцать и позже… Что заставляет этих немногих каждый день тренироваться, тратить силы и время на повторение одного и того же…

Каким-то внутренним потрясением стала для Буркова такая картина.

Год девяносто шестой – девяносто седьмой. Сквер Лужников. Огромный рынок – шумный, с горами коробок, ящиков, грязные палатки. Толкотня, суета, жадность, желание друг друга облапошить, втюхать дрянь…

Но среди китайского барахла можно было наткнуться на фирменную одежду, купить за смешные деньги отличную технику. В Лужники в те годы стекалось всё подряд. Где-то на сортировке застрял вагон с товаром, и владелец, поняв, что возможности отправить его дальше нет, рискуя разориться на аренде вагона, давал приказ везти товар в Лужники и ещё на два-три подобных рынка в Москве, и скорее реализовывать.

Бурков приезжал тогда в Лужники почти каждый день. Иногда покупал вещи для себя, а чаще скупал оптом то, что, знал, можно продать хоть и не быстро, зато в разы дороже. Или, на худой конец, сдать под реализацию.

Это тогда был основной его бизнес, к рынку строительных материалов он тогда только подбирался.

И вот, пробиваясь в этой толчее, придерживая карманы, где были деньги, огромный тогдашний мобильник с антеннкой, Бурков остолбенел, как от миража. За высокой сетчатой оградой по дорожке бежал парень с шестом… Не поняв ещё, кто это, что он делает, Бурков следил за ним с испугом и недоумением… Парень воткнул шест в землю и взлетел.

Это было потрясающе, удивительно, нереально. И одновременно – смешно. Действительно, вокруг кипение реальности, а там, на островке за сеткой… Вот попрыгает он ещё полгода-год, получит травму или не добьётся мало-мальских результатов, а потом поймёт, что пропустил важный – важнейший – период в жизни. Выйдет из этого островка – и что? И что дальше?

Чемпионами становятся из тысяч единицы, а у большинства других судьбы ломаются. И для того чтобы стать чемпионом, мало способностей, упорства, спортивного таланта. Необходимо ещё и везение. Можно показывать замечательные результаты, но быть совершенно не замечаемым. А везения ничем не добьешься. Слепая случайность…

Вот эти девчонки, выходящие из-под трибун на лёд. Такие они сейчас решительные, готовые одержать победу, и ещё множество побед дальше. Стать сильнее всех и поднять чемпионский кубок над головой… Нет, удачи им, удачи.

– Давайте, девчонки! – крикнул Бурков и помахал рукой.

Одна, другая глянули на него, но без улыбок, как-то слишком серьезно. «Видимо, не привыкли ещё к вниманию, – усмехнулся про себя Бурков и добавил: – Ничего-о».

Они катались, приседая, растягиваясь. Готовились…

С кем будут играть, Бурков понять не мог. Сосчитал, их было семнадцать, все в одинаковых серых толстовках… Решил узнать.

Подошёл к девушке, которая хоть и была в коньках, но стояла на краю катка – не разминалась.

– Извините, а что сейчас будет? Матч?

Девушка вблизи оказалась уже совсем не девушкой – ей было явно за сорок, лицо в частых, какие бывают у увлекающихся диетами женщин, морщинах.

– А что? – отозвалась она вопросом.

– Так, интересно.

– Это – тренировка. Будет и двухсторонка… наверное.

– Ясно… Скажите, а это юниорская команда, да? Любители или уже на профессиональном уровне?

Женщина как-то с подозрением посмотрела на Буркова. И снова ответила вопросом:

– А что?

– Да так… Просто интересно.

– Что тут интересного – занимаются девочки и занимаются. Вы же не скаут?

– А? – Бурков не сразу понял. – А, нет, хм, я не скаут.

– Ну так и что?.. – И женщина отвернулась.

Её тон раздражал, подозрительность разрушала хорошее состояние, пачкала хоть и грустноватые, но приятные воспоминания.

Бурков отошёл, глянул время. До следующей электрички оставалось тридцать пять минут. «Ещё постою минут десять, а потом надо выбираться». Уже и солнце стало прятаться за стоящие за стадионом многоэтажки…

Девушки нарезали круги, и одну из них, когда проезжала мимо, Бурков узнал – та невысокая, плотненькая. Но сейчас, на коньках, без пуховика, она казалась стройной, некоторая полнота превратилась в фигуристость.

На мгновение они встретились глазами, и в её взгляде Бурков заметил тревогу.

– Побед вам! – решил подбодрить.

Раскатавшись, команда по знаку той женщины, с которой пытался поговорить Бурков, подъехала к ней. «Тренерша, скорее всего». Подошли и двое мужчин. Тоже, наверное, из тренерского штаба. О чём-то стали разговаривать.

«Установку получают», – объяснил себе Бурков.

Удивление вызвало то, что почему-то то одна, то другая девушка, то мужчины оглядывались на него. Потом мужчины направились в его сторону.

«Сейчас опять начнут выяснять – скаут я или так». И за те полминуты, пока они подходили, Бурков успел представить себя специалистом по открытию спортивных талантов. Ездит по таким вот точкам на карте и привозит в Москву будущих чемпионов…

– Молодой человек, – обратился к нему совсем не похожий на бывшего спортсмена или на тренера дядька в болотного цвета бушлате, – вы тут по какому вопросу?

Вид у подошедших был недружелюбный. И Бурков почувствовал, что заводится.

– А вам нужно докладывать? Это, как я понимаю, не частная территория.

– Это стадион.

– И что? Вход, кажется, свободный.

– Что вас здесь интересует? – суше и жёстче спросил дядька; второй, лет сорока, напоминал то ли боксера, то ли обычного уличного бойца, и он молчал нехорошо – такие разговаривают с трудом, предпочитая вместо слов применять кулаки.

– Смотрю вот, – по возможности миролюбивей ответил Бурков.

– На что?

– Вот… – кивнул в сторону льда.

– На девушек?

– Ну да. А что?

– А то, что нечего.

– Хм! В каком смысле?

– В том, что можно и в полицию, – дядька говорил со всё возрастающей жёсткостью, отрывисто, косноязычно, тоже, наверное, не умея выражать свои мысли. – Пусть там проверят.

Буркова же, наоборот, после некоторого страха перед вторым, напоминающим боксера, стал веселить нелепый диалог.

– Что они проверят?

– Ну, это… – На мгновение дядька замялся, но после этого уже прорычал с настоящей ненавистью: – На предмет педофилии! Подмигивать, махать!

– Вы что – х-ха! – не в себе?! Какая педофилия? Мне нравится хоккей с мячом…

– Там выяснят, что тебе нравится.

– Не тыкай! – зарычал и Бурков.

– Чо, – подтолкнул дядьку похожий на бойца, – звонить в отдел?

– Да надо. Вишь, не хочет понимать.

Похожий на бойца достал телефон, стал в нём что-то набирать.

Поняв, что объяснять бесполезно, а если он ещё задержится, продолжит спорить, то это может вылиться в драку, а там полиция, одуревшие от безделья сержанты и лейтенанты, допросы, протоколы, Бурков развернулся и пошёл в сторону автобусной остановки.

Словно бы защищаясь от оскорбления, какое сейчас нанесли, шептал ответные оскорбления:

– Идиоты! Кретины тупые! Сами вы педофилы! Ур-роды! – И одновременно подсчитывал, через сколько может оказаться в своём кабинете.

Скорей бы, скорей бы…

Content

Роман Валерьевич Сенчин
Квартирантка с двумя детьми
Сборник рассказов

Аркаша

Возвращения

Приближаются сумерки

Шанс

Банальщина

Шутка

Дорога

1

2

3

4

Ёлка

Напрямик

Закорючки

Помощь

День рождения

Суббота

Ждём до восьми

Квартирантка с двумя детьми

Косьба

Хоккей с мячом