Денис Драгунский

Автопортрет неизвестного

Und dies Büchlein ist die Urne

Mit der Asche meiner Liebe.

Heine[1]

Действующие лица

Главные:

Виктор Яковлевич Риттер, старый писатель.

Игнат Щеглов, его ученик, молодой писатель.

Борис Аркадьевич Бубнов, очень богатый человек.

Юля Бубнова, его жена.

Сергей Васильевич Перегудов, министр специального приборостроения.

Римма Александровна, его жена.

Алексей Сергеевич Перегудов, их сын, начальник Лаборатории № 8.

Лиза, его жена.

Лена Сотникова, его подруга.

Генриетта Михайловна Карасевич, профессор.

Оля, ее дочь.

Петр Никитич Алабин, известный живописец.

Алексей Иванович Бычков, проходчик Метростроя, Герой труда.

Аня, жена сначала Бычкова, потом Алабина.

Вася, сын Алексея и Ани Бычковых, пасынок Алабина.

Марина Капустина, бывшая любовница Алабина.

Таня Капустина, ее падчерица.

Николай Евлампиевич Колдунов, искусствовед и критик.

В эпизодах:

Иосиф Виссарионович Сталин, председатель Совета Министров СССР.

Павел Павлович Челобанов, знаменитый художник.

Тоня, дочь Сергея Васильевича Перегудова от первого брака.

Миша Татарников, сосед и друг юности Алексея Перегудова.

Николай Петрович Хлудов, генерал КГБ.

Любовь Семеновна, подруга и компаньонка Риммы Александровны.

Наташенька, жертва обстоятельств.

Не действуют, но постоянно упоминаются:

Ярослав Диомидович Смоляк, начальник Управления специальных разработок.

Саул Маркович Гиткин, учитель рисования.

Леонид Васильевич Бажанов, авиаконструктор.

Антон Вадимович Капустин, зам. главного архитектора Москвы.

Пролог. Риттер

Юля Бубнова решила написать роман.

Но Виктор Яковлевич Риттер забыл слово «навигатор».

Это случилось на вернисаже в одной из московских не слишком знаменитых галерей. Была выставка из длинной серии КБХ, то есть «Клуб бывших художников», затея дочери адвоката Туманова, старого приятеля Риттера, вот поэтому Риттер туда и пошел, хотя на самом деле ему было не так уж интересно. Но надо поддержать хорошую девочку. Девочку сорока с лишним лет, извините. Девочку и ее папу, который над каждым дочкиным проектом держал ладони домиком. Возможно, поэтому успехи ее были столь скромны, – подумал Риттер. Но тут же прикусил свой мысленный язык и стал думать в более благожелательном направлении. О том, что вообще проект очень милый и отчасти возвышенный в смысле справедливости. Рассказать о художниках, которые когда-то были известны – хоть официально, хоть наоборот, в маленьких кружках ценителей, – но потом были забыты напрочь.

В этот раз выставляли этюды и иллюстрации громоподобного соцреалиста Петра Алабина; архитектурные наброски Антона Капустина, в 1930-е годы заместителя главного архитектора Москвы; эскизы театральных костюмов Леонтины Карасевич, в которой только и толку, что она была ассистенткой Бакста в студии Званцевой, то есть в каком-то смысле учительницей Шагала; две картинки и четыре «правки» (то есть исправленные ученические работы) художника-педагога Саула Гиткина. Особым открытием могли стать рисунки критика и искусствоведа Николая Колдунова, который, как оказалось, кроме написания гнусных погромных статей рисовал еще очаровательные натюрморты цветными карандашами. В духе позднего Митрохина, но раньше, чем это делал Митрохин, что особенно удивительно.

Но в целом – ничего выдающегося.

Риттер стоял в полутемном зале – как всегда, галерея располагалась в просторном холодном помещении с кирпичными стенами, крашенными черной масляной краской, – а картины (вернее, картинки, картиночки) были освещены узкими лампами в стальных кожухах. Риттер пришел без жены, и разговаривать было не с кем. Он поцеловал и похвалил устроительницу выставки Ирочку Туманову и, отойдя в сторону от всех групп и парочек, беседовал с Сашей Тумановым, ее папой. Так, ни о чем, о погоде и о такси (пора была уже ехать домой). Риттер говорил, что в прежние годы таксисты были знатоками города. Всех его улочек, переулков и проходных дворов. Риттер даже рассказал, что один его сосед – давно дело было, они тогда еще с родителями жили в коммуналке, – и вот соседский сын пришел из армии с водительскими правами и подался в таксисты. Так вот, рассказывал Риттер, он все Садовое пешком прошел, все развороты и перекрестки запомнил, и центр тоже, ножками, ножками, и только потом за руль сел. Туманов кивал, соглашался, что-то говорил о настоящих рабочих, слесарях шестого разряда, об официантах-стариках, которых теперь тоже не осталось, и, конечно, о старых таксистах, которые знали Москву лучше любого сыщика.

– А теперь они все ездят с этими… – Риттер запнулся. – Ну, как их… Путеуказчиками… Следопытами, что ли…

Туманов вежливо молчал. Наверное, полагал, что подсказывать бестактно, или же думал о чем-то своем.

– Ну, такая как будто живая карта, на планшете, со стрелкой, около руля прикреплена, показывает дорогу, – говорил Риттер, мучаясь от невозможности вспомнить простое, всем известное слово.

Казалось, что по всей голове бегает какой-то шарик, маленький, как маковое зернышко, но тяжелый, металлический, блестящий. Как шарик в казино? Нет, как шарик в редкостной детской игре, она была у него когда-то: размером в нынешний смартфон, но потолще. Зеленый суконный прямоугольник, накрытый сверху стеклом, и там несколько лунок с цифрами, и катается шарик, и надо, покачивая игрушку, загонять шарик в лунки. А еще там проволочные рамки, которые помогают шарику попасть в лунку с цифрой 5, но мешают попасть в лунку с цифрой 100. Риттер вспомнил, как он бесился, тряс этот микробильярд и в конце концов разбил его. Не с досады, а случайно. Уронил на пол и разбил. Быстро, чтоб мама не заметила, мокрой газетой собрал с полу осколки стекла и выбросил сломанную игрушку в мусорное ведро. А шарик закатился куда-то под шкаф.

Но вот теперь он выкатился, и носился внутри головы Риттера, и никак не мог попасть в нужную лунку. Холодный пот выступил у него на лбу, и стало тесно в груди – от страха, что наступает старческое слабоумие, вот и первый сигнал. И тут вспомнил: «Навигатор!»

– По навигатору ездят! – громко сказал он Саше Туманову, который внимательно на него смотрел. – Только по навигатору!

– Да, да. Ты вообще как себя чувствуешь?

– А что?

– Красный стал как свекла. Давление?

– Не знаю. Черт знает. Я домой пойду, пожалуй.

– А фуршет?

– Спасибо, дорогой. – Риттер покачал головой.

– Ира! – крикнул Саша Туманов дочери. – Писателя надо доставить домой!

– А фуршет? – тоже спросила подбежавшая Ирочка. – Виски у нас сегодня – класс, вы же любите виски!

– Боюсь, – сказал Риттер. – Что-то как-то я… Еще раз тебя поздравляю. Роскошный проект на самом-то деле. А кое-что продать можно. Гиткина точно можно. А Колдунова надо еще раскрутить.

– Наверное. Я вам вызову «Убер»?

– Спасибо, Ира дорогая. Возьми денег. У тебя же к карточке привязан?

– Что вы, что вы… – Она стала отпихивать пятисотрублевую бумажку.

– Тогда пойду пешком, и ты будешь виновата!

– Хорошо, хорошо.

Они с Ирочкой еще раз обнялись и поцеловались под пристальным и отчасти тревожным взглядом ее папаши. Разумеется, он тревожился не за здоровье старого приятеля. Он тревожился за дочь свою, у которой была манера заводить романы с папиными друзьями, из-за чего все время откладывалось ее замужество, семья, дети и прочие патриархальные радости, о которых так тосковали Саша Туманов и его жена Соня, Ирочкина мама. Им хотелось внуков, а Ирочке хотелось…

«Чего ты хочешь, деточка?» – спросил ее однажды Риттер. Она приехала к нему домой, привезла папину рукопись: адвокат Туманов написал документальную повесть из юридической жизни и просил друга Риттера посмотреть и дать свою честную профессиональную оценку. Жены дома не было, жена была в Германии у сына – сын Митька там сначала учился, а потом женился на немке. Ирочка вдруг распустила волосы и стала долго причесываться, глядя на свое отражение в книжном шкафу, а потом застыла и стояла так минуты полторы, а потом повернулась и туманно посмотрела на него в упор. «Чего ты хочешь, деточка?» – «Просто жить!» – громко и отчаянно засмеялась она, раскинула руки и повторила: «Жить, дядя Витя! Вы понимаете?» Риттер покивал, улыбнулся в ответ, но вот и всё.

Туманов строго глянул на руку Риттера, в ходе прощального объятия легшую на Ирочкину талию. Так строго и сурово, что Риттер почти почувствовал ожог. Как будто лазером! Он медленно поднял руку по Ирочкиной спине, до ее затылка, потрепал ее по голове и успокоительно поглядел на Сашу.

Потому что в данном случае он был совершенно чист и непорочен и недостойных помыслов в сердце своем не лелеял.

Ирочка посадила его в такси и еще раз чмокнула в щеку.

По дороге домой Риттер читал в уме стихи наизусть, вспоминал имена книжных героев, точные химические названия лекарств, телефоны друзей. Успокоился. Но вдруг забыл, как фамилия художника, которого он только что советовал раскрутить… Снова перепугался. При маразме хорошо помнят старое и тут же забывают новое. Но при каком-то другом его типе – наоборот. Черт. Колдунов фамилия этого художника.

Дома он пожаловался жене на внезапные проблемы с памятью. Она его успокоила своим спокойствием. Ха! Он прямо этими словами подумал. Вот такой стилистический огрех. Как у Льва Толстого: «Своим чутьем она чувствовала».

Но перед сном он открыл книжный шкаф и провел пальцем по стопке дареных и неиспользованных ежедневников. Нашел один небольшой, недатированный, в приятной на ощупь, как будто замшевой, желтой обложке. Хороший цвет, подходящий. Желтая книга – как желтый дом.

Сел к столу и записал на первой странице:

14 сентября 2016 года. Забыл слово «навигатор».

Юля Бубнова решила написать роман, но не просто роман – «много ума не надо, чтоб написать просто роман: зайдешь в книжный, голова кругом, одни романы кругом; и вообще – заведи себе роман и опиши его в романе!» Она любила вот так выражаться, играя словами: «не надо устраивать сцен, ты не на сцене!», «песенка этого певца уже спета», ну и в этом роде. Не просто роман – так сказала она своему мужу, – она решила написать интересный, умный, увлекательный – одним словом, во всех отношениях замечательный роман, который читатели будут рвать друг у друга из рук! Вот так! – вот так сказала она своему мужу.

– То есть ты хочешь написать бестселлер? – ответил ее муж, Борис Аркадьевич Бубнов.

– Если тебе так больше нравится.

– Мне? – он засмеялся. – Мне все равно. Твоя идея. Пиши что хочешь. Лучше, кстати, для начала напиши что-нибудь заумное. Авангард или, как это, постмодерн. Придумай что-то этакое. Как говорится, не для всех, – и он покрутил пальцами над тарелкой, изобразил в воздухе узоры; разговор шел за обедом. – Это проще.

– Ну да, – кивнула Юля. – А потом издать за свой счет?

– Ну да, – сказал Борис Аркадьевич. – В красивом переплете.

– Нет, – сказала Юля. – Не хочу проще. Заумный роман не для всех каждый дурак может. Сиди себе и заумничай. А я хочу именно что бестселлер.

– Ну и? – спросил Борис Аркадьевич.

– Это я тебя спрашиваю: ну и?

– Я тебя не понимаю. – Он слегка пожал плечами и отправил в рот половинку оладушки из протертых кабачков, предварительно макнув ее в греческий йогурт.

Хотя на самом деле он все прекрасно понял.

Понял, что у Юли какая-то новая затея, и дай бог, чтобы не слишком дорогая. Борис Аркадьевич был весьма богат (хотя далеко не олигарх и даже не полумиллиардер), но при этом не то чтобы скуповат, но скорее бережлив. Чуточку прижимист. Он верил, что так и надо себя вести богатому человеку. Борис Аркадьевич с удовольствием рассказывал анекдот про одного знаменитого советского поэта, невероятного по тогдашним меркам богача, который в ресторане за общим ужином заказал себе сто граммов водки и винегрет. Его спросили: «Почему так скромно? Ведь вы такой богатый!» – а он ответил скрипучим голосом: «Вот потому и богатый!..»

Он понял, что придется чуточку раскошелиться, и, главное, непонятно на что.

Юля поняла, что он всё понял, и замолчала.

Стало тихо. У Бориса Аркадьевича зазвенело в ушах и заломило затылок.

Юля умела молчать так, что хотелось сделать что угодно, чтобы это молчание прекратить. Заорать, разбить тарелку, вскочить из-за стола и опрокинуть стул. Или молить бога, чтоб зазвонил телефон.

Юля знала за собой это свойство. Вернее, это умение. Она научилась вот так молчать у тети Оли, а тетя Оля – у своей мамы. «Мама, – рассказывала Юле тетя Оля, – мама умела молчать так, что стены дрожали». Один раз от ее молчания старая оконная рама треснула и вылетело стекло, а на дворе зима. «В ту зиму зима была очень холодная и снежная. С ветром. Как раз метель. А стекольщика не дозовешься, не наше время, застой в разгаре, середина семидесятых. Снег налетел в окно. А виновата все равно была я, потому что мама из-за меня молчала, то есть на меня сердилась».

Так что Юля молчала, глядя в угол комнаты – обедали они не в кухне и тем более не в современной дурацкой комнате, где гостиная соединена со столовой, а столовая – с кухней, а в нормальной традиционной столовой. Теперь это называется «столовая с подачей». То есть столовая, куда прислуга или хозяйка должна носить блюда из кухни.

Столовая была большая, с двумя окнами и тремя дверями. Высокая двойная дверь с матовым рубчатым стеклом открывалась в немаленький квадратный холл, из которого вел – если выходить из столовой, то направо – коридор в просторную кухню. Точно напротив была входная дверь в квартиру. А налево из холла вела тоже двойная, но прозрачная стеклянная дверь в гостиную, которая была ненамного меньше столовой. Гостиная тоже соединялась со столовой, тоже двойной и тоже прозрачной стеклянной дверью – она была левее двери, ведущей в холл. Так что из столовой была видна гостиная, а через гостиную насквозь – парадный кабинет с дубовыми книжными полками, диваном и старым письменным столом. Еще одна дверь в столовой была напротив окон, одностворчатая и глухая, то есть без стекла, она вела в коридор, где были двери в небольшую спальню и еще одну совсем маленькую комнату, которая, очевидно, предназначалась для домработницы, но Бубновы ее использовали как гардеробную и кладовую.

То есть квартира была спланирована странно. Как нынче говорят, нефункционально. Три больших смежных комнаты и две маленьких изолированных. Кто и как тут должен был жить, где располагаться? Но знаменитый советский архитектор Гусев, построивший этот дом в тридцать втором году, мыслил как-то иначе, наверное. Ведь и еще более знаменитый архитектор Мельников сам для себя построил дом с общей спальней на всю семью – он с женой и двое детей, – но зато без платяных шкафов. То есть мыслил еще страннее. Что ж поделаешь! Каждая эпоха мыслит по-своему, и не только книгами и картинами, не только лозунгами и вождями, но и кухнями, спальнями, гостиными. В общем, эпоха мыслит квартирами.

Но Бубновы, Борис Аркадьевич и Юля, не жили в этой квартире. Жили они, разумеется, в особняке под Москвой, а эту квартиру приобрели специально для приемов гостей, для встреч и переговоров. Хотя спаленка тоже была, на всякий случай.

Юля обставила квартиру в стиле тридцатых, с небольшими вкраплениями антиквариата. Дубовая и ореховая светлая мебель, широкие кресла в почти белых холщовых чехлах («Ходоки у Ленина!» – смеялся Борис Аркадьевич, еще заставший старые советские учебники с картинками), но – столик с бронзовыми накладками в гостиной и огромный, всегда раздвинутый стол-сороконожка в столовой, покрытый тяжелой плюшевой скатертью, на которую Юля сверху набрасывала салфетки. И еще настенные часы с боем, доставшиеся от прежних хозяев: эту квартиру они купили года три назад.

Сейчас они сидели за этим грандиозным столом и обедали.

Вернее, уже не обедали. Юля молчала, а у Бориса Аркадьевича кусок в горло не шел. Он застыл с вилкой в руке.

Разжал пальцы и уронил вилку на тарелку. От тарелки отлетел маленький треугольный осколок. Борис Аркадьевич громко сказал:

– К счастью.

Хотя это была очень дорогая тарелка. Поэтому он добавил:

– Если считать счастьем попорченный сервиз.

– А? – Юля вздрогнула, словно проснувшись, и подняла брови. – А… Да, да. Ну, у нас все равно никогда не обедают двенадцать человек.

– Сколько тебе нужно денег? – спросил Борис Аркадьевич.

– Денег? – Она подняла брови еще выше. – Каких еще денег, на что?

– На роман.

– При чем тут деньги?

– Хм, – сказал Борис Аркадьевич. – Ни при чем, ты права. Пачка бумаги и новый картридж для принтера, справимся как-нибудь. Не разоримся, по миру не пойдем. Сама справишься. А? Справишься? Из своих денег?

Юля еще помолчала минуты полторы, полуотвернувшись к окну.

– Или хочешь, я тебе куплю новый «Мак»? Самый-пресамый, – ласково и жалобно сказал Борис Аркадьевич.

Юля молчала. Он следил за ее взглядом, и ему вдруг показалось, что занавеска сворачивается в трубу, как жухнущий осиновый лист или даже как прошлогодний лист, брошенный в костер, – желто-зеленый, он коричневеет, подсвечивается снизу и вот-вот вспыхнет.

– Ну? – почти крикнул Борис Аркадьевич.

– У меня и так самый-пресамый «Мак», – сказала Юля и продолжала молчать.

– Ну!!! – заорал Борис Аркадьевич.

– Мне нужен консультант, – сказала Юля. – Писатель. Хороший писатель, который к тому же опытный литературный педагог и отчасти редактор. Который мне поможет. Сможет помочь. Я примерно представляю себе, кто это может быть.

– Господи, всего-то, – выдохнул Борис Аркадьевич.

Занавеска распрямилась и приобрела прежний цвет.

– Позвони ему, пожалуйста, – сказала Юля. – И договорись. В том числе и о цене. Думаю, что это будет довольно дорого.

Борис Аркадьевич не стал напоминать, что три минуты назад на вопрос о деньгах она сказала: «Какие деньги, ты что». Но, разумеется, не стал ловить Юлю на противоречиях. Он только спросил:

– А кто это?

– Писатель Риттер. Виктор Риттер. Я же тебе говорила, много раз! Это мой любимый писатель, помнишь?

– Помню, – сказал Борис Аркадьевич с некоторым ехидством. – Читал, как же. Ну что же, у каждого писателя есть свои любители и даже фанаты. Это правильно.

– Да, – спокойно сказала Юля. – Я очень люблю писателя Риттера. Что тут такого?

– Да ничего! Все правильно. Может, ты ему сама позвонишь?

– Нет, ты, – сказала Юля. – Мой звонок он может неправильно истолковать.

– Ого! – засмеялся Борис Аркадьевич.

Юля в самом деле очень любила писателя Риттера. Борис Аркадьевич был прав: у каждого писателя – ну почти у каждого – есть свои поклонники. Не только у звезд, лауреатов, любимцев глянца и королей телевизионных шоу. Но даже у таких не особо знаменитых писателей, как Риттер, обязательно есть свой «фэндом» – верные посетители презентаций и подписчики на фейсбуке, которые на любой его пост ставят лайки и сердечки и комментируют: «Гениально!», «В точку!», «Утащу к себе!».

Юле Бубновой нравился Риттер еще и своим обликом. Даже неизвестно, что ей больше нравилось – его сочинения или его портрет, который она увидела на задней стороне обложки и сразу же купила книгу. Риттер был худой, с треугольным лицом, с крупным сухим носом и втянутыми щеками. Седые недлинные, но разметанные волосы. Похож на английского философа Джона Локка. Точнее говоря, похож на Кейсобона из английского романа «Миддлмарч», который Юля прилежно читала со словарем, сама себя обучая английскому – устаревшему, но прекрасному. А уже Кейсобон был похож на портрет Джона Локка, так казалось юной Доротее Брук. Кейсобон был ученый священник, ему было под пятьдесят, а Доротее – всего семнадцать, но она в него влюбилась, потому что он казался ей благородным и, главное, очень умным. У Доротеи и Кейсобона разница была в тридцать лет. А у нее с Риттером? Чуточку больше, но ненамного. Смешно.

– Ничего он не истолкует, – сказал Борис Аркадьевич. – Не выдумывай!

– У меня нет его телефона. Достань. И сам позвони. Так будет правильнее.

Риттер сидел за столом и писал. То есть набирал на компьютере.

«Шмель, – написал Риттер.

Шмель подлетел ближе, присел на лиловый цветок, уцепился лапками за нижний лепесток, сложил крылья и нырнул головой внутрь чашечки, и стебель цветка согнулся под его тяжестью, едва не вытряхнув шмеля, но шмель тут же заработал своими короткими прозрачными крылышками, создавая воздушную тягу, не давая цветку совсем опуститься в траву, и цветок то сгибался, то разгибался в такт работе шмелиного пропеллера, и жужжание шмеля стало отчетливо слышным, но вот шмель напился нектара и отлетел в сторону, цветок снова выпрямился, а звук шмеля потерялся среди дальнего птичьего щебета, треска кузнечиков, лопотания осиновых листьев, но через полминуты шмель прилетел снова, и снова его гудение заслонило все прочие звуки…»

– Тьфу! – закричал Риттер. – Гадость, бессмыслица, пустота!

Его жена подошла к закрытой двери со стороны коридора. Риттер услышал ее шаги.

– Это я сам с собою! – громко сказал он.

– Понятно, – сказала она и прошла мимо – то ли на кухню, то ли в спальню: у них была двухкомнатная квартира, и большая комната, где работал Риттер, называлась «кабинет-гостиная».

Риттер нажал клавишу backspace и стер весь этот дурацкий пассаж про шмеля. Дурацкий, потому что Тургенев и Бунин давно умерли, и хватит уже. Действие! Только действие! Или динамичный диалог!

Тут зазвонил телефон. Не мобильный, а городской. Риттер снял трубку. Приятный женский голос:

– Добрый день! Я могу поговорить с Виктором Яковлевичем?

– Слушаю вас. Это я.

– Вас беспокоит инвестиционная компания «Децептор». У вас есть несколько минут? С вами хочет поговорить президент господин Бубнов Борис Аркадьевич.

– Да? – удивился Риттер. – Интересно, по какому вопросу?

– По личному, по сугубо частному, – ласково сказала женщина. – Соединяю.

– Стоп! – крикнул Риттер. – Не надо!

– Простите?

– Если этот господин мне звонит по сугубо частному делу, то пусть звонит сам!

– Да, да, я сейчас вас соединю, – сказала женщина.

– Вы не поняли! Если он ко мне по личному делу, если я ему за каким-то хреном нужен, то не хвор сам пальчиками в телефон потыкать! А не через секретаршу! Всё!

Он бросил трубку. Сердце билось от злости. Встал и пошел на кухню. Стал капать себе валокордин.

– На кого ты там орал? – спросила жена. Она сидела в углу, на кухонном диванчике, и читала воспоминания Эммы Герштейн.

– Какой-то бизнес-хам.

– Не увлекайся валокордином, там барбитураты. Мозги посадишь.

– Уже посадил… Тоже мне, сокровище! Кому они нужны?

Накапал тридцать капель, развел водой, выпил. Крякнул, как от водки. Пощупал сам себе пульс. Подошел к жене. Нагнулся, взял ее руку, поцеловал. Сказал:

– Пожалей меня.

– Бе-е-е-едный! – протянула она, потрепав его по голове.

– Вишь ты, какой гордец! – сказал Борис Аркадьевич вечером, когда они с Юлей ужинали.

– А ты добейся, – сказала Юля. – Но только лаской. Мне нужно, чтоб он был добрый.

– Нет таких крепостей! – покивал Борис Аркадьевич.

Отказ Риттера ответить на звонок через секретаря насмешил его, но и раззадорил. Лаской так лаской. Назавтра он позвонил сам.

Договорились о встрече.

Риттер настоял на встрече у себя дома. Жене запретил делать уборку. Даже чуточку раскидать по шкафам, как она выражалась, тоже не велел. «Вот валяется плащ поперек подзеркальника, пусть его и валяется!» – «Но это же хозяйке упрек!» – «Нет, хозяину! – захохотал Риттер. – Что не заработал на служанку». Жена пожала плечами и спросила: «Мне прямо в домашнем халате выходить?» Риттер совсем взбеленился: «Вот, вот, вот! Мы уже полчаса готовимся к визиту!»

Повернулся, пошел в кухню, отрезал кусок хлеба, толсто намазал маслом и съел.

Ел и потихоньку успокаивался.

А чего это он, собственно говоря, забеспокоился? Какой-то недоолигарх просит о встрече. Наверное, речь пойдет о биографии этого господина. Или, еще смешнее, о его поучениях, о советах начинающим инвесторам. Финансовому гуру нужна литературная запись его прорицаний. Ну и что? Заломить цену или отказаться.

Риттер боялся унижений. Он порою видел их там, где ничего подобного не было. Ну в самом деле, чего унизительного в том, что крупный бизнесмен звонит тебе через секретаря? Или, например, в том, что на встрече писателей с читателями в городе Твери твое выступление поставили на три часа дня, а не на двенадцать, как Алексея Карманова, и не на семь, как Аглаю Панину? Но Риттер нахлебался унижений с ранней юности. Мелких, вроде бы незаметных, но противных. Вроде бы никто и никогда его публично не унижал, не срамил, не высмеивал, ни дома, ни в школе. Казалось бы, все наоборот, родители его любили, а учителя ставили в пример, но вся кожа, вся кожа души, извините за выражение, свербела и чесалась от ежедневных мелких уколов. Как после парикмахерской колют состриженные волоски в воротнике свитера и проваливаются вниз, впиваются в футболку и жалят оттуда, и хочется бросить футболку в стирку, а самому – принять душ. Стиральной машины у них не было. Витя стирал свои рубашки и футболки в тазу, ставя его на табурет, поставленный в ванну. Тер воротники щеткой. Стиральная машина появилась уже потом, когда он женился, да и то не сразу. Лет пять он еще стирал вручную – свои рубашки, детские ползунки и маечки, ну и белье жены заодно. Выстирывал желтые пятнышки на трусиках, чувствуя нежность, любовь, даже что-то вроде фетишистской страсти, но и досаду, но и привычную истому униженности.

Все началось в школе. Школа была в переулке между Шаболовкой и Ленинским проспектом, а там было три очень важных дома, где жила советская элита, в основном академическая, но и министры тоже попадались. Было много ребят оттуда. С Витей они вроде бы дружили, но только в школе. К себе не звали. Ну, может быть, раз или два он в эти непомерные квартиры заходил, взять книжку, вернуть книжку. Впрочем, он особо не напрашивался. Страна была советская, но всякий сверчок – если хотел нормально жить – разбирался, где чей шесток. Твердо знать, что есть компании, куда ты не вхож, было унизительно. Знать, что есть девочки, которые никогда не пойдут с тобой в кино или просто погулять, – унизительно вдвойне.

Унижением была бедность. У ребят из класса в кошельках – он видел не раз, например, в театральном буфете – были желтые бумажные рубли, зеленые трешки, синие пятерки, а иногда посвечивала и красненькая, а у него – мелочь в кармане, пятнашки и двугривенные. Одет он был гораздо хуже остальных. Деньги, кстати, в семье были – не такие, как у академиков, но все-таки. Папа был журналист, работал в «Социалистической индустрии», была такая странная газета. Закрылась в конце перестройки. А тогда-то – газета ЦК КПСС, не «орган», конечно, не «Правда» и не «Комсомолка», но все-таки. Хорошая зарплата и гонорары за статьи в других журналах: папа был научно-промышленный журналист, писал о внедрении новых открытий на производстве. Но денег все равно не хватало; на модные тряпки для студента – глупости какие! Тем более что надо было выплачивать за кооператив. А когда в редакции давали талоны на дефицит, то все доставалось маме.

Разумеется, Витя ничего не просил. Хотя было досадно. Досаднее же всего было то, что папа воспитывал в нем нарочитую скромность. Но скромная одежда в отсутствие фирменных джинсов и замшевой куртки – это же просто ужас, приют и оборванство, полушерстяные брючки с выбитыми коленями и пиджак с лоснящимися локтями.

Но папу тоже можно понять – тяжело ему жилось и нервно. Испуганно. За первую же серьезную статью отсидел два года. Там был странный, даже можно цинически сказать, смешной случай: папа написал о молодом перспективном ученом-военном-инженере, который возглавил большой, очень важный завод, статья называлась «Сталинский кадр», и ее напечатали аж в «Правде», в 1951 году. Папе тогда было двадцать три года, только что закончил отделение журналистики при филфаке МГУ. Он с газетой в руках прибежал делать предложение любимой девушке, она согласилась, они расписались, а через полмесяца его забрали: сталинский кадр оказался вредителем и шпионом. Дальше было еще смешнее: через четыре дня сталинского кадра выпустили и жену его шпионку выпустили, немецкую инженершу, которую тот из Германии привез после победы, но папа об этом узнал только через два года. Потому что про него забыли. Его не судили и даже толком не допрашивали, он отсидел во внутренней тюрьме МГБ до апреля пятьдесят третьего года, когда его просто выкинули из камеры. Вывели из дверей и сказали: «А ну, чеши домой!», не выдав никаких документов, но взяв подписку о неразглашении. Домой шел пешком с Лубянки на Можайку, часа три топал, стер ноги в кровь о чужие великоватые ботинки (какие выдали, такие и надел; сами понимаете, когда тебя вдруг выпускают из тюрьмы, как-то глупо говорить: «Нет, погодите, вы сначала верните мои собственные туфли»). Долго мыкался, пока его взяли на работу, но он был упорен, как горный осел, – он сам так говорил, тут была какая-то многослойная ирония, вспоминался «горный орел» из речи Сталина, – и вернулся в научно-промышленную журналистику. Девушка, кстати говоря, его дождалась, с ребенком на руках, это и была мама, а ребенок был Витя. Папа ее обожал. Каждую лишнюю копейку тратил на нее, а Вите говорил: «Что парню надо? Куртка, свитер, штаны из чертовой кожи, башмаки и беретка! И вперед, на штурм вершин мироздания!» Они с мамой так любили друг друга, что его почти не замечали. Они любили друг друга нежно и преданно, ласково и послушно друг другу, но это была любовь двух очень напуганных людей. Папина тюрьма и мамины мытарства с младенцем отпечатались в их душах на всю жизнь. Папины упрямые старания выкарабкаться, приспособиться, добиться, заявить о себе сталкивались со страхом: что вот завтра заявишь о себе, а послезавтра за тобой придут.

Наверное, размышлял уже взрослый Риттер, для папы успех намертво связался с ужасом, горем, болью, крахом всего. Напечатал статью аж в самой «Правде», все поздравляют, обнимают, руку жмут, сулят успехи – и тут же арест. Еще был случай, папа рассказал почти перед смертью: он написал в начале шестьдесят восьмого года статью об академике Сахарове. Без имени и фамилии, естественно. Так, вроде бы вообще, о гениальном инженере, который изобрел сверхоружие. Заглавие «Русский громовержец». Отнес в журнал «Знание – сила». Все были в восторге. Но буквально через месяц громовержец напечатал за границей свои диссидентские размышления. Спасибо главному редактору товарищу Филипповой, просто выкинула статью из номера, а папе при встрече поднесла кулак к носу, но и всё. А если бы на ее месте была какая-нибудь сволочь? Сообщение в органы – и конец карьере. Вот такой неразрешимый конфликт – желание успеха и страх выделиться из ряда. «Самое дорогое у человека – это жизнь, – говаривал папа. – Она дается ему один раз, и ее надо прожить так, чтобы тебя никто не заметил». Папу было жалко до ужаса. Он умер в семьдесят девятом, печально думал Виктор Яковлевич уже в двухтысячные годы, а родился в двадцать седьмом. Ужас даже не в том, что он мало прожил, всего пятьдесят два года. Ужас в том, что советская власть была для него вечной. Родился при Сталине, умер при Брежневе.

Отсутствие блата – вот что еще мучило Витю. Звучит некрасиво – ну хорошо, давайте это назовем «полезными знакомствами» или «социальным ресурсом». Все кругом всё доставали по блату: от вкусных вещей до красивой одежды. Лечились по блату, учились по блату, билеты на поезд доставали по блату. Но папа гордился, что живет честно и что им ничего лишнего не надо. А когда появлялся блат, он упирался в родительскую прижимистость.

В редакции давали «заказы», то есть продуктовые наборы, но только по праздникам. А тут надо было принять гостей, маминых родственников из Куйбышева. Витю послали к знакомому директору гастронома – знакомому не родителей, а знакомому знакомых, через пятые руки, и вот он пришел: «Здравствуйте, я от Михал Михалыча, он звонил», – и директор, листая на своем столе какие-то сальные листочки, исписанные кривыми крупными буквами, фамилиями и телефонами – тот еще грамотей, небось! – спрашивал: «А когда звонил, напомните… Ага, ага, ваша фамилия… Витя Конников, так?» – «Так, так». Директор и оглядел его и ничего не понял. Потом понял, что это какой-то чужой мальчик. Мальчик по поручению. Племянник, возможно.

– Ну, чего тебе, Витя? Ничего, что на «ты»? Отпустим тебе, Витя, хороший заказик. Ниночка, принесите Вите заказик.

Папа дал ему двадцать рублей. У него в кармане было еще рубля три. Два рубля бумажных и мелочь. Заказик, принесенный Ниночкой, – картонная коробка, которую она поставила на соседний с Витей пустой стул, стоил двадцать три восемьдесят. Цифра была написана карандашом на картонке.

– Нам столько много не нужно, – сказал Витя и покраснел.

– Отложить чего-нибудь? – все понял директор, но на всякий случай уточнил, снова перейдя на «вы»: – А вы, Витя, какой суммой располагаете?

Вспотев от стыда, он выложил деньги и выгреб из кармана всю мелочь. Получилось двадцать три пятьдесят.

– Вы где живете? – зачем-то спросил директор.

– На Шаболовке.

Директор забрал двадцать два рубля. Рубль пятьдесят оставил.

– Езжай на такси, Витя. Тут хватит. А ящик тяжелый.

Витя чуть не заплакал от унижения и благодарности одновременно.

Выйдя из «Гастронома», подумал, что ящик не такой уж тяжелый, и решил дотащить его до остановки, а там пешком недалеко. То есть решил сэкономить полтора рубля. Устал. И еще по дороге подрался с какой-то мелкой шпаной. Два паренька хотели отнять у него коробку: не продукты забрать, не блокада, слава богу, а так, покуражиться. Дергали за веревку и говорили: «Ух ты! Копченой колбаской пахнет! Поделись! Ты что, миллионер, что такой жадный?»

Витя был тощий и не очень рослый. Он не мог взять за грудки и внушительно тряхануть или крепко оттолкнуть, как делали здоровые ребята. Он мог либо убежать, либо уже бить изо всех сил в переносицу или в глаз. Конечно, он почти всегда убегал. Ну или как-то договаривался. Но бежать с таким ящиком было невозможно. Витя занимался карате, ходил в подвал ЖЭКа в секретную группу, к тайному тренеру, потому что карате было запрещено. Хотя, конечно, на самом деле это было никакое не карате, а дрыганье ногами и маханье руками в дурацких позах, но зато с боевыми выкриками. Плюс битье ребром ладони по доске, обмотанной толстой пеньковой веревкой. Доска называлась «макивара». В общем, театр для себя. Но Витя верил, что овладевает тайным смертоносным «искусством голой руки». Поэтому в ответ на приставания этих шпанят он поставил ящик боком на асфальт, уперся в него, подпрыгнул и сумел-таки врезать одному из них ногой в живот. Тот повалился, визжа: «За что бьешь, сука? За что?» Другой тут же убежал. Вот это «за что бьешь» возмутило Витю, привело его в бешенство, которого он за собой не знал. За что? За то, что ты отнять у меня хочешь колбасу, которую я несу папе с мамой! На секунду ему показалось, что сейчас на самом деле блокада, голод, и он несет хлеб умирающим старикам родителям. Он ударил этого шпаненка ногой еще раз и еще. Наверное, он бы его совсем покалечил, но тут показался трамвай.

Директор назвал его Витей Конниковым.

Все правильно.

Риттер – это был псевдоним. Это смешно вышло. После журфака Витя Конников устроился в «Московскую правду», в отдел культуры. Этот отдел на всю газетную Москву был знаменит фамилиями сотрудников: Балаш, Кубарь, Весс, Дрозд, Бердыш и Атаман. И все фамилии настоящие, паспортные! Две последние – женские, Татьяна Бердыш и Лариса Атаман. Ну что в такой компании делать Конникову? Псевдоним придумывали всем отделом. Хотелось как-то привязать к коню, к всаднику. Рейтар? Райдер? «Еждец!» – смачно сказала по-польски Лара Атаман. Решили, что лучше всего Риттер. Рыцарь – он ведь тоже на коне.

Потом он сумел сменить фамилию в паспорте.

На еврея он совсем не был похож, и через несколько лет его стали спрашивать, нет ли у него немецких корней. Не станешь же всем и каждому объяснять, что он – Витя Конников, а псевдоним ему придумали ребята в отделе культуры газеты «Московская правда». «Да, – кивал он, – некоторым образом, отчасти… Русский немец. Из немцев Поволжья? Нет, не совсем… Из немцев, что жили вокруг Петербурга. Приехали в начале девятнадцатого века. При императоре Александре Первом. Еще до войны тысяча восемьсот двенадцатого года». Он даже прочитал что-то об этом, чтоб его слова о предках звучали исторически вероподобно, а к пятидесяти годам более или менее сносно выучил немецкий. Читал Келлермана и Томаса Манна, Гофмана и Лессинга. Собрал небольшую, но очень красивую библиотечку немецкой литературы – в магазине «Дружба» на улице Горького продавались аккуратные старомодные томики из серии BDK, в цветных матерчатых переплетах с золотым тиснением. Читал сначала со словарем, а потом почти свободно и даже получал поэтическое удовольствие от «Книги песен» Гейне, но говорил плохо, с ужасным акцентом. Но придумал хитрость: слегка глотал окончания и объяснял, что это диалект – так бабушка говорила… А к шестидесяти и вовсе уверился, что он на самом деле немец и дедушку звали не Иван Федорович, а Иоганн Фридрихович.

В отделе культуры работать было весело, интересно, вполне денежно, но тоже унизительно: брать интервью или писать статью о человеке, который если не глупее, то, уж конечно, не умнее и не талантливее тебя. Наверное, настоящий журналист должен любить своих героев, настоящий критик – любить своих писателей, но Витя думал только об одном: не хочу писать о чужих книгах, не хочу писать о каких-то там писателях – хочу, чтобы писали обо мне, о моих повестях, рассказах и пьесах. Поэтому однажды воскресным утром он заправил в пишущую машинку бумагу и написал: «Вечер памяти. Рассказ». Рассказ был о том, как вдова ждет гостей на годовщину смерти мужа. Пригласила человек десять, наготовила, накрыла стол, а никто не пришел. Поплакала, запихала закуску в холодильник, а назавтра на работе рассказывала, какие люди у нее были, какие тосты говорили и как все друзья до сих пор помнят ее покойного мужа. Рассказ, конечно, не напечатали. В «Новом мире» приятная пожилая дама сказала: «Рассказ неплох. Рассказ даже хорош. Но, – она снисходительно улыбнулась, – это все-таки не новомирский уровень». Витя порвал рассказ в клочья, все четыре экземпляра, выбросил во дворе в канаву, там как раз меняли трубы и взрыли газон (не в мусорное ведро выбросил, не в урну, а именно в землю, чтоб похоронить!), но затею стать писателем не оставил.

Упрямо и понуро, как его папа, то есть как ослик на горной тропинке, Витя Риттер носил свои сочинения в журналы, в театры и на киностудии: рассказы и повести, пьесы и сценарии. Печатали едва-едва, рассказик в год. Две инсценировки поставили где-то далеко от Москвы. Заказали экранизацию для телевидения. На его пьесы откликались совсем никудышные режиссеры, у которых ничего не получалось в самом простом, техническом смысле: ставить негде и не с кем. «Слава льнет к славе, сила к силе, а чепуха к чепухе, – тоскливо думал Витя Риттер. – Сила усиливает силу, а чепуха делает чепуху еще чепуховее. Слабость ослабляет слабость».

Успех пришел внезапно и как-то по-уродски. Унизительно и обидно. Был 1987 год, семидесятилетие Октября. Времена странные – уже перестройка, но еще советская власть. Гласность объявили, но «датские» спектакли никто не отменял. Знаменитейший московский режиссер собрался ставить пьесу столь же знаменитого драматурга, где впервые очень человечно показывался не только Ленин, но и Троцкий, и Бухарин, и Каменев с Зиновьевым, и даже, представьте себе, Сталин. «И Ленин такой молодой, и Сталин еще не злодей». Пьеса была о том, что все они в октябре 1917-го были просто люди, разночинцы и полуинтеллигенты, огорошенные свалившейся на них громадой власти. Суетливые, недальновидные и, главное, очень склочные – оттого что растерянные. Перестройка, вы же понимаете, – писатели осмелели. Но и советская власть пока еще была жива, и цензура не дремала. В министерстве культуры великому режиссеру сказали, чтоб он думать забыл об этих фокусах. Нечего ставить к юбилею? Ну и не ставь ничего, старый дурак! Никто тебя из партии не погонит, не бойся. Однако в литчасти театра как раз валялась пьеса молодого драматурга Виктора Риттера, тоже острая, актуальная и все такое, но без Сталина и Троцкого; нечто про современную молодежь, которая на задворках районного Дома культуры ставит комедию про комсомольцев-синеблузников. Название – «Мечтатели». С одной стороны, борьба прогрессивной энергичной молодежи против застарелой трусливой дирекции и много музыки и танцев – ну просто «Карнавальная ночь» в перестроечном варианте. С другой стороны, революционная преемственность поколений. Но, с третьей стороны, еще и серьезный кукиш в кармане: в 1920 году один комсомолец мечтает, что через двадцать лет, в далеком 1940 году Маяковский напишет лирическую пьесу о любви, а Гумилев – героическую поэму о Красной армии. Всего одна реплика, но зато какая! Бьющая наповал. Ударом карате, с разворота – ногой в грудь, и привет. В общем, знаменитый режиссер, которому запретили ставить про Троцкого и Сталина, объявил в интервью «Известиям», что к семидесятилетию Октября он ставит пьесу молодого драматурга Виктора Риттера «Мечтатели». Тогда театральная жизнь в СССР была такая, что областные театры во всем копировали Москву, особенно же в смысле репертуара. Тридцать два театра по всей стране схватили пьесу Виктора Риттера и начали репетировать. Правда, реплику о Гумилеве и Маяковском цензура выкинула, но уж ладно. Главное – внезапная известность. Встречи с журналистами, семинары молодых писателей, поездка в Венгрию в составе делегации деятелей культуры, и еще главнее – под это дело удалось быстро напечатать кое-что из прозы и заключить договор на многосерийный телефильм.

Но Витя Риттер ждал настоящей славы. Мечтал, как на премьере «Мечтателей» на сцене того самого, знаменитейшего московского театра он выйдет на сцену кланяться. Как режиссер позовет его из первого ряда партера царственным, но уважительным жестом. Великий мэтр тряхнет своей седым чубчиком и громко скажет: «Автор!» – и театр зайдется в аплодисментах.

Тем временем автор пьесы про Ленина, Троцкого и Сталина кое-что поправил, кое-что смягчил, убавил человеческого и прибавил революционного, достучался до помощника Горбачева товарища Черняева – и пьесу разрешили, и великий режиссер взялся ее репетировать. Однако позвонил, объяснил ситуацию, извинился. Прислал приглашение на премьеру на два лица. Из-за этого Витя возненавидел его еще сильнее.

«А может, пойдем все-таки?» – спросила Витю жена. «В чужом пиру похмелье!» – мрачно сказал Витя. Все-таки пошли. Было не так унизительно снаружи, как невыносимо внутри. В антракте мэтр пожал Вите руку, познакомил с его удачливым соперником – пожилым, полным, астматическим мужчиной – и даже сказал что-то вроде: «Очень, очень талантливый молодой писатель». Очень, очень приятно! Рядом с мэтром стояла его дочь, почти очаровательная высокая девушка в красном платье с голой спиной, как на зарубежном кинофестивале. На ней были тонкие парчовые туфли, но размер, наверное, сорок второй. Через парчу проступали некрасивые пальцы. Надела бы лаковые, дурочка… Она смотрела на своего отца неприлично обожающим взглядом. Он ловил ее взоры и счастливо улыбался в ответ. Все кругом были счастливы. Витя ненавидел мэтра сильнее, чем удачливого соперника. В конце концов, этот задышливый советский классик тут ни при чем, он ничего Вите не обещал. Он играл в свою игру. А режиссер – обещал! Пожимал руку, подсаживался рядом, обнимал за плечо, дымил сигаретой прямо в ухо, чиркал синим карандашом по машинописи… Да, он тоже играл в свою игру, но Витя у него был пешкой. Витя смотрел на него и ненавидел его до озноба. Хотелось придумать ему страшную кару, зверскую казнь, несчастную судьбу. «Вот пусть твоя любимая дочурочка тебя люто накажет!» Как – он не знал, но хотел, чтобы очень люто. Это сказалось как будто бы само, как будто в уме прозвучало, и Витя даже испугался таких жестоких мыслей. И главное, за что такая кара? Несправедливо! Ведь благодаря мэтру он, Витя Риттер, стал почти знаменит и даже некоторым образом богат, и дальше всё пошло неплохо.

Когда с режиссером потом произошло страшное несчастье, Риттер чуть ли не в церковь ходил каяться, к священнику обращался, но священник успокоил: это суеверие, нет никаких заклятий и проклятий. Желать ближнему беды и погибели – грех, но эти желания не имеют вредоносной силы. Спасибо, батюшка!

А веселую пьесу «Мечтатели» он потом – сильно потом! – переделал в драму «Лжецы». Там герои прекрасно знали обо всех жестокостях коммунистов и чекистов и даже отчасти предвидели грядущие беды России, но лгали себе и людям, танцевали и пели песенки. Карнавальный ад.

Сейчас Риттеру было шестьдесят шесть. Он, как писали критики, «прочно занимал свое собственное место в современной российской литературе». Иначе говоря, отнюдь не звезда, но и не полное барахло.

Что же касается Бориса Аркадьевича Бубнова, то он пребывал в том последнем возрасте, когда кажется, что вся жизнь впереди. Ну не вся, но еще такой большой кусок, что думать о старости и смерти еще рано и кажется, еще можно сделать все что угодно. Развестись, жениться снова, родить и вырастить ребенка. Бросить прежние занятия, получить совсем другое образование и сделать новую карьеру. Уехать и начать новую жизнь за границей. Именно так: прожить еще одну жизнь. То есть ему было сорок пять лет. Правда, буквально позавчера он ощутил нечто новое и тревожное. Сидя в сортире, он протянул руку, взял баллончик с освежителем воздуха и пшикнул, как полагается, вверх. Через три секунды почувствовал холодок на макушке. Мельчайшие капельки освежителя опускались вниз, садились на его голову и холодили ее. Почему? Значит, он лысеет? Встав, он подошел к зеркалу, чуть пригнулся, взглянул на себя исподлобья. Вроде нет, никакой плеши. Пшикнул еще раз. То же чувство нежного холодка. Раньше этого не было. Значит, волосы начали редеть. Значит, какой-то перевал пройден. Но ничего! Еще хватит времени и сил на несколько интересных проектов. В том числе и на роман, который затеяла написать Юля.

К Риттеру он приехал точно в назначенный час, был вежлив по-западному, поэтому и называл его «господин Риттер». Изложил суть просьбы, она же заказ: жена хочет написать роман, и ей нужна помощь мастера.

– Вы хотите, чтоб я или некто по моей рекомендации написал роман, который ваша жена выпустит под своим именем? – Риттер был резок.

– Ни в коем случае! – Бубнов был мягок и просителен. – Господин Риттер, нам нужна именно помощь мастера. Уроки, наблюдение, подбадривание, работа над ошибками. Теперь это называют «коучинг». Но я предпочитаю выражаться по старинке. Помощь мастера, вот так правильнее всего.

Риттер задумался, искоса глядя на Бубнова.

Вдруг показалось, что он его где-то видел. И не просто мельком, а был с ним неплохо знаком. Тем более что Бубнов вдруг сказал:

– А мы с вами, кстати говоря, соседи. Петровского, один.

Ого! Тот самый дом, где жили все эти министерско-академические отпрыски. Неужели они учились в одной школе? Но сколько ему лет? Нет, не может быть, он моложе лет на двадцать.

– Года три назад купили там квартиру, – объяснил Бубнов. – Так-то мы за городом живем, а это для встреч, ну и гостей позвать. Не всем же удобно ехать в наши края…

– Да, конечно, – покивал Риттер и снова замолчал.

– Ну и что вы мне скажете в ответ на мою просьбу? – сказал Бубнов.

– Я не просто молчу, – сказал Риттер. – Я думаю. Надо как-то сообразиться с планами…

– Да, конечно, – кивнул Бубнов и тоже замолчал.

Он глядел на Риттера и думал пошлыми словами: «Что она в нем нашла?» У него было страшное чутье на чужие мысли и желания, недаром ему люди мешками несли деньги. Он сразу понял, что у Юли в голове живут какие-то фантазии о Риттере. Что всё это не просто так. Нет, скорее всего, там ничего не было, но что-то все-таки было. Но что? И главное, чем ее мог привлечь этот небогатый и неизящный старик?

Тем временем в дверь без стука вошла жена Риттера. Бубнов быстро оглядел ее: почти ровесница хозяина, то есть за шестьдесят, высокая, даже стройная, хоть и полноватая, натуральная блондинка, только начинающая седеть; волосы высоко подобраны на макушке, маленькие очки, домашний халат.

– Пардон, – сказала она.

Взяла с полки книгу и вышла, но на пороге обернулась:

– Хотите чаю? Или кофе?

– Благодарю вас, нет, – сказал Бубнов, вставая с кресла, и обернулся к Риттеру. – Господин Риттер, представьте меня вашей жене!

– Рекомендую, господин Бубнов, – сказал Риттер.

Она протянула Бубнову руку и сказала:

– Очень приятно.

Потом вышла и закрыла за собой дверь.

– А как зовут вашу жену, господин Риттер? – спросил Бубнов.

– Нетрудно догадаться, – холодно сказал Риттер. – Госпожа Риттер ее зовут. Дайте мне еще немного поразмыслить.

Совсем недавно, полгода назад, они чуть было не развелись.

«Хочу напоследок пожить одна», – сказала она, вернувшись из больницы с ужасным диагнозом. Страшно сказать, но он на секунду обрадовался. Как жаром обдало чувство близкой свободы. Даже картинки замелькали в уме – что это будет, как это будет. Но через полсекунды стало стыдно, невыразимо стыдно, и тут же клятвенная мысль – останусь с ней навсегда, до последней минуты, а потом ни за что не женюсь. Хотя какое женюсь – шестьдесят шесть лет. Но, с другой-то стороны, у двух, даже у трех семидесятилетних приятелей были годовалые дети от новых молодых жен. От бодрых, сильных, крепких женщин лет сорока. Нет, никогда, только не это. Утром, когда она вставала и шла в кухню пить кофе, он нюхал и целовал ее подушку и чуть не плакал от раскаяния, умиления и желания жертвы. Через две недели оказалось, что все в порядке, плохого диагноза нет. Она сказала, что врачи ошиблись. Но уходить решила все равно.

– Ну, раз уж я собралась, – сказала она. – Я уже как-то привыкла к этой мысли.

– Почему?

– Хочешь честно? – спросила жена. – Ты мне надоел.

– Почему?

– Не знаю. – Она сказала с искренним смущением.

Как человек интеллигентный, подкованный и следящий за событиями, которого вдруг спросили про какой-то нашумевший спектакль: «Ты, конечно, был, видел?» – смущенно отвечает: «Нет, не был», разрушая свой образ театрала, знатока и ценителя, но врать было бы еще хуже.

Риттер испугался, что она на самом деле уйдет, просил ее остаться, даже умолял, говорил, что не сможет жить один. Она отвечала, что ничего страшного: она уже много лет живет одна и не сдохла, как видите. «Как одна?» – Риттер мотал головой и жмурил глаза, не понимая. «Да очень просто, – грустно говорила она. – Я жила тобой одним и еще Митькой (это был сын). Митька уехал, а ты за всю жизнь на меня ни разу глаз не поднял от своих сочинений… Нет, я очень уважаю твою работу и кое-что даже люблю, кое-что здорово написано, но я ведь живой человек!» Риттер обидчиво начинал перечислять премьеры, вернисажи, банкеты и путешествия-поездки. «Ведь мы всюду были вместе!» – «Так ничего и не понял. – Она взмахивала рукой, длинной узкой рукой с золотым пушком выше запястья. – Я была наполнена тобой, ты занимал меня всю, целиком. Твоя работа и твое здоровье, купить-приготовить-вымыть-убрать, а еще прочитать и поговорить, ты был мое всё. А я тебя не интересовала. Ты был занят только собой. Во мне был только ты, а в тебе не было меня, ни капельки, ни крошки, ты не мог запомнить про меня ничего. Вот и получается: я полна тобой, а ты мною пуст, то есть я оказалась совершенно, совсем пуста… Получается, что во мне не было меня, какая-то удивительная пустота…» – «Не понимаю!» – «Верю, верю!» – то ли смеялась, то ли морщилась она.

Потом она прекратила эти разговоры. Ни да, ни нет, ни «остаюсь», ни «ухожу». Так и жили, не объяснившись до конца.

А тут еще этот Бубнов со своей женой, которая захотела написать роман.

Нет, конечно же. Времени мало, времени нет, надо свое дописывать. Да и вдруг у него на самом деле начинается маразм и склероз, то есть и время упустит, и перед людьми опозорится. Перед этой дамочкой, а через нее – перед всем светом.

– Может быть, вы мне дадите ответ завтра или когда вам будет удобно? – спросил Бубнов, пошевелившись в кресле, потому что прошло уже минуты две.

– Хорошо. Впрочем, вот. Ответ готов. Хорошо, я вам помогу. Но, так сказать, верхним надзором, если угодно. Читать готовые большие куски. Советовать, если увижу, что мой совет нужен. Но постоянно работать с автором я не смогу. Постоянно работать будет мой ученик. Мой лучший ученик. Мой любимый ученик. Очень одаренный молодой писатель. Хороший редактор. И вообще приятный человек. Уверяю вас, он будет работать прилежно и добросовестно.

Бубнов поднял брови, но потом сказал, что передаст это своей жене, и уж как она решит. Риттер сказал, что он, в свою очередь, позвонит своему ученику и обрисует ситуацию. В общем, созвонимся через пару дней.

– Но самое главное, – добавил Риттер. – Этот человек будет работать только над вашим романом. Только и единственно. Не отвлекаясь более ни на что.

– Да, – сказал Бубнов.

Это сильнее всего понравилось Юле. Чтоб ею занимались, не отвлекаясь более ни на что.

Молодого писателя звали Игнат Щеглов. Ему было двадцать шесть, по образованию филолог, но диссертацию защитил по философии. Уже успел напечатать две книги.

– А вам это зачем? – спросила его Юля. – Писали бы себе дальше свои собственные книги. Это же год на выброс.

Он ей понравился. Она посмотрела его повести. Ничего. Нормально. Грамотно и внятно, хотя без особой оригинальности. Но это как раз то, что надо. Не будет тащить за собой, навязывать свой стиль. Выглядит прилично: хорошего роста, приятный голос, аккуратно одет, по разговору видно – неглуп и начитан, держится достойно – не лебезит перед заказчицей, но и никакой тайной иронии к богатой дамочке. И никаких чарующих взоров, что тоже важно.

– Почему же на выброс? – сказал Игнат. – Это интересный опыт, мне кажется. И потом, может быть, я из ваших отходов и обрезков какую-то свою повесть сооружу.

– Но-но! – подняла палец Юля. – Все мои обрезки – мои, и никаких.

– А мои? – тут же возразил он. – Я же вам что-то буду предлагать, какой-то текст. Вы, скажем, возьмете половину. А вторая половина моя? Или нет?

– Это мы будем уже конкретно решать в каждом случае, – сказала Юля. – Теперь давайте о деле. Где, когда и почем.

Игнат Щеглов запросил очень много. По цене психоанализа: сто евро в час. Но сессия – четыре часа. Минимум две сессии в неделю – понедельник и четверг. А лучше – понедельник, среда, четверг. Вот и считайте, Борис Аркадьевич, во сколько это вам станет.

Где? Разумеется, в отдельном офисе. Через неделю он снял квартиру недалеко от метро «Беляево». Улица генерала Антонова, семь. Юля приехала посмотреть. Однокомнатная, с небольшой кухней. Новенькая икейская мебель: письменный стол, кресло рабочее, кресло для отдыха, раскладной диван с высокой спинкой. Книжный стеллаж, шкаф и комод. В кухне тоже все новехонькое: электрочайник и микроволновка, маленькая стиральная машина, несколько тарелок и чашек. Из окна виден Битцевский парк. Прохладный ветер оттуда.

Юля села на диван. Подсунула под спину подушку, тоже икейскую, с черно-желтыми узорами. Поерзала, подрыгала ногами, раскинула руки по диванной спинке. Затылком и шеей попробовала, удобно ли опираться. Сказала:

– Через неделю начинаем. А у вас есть семья?

– Мама и папа, – сказал Игнат.

– Тогда давай на «ты», – сказала Юля.

Часть первая. Вечер памяти

– Давай начнем так, – сказала Юля, листая записную книжку. – Вот прямо с места в диалог. Ты готов?

– Готов, – сказал Игнат.

– Тогда, например, вот так. Слушай и записывай.

– Ты что, будешь диктовать, а я – печатать?

– А как же! За сто евро в час – нормально. А ты как себе представлял? В чем тогда наша совместная работа? Давай садись за комп, и поехали:

1.

– Мама, ты бы самолеты убрала, ей-богу! Устроила, понимаешь, дом-музей. Самолеты, фотографии, книги расставила, только орденов не хватает на шелковых подушечках, как за гробом несут. Или это ты специально для гостей? В честь события? Где, кстати, гости? Ты к которому звала? К семи? А сейчас уже половина восьмого, кажется. Да. – Он поглядел на часы. – Почти без двадцати. Друзья-соратники, смех один!

Так говорил тридцатитрехлетний, но уже многого достигший ученый и администратор Алексей Перегудов, обращаясь к своей матери Римме Александровне, проходя из кабинета покойного отца через гостиную в просторную столовую и подойдя к столу, накрытому на двенадцать персон.

– Подражаешь Льву Толстому, – сказал Игнат.

– Да?

– «Война и мир» примерно так же начинается, с места в карьер: «“Ну, князь, Генуя и Лукка – поместья фамилии Бонапарте. Нет, я вам вперед говорю, если вы еще позволите себе защищать все гадости этого Антихриста – я вас больше не знаю”. Так говорила фрейлина Анна Павловна Шерер важному и чиновному князю Василию». Не годится.

– Не годится, – серьезно ответила Юля. – Дешево. Грубая лесть под видом замечаний. Это так положено? Это ты всем так говоришь?

– Ах, извините.

– Ну ладно. Прощаю. Но больше так не делай. Давай дальше.

…Стол был накрыт на двенадцать персон.

Сегодня была десятая годовщина смерти генерал-лейтенант-инженера Сергея Васильевича Перегудова, бывшего министра специального приборостроения; было такое министерство с самого конца сороковых по середину семидесятых.

Приглашены были: начальник Межведомственного управления специальных разработок генерал-полковник-инженер Ярослав Диомидович Смоляк; академик-радиотехник Альфред Адольфович Бергман с женой; замминистра обороны Николай Андреевич Мальцев, тоже с женой; профессор Генриетта Михайловна Карасевич с дочерью Ольгой; Тоня, дочь министра Перегудова от первого брака, и, наконец, Алексей и его жена Лиза. Десять человек – ну и, разумеется, Римма Александровна, вдова министра Перегудова, и ее помощница-подруга-дальняя родственница Любовь Семеновна, живущая у нее в доме.

Римме Александровне было пятьдесят шесть, но выглядела она прекрасно. Даже странно было, что эта красивая моложавая дама – мама вот этого дяденьки, сутуловатого и лысеющего.

– Как ты выражаешься, однако, – пожала плечами Римма Александровна. – В честь события… Сегодня годовщина смерти твоего отца!

– Ну, извини. Но самолеты тут вообще ни при чем. Он не строил самолетов.

– Твой отец делал то, без чего ни один самолет не летает! – надменно сказала Римма Александровна. – Особенно современный!

После краткой паузы она сказала:

– Когда мы приехали, на могиле уже были цветы. Розы очень хорошие. Интересно, кто это принес? Тонька, наверное. Наверное, нарочно приехала рано-рано. Не хотела со мной встречаться. Ну что же. Я ее понимаю отчасти. Кто я для нее? Змея-разлучница. Увела у матери мужа, а у нее – отца. Да, да. Ты права, Тонечка. Но извини, твой папа ушел ко мне от твоей мамы тридцать пять лет назад. Да, тебе было пять лет, ты очень переживала. Девочки это всегда переживают особенно. Но ведь тридцать пять лет назад! Жизнь назад, если по меркам прошлого века! Человек успевал родиться, вырасти, стать знаменитым и умереть. Как Лермонтов. Он вообще в двадцать шесть. Или Грибоедов. Какая бессмысленная злопамятность! Тридцать пять лет прошло, а она все забыть не может. Тем более что отец умер десять лет назад. Десять лет как его на свете нет. Ну, позвони, приходи, посидим, поговорим, вспомним. Просто будем общаться, мы же родственники! Так нет же. Так и будет меня ненавидеть. Странные люди! Какие кругом странные люди.

Зазвонил телефон в другой комнате, в гостиной.

Римма Александровна побежала ответить. Слышно было, как она сначала говорит: «Алло», а потом: «Здоровья вам, здоровья!»

– Бергман, – сказала она, вернувшись в столовую. – Сердце прихватило.

– Дипломатическая болезнь? – усмехнулся Алексей.

– Какой ты злой! Он же совсем старенький, песочек сыплется… Как это неприятно – вот это твое недоверие ко всем. Сказал человек, что болеет, значит болеет. Тоньки тоже не будет, скорее всего. Кто же остается? Ярослав обещал. А почему ты без Лизы?

– Она тоже болеет.

– Поймал меня! – засмеялась Римма Александровна. – Остаются: Мальцевы и Генриетта с Олечкой. Я в этот раз решила, пусть Генриетта придет с дочерью. Это будет правильно. Ты не против?

– Да нет, я очень даже за.

– Вот и хорошо. Плюс мы с тобой, Любочка и Ярослав, итого восемь. Ничего.

В дверь позвонили.

– Давай загадаем? Я думаю, Ярослав, – сказала она и крикнула: – Любочка, откройте!

– Мальцев, – сказал Алексей.

Это оказался фельдъегерь от Мальцева. Лейтенант вытащил из портфеля («А почему не из полевой сумки?» – с отстраненным смешком подумал Алексей) конверт, передал Любови Семеновне. Она расписалась. Римма Александровна распечатала письмо, достала открытку.

– «В этот печальный день мысленно вместе»? – спросил Алексей. – Слушай, не плачь, ну их всех к черту. Давай выпьем.

– Мальцев – ладно, – сказала Римма Александровна. – Но Ярослав меня удивляет. Где он шляется?

– Ярослав Диомидович отсутствует по уважительной причине, – сказал Алексей.

– Откуда ты знаешь? Ты что, звонил ему на работу?

– Нет. Но я знаю его много лет. И ты его знаешь, еще дольше. Раз его нет, значит, его вызвали по абсолютно неотложному делу.

– Откуда ты знаешь? Что его, в Отдел вызвали? К Романову?

– К какому Романову? – спросил Игнат.

– К Григорию Васильевичу, – объяснила Юля. – Заведующий Отделом оборонной промышленности ЦК КПСС с восемьдесят третьего по восемьдесят пятый. Я знаю, о чем пишу. С именами и датами у меня порядок.

– Погоди. Так мы про какое время? Когда происходит действие?

– Четырнадцатого сентября тысяча девятьсот восемьдесят четвертого года. Пятница.

– Прямо вот именно этот день? – Юля кивнула. – Это какой-то важный день? – Юля кивнула. – А что тогда случилось? – Юля пожала плечами. – А? Что за день?

– Важный для сюжета, – сказала Юля.

– Так погоди, значит, мы сочиняем роман о советской жизни? О восьмидесятых? О конце застойного рая? То есть мы в тренде!

– А? – Юля как будто очнулась.

– Ну, сейчас это модно. Все пишут про это… И читают, вот что особенно смешно! Ностальгия, back in the USSR, советский вишневый сад простер над нами свои бело-розовые ветви. Молодость моя, чистота моя, вот моя пионервожатая идет, вся в белом…

– Всё? – холодно спросила Юля. – На чем мы там остановились?

– «Его что, в Отдел вызвали? К Романову?» – прочитал Игнат.

– Ага. Давай дальше. Пиши:

– Нет, – сказал Алексей. – Впрочем, неважно.

– Неважно? А отец его спас, между прочим! Неужели он тебе не рассказывал? Его только что назначили директором, и у него вдруг начались крупные вредительства. Два подряд в течение месяца.

– То есть аварии?

– Это сейчас «аварии», а тогда это были вредительства. И жена – немка. Алиса Лангер. Этот идиот привез себе из Германии хорошенькую немочку, кретин… Которая работала на «Сименсе». Ясно тебе, что ему ломилось? И тогда твой отец пошел прямо к Иосифу Виссарионовичу!

– Перестань. Его никто так не называл. Говорили «товарищ Сталин», и всё, – поправил Алексей.

– Хорошо. Пускай. – Римма Александровна нервно расхаживала вдоль стола. – Добился приема у Сталина. Это было в августе пятьдесят первого. Ему было назначено на двадцать два тридцать. Я тогда была беременна тобою. На сносях. Он вернулся как сумасшедший. Он говорил, что Сталин, оказывается, очень старый. Совсем старый. Но очень мудрый. Но, наверное, не только в том дело. Я его спрашивала: «Что с тобой?» А он говорил: «Я видел Сталина. Я был дома у Сталина».

– Дома? – спросил Алексей.

– Да. То есть на даче. Ему было назначено на двадцать два тридцать. Он поехал в Кремль. Приехал раньше, разумеется. Не хватало к Сталину опоздать! В половине десятого уже был в Кремле, в приемной. А ему сказали, что товарищ Сталин будет его ждать на даче. Начальник охраны генерал Власик сказал, что товарищ Сталин очень извиняется, он днем неважно себя почувствовал, у него был профессор Виноградов и посоветовал ему пару дней не ходить на работу. Но он будет ждать вас на даче. Езжайте. Товарищ Косынкин, обозначьте товарищу Перегудову машину. Отец и поехал на дачу. Уже не на своей машине. Он сказал, что слегка испугался. Ты сам пойми. Приехал на своем министерском ЗИМе, а ему говорят: пройдите вниз, вас отвезут. А мой шофер? А ваш шофер вас подождет. Страшно.

Вернулся в шесть утра. Они со Сталиным разговаривали до половины пятого.

– А может, он у бабы был? – вдруг зло засмеялся Алексей.

– Чучело! – сказала Римма Александровна. – Он был как сумасшедший. Все время повторял: «Я четыре часа разговаривал со Сталиным». Больше ни слова. Я была на сносях, я уже сказала. Когда он вернулся, когда на рассвете я услышала ключ в дверях, у меня начались схватки. Ты родился.

Алексей слышал эту историю раз пятьдесят. Или пятьсот. Он заскучал и посмотрел на часы.

– Мы отдельно потом сделаем эту сцену, – сказала Юля. – Перегудов ночью на даче у Сталина.

– Хорошо, – сказал Игнат. – А сейчас что?

– А сейчас Римма Александровна сидела за пустым столом и чуть не плакала. Увидев, что Алексей поглядывает на часы, совсем разобиделась: «Выпей рюмку и иди! Иди!» Алексей решил поехать и привезти Генриетту Михайловну Карасевич.

2.

– Здрасьте, Генриетта Михайловна! – Он стоял на пороге ее квартиры.

– Здравствуй. Что случилось?

– Да так, ничего. – Он в плаще прошел в комнату. – Шел мимо, решил зайти. Вижу, огонек в окошке. Торшер вот этот из окна виден. На огонек и пришел. Генриетта Михайловна, дайте мне маленькую вазочку. Или даже стаканчик. Вот, я сам возьму.

Он вынул одну розу из вазы, поставил отдельно в стакан. Налил туда немного воды из вазы.

– Ты что делаешь?

– Цветы, небось, аспирант подарил какой-нибудь? Неправильные цветы. Восемь штук. Плохая примета. Четные цветы – только на могилу. Вот так лучше – семь и одна. Я послал тебе черную розу в бокале… в стакане золотого, как небо, «Агдама»…

– Что тебе надо, Алексей?

– Генриетта Михайловна, у меня к вам вопрос совершенно случайный. Вот если для моей задачи взять решетки Вигорелли?

– Ты за этим пришел на ночь глядя?

– Ну какое ж на ночь? Начало девятого. Завтра суббота. Еще не вечер. А сегодня, дорогая Генриетта Михайловна, четырнадцатое сентября. Годовщина папиной смерти. Десятая, между прочим.

– Не надо мне напоминать, – сказала она.

– Что ж тогда не позвонили, если помните? Вы столько лет знали папу, он очень вас любил, и ценил, и уважал, почему же вы сегодня не с нами? Ведь мама вас приглашала! Приглашала ведь?

– Да, что-то такое было. Какие-то отдаленные намеки. Не знаю. Сейчас Оля придет из института, ее надо встретить, накормить.

– Какие намеки? Мама пригласила вас с Олей. Она мне так и сказала: придут Генриетта Михайловна и Оля. Давайте ждать Олю. Придет, и сразу к нам. Генриетта Михайловна, мама так ждала этого дня. Готовилась. Наприглашала гостей. А никто не пришел. Кто заболел, кто уехал, кто вовсе пропал… Поедемте, Генриетта Михайловна. Мама совсем одна, понимаете, совсем одна в такой день.

– Одна? Если бы еще гостей полон дом, куда ни шло, отсидеться в уголке. А так – ну о чем мы с ней будем говорить, скажи на милость?

– Никак понять не могу: вы что, в ссоре?

– Ладно тебе, Алексей. Никуда я не пойду.

– А Олю я все равно дождусь и уведу. И станем мы пить сладкое вино и заедать перчёным мясом, а вам, Генриетта Михайловна, будет завидно.

– Послушай, почему ты такой нахальный?

– Вас ли мне стесняться, Генриетта Михайловна! Я же у вас учился в институте пять лет и еще в аспирантуре три года… Почти что родственники. И вовсе я не нахальный, я робкий, застенчивый, а робкие всегда защищаются показной наглостью. Так как насчет решеток Вигорелли?

– Это совсем для других задач.

– А если подумать?

– Не желаю думать! – сказала она. – А то вот я сейчас случайно ляпну что-нибудь гениальное, а ты хоп – и новый подход создашь. Или статью напишешь, на худой конец.

– Не вы первая мне это говорите. – Он потер себе лоб. – Какой позор. Какой ужас. Что ж это с людьми сделалось?

– Да черт с ними, с людьми! – закричала Генриетта Михайловна. – Ты больше о себе думай! Думай, как себя вести. Тебя терпеть не могут не потому, что ты плохой. Ты вести себя не умеешь, ты несешь что попало, не думаешь, как это услышат, как тебя поймут… Пора уж научиться. Прости меня, но мы взрослые люди, я старая женщина, а ты давно уже взрослый женатый мужчина… Кстати, как Лиза?

– Ничего, спасибо, все прекрасно.

– Она там, у твоей мамы?

– Какая вам разница? – вдруг обозлился он.

– Что с тобой?

– Извините… – Он перевел дыхание. – Простите, Генриетта Михайловна. Устал, понервничал. Итак, на чем мы остановились? Я давно уже взрослый женатый мужчина, и что?

– И то, что ты уже лысеешь! – Она дернула его за вихор, отчего он нагнул голову. – Ты плешив! А все еще деточку из себя строишь!

– Я веду себя как умею, Генриетта Михайловна. И спасибо, цел до сих пор. Бог не выдаст, свинья не съест!

– Съест! Еще как съест! Да если бы не Ярослав, давно бы уже съела! Он, конечно, еще не старый, но… Но мы все под богом ходим. Конечно, Ярослав – сила, но не такая, чтоб действовать после смерти, ты уж прости меня. Наоборот! Всех его людей отовсюду погонят, и тебя в том числе, если ты не выйдешь на какие-то, извини за выражение, рубежи зрелости. Система должна работать! Выполнять боевую задачу!

– О боже! – закричал Игнат. – Мы что, пародию пишем? Как можно так выражаться?

– Даже нужно! – ответила Юля. – Другое время, другие люди, все другое. Они думают и говорят так, как говорили люди в это время в этих кругах. Генриетте – за пятьдесят. Она лауреат Ленинской премии. Профессор МИРЭА. Член КПСС. Уже лет двадцать работает на секретных проектах. Живет в генеральском доме на Фрунзенской набережной. Вась-вась со всеми боссами ВПК. А на дворе восемьдесят четвертый год! Ты что, хочешь, чтоб она сказала: «Меня не прикалывают эти заморочки, твой дискурс мне не заходит и чисто по жизни не канает»? Нет, мой хороший!

– Но все равно. – Игнат не отступал. – Не верю, чтоб она прямо вот так: «Рубежи зрелости, боевая задача». Что она, дура?

– Не глупей нас с тобой. Вот, послушай:

– Система должна работать! Выполнять боевую задачу! – Генриетта Михайловна вдруг помотала головой и недобро засмеялась. – Прости, это звучит очень докторально, и сентенциозно, и даже очень официозно, прямо как в газете. Но так получается короче. Так проще и яснее, – еще злее сказала она. – Смысл остается, и он правильный. Система должна работать, а не бежать впереди прогресса.

– Значит, вы считаете…

– Господи, – вдруг махнула она рукой и села на стул. – Да ничего я не считаю! Я тебя учила, но ты мыслишь уже совершенно по-другому. Хотя, конечно, Ярослава здорово занесло, когда он отдал тебе Лабораторию Восемь. Твое назначение – не куда-нибудь, а на место Ланского – это был скандал! А Ланской относился к тебе весьма критически, я это знаю.

– Я тоже. Тоже знаю, и тоже весьма критически.

Он прошелся по комнате, отвернулся к стене. Замолчал.

– О чем задумался? – спросила Генриетта Михайловна.

– А? Так, ни о чем. Об Ольге вашей. Где она гуляет до сих пор? Черт-те что. Я сижу здесь, мама одна, а Ольги нет.

– Но предупреждаю: она никуда не пойдет.

– Ну, пусть она сама мне это скажет. – Он посмотрел на часы. – У нее что, кавалеры? Да, кстати, Генриетта Михайловна, у нее есть кавалер?

– Погоди. Понимаешь, Алексей, ты для меня не просто бывший аспирант, пусть даже самый талантливый. Я очень хорошо к тебе отношусь, Алеша, я жду твоего успеха, я верю в тебя, и поэтому я хочу знать правду.

– Правду? О чем? – возмутился Алексей. – Хватит загадок!

– Вот о чем. Ярослав Диомидович, помимо руководства Управлением, регулярно публикует серьезные работы. Причем – заметь! – по сугубо теоретическим вопросам. Глубокие, остроумные, оригинальные работы…

– Ярослав Диомидович вообще весьма глубок, остроумен и оригинален. Возвращаю вам ваш убедительный стиль, Генриетта Михайловна, простите меня за докторальность, и сентенциозность, и даже некоторую официозность! Замечу, что он членкор Академии наук. Подчеркну, что его системы до сих пор работают. Напомню, что именно он придумал рекурсионные зонтики. Вот как раз в связи с этим, насчет решеток Вигорелли для зонтиков, я и хотел с вами поговорить.

Генриетта Михайловна стукнула Алексея пальцем по губам.

– Ну мы же свои! – возмутился Алексей.

– Мы-то да, – сказала Генриетта Михайловна. – У нас есть допуск. А вот у товарища майора, – и она показала пальцем на люстру, – совсем необязательно, что у него есть допуск. Так что давай без терминов. А теперь объясни мне следующий факт. Откуда взялось это поразительное совпадение мыслей в последних работах Ярослава и твоих собственных статьях? Он что, пишет за тебя? Или ты за него? Слишком много супу ты хочешь наварить из одного лаврового веночка. В глаза смотри! Ну?

– Это все неправда. И вообще уже не имеет значения. Уже всё.

– Почему «уже не имеет»? – тут же придралась приметливая Генриетта Михайловна. – Что ты имеешь в виду? Что – всё?

– Неважно. Потом скажу.

Алексей говорил это и как будто со стороны на себя глядел и удивлялся: как это он может спокойно говорить и выслушивать какие-то сплетни о Ярославе Диомидовиче.

Потому что Ярослав Диомидович сегодня днем умер. На рабочем месте. То есть в рабочем кабинете.

3.

Алексей позвонил ему сегодня в половине третьего.

Не по поводу годовщины отца. Там была своя история: Алексей в тринадцать сорок – у него было записано в журнале звонков! – позвонил испытателям в Минск, они сказали, что все режимы уже прогнали и уже считают. Но почему-то считают люди Бажанова, то есть люди из КБ, где делали сам самолет, хотя по всем правилам служебной этики сначала считать должен изготовитель, то есть его Лаборатория Восемь, а потом отдать результаты Бажанову. Тем более что у них есть все исходники, и, если хоть тютелька сомнений, пускай перепроверяют. То есть тут явно была какая-то неясная, туманная, но несомненная гадость и вполне реальная опасность. Вот такая: свалить какие-то свои неудачи на Алексея, на его систему – и передать задание другой фирме. А Лабораторию Восемь… да мало ли что можно сделать с Лабораторией Восемь, бывшим КБ Ланского? Задвинуть, закрыть, расформировать, слить, присоединить.

Первое и главнейшее правило добрых и товарищеских служебных взаимоотношений – сдачу давать немедленно. Желательно нокаутом.

У Алексея был очень серьезный материал на Бажанова Леонида Васильевича. Была бумажка, которая два месяца лежала у Алексея в кошельке, сложенная ввосьмеро, в отдельном кармашке, – несанкционированные контакты Бажанова на авиасалоне в Фарнборо. Бывший заместитель Ланского и секретарь парторганизации, ныне покойный – всего месяц назад скончался от острой печеночной недостаточности, – профессор Базиленко, единственный в КБ, кто искренне – хотя неизвестно почему – любил Алексея, поделился с ним этим неожиданным наблюдением. Передал собственноручно нацарапанные строки на листочке, вырванном из гостиничной записной книжечки: Farnborough. Hotel Falcon. И две английские фамилии. Joseph Matthews and Rex Albee. И дата с указанием часа. И название ресторана: Tom Lynn Bar and Grill.

Поэтому он сразу собрался ехать к Ярославу Диомидовичу.

Но сначала позвонил, уже без записи в журнал, разумеется. Вызвал машину, почти доехал, велел шоферу остановиться, прошел чуть вперед по длинной улице с трамвайными путями посредине.

Это был старый окраинный район, который с трех сторон постепенно обстраивался белыми панельными башнями; они виднелись вдалеке, высовываясь над горизонтом плоских крыш. Но пока тут царили четырехэтажные угловатые дома с квадратными окнами: советский стиль двадцатых и тридцатых, простодушный конструктивизм для рабочих и служащих. Тут же и фабрика «Мосрезина», и техникум легкой промышленности, и завод строительных металлоконструкций, и Дом культуры при заводе в виде скошенной двутавровой балки – по моде двадцатых годов. А потом, через несколько лет после войны, здесь построили низкое, всего в три этажа, но очень длинное здание в стиле сталинского учрежденческого ампира, помесь фабричного барака, старорусского поместья и итальянского палаццо, с портиком о шести колоннах, с обширным крыльцом, на котором стояли полированные гранитные вазы, с круглым остекленным входом – и вот здесь-то и располагалось бывшее Министерство специального приборостроения, которое потом, после отставки Перегудова, усилиями Смоляка превратилось в Межведомственное управление специальных разработок. Но, поскольку учреждение было весьма секретным, все эти ампирные красоты скрывались за трехметровым кирпичным забором, оштукатуренным и тоже отчасти ампирным, с разрустованным цоколем и неким подобием пилястр через каждые десять шагов, а между пилястрами были лепные пятиконечные звезды на фоне стрел и молний – эмблема связистов. То есть был сделан некоторый намек на то, чем занимаются в этом безымянном и скрытом от глаз учреждении.

– А ты это все точно знаешь? – спросил Игнат. – Как живут и работают вот эти твои секретные конструкторы.

– У меня в молодости, – сказала Юля, – был один хороший друг…

– В молодости? – засмеялся Игнат.

– Ну да, – пожала плечами Юля. – В то время, когда я была ощутимо моложе. Так вот, был у меня друг-журналист. Один раз он написал большой очерк про маленький районный краеведческий музей. Прожил в этом городке недели две, со всеми познакомился, погрузился в подробности и все в точности описал. Люди, работа, проблемы. Напечатали. И тут же письма в редакцию: «Неправда! Такого не бывает! Откуда он это взял? Клевета, выдумки, лакировка, очернение, все не как в жизни!» Причем писали точно такие же музейные краеведы. Так что не волнуйся. Все равно получится клевета и лакировка.

Юля помолчала и добавила:

– Хотя я была знакома с людьми из этих, так сказать, сфер… Ну ладно. Давай дальше.

До Управления было еще метров пятьсот. Алексей огляделся, ища автоматную будку. Рядом был газон с пыльными кустами; красный сентябрьский цвет. Трава вокруг кустов была желтая и росла пучками, между которыми виднелась скучная сухая земля вперемежку с камешками, окурками и крышечками от пивных бутылок.

4.

На даче была совсем другая трава, и земля другая, мягкая и влажная. Алеша любил ее трогать ладонью. Ему вдруг захотелось на дачу, которой уже десять лет как не было – продали.

Мама продала дачу через год после смерти отца. Через полгода, как только вступила в права наследства, то есть прямо начиная с 15 марта 1975 года, стала искать хорошего покупателя. Хорошего не только чтобы заплатил пятьдесят пять тысяч рублей, сумма неимоверная по тем временам, – но двухэтажный шестикомнатный дом с камином и участком в полгектара не мог стоить меньше; но и такого, чтобы соответствовал. На соседней аллее один академик недавно продал другому академику почти точно такой же дом за шестьдесят. Но с новой цинковой крышей и огромной верандой с летним отоплением, а у них была черепица, а веранда совсем небольшая. Метров двадцать пять квадратных и холодная.

Ах, эта веранда!

Так было хорошо там пить чай воскресным утром, в сентябре и даже в октябре, когда уже прохладно и желтые листья за окном падали прямо на глазах, а если была тонкая дождевая морось с ветром, то листья летели и прилипали снаружи к стеклу, как желтые жалобные ладошки. Легкий озноб от холода, которым дышали одинарные стекла, чуть обжигая щеки предчувствием зимы, а сзади, в спину, через распахнутую дверь шло тепло от камина, горящего в гостиной. И быстро стынущий чай, и овсяное печенье, мягкое и чуть влажное, потому что его оставили на ночь на веранде, прикрыв фаянсовую корзинку вышитой салфеткой. И мама, и папа, и чья-то машина проезжает вдали – видно через редкий штакетник забора.

– Жаль, – сказал Игнат через два дня, – но вот этот кусочек про веранду Риттер велел вычеркнуть.

– Почему? – спросила Юля.

– Не знаю. Очень разозлился. Просто наорал на меня. «Выкиньте к черту эту подмосковную дачную лирику, это безобразие, пошлятина, Бунин для бедных! Даже хуже – Паустовский для самых маленьких. Пахло мокрыми заборами, тьфу на вас! Вы еще опишите старую белую краску с черными трещинами на оконных переплетах!» В общем, был в бешенстве.

– А я все равно оставлю, – сказала Юля. – Вот возьму и назло оставлю. А ну-ка, впиши вот здесь: «…от холода, которым дышали одинарные стекла…», вот тут, вот так: «Стекла были вставлены по-старинному, с замазкой поверх тонких гвоздиков. Кое-где замазка отвалилась, черные головки гвоздей выглядывали наружу, но сверху все это было закрашено белилами, и не один раз. Белила чуть пожелтели, отвердели, почти закаменели и растрескались, и эти трещины стали черными от пыли, которая годами попадала туда во время уборки: окна мыли, протирали мокрыми газетами, и черноватая водица лилась сверху вниз, проникая в эти трещины. Потом стекло вытирали последний раз, насухо, уже сухой газетой, стекло пищало, и на нем оставались радужные разводы. На прощание рамы протирали мокрой тряпкой, но грязная вода оставалась в этих щелях, и за годы – окна на веранде мыли два, а то три раза в лето, – за годы обмазка стекол становилась похожей на сероватый камень с тонкими черными прожилками…» Три точки. А дальше про жар камина, который чувствуется спиной через распахнутую дверь гостиной.

– Почему?

– Вот так мне хочется. Ты уж извини. На свои гуляю. Что у нас там дальше?

– Дальше, – сказал Игнат, – о покупателях дачи.

– Хорошо. Поехали. Пиши:

А сейчас – то есть тогда, весной 1975-го – мама искала покупателя. Хорошего, то есть такого, чтобы его приняли в их дачный кооператив. В поселке жили сплошные академики, один композитор и два народных артиста. К маме неизвестно откуда – вернее, прекрасно известно откуда: от портних, шляпочниц и лифочниц – стали стучаться разные странные личности. Например, известный коллекционер картин и завмаг из Тбилиси. Это были негодные кандидаты. «Нет, нет, тут не в снобизме дело! – объясняла Римма Александровна подругам. – По мне хоть говночист. – Она отчетливо произносила это слово. – Я абсолютно без предрассудков, но у нас, увы-увы, очень снобский поселок. В конце концов, у нас даже в уставе записано: Кооператив работников науки и культуры».

Так что завмаг из Тбилиси отпал сразу.

А коллекционер приходил к ним домой, приятный пожилой мужчина немного восточной, даже, наверное, персидской наружности. Деньги был готов отдать прямо сразу и без всяких расписок, на полном доверии – сказал, погладив ладонью свой портфель, и этим сильно встревожил Римму Александровну.

Алексей присутствовал при этом разговоре. Коллекционер сидел в гостиной, непринужденно, но внимательно оглядывался и рассказывал, что собирает в основном русский XIX век, середину. Картины, скульптуру, мебель и всякие мелочи вроде фарфора и бронзы, но еще и ранний советский реализм, для контраста, так сказать. «“Бубновый валет”? “Мир искусства”? “Маковец”?» – спросила Римма Александровна, демонстрируя некое тайное знание. «Нет, именно реализм! Почти, можно сказать, социалистический». Часы на стене зашипели, тренькнули и отбили три четверти. Подняв на них глаза, коллекционер сказал, что бывал в этой квартире, давно, совсем давно, сразу после войны. Здесь жил другой человек, известный в свое время художник, кавалер-лауреат, но совсем забытый. Потом он освободил квартиру году примерно в сорок седьмом.

– О! – сказала Римма Александровна. – А мы сюда въехали в сорок восьмом! Вот эти часы, вы не поверите, вот эти часы висели на стене. Мы с мужем входим в квартиру, с ордером в руках, в сопровождении управдома, квартира пуста, вымыта и выметена, и вдруг, как только мы вошли, – бом-бом-бом, прямо как сейчас! Ужас! Представляете себе?

– Представляю, – сказал коллекционер. – Его звали Алабин. Петр Никитич.

– Хороший хоть художник? – спросил Алексей так, для светской беседы.

– Ну, не знаю. Трудно сказать однозначно. Махровый такой соцреалист. Портреты вождей и рабочих-ударников. Но при этом хорошо месил и мазал. То есть живопись неплохая, вот именно если взять одну чистую живопись. Ученик Саула Гиткина.

– Кого?

– Вы не знаете и знать не можете. Ну, ничего. Вообще о нем мало кто знает. Был такой почти совсем неизвестный художник. Даже при жизни он был скорее педагог. Сам себя называл «учитель рисования». У меня его штук двадцать.

– А если он совсем неизвестный, какой толк? – спросил Алексей

– Подрастет, – сказал коллекционер. – Ой-ой-ой как подрастет.

Алексей поймал взгляд Риммы Александровны, она вопросительно подняла брови – как тебе этот человек? Алексей незаметно кивнул. Этот старик ему понравился.

Но увы! Оказалось, что он буквально-таки никто. То есть среди коллекционеров человек очень известный, но «никто» в смысле места работы и должности. Пенсионер, бывший заведующий библиотекой, и всё. И такие деньжищи прямо вот тут, в портфеле? Нет, страшновато. Да и в старинный и великий дачный кооператив «Наука и культура» такого точно не примут. Было неловко ему это объяснять, но пришлось, и он всё понял, мудро улыбнулся, а на прощание вгляделся в картинку на стене – приданое Риммы Александровны, пейзаж кисти Алексеева, «русского Каналетто». Спросил: «Алексеев? – и сам себе ответил, кивнув: – Да, он, голубчик. Вполне чистокровный Алексеев…» – и на молчание Риммы Александровны, которое он принял за вопрос, сказал: «Нет, нет, сейчас не интересуюсь». Римма Александровна легонько фыркнула, а он еще раз улыбнулся и откланялся.

Это был апрель семьдесят пятого.

Алеша просил подождать. Хотя бы еще одно лето. Но Римма Александровна сказала что-то вроде «перед смертью не надышишься». А главное, объяснила она, дача – это платежи. Самое маленькое 250 рублей в квартал, с учетом газа и электричества. Проще говоря, тысяча рублей в год или даже чуточку больше. Отец имел некоторые льготы, у нас их нет. «Сын мой, – сказала она, – ты согласен платить тысячу в год? Ты можешь платить тысячу в год? Моей пенсии не хватит».

Алеша был аспирантом второго года – откуда такие деньги?

5.

Раньше Алеша ездил на дачу с друзьями и девчонками.

Особенно с Сотниковой.

Сотникова была красивая. Высокая, золотоволосая, полная, белая, розовая. Носила так называемую грацию в свои двадцать лет. Знаете, что такое «грация»? Алеша не знал, пока не увидел. Это такая, что ли, комбинация лифчика и пояса для чулок, из белой эластичной ткани. Утягивать животик и бока. У Сотниковой, когда она раздевалась, было вполне рельефное пузико и сбоку по две складки на боках, но она не стеснялась. И в смысле пирожных и свежего белого хлеба с толсто маслом и сладким чаем – не стеснялась тоже. Говорила: «Сделай мне хлеба с толсто маслом!» Но все равно была стройная, длинноногая, с узкими стопами, тонкими лодыжками и запястьями.

Первые свидания с Сотниковой: пустая дача, второй этаж, папина комната. Целовались, ласкались, тискались, трогались за все места. Сотникова подробно и сладко рассказывала, шепча, прижимаясь грудью и вцепившись в пальцы, – рассказывала, как одну ее подругу трахал вожатый в пионерском лагере. «Подругу, подругу! Конечно же, подругу», – в уме усмехался Алеша. Она была в СТО, спортивно-трудовом отряде, старше первого. Там, где уже девятый класс. Рассказывала, что перед этим она подсматривала, как он трахает другую вожатую. Еще Сотникова рассказывала, какие ей снятся неприличные сны. Но все равно не соглашалась. Часа три возились, а она ни в какую. Он спросил: «Ты что, девушка?» – «Неважно». – «Ну я же знаю, что не девушка». – «Неважно». – «У тебя ведь кто-то был!» – злился Алеша. «Неважно». – «Значит, был! Ты его, значит, любила? А меня, значит, не любишь? Что поделаешь, бывает! Ты не обязана меня любить. Но если ты меня не любишь, зачем сама, сама, своими руками раздеваешься до трусов, и валяешься со мной, и целуешься, и даешь везде трогать? Знаешь, как это называется?»

Сотникова заплакала. Встала с кровати, отошла к окну. Потом бросилась к нему. «Извини. Ну все, все! Давай в другой раз, обязательно, я обещаю! Обещаю!» – обняла его. Он отбросил ее руки, отвернул лицо; она хотела его поцеловать в губы, он не дался. Она снова заплакала и сказала: «Ну ладно, раз ты такой. Ладно, давай сейчас».

Но ему уже совсем расхотелось. Напрочь, до злобы. Он сидел на кровати, оскорбленный, хмурый. Так и уехали с дачи вечером, даже не переночевали. Хотя, когда ехали сюда, собирались утром пойти гулять в лес.

– Не понимаю, – сказал Игнат. – Что они оба, с ума сошли?

– Было такое, – сказала Юля. – В те времена. Я, конечно, не помню сама и помнить не могу. Но старшие товарищи рассказывали. Как бы по-умному сказать: сакральность вагины, что ли. При этом валяться и тискаться в голом виде – вообще ерунда. Даже еще смешнее, ты не поверишь: тогда считалось, что «минет не считается».

– В смысле?

– Ну как бы тебе объяснить… То есть, с одной стороны, минет считался страшным развратом, не то что сейчас – нормальный момент нормального секса. Были тогда мальчики и девочки, которые вообще этого не пробовали ни разу в жизни, а когда видели на картинке, у них дыхание перехватывало и голос садился. Это, значит, с одной стороны. А с другой стороны, были такие разговоры среди девушек: «Ты ему дала?» – «Нет, не дала, только минет сделала». И парни тоже: «Все, ребята, порядок!» – «Дала?» – «Ну… Ну, да. В смысле минет». – «Э, нет! Это не считается!»

– Обалдеть. А может, залететь боялись, может, все просто? – спросил Игнат.

– Нет, нет, что ты! Нет, конечно, и залететь боялись тоже, но не в том дело. Тут было что-то священное, особое… Ну ладно. Дальше.

Через три дня Сотникова позвонила, пошли погуляли и, главное, точно договорились на следующую субботу. Собрались ехать вчетвером, вместе с соседом по дому Мишей Татарниковым, внуком академика и члена ЦК, и его девушкой по фамилии Дунаева.

Так получилось, что Алеша с этой Дунаевой приехал раньше, и они ждали Мишку, он должен был привезти Сотникову. Сейчас трудно вспомнить, почему так вышло. Наверное, Мишка освобождался у себя в институте позже – кажется, часов в пять, – и Сотниковой тоже было удобно выехать часов в пять-шесть, а у Дунаевой занятия кончались раньше, примерно в два часа, и она не хотела болтаться по городу, пока остальные соберутся, а Алеше, как всегда, было без разницы. Он как-то удивительно был свободен – в любой день и час. Хотя все успевал, в институте учился на пятерки и был комсорг группы и зам председателя факультетского СНО – студенческого научного общества. И дома успевал в комнате убрать, рубашку погладить и иногда даже сготовить что-то поесть – не полный обед с супом и компотом, конечно, но макароны с сыром или даже мясное рагу – сколько угодно. То есть Алеше было чем заняться. Но при этом, когда ни позови – вот он я, всегда готов. Поэтому он встретил Дунаеву на вокзале, около касс на электричку, в половине третьего.

Дунаева была с филфака МГУ, изучала сербский язык. Где ее Миша Татарников выловил, непонятно. «Ненавижу технашек!» – говорил он. Впрочем, и Сотникова была тоже с не пойми какого психолого-педагогического факультета какого-то совсем задроченного областного института.

Приехали, попили чаю, мотались по даче в ожидании Мишки и Сотниковой, переходили из комнаты в комнату и присаживались то на диван, то на кресла. Дунаева достала из сумки книгу, села за стол. Алеша подошел поинтересоваться. Дунаева объяснила, что это книга научная, сугубо филологическая. Автор – Вук Караджич, знаменитый этнограф первой половины прошлого века. «Црвен Бан», сербский эротический фольклор. «Ух ты! – сказал Алеша. – Переведи что-нибудь!» Дунаева прочитала по-сербски: «Девойчица любичицу брала, убола е у пичицу трава, ние трава, вечь курчева глава!.. Не могу! Стесняюсь!» «А если стесняешься, зачем эту книгу вытащила?» – подумал Алеша, но сказал: «Ну хоть примерно! Описательно!» – «Девушка собирала фиалки, и ей травинка попала… ну, в общем, в одно место… А потом оказалось, что это вовсе не травинка…» – засмеялась и покраснела. Алеша тоже покраснел, и положил ей руку на плечо, и почувствовал, как Дунаева вся дрожит мельчайшей дрожью. Ладонью ощутил бретельку лифчика, стал гладить ее плечо и спину, но она тихо и строго сказала: «Ты что! Я ведь Мишина девушка! – и стала повторять, почти по слогам: – Я девушка твоего друга! Твоего друга девушка!» – «Да, да, конечно, что ты! Извини, это я так, чисто по-дружески!» – и мельком подумал про Мишку и Сотникову: «Вдруг Мишка к ней сейчас пристает?». Похлопал Дунаеву по плечу, убрал руку и даже спрятал ее за спину на всякий случай – и тут вдали заскрипела и стукнула калитка, не видная за широколистными кустами.

Алеша страшно испугался, что вдруг Мишка приехал один.

Но тотчас же в оконной раме, как на экране, из мокрой зелени вышли две фигуры: Мишка в синей болоньевой куртке и серой кепке и рядом с ним Сотникова в ярко-красном, тоже болоньевом, пальто. С зонтиком. Большая, светловолосая и в очках. Все-таки красивая девочка – Алеша как бы со стороны на нее посмотрел и еще раз убедился. А Мишка был еще красивее. Похож на французского артиста. Алеше показалось, что Сотникова на него раз-другой как-то особенно покосилась.

Боже, приехали, счастье-то какое! Алеша расцеловал Мишку даже сильнее, чем Сотникову, – ее просто чмокнул в носик, а его – троекратно, в обе щеки, в правую, левую и потом в правую еще раз. Мишка удивился таким нежностям, но в ответ крепко обнял его за плечи: «Привет, старичок! Здорово, дружище!» Алеша чувствовал нежнейшую благодарность Мишке, что он привез Сотникову. Хотя как он мог ее привезти или не привезти? Это же она сама решила приехать, а не он ее уговорил. Но все-таки Алеша боялся, что она лажанет. Не приедет на вокзал или сильно опоздает, и Мишка ее не дождется и приедет один. «Он приедет один, и это будет ужас и кошмар, я буду жутко злиться, – минуту назад думал он, – буду злиться, что вот Миша на первом этаже трахается с Дунаевой, а я лежу в отцовском кабинете и держу руки поверх одеяла!» Ну а раз они приехали вдвоем, то злиться не надо, все прекрасно, и вот Алеша расцеловал своего дорогого друга, стал помогать Сотниковой снять пальто, и повесил его сушиться над батареей, и усадил ее на ступеньку лестницы, ведущей на второй этаж, – это было как раз в холле перед вешалкой, стащил с нее сапоги и подал ей тапочки, и она была, кажется, растрогана, смущена и ублаготворена.

Пошли перекусить на кухню. Тем временем дождь кончился, облака разошлись. Решили пойти гулять, тем более что Дунаева все время бухтела: «Приехали на дачу, а воздухом не подышали». Ну вот тебе воздух! Дошли до речки, там был искусственный остров с беседками и к нему два мостика, очень красиво. На острове удил рыбу один бесфамильный академик, кажется, военный химик, но никто точно не знал. Он сидел на раскладной табуретке. В небольшом отдалении стоял его адъютант.

Начало темнеть. Вернулись на дачу. Мишка достал из портфеля бутылку итальянского вермута. Выпили по рюмке. Мишка минут через пять начал зевать и поглядывать на часы. «Ой, – говорил он, потягиваясь, – как-то я устал. И вообще спать пора. Завтра рано вставать». Хотя завтра было воскресенье, никуда никому не вставать. Просто ему не терпелось. «Добрый хозяин! Где ты нас, бедных сироток, спать уложишь?» – спросил Мишка. Дунаева достала из сумочки несессер и пошла чистить зубы. Алеша сунул Мишке сверток белья и пихнул в свою комнату – на даче у него была большая комната, не то что в Москве, каморка для служанки в огромной квартире; он все время об этом вспоминал.

На улице была почти ночь, но небо было еще серое, светилось поверх деревьев; они с Сотниковой были на втором этаже, в той же самой комнате, папиной. Она раздевалась, как в кино, красивым контуром на фоне окна. Сняла свою грацию, какой-то смешной звук раздался – это резиновые подвязки от чулок хлопнули по ее животу, наверное.

Он ее обнял, уложил в постель, и она прошептала: «Я девчонка». – «Вижу, что не мальчишка», – ответил он, поглаживая ее живот и ниже. «Я девчонка», – повторила она и захныкала. «Зачем такое слово? Почему не сказать просто “девушка”», – подумал Алеша, а вслух громко вздохнул: «Ну вот, опять…» – «Принеси полотенце», – шепнула она. Господи. Алеша встал, надел джинсы на голое тело, в темноте сбежал вниз, где ванная, чуть не подвернул ногу на лестнице, вернулся через полминуты: «Держи». Снова лег к ней, обнял. «Зажги свет», – вдруг сказала она. «Зачем?» – «Зажги! Я хочу, чтоб ты смотрел мне в глаза, когда меня берешь в первый раз. И чтоб я видела твои глаза, как ты на меня смотришь. И чтоб ты видел, что я вижу, как ты смотришь на меня!» Господи, твоя воля. Он нашарил в изголовье бра, дернул за шнурок с шариком. Увидел остановившиеся, впившиеся в него глаза Сотниковой, которые оказались совсем маленькими, потому что она была без очков. Господи, ему уже почти расхотелось, у него уже все было не так сильно, как десять минут назад, но он все-таки все сделал. Это был не секс, а какая-то игра в гляделки, и, конечно же, она была ни капельки не девушка.

Он опрокинулся на спину, она положила голову ему на плечо.

– Ты, конечно, не мальчишка, – сказал он. – Но уж не девчонка точно.

Она промурлыкала что-то ласковое, потерлась носом о его шею.

Он поцеловал ее в макушку и все-таки спросил:

– Зачем ты это?

– Мне так показалось. Я так в тебя влюбилась, что мне показалось, что ничего у меня раньше не было и я как будто девушка опять.

Ну, раз так, то все прекрасно. Может быть, это любовь.

Может быть. Все может быть.

6.

Так что Алеша просил маму подождать с продажей дачи.

Хотя бы еще одно лето. Хотя Сотниковой уже не было. Он ее предал. Бросил по требованию коллектива. Пошел на поводу у компании. Там все дети и внуки министров и академиков, а она из не пойми какой семьи. Из другого инкубатора. Ребята ему сказали прямым текстом: «Слушай, Лешка, тут вот какое дело… Извини. Пойми правильно. Девочка твоя, она, конечно, хорошая, красивая и умная, но ты к нам ее больше не приводи… Не наша. Ты не обижайся, ты цени откровенность». Ужасная история. Сотниковой не было, но уже появилась Лиза. Он с ней так и не съездил на дачу, ни разу.

– Подождать еще одно лето, а это еще деньги платить, – сказала Римма Александровна. – Посчитай-ка, сколько. А там и осень, плохое время для въезда в новый дом. А они как раз хотят сразу въехать, чтобы уже летом жить.

Они – это покупатели. Главный режиссер одного московского театра. Главная интеллигентская знаменитость эпохи. Благородное, но вместе с тем простецкое, мужицко-солдатское лицо. Седой чубчик, сигарета без фильтра и кепка. Борьба с цензурой, с Главлитом и Агитпропом, современное прочтение классики, спектакли с подтекстом, которые запрещались после генеральной репетиции, а бывало, прямо во время представления! Антракт – и все, второго действия не будет! Легендарные двухнедельные запои, подписи под всеми воззваниями и петициями, триумфальные гастроли в Европе, скандальные интервью, мемуары в машинописном самиздате под псевдонимом, но и Госпремии, и ордена к юбилеям, белая «Волга» с шофером, приятельство с маршалами и секретарями ЦК КПСС – и вот теперь, значит, будет у него еще и дача в таком роскошном месте.

Пятьдесят пять тысяч – заломила Римма Александровна.

Переговоры шли с его супругой. Сговорились на пятидесяти. В день оформления документов эта мадам привезла сорок восемь. Тогда было попросту – из рук в руки или «сберкнижка на предъявителя», что-то вроде чека. Мадам привезла сорок восемь. Прикусила губу и сказала: «Простите, но у нас больше нет». Разговор шел с глазу на глаз. Мама рассказала об этом через неделю. Алексей возмущался: «Почему ты меня не позвала свидетелем? Да я бы выгнал к черту! С лестницы! Жлобы. Интеллигенты вонючие! Артисты, одно слово! Ну или вот так… – Он вдруг сообразил, как надо было поступить – вежливо, без скандала. – Денег нет? Двух тысяч не хватило? Ничего страшного! Пишите долговую расписку! Сейчас нет денег – отдадите потом, я могу подождать!»

Римма Александровна смотрела, не понимая. Потом ее будто озарило. «Боже! Конечно! Какой ты умный! Какая я дура! Какие они сволочи! Конечно! Сейчас, немедленно!» – схватилась за телефон, рванула трубку, стала листать записную книжку, оттуда вылетали бумажки с фамилиями и номерами, она никак не могла найти нужный. «Погоди, – Алексей отнял у нее трубку. – Вы уже все подписали?» – «Да, все подписали, нотариус мне все отдал, все бумаги у меня, вот, смотри». – «Тогда не смеши народ. Все, ушел поезд. Ничего. Не обеднеем. Но пусть им эти две тысячи боком выйдут. Пусть они ими подавятся! Пусть они лопнут!» Он это так отчетливо сказал, с такой непонятно откуда взявшейся ледяной злобой сказал, что Римма Александровна даже испугалась, взяла его за руку, погладила: «Ну что ты, Алешенька, успокойся».

Потом был разговор о наследстве. Завещания не было. Алеша на наследство не подавал. Мама ему еще прошлой осенью сказала: «Здесь и так все твое». Но все-таки он спросил:

– А мне из этих сорока восьми тысяч что-то принадлежит? Все-таки я сын своего отца, разве нет?

– Принадлежит, – после краткой паузы сказала Римма Александровна. – По закону наследство делится вот как. Половина принадлежит мне, это моя часть совместно нажитого имущества. А вторая половина делится между наследниками, включая меня. Ты не подавал на наследство. Повел себя как благородный человек. Но я, разумеется, не стану наживаться на твоем благородстве, – чеканила она. – Ты же мой сын. И ты получишь то, что тебе полагается по закону.

Ага. Алексей-то поначалу думал, что сумма пополам: половина маме, половина ему, то есть ему достанутся грандиозные двадцать четыре тысячи. Но нет. Сорок восемь пополам и еще раз пополам. Двенадцать. Тоже, кстати, ничего.

– То есть двенадцать тысяч? Четверть?

– Почему четверть? А Тоня? У тебя есть сестра, дочь твоего отца. Тонечка меня, мягко говоря, не любит. Тонечка не подавала на наследство. Но есть же какие-то понятия о приличиях! Я отдам ей одну шестую. Тебе и ей. По восемь тысяч рублей.

Ну ничего. Восемь тысяч – тоже серьезные деньги.

7.

Почему он обо всем этом замечтался, стоя перед автоматной будкой и глядя на жухлый московский газон? Да. Все началось с травы. Трава. Дача. Веранда. Сотникова. Дачу продали. Жалко. Жил бы сейчас с Сотниковой на даче, за грибами бы ходили.

Очень не хотелось звонить Ярославу и вообще всего этого не хотелось.

Алексей зашел за угол и позвонил из автомата. На секунду стало беспокойно – ведь его как-то, пусть даже по пятому или седьмому разряду, но все-таки охраняют, а значит, наверное, и следят. Послеживают. Ну а что он такого страшного и неположенного делает? Позвонил по прямому, сразу в кабинет. По прямому ответа не было. Может быть, прямой телефон в кабинете начальника Управления с уличным автоматом не соединялся? Алексей не знал этих тонкостей. Вернее, знал, но забыл. Если это так, то это неправильно. Можно поставить прослушку, но блокировать нельзя: мало ли кто и по какому делу может позвонить товарищу генерал-полковнику? Ну ладно, пусть они сами разбираются. Тогда он позвонил в приемную. «Дежурный!» – «Перегудов. Демидыч приехал?» – вот так, с необходимой долей начальственной фамильярности. Помощник неожиданно сказал: «Соединяю». Но Ярослав не взял трубку. Помощник сказал: «Минуточку, Алексей Сергеевич», и Алексей услышал, как помощник – Алексей его узнал по голосу, майор Касаткин, он уже лет пять сидел в приемной, – услышал, как он позвал Демидыча по громкой связи, ответа не было. Майор – слышал Алексей – встал из-за стола, постучал в дверь – Алексей помнил эту дверь, ореховый короб на кремовой стене, – постучал, потом открыл дверь – быстрые шаги, и крики, и топот. Наверное, минут двадцать, а то и полчаса, упершись коленкой в пыльное стекло автоматной будки, Алексей слушал, как бегают люди, вызывают «скорую», как приехала «скорая» – кажется, он даже слышал ее сирену вдали, где-то там, слева, в конце длинной и скучной улицы, обсаженной грубо подстриженными тополями, – потом опять шаги, крики, звонки, и потом майор Касаткин вспомнил про лежащую на столе трубку – телефонов-то на его столе было много, штук десять самое маленькое, – заметил лежащую трубку, забыл, наверное, кто звонил, взял трубу и снова сказал: «Дежурный!» – «Перегудов!» – сказал Алексей. «Алексей Сергеевич, извините. Товарищ генерал-полковник скончался».

Алексей повесил трубку и вдруг увидел, что двухкопеечная монета не провалилась в щель, то есть в такое узенькое плоское приспособление наверху телефонного аппарата. Он забрал ее, вышел из будки, а потом с ногтя пустил ее лететь вбок, на дорогу. Мимо как раз проезжал грузовик, и он не расслышал тонкого теньканья монетки об асфальт. Но услышал нечто другое, очень важное: как будто голос какой-то ему сказал: «Ярослав Диомидович тебя, сукина сына, третий раз спас. Первый – когда назначил тебя начальником КБ Ланского. Спас от безвестности и заурядности, от изматывающей карьеры молодого-талантливого, когда все верхние этажи забиты бодрыми крепкими стариками со звездами и званиями. Второй раз – когда не дал Бажанову выкинуть тебя из проекта, спас от провала и дальнейшего прозябания в неопределенности. И вот в третий раз своей смертью тебя, подлеца, спас. Ты не стал стукачом, доносчиком, то есть мразью, выродком, куском дерьма собачьего».

«Но ведь отец спас Ярослава Диомидовича, когда Сталин собирался его расстрелять?» – полувопросительно возразил Алексей своему внутреннему голосу. «Неужели это голос совести?» – тихо рассмеялся он.

Поэтому Алексей вытащил из бумажника этот самый листок, где были записаны контакты Бажанова с какими-то иностранцами в Фарнборо, разорвал на мелкие кусочки, зажал в кулак и посмотрел, куда бы выбросить. Вдоль тротуара был газон, на нем – куча подсохшей глины и рядом – разрытая канава. Три слоя – темная почва под травой, ярко-бежевая глина, а внизу песочек, на котором лежала какая-то не слишком толстая труба. Алексей огляделся: кругом никого не было; он бросил эти бумажки вниз, они взметнулись и осели на дне.

Повернулся, быстро дошагал до машины, велел ехать назад.

«Наверное, – думал сам про себя Алексей – я просто всего этого не осознал».

Когда умер отец, было примерно так же.

Приехали с похорон домой, прошли сразу на кухню, Любовь Семеновна – она тоже была на похоронах, разумеется – тут же вскипятила чай, и захотелось позвать отца. Отец почти все время просиживал в кабинете. Особенно когда работы не стало, когда его вывели за режим, а потом на пенсию.

– Почему министра Перегудова вдруг вывели за режим? – спросил Игнат.

– Какая-то история с английской аппаратурой, – сказала Юля. – Но я в это не верю. И вообще, давай эти детективные линии сразу отбросим.

– Давай. Ладно. Ты хозяйка текста. Хотя интересно, конечно.

– Ничего интересного. Мутная история. Так что не надо.

Отец все время сидел в кабинете и приводил в порядок свои записи, как он выражался.

И вот Алеша с мамой и какими-то родственниками пришли с кладбища домой, и захотелось крикнуть через всю квартиру: «Пап! Хватит мемуарить, приходи чай пить!» Слава богу, не крикнул, а то бы мать прямо тут бы умерла, она еле вынесла похороны, она чуть не падала, ее под руки держали Ярослав Диомидович и еще какой-то человек, Алексей сначала подумал, что это Фесенко из КГБ, генерал в штатском, он был куратором отцовского министерства, но оказалось – муж маминой кузины. Мама очень любила эту семью: смешная Любовь Семеновна – это как раз его сестра, одинокая дамочка.

Не осознал – значит не осознал.

Когда осознаю, тогда и разрыдаюсь, сам себе сказал Алексей. А сейчас он для меня – да и для всех! – живой пока. Некролог будет послезавтра самое раннее, а то и во вторник. Ах, как неудобно умирать в пятницу, особенно когда ты генерал-полковник, членкор АН СССР и начальник МУСР, Межведомственного управления специальных разработок. Ведь надо согласовывать подписи под некрологом. «Это уровень Политбюро? Не уверен, – суетно подумал Алексей. – Хотя, конечно, Устинов подпишет, Романов подпишет, еще пара-тройка секретарей ЦК и зампредов Совмина подпишут. Интересно, будет ли упомянут МУСР в некрологе? Наверное, нет. Просто укажут: выдающийся ученый и организатор промышленности, а вражеская разведка, сопоставив подписи, тут же поймет, чем занимался покойный генерал».

Но пока Ярослав Диомидович еще как будто жив…

Еще как будто.

Тем более не надо этих сплетен.

8.

– Чушь, чепуха и вранье! – повторил Алексей, глядя Генриетте Михайловне в глаза, стараясь не моргать и не морщиться.

– Понятно. Чушь, и слава богу. Просто, Алексей, я в твоем возрасте тоже помогала одному большому человеку писать статьи.

– Почему «тоже»? – не упустил ответно придраться Алексей; ведь Генриетта Михайловна полминуты назад придралась к его «уже» – вот он и спросил: – При чем тут «тоже»?

– Ни при чем, ни при чем, – закивала Генриетта Михайловна.

– Вы ему помогали, и что?

– Что – что?

– Что он вам за это?

– О, много чего, – засмеялась она. – Поток благодеяний!

Раздался звонок в дверь.

– Это Оля? Давайте я открою?

– Сиди!

Алексей подошел к окну, оперся на подоконник, вытащил из бокового кармана блокнот, а из нагрудного – карандаш. Генриетта Михайловна пошла открывать. Слышно было, как Оля сказала: «Мам, ты сумку разбери». Вошла. У нее в руках был букет цветов. Увидела его, обернулась:

– Мама, а у нас Алеша, оказывается.

А с ним не поздоровалась.

Следом вошла Генриетта Михайловна с пластиковой сумкой.

– Генриетта Михайловна, – сказал Алексей, показав ей страничку в своем блокноте. – Вот это, вот это – бред?

– Минутку. – Она поставила на стул сумку, достала из кармана фартука очки. – Где? – взяла блокнот у Алексея.

– Все-то вы гения из себя корчите, Алексей Сергеич! – сказала Оля.

– Ох уж мне эти колючие подростки! – Он рассеянно прикоснулся к букету, который Оля держала в руках, но сам во все глаза смотрел на Генриетту Михайловну.

– Не знаю, – сказала та, глядя в блокнот. – Не знаю, не знаю. – Она закрыла блокнот. – Интересно. Но как-то слишком принципиально, что ли. Боюсь, ты слишком увлекся общими подходами, отсюда все твои проблемы.

– Вот именно! Отсюда все проблемы, и не только мои. Иначе мы всю жизнь будем проводки́ паять по чужим схемам.

– Верно. – Она отдала блокнот Алексею. – Но опять же, только в принципе верно. А в частности – ты не смеешь забывать, что у тебя люди в подчинении, им тоже хочется, чтобы у них получалось. Им нужна работа с ощутимыми результатами, нужны премии за внедрение, если угодно. Потому что у них есть семьи, жены и дети. И не только деньги! Есть самолюбие, наконец. Творческое самолюбие есть не только у тебя – у самого младшего мэнээса тоже! Где результаты? Впрочем, тебе виднее…

– Вот именно, – сказал он мрачно, спрятал блокнот в карман и уперся кулаками в стол, опустив голову.

– Мама, ну хватит его ругать! – сказала Оля. – А то он весь уже согнулся под грузом ответственности!

– Славный ты человек, Ольга! – Он выпрямился. – Что бы я без тебя делал, под этим самым грузом… – подошел к ней, погладил по плечу, склонился к букету, понюхал: – Роскошные розы! Кто ж это в наш практический век дарит девушкам такие букеты? Какой-то дурак дарит – опять шесть штук.

– Алеша, ты что?

– То самое. Алексей Сергеевич в своем репертуаре, – улыбнулась Генриетта Михайловна.

– Вот тут читатель, – сказала Юля, – по этим странным репликам, по ответам невпопад, по четному числу цветов в букете начинает догадываться, что там какие-то семейные тайны и что эти тайны связаны с датой смерти министра Перегудова. Но Алексей не обращает на это внимания. У него в голове сплошные решетки Вигорелли.

– А эти решетки, – спросил Игнат, – на самом деле так называются?

– Не совсем, – сказала Юля. – Другая фамилия, слегка похожая. Неважно.

– Мама! – закричала Оля. – Может быть, хватит?

– Помолчи! – Генриетта Михайловна схватила ее за руку, другой рукой подхватила со стула пластиковую сумку, сунула Оле и вытолкнула ее из комнаты. – Разденься! Цветы поставь. Ваза в кухне, в шкафу.

– Не обращайте внимания, Генриетта Михайловна, – сказал Алексей. – Переходный возраст. Может, я не вовремя?

– Нет, нет, ты всегда вовремя! – закричала Оля из коридора. – Сейчас я на стол накрою. Посидим. Выпьем.

– Ого! – сказал Алексей. – Дети-то взрослеют. Выпьем, думаешь?

– Уверена. – Она вошла с бутылкой вина, поставила ее на стол. – Выпьем, поговорим.

– Ольга! – возмутилась Генриетта Михайловна. – Алексей зашел ко мне по делу!

– Да, именно. Я пришел, чтобы тебя позвать…

– В гости! – перебила его Генриетта Михайловна. – В гости к Римме Александровне!

– Не совсем в гости. Сегодня, Оля, десятая годовщина смерти моего отца.

– Я знаю, – сказала Оля. – Знаю, знаю, все я знаю… – Она остановилась перед Алексеем, поглядела на него. – Нужно, наверное, сказать какие-то слова. Что я должна сказать? Соболезнование – не подходит.

– Не подходит, – кивнул Алексей. – Нужно сказать: «Я с тобой в этот день».

Оля быстро и зло взглянула на Генриетту Михайловну и сказала:

– Я с тобой в этот день, Алеша. Поехали.

– Ольга, ты в своем уме? – сказала Генриетта Михайловна.

– В своем! В своем собственном! – Она взяла со стола бутылку. – Поехали.

– Тьфу! – сказала Генриетта Михайловна.

Алексей неожиданно для самого себя повысил голос:

– Может, я на лестницу выйду?! Пока вы тут отношения довыясните?! Просто напасть какая-то – куда ни сунься, отношения выясняют! Простите.

Генриетта Михайловна подошла к нему и сказала:

– Это ты меня прости, Алеша. Езжайте, ребята. Римме Александровне привет.

Оля протянула бутылку Алексею:

– Возьмем?

Он посмотрел на этикетку, улыбнулся:

– Нет, не надо. Сама покупала? – Оля кивнула. – Когда ты вырастешь, и я, даст бог, жив буду, научу тебя разбираться в напитках… Пошли.

– Ольга, ты только не поздно, – сказала Генриетта Михайловна.

– Я ее провожу, не волнуйтесь. Сдам вам с рук на руки. В крайнем случае посажу в такси, записав номер машины и фамилию шофера. До свидания.

– Пока, – сказала Оля и поцеловала Генриетту Михайловну в щеку.

– Что он в ней нашел, непонятно, – сказала Юля.

– Кто? – спросил Игнат. – Алексей в Оле?

– Не торопись! – сказала Юля. – Я про Генриетту и министра Перегудова.

Что он в ней нашел, в самом деле? Тогда она была только что моложе, а так – точно такая же, как сейчас. Худая, смуглая, черная. А он любил. Хотел уйти к ней сразу, еще до Оли, а когда Оля родилась – и подавно. Измучил ее. Но она не могла, чтоб он бросил жену и ребенка. Жену его было жалко. Она-то была кандидат наук, доцент, а Римма – красивая женщина и более ничего. Генриетте казалось, что это подло. Жил человек с женой, сына воспитывал, прошел славный путь от курсанта училища связи до министра специального приборостроения, и вдруг на́ тебе, явилась черноглазая… Ей было стыдно на себя смотреть. И она сказала: уходи, вон отсюда, всё, ты мне не нужен, я тебя не люблю, не люблю, не люблю. Потом он находил предлоги видеться. Сугубо деловые предлоги. И – присылал деньги. Однажды Оля нашла эти деньги. Генриетта врала, изворачивалась, как девчонка, а Оля пристала: купи мне дубленку, купи, не жадничай, вон у тебя сколько денег, оказывается! Разве объяснишь? Разве она поймет, что это за деньги? Дубленку, однако, пришлось купить. Дабы не вдаваться в лишние подробности. Хотя Оля знала, кто ее отец. Кажется, ей было уже лет тринадцать, когда она узнала. Генриетта ей сама сказала, когда она стала уж очень заглядываться на Алексея. Алексей к ним часто приходил домой, диплом, диссертация, просто поговорить, и Оля прямо млела. Пришлось сказать: «Это твой брат по отцу, так что выброси из головы».

«Наверное, – думала Генриетта Михайловна, – я все-таки дура. Надо было уводить. То есть не уводить, а просто уступить его настояниям. И все было бы иначе – и в моей жизни, и в Ольгиной. Да и в его жизни тоже, наверное. Может, был бы жив и сейчас».

– Так что вот, – сказала Юля, – если бы Генриетта, как она выражается в своих мыслях, уступила бы его настояниям, то ничего страшного бы не случилось.

– Здрасьте! – возразил Игнат. – Римма Александровна спилась бы, наверное. Или, хуже того, вышла бы замуж за какого-нибудь бессмысленного дурака рангом в три раза ниже, чем Сергей Васильевич. Алеша тоже не стал бы важным человеком…

– Ну и что? Стал бы, не стал бы… Никакой разницы. Римма бы не пропала, а Алеша все равно не дослужился бы до генерального конструктора. Впереди девяностые годы, развал военной промышленности.

– Ну допустим, – сказал Игнат. – Но вообще странный поступок. Такой человек зовет замуж, а она рассуждает на темы морали. А может быть, она его на самом деле не любила. То есть, конечно, любила, но не так.

– Беда современной молодежи в том, – сказала Юля, – что она перестала понимать странные поступки. Все как-то слишком понятно. По системе «дай-возьми», и это грустно.

– А тебе-то сколько лет? – засмеялся Игнат.

– Бывает, что буквально пять или пятнадцать лет разносят людей по разным поколениям, – важно заявила Юля.

– Ты старше меня на пятнадцать лет?

– Я пошутила, ты что, – сказала она.

Игнат стал пристально ее рассматривать, но так ничего и не понял. Вообще-то он знал почти точно, что ей тридцать или тридцать два, то есть она старше его всего на пять лет. Но иногда ему казалось, что ей черт знает сколько, чуть ли не шестьдесят. А иногда – что они ровесники или она даже младше, как будто первокурсница.

9.

Тем временем Алексей и Оля на такси подъехали к дому Риммы Александровны. Алексей расплатился с шофером, помог Оле выйти, и через две минуты они уже входили в комнату с накрытым столом. Любовь Семеновна своим травестишным голосом воскликнула: «Ой, кто к нам пришел!» – хотя она вряд ли узнала Олю. А удивляться Алексею тем более было незачем, но уж такая у нее была манера. «Ой, кто к нам пришел!» – громко и пискляво повторила она, как будто в колокольчик позвонила, и тут же из смежного с гостиной кабинета вышла Римма Александровна и остановилась между дверью и столом.

– Здравствуйте, – сказала Оля.

– На чужой сторонушке рад своей воронушке! – сказал Алексей. – Вот, мама, это Оля Карасевич, дочка Генриетты Михайловны.

– Зачем эти народные прибаутки? – пожала плечами Римма Александровна.

– А ведь и в самом деле? – спросил Игнат. – Зачем все эти народные прибаутки?

– А он такой, – сказала Юля. – Чучело гороховое. То есть пугало огородное. Игнаша, ты видел настоящее огородное пугало?

– Видел, – сказал Игнат. – Один раз. Из окна электрички. На сто пятом километре поезда Москва – Тверь.

– Ого. А что ты делал в Твери?

– Я там диссертацию защищал. Встречался с научным руководителем. Профессор Губман, есть там такой философ.

– Борис Львович?

– А ты откуда знаешь?

– Я все знаю, – сказала Юля. – Давай дальше.

– Мама, это Оля Карасевич, – повторил Алексей. – А Генриетта Михайловна, к сожалению, неважно себя чувствует.

– Да, – сказала Римма Александровна. – Да, да. – Помолчала и протянула руку. – Здравствуйте, Олечка.

– Римма Александровна, – начала Оля, пожимая ее руку. – Я в этот день, Римма Александровна, в этот печальный день, я хочу сказать…

Римма Александровна совсем по-мужски встряхнула Олину руку и освободила наконец свою ладонь из ее пальцев.

– Садитесь, Оля! – сказала она, как учительница восьмикласснице. – Алеша, усади Олечку. Вот сюда. Я рада, что вы пришли. Любовь Семеновна, положите Олечке закусить.

Во главе стола стояла тарелка, на ней – стопка водки, накрытая куском хлеба. В маленьком подсвечнике горела свечка. Римма Александровна села справа от этого алтаря; рядом с ней поместился Алеша. Оля оказалась напротив них. Любовь Семеновна сидела по той же стороне, что и Оля, но через один стул. Она стала накладывать Оле салаты и ветчину.

– Спасибо, как много, что вы… – бормотала Оля.

– Люди меняются, Олечка, забывают всё, – сказала Римма Александровна. – А как любили друзья наш дом, когда был жив Сергей Васильевич!.. А теперь – всё. Забыли.

– Ма-а-ама! – сказал Алексей.

Римма Александровна отмахнулась от него и продолжала:

– Я, Олечка, немногих позвала. Знаете, уже тех позвала, в ком уверена была, что придут. И что же? – засмеялась она. – Опять просчиталась! Просчиталась в козырях!

– Мама, давай лучше поедим, – сказал Алексей.

– Люди злы, моя девочка, – продолжала она, обращаясь к Оле. – Они не помнят добра, они на добро отвечают злом, они звери…

– Не обижайте зверей, Римма Александровна, – кротко улыбнувшись, ответила Оля. – Звери не умеют злиться.

– Да нет, я не в том смысле, Олечка. Хотя почему же? Именно в том. Чтобы разозлиться, надо быть личностью. А эти просто кусают, просто грызут тех, кто рядом. Они не злятся, они просто едят то, что съедобно. Единственное, что их отличает от настоящих зверей, – у них нет внутривидового самосохранения. Они грызут себе подобных. И в этом смысле вы правы. В этом смысле настоящие звери, которые мохнатые и с когтями, они, конечно, лучше. А между прочим, одного из них Сергей Васильевич перевел в Москву из Харькова. Другому дал целый институт – твори, работай. Третьему… да что тут считать! За одного бракодела перед Иосифом Виссарионовичем заступился, вы понимаете, Олечка? Добился личного приема у Сталина, добился разговора с глазу на глаз со Сталиным, чтобы друга спасти, вы понимаете?

– Да, Римма Александровна, – вздохнула Оля

– Все всё понимают, – сказал Алексей. – Давайте лучше…

– А он утречком заскочил на минутку, отметился, оказал уважение! Даже машину не отпустил! А потом не пришел!

– Что? – спросил Алексей и чуть не вскочил со стула. – Ярослав Диомидович был утром? В котором часу? Почему ты мне не сказала?

– Потому что он обещал прийти вместе со всеми гостями.

– А… а о чем вы разговаривали?

– О тебе! – засмеялась Римма Александровна. – Олечка, и вот такое отношение. Заскочил на пять минут и был таков. Не помнит, что, кабы не Сережа, его бы не было. Понимаете, Оля, – не было.

– Что? – спросил Алексей.

– То! Не было бы! – оскалилась Римма Александровна.

– Нет! – сказал Алексей. – Обо мне говорили? Что же он обо мне говорил?

– Какая тебе разница? – спросила Римма Александровна. – В сотый раз рассказал мне, какой ты умный и что твоя голова – государственная ценность. Что тебя беречь надо. Дурак старый.

– Что?

– То! – Она оскалилась еще сильнее и снова повернулась к Оле. – Его бы не было. Он превратился бы, пардон за изящную словесность, в горстку лагерной пыли. Вам, Олечка, этого просто не понять, ну и слава богу. Ходит, понимаете ли, весь в погонах, в орденах. А у Сергея Васильевича орденов не меньше. Хотите, покажу?

– Ма-ма! – Алексей чуть не застонал.

– Да, Римма Александровна, – сказала Оля. – Покажите, пожалуйста.

Римма Александровна пошла в кабинет.

– Ну-с, мадемуазель, что будем пить? – обратился Алексей к Оле.

– На твое усмотрение.

– Смотря как будем пить, – сказал Алексей. – Если понемножку и смакуя, то «Манавис Мцване». Или «Зедаше». А если по-византийски, по-грузински, то рекомендую «Напареули». Ну, что?

– «Шато-Икем», – сказала Оля.

– Ого! Эрудитушко! Откуда знаешь?

– Читала.

– Люблю молодежь, она всегда умеет этак огорошить… Мама! У нас есть «Шато-Икем»? Нет у нас «Шато-Икему». Так что выпей «Мцване», – и налил ей.

– Ты что там кричал? – Римма Александровна вошла, держа в руках генеральский китель. – Вот, Олечка, глядите. И при этом он всегда ходил в штатском.

Она передала китель Оле, та осторожно положила его себе на руку, погладила лацканы, потрогала колодки.

– Это какого ордена ленточка?

– Ленина. А это Трудового Красного Знамени.

– Ну все, все, поглядела, – сказал Алексей, пытаясь забрать у Оли китель

– Погоди. А это?

– Это? Это не наш, – ответила Римма Александровна. – Это польский. «Крест Грюнвальда». Сергей Васильевич воевал в Польше. Наградили, естественно, потом, когда он уже стал министром.

Алексей отобрал у Оли китель, повесил его на спинку свободного стула.

– Может быть, сюда? – сказала Любовь Семеновна, показывая на стул во главе стола, перед пустой тарелкой с рюмкой водки, хлебом и свечой.

– Не надо! Слишком символично, – сказал Алексей, подняв бокал.

– Будешь тост произносить? – спросила Римма Александровна.

– Нет, нет, тосты произносит самый младший. Он же открывает дверь, режет хлеб и бегает за водкой, когда она кончается.

– Хватит!!! – закричала Римма Александровна. – Замолчишь ты или нет? Чучело!

– Молчу. Ольга. Тебя ждем.

Оля встала, взяла бокал.

– Давайте выпьем… Ой, я пролила.

– Я виноват, налил с горкой, – сказал Алексей.

– Пустяки, пустяки, Олечка, ерунда, – успокоила Римма Александровна.

– Давайте выпьем за вечную память, – сказала Оля, – за вечную память Сергея Васильевича Перегудова, выдающегося ученого, организатора науки и промышленности и прекрасного человека.

– Не чокаются, – предупредила Римма Александровна.

Алексей выпил, прожевал и спросил:

– А откуда ты знаешь, какой он человек?

– Ну, Леша! – одернула его Римма Александровна.

– Не люблю официальной скорби. – Он говорил с набитым ртом. Получилось под Брежнева; Брежнев к тому времени уже два года как умер, так что передразнивать его было совсем безопасно и даже приятно.

– Я была с Сергеем Васильевичем неплохо знакома, – сказала Оля.

– Вот как? – Римма Александровна сощурилась.

– Да, так.

– Но ты ведь девочкой была, когда он умер, крохой была. – Римма Александровна вдруг перешла на «ты». – Тебе лет десять было!

– Двенадцать. Не такая уж кроха.

– Где же вы встречались?

– Он приходил к нам. К маме, с какими-то бумагами. То ли приносил какие-то бумаги, то ли забирал, не помню. А может быть, и то и другое. Что-то приносил, что-то забирал.

– А с тобой разговаривал?

– Да.

– Что говорил?

– Не помню. Наверное, и не говорил ничего особенного. Так. Брал на руки. Сажал на колени. Целовал. Шутил.

– Он тебе дарил что-нибудь?

– О да! – серьезно сказала Оля. – Конечно, дарил, а как же! Кольца с бриллиантами. Брошки, тоже с бриллиантами. И серьги. С изумрудами. И прочие драгоценности, и еще меха, дорогая Римма Александровна! Также дачу в Барвихе, кооператив на «Аэропорте» и автомобиль «Жигули» третьей модели, знаете, дурацкий такой дизайн, много никеля…

Римма Александровна в ответ светски улыбнулась.

– Еще конфеты. Шоколадные наборы. Такие красные с золотом коробки. Там была такая шоколадная, в золотой бумажке, бутылочка с ромом. Он ее вынимал и отдавал маме. Говорил: «Это Оле нельзя, это детям вредно».

– Сергей Васильевич очень любил детей, – сухо сказала Римма Александровна.

– Да. Я это чувствовала. Я же говорю – замечательный человек.

– Ольга, ты почему не ешь? – сказал Алексей. – Закусывай давай.

– Да, Алеша, поухаживай… Любовь Семеновна, положите что-нибудь Олечке.

– Спасибо, у меня много.

– Олечка, а как вообще ваши дела? Вы еще учитесь? Или уже окончили? Вы, наверное, курите? Закуривайте, не стесняйтесь. Сергей Васильевич курил, дымил на весь дом и даже Алешке разрешил с восемнадцати лет, но Алеша не стал. Возможно, потому, что было разрешено. Можно было у папы взять хорошую папиросу и закурить… Сергей Васильевич был хороший педагог! Он курил папиросы «Герцеговина Флор», как сами знаете кто. Но у меня есть сигареты, импортные, «Уинстон». Любовь Семеновна, принесите Олечке сигареты, в кухне, в комоде, где чай…

– Спасибо, я не курю, – отказалась Оля и ответила на предыдущий вопрос: – Я на четвертом курсе.

– Прекрасно, прекрасно. Простите, я не помню, вы по маминым стопам?

– Диаметрально по другой части! – сказал Алексей.

– Ах, по другой части… Диаметрально? Забавно, что там диаметрально противостоит антеннам?

– В Строгановском училище, – сказала Оля. – Скульптор малых форм.

– Это что, всякие статуэтки?

– Да. Еще значки, медали и ювелирные изделия.

– Откуда такой выбор?

– На маму глядя! Подъем в шесть тридцать, институт аудитория кафедра лаборатория библиотека дома в полвосьмого и надо еще к лекции подготовиться – и вот так еже-боже-дневно, сколько я ее помню. Вместо сердца пламенный мотор. Разве так должна жить женщина?

– Экая вы… – улыбнулась Римма Александровна, но вдруг встала со стула. – Простите, молодые люди, у меня чертовски разболелась голова. Олечка, вы меня прощаете? Любовь Семеновна, дадите молодым людям горячее и чай?

– Мы сами, сами, сами! – сказал Алексей. – Мы еще немножко посидим.

– До свидания, Олечка. Передайте маме привет. Передайте, что я к ней с огромным уважением отношусь. Постарайтесь объяснить маме, что мы уже такие немолодые, что мы почти уже две старухи…

– Что вы, что вы, Римма Александровна!

– Не перебивайте! Постарайтесь объяснить, что мы вполне можем дружить. У вас вообще часто бывают гости, друзья?

– Нет, не очень.

– Тем более, тем более! Вы ей это обязательно передайте.

Она ушла, резко повернувшись, и Оля сказала «спокойной ночи» ей в спину.

– Любовь Семеновна пододвигайтесь поближе, давайте на троих… – сказал Алеша. – Давайте я вам налью? Водочки? Отлично. Ура-ура! Чин-чин. Расскажите нам что-нибудь. Из жизни! Мы ведь совсем не знаем жизни. Оля еще маленькая, а у меня никакой жизни нет. На работу, с работы – разве это жизнь?

У Любови Семеновны были желтая завивка и кокетливый зеленый взгляд. Она всегда смотрела чуточку сбоку, в три четверти. Она выпила полрюмочки и рассказала про своего папу, что он был портной, знаменитый. «Он на горбатых костюмы шил. На косоруких или у кого плечи разные. А как шил! Сидело как влитое. Папа плясать любил. Один раз так плясал, что у него сердце оторвалось. Когда вскрытие делали, оно прямо в желудке лежало, оторванное!» Оля и Алексей засмеялись. Она допила свою рюмку и ушла. Оля сказала, что Любовь Семеновна похожа на дамский портрет кисти Никола де Ларжильера из Пушкинского музея.

– Румяная, когда-то красивая, пожилая дура, – шепотом сказал он. – Но верный и добрый человек. Мама ее любит.

Оля возразила: ей показалось, что Любовь Семеновна ни капельки не дура, а просто играет роль. Нарочно смешит хозяев дурацкими рассказами.

– Каких еще хозяев? – Алексей поморщился. – Не выдумывай!

Но Оля махнула рукой и спросила:

– Твоя мама недовольна, что я пришла?

– Что ты. Она в самом деле устала. Такой день, видишь, пригласила тучу народа, никто не пришел, вся на нервах. А если даже недовольна, то это ее дело. Я лично своими недовольствами никого не загружаю и меня прошу не загружать. У меня есть цель жизни, не вообще, а конкретно. А вокруг головы – плотный забор. Знаешь, как это вышло? Твоя мама виновата, любимая моя Генриетта Михайловна. Я у нее диссертацию писал, ты же помнишь. Придумал одну новую решеточку, посчитал. Принес ей. Потом она позвонила, позвала зайти к себе на кафедру. Прихожу. Там Ярослав Диомидович сидит, весь из себя генерал в погонах. Держит мои листочки. Сказал просто: «Ты, шпана такая, родину любишь? Вот, значит, ради родины обо всем забудь, а думай только об этом!» А на моих листочках, на каждом, уже стоит штампик, шестиугольник, совершенно секретно. И с тех пор всё. Забор вокруг головы! – повторил он.

– Красота, – сказала Оля.

– Стараемся. Ты не гляди, что я сегодня такой злой и растрепанный. Расскажи чего-нибудь. Кого видаешь?

– Кого видаю? Да никого, на самом деле. Вот с дворничихой познакомилась в нашем дворе. Зовут Жанна. Двадцать два года, как мне. Из старой юбки может сделать новую, за умеренную сумму. Приехала из Кемерова, завоевывать столицу. А в Москве поняла, что всего дороже личная свобода.

– Как это, как это? – спросил Алексей.

– Маленькая, простенькая свобода. Хочу – работаю, хочу – отдыхаю. Хочу – обед варю, хочу – книжку читаю. Чтоб ни с кем не быть связанной.

– Завидую, – сказал Алексей. – Хочу быть как дворничиха Жанна. Я серьезно. Если бы мне не надо было все время оглядываться, каждую минуту помнить, что я Алексей Сергеевич Перегудов, я бы в сто раз больше сделал! Стоит вот на тютельку продвинуться – «удачливый наследник». Стоит проколоться – «неудачный последыш». Не с кем поговорить по-человечески, понимаешь, не с кем слова молвить. Сотрудники? Они Ланского помнят и любят. Что с ними делать прикажешь? В гости звать? Или самому напрашиваться? В друзья набиваться?

– Почему он не говорит о своей жене? – Игнат даже хлопнул ладонью по столу. – Безобразие!

– Какой ты смешной! – ответила Юля. – Это ведь я по всем правилам должна возмутиться! Как женщина! А я молчу. Значит, все правильно. Давай дальше.

Оля встала, подошла к нему сзади, осторожно положила ему руки на плечи.

– Твоя мама… ну и еще Ярослав Диомидыч, ах… господи твоя воля… это учителя мои любимые. А мне друзей надо, друзей… – Он хихикнул. – И никто-то меня, бедного, не любит! Нет, вру. Бывает. В меня, Ольга, иногда влюбляются женщины. Но любовь у них такая интеллектуальная, – повертел пальцами в воздухе, – ну просто ужасно интеллектуальная. А во мне самом интеллекта хватает. Я жизни хочу. Любви и счастья, синих глаз и золотых кудрей, румяных щек и звонкого смеха.

– Просто как в финале рассказа Томаса Манна «Тонио Крёгер», – сказал Игнат и процитировал: «Но самая глубокая, тайная моя любовь отдана белокурым и голубоглазым, живым, счастливым, дарящим радость, обыкновенным».

– Оля не обыкновенная, – сказала Юля. – Она как раз «одновременно трагическая и смешная», если уж ты такой эрудит. Но Алексей этого не понимает. Для него она просто молодая.

Оля погладила его по голове:

– Ты и в самом деле лысый. То есть лысеешь немножко.

– Ну и что?

– Так. Лысые мысли лысого мальчика. Не кисни, Алешенька, и знай, что я тебя люблю. Я тебя люблю всегда, злого или доброго, успешного или неудачного, любого. Понял?

– Как душно в комнате, – сказал Алексей и медленно встал со стула. – И этот запах! Это черемшой воняет. Ненавижу эти разносолы. Я окно открою, ладно?

– Ладно.

Он открыл окно, повернулся и посмотрел на Олю:

– Что?

– Ничего, – сказала она.

– Тебе холодно?

– Немножко.

Алексей взял отцовский китель и накинул ей на плечи. Она спросила:

– Твоя мама не рассердится?

– Она спит, – он поправил на ней китель. – Можно я тебя поцелую?

– Давай. – Она протянула ему руку, он поцеловал ей руку, потом притянул ее к себе, она отстранилась, но руку не отнимала.

Он посмотрел на ее пальцы, они были совсем другие, чем у Лизы и у Сотниковой. У Лизы они были изящные и чуть суховатые, с идеальными миндалевидными ногтями. У Сотниковой – длинные, но с ногтями-корытцами, загнутыми по бокам. А у Оли были широкие ладони и сильные пальцы с ногтями крепкими, почти квадратными, и это было по-особому соблазнительно.

– Ты мне правду сказала?

– Конечно правду. Ой, слушай, как у тебя глаза изменились, и всё лицо, как у маленького… Ты еще мальчик.

– Как вам будет угодно.

– Мальчик, мальчик! – сказала Оля и улыбнулась. – Раз у тебя есть цель жизни. Она бывает только у маленьких мальчиков. До четырнадцати лет. Наверное, у тебя еще есть идеал человека. Я думаю, что идеал – это твой папа, правда? И даже, наверное, у тебя есть свой девиз. У мальчишек бывают такие романтические девизы, – казалось, она нарочно поддразнивает Алексея. – Скажи мне. Признайся.

– Девиз? Не знаю. Хотя вот, пожалуйста. «И в каждом пропеллере дышит спокойствие наших границ». – Он не отпускал ее руку. – Это у моего папы был такой девиз.

Оля засмеялась.

Алексей внезапно обиделся, отнял руку, уселся за стол.

– Смейся, смейся! Громче давай! – сказал он. – Я работаю на оборону страны и горжусь этим. Я патриот Советского Союза и член партии. Смейся дальше.

– Ага, – вдруг сказала Оля. – Корейским «боингом» тоже гордишься?

– Прекрати!

– Почему? Там тоже ведь твои антеннчики сработали? Или не твои? Покойного академика Ланского?

– И твоей мамы тоже! – обозлился он. – В первую очередь! Она у нас главный идеолог всех этих устройств! Маму любишь? Вот и не отмазывайся. И вообще, полковник Кольт не отвечает за всех застреленных ковбоев. А академик Сахаров, – он понизил голос, произнося запрещенное имя, – Сахаров Андрей Дмитриевич…

10.

Он нарочно прибавил про сосланного в Горький академика Сахарова, чтобы слегка умаслить Олю, чтобы она не считала его тупым военно-промышленным долдоном, газетным патриотом.

А по имени-отчеству Алексей назвал его, чтобы этак ненароком и себя включить в этот круг. В наивысший круг секретных оборонщиков, в узкую компанию людей, которые делают главные бомбы, главные ракеты, главные самолеты, антенны и радиолокационные станции, атомные подлодки, ракетные и авианесущие корабли, а также то, что не только вслух, но и в уме он остерегался произносить… вы понимаете, друзья?

– Нет, не понимаю, – сказал Игнат.

– Ну и слава богу, – сказала Юля.

– Нет, извини, я так не согласен.

– Не согласен – не надо. Давай вычеркнем.

– Нет, я должен знать, что он даже в уме боялся произносить.

– Ничего ты не должен. Зачем тебе военная и государственная тайна?

Юля посмотрела на него совсем серьезно.

– Ладно, – сказал он. – Хотя жалко.

– Чего тебе жалко?

– Интересно же знать, что они там еще делали, кроме бомб и ракет!

– Глупости. Вот я тебе скажу, допустим. Потом ты проболтаешься…

– Я? Никогда. Клянусь!

– Обязательно проболтаешься, – сказала Юля. – Все пробалтываются. Министры и генералы пробалтываются. Бабам, девкам, что характерно! Почему? Думаешь, бабы их шантажируют? Скажи, милый, где база атомных подлодок, я тебе улетный минет сделаю! А не скажешь – вообще даже трусы понюхать не дам! Что ты, что ты, ничего подобного. Министры и генералы сами все выкладывают. Почему? Потому что хотят, чтобы баба ахнула и глаза выпучила: «Уй ты! Во дает! Ну супер! Не может быть!» Нарциссизм своего рода. Быть в центре внимания. Поразить. Изумить. Огорошить. Тут, наверное, какая-то своя эротика, – сказала она и замолчала.

Вздохнула, забросила руки за голову, потянулась и громко зевнула, потягиваясь, совсем по-мужски, – отметил Игнат. Но сказал:

– Ну допустим, проболтаюсь. И что?

– У тебя будут неприятности.

– Брось. Мы же пишем про восьмидесятые годы. Про брежневские времена. Это же тридцать лет назад было.

– По гостайне нет срока давности. Особенно по такой.

– А я на тебя укажу! – засмеялся Игнат.

– А я отопрусь, и мне поверят, вот! Потому что я красивая! – ответно засмеялась Юля, но продолжала уже серьезно: – У Бориса Аркадьевича деньги и связи. Он увезет меня далеко-далеко. А у тебя будут ну очень большие неприятности. Самые неприятные неприятности, Игнаша, запомни, бывают из-за длинного языка… Давай лучше дальше.

– Давай.

– В своих мыслях, – медленно диктовала Юля, – в своих мыслях, а вернее, в своих мечтах Алексей уже давно включил себя в этот круг. Точнее говоря, снова включил, потому что еще лет семь или восемь назад он ненавидел – или делал вид, что ненавидел? – всю эту новую советскую аристократию. Наверное, потому, что он тогда еще не был большим начальником со служебной машиной, он был всего лишь сыном министра, причем министра хоть и «союзного», но второразрядного и довольно скоро отставного, а потом и вовсе покойного, поэтому его уровень в компании был низковат, и однажды это кончилось личной, как говорится, драмой: ему указали, что его девушка – «не того уровня».

Но потом все изменилось. Те, кто третировал его за девушку «не из нашего инкубатора», сами выпали из всех корзинок, а он вроде бы начал входить в круг. И впереди, как снежные вершины, снова засияли избранные. Самые главные. Самые ценные для государства. Они живут в огромных квартирах, а то и в особняках. В Москве в особняках, вы понимаете? Они ездят в длинных черных машинах с желтыми подфарниками и белыми занавесочками на стеклах задних дверей. Они повсюду ходят с охраной, ногой открывают любую дверь в Совмине и на Старой площади и совершенно не думают о мелочах быта. Небожители. Академик Сахаров тоже небожитель, хоть сейчас и низвергнут. Небожитель – это навсегда. Падший, но все равно ангел.

Алексей видел Сахарова в шестьдесят пятом году. В Крыму, в каком-то совминовском санатории. Ему почти четырнадцать лет было, он был с отцом, отец еще был министром в полной силе. Тогда все кругом обсуждали недавнее снятие Хрущева. На парковой аллейке отец очень вежливо поздоровался с каким-то мужчиной: «Здравствуйте, Андрей Дмитриевич!» И, кажется, даже сам представился: «Я – Перегудов. Сергей Васильевич Перегудов, Минспецприбор». – «Да, да, – протянул руку тот, – мы ведь, кажется, знакомы». Они о чем-то коротко поговорили. Мелькнуло имя Брежнева, нового Первого секретаря ЦК. «Внимательный, вдумчивый руководитель, – услышал Алеша чуть картавящую речь. – В наших делах прекрасно разбирается, да вы, наверное, и сами знаете…» – «Да, мы с ним встречались пару раз, в пятьдесят восьмом». – «А мы – довольно часто. С ним легко находить общий язык, это в нем хорошо. Понимает проблемы. А Никита Сергеевич был грубоват, даже, сказал бы я, хамоват, да вы, наверное, и сами знаете…» Мужчина был в легком шелковом костюме, то есть почти что в пижаме – были тогда такие, что ли, прогулочные пижамы. Рослый, светловолосый, приятный. Как говорится, простое доброе открытое русское лицо. В пяти шагах за ним – очень широкоплечий молодой человек, который внимательно смотрел туда-сюда, вправо-влево. «Алексей, отпрыск, наследник», – сказал отец, потрепав Алешу по плечу. «Это хорошо», – рассеянно сказал мужчина, улыбнулся и протянул ему руку. Алеше показалось, что электрический ток шел от его пальцев.

Или это ему позднее показалось – в воспоминаниях, нагруженных взрослым знанием.

– Кто это? – спросил Алеша у отца, когда они вышли на пляж.

– Физик-теоретик и вместе с тем инженер-изобретатель, академик, – негромко сказал отец, нагнулся и прошептал: – Трижды Герой!

– А что он изобрел?

– Потом, – сказал отец. – Потом.

Алеша не забыл – и в поезде, когда ехали домой в Москву, спросил отца:

– А что этот изобретатель изобрел?

– Какой еще изобретатель?

– Ну этот, Андрей Дмитриевич, у него еще охранник такой шкаф.

Они ехали в старом СВ Калининградского вагонзавода, где полки одна над другой и еще есть кресло и дверца в умывальник – один на два купе. Алеша, конечно, наверху. Вот он с верхней полки и спросил.

Отец встал с кресла, где он читал газету «Известия», подошел к нему, приблизил лицо и тихо проговорил:

– Водородную бомбу. Не болтай, что его видел. Имя-отчество забудь.

Кстати, а почему мама с ними не поехала в Крым?

Ладно, он постарается вспомнить. Если получится.

А пока – к делу. Академик Сахаров и странный разговор с Олей Карасевич. Олечка, чудесная ты девочка, я видел живого Сахарова, страшное дело! Не диссидента-демократа Сахарова, которого ополоумевшие патриоты дразнят сионистом Цукерманом, а русского громовержца, любимца родины, которого она, то есть родина, обвешивала золотыми звездами и пылинки с него сдувала.

– Так вот, – сказал Алексей. – Полковник Кольт не отвечает за всех застреленных ковбоев. А академик Сахаров Андрей Дмитриевич не отвечает за тех, кто погиб или заболел при испытаниях его супербомбы. А ведь это были тысячи людей! А может, даже десятки тысяч! Все, хватит, хорош, закрыли тему, – сказал он, стараясь быть мудрым и значительным. Кажется, у него получилось.

А что он на самом деле думал про корейский «боинг» и академика Сахарова, он и сам не знал.

11.

В следующий свой визит Юля Бубнова сказала Игнату Щеглову, что толку от него невозможно добиться.

– Хотя жаль, – сказала она, – ты почти такой же талантливый, как я. Но я не ожидала, что из наших занятий выйдет такая ерунда и бестолочь. Ты меня извини. Хотя этот кусок мы с тобой хорошо написали. Вернее, это я написала. Я продиктовала, а ты записал.

– Позволь, – сказал Игнат. – То есть, конечно, ты очень талантливая, – и усмехнулся: – Особенно приятно, что ты это про себя прекрасно понимаешь. Молодые писатели, они обычно бывают скромнее. Они обычно говорят: «Ах, мастер! Спасибо, мастер».

– Ни фига себе мастер, – сказала Юля. – Сколько тебе лет, мастер?

– Ах, ах! – сказал Игнат. – Гордишься, что ты меня старше на три года? Или на четыре? Детский сад какой-то.

Но Юля не обратила внимания на эти слова и продолжала наступать:

– Вообще же ты как бы вместо Виктора Яковлевича, так?

– Предположим.

– Не предположим, а точно. Ты ведь ему таскаешь, что мы с тобой написали. То есть что я написала, да? Так? С ним обсуждаешь?

Игнат уже давно не обсуждал Юлины тексты с Виктором Яковлевичем, потому что тот был занят своей желтой тетрадкой, куда почти ежечасно заносил свидетельства своего наступающего маразма:

«30 ноября 2016 года

13.00

Поставил стакан с водой на книжную полку вместо столика рядом с диваном и потом минут пять вертелся по комнате, соображая, где стакан, который я принес из кухни в кабинет, чтоб принять капсулу мемантина, которую я принес из кухни, где у нас аптечка, и выложил на столик у дивана. Зачем я это сделал? Почему я не мог пойти на кухню и нормально принять капсулу? Думал об этом еще пять минут, так и не сообразил почему.

13.40

Вспоминал название фильма братьев Коэнов про сценариста-неудачника, Голливуд, перед войной. И, соответственно, фамилию главного героя, она и есть название фильма. Отчасти еврейская фамилия. Лежал на диване, на боку, спиной к комнате, упершись лбом в кожаную спинку. Всего меня трясло той странной трясучкой, которой я был одержим еще в молодости, когда вдруг просыпался и вспоминал, что забыл что-то – важное или неважное – неважно! Обычно – чье-то имя-фамилию. Засыпал, обмерев от бессилия и боли в висках, потому что гугла тогда не было. Майор Виноградов Алексей Сергеич, начальник отделения милиции на Пушкинской улице – кажется, пятое отделение было? – мы пили с ним в компании моих приятелей с четвертого курса, они были уже почти журналисты, стажеры-практиканты, они делали с ним интервью, а я увязался с ними – так вот, майор Виноградов говорил, что часто испытывает нечто похожее на подкожный зуд или даже, точнее, какое-то зудение под черепной коробкой, когда не может чего-то вспомнить – и объяснял это так: «В мозгу биоток бегает кругами, никак не может зацепиться за нужное место!» Я смеялся. Потом какой-то невролог, нейросаентист, по-нынешнему говоря, сказал мне, что и в самом деле все происходит примерно так. Смешно. Да! Я увлекся и отвлекся. Опять отвлекся! Название фильма братьев Коэнов про сценариста. Я лежал и клялся, что забуду, что забыл эту ерунду. Закрывал глаза. Вспоминал черт-те про что, чтобы это забыть. Через 10 мин. не смог терпеть, встал и полез в гугл. Бартон Финк! Бартон Финк! Бартон Финк! Стало легко-легко, кажется, даже испарина пробила слегка.

Сразу заснул».

Эти записи Виктор Яковлевич вслух читал Игнату, а про успехи госпожи Бубновой в сочинении бестселлера и слышать не хотел.

Однако Игнат сказал:

– Так, так. Именно так. Конечно, обсуждаю.

– То-то же. И что он говорит?

– Конкретных замечаний пока нет. И вряд ли будут. Он же не твой редактор! Ну, разве ты что-то уж совсем безобразное залепишь, тогда он скажет: «это безобразие». Но пока он говорит: «она очень, очень талантлива».

– То-то же! – повторила Юля. – Понял?

– Понял, – возможно более мягко и улыбчиво ответил Игнат. – Я это давно понял, с первых твоих набросков… Но… Но зачем тебе я в таком случае? Пиши, ты талантлива, а потом посылай в журнал, в издательство, не знаю.

– Ты мне затем, чтобы…

– Чтобы что?

– Господи, какой идиот. Я все жду, когда ты меня начнешь раздевать, наконец! А ты все тянешь кота за хвост. В долгий ящик!

И она засмеялась этой своей довольно-таки банальной шутке.

– Ну, давай помурлыкаем, – сказал Игнат, встал из-за стола, подошел к дивану и схватил ее за шиворот, то есть за шею, за затылок, пытаясь скрыть свое смущение с помощью некоторой брутальности. – Что ж ты не мурлычешь, кошка в долгом ящике? – и приблизил к ней лицо, собираясь поцеловать в губы.

– Не сегодня, – сказала Юля и дунула ему в глаза, потом отстранилась.

– Вот как? – искусственно захохотал он. – Отчего же?

– У меня менструация, – отчетливо сказала она. – Сам виноват. Проволынил три недели. А в первый день я была такая свеженькая и безопасная. Теперь жди.

Игнат отпустил ее, сел в кресло.

– Займемся, – сказала она, расстегнула сумочку, вытащила пачку листов. – Продолжаем с того места, где остановились.

Он сел к компьютеру.

Она стала диктовать:

– Не злись, – сказала Оля, снова становясь за его спиной и положив руки ему на плечи. – Не злись, прости. Понимаешь, ты для меня… Мы ведь с мамой одни жили, и ты – твоих приходов я ждала, как праздника. Я судьбу благодарила, что ты приходишь по вечерам, когда я не в школе. Ты ведь часто приходил к маме, раз в месяц, а то и чаще, диссертация, то да сё. Я так тебя ждала, всегда голову мыла, одевалась покрасивее. Ты для меня был тот самый мужчина в доме. Мужчина в доме, без которого нельзя. Вот сейчас – позови меня с собой, на свои испытания или вообще куда хочешь, обед тебе готовить и белье стирать, я поеду.

– Ну уж ладно.

– Не веришь. Я же люблю тебя, родной мой, и восхищаюсь тобой, и любуюсь, – склонилась к нему. – Ну что ты загрустил?

Алексей встал, подошел к окну, Оля смотрела на него, запахнув на себе генеральский китель.

– Погоди! – сказал он. – Погоди. Оля, выходи за меня замуж.

– Ты десять лет женат, – засмеялась она. – Забыл?

– Перестань! – Он подбежал к ней, схватил за руки. – Ты ничего не знаешь про мою жизнь! Наверное, я слабый человек, я не мог вот просто так взять и уйти, в никуда, в пустоту. Но теперь у меня есть ты!

– Фу, как патетично, как торжественно и чудно! – сказала Юля. – Даже самой стыдно.

– Стирать? – спросил Игнат.

– Нет, пусть остается. Это в характере. Особенно – в характере времени. Тогда так думали и даже говорили вслух.

– Что там у него с Лизой?

– Лиза красивая и волевая. У Лизы всегда насморк. Подробности позже.

– Но теперь у меня есть ты, – шептал Алексей, – я любовался тобой все эти годы, но я и подумать не мог, что ты на меня вообще хоть какое-то внимание… Какая ты красивая, молодая, сильная. Давай, вставай, одевайся. Рванем на аэродром – и в Минск. Там недалеко у нас полигон. Там в гостинице у меня свой номер люкс, всегда меня ждет! С роялем и фикусом, ужасно смешно, как тридцать лет назад, как еще при отце было… Оля! Ты что молчишь?

– Ну все! – Она вырвалась из его объятий.

– Я серьезно говорю! Поцелуй меня, – обнял ее.

– Перестань! С ума сошел? Шутник. Дурак. Я же твоя сестра.

– С ума сошла?

– А разве ты не знал?

– Врешь! – Алексей так растерялся, что сказал первую попавшуюся глупость: – Мой папа, он любил только маму! Он любил только маму, я это точно знаю!

– Тьфу! – вдруг закричала Оля. – А Тонькину маму, свою первую жену, он не любил? Просто так трахал, для смеха? Он с ней сколько лет прожил? Пока к твоей не ушел? Прости. Я не знаю, кого он любил на самом деле. Только моя мама любила его очень и сейчас его любит и помнит. И я его помню, хотя видела несколько раз. Раз десять, не больше.

– Кого?

– Отца. Папу. Нашего с тобой папу, – говорила она, вцепившись в лацканы генеральского кителя, накинутого на плечи. – Почему она мне тогда не сказала? Она мне только потом сказала, что это отец, потом, когда он умер. – Оля заплакала. – Почему она такая жестокая?

– Сестра… – сказал он. – Младшая сестра, ишь ты. Такая красивая, умная. А я и не знал. Я честно не знал, ты мне веришь? – Она кивнула. – Ну, что я теперь должен делать, скажи!

– Ничего. – Оля вытерла слезы. – Ты только никому не говори, пожалуйста. Жалко, что ты раньше не знал, ты бы не отмахивался от меня все время. Ты, наверное, думал, что я в тебя влюбилась и кокетничаю? Глазки строю? Я в тебя, кстати говоря, на самом деле влюбилась. Еще в тринадцать лет. Но вот тут мне мама все и объяснила… Про то, кто мой папа.

– А я даже не замечал. Нет, правда. Я ничего не замечал.

– Вот и хорошо. Тебе так и надо жить. Ты должен думать только о своей работе. Все остальное – быт, суета и пустяки… А хочешь, я вообще не выйду замуж? Вот ты наконец разведешься с Лизой, а я буду жить при тебе. Сестра при брате. Я же тебя люблю. Сильнее, чем некоторые!

– Чего это вы все к моей жене привязались? – усмехнулся Алексей. – Чем она тебе-то не угодила?

– Понятно чем! Я тебя люблю, а ты женат, – засмеялась Оля.

12.

Скрипнула дверь, и вошла Римма Александровна в ночном халате.

– Дайте попить чего-нибудь… – сказала она. Попила газированной воды. Потом допила вино из своего бокала. Съела кусок сыра. Снова запила водой, и все это – не садясь за стол. – Простите, детки, я слышала ваш разговор. Не нарочно. Так получилось. Олечка, вы его любите?

– Вы же слышали, Римма Александровна.

– Вот и замечательно. А еще я слышала, как он вам в любви признавался. Звал ехать в Минск, в номер люкс, где фикус и рояль. А вы сказали… Я слышала, что вы сказали. Вы ошибаетесь, дитя мое. Вы ему никакая не сестра. Ни капельки!

Римма Александровна выдержала красивую театральную паузу, отчасти наслаждаясь тем, как Оля заливается густым и злым румянцем. Дождавшись, чтобы Оля повернулась и шагнула к двери, Римма Александровна вдруг очень эффектно схватила ее за руку, сильно развернула к себе и сказала:

– Куда же вы, дитя мое? Вы не дослушали. Вы меня не поняли. Вы – дочь Сергея Васильевича Перегудова, я в этом ни чуточки не сомневаюсь, мне ваш папа, то есть мой покойный муж, сам признался. Я даже тайком ходила смотреть на вас на маленькую, как вы в детском садике играете. Детский сад завода «Прометей». Ах! Кажется, я выболтала военную тайну! – захохотала она. – Зная, что в детский сад завода «Прометей» ходит дочь Генриетты Михайловны Карасевич, легко догадаться, какие зонтики на этом заводе делают… Так что тс-с-с! Ни слова! Да, Олечка, я ходила на вас смотреть. Вы мне нравились. Тем более что я хотела девочку. Я просила у мужа девочку. Еще одного ребенка я хотела, чтобы была девочка, и я просила его: «Давай еще одного маленького, это будет девочка, я точно знаю!» Верите ли, Олечка, я плакала, я сейчас плачу, как вспоминаю, – Римма Александровна схватила Олю за руку и прижала ее пальцы к своим глазам; потом отбросила ее руку. – Но он мне отказал. Он подарил эту девочку вашей маме. Бывает. Но я его простила, да и как было не прощать, глупо не прощать, когда Алешке двенадцать лет или сколько там у вас разница… Это было бы совсем безответственно перед собственным сыном, не прощать изменившего мужа. Не просто мужа, а министра специального приборостроения, генерал-лейтенант-инженера Перегудова. Сыну надо оканчивать школу, поступать в институт, делать карьеру, вообще строить жизнь. Хороша была бы я, гордая жена без работы и профессии, с сыном-подростком на руках! Пришлось простить, забыть и приголубить. Так что, Олечка, не сомневайтесь. Вы самая настоящая дочь Сергея Васильевича. Но, Олечка, вы не сестра моему сыну.

– Почему? – растерялась Оля.

Римма Александровна негромко и отчетливо сказала:

– Потому что я, сучка этакая, родила его от Славы Смоляка. От Ярослава Диомидовича. Который сегодня не пришел, хотя утром заезжал и обещал…

– А? – сказала Оля.

– Он сегодня умер, – сказал Алексей. – Потому и не приехал.

– Откуда знаешь? – зло спросила Римма Александровна, как бы и не удивившись.

– Я днем звонил ему в Управление, – механически сказал Алексей. – Звонил по своим делам, референт сказал: «сейчас позову», и потом крикнул: «он умер». Я слышал в трубку, как они все там кричали и бегали. Я тебе сразу не сказал, чтоб не расстраивать в такой день. В смысле, чтоб вдобавок не расстраивать.

– Вот как? – сказала Римма Александровна совершенно спокойно, однако слегка побледнев, отпустив Олину руку и опустившись на стул перед нетронутым столовым прибором. – Печально. И даже странно, ровно в тот же день через десять лет. У тебя, наверное, голова кругом, сынок. Я тебя понимаю. Но это хорошо. Нет, нет, не то. Славочка умер – это страшно жаль, это мне еще нужно осознать, понять, принять. Хотя я знала… Ну, скажем так, я предполагала…

– Что?! – закричал Алексей. – Что ты знала?! Говори!

– Он ужасно выглядел утром, когда заезжал. Там что-то было. Зачем он заехал утром? Чего ради? Мог приехать вечером. У него внутри что-то было. Как будто у него уже случился инфаркт. Это было видно… Я могла тебе не говорить, что он твой отец. Лишнее, да? Но я сказала из-за Олечки и из-за тебя. Я желаю вам счастья, детки. Разводись, наконец же, со своей мокроносой Лизеттой и женись на Олечке. Она чудесная. Вы чудесная, Олечка. Я буду хорошей свекровью, вот увидите. Маме привет.

Сказавши это, Римма Александровна поднялась со стула. Распахнулся халат. Из-под короткой ночной рубашки завиднелись ее сухие ноги с синими жилами. Она повернулась и пошла к двери, потом еще раз повернулась и повторила:

– Маме привет! – и прикрыла за собой дверь.

Тяжелую белую двустворчатую дверь с пупырчатым стеклом в мелких переплетах.

– Почему вы все так ненавидите мою жену? – спросил Алексей, как будто нарочно желая говорить про другое.

– Потому что ты сам долдонишь, как тебе с ней плохо!

– Ну и что? Мало ли что я долдоню? Моя жена, что хочу, то и говорю, а ты не повторяй. Однако мы запозднились, сестрица милая моя. Знаешь, я еще долго буду привыкать, что дочь Генриетты Михайловны – моя сестра.

– Леша. Я же…

– Ах, в том ли дело, – сказал Алексей. – Допустим, мама правду сказала.

– А почему она должна была сказать неправду? – возмутилась Оля. – Ты что, думаешь, что она нарочно хочет устроить тебе кровосмешение? Зачем?

– Нет, нет, что ты… В самом деле, зачем?.. Итак, я на самом деле сын Ярослава Диомидовича. Прости, что я так спокойно об этом говорю. Потом, наверное, буду плакать, рыдать, тосковать, водку пить, биться головой об шкаф, но – потом. В меня вообще все очень медленно входит. Итак, ты – дочь конструктора и министра Перегудова, а я – сын генерал-полковник-инженера Смоляка, начальника Управления. Но, сестричка моя дорогая, не тот отец, кто родил, а тот, кто вырастил. Ведь так? Так что моим любимым и единственным папой был и остается мой любимый и единственный папа, конструктор и министр Перегудов… Вот такая петрушка. Понимаешь, если бы мама сколько-то лет назад, ну, например, десять лет или лучше девять лет назад… После папиной смерти, но не прямо сразу, если бы мама тайком сказала мне, что я на самом деле сын Ярослава Диомидовича, я бы как-то к этому постепенно привык. То есть я перестал бы считать своего папу своим отцом. Поняла? Если красиво выразиться, мой папа Перегудов сошел бы с пьедестала отца в моей голове. А так – у меня другого отца никогда не было. И вдруг я узнаю, что ты – тоже дочь моего отца, дочь человека, которого я всю жизнь считал и сейчас считаю отцом. Надоело объяснять на пальцах. Ты поняла? Ты все поняла. Какое-то моральное кровосмешение, ты уж извини. Хуже, чем настоящее, если люди об этом не знают.

– А если бы я тебе не сказала?

– Тогда другое дело.

– Но я же тогда правда думала, что я твоя сестра…

– Ну что ж теперь поделать? Да. Запозднились мы с тобой, сестрица милая моя, или не сестрица, или квазисестрица. А-а-а! Я с вами тут с ума сойду. Вызови-ка такси. Сто тридцать семь два нуля сорок.

– Тебе уже пора?

– Ну не то чтобы пора, а так… а впрочем, отчего же? Давай еще выпьем. Скучно пить вино. Изжога. Прости. Сейчас на кухне соды возьму. Давай чего-нибудь поинтересней. Вот смотри, что у нас есть. – Он достал из буфета деревянный футляр. – Коньяк французский. Папе подарили в семидесятом. Редкая штука. Вот, читай: выдержка пятьдесят лет.

– Значит, уже шестьдесят четыре? Раз четырнадцать лет назад? Не жалко открывать?

– Нет, не жалко. – Алексей сбил с футляра сургучную наклейку, поддел ножом крышку, вытащил бутылку, стряхнул с нее стружки. – Нет, не значит. Выдержка – это сколько он в бочке пробудет. А в стекле не считается, не прибавляется в смысле, поняла?

Налил себе и ей. Чокнулись, пригубили.

– Ужас какой, – сказал Алексей. – Очень жесткий. А тебе как? Тоже? То-то. Фигня все эти «сюперьёры». Лучше наш армянский, три звезды. Давай поцелуемся, Оля. Слегка. Нам же можно, ты же сама мне объяснила. Что смотришь?

– У тебя сегодня отец умер! – сказала Оля. – А ты целоваться хочешь. Даже странно.

– Два раза, – сказал Алексей.

– Целоваться два раза?

– Отец умер два раза, – усмехнулся он. – То есть два отца умерли: один ровно десять лет назад, другой только что. – Он встал, подошел к ней, взял в ладони ее лицо, но потом сказал: – Ладно, не надо.

– Ты меня не разлюбил из-за этого? – спросила она. – Понимаешь, ты часто смотрел на меня так, вроде я тебе нравлюсь как девушка. А теперь ты узнал все вот это, сначала что я сестра, потом что не сестра, и я тебе разонравилась, да?

– Перестань. А хочешь, будет как ты хочешь? Будем жить вместе. Я все брошу. Наймем квартиру. Купим кооператив. У меня деньги есть. Все брошу и буду у верстака тебе разные щипцы подавать?

– Договорились, – сказала Оля.

– А пока вызывай такси. Сто тридцать семь два нуля сорок.

13.

– Какая длинная сцена, – сказал Игнат. – Вот все это застолье.

– Я хотела ее сделать в реальном времени, – сказала Юля. – Как огромные диалоги у Достоевского. Или как свадьба в «Охотнике на оленей». Как диалоги Платона, сука! Ну ладно.

Итак, Алексей велел ей вызвать такси. Номер сто тридцать семь два нуля сорок.

– Откуда такой номер? – спросил Игнат.

– Я узнавала. Был еще номер два пять семь два нуля сорок, и самый старый два-два пять ноль-ноль-ноль-ноль. Раньше говорили «бэ пять четыре нуля», когда еще были буквы. А этот район, где они живут, он был вот под этим номером, сто тридцать семь.

– А как было сто тридцать семь буквами?

– А-Вэ. Интересно было насчет такси всего лет тридцать назад. Мне дядя рассказывал. Заказать по телефону – это был особый шик. Правда, чуть дороже. Но главное – дозвониться. Все время занято. На всю Москву три телефона. Таксист был вообще главный человек. Его называли «шеф». Лебезили перед ним. Садиться в такси просто так, с ходу, было невежливо и даже бессмысленно. Такси с зеленым огоньком останавливалось, шофер спрашивал: «куда ехать». Если пассажир молодой и наглый, сам мог спросить: «Шеф, куда педали крутишь?» Но в любом случае шоферу должно было быть удобно, сподручно тебя везти. А вот так ввалиться в машину – фи! Таксист мог высадить, если ему не по дороге. «В парк идет машина» – вот и весь ответ. Весело жили. Зато дружно и справедливо. В тесноте, да не в обиде! – узенько и елейно улыбнулась она – наверное, передразнивая кого-то, свою бабушку, например.

Хотя Игнат не знал, кто у Юли бабушка и, вообще, есть ли там бабушка.

Итак, Оля Карасевич вызывает такси.

Оля долго набирала номер, наконец дозвонилась, но толку не было.

– Там все заказы разобраны, – объяснила она Алексею. – Только на утро или на три часа ночи, в крайнем случае, если что-то освободится, но без гарантии.

– Ай-ай-ай, – сказал Алексей. – И вот эта девушка хотела жить со мной вместе, ухаживать за мной, как верная сестра за братом! А моя жена, которую вы неизвестно почему терпеть не можете, моя жена вызвала бы в минуту.

– Но ведь все заказы разобраны, понимаешь?

– Понимаю, – сказал Алексей. – Видишь ли, у меня есть служебная «Волга», но она уже в гараже. У меня еще нет персональной машины, чтоб дежурила при мне круглые сутки. Это когда я стану генеральным конструктором. Конечно, я могу вызвать разгонную машину из Управления. Но это нескромно. Чтоб быть скромным советским человеком, у меня есть секретный номер для такси. Служебный. От нашей фирмы. И еще один, от Минобороны. Но это неинтересно. По билету каждый дурак пройдет, а вот ты без билета попробуй. Пусти меня к телефону. Слушай и запоминай. – Он набрал номер. – Аллоу. – Он заговорил бархатным начальственным баритоном. – Добрый вечер, девушка. Это академик Перегудов. Час поздний, голубушка, а у меня гости засиделись. Да, я понимаю, миленькая, но и вы войдите в мое положение, народ всё немолодой, заслуженный… Ай-ай-ай, неужели вы хотите, чтоб иностранная журналистка, – он подмигнул Оле и сделал ей «козу», – ночью рыскала в поисках такси? Какое же у нее сложится впечатление о нашей столице?.. Ну, всецело надеюсь. Улица Петровского, один. Вы, конечно, знаете этот дом… Подъезд третий. Два-три-два-пятнадцать-восемь-семь. Перегудов. До свидания, голубушка…

– Превосходно. Ты что, уже академик?

– Да при чем тут… «Все заказы разобраны», смешно. Две-три машины в резерве всегда есть. На всякий случай. На случай внезапного академика, народного артиста или чемпиона мира. Или вот сам директор таксопарка загулял у своей зазнобы где-нибудь в Снегирях! Звонит в парк. «Танечка, пришли-ка мне тачку по-быстрому». А она ему скажет, что все заказы разобраны? На утро без гарантии? – Алексей засмеялся и постучал по телефонному аппарату: – У этой девушки голос добрый. Таких надо важностью брать, а можно жалостью. «Ой, девушка, ребеночек заболел!» А если голос злой, то еще проще. Рявкнуть на нее как следует. «Ваша фамилия! Старшую мне! Старшая? Ваша фамилия!» Учти, это я не сам придумал, это меня Лиза научила. И нечего над моей Лизой хихикать. Это называется социальная компетентность. Я бы даже сказал, – Алексей поднял палец, – социальный интеллект!

– Слушай. Неужели ты ее любишь только за этот самый… социальный интеллект? За то, что она тебе такси вызывает?

– А если вот без дураков, что это такое? – возразил он. – Эта твоя любовь?

– Хороший вопрос, – сказал Игнат.

– Мы еще к нему вернемся, – ответила Юля.

– При чем тут любовь? – Оля чуть не закричала. – Она тебя купила комфортом и заботой, подает тебе чай с тепленькими гренками, а за это через десять лет она будет жена академика, генерального конструктора. Гранд-дама! Ради этого стоит постараться. И если ты ей начнешь изменять направо и налево, она тебя простит. Вернее, не заметит.

– Ты полагаешь? – серьезно спросил он.

– Уверена. А ты что, ей не изменял? Ты ведь сам сказал: «в меня иногда влюбляются умные женщины». Так я и поверю, что ты ни разу не попользовался. А она ничего не замечала. И правильно! У нее тоже есть цель жизни и забор вокруг головы, как у тебя, два сапога пара. Что же. Все честно. Честный обмен. Услуга за услугу! Или ты сейчас скажешь, что любишь ее?

– Да ничего я не скажу. Поговорили, спасибо. И вообще, хватит философствовать, надо просто жить и дело делать.

– Просто жить, – сказала Оля. – Она умеет жить, ты тоже более-менее, вот вы вместе, и вам хорошо. А я? А что я?

Зазвонил телефон, Алексей снял трубку.

– Да? Да, заказывали. Вы откуда едете? Да, понятно, – повесил трубку. – А ты? – Он повернулся к Оле. – Ты, во-первых, умная.

– Подумаешь, прочитала десять лишних книг.

– Ты красивая.

– Я? Ты выйди вечером на улицу Горького.

– Что, я уговаривать тебя должен? Ты талантливая молодая художница. Вот Лиза носит твой браслет, и все интересуются. Очень хорошая работа.

– Я? Художница? Да еще талантливая? Ты пойди на любую выставку, там куча таких художниц ошивается, копейка бублик, рупь пучок! Что я делаю? Дешевку и дрянь. Бездарные колечки и браслетики, пусть они даже кому-то нравятся, пусть они даже симпатичненькие, но это же не имеет никакого отношения к искусству, никакого! Как мне пусто и скверно, Алеша. Жить и каждый день помнить о своей бездарности. О своей никчемности. Жить и помнить, что на свете жили Роден, Майоль, Бранкузи, а Генри Мур и Джакомо Манцу еще живы… Мне стыдно, что я называюсь тем же словом, что и они. Скульптор, боже мой. А о чем я думаю? Ни о чем. В голове ни одной умной мысли и поговорить не с кем… К маме не подступишься, тебя я вижу вообще раз в полгода.

– Поговори с дворничихой Жанной, – сказал Алексей. – Она научит уму-разуму.

– Я так и знала, что ты это скажешь! – крикнула она и чуть не заплакала.

– Прости. Пойдем, такси уедет.

– Ну скажи мне что-нибудь, скажи!

– Ольга! Поздно. В смысле, время позднее. – Он вышел в прихожую.

– А вдруг я тебе наврала? А вдруг я вовсе ничья не дочка?

Алексей вернулся:

– Успокойся. Хватит.

– Я ничья не дочка, я на улице росла, меня курица снесла, все это сказки про Сергея Васильевича Перегудова, подростковые фантазии, так что никакого кровосмешения, ни морального, ни тем более нормального! Я принимаю ваше предложение, Алексей Сергеевич, тем более что и мама ваша согласна и даже очень за… – Она подошла к нему, обняла его. – Как тебе везет, наследник Перегудова. Раз в жизни захотел поступок совершить, а вышла шутка. Опять повезло!

– Знаешь что?!

– Знаю, знаю! – воскликнула Оля с насмешливым пафосом и даже воздела правую руку над головой. – Ты же конструктор секретной техники! Ты совершаешь поступки за письменным столом! В крайнем случае на полигоне… Мало, мой хороший, мало! Зачем ты Лизу предал? За что? Чем она виновата, что ей такое чучело досталось? Ты сегодня, когда мне в любви объяснялся, предложение делал, звал прямо сейчас лететь в Минск в какую-то там гостиницу в номер люкс с фикусом и роялем, то есть прямо в постель звал, прямо вот сразу в секс, ты нарочно надо мной издевался или жену свою бросал?.. А я? Зачем я маму оставила одну сегодня, в такой день, мы же хотели посидеть, я цветы купила к папиному портрету – и убежала. Зачем я тебе все выложила? Зачем мы все время мучаем друг друга, сколько всего кругом, столько дел, а мы мучаем, мучаем, мучаем…

Обняла его и уткнулась лбом в его плечо.

– Сейчас. – Алексей погладил ее по голове. – Сейчас я отпущу такси, поговорим спокойно.

– Не надо. Что ты мне расскажешь? Про трудную жизнь и тяжелый характер? Брось.

– Тогда поедем.

– Лучше давай я одна поеду, а ты потом. Ты ведь умеешь вызывать такси. Только ты все равно приезжай к нам. Ко мне. Обещаешь? Точно?

Он кивнул, довел ее до двери, отпер два замка.

Ольга шагнула в полумрак лестничной клетки. Нажала кнопку лифта. Не отозвалось.

– Иногда по ночам выключают, – сказал Алексей, стоя в дверях. – Спускайся, я подожду. А потом тебе из окна помашу. Маме привет. Дураки мы, гостинцев не собрали… Вон тут сколько всего. А то давай? Маме отнесешь. Или коньяк возьми вот этот, «сюперьёр». Тут ноль семь, а мы только чуточку отпили. Пригласишь ребят, они офигеют. Еще три минуты, дашь таксисту пятьдесят копеек сверху… Да, у тебя деньги есть?

– Нет, – сказала Оля. – В смысле, гостинцев не надо. Коньяк не надо. А деньги есть.

14.

Оля вышла на лестницу, обогнула зарешеченную по старинке колонну лифта, спустилась на один марш и вдруг вскрикнула и взбежала обратно.

– Что такое? – отозвался Алексей, который еще не успел закрыть дверь квартиры.

– Там человек… – сказала Оля. – Там. – Она показала рукой. – Сидит.

Алексей несколько секунд думал, надо ли снять тапочки и надеть туфли. Но потом решил, что не надо.

Это оказалась Тоня.

– Погоди, – сказал Игнат. – А как она вошла без домофона? Или она знала код?

– Господи! – вздохнула Юля. – Год-то какой? Восемьдесят четвертый! Тогда не было никаких домофонов и кодовых замков. А дом был хоть академическо-министерский, но не охраняемый. И даже без лифтера, без консьержа, представь себе.

Тоня сидела на ступеньках, подложив под себя сумочку и обхватив колени руками. Она поздоровалась с Олей. Оля, наверное, подумала: как странно, что эта некрасивая сорокалетняя тетка – ее сестра по отцу. А может, ничего не подумала, потому что уж очень много всего было сегодня вечером. Алексей велел Оле ехать домой, а Тоню пригласил зайти. Она немного поупиралась, но он сказал, что Римма Александровна уже спит.

Пришли. Положил ей салата и ветчины, налил вина. Тоня сказала, что Ярослав Диомидович умер; ей позвонил его адъютант. И еще сказала, что она от него беременна. Она работала медсестрой в Кунцевской больнице Четвертого управления. Ее Алексей туда устроил. Ярослав ее знал с детства, еще до того времени, когда Сергей Перегудов ушел от ее мамы Валентины Михайловны к матери Алексея, к Римме Александровне. Потом они не встречались и вот увиделись год назад примерно, Ярослав там лежал на обследовании. Он уже был вдовцом. Ему было за шестьдесят, он же двадцатого года. Обещал, что распишутся, что пропишет ее к себе – у него шикарная квартира на Смоленской набережной. Но не успел. Жалко, конечно. Но ничего. Залетела ворона в высокие хоромы. Не жили хорошо, и начинать не надо. Ничего. Она привыкнуть не успела. Год всего прожили. Если можно так выразиться, конечно.

Вдруг рассказала, что у нее с Ярославом был тяжелый разговор, совсем недавно, может, на той неделе. Она спросила, почему у них с Алисой Карловной не было детей.

– Он признался, что в пятьдесят первом, когда их с Алисой арестовали, ее били, она была на пятом месяце. Били в живот и выбили ребеночка из нее. Их отпустили через три дня, но она выкинула еще в тюрьме, потом сильное кровотечение, операция, и всё. Я ему сказала: «Как же ты можешь после этого на коммунистов работать?» Он мне: «Это не коммунисты, это родина». А я ему: «Где ж твоя родина без коммунистов? Ты родился при коммунистах и при коммунистах умрешь».

– А он что? – изумился Алексей.

– А ничего, – сказала Тоня. – Ушел в другую комнату. Сказать-то нечего! Я его, честно скажу, любила. А после этого разговора уважать перестала. Он же генерал. У него же личное оружие. У него же в армии все знакомые и в КГБ тоже. Нашел бы того гада, который из его жены его ребеночка сапогом выбил, и пулю бы ему в лобешник!

Алексей пожал плечами.

– Ага! Трибунала забоялся? Ну и пошел бы под трибунал честным человеком. А так… Одно слово – коммунист.

– Вот я, например, коммунист, – сказал Алексей. – В смысле, член КПСС.

– Ну и дурак, – сказала Тоня. – Но ты молодой, тебе простительно.

– Хорошо, допустим. Ну и что теперь?

– В смысле?

– Ну вот ты беременна от него, и что теперь?

– Что – что? Аборт сделаю. Но у меня последние дни тикают. Уже оттикали, на самом-то деле. Уже пятнадцать недель.

– Какая же ты… – Он хотел сказать «сука», но вздохнул. – Какая же ты странная!

– Ничего, – сказала Тоня. Наверное, она не поняла, в каком смысле Алексей сказал «странная». – Окситоцинчиком прокапаюсь в случае чего.

– Мачеха! – засмеялся Алексей. – Ты мне мачеха. Кстати, ты не знаешь: мачеха – это обязательно после смерти матери или просто – вторая папина жена?

Тоня не поняла. Он рассказал ей о том, что ему рассказала мать: что он на самом деле сын Ярослава Диомидовича. Тоня заухмылялась, потом немного посомневалась, а потом махнула рукой: так, значит так.

– Роди мне братика, – сказал он. – Или сестричку. Представляешь себе: моя сводная сестра родит мне единокровного брата. С ума сойти можно. Он мне будет брат и одновременно племянник. Ну или сестра-племянница. А ты мне будешь кто? Сестра и мачеха. Смешно. Роди! Мы поможем. Твоя мама поможет, моя мама поможет, мы с Лизой поможем.

– Вам с Лизой надо себе ребеночка взять, – сказала Тоня. – Отказного, из роддома. Или из интерната. Но отказного лучше.

– Погоди, может, еще родит! – сказал Алексей. – Я надеюсь.

– Не родит, – сказала Тоня. – Она у нас в гинекологии обследовалась. Я спрашивала. Не чужая все-таки тетенька, жена брата все-таки… Не, тут мимо. Она не рожачая.

– Почему?

– Ну что я тебе буду диагноз говорить… Да и забыла. Какой-то вроде бы врожденный дефект репродуктивных органов. Зарастание труб, но я точно не помню. Счастливая. Может сама решать. Захочет – возьмет ребеночка в интернате. Не захочет – так жить будет. А у меня вот пухнет живот, и что теперь? Вот ведь беда. А какие-то козлы кричат: не смей делать аборт, аборт – это убийство. Дудки! Это моя плоть. Зародыш, пока не родился, это моя плоть. Моя, ничья больше! Это как нарыв у меня внутри, понимаешь? Его надо удалить!

Она залпом выпила вина – это был бокал, не допитый Олей, – и сказала:

– Чуть не забыла. Царствие небесное, вечный покой нашему папе… То есть извини! Моему папе! Ну и твоему тоже, вот ведь как вышло, в тот же день. Налей еще!

– Ты беременная, куда тебе.

– Я же буду избавляться. Наливай.

– Нет, не будешь! Я тебе не велю! Не смей убивать моего брата! – заорал Алексей так громко, что Римма Александровна проснулась в своей спальне, легла на спину, почесала живот и стала смотреть в потолок.

– Все равно налей, – сказала Тоня. – Там плацентарный барьер, не слыхал? Литр водки – нельзя. А так, сухенького пару бокальчиков, – ради бога.

15.

Римма Александровна дождалась, пока уйдут Алексей и Тоня. Встала. Прошлась по своей спальне. Зашла в кухню. Послушала, как в своей комнате храпит Любовь Семеновна. Вошла в комнату, села у неубранного стола.

– И вот так каждую ночь, – сказала, а может, и подумала она. – Встану – голова не держится, глазки закрываются, а лягу – опять подвески на люстре считать. Ноксирон, элениум, валиум, валокордин с седуксеном – что сегодня взять? Что чекалдыкнуть? Господи, а это что такое? – Она увидела лежащий на столе деревянный футляр из-под коллекционного коньяка, который Алексей и Оля раскупорили час назад. – Похоже на гробик. Неаппетитно как-то. А бутылка где? Вот она. Ну-ка… Ой, гадость какая. Хотя нет, ничего… – Она поперекатывала во рту глоточек коньяку, потом проглотила. – Ничего. Букет, аромат, фактура, послевкусие… Давай-ка, Риммочка-девочка, еще чуточку нальем. Вот так. Вот так будет правильно…

Римма Александровна встала, подошла к буфету, открыла нижнюю дверцу, нашарила пачку папирос и коробку спичек. Шумно продула мундштук, зажгла спичку, закурила, неумело держа папиросу. Подымила, не затягиваясь. Погасила папиросу. Чокнулась со стопкой, которая во главе стола стояла, накрытая кусочком черного хлеба. Выпила.

– Ах, Сережа, – подумала, а может, и сказала Римма Александровна. – У него было всё. Сейчас вряд ли кто поймет, что это значит. Когда у человека есть всё! Разучились это ощущать, разучились обнимать жизнь обеими руками. А он умел. И при этом как элегантно! Ах, как он умел входить, садиться, закуривать – простая папироса в его пальцах смотрелась как драгоценная художественная деталь! Как он носил костюм и военную форму, и полевую, и парадную, как он садился в машину, взбегал по лестнице, как умел улыбнуться, прищуриться, нахмуриться, как беззаботно хохотал, как сурово мог взглянуть исподлобья! А ведь из простых! Из мещан Нижегородской губернии! Народный аристократ! Хозяин жизни. И про этом – несчастный человек. Отчего? Из-за любви. Привез в Москву свою Валюху из поселка Климовка, сто верст от Нижнего, нет, конечно, в Москве она живо обтерлась, но все равно всем было ясно, что это ненадолго. А я была красивая. В тогдашнем вкусе. Как Грета Гарбо. В Большой театр ходила в открытом платье, и рубиновая лира – вот здесь, на не слишком тонкой золотой цепочке. Даже не на цепочке, а как это – вроде колье, цепочка с камешками. И вообще, тогда были в моде чернобурые лисы, смешно! А сейчас никто и не наденет: будет дурочка в горжетке. Увести его от Валюхи, слободской девчонки, – пара пустяков.

Но остается вопрос, Сережа, – сказала Римма Александровна, погладив пальцем рюмку покойника. – Почему я тебе изменяла со Славочкой Смоляком? Царствие небесное, я еще не привыкла, что Славочка умер. Почему это он мне сделал ребенка, а не ты?

Потому что ты меня не любил. Я тебя да, а ты меня нет. Я в тебя на полном серьезе влюбилась. Особенно когда мне рассказали, кто ты такой. Нарком, ах, прости, министр в тридцать шесть лет. Любимец Иосифа Виссарионовича. Я просто помирала от любви, на тебя глядя. А я для тебя была каким-то выдуманным призом. Вроде еще одной Сталинской премии. Ты меня даже не очень хотел, честно говоря. Премию ты хотел сильнее. Тебе просто не нравились такие, как я. Грета Гарбо не в твоем вкусе. У тебя со мной не получалось как следует. Едва-едва. А через годик и вовсе почти никак. Конечно, снаружи это все было очень достоверно. Мужу к сорока, жене двадцать четыре, муж работает круглыми сутками, то министерство, то испытательный полигон, устает как черт знает кто… Я сначала обижалась. Но ты же не виноват, что у тебя не стоит на томную худенькую блондинку! Страсть сначала, умные разговоры потом. Так что тебе со мной было скучно. Неинтересно было со мной разговаривать. Расспрашивать, как день прошел. Что я читаю, о чем думаю… Я ведь тоже, хоть и красотка, а умею думать. В школе научилась и от папы с мамой тоже. Ты так и не узнал, кем был мой папа. Не расспросил, не поинтересовался. А вот Славочке Смоляку было интересно. Про моих папу и маму, как я училась, в кого в детстве влюблялась… Его тянуло ко мне. Нет, я не была похожа на его Алису Карловну, она была такая пампушечка. Но я была тоже европейская женщина. Почему «была»? Пока еще скриплю! А тебе, Сережа, надо было что-то смуглое, знойное… Валюха твоя, кстати, тоже была знойная, даром что из-под Нижнего. Цыганистая такая. Страшно сказать, но теперь можно: Славочка был умнее тебя. Но ты это понимал. Не зря ж ты Сталину сказал, что Смоляк – гений. Драгоценное достояние СССР. И вот этим самым пониманием становился с ним вровень. Но меня все равно не любил.

– А интересно, министр товарищ Перегудов Сергей Васильевич знал, что его жена Римма Александровна беременна от кого-то другого? – спросил Игнат.

– Наверное, да, – сказала Юля. – Скорее всего.

– Нет, ты скажи точно.

– Знал, знал. Ну, скажем так, подозревал.

– И знал, от кого именно?

– Вот это вопрос. Скажем так: тоже небезосновательно подозревал. Давай на этом остановимся. Пусть это будет такая маленькая загадка.

– Это правильно, – сказал Игнат. – Хвалю. Нельзя все вываливать, все до последнего объяснять.

– Спасибо.

– Но погоди, – сказал Игнат, подумавши немного. – Все равно какая-то достоевщина получается, смотри: у него жена на сносях. Любовника жены, который к тому же еще и друг-соратник, забирают, арестовывают. Подозрение в шпионаже. Жена – немка, привезенная из Германии. Работала инженером на «Сименсе» при фашистах. Жена советского секретного конструктора, директора завода! Ну ясен пень, она шпионка! Пятьдесят первый год на дворе. Сталин жив-здоров, пока еще его не подвинули слегка. До девятнадцатого съезда еще больше года. В голове у Сталина бурлит и бродит паранойя. Шпионы всюду и везде. Поэтому, кстати, его и подвинули, а потом врача вовремя не вызвали… Всех достал папа Джо! Но это офф-топ. Но пока паранойя кипит и пенится. Казалось бы, вот министру Перегудову отличный шанс избавиться от соперника. Не надо морду бить, интриговать или доносы писать, боже упаси. Все само выходит. Никто ничего не узнает. Ребенок не узнает, а жена будет молчать. А он бежит к Сталину просить-умолять-убеждать спасти этого подлеца.

– Почему подлеца? – удивилась Юля.

– А драть жену товарища и делать ей ребенка – не подло?

– Я вас не понимаю, мой дорогой наставник и редактор, учитель и коуч, – поджала губы Юля, но тут же засмеялась и снова перешла на «ты». – Ты какой-то чересчур мужик и чересчур простой какой-то, не сказать бы – примитивный, прости. – И она скорчила рожу: – «Мое! Моя баба! Кто тронет – убью!» Тем более что он точно ничего не знает, он только подозревает.

– Все равно достоевщина.

– Не достоевщина, а страсть! Безумная страсть к делу, к своей жизненной цели. Арест и гибель Ярослава Смоляка – это для министра Перегудова крах. Крах его проекта. Ну или отсрочка на годы. То есть все равно крах, потому что тогда Америка обгонит. Будет щупать небо, и глушить наши антенны, и шпокать нас – шпок-шпок-шпок. Ну и крах его карьеры, это тоже было, чего уж там. Но так, в спокойном размышлении. А так для него вот что главное, вот именно его антенны и радары, а не кто кого трахает, извини меня, конечно! – Она перевела дыхание. – Кроме того, как ты только что услышал, она его не очень-то возбуждала. Если по-вашему, по-мужски. Разве так не бывает? У женщин бывает. Вроде все в нем прекрасно, а не хочется.

– Да, у мужчин тоже так бывает, – сказал Игнат чрезвычайно серьезно и поэтому с тайной насмешкой.

Но Юля сделала вид, что не поняла. Или на самом деле не поняла.

Тем временем Римма Александровна пересела во главу стола, на место покойника, где все еще догорала свечка, совсем оплывши и превратившись в желто-белую гроздь стеарина. Сняла кусок черного хлеба с рюмки, рюмку выпила, а хлебом закусила. Правда, перед этим намазала хлеб маслом и положила на него кусок осетрины.

– Наверное, у каждого мужика, – сказала она сама себе, – у каждого мужика должны быть три женщины. Как минимум. Сначала первая женщина, потом красивая женщина и наконец – его женщина. Кто мог подумать, что Генриетка станет для него такой трагедией? А главное вот что – она не была нормальной бабой. Нормальной бабе нужен муж, а ей было достаточно одного свидания в полгода. Ей, видите ли, было достаточно, а он мучился так, что смотреть страшно. Я ему сказала: «Ладно, Сереженька, хватит дурака валять. Беги к своей черноглазой, только Алешку потом помоги к делу пристроить, а то у нас с тобой не жизнь, а черт-те что на старости лет». Я ему больше из приличия, из уважения сказала про Алешку, потому что Славочка бы нашего Алешу не оставил, конечно. Ничего не сказал, повернулся и вышел. Я, честно, не верила, что он так сразу возьмет и уйдет, в буквальном смысле. Я хоть и не жила с ним как с мужем столько лет, но все равно привыкла к нему, и спали мы иногда вместе – если осень, а еще не затопили. Грелись. А тут вдруг раз – и дверь хлопнула. Странное дело, я столько об этом мечтала, что окажусь наконец одна с сыном от любимого человека, а второй любимый человек перестанет ночью меня коленками толкать, а утром просить, чтоб я ему галстук повязала. Ох, как мечтала! Думала, засмеюсь от радости: «Вот я и одна!» А тут вдруг так и села: «Вот я и одна». Даже заплакать не успела, потому что как раз Алеша из школы пришел. Вечером он уснул – даже не спросил, где папа, папа же такой важный-занятой, сутками на работе, – я пришла в спальню, села на кровать, на Сережину половинку, дай, думаю, отревусь – и тут звонок в дверь. Сама открываю. Входит, весь черный, мимо меня – и в кабинет. Я за ним, сразу к столу – и в нижний ящик за пистолетом. Схватила, вся дрожу, он ко мне, отнимает. Думал, я убить его хочу. А я за него боялась. Он по моим глазам все понял. «Что ты, – говорит, – не бойся, не стану стреляться. Давай, – говорит, – поплачем, Риммочка…» Ну, поплакали мы с ним и еще двенадцать лет потом прожили. Не приняла Генриетка-то! Не захотела! Благородная! А девочка у нее хорошая получилась. Я б на месте Алешки – взяла бы. – Римма Александровна сняла тапочки и стала растирать голые ступни. – Господи, холод-то какой. Окно не закрыли.

Дунула на свечку, встала и пошла в спальню.

16.

– Забегая вперед, – сказала Юля, – открою тебе, что Алеша и Оля все-таки поженились. Довольно быстро. Но не очень удачно. И не очень надолго. Но им хватило. Там было много жалости и горя, бестолочи и бессмыслицы. Слава богу, не было детей.

– А ты откуда все так знаешь?

– Я сочиняю роман! – надменно ответила она. – Но давай помогай. Вот смотри. Если Римма Александровна на самом деле любила Ярослава и была недовольна жизнью с Сергеем Васильевичем, то почему же она так старалась увековечить его память? Не могла надышаться на его кабинет, хлопотала насчет доски, а до этого – насчет памятника на могиле. Наверное, потому, что эта память – это и была вся она. Она, живущая своим мужем. Реальным мужем, а не каким-то там «отцом моего ребенка». Как ты думаешь?

– Наверное, – согласился Игнат. – Но я не женщина. Мне не понять.

– Мне, наверное, тоже, – сказала Юля. – Особенно эти тонкости насчет «отца моего ребенка». Детей-то у меня нет.

– А почему, кстати?

– Это очень бестактный вопрос, Игнаша. Это все равно что спрашивать взрослого мужчину, отчего он не женат. Подразумевается: вы, дяденька, импотент или педик? Но ты хороший мальчик, и я тебе отвечу. Нет детей, потому что не хочу. Потому что совершенно не понимаю, зачем это надо умному и талантливому человеку. У меня нет поместий и фабрик, у меня нет знаменитой фамилии. У меня даже нет старой домашней библиотеки, которая досталась мне от дедушки и папы и которую я сама пополняла, часами бродя по букинистам. Мне нечего завещать ребенку. А просто так, ой-ой-ой, уси-пуси, какой маленький-хорошенький, ножки-ручки, глазки-носик – мне это неинтересно. Нет во мне всего этого педофильства.

– Ты что? – возмутился Игнат.

– А что? – Юля высоко-высоко подняла брови. – Вот этой полуживотной страсти к детишкам у меня нет. Ах ты масенька-пусенька! И вообще всей этой отвратной масечности у меня в сердце нет ни капельки. И когда меня в масечность запихивают, ненавижу. Я женщина хорошего роста, нормального веса и взрослого возраста. Я не «деточка», не «девочка», не «малыш», не «кроха» и не «кнопка». Ненавижу это словесное педофильство! Вообще же странное дело, Игнаша. Когда человек обнимает чужого ребеночка, а уж тем более целует его во все места – это педофилия и кошмар. А если то же самое делают мама и папа – это вроде так и надо. Хотя, если чисто формально, это не просто педофилия, а педофилия с инцестом, нет?

– Нет!

– Но почему же нет?

– Потому что это его родной ребенок.

– Где логика? А почему тогда нельзя трахаться с родным ребенком, когда ему будет восемнадцать плюс? Смотри, если мужчина женится на женщине сильно моложе, то ничего страшного. А если это его дочь, то вообще преступление. Инцест, ведь так? То есть смотри, взрослую девушку может тискать и целовать только неродной человек, так? А маленькую девочку – наоборот, только родной. Лично для меня это неразрешимый парадокс. Ну и ладно. Вообще же я согласна с Тоней Перегудовой, которая хотела сделать аборт. Помнишь, что она сказала: «Это мое тело. Это как будто нарыв у меня в животе; нарыв на моем теле. Вскрыть его, вычистить, и все дела». Вот и мне иногда так кажется.

– Но ведь ты сама родилась?

– Как видишь.

– И что, ты сама про себя считаешь, что ты тоже нарыв?

– Именно! – сказала Юля. – Именно что нарыв. Гнойник! Фурункул! Ну ладно, хватит. Зачем я тебе все это рассказала? Теперь ты будешь бояться меня обнять, поцеловать и раздеть. Будешь думать: «Вот я случайно скажу ей “ах ты моя маленькая”, а она мне по морде!» Так?

– Нет, – сказал Игнат.

– Чего ж ты волынишь? Или робеешь? Или я должна сама тебя соблазнять, активно и нагло? Тебе так больше нравится? – говорила она, не трогаясь с места, сидя на диване, сложив руки на груди.

Игнату не нравился этот разговор, хотя Юля нравилась очень. Но он в самом деле робел. Смелости ее боялся, раскованности, силы и свободы, которыми был наполнен каждый ее жест, каждое слово. И еще он отдельно боялся, что в случае секса или, боже упаси, романа у них вся работа пойдет наперекосяк, она его бросит, и кончится этот фантастический заработок. Восемьсот евро в неделю, а иногда больше. Он уже, если по секрету, взял эту квартиру, где они занимались, в ипотеку.

– А может быть, я просто тебе не нравлюсь, ведь так бывает? – Юля продолжала говорить, глядя не на Игната, а куда-то вбок. У нее была такая странная привычка: говорить, не глядя на собеседника. – Или ты, боже упаси, обещался какой-нибудь девушке? Может, ты помолвлен? Может, ты со мной работаешь, чтоб заработать на свадьбу? Тогда желаю счастья. Тогда скажи прямо, и мы закроем эту тему и больше не вернемся к этому, я уж вижу, неприятному для тебя разговору…

– Сейчас, – сказал Игнат. – Минутку.

Он повернулся к компьютеру, нашел нужный файл.

– Цитата. Слушай: «Фредерик подумал, не пришла ли госпожа Арну с тем, чтобы отдаться ему, и в нем снова пробудилось вожделение, но более неистовое, более страстное, чем прежде. А между тем он чувствовал что-то невыразимое, какое-то отвращение, как бы боязнь стать кровосмесителем. Остановило его и другое – страх, что потом ему будет противно. К тому же это было бы так неловко. И вот, из осторожности и, вместе с тем, чтобы не осквернить свой идеал, он повернулся на каблуках и стал вертеть папиросу».

– Флобер? – спросила Юля. – «Воспитание чувств»? Ближе к финалу?

– Я тебя люблю, – сказал Игнат, подойдя к ней. – Ты просто черт знает что. Я тебя правда люблю.

Они обнялись и стали раздевать друг друга. Он вытащил из комода простынку. Она улыбнулась и помогла ему постелить постель. Был светлый день. Юля была гладкая, вкусная, ловкая; ему было прекрасно.

– Сделай мне больно! – вдруг прошептала она через пять минут. – Хочу больно!

Не дожидаясь ответа, она послюнила свои пальцы, подсунула руку вниз и перенаправила его. Игнат внезапно почувствовал что-то вроде отвращения. Какое-то яркое нежелание. Протест, отказ, невозможность. У него примерно так уже было один раз, давным-давно, с одной девочкой, которая его страшно оскорбила, унизила, просто изничтожила злыми и, увы, справедливыми словами, чуть морду не набила, а потом вдруг резко отдалась. Вдруг быстро сняла свитер и джинсы, схватила его за руку и потянула на кровать. Он тогда себя переборол, пересилил, заставил.

Заставил и сейчас. Но, слава богу, это ужасное чувство нежелания быстро исчезло и вместо него возникло чувство мягкое, нежное и доброе. Хотелось шептать нежные слова. Но он помнил про «маленькую», «кроху», «девочку». Поэтому сказал:

– Ты прекрасна. Ты просто чудо.

– Ты тоже ничего, – улыбнулась она.

Полежали тихонько, но потом он спросил:

– А зачем тебе надо, чтоб было больно?

– Doleo, ergo sum.

– Что?

– Учи латынь, – сказала Юля. – Ну или в гугле посмотри.

Игнат встал, голый подошел к столу. Поискал в компьютере.

– Ого! – сказал он. – «Я страдаю, значит, я существую». Почему?

– Ладно, – сказала она. – Потом. Иди сюда. Полежи со мной рядышком.

17.

Когда Алексей ехал домой, было совсем поздно, третий час ночи. Он надеялся, что Лиза уже спит, что он тихо разденется в прихожей, быстро сполоснется и ляжет, стараясь не задеть спящую жену. Он так явственно и сонно это себе представил, что даже, показалось ему, почувствовал щекой прохладную подушку. Но нет. Вылезши из такси и пройдя через арку, он увидел, что свет горит, и даже увидел, как Лиза ходит по комнате: они жили в третьем этаже, и с двадцати шагов – а от арки, к которой снаружи дома причалило такси, до подъезда было шагов двадцать-тридцать, не более. Он не хотел заезжать во двор. Не хотел, чтоб Лиза его увидела вылезающим из машины, потому что непременно будет какое-то недовольство. Почему на такси и что-то про деньги, хотя вот в чем она никак не нуждалась, так это в деньгах. Алексей получал по тем временам какие-то ну совсем громадные деньги – четыреста пятьдесят рублей у него был оклад и еще две приплаты, одна за спецпроект, а вторая не скажу за что, в общем, на руки выходило шестьсот семьдесят рублей, но Лиза все равно придиралась – как сначала к показательной чуточку ханжеской бедности, когда Алеша был аспирантом, так потом к транжирству. Хотя транжирства никакого не было: он был скорее скуповат.

И еще почему он остановил такси у арки – потому что на счетчике выскочило один рубль восемьдесят копеек. Говорят, за границей на чай дают десять процентов. Вот и славно. Дать два рубля и пробормотать очевидное – «сдачи не надо».

– Стоп. Вот здесь. Ага. Сколько там?

Водитель крутанул ручку счетчика, счетчик у него был старого фасона, пружинный. Выскочило два рубля ноль-ноль. Мелочи у Алексея не было совсем. Подумав, он протянул водителю пятерку и сказал: с вас два семьдесят.

– Чего? – спросил водитель, старик-армянин в кепке. Там на бардачке была написана его фамилия: Мурадян Артур Иванович. Артур Иванович, прямо как академик Ланской. Черт знает что.

– Ну, на счетчике два плюс вам тридцать копеек.

– Извини, мелких нет, – и водитель сунул Алексею трешку. – Всего хорошего.

– Цтесутюн! – «До свидания» сказал Алексей по-армянски, но водитель не обратил внимания.

Алексей вышел, немного стыдясь перед водителем и ненавидя себя за свой стыд. Стыдно было, что он, с такими заработками, все еще не научился «швыряться деньгами». А еще сильнее он презирал себя за то, что обращает внимание на всю эту чухню – в свете, так сказать, недавно открывшейся информации. Его отец – не его отец. Его настоящий, по крови отец – Ярослав Диомидович Смоляк. Очевидно, и сам Ярослав, и покойный папа Сергей Васильевич Перегудов это знали. И мама знала, что они знали. Тонька не знала? Черт ее знает. Ну вот теперь зато узнала! Сестричка-мачеха, беременная племянником-братом. Или сестричкой. Кошмар. Да, и еще вдобавок к всему Ярослав Диомидович умер сегодня днем. То есть уже вчера. Примерно двенадцать-четырнадцать часов назад.

Итак, он вышел из арки, поднял глаза на окна своей квартиры и увидел, как по комнате расхаживает Лиза и что-то делает.

Стало не то чтобы страшно – он же ни в чем не виноват! – не то чтобы тошно – она тоже ни в чем не виновата! – а вот так как-то без радости, без удовольствия смотрел он в окно – понял, что она собирает посуду со стола, скорее всего.

И в самом деле. Одетая в домашнее, но нарядное платье, она составляла кофейные чашки на поднос.

– Привет, – она поцеловала его в щеку. – Устал?

– Что ты, что ты… Гости были?

– Да ну, какие это гости, Света с Игорем и Танька.

– Ох и курите же вы, братцы. – Он ладонью разогнал табачный дым. – Тебе помочь?

– Да нет, ничего.

Однако он вытряхнул пепельницу в салфетку и спросил:

– Звонил кто-нибудь?

– Это был самый частый вопрос, – сказала Юля. – Когда человек приходил домой. Мобильников тогда не было, и первый вопрос: «Мне кто-нибудь звонил?»

– Типа признак времени?

– Да, именно. Бывает couleur local, местный колорит. А это тебе couleur du temps, колорит времени. Вот будешь писать повесть из семидесятых или даже девяностых, не забудь. «Иван Иваныч отпер дверь и с порога спросил Марью Петровну: “Звонил кто-нибудь?”»

– Спасибо.

– Ради бога. Дальше пошли.

– Звонил кто-нибудь?

– Шибаев Андрей Константинович, – сказала Лиза.

– Шибаев? – довольно улыбнулся Алексей. – Это очень хорошо! Большой человек, между прочим.

– Ты все никак не привыкнешь, что ты сам – уже давно не маленький, – тут же хмыкнула Лиза. – Ты – начальник Лаборатории Восемь. То есть начальник КБ Ланского. Ты хоть сам понимаешь, кто ты такой? А разговариваешь, будто аспирантик. «Большой человек!» – передразнила его Лиза. – И рот до ушей. – Она отобрала у него салфетку с окурками, кинула на поднос. – Ну и кто же он такой?

– О, это действительно большой человек. И затевает этот человек один великолепный проект. Зачем он мне звонил? Что ему от меня надо? Наверное, будет меня приглашать.

– Куда?!

– В свой проект. У него сейчас огромные полномочия, людей набирает сотнями, практически откуда хочет.

– И что ты про это думаешь?

– А чего тут думать, когда Шибаев приглашает! Хо-хо! – Тут Алексей наткнулся на взгляд Лизы, осекся и продолжал уже по-другому: – Нет, конечно, тут надо разузнать подробнее. Что, как и вообще. Но проект у него мощнейший.

– Ин-те-рес-но, – сказала Лиза.

Алексей переставил поднос на телевизор, снял со стола скатерть, подошел к окну, вытряхнул туда крошки, а потом вдруг завернулся в нее и продекламировал:

– Лучше быть первым в деревне, чем вторым в Риме!

– Браво, – сказала Лиза. – Еще, пожалуйста. Бис.

Алексей сдернул скатерть с плеч, скомкал и кинул в сторону. Лиза ее подхватила.

– Как повеселились? – спросила она.

– Не заговаривайся, – обиделся он. – Это были, некоторым образом, поминки. Вечер памяти. Десятая годовщина.

– Спасибо, я помню! – Она села в кресло. – Ну скажи, что-нибудь говорили о Сергее Васильевиче? Кто-то рассказал какой-то случай, что-то вспомнил? А? Что молчишь? Тоже мне, вечер памяти. Лучше расскажи, кто был.

– Я был. Тонечка наша, она не в счет… Генриетта с Ольгой. Бергман Альфред Адольфович, старый папин друг, академик, с супругой Тамарой Суреновной Манасаровой, она, кстати, тоже академик, но медицинских наук. Что-то типа проводимость нервных импульсов в мозгу. – Он провел пальцем по голове, от виска к виску через макушку и обратно. – Я ее расспрашивал, как это там устроено, ни черта не понял… То есть она акамедик. Знаешь, как говорят, есть академики, акамедики и акапедики, то есть члены Академии педагогических наук. Есть еще и акахудики, но это уже совсем не наша компания, это уже, можно сказать, богема…

– Еще кто? – спросила Лиза, никак не отзываясь на попытки Алексея развеселить ее.

– Еще Мальцев, замминистра. Тоже с супругой. Наша Любовь Семеновна, как всегда на страже. Вот. И еще… – Он закашлялся и осипшим голосом добавил: – Ну и, конечно, Ярослав Диомидович. Всего двенадцать человек. По числу приборов в парадном мамином сервизе. А во главе стола, тринадцатым номером, стояла простая фаянсовая тарелка. На ней граненая стопка водки, на стопке черняшка, а рядом свечка в медном подсвечнике.

– Красиво, – сказала Лиза. – Очень символично. Горит свечи огарочек, налей-ка, друг, по чарочке. А главное, очень элитарно. Избранные! Генералы, министры, академики, высокопоставленные вдовы и юные талантливые художницы! Светскую жизнь ведешь. А жену почему-то в свет не выводишь. Почему? Чем я провинилась?

– Погоди! – чуть ли не закричал Алексей. – Ты же мне сама сказала, что не пойдешь! – Он сел в кресло рядом с ней, схватил ее за руку. – Я же сказал: двенадцать человек, включая тебя! А ты не захотела идти. Я тебя тащил, и мать звала. Она же тебе звонила и звала!

– Что она обо мне говорила?

– Ничего.

– Вот прямо-прямо ничего?

– Ничего, честное слово. Она очень расстроилась, что ты не пришла.

– Разозлилась?

– Я сказал – расстроилась. И все про тебя спрашивали. Спрашивали, где ты. Как твои дела. И почему я опять без жены. Ты ведь в прошлый раз тоже не пошла. И в позапрошлый.

Вдруг он умолк и уставился в одну точку.

– Алеша! – Лиза позвала его. – Алеша. Ты что? Заснул?

– Нет, – сказал он, встряхнувшись. – Нет, ничего.

– О чем ты думаешь? – вдруг спросила она уже совсем другим голосом, не злым и насмешливым, как раньше, а тихим и даже как будто жалобным.

– А! – Он махнул рукой.

– Расскажи мне что-нибудь… – сказала она еще жалобнее.

Он снова взял ее руку, погладил, поднес к губам, коротко поцеловал:

– Чего рассказывать. Устал, спать хочу. Третий час! Какое третий, три без пяти. Спасибо, завтра суббота.

Лиза выдернула руку, у нее снова изменился голос:

– Иди умывайся. Иди-иди, а то опять будем толочься у ванной, кому вперед зубы чистить. Иди скорее… Да, кстати. И что ты ответил?

– Кому?

– Когда спрашивали, где жена, что ты отвечал?

– Сказал, прихворнула. Неважно себя чувствует. А что я еще мог сказать? Поехала в Париж на премьеру? У нее слушается дело в Верховном суде?

– Молодец. Дипломат, одно слово. Ну а что они?

– Да ничего. – Он улыбнулся, изображая ласковое смущение. Подошел к ней, склонился, обнял ее, поцеловал в макушку. – Все подумали, что ты… Ну, что мы с тобой… В общем, что ты решилась наконец.

– Я? – Она отстранилась от него. – Я? Но, – сказала она, с трудом справляясь с внезапной яростью, – ты только не обижайся, Алешенька. Ты у меня самый лучший на свете. Умный, красивый, добрый. И вообще замечательный. Ты много денег домой приносишь. Не пьешь и не куришь. Карьера, квартира… Мне все мои подруги завидуют, даже завидовать перестали: не дотянешься! Начальник КБ Ланского… Ой, только не поправляй меня, хорошо? Начальник Лаборатории Восемь. Доктор наук. Будущий академик и генконструктор. Но если бы ты знал, как я завидую им! Женам простых юрисконсультов, адвокатов и научных сотрудников! Как мне тяжело жить, просто физически тяжело, как будто я все время руками, плечами, спиной поддерживаю своды нашего дома. Ты не понимаешь, ты вырос при няньках и домработницах, ты никогда не знал, что такое жить. Дело не в чинах и деньгах. Дело в ощущении жизни. У меня ощущение карточного домика. Ты уже два – какое два! – почти три года начальник КБ Ланского, и по всем правилам ты должен занять его место в коллегии Управления. Попроси же наконец своего Ярослава Демидыча, он же там вяжет и разрешает, от него все зависит…

– Поздно уже, – сказал Алексей.

– Что? И с ним разругался?!

– Поздно в смысле спать хочу, – сказал он, не в силах рассказывать Лизе, что Ярослав сегодня днем умер и что она на самом-то деле права.

Он вдруг вспомнил, что Тоня ему час назад объяснила: Лиза «не рожачая». Он об этом сразу забыл, поэтому и сказал «ты наконец решилась». А сейчас вспомнил. И что получается? Получается, что она возводит свой врожденный дефект репродуктивных органов на принципиальную высоту. Дескать, она не хочет рожать от него. Ой, тоска какая…

– Спать хочу! – сказал он и искренне зевнул.

– Ничего, потерпи! – Лиза хлопнула ладонью по подлокотнику кресла. – Не желаешь, ленишься, забываешь укрепить свои позиции. «Фи, какая чепуха, какие мелочи!» И вот так во всем. За тобой приезжает служебная «Волга», а я тащусь на работу на метро и потом на автобусе пять остановок. «Потому что не положено!» Никому не положено, и у всех жены ездят на служебных машинах мужей, и это нормально, это жизнь! И вот в этом, – она брезгливо поморщилась, – в этом прекрасном зеленом районе мы будем жить, пока министерство, Академия наук, Моссовет и лично товарищ Промыслов не поднесут тебе на блюдечке квартиру на Кутузовском, двадцать шесть? Или на Горького, девять? Или все-таки на Петровского, один?

– Петровского, один, нам все равно достанется рано или поздно, – сказал Алексей. – Только надо будет кому-то из нас поскорей туда перепрописаться… Я поговорю с мамой.

– Еще чего! Не вздумай начинать с ней этот разговор! Во-первых, она не согласится. А во-вторых и в-главных, я не желаю жить и ждать наследства. Ты знаешь, как мы с твоей мамой обожаем друг дружку, но жить и ждать от нее наследства? Ждать смерти живого человека – это уже за гранью… Пусть она живет сто лет! Пусть она нас с тобой переживет! И вообще, как ты можешь о таком говорить? Ты ей сын или как? Дай сигареты, спички и пепельницу.

– Когда человек так громко говорит, что не желает смерти другому человеку, то это иногда означает, что этот человек… – пробормотал Алексей.

– Что за идиотское психоложество! – едва ли не крикнула Лиза, вытаскивая сигарету из пачки. – Тоже мне, фрейдист на полставки! – Она чиркнула спичкой, но забыла закурить; спичка чуть не обожгла ее пальцы, она дунула на нее. – Ты ждешь, пока хорошая квартира свалится с неба? Не свалится, не надейся. Даже если у тебя с твоей системой все будет удачно, тьфу-тьфу, я только об этом бога и молю, не бойся, я не глазливая, все равно хорошую квартиру тебе не дадут. Даже если Госпремию получишь. Не сталинское время, слава богу, конечно, но тогда квартиры давали вот так, хоп-хоп, сочинил симфонию, нарисовал картину, изобрел антенну, и пожалуйста, как раз построен новый дом для работников науки и культуры… Нет, Алешенька. Сейчас надо ходить, выбивать, хлопотать, а ты мало что не умеешь, ты учиться не желаешь. Можешь меня считать пошлячкой, дурой, мещанкой, но жить-то надо! Смейся, смейся, а билеты в театр я достаю через подружек. Смейся, смейся! Тебе тридцать три года, и ни одного знакомого директора магазина. Тебе, наверное, уже поздно учиться, но ты бы все-таки постарался!

– Постарался – что?

– Быть более ответственным, вот что!

– Я уже три года ответственный работник. Номенклатура, как это ни смешно. Зачем тебе директор магазина? Мы получаем прекрасные заказы.

– Не смешно! – Лиза перевела дух. – Прости меня. Может быть, я ненормальная, не такая, как все… Особенно как эти девочки, которые рожают по трое детей от непризнанных поэтов… Вот ты сейчас, я вижу, готов бросить свое КБ, свое собственное КБ, ах, пардон, свою Лабораторию Восемь – и уйти к этому, как его, Шибаеву?

– Так точно.

– Да. Все бросить и убежать к какому-то неизвестному Шибаеву…

– Он только тебе неизвестный. Он академик с шестьдесят второго года. Ленинская премия. Дважды Герой. Великий человек, я серьезно. Работа в проекте Шибаева, к твоему сведению, – это громадный карьерный подскок! Я же к нему не старшим научным пойду, ты что, не понимаешь?

Но Лиза не обратила на это внимания.

– Вот! – воскликнула она. – Он академик! А ты кто? В тебе нет стержня, нет желания победить во что бы то ни стало. Тебе главное, чтобы было интересно. Чтоб была, как ты выражаешься, занятная идея, а остальное – мелочи. Трудно доверять такому человеку.

– Однако мне доверили многомиллионный проект.

– Который ты блистательно провалил!

– Я?! – Алексей вскочил с места.

– Ты, ты! Поэтому тебя на работе терпеть не могут. Ланской дело делал, а ты все подходы нащупываешь, варианты гоняешь. Доколе?

– Ровно столько, сколько сочту нужным! – Алексей повысил голос. – И вообще, это не тема для домашних разговоров.

– Ой, только не строй из себя сильную личность! – Она снова чиркнула спичкой и наконец закурила. – Тебе это так не идет.

Алексей прошелся по комнате.

– Опять Ланской, – сказал он. – Ланской, Ланской, Ланской… Артур Иванович Ланской… кстати, его папу звали Иван Николаевич, а маму – Марина Петровна. Я в личном деле видел.

– Что? – спросила Лиза.

– Вот я думаю, почему простые русские люди, школьный учитель и колхозный бухгалтер из села Кручиновка Тульской области, в тысяча девятьсот восемнадцатом году назвали сына Артуром?

– Что-что? – Лиза затянулась сигаретой, выпустила дым и внимательно посмотрела на Алексея. – Что-что?

– Почему Артур? – Он воздел руки к потолку, чуть не задев люстру, и сказал: – Да, потолки, конечно, низковаты. Тут ты права. Квартирка так себе. С маминой не сравнить. Но почему Артур?

– Ты на самом деле сумасшедший или притворяешься?

– Понял! – вдруг засмеялся Алексей. – Ура, эврика! Артур – в честь Овода! «Овод», роман Лилиан Войнич! Главный герой, революционер – по имени Артур! А папа у Ланского – учитель! Книжки читает! Революция, елки-палки!.. Овод! Артур! Понятно. Тебе понятно?

– Сумасшедший, точно, – выдохнула Лиза. – Прими седуксенчику, а? В кухне, в буфете, в левом верхнем ящике. И мне принеси.

– Я пил вино, а потом коньяк. Этанол с бензодиазепинами не сочетается. И тебе не советую.

– С чем?

– С бензо… – тщательно выговорил он, изображая пальцами в воздухе какие-то квадраты и треугольниками, – …диазепинами. Формулу нарисовать?

– Ты теперь химик?

– Я сумасшедший, – сказал он, отвернувшись. – Но тут второй вопрос. Откуда у простого сельского учителя из Тульской губернии фамилия Ланской? Такая дворянская, даже, наверное, графская фамилия. Второй муж Натальи Николаевны Гончаровой, например, был генерал Ланской. Ничего не понятно…

Лиза, не выпуская изо рта сигарету, поднялась с кресла.

– Но дело не в этом. – Алексей встал перед ней и не пускал ее пройти к двери. – Артур Иваныч Ланской, если хочешь знать, был блестящий разработчик, неплохой теоретик и никудышный стратег. Сейчас так нельзя. Ланской хотел скорей-скорей выдать работоспособную систему. Хоть как-то на что-то пригодную. А что эта система устаревала еще до запуска в серию, ему подумать было как-то недосуг. Потому что он дело делал! Все свои золотые мозги извел на это «скорей-скорей». Вот. А я считаю, лучше немножко задержаться на старте, но уж зато потом… – Он осекся, посмотрел на Лизу и вдруг грубо выдернул у нее из губ горящую сигарету: – Может, хватит дымить? Гляди, вся уже продымилась, – и замял сигарету в пепельнице.

– Женись на молоденькой, – сказала Лиза. – На свеженькой. На новенькой. А я десять лет жизни отдала всей этой летучей гадости, – она повернулась, схватила с полки модель самолета, – которая и летать-то как следует не может. По твоей милости!

Размахнулась, чтоб бросить самолетик на пол.

– Не смей! – Алексей схватил ее за руку, она попыталась вырваться.

Полминуты, наверное, они стояли, сцепившись, он хотел отнять у нее самолет, а она – все-таки бросить его на пол. Потом она уступила, отдала самолет и спросила негромко и серьезно:

– Послушай, Алеша. Ты действительно, ты на самом деле, на полном серьезе считаешь себя большим ученым и крупным организатором? Только честно. Умоляю. Мне это нужно знать. Правда нужно.

Алексей поставил самолет на место и пожал плечами:

– Иначе просто нельзя работать.

– Ты самовлюбленный, надутый индюк! – закричала Лиза. Она подошла к нему вплотную, приблизила лицо. – Мне противно на тебя смотреть. Особенно смотреть и знать, что ты и сейчас думаешь о чем-то другом. Смотришь, как всегда, сквозь человека. Ну о чем ты думаешь, о чем? – Она наступала на него. – О дворянских предках академика Ланского? О миленькой дочурочке Генриетты Михайловны? О своих решетках? Ну признайся же! – Она его совсем прижала к стенке, схватив обеими руками за рубашку.

– Это тебе надо крепко подумать, как жить дальше, – сказал он.

– Ты что, угрожаешь? – Она разжала руки, отшагнула назад.

– Ой, ну что ты. Я предлагаю подумать.

– Ах так? – И она рванула к двери. – Ну, всего хорошего!

– Погоди! – Алексей догнал ее и схватил за руку. – Постой!

– Пусти! – Она вырвалась и дала ему пощечину.

– Да нет же! – Алексей снова схватил ее. – Нет! Думаешь, ты будешь убегать, я буду тебя хватать, ты будешь выдираться, а я опять буду хватать тебя за ручки, как все годы?! Нет!

– Что тебе надо? – Лиза тяжело дышала, Алексей все держал ее за руку.

– Ничего. – Алексей отпустил ее и сел в кресло. Лиза выбежала из комнаты. – Ничего, ничего, ничего! – крикнул ей вслед.

– Какое счастье! – крикнула Лиза из-за двери. – Спасибо.

Ночью они лежали рядом, не прикасаясь друг к другу.

Алексей лежал на спине, смотрел на тени веток на потолке – квартира была на третьем этаже, фонарь был близко – и вдруг с испугом подумал, что он не помнит, что там за окном. Неужели он никогда не смотрел в окно? Странно. Встал, подошел к окну. Ничего особенного. Двор. Штук шесть или восемь машин. Почти все окна погашены.

18.

– Как я устала, – сказала Юля. – Какая тяжелая сцена.

– Она от него ушла все-таки? – спросил Игнат.

– А ты бы от него ушел? – спросила в ответ Юля.

– Я не женщина. Откуда я знаю!

– Но ты попробуй. Включи воображение. Раскидай варианты.

– Она его любит? Или нет?

– Я же сказала: включи воображение. И вообще идиотский вопрос. Ах да, ты ведь юный и неженатый… Ты же не знаешь, как это бывает.

– Извини. Во-первых, знаю. Был женат на третьем курсе. К пятому развелся. А во-вторых, я тут не работаю в области любви и брака, семьи и секса. Я тебя консультирую по книге. Сюжет, фабула, композиция. Стиль, язык. Характеры, типы, персонажи. Чем отличается характер от типа? Знаешь? А я знаю. Это так древние критики различали героев Эсхила и Софокла. Тип – от древнегреческого слова «типто», что значит выбивать, вычеканивать на металле. А характер от слова «харатто» – выцарапывать. То есть типы – это нечто монументальное, мощное, без подробностей. Как у Эсхила: Прометей, например. Или Орест, Электра. А характер – это что-то зыбкое, рваное. Типа царь Эдип, Антигона. Ну и, конечно, у Еврипида – Федра, например. В общем, – засмеялся он, – тип – это типическое, а характер – характерное. Типа общее и частное. Ясно?

– Блеск. Умница. Я с вас балдею, молодой человек. Сколько тебе за консультацию? – Она встала с кресла, подошла поближе, нагнулась и вдруг поцеловала Игната. В губы, но не сильно, едва прикоснувшись к ним своими губами.

У него в ответ защекотало в спине, за ушами и еще там, внизу.

Но он не снял руки с клавиатуры.

– Нисколько. У нас ведь оплата не поштучная, а повременная.

– Ладно. – Юля выпрямилась. – Ну а ты сам как считаешь, она его любит?

– Если да, то как-то по-странному. С другой стороны, «не странен кто ж?»

– Как думаешь, она хорошо трахается? А он? Им хорошо в этом смысле?

– Очень, – сказал Игнат. – Я это прямо вижу.

– Прямо видишь, как они трахаются? Только давай обойдемся без этого. Без рискованных описаний, а то закатают в пластик и поставят «восемнадцать плюс», а это мне не надо.

– «Восемнадцать плюс» и пластик – это если матом, – уточнил Игнат. – Как там пишут – «содержит нецензурную брань». При чем тут «брань»? Какие козлы! Брань – это же ругань, когда говорят: «Пошел ты на художника учиться! Чудило грёбаное, долбозвон злокусачий!» А когда просто матерные слова, это не брань, а лексика. Нецензурная лексика, вот так и надо писать. Да, так о чем мы? О том, что им хорошо в койке. Он с ней, если хочешь знать, из-за этого жил и женился на ней из-за этого. Очень захотел. Можем описать их секс во всех подробностях, но только без «нецензурной брани», и в пластик не закатают. Я думаю, у тебя получится.

– А как же мокрый носик? – возразила Юля. – Ты же сам говорил, как он увидел где-то у метро девочку, темненькую, с тусклыми волосами, робкую, и с мокрым носиком.

– Даже еще хуже, – согласился Игнат и начал развивать тему. – Перегородочка носа всегда у нее такая, красноватая и с раздражением. Она это место мажет кремом. От этого кажется, что у нее все время насморк. И еще там все время вскакивает прыщик. Она его мажет то йодом, то пастой Лассара. Йодом, когда выходит на улицу, а пастой Лассара – белой такой! – дома. Но и это еще не все, – с упоением продолжал Игнат. – У нее такая невротическая навязчивая привычка – все время трогать нос, то есть не нос, ты понимаешь, а вот это место, где перегородка соединяется вот с этим, ну, надгубьем. Она или трогает нос, или изо всех сил старается его не трогать.

– А это вообще можно вылечить, вот чтобы совсем? – спросила Юля.

– Сейчас можно. Сейчас есть разные мощные лекарства от аллергии. А тогда был один себе димедрол. Или пипольфен. И от него была сонливость. И еще сейчас есть разная психотерапия. А тогда не было ничего такого.

– Значит, она все время теребит нос? – заинтересовалась Юля. – Или, скосив глаза, смотрит на него, старается заглянуть под низ? – Она засмеялась.

– Не теребит, а промокает платочком. У нее все время с собой маленький чистейший, белейший платочек. Даже не в кармане, а засунут за браслет часов. У нее красивые и дорогие швейцарские часы, старые, старый дамский золотой «Ролекс» на тонком плетеном золотом браслете, подарок свекрови на первую годовщину свадьбы, когда у них еще были хорошие отношения. Свекровь, Римма Александровна, передарила ей часы, которые ей муж, министр Перегудов, подарил тоже вот на первую годовщину свадьбы. В сорок девятом году. Римма Александровна очень гордилась собой, что сделала вот такой подарок. Она вообще-то скуповата… Ты записывай, записывай! – сказал Игнат. – А то я все забуду.

– Сейчас. – Юля раскрыла свой макбук. – Пишу: нос, прыщ – это уже записано. Римма, часы… Наверное, лучше записывать на диктофон.

– Сама смотри. Я бы все-таки рукой. В смысле – на комп.

– Устала! – сказала Юля. – Развесели меня. Но чур, словами! Расскажи совершенно отдельную историю. И это у нас будет вставная новелла.

– Хорошо, – сказал Игнат. – У нас в институте, где я недолго работал, в одном, так сказать, гуманитарном НИИ, интересный случай был. То есть мне рассказывали.

19.

– Вот представь себе, – рассказывал Игнат. – Жила-была одна девушка, очень заметная, из какой-то вполне обеспеченной и даже, можно сказать, влиятельной семьи. Двадцать семь лет. Высокая такая. Каблуки, прическа, косметика, часы-кольца. И сама красивая. Правда, были проблемы. Ноги длинные, но чуть-чуть кривоватые. И грудь больше, чем надо, и пузико выпирает, а попа, наоборот, меньше нормы. Но все ничего, это все как-то маскировалось сапогами, платьем, посадкой и повадкой. Если сидела, то ногу на ногу, если стояла, то вот так, в пятой позиции.

– В третьей, – поправила Юля.

– Хорошо, хорошо. Да. Ну и они в буфете сидели, была своя компания, человек пять девок и один мужик. Два столика сдвигали, как раз вшестером. Девки такие были, подруги этой красавицы. Тоже ничего, хотя не такие блестящие. А мужик – тут особый разговор. Парень лет тридцати с хвостиком. Женатый. Ребенок есть. Живут в каком-то Сукино-Выкино, панельный дом, двухкомнатная квартира. Это он сам рассказывал. Потому что он в этой компании был как подружка. Даже как служанка. Девки усядутся, он им кофе тащит, берет у стойки, запоминает, кому с молоком, кому черный, кому двойной. Плюс еще булочки запоминает! Всем ведь разные булочки: кому с маком, кому с корицей. Они, конечно, ему деньги дают, он потом сдачу раздает, а они, представляешь себе – я сам слышал, я за соседним столиком был! – они иногда ему говорят: «Сдачи не надо!» Как бы шутя. А он тоже как бы шутя отвечает: «Спасибочки-с, ваше благородие!» – и как бы шутя сдачу прячет в карман. Странно, да? Но он очень бедный был, это было видно. Конечно, белая рубашка, галстук, костюм, ботинки начищены, хотя рубашка старенькая, галстук с пятнышком, пиджак лоснится, брюки с перезаглаженными стрелками. Ботинки со сбитыми носами, царапины затерты гуталином… Бедность, бедность! Аккуратная такая бедность, достойная, чисто вымытая и даже сбрызнутая одеколоном.

– Ты прямо как баба, все рассмотрел! – сказала Юля.

– Не как баба, а как писатель! – засмеялся Игнат. – Всегда нужны подробности.

– Подробности, – возразила Юля, – нужны там, где они нужны. Мне так кажется. Зачем полстраницы описывать диван, на котором никто не трахается? Вот тебе афоризм! Запиши! Зачем полстраницы описывать чьи-то нищебродские портки, если это не нужно для сюжета? Что за страсть к бессмысленным описаниям? Ты что, Тургенев или Достоевский?

– Я хуже Достоевского, – скромно сказал Игнат. – Но лучше Тургенева. А ты что так разволновалась?

– Я? Ты что? Давай дальше.

– Даю. А кроме того, он, этот самый Славик, был жуткий урод. Клинический. Не просто некрасивый, а какой-то ужасный. Лысоватый, несмотря на молодые годы, причем как католический падре – с круглой лысиной. А по бокам, наоборот, длинные волосы. Не так чтобы сальные и редкие, но и не особенно пышные и густые. Толстый пористый нос. При этом узенький острый подбородок. Плохо растущие усы. Щеки с красными такими пятнами и рубчиками. Как говорит наш дорогой учитель Виктор Яковлевич Риттер, «вошел юноша со следами былых прыщей». Руки некрасивые – пальцы какие-то плоские. Зубы плохие. Редкие, кривые и желтые.

– Ты его описал даже не как баба, а как педик, – засмеялась Юля и проговорила этаким капризным голосом чуточку в нос, как в анекдотах изображают гомосексуалов: – Такой некрасивый, что даже обидно…

– Даже обидно, что ты дослушать не хочешь. А там интересно!

– Извини, извини, – сказала Юля.

– Вот. Сидят, пьют кофе, болтают о своем, о девичьем, а этот Славик у них, я же говорил, как подружка, они его не стесняются. И вот как-то эта главная красавица, Наташа ее звали, говорит в ответ на очередную лесть окружающих девок, что она, да-да конечно, самая красивая на свете, но при этом прекрасно понимает: ножки кривоваты, сиськи низковаты, жопа маловата и пузико с угрозой разрастания. «Что ж поделаешь, – говорит она, – придется донашивать!» Подружки замолчали, сочиняя льстивые возражения, и вдруг этот Славик говорит: «Наташенька, зачем донашивать? Можно все исправить». Она засмеялась: «Неужели?» – «Да запросто, – говорит Славик. – Для меня это не вопрос». – «Ну сделай!» – еще громче засмеялась. «Я-то сделаю, но тут есть одно, так сказать, неудобство, некий отрицательный побочный эффект, я обязан предупредить». – «Что такое?» – У нее уже глаза горят. «Видишь ли, мне даже неудобно говорить при девочках…» – «Говори, говори!» – «В общем, если я это сделаю, ты в меня влюбишься». Она говорит: «Славочка, да за одно такое обещание можно влюбиться! Считай, что я уже в тебя влюбилась!» Он говорит: «Не шути. Ты в меня влюбишься на всю жизнь и безответно». Она говорит: «Почему же безответно?» – «Потому что я женатый мужчина. Люблю свою жену». Он, кстати, часто фото показывал, держал в бумажнике, как приличный муж и отец. Жена так ничего… Ничего особенного, но не страшная, не как он. Дочка такой пупсик. Вот… – Игнат замолчал.

– Что «вот»? – поторопила его Юля.

– Да ничего. – Он вдруг нахмурился. – Она, эта Наташенька, говорит этому Славику: «Ничего! Я уж как-нибудь справлюсь с чувствами». В общем, она согласна. Славик ей говорит: «Давай. Будем работать. Пошли, найдем пустую комнату». Она сказала: «Нет уж, я же в тебя пока еще не окончательно влюбилась! Отдаваться пока не готова!» И подружки тоже захихикали: «Хитрый какой! В пустую комнату? Может, еще с диваном?» – «Да ладно вам, – говорит Славик. – Могу прямо здесь. Давай, вставай». Она встала из-за стола – в буфете было мало народу, поэтому никто особо внимания и не обратил, – встала она из-за стола, он к ней подошел и быстро-быстро своими некрасивыми руками с плоскими пальцами, быстро ее всю обтрогал, общупал с макушки до пяток, спину погладил, грудь, живот, талию, попу, присел на корточки и обгладил все ноги, от самого этого самого до ступней, до пальцев – прямо поверх туфель. Потом встает и говорит: «Всё». – «Что – всё?» – «Готово, – говорит. – Завтра проснешься, и все будет о’кей». Встал, собрал со стола чашки на пластмассовый поддон и ушел. Эта Наташа на него даже обиделась. Ну, не то чтобы всерьез, по-настоящему – да кто он такой, подружка-служанка, чтоб на него по-настоящему обижаться? – но почувствовала некоторую даже брезгливость. Потому что она и вообразить себе не могла, что он ее будет руками, извините, трогать. Она подумала, что он специально придумал эту глупую шутку, чтобы ее, главную здешнюю красавицу, просто так взять и полапать. «Гадость какая, – сказала она своим подружкам. – Бр-р! Прямо душ принять хочется! Фу!» А подружки тут же вспомнили, как он забирал себе сдачу, якобы шутя, якобы на чай, и тоже всячески стали изображать брезгливость и повторять вслед за ней «бр-р!» и «фу!» Вот.

– А дальше? – спросила Юля.

– А дальше, – протянул Игнат, – а вот да-а-альше… Дальше самое интересное. Она пришла домой. Что она делала вечером, об этом история умалчивает, но утром она пошла в ванную, скинула халат перед зеркалом – и совершенно обалдела. Талия тонкая, животик подтянутый, попа – как яблоко, сисечки высокие и торчат, ноги стройнющие и даже, вы не поверите, друзья, и даже косточка на левой ноге у большого пальца, которая уже начинала слегка выпирать и по вечерам краснела от обуви и грозила через десяток лет превратиться в неаппетитный этакий суставной выступ, а еще лет через несколько и вовсе искорежить стопу, этой косточки вовсе нет, и врастающего ногтя на большом пальце правой ноги тоже нет. Пальчики, как пульки, аккуратненькие и сладенькие, ей прямо самой себе поцеловать хотелось ножки. Но еще сильнее – она это с ужасом почувствовала – ей захотелось, чтобы это сделал Славик. Чтобы он оказался с ней в ванной, тоже голый, чтобы они залезли в душ и стали всячески играть и развлекаться. От этих желаний и фантазий она – уже под душем – как следует кончила, что с ней вообще-то случалось нечасто. Оделась и побежала на работу с одной только мыслью – поскорей увидеть Славика…

Он замолчал, глядя на Юлю скорее рассеянно, думая о своем.

– Ну и? – поторопила она.

– Ну и все было, как он предупреждал. Я не стану пересказывать всю эту жалкую эпопею, которая творилась на глазах всего нашего института. Хотя, конечно, мог бы описать это подробно и сладостно. Как она в первую же встречу в буфете сначала глядела на него сияющими глазами, а потом под столом сняла туфлю и босой ножкой – лето было – погладила его по ноге, и как он отдернулся и посмотрел на нее, подняв брови, а она покраснела, а потом сказала «прости», а потом наивно спросила: «А что ты сегодня делаешь?», и как он пожал плечами и сказал: «Дочку из садика забираю, а потом мы с Танюшей идем к ее родителям, на день рождения Таниной мамы», а она покивала и спросила: «А завтра?» – в общем, вела себя как восьмиклассница, влюбленная в соседского студента… Дальше – больше. Она не отставала от него. Он помаленьку привык к ее влюбленности, уже не шарахался от нее, а сидел в буфете за столиком и любезничал с ее подругами, а она приносила ему кофе и булочки. Теперь он был царь, подруги – фрейлины, а она – служанка. Всё с ног на голову! Она ждала его у лифта, провожала к выходу и потом до метро. Умоляла разрешить подвезти его на своей машине. Он иногда разрешал. Дальше – еще больше.

– Куда ж больше? – несколько нервно спросила Юля.

– Больше всегда есть куда, – сказал Игнат. – А именно вот. Однажды она пришла на работу совершенно счастливая. Сияла как медный грош, как выражались герои старинных русских романов. Тут же выболтала подружкам, что это случилось! Сбылось! Наконец-то! Его жена с дочкой уехали на дачу к ее родителям, а он на недельку остался в городе. Но потом отпуск, он тоже уехал на дачу, а она вся извелась за этот месяц… Вот так примерно. Нет, это еще не все. Бывали дни, когда Славик сильно ссорился с женой, и бедной Наташе немножечко перепадало. Иногда даже на работе. Вечером. Этак второпях. В пустой комнате. На столе. Ну или на диване – там в некоторых кабинетах диваны были.

– Грустно, – сказала Юля.

– Погоди! Дальше будет еще грустнее. Шли годы… – Он вдруг зевнул. – Ой, прости, бога ради. Как-то в сон клонит. Погода, черт знает, голова гудит. Да. Шли годы, смеркалось…

– Рано тебе еще на погоду жаловаться! – сказала Юля. – Ну и много лет прошло?

– Не очень. Года два или три. Самое интересное, что Наташенька только хорошела, а Славик, наоборот, стал как-то совсем сдавать. Еще сильнее дурнеть в смысле внешности. Лысина у него пошла шелухой, а щеки – прыщами. Из-за этого он теперь очень редко брился и стал весь кашлатый, как моя бабушка говорила. Но Наташенька прыгала вокруг него как сумасшедшая. Наверное, она правда слегка двинулась умом. Он ее трахал примерно раз в квартал, как большое одолжение, а она была счастлива. Короче, примерно на третий год ее родители очухались. У нее были серьезные мама с папой, оба. Сначала с ней вели добрые родительские беседы – никакого толку. Потом со Славиком. Сулили златые горы, только женись на нашей дурочке. А он никак не хотел разводиться со своей Танюшей. «Извините, – говорит, – я люблю свою жену, а вашу дочку – нет. Хотя она прекрасный, умный, достойный человек и очень красивая женщина! Нельзя же любить всех красивых, умных и достойных женщин. А тем более на всех на них жениться». – «Что же ты, негодяй, ее приворожил? И зачем ей фигуру исправил?» – «Я? – Славик брови поднимает. – Фигуру исправил? Что вы такое говорите, разве фигуру можно исправить, да еще в одно касание! Приворожил? Господи, мы же с вами взрослые образованные люди, как же вы верите в какие-то сказки?» Тогда стали требовать, чтоб он уехал. Грозили, умоляли, деньги давали. Обещали карьеру – хоть в Петербурге, хоть за границей. Он говорит: «Спасибо, конечно, за вашу заботу и обещанную помощь, но я как честный человек должен предупредить: она все равно меня найдет и приедет. И в Петербурге, и в Праге, и в любом другом нормальном месте. А если я уеду к черту на рога, в Аргентину, в провинцию, в пампасы и там глухо законспирируюсь – Наташенька умрет от тоски, я вам буквально говорю». – «Что же делать?» И вот тут он ошибся. Он ответил: «Как Наташенька выражается, донашивать». Это он очень зря сказал, страшно разозлил ее родителей, а они были серьезные люди, я же говорил. Конечно, надо было сказать что-то мягкое, сочувственное, уклончиво-обнадеживающее типа «Ну что вы, давайте подождем, обойдется как-нибудь, само пройдет, время – лучший лекарь, и не такие истории в итоге все-таки заканчивались». А он вот так резко и отчасти даже пренебрежительно: «Донашивать!» Терпите, мол, ничего вам не светит. В общем, через пару месяцев нашли нашего Славика на даче в лесу. Гулял, поскользнулся, упал в овраг, напоролся горлом на сук. Наташенька об этом узнала.

– Как? – глупо спросила Юля.

– Как все, – объяснил Игнат. – В институте, на доске объявлений. «Дирекция с глубоким прискорбием… о трагической гибели в результате несчастного случая». Ее родители, конечно, тоже ошиблись. Как Славик ошибся, когда ляпнул лишнее. Они тоже что-то не то ляпнули. Надо было вместе с ней плакать, проклинать судьбу, долго и ласково ее жалеть, а они выказали некоторое даже злорадство. Ну не злорадство, а облегчение: дескать, все пройдет, туман рассеется. Наташенька носиком похлюпала, сперла у папы ключи от домашнего сейфа, взяла там папины наградные пистолеты и в упор застрелила папу и маму, они как раз телевизор смотрели. В затылок. В затылки, точнее. С двух рук, синхронно. Дых-дых! Даже вот так: «д-дых!» Чтоб они не испугались. Так она рассказала следователю.

– А потом, конечно застрелилась сама?

– Как же она застрелилась сама, если она давала показания следователю? Ты прямо как блондинка из анекдота: «Я сперва сама застрелюсь, чтоб тебе было стыдно, а потом, если ты не раскаешься, застрелю тебя!» Нет, не застрелилась. Получила сколько-то лет, сидит в колонии, переписывается с Танюшей.

– С кем?

– С женой Славика. То есть со вдовой. Думаю, они подружатся. Хотя возможно, что она потом убьет Танюшу. Или Танюша ее. В единоборстве. Наташенька внезапно набросится на Танюшу с ножом, но та извернется, швырнет ее на пол и стукнет утюгом по голове. Насмерть. На глазах у дочери. Ужас, правда? Но это в будущем. И необязательно.

– Бред! – закричала Юля.

– Да уж не сказка про Золушку. Не «Три поросенка», куда там.

– Бред, выдумки! Ты это сам сочинил?

– Это все было на моих глазах, – пожал плечами Игнат. – Хочешь фамилии? Могу сказать, если, конечно, не разболтаешь.

– Бред! – в третий раз крикнула Юля. – Все равно не поверю. Фамилии он скажет! Тоже мне, доказательство. Для дурачков. Как я проверю эти фамилии? Ты все это сам выдумал. Это твои подростковые фантазии. Чтоб красивая женщина была в тебя насмерть влюблена, а ты бы кобенился и потрахивал ее раз в квартал, да?

– Почему ты так волнуешься? Во-первых, это чистая правда. Во-вторых – ну, допустим, сказка. Ну и что?

– Я не волнуюсь.

– Еще как! Я же вижу. Эта история тебе что-то объясняет. В тебе самой. Ну, если совсем просто – кто-то тебя сделал красавицей, и ты его за это преданно любишь. На поверхности лежит – твои отношения с мужем. С Бубновым Борисом Аркадьевичем. Он тебя некоторым образом сделал красавицей: что бы ты была без этих брендовых тряпочек, сумочек, стилистов? это же куча денег! – и ты ему за это верна.

– Уходи, – сказала Юля. – Видеть тебя больше не желаю. Всё. Посочиняли роман.

– Погоди.

– Чего годить! Я сказала – уходи! Вон!

– Почему это я должен уходить? – засмеялся Игнат. – Мы же у меня, а не у тебя… Поняла? У меня. В квартире, снятой специально для нашей работы. Но это я ее снимал, это моя квартира, съемная, но моя, на мои деньги, эй! Эй, эй! Не смотри в одну точку! – И он похлопал в ладоши перед ее лицом.

– Господи! – Юля откинулась на спинку дивана. – Ужас какой. Спасибо, что разбудил. Это мне все приснилось, да?

– Да, конечно…

20.

На второй день после похорон Ярослава Диомидовича в кабинет Алексея постучался особист.

– Алексей Сергеевич, с вами хочет поговорить генерал Хлудов.

– Роман Валерьянович? – усмехнулся Алексей. Он вспомнил фильм «Бег» по Булгакову, там был белогвардейский генерал Роман Валерьянович Хлудов. Страшный, с безумными глазами. Играл Дворжецкий.

– Нет, Николай Петрович, – удивленно ответил особист.

Алексей махнул рукой, не желая объяснять про кино, и спросил:

– Откуда этот Хлудов, из какого отдела? Что ему надо?

– Генерал КГБ. Очень пожилой. Можно сказать, легендарный. Ученик Слуцкого.

– Бориса Слуцкого? – не понял Алексей.

– А кто такой Борис Слуцкий? – Особист тоже не понял.

– Советский поэт.

– Извините, не слышал. Нет, Слуцкого Абрама Ароновича.

– А это кто?

– В свое время – начальник всей нашей разведки.

– А про него я не слышал. Что же, меня вызывают на допрос в КГБ?

– Ну что вы, Алексей Сергеевич! Товарищ Хлудов хотел бы сам к вам приехать.

– Так бывает? – спросил Игнат.

– Всяко бывает, – ответила Юля.

Генерал Хлудов был в штатском. Он был стар. У него в руках был большой портфель. Алексей встретил его крепким рукопожатием, пригласил сесть в кресло у круглого столика.

– Или на диван, вот, пожалуйста! – сказал он.

Но генерал Хлудов сказал, что у него не в порядке спина, поэтому он предпочел бы жесткий стул с прямой спинкой.

– Выбирайте сами, – сказал Алексей.

Хлудов сел на стул у небольшого стола-приставки, который, подобно ножке буквы «Т», был приделан к столу Алексея. Поставил рядом свой портфель. Наверное, там был магнитофон.

– Спасибо, что нашли время, – сказал Хлудов. – Позвольте задать вам ряд вопросов.

– Постараюсь быть максимально искренним, – вежливо улыбнулся Алексей.

– Необязательно, – сказал Хлудов. – Не надо стараться. Говорите все, что в голову придет. Все, что нам нужно, мы и так узнаем из ваших ответов, да и вообще. Хорошо. Вопрос у меня простой и отчасти личный. Итак, Алексей Сергеевич, зачем вы звонили в приемную генерал-полковника Смоляка из телефона-автомата?

– Шофер доложил?

Хлудов кивнул и спросил:

– Но ведь вы же могли прямо к нему прийти? У вас, кстати, есть пропуск на вход в Управление?

– Да, разумеется. Но, видите ли, я очень волновался.

– А почему вы так волновались?

– Я волновался оттого, – сказал Алексей, – оттого я так волновался, что мне показалось, что один коллега… что один мой коллега хочет выпихнуть мое устройство. Слава богу, я ошибся.

– Выпихнуть? А что за устройство, кстати?

– В подробностях рассказывать не могу, не имею права. Это вы к нашим секретчикам, они вам все изложат. В общем и целом – БРЭО. Бортовое радиоэлектронное оборудование. Специально для вас, по большому секрету – очень новая и очень хорошая система. Выпихнуть – то есть представить дело так, что она работает плохо. И что ее надо заменить на подобное устройство, но которое делают в другом КБ.

– А это вообще можно? Допускается? Так бывает?

– Да.

– Хм, – сказал Хлудов. – Я почему-то думал, что это все уже заранее согласовано на стадии проекта, так? У нас в СССР вроде плановое хозяйство, ведь так?

– Так, да не совсем. В случае чего всегда есть возможность привлечь другое КБ. Есть варианты. Своего рода конкуренция, если хотите, – объяснил Алексей. – Конкуренция как двигатель прогресса и качества. Ведь, в конце-то концов, если хозяйство у нас уж такое до последнего винтика плановое, отчего же тогда у нас одно и то же по сути задание выполняют одновременно несколько КБ? Почти что наперегонки. Потому что нужна здоровая конкуренция. – Он специально подчеркнул слово «здоровая», даже палец поднял.

– Да? – протянул Хлудов. – Вы можете привести примеры?

– Конечно, – сказал Алексей. – Примеры у всех перед глазами. КБ Сухого, КБ Микояна, КБ Ильюшина, Антонова, Туполева, Лавочкина, Яковлева. Наверное, в принципе их можно было бы слить, укрупнить, хотя бы попарно как минимум. Из шести сделать три, а то и два. По функциональным типам, например. Но, однако… – Он развел руками. – Вон их сколько. И это мудро. Конкуренция нужна.

– То есть вы, когда поехали к Смоляку, испугались конкуренции? – улыбнулся Хлудов.

– Я испугался… – Алексей хотел сказать «фальсификации данных», но решил, что это будет уже слишком. – Я даже сам не знаю, чего испугался. Испугался, что выпихнут. Что во имя каких-то связей и амбиций нашу систему снимут и поставят другую, возможно, худшую. Мне позвонили и сказали, что Бажанов неизвестно почему стал сам все обсчитывать… Конечно, вы понимаете, не лично сам сел за машину, а в смысле – силами своих сотрудников.

– А он не имел права?

– Имел. Но это неправильно. Это не принято. Есть же какая-то этика…

На этом слове Алексей смутился и чуть не покраснел, особенно оттого, что увидел, что Хлудов это видит и, наверное, в уме над ним смеется. Тоже мне, этика! Хорош моралист. Интриган и доносчик, на самом-то деле. Кошмар, особенно если всё вдруг назвать своим именем.

– А что вы хотели сказать Смоляку? – словно услышал его мысли Хлудов. – Просто пожаловаться?

– Ага, – засмеялся Алексей. – Именно так. Наябедничать.

– И только?

– А что еще? – Алексей поднял брови.

Хлудов пододвинул к себе портфель, повозился там («наверное, с магнитофоном что-то делает», – подумал Алексей) и вытащил папку. Оранжевую, с ботиночными тесемками. К углу был приклеен прямоугольник бумаги, на нем – какие-то цифры и буквы. Алексей с несколько легкомысленным интересом вгляделся, нет ли там легендарных пасхальных буковок «ХВ», но не «Христос воскресе», разумеется, а рокового «Хранить вечно». Нет, вроде бы ничего такого. Хлудов закрыл портфель, положил папку перед собой, вздохнул, погладил ее рукой.

Алексею вдруг захотелось, чтобы всего этого не было.

Ничего чтоб не было.

Ни этого опасного и бессмысленного звонка Ярославу, который к тому моменту уже умер, вдруг скоропостижно скончался, утром зачем-то на пять минут заехав к его матери, к матери Алексея, но и к матери своего сына, как выяснилось. Зачем мать ему это рассказала? Чтоб развести его с Лизой и свести с Олечкой Карасевич? Развести с неизвестно почему ненавистной Лизой и женить на хорошей девочке из нашего круга, из слишком уж нашего круга – прямо вот такими словами подумал Алексей, припомнив подробности последних дней, что эта хорошая девочка – дочь его паспортного отца… А если нельзя, чтоб не было этого звонка и попытки стукнуть на Бажанова – ну назовем же вещи своими именами, хоть сами себе-то не будем врать! – если нельзя, чтоб не было этой позорной, но, слава богу, несостоявшейся попытки, так пусть не будет вообще ничего! Ни самого Бажанова с его самолетом, для которого Алексей делал устройство, ни вообще всей этой кошмарной жизни, которая привела вот к этому допросу. Точнее говоря, вот к этой встрече. Когда генерал КГБ приезжает к тебе на работу и вежливо задает вопросы – это все-таки не допрос. Еще не допрос. Пока не допрос.

Алексей еще раз посмотрел на папку.

Наверное, там лежал какой-то «материал» на него.

21.

Папка была точно такая же, в какой Сотникова когда-то тыщу лет назад принесла ему перепечатанные на машинке стихи Гумилева. Он был тогда в девятом классе. Значит, шестьдесят восьмой год. Сотникова врала, что эту папку со стихами подарила ей сама Белла Ахмадулина. То есть не ей, а ее родителям – ее папа был художник, из этих, как их, нонконформистов, но не Сотников, а какая-то другая фамилия, еврейская. Она была Сотникова по маме. Она очень даже вполне могла и не врать, могла на самом деле получить такой подарок от Ахмадулиной, почему нет? Почему он всегда всех подозревал? Во вранье, в подлости, в измене…

Вот сейчас он подозревает Бажанова. В интригах против себя лично, а заодно в измене родине в форме шпионажа.

Они с Сотниковой учились в параллельных классах. Он любил стихи. Гумилев ему очень понравился. Он даже выучил несколько стихотворений наизусть. «Милый мальчик, ты так весел, так нежна твоя улыбка». И еще «Созидающий башню сорвется, будет страшен стремительный лёт, и на дне мирового колодца он безумье свое проклянет». Ну и «Трамвай», и особенно «Жираф», конечно. «И руки особенно тонки, колени обняв». Сотникова, правда, была довольно увесистая, но при этом рослая и в целом не толстая. Но руки у нее были не особенно тонки. Хотя вообще она была офигительная. А он ее предал. Пошел на поводу у коллектива.

Ужасная история. Ребята из их дома сказали, чтоб он ее больше не приводил. Конечно, если бы его папа, Перегудов-старший, генерал-лейтенант-инженер и министр, продолжал бы оставаться министром, тогда другое дело. Тогда Алеша сам мог бы ставить условия. Но папу два года назад вдруг, неожиданно и внезапно, сняли и отправили на пенсию, вывели за штат и лишили всех допусков, о чем в компании детишек-внучков сразу стало известно. И это, как ни смешно, сразу снизило его ранг в компании. Жуткая была компания, если честно. Считались званиями и регалиями пап и дедушек. Сообщали как важную новость, встретившись во дворе: «А Танькин дед в состав ЦК на съезде прошел… из кандидатов в члены, ого! А Толькин папка получил Госпремию… В президиум вошел… К юбилею Героя дали».

Вернувшись домой из таких гостей, он чувствовал, что вести или даже слушать такие разговоры – смешно и низменно в одно и то же время. Но послать их на три буквы – сил не было. Какое-то наваждение. Тем более что мама говорила: «Ценные знакомства надо сохранять и развивать. Это люди, среди которых тебе жить, с которыми тебе жить, с помощью которых, – подняв палец, внушала она, – тебе, сыночек, быть может, придется жить». Ах, мама любила такой отчасти сталинский стиль речи, с тройными утверждениями. Ага. «Кюльтивировать это знакомство», как выражался папаша из «Детства. Отрочества. Юности» Льва Николаевича Толстого.

Но все равно получалось – они гады, но свои. А Сотникова чудесная, но чужая. И даже не в том дело, наверное, кто из какой семьи.

Она говорила чуть громче всех – у нее был звонкий, чистый, почти профессиональный голос. Лирическое сопрано, отчасти даже меццо, – объясняла она. Могла красиво спеть без аккомпанемента хоть «Не говорите мне о нем», хоть «Я ехала домой». Иногда пела прямо за столом, хотя никто особенно не просил. Нет, просили. Он просил, все соглашались, и она пела. Но не одну песню, а две. Смеялась, запрокинув голову, – и всегда на полсекунды дольше, чем все за столом. Всего на полсекунды, но – заметно.

«Заметно также, – грустно подумал Алексей еще тогда, не сейчас, сидя перед генералом Хлудовым, который почему-то завозился с тесемками на папке. – Заметно также, – подумал уже тогда Алексей, – что в собирании этих подробностей есть что-то отчетливо подлое».

Но что это значит – «ты ее больше не приводи»?

А если бы он все-таки привел? Они же не могли его вытолкать из прихожей, не пустить на порог, если бы он все равно пришел с Сотниковой? А что они вообще могли? О, многое. Могли, например, не замечать. Делать вид, что не слышат вопроса, не здороваться или слишком уж небрежно кивать в ответ на приветствие. Не поддерживать разговор, рассеянно отсаживаться на другой диван, забрав с собой пепельницу, оставив бедную Сотникову с горящей сигаретой, то есть заставляя ее встать и пройти в другой конец комнаты, чтобы стряхнуть пепел. В общем, слегка подхамливать или хамить уже просто в открытую. В последний раз это было похоже на настоящий школьный бойкот, как в шестом классе. Особенно изгалялась женская половина компании. Девушки переглядывались и пожимали плечами, как будто бы Сотникова пришла голая или в ватнике. «Умные какие, – зло думал Алеша. – Когда твоей девушке в гостях вдруг нахамит парень, можно дать в морду. А если девушка? Особенно та, у которой мы все собрались?» В самый последний раз он не выдержал, встал, сказал Сотниковой: «Пойдем отсюда поскорей!» – взял ее за руку, и они вдвоем вышли из комнаты, стали одеваться в прихожей. Алеша, честно говоря, ожидал скандала, он хотел скандала, скандал был ему нужен: он бы им всё рассказал. Но все промолчали, только кто-то в спину сказал: «Пока-пока». А вот эта девушка, у которой все собрались, вышла в прихожую, улыбаясь и как будто радуясь, что они уходят. Она сказала, демонстративно обратившись только к нему: «Приходи к нам, Алеша, в следующую субботу!» Не приходите, а именно приходи, в единственном числе.

Что тут сделаешь? Он решил, что всё, больше с ними не водится, хотя понимал, что это опять какой-то шестой класс.

Назавтра было воскресенье, и позвонил Мишка Татарников. Он сказал: «Леша, а ты ушел не попрощавшись! Это нехорошо». Внезапный приступ пожилого джентльменства у парня двадцати двух лет, черт знает что! Но это на самом деле был «приступ», то есть зачин, введение, повод для разговора. «Ты, наверное, обиделся, да?» – «На тебя, что ли? Много чести!» – «Погоди, – миролюбиво и даже ласково сказал Татарников. – Из-за девочки своей обиделся? Зайди, поговорим». Татарников жил в угловом подъезде, где семикомнатные квартиры. Алеша зашел. Татарников провел его в гостиную, усадил на диван. Сел в кресло напротив. Предложил коньяку, Алеша отказался. Татарников почему-то был не в домашних тапках, а в ботинках. Положил ноги на журнальный стол. Ботинки были новые, подошвы совсем не зашарканные. На каблуках была смешная картинка, врезано черной кожей на бежевом фоне – головастенький человечек и надпись Top Man. Глубоко символично. Сливки общества. Верхушка. Элита.

– Кстати, барахляный бренд, – сказал Игнат. – Но, наверное, тогда считалось супер, я правильно понял?

– Правильно, – сказала Юля. – Не перебивай. Дальше поехали.

– Обиделся, конечно, – сказал Миша Татарников, – и я тебя где-то очень понимаю. Но пойми и ты нас. Мы – одна компания. И ты в нее входишь, не напрягайся. И наши родители, а кое у кого и бабушки с дедушками – тоже одна компания. Все свои. Очень свои. И мы очень ценим это наше, так сказать, свойство́, – сказал он с ударением на последнем слоге.

– Ну и что? Ты вообще на каком свете?

– На этом, – сказал Миша. – Только заранее умоляю, не надо про социализм и равенство. Мы все тут комсомольцы, всё понимаем. У меня дедушка – член партии с девятьсот лохматого года, живого Ленина видел. Я сам за советскую власть кому хочешь пасть порву. Но дай-ка я тебе одну историю расскажу. Только поклянись, что никому. Клянешься?

– Хорошо.

– Не «хорошо», а скажи: «клянусь».

– Клянусь.

– Тогда слушай. Дед рассказывал. Дед мой не так давно был в Бельгии и там встречался с ректором одного тамошнего университета. Выдающийся физик, автор открытий. Кажется, даже нобелевский лауреат. Они с дедом закорешили еще до войны, еще чуть ли не в тридцатые. Дед тогда ездил в Париж к Морису Руа. По заданию советского правительства, – на всякий случай уточнил Мишка. – Вот они с этим бельгийцем и закорешили, значит. Но это не всё, – шепотом сказал Татарников. – Он не только ректор и все такое, он еще и масон. Ты понял? Масон каких-то высочайших степеней. – Он произнес это без звука, одними губами.

– Усраться, – сказал Алеша. – Ну и что, он деда твоего в масоны вербовал?

– Да нет, при чем тут… – Мишка поморщился. – В масоны никто не вербует. Наоборот, люди добиваются, чтоб их приняли.

Алеша вспомнил, что в «Войне и мире» Пьера Безухова как раз вербовали, и подумал: а вдруг Мишка и его великий дедушка – тайные масоны? Интересные дела. Может, тут вообще все масоны и масонки, раз Мишка так трясется, что их компания вся такая особенная? Фу, глупости! А с другой стороны, черт их знает.

– Но не в том дело, – продолжал Мишка. – Вот этот бельгийский ректор просто одну историю моему деду рассказал. А дед – мне. А я вот – тебе пересказываю, ты послушай, очень поучительно. Значит, состоял этот месье в масонской ложе, это типа первичная организация, но не в том дело. А дело в том, что в данной конкретной масонской ложе состояли разные очень непростые люди. Влиятельные и знаменитые. Ректоры университетов. Министры. Послы. Генералы. Даже принцы королевской крови. Ну и крупный бизнес, конечно. Миллионеры. Все свои, ты понимаешь? И вдруг, в один прекрасный день, один миллионер, владелец сети гостиниц, то есть серьезный миллионер, мультимиллионер, ты понял? – вдруг порекомендовал принять в ложу своего лучшего друга и верного сотрудника, управляющего самым большим отелем. Братья-масоны слегка поперхнулись. Потому что, с одной стороны, у них там сплошное равенство, но с другой-то стороны, компания-то больно своя! Тесная! Узкая! Высоко – извини меня – поставленная! Но этот миллионер настоял на своем. Взял на принцип. Потому что равенство и братство, и почему не взять хорошего человека. Ладно. Согласились. В порядке исключения. Вот. А года через два в этой ложе были сплошные официанты. Равенство, да! Братство, ура! Великие принципы торжествуют. А вот генералы, министры, крупные бизнесмены и ректоры куда-то делись. Перестали ходить на заседания. Понял? Ты понял, о чем я?

– Понял, – сказал Алеша. – Понял, что ты себя считаешь высшим масоном и принцем королевской крови. А на самом деле ты… – Он хотел сказать «говно», но выразился спокойнее: – всего лишь студент четвертого курса. Внук известного советского ученого, – голосом сильно подчеркнул слова «внук» и «советского», – и пока не более того.

– То есть говно? – переспросил Миша Татарников.

– Это ты сказал, – улыбнулся Алеша и встал с дивана, приготовляясь к драке.

Но Миша сидел в кресле, продолжая держать ноги на столе и чуть пошевеливать своими новенькими ботинками.

– Ты думаешь, что я сейчас вскочу и дам тебе в челюсть? – улыбнулся он. – Что мы подеремся, что мы рассоримся? Ошибаешься. Я слишком ценю нашу дружбу и вообще нашу компанию. Своих ребят, ты усвоил?

– Погоди! – сказал Алеша. – Какая-то ерунда получается. Мы с ней и с твоей Дунаевой ездили ко мне на дачу! Ты ее провожал! А я привозил твою Дунаеву. Мы спали вчетвером, я с ней на втором этаже, ты с Дунаевой на первом. Потом ночью сползались в столовой чай пить. И утром вместе завтракали. Что случилось?

– Ты не понял? – поднял брови Мишка. – Если вы с нею пригласите меня на чашечку чаю, я непременно приду. Так сказать, с частным визитом. Но в нашей компании ей делать нечего. Кстати, с Дунаевой я иногда встречаюсь, к твоему сведению. Но в нашу компанию ее не тащу. Потому что Дунаева тоже не наша. Видишь, как это бывает? Сядь. Выслушай и постарайся понять. А главное, цени откровенность. Да, твоя девочка очень хорошая. Красивая. Наверное, умная. Я тебе верю. Но мало ли хороших, красивых и умных? Она хорошая, но мы не просто хорошие – мы особенные. Она не наша. Она из другого инкубатора. А вот теперь сосредоточься. Когда в компанию сильных попадает еще один сильный, компания становится сильнее. А когда попадает слабый – слабее. Потому что у него нет ничего, а раз он теперь в нашей компании, мы должны делиться с ним чем-то своим. Объясняю на пальцах: вот, допустим, тебе что-то надо. Я тебе помогаю, а ты потом поддержишь меня. Мы усиливаем друг друга. А вот если чужой человек, у которого нет никаких связей, как у нас у всех, мы на него тратим свои возможности, причем безвозвратно. Наши усилия пропадут, понимаешь? Потому что мы ничего не получим в ответ. Ну вот что твоя девушка может для тебя сделать? А для меня? Она в нашей компании не просто пустое место, а потребитель наших, прости за выражение, связей и возможностей.

– Погоди, – сказал Алеша. – Давай короче. Давай по-философски подойдем. Не будем умножать сущности. Может быть, все проще? Может быть, она тебе понравилась?

– Кто? Она? – возмутился Татарников. – Мне?

– Добыл телефончик, позвонил, пригласил, она тебя послала, ты обиделся и решил отомстить? Ну и вообще, с глаз долой, из сердца вон. Так?

– Чушь какая! Дурак ты.

– Я у нее все-таки спрошу.

– Твое право. У тебя, наверное, много дел сегодня? Прости, что отвлек, – сказал Мишка Татарников, вставая с кресла.

– Всего доброго, – сказал Алеша, повернулся и вышел из комнаты.

В прихожей он столкнулся с Мишкиным отцом, тот был чуточку под мухой. Алеша, кажется, его ни разу не видел совсем трезвым. Но и совсем пьяным он тоже никогда не был. Так, слегка навеселе. От него приятно пахло только что выпитым хорошим вином, свежачком поверх многодневного перегара, и еще – надкушенным яблоком и легким импортным одеколоном.

– О! – закричал он, простирая руки. – Шер Алексис! Тре манифик! Как рады мы де ву вуар иси! Как шер маман? Мишель! – крикнул он в комнату. – Ан пё де вэн? Руж у блан? Воскресенье же, ребятишки! Пойдемте на кухню. Воскресенье, день веселья, песни слышатся кругом!

– Коля! – раздалось из глубины квартиры. – Колька, отстань от людей! Отстань, а то сейчас получишь! Сейчас врежу, я серьезно говорю!

Это кричал Мишкин дедушка, академик Татарников, Герой социалистического труда и член ЦК КПСС.

– Миль пардон, – сказал Мишкин папа. – Айм соу сорри! Тс-с! Некст тайм, некст тайм, ребятишки, – подмигнул он. – Тс-с!

И на цыпочках, прижимая палец к губам, прошел через прихожую и скрылся в какой-то другой двери; квартира была огромная, двукрылая.

– До свидания, друг мой, – сказал Мишка в спину Алексею.

Алеша обернулся.

– И напоследок, – омерзительно выспренним голосом сказал Мишка. – Запомни, что двери моего дома всегда широко открыты для Алексея Перегудова. Двери моего сердца – еще шире.

И он изобразил воздушный поцелуй.

22.

Вернувшись домой, Алеша понял, что он ничего не понял. Что на самом деле хотел от него Мишка и что ответил он? Все как-то в тумане. Туманные разговоры о своей компании, о связях, которыми неохота делиться, – как будто кто-то просит. Что произошло? А ничего. Мишка сказал какую-то глупость. Зато сам он узнал, воочию увидел, что Мишкин папаша совсем спивается. Стал свидетелем позорной сцены. Тоже мне, Элита Ивановна! И эти люди что-то вякают про «компанию особенных».

Ах, как было бы хорошо, если бы Мишка прямо сказал: «Или она, или я, то есть мы, наша компания». Тут, конечно, Алеша послал бы его на хутор бабочек ловить. Хорошо, когда тебе грубо ставят ультиматум – можно так же грубо ответить: «Конечно, она, а не ты, хрен с горы, и не вы все, академические выродки».

Но ультиматума не было. Что же теперь делать?

Все равно приходить в гости с девушкой, когда тебе ясно сказали: «с этой девушкой в гости не приходи»? Глупо. Опять нарываться на мелкие уколы и унижения. Или расплеваться с ними всерьез? Еще глупее. Потому что мама все-таки права: хорошие или плохие, а – свои.

Или встречаться с нею отдельно? Театр, выставка, кафе, какая-нибудь ее компания – есть же у нее подруги, есть же у этих подруг ребята! Но не водить ее на вечеринки к своим, к Мише Татарникову и Наташе Ильясовой, но самому к ним ходить, так сказать, тайком от нее. Или, еще смешнее, раз в полгода приглашать Мишку к себе? Чай втроем? Но это казалось несусветным лицемерием. Но даже не в этом дело. Вот он сейчас подумал, сказал в уме – тайком. Как это – тайком? В неправильные гости можно ходить тайком от жены, а Сотникова ему не жена.

Он стал вспоминать ее. Как она громко хохочет, запрокидывая голову, и заканчивает смеяться на полсекунды позже, чем все.

В общем, он решил взять паузу. Раз – у него отработки в институте, два – уехал с мамой на дачу, помогать прошлогоднюю листву сгрести, три – просто забыл отзвонить… Вот, собственно, и вся история расставания. Хотя Сотникова была необыкновенная, он до сих пор помнит отдельные детали. Шепотом рассказывала всякие неприличности, отчего он вообще… сами понимаете… И красиво читала стихи. А слушала еще лучше, хотя он читал так себе.

Потом он, конечно, ей позвонил, спрашивал, когда увидимся, но теперь уже она была занята, уезжала, торопилась, болела – в общем, расстались. Месяц было ничего, потом жутко затосковал, но тут вдруг появилась Лиза.

Она действительно вдруг появилась, иначе не скажешь.

Она стояла на выходе из подземного перехода у метро «Октябрьская», на той стороне Ленинского, в сторону гостиницы «Академическая» – Алеша как раз шел от дома к метро и увидел, как она стояла, опершись на каменный парапет, и читала книжку.

Вдруг возникла.

Вдруг стала явью – из той старой Алешиной фантазии, из того неприятного и даже пугающего видения. Когда-то, лет шесть или восемь тому назад, когда Алеше было то ли тринадцать, то ли пятнадцать лет, он увидел почти такую же девушку, которая почти точно так же стояла у выхода то ли из метро, то ли из подземного перехода, и читала книгу. Наверное, ждала кого-то. Читала маленькую толстенькую замызганную книжечку в бумажном переплете, с нечистым, серым от дорожной пыли обрезом, какой-то дешевый детектив, наверное. «Рассказы майора Пронина». И сама девушка была замызганная, в старом тесноватом плаще, в некрасивых сапожках. У нее были длинные густые, чуть вьющиеся волосы, туго зачесанные назад и простыми шпильками подколотые в неаккуратный пучок – он это очень хорошо запомнил. И еще у нее был насморк, она, не переставая читать, все время теребила и промокала свой покрасневший нос. Прижимала к нему скомканный засморканный платочек. Она была некрасивая, но, по лицу видно, неглупая и волевая. И мрачная вдобавок. Алеша смотрел на нее безотрывно, неизвестно почему. Ах вот почему! Совсем никудышная в смысле красоты была эта девушка (кстати, она была явно старше Алеши, ей было лет восемнадцать, а то и двадцать), но – замужем! На ее руке, на пухлой цыпатой руке с некрасивыми короткими пальчиками, сияло обручальное кольцо. А вдруг это просто кольцо? В смысле украшение? Он подошел на шаг, всмотрелся – нет. То есть да, обручальное, веселым золотым бочоночком. Значит, у этой злой уродки есть муж – Алеша был уверен, что она злая, вон как она строго наморщила лоб, глядя в книгу! – у нее есть муж, он ее любит, то есть целует-обнимает, он с ней ложится в постель, она закидывает ноги и страстно стонет, и ему это нравится? Он думает, что счастлив? Неизвестно почему Алеша представил себя на месте этого человека, на месте зачуханного мужа некрасивой насморочной девушки с волевым, умным, но мрачно насупленным лицом, и вдруг испугался, что судьба распорядится именно так.

Она ему потом снилась несколько раз, он просыпался среди ночи, у него билось сердце, и еще снилась мама, которая пытается его спасти, вырвать из маленьких крепких ручек этой мрачной девушки.

И вот она появилась снова. Конечно, не она в буквальном смысле, потому что той было бы сейчас уже под тридцать, а этой – лет двадцать, ну самое большее – двадцать два. Гораздо красивее. Но такие же густые, чуть волнистые волосы с пробором посредине, собранные на затылке в большой пучок, украшенный двумя коричневыми заколками-гребенками а-ля Кармен. Такой же нахмуренный лоб, мрачноватый и волевой взгляд в книжку – и тоже легкий насморк. Она промокнула нос тонкой бумажной салфеткой, смяла ее и не глядя бросила в урну, которая стояла рядом. Естественно, мимо. Это смутило Алешу, тут было какое-то неприятно-нарочитое пренебрежение правилами, ведь по всему она не была похожа на тех, кто лузгает семечки и сплевывает шелуху на пол просто так, не из цинизма, а из добродушного свинства.

Алексей нагнулся, рукой в перчатке поднял салфетку. Она заметила. Он поймал ее взгляд и сказал:

– Извините, мадемуазель, я позволю себе выбросить вот это в урну.

Она нахмурилась еще сильнее.

– Или, простите, мадам?

Она улыбнулась:

– Пока еще нет… Пожалуйста! То есть извините, – быстро оглядела его. – А вы, наверное, пионер? Тимуровец? Или как это – «Зеленый патруль»?

– Да! – сказал он. – Активный член общества защиты зеленых наслаждений. Насаждений, конечно, я хотел сказать, – и вдруг сменил тон: – Простите, я сейчас глупость скажу, если вам не понравится, шлите меня подальше, но я вас видел очень давно, лет шесть назад, у метро «Новые Черемушки», вы стояли с книжкой, вот как сейчас…

Она покачала головой.

– Да, я понимаю, вы сейчас скажете, что никогда в жизни там не были… Может быть, это были не вы, конечно, но… но все-таки.

– То есть это какой-то образ? – спросила она, вглядываясь в него. – Какой-то образ у вас в голове, да?

– Да!

– Но образ реальной девушки, которую вы все же видели. Или она вам приснилась?

– Нет! Я ее видел на самом деле. У метро. С книжкой. Она была похожа на вас. Но она мне потом снилась. Много раз.

– Но послушайте, – со смехом сказала она, раскрывая сумочку и кидая туда свою книжку, Алеша не успел заметить название. – Нет, вы послушайте сами себя! Вы, наверное, хотите со мной познакомиться? Молодой человек хочет познакомиться с девушкой, да?

– Да! – улыбнулся он как можно искреннее.

– Но как вы странно себя ведете! – Она говорила очень легко, уверенно и складно. – Вы рассказываете, что шесть лет назад, еще подростком, влюбились в какую-то девушку, видели ее во сне. И что я на нее чем-то похожа. Значит, я должна быть счастлива, что я для вас – вместо нее? На замену вашей юношеской влюбленности? Очень, ну просто очень лестно!

– Нет! – чуть не закричал Алеша. – Я в нее не влюбился. Я ее боялся! Она была ужасная! Некрасивая и злая. А вы – прекрасная.

– То есть она была как будто черт, а я – как будто ангел? – совершенно серьезно спросила девушка.

– Да!

– Это очень интересно, – сказала она. – Я бы с вами поговорила еще. Но я жду подругу, мы с ней должны пойти в гости к еще одной нашей знакомой… Было бы странно, если бы я пригласила вас с собой. Идите, пожалуйста. Моя подруга придет через две минуты, она опаздывает. Было бы неловко, если бы она увидела вас со мной. Начнутся вопросы, а я не знаю, кто вы.

– Алеша меня зовут. Алексей Перегудов.

– Идите, Алеша. До свидания.

– Но вы же сами сказали, что хотите со мной поговорить! Дайте ваш телефон.

– Нет. Это вы дайте ваш телефон. Я вам сама позвоню.

Алексей достал из кармана троллейбусный талон, написал на обороте номер.

– А как вас зовут?

– Потом скажу, – засмеялась она и быстрым шагом пошла по улице навстречу какой-то девушке в клетчатом пальто.

Она позвонила назавтра, не слишком поздним вечером. «Здравствуй, Леша, это Лиза». Сразу на «ты». Тем же вечером они гуляли в Нескучном саду. Оказывается, она жила совсем рядом, на Шаболовке. Болтали весело, но ни о чем. О себе она рассказывала мало. Учится в заочном юридическом, последний курс. Родители – папа инженер, мама врач. «В общем, кто я? Пролетариат на третьем витке», – сказала она. «Я на нем же, – сказал Алеша, – только виток чуть круче. Папа хоть и покойный совсем недавно, хоть и отставленный пяток лет назад, но самый настоящий министр. Союзный». – «В смысле?» – «Ну, бывают республиканские министры, то есть министры РСФСР, а бывают министры СССР, их называют союзными. Министр специального приборостроения СССР». – «Не хвались», – сказала Лиза. «Я не хвалюсь, я жалуюсь, – сказал Алеша, обнял ее за плечи и чуть придвинул к себе. – Плохо быть наследником большого человека. Тем более что я по его специальности, в МИРЭА. Сейчас в аспирантуре. Но вот так все годы было: получишь пятерку – ну ясное дело, сын Перегудова. Получишь трояк – эх, а еще сын Перегудова. Жуть, правда?» Она наклонила голову, прислонилась к его подбородку лбом и вот этой линией туго зачесанных назад волос. Пахло духами «Сикким». У мамы были такие же. Он потерся щекой о ее висок, пальцем отвел воротник в сторону и тихонько поцеловал ее шею за ушком. Было солоно. Понятно – не могла же она перед вечерней прогулкой принимать душ. Она подняла голову и тоже тихонько поцеловала его в щеку. Но в губы целоваться не стала. Он попробовал, она слегка увернулась, он попытался быть настойчивым, взял ее лицо в ладони, она не стала вырываться, но спокойно сказала: «Нет». – «Почему?» – «Потом скажу. Ну всё. Проводи меня».

23.

Через две недели объявилась Сотникова.

Это было смешно, как в кинокомедии.

Это было в тот вечер, когда Лиза наконец согласилась прийти к нему домой.

Мама вместе с Любовью Семеновной уехала на дачу с пятницы до воскресенья. Последние дачные дни в семье Перегудовых: дача уже была, как говорили в старину, назначена к торгам – кажется, мама поехала встречаться с очередным покупателем; ну и подышать воздухом на прощание. Она так и сказала. Алеша вспомнил, что мама, когда он просил не продавать дачу еще хоть годик, ответила: «Перед смертью не надышишься». А вот сейчас, значит, хочет подышать, погулять по мокрым аллеям в компании своей, как опять же говорили в старину, любимой компаньонки. Ладно. Пусть. Уехала на целых две ночи, чудо какое, что ж дальше-то будет, когда дачу продадут, куда ж девчонок водить…

Алеша долго думал, где соблазнять Лизу. Чай пить лучше не в столовой за громадным, всегда раздвинутым столом-сороконожкой, а в гостиной, за чайным столиком. А где будет самое главное?

У него была своя комната, крохотная, с совершенно монастырской коечкой. Не годится. В бывшей родительской, ныне маминой спальне – неудобно, неприлично. Еще волос останется за подушкой – у него уже была такая история, мама его заставила вручную перестирать все белье… Оставался отцовский кабинет, там был роскошный, широкий, обитый восточным гобеленом диван – отец на нем довольно часто спал. Алеша достал из шкафа в коридоре простынку, пододеяльник, наволочку и свежее полотенце. Подушки на диване уже лежали, целых четыре, под голову и спину, такие же восточно-гобеленные, с персидскими узорами, львами и луноликими красавицами, хотя и производства ГДР, кажется. Постелив простынку, вдернув в перекрахмаленный – пришлось с треском раздирать, – вдернув в пододеяльник китайское шерстяное одеяло («марка Лебедь», прочитал он на шелковой этикетке) и отойдя на шаг, увидел и понял, что вся комната приобрела идиотский вид. Очаровательно мрачноватый кабинет с зеленой настольной лампой, портсигарами, спичечницами, бюварами, стаканами для карандашей и торсионными часами в стеклянном футляре на столе, где в свете лампы медленной каруселью вертятся полированные шары маятника, отбрасывая зайчики на зеленый дерматин; с аскетичной люстрой, почти как в метро – угловатые лапы и матовые плафоны; с целой стеной застекленных книжных полок, специальных, глубоких, с дверцами («книги в восемь рядов», как и было у Гумилева), с креслом-качалкой под торшером, с моделями самолетов на специальной этажерке – все эти чудеса грубо и как-то по-мещански беспардонно перечеркивались белой постелью, вдруг устроенной на диване. Алеша даже фыркнул, представив себе, как все это увидит впервые сюда вошедшая Лиза. Наверное, тоже засмеется. Подумает: «Какой до неприличия откровенный мальчик!» А вслух, наверное, пошутит. Что-то вроде: «Здравствуйте, товарищ Некрасов!» Была такая картинка – великий народный поэт лежал на диване, весь в белых простынях, и грыз авторучку. То есть гусиное перо, конечно же.

Однако отец частенько спал именно так, на диване, и вот этот курительный столик пододвигал к изголовью дивана, ставил на него стакан с водой, на всякий случай валидол и нитроглицерин в стеклянных тюбиках, клал свои часы – большие часы «Сима» со светящимися в темноте стрелками. Кажется, Алеша только сейчас вдруг подумал: «А почему это папа так часто спал отдельно от мамы?» – но эта мысль мелькнула и ушла, заслонившись предстоящим визитом Лизы.

Нет, это не годится. Он быстро сложил простынку и одеяло, и полотенце тоже, в стопку и положил на пуфик в углу, прикрыл пледом. Вот так. Оглядел кабинет. Вот так. В душ он уже сходил, чистое надел. Но на всякий случай сунул палец себе под мышку, понюхал. Вот так. Отлично.

Семь часов. До прихода Лизы оставался ровно час. И вот тут позвонила Сотникова. Она сказала, что звонит от метро «Октябрьская», десять минут пешком. «Привет, ты что делаешь? Мне надо срочно зайти». – «Что за срочность?» – «Отдай мне стихи Гумилева! Вон ту папку!» – «Вспомнила бабушка девичий вечер! Да я не знаю, где она». – «Врешь! Я ее у тебя видела!» – «Где, когда?» – «Шестого января. У тебя в комнате. На книжной полке, сверху книг лежала».

Шестого января. Как интересно. Папа умер четырнадцатого сентября. Двадцать третьего октября – сорок дней. А после ноябрьских праздников – как раз собирались у Татарникова – вдруг выяснилось, что Сотникова «не своя». Интеллигентные какие ребята. Сорок дней выждали, чтоб не прямо сразу папа твой умер и ты теперь никто. Ну нет, нет, это уже бред какой-то! Конечно же, это совпадение.

Шестого января она у него была? Значит, он не видел Сотникову всего два месяца? Или уже два месяца? Ой-ой. Но ведь до этого они все время встречались. Во всех смыслах! А вдруг папка со стихами – это предлог, и сейчас она придет и предъявит живот на пятом месяце?

«Я буквально очень скоро ухожу!» – говорил он. «Нет, мне надо срочно!» – говорила Сотникова. «Может быть, завтра? Или – когда хочешь. В любой день, в любое время. Я сам подвезу, я сам приеду, куда скажешь». – «Нет, мне надо срочно сейчас». Алеша посмотрел на часы, они уже пять минут препирались, она бы уже была почти на месте. «Давай, – сказал он. – Только по-быстрому, я ухожу буквально через десять минут, я уже буквально в пальто».

Сотникова примчалась очень скоро, запыхавшаяся, румяная, красивая, как черт. Никакого пятого месяца, конечно же. Грудь, извините за выражение, вздымается от частого дыхания, глаза синие, светлые пряди выбились из-под настоящего павловского платка, и драповое пальто, и полусапожки замшевые, будто с витрины: как это она умудрилась добежать от метро, не запылившись, не забрызгавшись? Внимательно посмотрела на него, чтобы убедиться, правда он уходит или врет. Он специально надел уличные ботинки и кашне на шею. «Чаем хоть напоишь?» – спросила она, поцеловав его в щеку и каким-то седьмым чувством ощутив, что его кашне – это легкий маскарад. «Я же сказал, я убегаю». – «А мама на даче?» – «Откуда знаешь?» – «Я следила. С полудня гуляла тут вокруг. Такси приехало, она с какой-то тетенькой, с этой вашей прислужницей, погрузилась и ту-ту. На дачу ведь, да? Тем более с сумками». Ни фига себе. Она за ним следила. «Это не прислужница! – строго сказал Алеша. – Это мамина ближайшая подруга. Любовь Семеновна, сестра покойного мужа ее покойной двоюродной сестры». – «Ну и ладно. Уходить собрался? По делам? – Сотникова обняла Алешу, прижалась к нему, расстегнув пальто, впечаталась горячим животом. – Ну, ты иди. А я тебя буду ждать. Ты придешь, я тебя встречу…» Она села на табурет у вешалки, стала расстегивать молнию на сапогах. «Стоп-стоп-стоп! – сказал Алеша. – Это что, типа вернись, я все прощу?» – «Нет, – засмеялась она и протянула ему ногу, снять сапог. – Это типа прости, я вернулась! Видишь, какая я добрая, хорошая и покладистая». Слово «покладистая» она произнесла с длинным «а» – покл-а-а-адистая – и с нежной усмешкой, и даже слегка повела плечами, и потянула ногу еще дальше, едва не прикоснувшись носком сапога к его коленке.

На секунду захотелось запереть дверь и в случае чего не откликаться на звонки, если Лиза будет звонить в дверь или по телефону. Черт ее знает, что там получится с этой Лизой, сегодня и вообще в будущем, а прекрасная желтоволосая почти родная Сотникова – вот она. Совсем родная, если уж честно. Поэтому, если Лиза позвонит в дверь, можно не торопясь подойти к двери, на ходу накидывая халат. Отворить и спросить: «Вам, девушка, кого?» – а на вопрос: «Алёша, ты что?» ответить, упиваясь безнаказанным цинизмом: «Я уже двадцать три года Алеша, а вам-то, простите, кого?»

Но это было только на секунду. Или даже на полсекунды.

– Послушай, – спросил он Сотникову, отойдя на полшага, – что у тебя было с Мишкой Татарниковым? Только честно, если можешь…

– Ничего, – сказала она. – Хотя он, конечно, какие-то намеки делал. Довольно сильные, кстати. Например, говорит: «Что ты делаешь этим летом?» – «А что, – говорю, – ты хочешь пригласить меня отдохнуть на Лазурном Берегу?» А он: «Лазурный Берег не обещаю, но в Ялту можем скататься». Фу! Он барахло, потому что хороший человек не станет клеиться к девушке друга… – Сотникова вздохнула и с сожалением закончила: – Но и ты тоже так себе. Потому что такие вопросы любимой девушке, с которой уже полтора года… – Она вдруг покраснела, у нее задрожал голос. – Отдавай Гумилева.

– Сейчас.

Он сбегал в комнату, принес оранжевую папку.

Часы в гостиной пробили восемь раз. Лиза должна была прийти с минуты на минуту.

– Держи. Спасибо… – хотел было прибавить: «спасибо за всё», но удержался.

– Не за что! Дарю! – засмеялась Сотникова и громко шлепнула папку на комод под зеркалом. Так сильно шлепнула, что какой-то мамин тюбик с помадой вылетел из фарфоровой корзиночки и упал на пол, закатился под комод.

Пока Алеша нагибался и доставал помаду, Сотникова выскочила вон, захлопнув дверь. Он вышел на лестницу. Слышно было, как Сотникова бежит вниз. И тут же внизу, на первом этаже, стукнула дверь лифта, скрипнули внутренние деревянные дверцы – это же семьдесят пятый год! – и лифт медленно поехал вверх.

Алеша был уверен, что это Лиза.

Он забежал обратно в квартиру, запер дверь на два ключа и подумал, какая Сотникова прекрасная и благородная все-таки: она же поняла, что он кого-то ждет, раз так торопится ее спровадить. Она легко могла бы упасть в обморок – прямо вот на пол, на ковер. Да зачем обморок – встала, шагнула и подвернула ногу! Застонала бы и плюхнулась в кресло. И поломала бы ему весь кайф. Настоящая стерва так бы и сделала. Дай тебе бог здоровья и удачи. Жениха тебе хорошего, милая моя родная Сотникова.

Наконец стук лифта. Звонок в дверь.

Алеша стоял в прихожей перед зеркалом, загибая пальцы: раз, два, три, четыре, пять. Потом открыл.

Они с Лизой начали обниматься еще у вешалки. У нее с собой были домашние туфельки, мягкие, как чешки, очень аккуратные. Он усадил ее в кресло, снял с нее сапоги. Переобул ее. Сидя перед ней на корточках, поднял глаза. Она вытирала нос бумажной салфеткой.

– Холодно? – спросил он. – На улице?

– Да, – сказала она, сминая салфетку и пряча ее за подвернутый манжет красивого батника. Она была в теплом демисезонном пальто, но без кофты. – Немножко. У тебя будут гости?

– Нет, – сказал он и повел в гостиную. Потом в столовую. Она оглядывалась. Он не зажигал свет. Было восемь вечера, март. Уже совсем темно. Спросил: – Хочешь чаю? Или кофе? У меня есть пирожки и конфеты.

– Нет. А где твоя комната?

– Туда не надо. Там не убрано, и она очень крохотная. Пойдем в папин кабинет.

– Как красиво, – сказала она, войдя. – Сколько книг. Зажги свет.

– Не надо, – сказал Алеша.

Стоя у дивана, они обнялись. Она снова, как тогда на улице, уткнулась лбом в его подбородок, он вдохнул запах ее волос и снова чуть отогнул воротник ее батника и прикоснулся губами к ее шее. Шея совсем не была соленая, значит, она была в душе не утром, а вот буквально час назад. Она подняла голову, и они по-настоящему поцеловались. То ли он ее слегка подтолкнул к дивану, то ли она чуть попятилась, утягивая его за собой, но они уже лежали, обнимаясь; он, приподнявшись на локте, расстегнул на ней батник и стал целовать ее грудь. Она села на диване и разделась и снова легла, они снова целовались, а потом она чуть-чуть, но вполне понятно подтолкнула его голову вниз. Алеша никогда этого не делал и тут же вспомнил, что в институте они в курилке смеялись над одним парнем, который рассказал, что делал это. Алеше сначала было неловко, но у нее был нежный живот и бархатная теплая внутренность бедер, прохладных снаружи; пахло свежим телом, шампунем и духами «Сикким», и это было не передать как вкусно, и она тихо и часто дышала, как будто сдерживаясь, чтобы не застонать, а потом сказала: «А теперь дай мне», а потом она сказала: «Ну иди сюда», и он только помнит, как в конце спросил: «А можно…», и она прошептала: «Да, да, да».

Потом они лежали рядом, и она спросила: «А что это мелькает? Как будто огоньки?» Алеша объяснил, что это зайчики от полированных шариков на маятнике торсионных часов. «А почему ты в Нескучном не захотела целоваться по-настоящему? – спросил он. – Я тебе тогда еще не очень нравился?» – «Очень, – сказала она. – Вот именно поэтому. Я не восьмиклассница, чтоб целоваться, а потом домой бежать. Если целоваться по-настоящему, то чтобы тут же сразу всё было… Понимаешь?» Потом она спросила, как найти ванную. Пришла минут через пять. «Здесь можно курить?» – «Да, конечно, тут у нас все прокурено. Вон на столе папина пепельница». Она молча выкурила сигарету. Снова легла рядом.

– Как тебя в детстве звали? – спросил Алеша. – Например, в садике?

– Лиса, – сказала она. – Как любую Лизу.

– Лисичка-сестричка, давай вместе жить, – сказал он. – А?

– Давай. А где?

Алеша приподнялся на локте и взмахнул рукой. Дверь кабинета, где они лежали на диване, была открыта, видна была гостиная и дальше, сквозь стеклянную дверь, огромная столовая. Анфилада. Три люстры висели по струнке. Часы пробили две четверти. То есть все это – включая ее приход, раздевание, целование и потом поход в ванную – заняло всего полчаса.

– Что, разве мало места? – спросил он.

– Совсем нет места, – тихо засмеялась она. – Я, когда в душ ходила, обошла всю квартиру. Это же просто квартира-музей твоего папы. Так и просится мемориальная доска на доме. Здесь жил и работал крупный советский и всё такое… Доска есть, кстати?

– Не смейся. Нет никакой доски.

– Ты что, я со всем уважением! Доска нужна. Надо ее пробить через Моссовет. Займись вместе с мамой. Но не в том дело. Тебе здесь места нет. В такой квартирище у тебя вон какая комнатушка.

– У мамы тоже. У меня десять метров, у нее пятнадцать. Это была их с папой спальня, между прочим.

– Тем более, – сказала Лиза. – И еще. Я, конечно, заранее очень уважаю твою маму, но должна заранее сказать: мы с ней не поладим.

– Почему? – изумился Алеша. – Она чудесная! Умная, добрая, ты что!

– Не сомневаюсь, – вздохнула Лиза. – Но мы с ней все равно не поладим. Мне так кажется. Лучше и не пробовать.

– Н-да, – мрачно сказал Алеша. – Хорошее начало.

– Можешь взять назад свое предложение, я не обижусь.

– Ты что! – Он бросился целовать ее, обнимать и шептать всякие слова и клятвы, и ему снова захотелось, и им снова было хорошо, и часы пробили сначала три четверти, а потом девять раз. Господи, всего час! Они пили чай в гостиной почти совсем голые: Алеша в полотенце на бедрах, а Лиза в своем батнике, накинутом на плечи.

Потом все-таки познакомились: Лиза с мамой, он с Лизиными родителями, и знакомили родителей друг с другом.

Вот Лиза была уж точно не своя. Вот уж совершенно из другого инкубатора. Но Алеше было все равно. «Значит, это настоящее» – так он сам подумал.

«Покажи нам свою барышню, я видела, как вы в подъезд заходите, кто она вообще?» – спросила Ната Ильясова, столкнувшись с Алешей во дворе. «В каком смысле кто?» – «Чья дочка?» – «Чего-чего?» – Он хмыкнул, пожал плечами и прошел мимо.

24.

Вообще все сложилось отлично. Мама продала дачу и выдала Алеше восемь тысяч рублей. Как наследнику, хотя на наследство он, разумеется, не подавал. Просто – по-честному. Хватило на отличный двухкомнатный кооператив, жилая площадь тридцать шесть метров и кухня двенадцать, в кирпичном доме, совсем недалеко от метро, и много зелени кругом. Покупали на имя Лизы, потому что Алексей был обеспечен жилплощадью, он же был прописан в огромной пятикомнатной квартире, так что его не пропускало УКХ – управление кооперативного хозяйства. А Лиза жила с родителями в совсем маленькой квартире, но и там были проблемы, пришлось прописать бабушку из коммуналки, чтоб семья стала нуждаться в улучшении; точнее говоря, чтобы иметь право на вступление в жилищно-строительный кооператив. Но все равно Римма Александровна ходила на поклон в Управление делами Академии наук. Сам управделами АН СССР лично позвонил начальнику УКХ Мосгорисполкома, и Лизу приняли в этот кооператив.

Надо сказать, что года через три Римма Александровна неожиданно – правда, очень ненадолго – сдружилась с Лизой, ездила в гости, звала к себе и вдруг решила отдать свою квартиру молодым. Оформить родственный обмен и жить в зеленом районе на краю лесопарка, долго гулять и размышлять о вечном и бренном – так сказала она Лизе. Однако ничего не вышло, в районном жилуправлении ей отказали, она пошла к городскому начальству. «Добрый день, это вдова министра Перегудова», – представлялась она по телефону, и это действовало; как минимум, позволяло начать разговор практически с любым начальством, ну а дальше как получится. В этом случае не получилось, хотя Римма Александровна по своей привычке стала объяснять на пальцах: «Вот глядите, я одна еду в небольшую квартиру, а молодые, их же двое, – в большую, тем более что у них, конечно же, будут дети, так что принцип социальной справедливости соблюден». Но жилищный начальник сказал грубо и откровенно: «Что вы! Мы такие квартиры, как ваша, держим на вымирание». Римма Александровна, напряженно смеясь, пересказывала это Алексею и Лизе. Лиза сказала, что у нее полно друзей-юристов во всех учреждениях и она может попробовать помочь. Но Римма Александровна вдруг очень резко и холодно отказалась, непонятно почему. Алексей и Лиза три вечера это обсуждали. Алексей склонялся к тому, что ей было обидно и неприятно: такая, можно сказать, гранд-дама, вдова министра Перегудова, потерпела фиаско и вынуждена принимать помощь от двадцатипятилетней невестки. Лиза была настроена жестче – что-де Римма Александровна все заранее знала и все это был заранее отрепетированный спектакль: добрая свекровь хотела сделать роскошный подарок, но злое государство не позволило. «Зачем ей это было надо?» – Алексей обиделся за маму. «А ни за чем, – ответила Лиза. – Чистая психология. Быть хорошей. При этом совершенно бесплатно». – «А она разве обязана?» – «А я разве сказала, что она что-то обязана? – картинно изумилась Лиза, промокнула нос и всплеснула руками. – Что ты, это мы ей обязаны! По гроб доски!» – «Мы?» – так же картинно удивился Алеша. «Ну да, она же подарила тебе деньги на квартиру и даже не возразила, что эта квартира будет на мое имя! То есть она мне абсолютно доверяет, свекровь доверяет невестке, это дорогого стоит». В словах Лизы было что-то недоброе, но что именно – Алексей не понимал. Поэтому он строго сдвигал брови: «Это не подарок, а наследство от моего отца!» Лиза смеялась, и пальцами – на своем лбу – показывала-приказывала, чтобы он перестал супиться, и говорила: «Ты же отказался от наследства. Вернее, не подал на него. Готова спорить, что Римма Александровна говорила тебе: “Ах, зачем это, это все и так твое!” Говорила, признайся?» – «Ничего такого она не говорила!» – отвечал Алексей, хотя на самом деле мама говорила именно это. «Ну тем более, раз не говорила, – с издевательской серьезностью кивала Лиза. – Ты поступил благородно. Подарил матери одну четвертую…» – «Одну шестую! У меня есть сестра!» – «Да, да, прости. Одну шестую всех отцовских сбережений, дачи, мебели, книг и картин, бронзы и фарфора, а также небольшую коллекцию рисунков советских художников тридцатых годов». – «Какой коллекции?» – «А тебе разве мама не говорила? Коллекция маленькая, неразобранная, но тем не менее…» Алексей первый раз об этом слышал, и поэтому он закричал: «Как тебе не стыдно!» Лиза опять развела руками: «Я тебя не пойму. Я тебе описываю твое благородство в ярких красках, я восхищаюсь тобой, а ты меня стыдишь». Алексей зло умолкал. «И вот, – завершала Лиза, – в ответ на твой благородный поступок твоя мама столь же благородно подарила тебе целых восемь тысяч рублей, то есть вот эту квартиру, в которой мы живем! Чем ты недоволен?»

Выходит, в тот первый сладчайший раз, на диване в кабинете Сергея Васильевича, Лиза правду сказала: мы с твоей мамой не поладим.

После таких разговоров у Алеши и Лизы наступали перерывы, как он это называл в уме. Лиза, как всегда, спала голая, повернувшись к нему спиной, слегка касаясь его то пяткой, то попой, но не излучала ни малейшей волны желания – даже странно: нежная, гладкая, пахнущая шампунем и собственной кожей, но как будто ненастоящая. Бархатистый, упругий, теплый тугой лёд – невероятно. Алеша лежал на спине и думал сначала о Лизе, потом об одной их сотруднице, которая ему слегка нравилась и иногда хотелось ее обнять. А уж совсем потом, когда гнать эти мысли становилось совсем невмоготу, – потом о Сотниковой, о ее золотистой белизне и непристойных рассказах шепотом. Вспоминал, как Сотникова пересказывала свои сны. Как будто бы она – русский барин, и ей – то есть уже ему! – привели крепостную девку, и двое слуг раздевают ее перед ним и держат ее за руки и за ноги, ну и все понятно. Или как будто она – гувернантка и соблазняет двенадцатилетнего мальчика, своего воспитанника, заводит его в кладовку с платьями и шляпками и уговаривает его лизать, капая туда вишневое варенье серебряной ложечкой из плоской хрустальной вазочки. От этих шепотов он весь исходил желанием тогда – уже, считай, пять лет назад – и сейчас. В такие ночи он даже пробовал всерьез обнять сонную Лизу, но она, как будто и не спала вовсе, трезво и беспрекословно говорила: «Извини, я уже сплю!» А интересно, думал он, если он сейчас управится как пионер под одеялом, воображая себе Сотникову, будет ли это изменой? Хотелось разбудить Лизу и спросить.

Но они мирились довольно скоро. Нет, «мирились» – это неправильное слово. Они же не ссорились. Просто Лиза вдруг снова оживала, от нее снова шла волна, дрожь и импульс. Электрический ток, как от ладони академика Сахарова в шестьдесят пятом году в Крыму. Все было прекрасно, нежно и бурно – до следующего серьезного разговора.

Когда Алеша переехал и перепрописался в их с Лизой новую квартиру, мама поселила у себя Любовь Семеновну. «Ты не возражаешь, если она будет жить в твоей комнате?» – «Нет, что ты, конечно, я очень рад… Но прости, мама, ты не хочешь сделать перестановку? Устрой себе спальню в папином кабинете, Любовь Семеновна пусть живет в твоей комнате, а в моей, как и положено, кладовка. А гостиная-столовая останутся, как раньше». – «Ты с ума сошел! – вдруг закричала Римма Александровна. – Это кабинет твоего отца! Ты в любой момент можешь сюда прийти и заниматься сколько влезет! Почему ты не приходишь позаниматься в кабинете отца?» – и весь прочий праведный гнев, за которым она хотела скрыть неловкость ситуации: действительно, какого черта уже который год жить в музее-квартире, а не в квартире просто? Почему не устроить эту квартиру так, чтобы всем было удобно? Она кричала еще что-то про отчий дом, про людей, которые сидели в этом кабинете на этом диване… «Не только сидели, но и лежали, и кое-чем занимались», – в уме улыбался Алексей. Он пытался ее перебить, объяснить, что у него не та работа, чтоб сидеть в домашнем кабинете, а в случае чего почитать книжку он прекрасно может у себя дома. Но тут мама говорила, что вот будут дети, тогда сам прибежишь в отчий дом от детского крика, и тут же начинала упрекать Лизу, что она не рожает. И, уцепившись за имя Лизы, вдруг бледнела и говорила: «Это не кладовка, а просто маленькая комната. Это Лиза считает, что это кладовка? Что тебя поселили в кладовку? Это ее идея? Это она тебя подучивает упрекать мать и отца?» – «Все, мама, все, все, все. Поступай как знаешь», – и он убегал домой, спасаться у Лизы от мамы.

Так что в общем все было хорошо – и на работе, и дома.

25.

Но Мишу Татарникова он не забыл.

Отомстить случилось через пять лет.

Алексей, по благословению Ярослава Диомидовича Смоляка, уже был замом у Артура Иваныча Ланского, и дал ему Артур Иваныч целую исследовательскую группу, шестнадцать штатных единиц. Эх, времена были! Вот тут к нему подкатился Татарников. Там была ужасная история. Мишка успел сильно испортить отношения на своей работе, диссертацию так и не защитил, говорят, попивал, а то и покалывался, были и такие сведения. Начальство решило спровадить его в армию. На год. Подальше, в степные края, на строительство какого-нибудь объекта или на испытание очередного изделия. Офицером, офицером, разумеется, потому что все они после военной кафедры стали лейтенантами. Алексей после диссертации стал капитаном, но не в том дело. А дело в том, что Мишка прибежал к Алексею: спасай. Работа в КБ Ланского – это и броня от армии, и утереть нос бывшему начальству, и приличная зарплата.

– Спасай, старик, – вроде бы развязно, но напряженно сказал Мишка. – Ты у меня один остался. Дед помер, ты же знаешь.

Конечно, Алексей знал. Академика Татарникова хоронили с некрологом в «Правде» и «Известиях». Со всеми подписями: Брежнев, Андропов, Гришин, Громыко и так далее. Ведь не только крупнейший ученый, но и член партии с девятьсот лохматого года, как говорил Мишка. Да хоть с сентября семнадцатого, все равно до революции, значит, «старый большевик». Друзья деда, очевидно, скончались ранее. Верных учеников у него не было. Сын был совершенным ничтожеством, алкашом, пропивающим мозги и отцовскую библиотеку, книги с подписями Вернадского и Иоффе, Курчатова и Берии. Жена сына – тоже пьяница и наркоманка. Мишка был одинок, нищ и в полной заднице. Не считать же боевым ресурсом прописку в засранной семикомнатной квартире, в доме, на котором висит мраморная доска: «Здесь жил и работал выдающийся советский ученый, Герой социалистического труда…» Кстати, эту доску открывал сам Анатолий Петрович Александров, президент Академии наук. Ну и иди к Александрову, чудило! Падай в ножки, проси во имя дедушкиной памяти. Стыдно? Или не догадался? Смешно, что Алеша Перегудов оказался для Миши Татарникова единственным шансом.

Алексею на минуту стало жалко Мишку. Он представил себя на его месте. Просящим и жалко храбрящимся. И ехать за триста верст от Семипалатинска – или куда там его засылали – тоже не хотелось. Пропащее дело. Тем более – он на пяток секунд внутри этой минуты совсем плотно влез в Мишкину шкуру, – тем более если ты алкаш или колешься. От ломки сдохнешь.

Но только на минуту. Алексей вспомнил свое унижение, свой бессильный гнев, когда эти две самоуверенные морды – Наташа Ильясова и, главное, Мишка Татарников – объясняли ему, что Сотникова – «не наша; из другого инкубатора; не приводи ее к нам».

Вспомнил Мишкины речи во всех подробностях.

Вот и получи, дружок, ответный пас. Не сдохнешь ты там, а наоборот. Сойдешь с иглы и станешь настоящим мужчиной.

– Видишь ли, – сказал он, крепко усевшись в кресло; Мишка сидел на стуле перед его письменным столом. – Диссертации у тебя нет. Диплом твой я внимательно посмотрел. Диплом у тебя неплохой, даже, можно сказать, хороший. Но – просто хороший.

Он замолчал и вдруг подумал вот что: как ни крути, а он женился на обожаемой, умнейшей, прекраснейшей Лизе – хотя чуть своенравной, но своенравие только украшает современную женщину, – он на ней женился потому, что король компании Мишка Татарников и королева Наташа Ильясова невзлюбили Сотникову. Значит, отвратительная Мишкина выходка стала залогом его, Алеши Перегудова, семейного счастья? То есть Мишка не только ни в чем не виноват, но и, напротив, имеет заслуги?

Э, нет! Потому что так выйдет, что вот, например, воры меня начисто обокрали, всю квартиру обчистили, и я, гол как сокол, поехал на БАМ заработать, там из-за полного безденежья трудился на всю катушку, сделал мощную карьеру и теперь я главный инженер и член бюро обкома партии, и значит, я должен благодарить этих воров? Нет-нет-нет! Умел воровать – умей ответ держать, детинушка, академический сын…

Тем более что Мишка подбивал клинья к Сотниковой, оказывается. Приглашал скататься в Ялту, вот ведь подлец, прямо под носом у товарища.

– Но это уж ладно, – сказал Алексей. – Тут кое-что серьезнее. – Он чуть подался к Мишке и прошептал: – Не бойся, я никому не скажу. Обещаю. Клянусь. Ты пойми меня, я не могу взять на работу, точнее, рекомендовать, я ведь не принимаю кадровых решений, я только рекомендую… У нас, как ты знаешь, режимы, допуски, это очень серьезно. Не могу рекомендовать к нам на работу, – и докончил шепотом: – Человека, который связан с мировым масонством.

– А? – дернулся Мишка. – Что?

– Ну ты же рассказывал мне про этого бельгийского ректора, с которым твой дед корешил еще с тридцатых, когда в Париж ездил… Масонская ложа с министрами и генералами, миллионерами и послами… Забыл?

– А? Ты, вообще, с ума? – Мишка вскочил, замахал руками.

Алексей расхохотался:

– Да я же шучу, ты что! Шуток не понимаешь? Шучу, конечно! Сядь. Успокойся. Кстати, есть мнение, что никаких масонов нет! Что-то типа дедушки Мороза, так что наврал твой ректор из Бельгии… – Потом перестал смеяться, хлопнул ладонью по столу, посерьезнел: – Дело вот в чем. Ты хороший специалист. Но у нас тут собирается команда не просто хорошая, а исключительная. – Алексей понимал, что поступает гнусно, слишком тяжко мстит за юношеские, почти что подростковые обиды, мстит за то, что его поссорили с девочкой, мстит за уязвленное самолюбие второсортного наследника, но остановиться не мог, чувствовал вкус мести и наслаждался ею. – Так что, если мы примем на работу специалиста не исключительного, а просто хорошего, тем самым мы снизим потенциал всей команды. Потому что мы будем вкладываться в него, – чеканил Алексей, почти дословно повторяя то, что Мишка каких-то шесть лет назад говорил про Сотникову, – а он не сможет ответно вложиться в нас во всех, то есть в общее дело! Ты, надеюсь, меня понимаешь и не обижаешься. Но знай, что при всех обстоятельствах ты остаешься моим другом.

Мишка Татарников поднялся со стула – красивое лицо у него было, в кино бы ему играть – и посмотрел на него, как в последнюю секунду на убийцу смотрит жертва, как приговоренный глядит на палача, который налаживает петлю. Страшный взгляд.

Повернулся и вышел.

Алексей даже слегка взмок. Вытащил из кармана платок, расслабил галстук, протер шею. «А что, на Леше Перегудове свет клином сошелся? – подумал. – Единственный вариант, что ли? Просто эти слабаки привыкли всё делать по блату. По знакомству, по звоночку. Ну прямо как я! – засмеялся он. – А если блата нет, хоть в петлю полезай. Я, конечно, подловат. Да просто подлец, не помог человеку. А он – слабак ни на что не годный. Дуэль подлеца и слабака, страшное дело! Хотя не только Мишка слабак, я тоже. Почему я не дал ему в морду, когда он стал выгонять Сотникову из нашей компании? Но Мишка вдобавок еще и подлец, конечно: зачем он все это затеял? Зачем так унижал и меня, и ее. Какие мы все тут, однако же…»

Но он не успел подумать, какие они все, потому что в дверь кабинета постучали, что-то принесли, потом надо было идти в соседний отдел.

Долго после этого на улице он вдруг останавливался и оглядывался: страшно было, что Мишка отомстит ему – подстережет в арке дома, в подъезде, в автоматной будке. Набросится сзади и убьет. Он же алкаш без перспектив, ему все равно. Воткнет нож в горло. Сзади, возле уха. Короткая боль, темно в глазах, и всё. Вот такие фантазии и страхи, извините, доктор.

26.

Через год примерно Римма Александровна позвонила: «Алешенька, тут такая беда, твой друг, Миша, из шестого подъезда, умер. – И шепотом: – В армии повесился». Алексей спросил про похороны. Потом решил не ходить. Посоветовался с Лизой. Она, как всегда очень спокойно и взвешенно, сказала: «Зависит от ваших отношений. От твоего к нему отношения, точнее. Еще точнее, это нужно не для него, а для тебя. Если, конечно, тебе это нужно. Внутренне нужно. Вообще же это не так важно».

Но вдруг пришла совершенно безумная мысль: пойти и убедиться, что Мишка на самом деле умер. Как это? А вот так. Вдруг это все инсценировка, и Мишка все это сочинил, чтобы его убить. Отпустит усы, поменяет паспорт, наймется сантехником в их домоуправление… Боже! Я же давно живу по другому адресу! Ну и что? Тем более. Разыщет. Убьет меня, Лизу, потом Сотникову, а потом вернется домой и подожжет квартиру – с остатками дедушкиной мебели, с папой-алкоголиком и мамой-наркоманкой. Отомстит всем сразу.

«Наверное, я сумасшедший, – подумал Алексей, выслушав свои мысли. – Никогда такого о себе не предполагал. И вот на́ тебе! Хотя нет, конечно. Это я сам себя оправдываю. Как преступник хочет притвориться невменяемым, так вот и подлец хочет притвориться сумасшедшим. Но я же не подлец! Это Мишка подлец. Хотя мы все подлецы. Безо всяких исключений. Это успокаивает, дорогие товарищи, это позволяет нам примириться с действительностью».

Купил недорогой, четный, как положено, букет гвоздик и приехал в крематорий. Народу было человек десять. Мишкины мать и отец, какие-то непонятные тетки. Два мужика в синих халатах помогли стащить гроб с каталки вот на эту площадку, с которой он уедет туда, где нет ни болезни, ни печали, ни воздыхания. Откуда-то Алексей помнил эти слова. Ах, от Любови Семеновны, когда она рассказывала, как красиво отпевали ее брата, мужа маминой кузины. Его мысли как будто бы услышал безнадежно и многодневно пьяный Мишкин папа. «Гроб несли мастеровые, – громко икая, сказал он. – Никто из духовенства не сопровождал его…» Какое, к черту, духовенство? Алкаш, клоун, дурак! Мишкина мама была вся черная, но не от горя, а от таблеток, наверное. Худая, как скелет. Швы черепа видны, и даже места, где зубы прикрепляются к челюстям, выпирали сквозь пергаментные щеки. Плакала тощими слезами. Когда она вдруг вскрикивала и взмахивала рукой, глядя на гроб, Мишкин отец обнимал ее и целовал довольно искренне и нежно, и она его тоже, и они обнимались и как будто на секунду забывали сюжет этой кошмарной пьесы. Видно было, что у них настоящая любовь, и от этого становилось еще тяжелее. А Мишка лежал в гробу, загримированный грубовато, но ярко, и оттого был еще красивее, как настоящий киноактер, звезда фестивалей. Алексей огляделся. Боялся: а вдруг на похороны придет Сотникова? Нет, конечно. Дунаевой тоже не было, наверное, она уже вообще забыла про Мишку. Попрощались. Алексей склонился над покойником, целовать его в лоб не стал, но слегка потрогал рукой, будто бы прощально погладил по голове, по жесткой, назад зачесанной шевелюре, и убедился, что Мишка безусловно мертвый. Когда все кончилось, на выходе, уже за дверями, он увидел красиво одетую Наташу Ильясову. Длинный тонкий кожаный плащ. Тупоносые сапожки. Тогда это было модно. Она курила и жевала губами, как будто что-то шептала. «Привет», – неохотно сказал Алексей, вытащил берет из кармана куртки, надел. «Привет, – сказала она. – Прости, не могу видеть покойников. Я им дала деньги на похороны и на поминки. Поехали, я на машине». – «Спасибо, я тоже», – сказал Алексей. «Ты разве водишь?» – спросила она. «Служебная», – сказал он, поднял руку к берету, кивнул и пошел прочь.

Больше они ни разу в жизни не виделись. А ведь подумать только, когда им было лет по пятнадцать, она ему очень нравилась, и он ей, кажется, тоже. Он даже хотел на ней жениться и даже папе говорил что-то такое, признавался отцу в любви к соседской девочке, дочери крупнейшего советского химика-органика. Папа говорил: «Расти большой и знаменитый». Собственно, она и теперь была очень ничего. Вот она сказала «поехали». Куда «поехали»? Она-то жила все в том же доме. Кажется, была не замужем. Она же знала, должна была знать, что он женат и живет в другом месте! Куда же она его приглашала поехать? Неужели просто на поминки? Чтоб такая пошла на поминки в эту берлогу? Он все-таки обернулся, но увидел, как она отпирает дверь своей машины – «Жигули» шестой модели, шестерочка, предел мечтаний тогдашних пижонов, – и не смотрит ему вслед.

Ну и пошла она…

Послезавтра Алексей все-таки позвонил Сотниковой.

Набрал номер, она сразу подняла трубку. На миг подумалось: она сидит и ждет моего звонка, о господи, какой же я дурак, идиот, болван, дитя малое, когда же наконец меня Ланской уволит, Ярослав Диомидович лишит допуска, Лиза выгонит, а мама проклянет?

– Сотникова, привет. Это Леша Перегудов.

– Спасибо, узнала.

– Как ты вообще?

– Нормально. Замуж вышла.

– О! Поздравляю. Кто он? Как зовут?

– Неважно. Хороший человек. Журналист. Из «Московской правды».

– Ого! Это прекрасно, – сказал Алексей. – Слушай, Сотникова, тут такая беда. Мишка Татарников умер.

Сотникова ничего не ответила. Алексей подул в трубку, потом спросил:

– Эй, эй, ты слушаешь? Ты где?

– Тут я, – сказала Сотникова. – Когда похороны?

– Позавчера были.

– Что ж ты, сука, не позвонил?

– Я думал, ты знаешь.

– А чего сейчас звонишь?

– Думал, что ты там будешь, а тебя не было.

– Индюк думал! От чего он умер?

– От наркоты и водки. Вернее, от их отсутствия на дальнем полигоне. Повесился, бедняга. Жалко, конечно. Послушай, Сотникова, я вот одного понять не могу…

– Счастливый! – засмеялась она. – Только одного понять не может. Я вот ни хера не понимаю вообще…

– Сотникова, скажи честно, Мишка к тебе подкатывался? Вот, например, когда вы с ним ко мне на дачу ехали, а мы с евойной девушкой Дунаевой вас дожидались. Подкатывался? Обнимался? За ручку брал? Сулил златые горы?

– Нет, не обнимался, – сказала Сотникова. – Он мой телефон взял, чтоб созвониться, вот именно в этот день, когда мы к тебе ехали. Потом позванивал. Мы с ним иногда очень долго разговаривали. По часу, по два. Так, ни о чем. Просто болтали. Если честно, то почти каждый день. Мне это нравилось. Наверное, это была измена. В каком-то вот таком большом смысле. Так что да, Леша, я тебе изменяла с Мишкой. Доволен?

– Счастлив! – сказал Алексей. Даже не сказал, а рявкнул.

Сотникова замолчала.

– Эй! Ты здесь? – опять спросил Алексей.

– Здесь, – сипло сказала Сотникова.

– Не плачь, – сказал он. – Бедная моя Сотникова. Ты, наверное, думаешь: «Ах, если бы не этот Леша Перегудов! Ах, если бы я была с Мишкой! Если бы я поехала с ним летом в Ялту! Стала бы его девушкой, а потом его женой. Он бы не умер! Я бы его спасла! Я бы его сняла с иглы. Он бы у меня бросил пить. Он бы у меня стал ученым, не хуже этого подлого Леши Перегудова». Не надо, Сотникова. Не мучайся. Ничего бы не вышло. От водки и наркоты не лечатся. Это раз и навсегда. Это приговор. Не трави себе душу!

– Заткнись, – сказала Сотникова, но трубку не бросила.

– Нет, ты уж меня выслушай. Не в наркоте дело, если серьезно. Он был обречен с самого детства. Потому что был как будто аристократом. Очень гордился своим дедушкой, своей особой компанией. Избранные! Все сплошь дети академиков, генералов и министров. Советская аристократия. Но это фуфло, Сотникова. У нас совсем другая страна. Аристократов отменили в семнадцатом году. Перестреляли или выгнали в Париж, там они шоферами работали. А советские аристократы – это совсем не то. Это какой-то балаган. Особенно их дети. Выродки. И я выродок, Сотникова моя дорогая. Держись от нас подальше. Где мы – там какая-то дрянь. Комедия, водка и ранняя смерть. Вот кто у твоего мужа мама с папой? Инженеры? Врачи? Доценты? Или рабочий класс? Это прекрасно. Это то, что надо. Запомни, Сотникова: если ученый – не выше профессора, если военный – не выше полковника. Сотникова, ты меня поняла? Эй, ты меня слышишь?

– Да, – сказала она.

– Сотникова, давай повидаемся.

– Не надо. Не хочу изменять мужу. И тебе не советую изменять жене. Ты ее любишь? Вам хорошо? Вот и отлично.

– Да ты что, дура? Я же в смысле просто поговорить, пообщаться.

– Это ты дурак, – наконец она повесила трубку.

Алексей растерянно послушал короткие гудки, а потом сказал: «Ну и пошла она!»

– Ну и пошла она на… – Юля коротко выматерилась, выдохнула, развела руки и откинулась на диванную спинку. Прикрыла глаза – устала диктовать.

– Так что же, он подлец? – спросил Игнат.

– Нет, что ты, – сказала Юля. – Он просто умеет чувствовать свою подлость. И это в наше время уже немало. Я устала от этого куска. Я сейчас просто сдохну. Но пускай я сдохну, но я закончу… Поехали дальше!

27.

Надо было плюнуть на все, – думал Алексей. Бросить МИРЭА и пойти на филфак или истфак МГУ, или просто в Областной педагогический имени Крупской. Был такой. Назывался МОПИ. «Попал в МОПИ – сиди и не вопи». Так Сотникова говорила, она сама была из МОПИ. Ну и чего плохого? Пошла же дочка великой антеннщицы Генриетты Михайловны Карасевич не по маминым стопам, а в Строгановское училище, и ничего, и все прекрасно, будет художница, да она уже художница! Он, конечно, не художник, таланта нету. Ну и что? Стать простым советским гуманитарием. Зарабатывать сто двадцать в месяц, изучать русскую поэзию начала ХХ века, и никакого тебе бортового радиоэлектронного оборудования. Ничего, как-нибудь, зато никаких допусков, испытаний, ободранных локтей, бессонницы, нервов, ранней лысины. Никакого академика Ланского, та еще сволочь, и Бажанова тоже, и лучезарного стукача Базиленко, никого… Хотя черт его знает. Наверное, среди благородных гуманитариев тоже полно сволочей и гадов.

Хлудов меж тем развязывал тесемки на оранжевой папке.

– Погоди! – закричал Игнат. – Стоп!

– Чего тебе? – разозлилась Юля. – Зачем ты меня перебил?

– Погоди! Значит, вот это вот все вот, дай посчитать… Господи! Значит, вот это вот все, шестьдесят четыре тысячи знаков, полтора печатных листа, страниц тридцать – значит, это все он вспоминает и воображает, пока товарищ Хлудов развязывает тесемки на оранжевой папке? Что за прустятина?

– Прустятина! – захохотала Юля. – Ура! Класс! Прустятина! Анекдот вспомнила. Чисто советский, времен дефицита. Муж рассказывал. Интеллигент пришел за водкой, а там у прилавка мужики толпятся, он на цыпочки встает и видит: на полке бутылка, а на ней написано: «Водка хлорфенилацетатная». Он мужиков спрашивает: «Товарищи, простите, что это такое, водка хлорфенилацетатная?» А они говорят: «Ты что! Вкуснятина, блин!» Прустятина, блин! Перерыв, перерыв, физкультминутка… – Она повалилась на диван, подняла ноги, сделала сначала «березку», потом «ножницы», потом «велосипед». Стянула джинсы. – Я совсем бессовестная, да? Ну и пусть. Давай скорей. Только не надо раздеваться совсем. Я хочу вот так. Вот так. Так…

– Ну да, – сказала она через пятнадцать минут. – Именно так. Именно пока генерал Хлудов развязывает тесемки на папке, а Алексей с испугом ждет, когда же ему что-то предъявят. Именно эти пять или десять секунд. А что такого? Бывает сон, который если подробно описать, нужно страниц сто или двести, а снится он полсекунды. Научный факт.

– А как думаешь, обыкновенный читатель поймет, что к чему?

– Наплевать. Я для себя пишу.

– Погоди. Ты ведь хочешь написать не просто роман, а именно чтобы бестселлер. Ты уж не презирай обыкновенного читателя. Он же будет с книгой на кассе стоять…

– Не надо меня поучать. Готов? Поехали.

Итак, Хлудов меж тем развязывал тесемки на оранжевой папке.

«Милый мальчик, ты так весел», – подумал, а может, и прошептал Алексей.

– А? – Хлудов поднял на него глаза. – Да. Вот.

Он раскрыл папку. Вытащил фотографию и протянул Алексею.

Это было увеличенное фото того самого листка, который он в пятницу 14 сентября изорвал в клочки и выбросил в канаву на газоне. Листок был склеен из двенадцати кусочков. Три на четыре. Наверху написано Falcon Hotel Farnborough. И почерком Базиленко: «Бажанов Л.В. Tom Lynn Bar and Grill. 16.07.84 вечер. Двое англичан. Joseph Matthews and Rex Albee. Те же, что в Бурже он имел с которыми контакт 2 раза». Вот такая, извините, стилистика.

– Вытащили из канавы? – спросил Алексей, виновато улыбаясь. Хлудов кивнул. – Но я, кажется, даже огляделся и никого не заметил…

– Нет, вам не кажется, – ответно улыбнулся Хлудов. – Вы действительно огляделись и никого не заметили… Вы спросите: зачем все это? Но поймите же и нас, в конце концов. Сами поглядите. Начальник важного секретного КБ берет свою служебную машину, садится и едет примерно в тот район, где находится суперсекретное Управление, которым руководит Ярослав Диомидович, генерал-полковник Смоляк.

– Руководил, – поправил Алексей неизвестно зачем.

– Да, да, царствие небесное, – покивал Хлудов. – Огромная утрата. Да, ну и вот. Едет примерно в тот район, потом вдруг за два квартала останавливает машину, выходит, заворачивает за угол и звонит из автомата. Кому? Смоляку. По всем номерам.

– По двум номерам, – опять придрался Алексей.

– По двум номерам, – опять покивал Хлудов. – По прямому и в приемную. Узнаёт, что Смоляк скоропостижно скончался. Выходит, выбрасывает монетку на асфальт – очевидно, автомат ее не съел…

– Именно, – сказал Алексей.

– Наверное, ему не хочется оставлять в кармане именно эту монетку после того, что он услышал по телефону. Это психологически понятно. Люди суеверны, особенно те, кто связан с авиацией…

– Я не летчик.

– Но вы же делаете оборудование для самолетов! В некотором большом смысле вы тоже летчик, да, да. Впрочем, неважно. Итак, начальник секретного КБ, выбросив двушку на асфальт, вынимает из бумажника какую-то малую бумажку, рвет ее на мелкие кусочки и кидает в канаву. Алексей Сергеевич! Дорогой вы наш! Тут уж, как говорится, сам бог велел посмотреть, что там такое… Ну и что же там такое?

– Там все написано. Контакты Бажанова в Фарнборо. Это было первое наше там участие. Июль этого года. Очевидно, кто-то, кто с ним познакомился еще в Бурже, примчался к нему в Фарнборо. Зачем? – и он бдительно нахмурился.

– Да, да, – сказал Хлудов. – Но это мы проверили. Тут у товарища Бажанова все в порядке, у нас нет претензий и вопросов по этим контактам.

– Ой-ой-ой, – слегка засмеялся Алексей. – Выходит, я зря на него наябедничал?

– Выходит, – развел руками Хлудов. – Но ничего страшного. Тем более что наябедничать вы не успели. Так что не переживайте. Хорошо. А что вы еще можете сказать о Бажанове?

– Жесткий, самоуверенный, прущий по головам. Безжалостный, алчный. Настоящий бизнесмен.

– Что вы такое говорите? – Кажется, на этот раз Хлудов удивился совсем по-настоящему. – Разве у нас… разве у вас… разве это бизнес?

– А что же? – Алексей слегка развалился в кресле. – Бескорыстно куем щит родины? Куем, куем, но не так уж бескорыстно. Оборонное КБ – это большой бизнес для всех, но особенно для начальства. Огромные зарплаты, премиальные, авторские, плюс ордена, госпремии, ленпремии, академство, членкорство, служебные машины, шикарные квартиры, дачи, загранпоездки… Вот вы, конечно, знаете, сколько я получаю. Жуткие деньги по нашим меркам, шестьсот семьдесят на руки. Но у меня еще служебная «Волга». Сколько стоит купить «Волгу» и нанять шофера? И арендовать гараж? У меня даже две «Волги»! Потому что, пока меня возят на одной, другую подкручивают в гараже, шприцуют передний мост. Постоянное техобслуживание – это тоже деньги, если бы машина была моя собственная. Лечусь в Четвертой управе. Бесплатно у знаменитых профессоров, которым простой советский гражданин платит червонец, а то и четвертак за консультацию. Отдыхаю по льготным путевкам в пансионатах, куда простой советский гражданин и вовсе ни за какие деньги не попадет, а ежели захочет себе что-то похожее своими силами организовать, то ему придется снять дачу и нанять много прислуги – повариху, уборщицу, экономку, чтоб ходила на рынок… Рыночные, опять же, продукты. Бабок не напасешься!

– Какое это имеет отношение? – Хлудов удивился еще сильнее и совершенно искренне.

– Товарищ генерал, – сказал Алексей. – Дорогой Николай Петрович. Вы, наверное, крупный разведчик, но в экономике, извините, вы полный профан.

– А вы разве экономист? – казалось, Хлудов чуть обиделся.

– Нет, что вы! Но иногда приходится считать, много и тщательно. Так вот, товарищ генерал, я всего лишь хочу сказать, что на деле, реально, я получаю в три или даже в пять раз больше, чем зарплата по ведомости. Думаю, и вы тоже, но ладно, извините. Итак, остается жилье. Сейчас я живу в кооперативе, мама подарила на папино наследство. А вот стану академиком или генконструктором – а лучше и то и другое, – тогда попрошу серьезную квартиру в серьезном доме, типа в высотке на Котельниках или на Горького, девять… И дачу тоже в хорошем месте. Жуковка, Барвиха… И ведь дадут! Бизнес, товарищ генерал. Еще какой! А в бизнесе не жалеют конкурентов. Собственно, это мне сам товарищ Бажанов, Леонид Васильевич, объяснил, когда первый раз меня выпихивал из проекта, вроде не понравилась ему моя система. «Ничего личного, Алеша! Это бизнес!» Спасибо Ярославу Диомидовичу, не дал меня заменить. – Алексей перевел дыхание и облизал пересохшие губы.

Хлудов внимательно на него смотрел, как будто старался все запомнить; смешно, ведь у него в портфеле наверняка магнитофон.

– Я вам больше того скажу, товарищ генерал. Может быть, это не положено вслух говорить, но мне это лично покойный Ярослав Диомидович рассказывал и подписку о неразглашении с меня не брал. Один наш крупнейший физик и гениальный при этом инженер-изобретатель, русский громовержец, вы знаете, о ком я…

Хлудов смотрел на Алексея во все глаза, никак не показывая лицом, что он вообще что-то слышит и понимает.

– О нем, знаете, в энциклопедии пишут, что он, дескать, «в последние годы отошел от научной деятельности». – Алексей хихикнул и подмигнул Хлудову. – Но не в том дело. А дело в том, это этот русский громовержец изобрел окончательное сверхоружие, которое позволило бы нам выйти из гонки вооружений. Но в любой нужный момент мы только нажимаем кнопку, и агрессор напрочь уничтожен, сметен с лица земли! – Алексей даже облизнулся. – Смыт стометровой океанской волной, как объедки с грязной тарелки! А мы сможем вкладывать все средства в мирное развитие нашей советской страны. Казалось бы, ах! А? Чем плохо? Но громовержцу указали на дверь. Иди отсюда, громовержец, изобретай дальше свои ватрушки и штрудели. – Алексей этак шаловливо намекнул на знаменитую «слойку», сахаровскую конструкцию водородной бомбы.

Хлудов слушал непроницаемо.

– Вот так. Но почему? Конечно, в Генштабе громко говорили, что десятки миллионов жертв – это недопустимо, мы не людоеды, мы не воюем с мирным населением и прочее гуманное фа-фа ля-ля. А на самом деле почему? А потому, что бизнес. Вы представляете себе, сколько НИИ и КБ пришлось бы закрыть, сколько генералов отправить в отставку, сколько академиков вывести за штат? Вчера ты был шеф сверхсекретного объекта, а теперь иди в МИФИ, учи студентов? Так, что ли? Нет, брат громовержец, дудки! Не надо нам твоего окончательного супероружия, нам надо получать зарплаты, премии, квартиры и дачи, Золотые звезды, в Академию избираться. Гонка вооружений – это сто тысяч личных бизнесов. Вот примерно таким манером… – громко вздохнул Алексей. – И я, простите меня, подлеца, я вдруг подумал, что товарищ Бажанов решил дополнительно заняться бизнесом с английскими товарищами. С господами, в смысле. С джентльменами.

– Вы ошиблись! – очень строго сказал Хлудов. – Беспочвенные подозрения на грани клеветы. Не надо. Не тридцать седьмой год, слава богу. Леонид Васильевич Бажанов был в полном доверии руководства.

– Полагаю, был и остается, – в третий раз придрался Алексей.

Хлудов вздохнул, спрятал в папку фотографию этого драного листочка с пустым, как оказалось, материалом Базиленко на Бажанова. Завязал тесемки. Положил на оранжевую папку сцепленные ладони. У него были мясистые, но сейчас уже дряблые пальцы. Наверное, когда-то он был силач, спортсмен, мог кулаком сбить с ног. Или вообще прикончить, голову свернуть.

– К сожалению, был, – еще раз вздохнул Хлудов. – Товарищ Бажанов скончался.

– Почему я не знаю? – только и мог сказать Алексей.

– Позавчера поздним вечером. То есть формально вчера утром, в половине третьего ночи примерно. В Центральной клинической больнице Четвертого главного управления. Около полуночи привезли на «скорой» в тяжелом состоянии. Обширный инсульт. Лучшая бригада по реанимации. Профессора Симонова на вертолете доставили с дачи. Но увы. У него были проблемы с сосудами головного мозга, вскрытие показало. В последний месяц жаловался на страшные головные боли, сотрудники рассказали. На испытания две недели назад поехал из последних сил, чувствовал необычное сильнейшее утомление, жена сообщила. Огромная утрата. Погиб, можно сказать, почти на рабочем месте, – укоризненно сказал Хлудов. – Завершил испытания и умер. А вы говорите, бизнесмен…

– Царствие небесное, – сказал Алексей. – Но странно. Если голова целый месяц страшно болит плюс необычное утомление, бери машину, езжай в Кунцево или на Мичуринский. Что за дела?

– Мы про смерть ничего не знаем, – вздохнул Хлудов и подпер голову кулаком, как будто он не генерал КГБ, а задумчивый деревенский дедушка. – Смерть всегда странна и непонятна. Особенно внезапная. Отчего умер Ярослав Диомидович Смоляк? Почему вдруг инфаркт посреди ясного дня? Почему умер ваш родитель, сколько ему было? Шестьдесят пять? Вроде ведь не болел?

– Шестьдесят три. Не болел. И не жаловался.

– Ну вот видите! – сказал Хлудов. – И Бажанову тоже что-то около того. И Смоляку. Скажу вам по секрету, ваша квартира, Алексей Сергеевич, чемпионская по части странных смертей. Ваш отец. Потом Смоляк заехал перед смертью. До этого еще одна дама то ли отравилась, то ли не пойми что… Жена известного художника. Он раньше жил в вашей квартире.

– Какая дама? – вздрогнул Алексей. Ему был непонятен и тяжел этот разговор. – Первый раз слышу. Да и слышать не хочу, простите. И вообще это не моя квартира, это квартира моей матери. Я уже лет десять живу по другому адресу.

– Но все равно ведь отчий дом, – сказал Хлудов. – Еще вернетесь, когда мама состарится. Но самое интересное – давным-давно в вашей квартире жил один академик, фамилию забыл, двойная фамилия, польская, то ли Лех-Забельский, то ли Забело-Леховский… Поляк. Крупнейший биохимик с медицинским уклоном. Уехал в СССР, спасаясь от режима Пилсудского. То ли сам добровольно, то ли переманили, да какая разница. Тут сразу личная встреча со Сталиным, избрали в Академию, орден Ленина, дали организовать свой институт, квартира пять комнат на двоих с женой, машина с шофером. А в тридцать четвертом – тю-тю!

– Враг народа? Агент всех разведок? – усмехнулся Алексей.

– Если бы! – Хлудов развел руками. – То-то и оно, что нет! Никаких репрессий. Он просто исчез. Мы сами его искали. С собаками, в прямом и переносном смысле. Исчез, и все тут. Утром вдвоем с женой вышел из подъезда, отпустил шофера, сказал, что хочет пройтись до института пешком. Институт у него был в Крестовоздвиженском, ныне переулке Янышева. Где Генштаб задом выходит, а раньше были разные домики. А жена, дескать, зайдет на Арбатский рынок, купит свежего варенца, знаете, что такое варенец?

Алексей помотал головой.

– Вроде самодельная ряженка. С корочкой. Колхозники продавали. Очень вкусно. Рассказываю, прямо слюни глотаю, – и Хлудов на самом деле сглотнул. – Теперь варенца не делают. Да. Значит, купит свежего варенца и еще творогу, еще чего-нибудь, и пускай, значит, шофер за ней часа через два приедет. Домой отвезет. Это шофер потом рассказал. То есть это он сказал шоферу, а шофер потом – нам. Значит, пешком по Калужской, по Якиманке, через мост, а там по Воздвиженке направо. Ныне проспект Калинина. Ровно четыре километра по карте. Час ходьбы, если не особо торопясь. Полтора, если вообще гуляючи, вразвалочку, с остановками у мороженых ларьков. – Хлудов вздохнул и замолчал.

– И что? – машинально спросил Алексей. Мама говорила ему, как он ребенком все время подгонял: «И что? И что? И что?» – когда ему рассказывали сказку.

– И ничего! Шофер ждал-ждал у рынка, потом подъехал к институту. Только вошел, хотел спросить: «А где Казимир Янович?» – а ему навстречу замдиректора: «Где Казимир Янович?» – Тут Хлудов даже несколько комически всплеснул руками. – Нет Казимира Яновича, и супруги его, Ядвиги Станиславовны… Ни следа, ни подозрения. Даже спускали водолазов, вокруг моста дно обшарили. Ни-че-го! Дали задание товарищу Артузову, внешняя разведка, потом от него к товарищу Слуцкому дело перешло. Вдруг профессора украли на Запад? Значит, должен как-то проявиться. Надо следить за институтами и лабораториями в области биохимических и медицинских наук. Нет. Ничего нет.

– А вдруг он сам сбежал? – механически спросил Алексей.

– Это вряд ли… – поморщился Хлудов. – Ну хорошо, допустим. А какая разница, сам, не сам? Должен был проявиться. Не проявился. Тогда, кстати, слушок такой был… Мне как раз товарищ Слуцкий Абрам Аронович лично рассказывал. Я тогда совсем молодой был, а он лично меня опекал. Что, дескать, есть такой слушок, что, дескать, есть в НКВД группа, издавна существует, чуть ли не со времен товарищей Ксенофонтова, Лациса и Петерса, такая группа… – Хлудов запнулся.

– Какая?

– Такая группа, вроде секретный батальон. Никому не подчиняется. Имеет бессрочный мандат не пойми от кого. Чуть ли не от самого Ленина, с восемнадцатого года. Работают по своему усмотрению. То есть не в НКВД, а помимо НКВД работают, вы поняли?

– Нет, – на всякий случай сказал Алексей. – Ничего не понял.

– Я тоже, – сказал Хлудов и встал. – Это выдумки. Фантазии трусливых мещан. Товарищ Слуцкий именно так и прокомментировал. Хотя кто знает. Ну ладно. Спасибо вам, Алексей Сергеевич, что уделили время. Это для нас важно. Заверяю еще раз, что товарищ Бажанов совершенно чист перед родиной, партией и правительством. – Он крепко пожал руку Алексею, приблизился к нему и прошептал: – По-стариковски скажу, любя: не ябедничайте. Ну его. Бог с ним. Мы сами все найдем и отыщем, если что…

28.

Вечером Алексей заехал в Елисеевский, купил хлеба, ветчины, сыру, попросил нарезать, потом подошел к винному прилавку. Вино было какое-то тошнотворное, с блеклыми этикетками и пластиковыми шапочками вместо пробок. Но зато был неплохой коньяк. Армянский «Ахтамар» за пятнадцать рублей и даже, представьте себе, «Мартель» за двадцать два. Алексей спросил продавщицу, какая бутылка легче открывается – в смысле, какая с винтом. Ну конечно, французский. Алексей пробил в кассе двадцать два рубля и под восхищенно-осуждающие взгляды очереди взял красивую и не такую уж большую бутылку. Вернулся в машину и велел везти его на Волоколамское шоссе, девять, где Строгановское училище. Хотел было сказать водителю, что едет ловить одну девочку, дочку одной известной нашим секретчикам мамы, но потом решил, что водитель так и так доложит о поездке, и где стояли, и кого подвозили, – зачем же облегчать его работу? «Наша служба и опасна, и трудна», – напевал он почти что вслух, косясь на благодушно-непроницаемое лицо водителя, а в уме вертелась фраза из какой-то диссидентской книжки: «А кто тебе обещал, что будет легко?» Никто не обещал, так что работайте, товарищи особисты и секретчики.

Он ждал долго, но все-таки дождался. Оля шла в компании девочек и мальчиков по тротуару как раз мимо машины. Алексей шумно открыл дверцу, вышел, заступил ей дорогу и очутился в центре этой стайки.

– Привет, – сказала Оля.

Он даже не понял, удивилась она или нет, рада или недовольна.

– Привет, – и он поцеловал ее в щеку. – Поехали, – и кивнул на машину.

– А вы кто? – вдруг нахально спросил какой-то мальчик.

– Ейный парень, – сказал Алексей.

Взял Олю за руку, открыл заднюю дверь машины. Сел с ней рядом.

– Куда теперь? – спросил водитель.

– Отвезите нас с Ольгой Сергеевной, – сказал Алексей, – отвезите нас в какое-нибудь тихое место. В какой-нибудь старый уютный двор, где есть скамейка под деревом, и деревянный столик, и качели, и песочница… Есть такое в вашей памяти?

– Солянка годится?

Годится, годится. Это было недалеко от метро «Площадь Ногина». Водитель долго петлял по крутым переулкам вверх и вниз, проезжал дворами и наконец остановился у облупленной кирпичной стены. Сбоку от стены была каменная лестница, ведущая метра полтора наверх, на площадку, где торчал облетающий старый тополь.

– Вон туда, – сказал водитель. – Там и качели, и столик, и песочница. У меня смена кончилась, Алексей Сергеевич.

– Езжайте. Спасибо. Простите, что задержал.

– Сменщика вызову, дождусь и поеду.

– Да? Какого сменщика, зачем?

– Приказано. С сегодня. Хорошо отдохнуть!

Алексей взял портфель. Оля пошла вперед. Там наверху правда была скамейка и столик был. Сверху видно было, как водитель в освещенном салоне звонит по радиотелефону, тычет пальцем в кнопки на пластмассовой коробке рядом с рычагом переключения передач.

– Что у тебя? – спросила Оля.

Спросила негромко, мягко, но как-то – Алексей вдруг почувствовал – властно. Хотя ей всего двадцать два. А может, и не исполнилось еще… Спросила, как женщина, которая знает, что она нужна ему, и поэтому она сейчас хозяйка.

– Сам не знаю, – сказал он. – Вроде все в порядке. Но как-то тяжело.

Оля обняла его за плечо и сказала:

– Я здесь.

Они долго сидели и молчали. Он как будто боялся спугнуть ее руку со своего плеча. Потом сказал:

– Я не хочу про работу, не хочу ни про что. Я хочу, чтоб было тихо. Я хочу кусок хлеба с ветчиной. Хочу коньяк из горлышка. Хочу, чтоб ты была рядом.

– Я здесь, – еще раз сказала она. – Посидим и пойдем в магазин. Или в кафе. Уже поздно в магазин.

– Не надо, у меня всё с собой. Смешно, да? – И он достал из портфеля свои припасы, расстелил газету на столике, разломил хлеб на несколько частей, развернул ветчину и сыр. Откупорил коньяк. Протянул ей бутылку: – Будешь?

– Сначала съем чего-нибудь, – сказала она. – А то сразу опьянею.

Он покосился на нее. Она положила толстый кусок ветчины на хлеб и стала внимательно жевать. Потом взяла кусок сыра. Она вела себя спокойно и естественно, но так спокойно и естественно, что ему на секунду в этом почудился холод. Той девочки, которая несколько дней назад обнимала его, предлагалась в сестры и рыдала о собственной никчемности, сегодня уже не было. Неужели только из-за того, что он ждал ее почти час на улице? Или из-за того, что она узнала, что она ему не сестра, боже упаси, никакого кровосмешения, а Римма Александровна вовсе даже хочет ее в невестки? Господи, ну почему ему в голову лезут такие подлые мысли! Какое наказание! Алексей отхлебнул хороший глоток коньяку, коньяк был крепче обычного и довольно жесткий, у него из глаз полились слезы. Кажется, он по-настоящему заплакал. Но очень коротко. Повернулся к ней. Она приблизила лицо и слизнула слезы с его щек – сначала с правой, потом с левой.

– Вот, – улыбнулся он. – Чтоб не всухомятку.

Она засмеялась и легко поцеловала его. Взяла бутылку:

– Можно? – Он кивнул, она сделала глоточек.

– Жаль, что мы с тобой не курим. Сейчас самое время закурить.

– Ну и ладно, – сказала Оля. – Второй раз в жизни пью французский коньяк.

– Видишь, шофер не уезжает? – Алексей показал вниз. – Я не знаю точно почему. Мне не сказали. Но я догадываюсь. Значит, меня перевели на другой уровень охраны. Это хорошо. Это значит, что Бажанов, царствие небесное, дал добро на мою систему. Началось какое-то движение. «В часах задвигались колесики. Проснулись рычаги и шкивы».

– Это кто?

– Пастернак. Скажешь маме, что будущий зять – интеллигентный человек. Еще скажешь, что у будущего зятя теперь не просто служебная, а персональная машина.

– Это ты предложение делаешь? – Оля повернула к нему голову.

– Прощупываю почву, – ответил он.

– Надо будет маме объяснить насчет Ярослава Диомидовича, – вздохнула Оля.

– Ты меня любишь?

– Я тебе четырнадцатого сентября все сказала. А ты меня?

– И я тебе тоже все сказал четырнадцатого сентября. Слушай, тут жуткая история. Тонька беременна. Моя сестра, то есть уже не сестра. – Он грустно усмехнулся. – Твоя сестра, вот оно как вышло. Залетела от Ярослава Диомидовича, можешь себе представить? Она же медсестра в Четвертом управлении, я ее устроил, кстати. Говорит, обещал жениться. Но не успел. Она хочет делать аборт. Я ее отговариваю. Правильно отговариваю, как думаешь?

– Не знаю. С одной стороны, ребеночек – хорошо. Ой! Погоди. Так это будет твой брат?

– Ну или сестричка.

– Одновременно племянник и брат. А Тоня – тебе одновременно сестра и мачеха. В голове не умещается. Не знаю, – нахмурилась она. – С одной стороны, ребенок – хорошо. Типа стакан воды. А с другой стороны, как в анекдоте: лежу умираю, кругом дети и внуки, а пить совсем не хочется! – Она засмеялась, потом перестала. – Не знаю, Алеша. Ты, наверное, хотел, чтоб я сказала, как комсомолка: «Что ты, что ты, пусть только родит, мы ей все поможем!». Да?

– Нет. Вот этого не хотел.

– Почему?

– Потому что это была бы неправда. Ну или какое-то жуткое легкомыслие.

– Странный ты, – сказала Оля. – Свихнутый какой-то. Но я тебя очень люблю. Вместе с твоим свихом… Уже десять лет влюблена, это не перебьешь, так что говори что хочешь и делай что хочешь. С ребенком поможем, конечно.

Алексей взял ее руку, ладонью прижал к своему лицу. Поцеловал ее крепкие, будто бы мужские пальцы и прошептал:

– Ты лучше всех.

Какие-то три фигуры, громко переговариваясь, подошли к ним. Милиция. Посветили фонариком.

– Распиваете? Документики для начала.

Тут Алексей увидел, что внизу, к стене, над которой они сидели, подъехала еще одна черная «Волга» – сменная. Оба водителя вышли, закурили.

– Документики! – повторил милиционер.

Алексей показал рукой вниз:

– Туда, туда все вопросы…

Один из милиционеров, лейтенант, сбежал вниз по каменной лестнице. Водители что-то стали ему объяснять. Сержант и рядовой остались – очевидно, сторожить нарушителей. Через полминуты лейтенант помахал рукой и позвал:

– Ребята, сюда. Все в порядке, – поднял голову и громко сказал, адресуясь к Алексею: – До свидания, товарищ подполковник!

– Всего наилучшего! – ответил Алексей. – Хорошей службы!

– Господи! Ты еще и подполковник? – спросила Оля.

– Понятия не имею. Мне очередные звания присваиваются по ходу дела. Два года назад я был майор, я точно помню… Ну, им лучше знать.

Какое везение, какое ненормальное везение! Бажанов принял его систему, официально Госкомиссия еще не заседала, из-за этих двух смертей, самого Бажанова и Смоляка Ярослава Диомидовича, но все уже, наверное, решено. Уже Бажанов успел доложить Романову (скорее всего, лично звонил в Отдел), люди из Отдела просигналили в Управление, а оттуда в Лабораторию Восемь, бывшее КБ Ланского. Оля согласна стать его женой. А Лиза согласна с ним развестись. Сплошная цепь удач. Что потом? Зам начальника Управления? Вместо Бажанова? Но Бажанов не был замом, был членом коллегии Управления. Тоже неплохо. Хотя не обязательно. Но вообще чудеса. Поликратов перстень.

– Какой перстень? – спросил Игнат.

– Поликратов, – повторила Юля. – Греческая легенда. Поликрат, тиран Самосский, то есть царь острова Самос, был такой удачливый, что даже боялся такой везухи. Боялся, что потом обязательно случится какой-то жуткий облом. И вот он нарочно снял с пальца драгоценный перстень и бросил в море. Вот тебе, судьба, уплата за мою удачу. А через пару дней у него был пир и там подали какую-то редкостную рыбу. Он ее взрезал, а в животе у нее кольцо. Этот самый перстень.

– И что?

– И то, что потом на остров напали персы и убили его жуткой смертью. Распяли вниз головой. Баллада Шиллера в переводе Жуковского.

– А что, он такой образованный? – удивился Игнат.

– Представь себе, да. Дома огромная библиотека. Мама, то есть Римма Александровна, с историческим образованием. Мамин папа – искусствовед, хранитель отдела русского искусства в Третьяковской галерее. Вывозил картины в эвакуацию в Новосибирск, потом привозил обратно. Мама много читала Алеше вслух. А про Поликратов перстень он вообще знал наизусть. Ну не весь, а кусочки: «Судьба и в милостях мздоимец: какой, какой ее любимец свой век не бедственно кончал?»

– Кажется, это не в характере.

– Что ты понимаешь в характерах! – разозлилась Юля. – Дальше, дальше!

29.

Алексей вошел в квартиру, кинул портфель на столик под зеркалом. «Привет!» – раздалось из комнаты. Дверь была распахнута. На двух составленных стульях стоял чемодан. Лиза как раз складывала туда рубашки. Она дружески помахала рукой и сказала:

– Ты мне сказал, что я должна подумать, как жить дальше. Вот, я все решила. Мы разводимся, ты уезжаешь.

– Может быть, не сегодня? – Он вдруг растерялся.

Он много раз мечтал о разводе, особенно в последний год. Да что там последний год! Он полчаса назад, целуясь с Олей, сказал, что буквально на днях он подаст на развод и они с ней будут предметно и конкретно решать, где жить. А сейчас вдруг испугался.

– Нет. Именно сегодня, – сказала она. – Вот прямо через час. Соберемся, вызовешь такси и поедешь… Я тебе собрала основное. Сейчас ты мне поможешь, что еще надо. Посмотри в шкафах. А по мелочи потом. Завтра или в следующую субботу, ну или когда тебе удобно. Давай я объясню, почему сейчас. Хочешь?

– Не хочу.

– Странно. Ты же ученый. Ты же должен стремиться познать существо вещей. Или ты на самом деле никакой не ученый, а просто сын министра Перегудова? И протеже генерала Смоляка? И всё?

– Хорошо, – сказал он. – Хочу.

Она посмотрела на него прямо, и вдруг он увидел, что она на самом деле очень красивая. Красного пятнышка под носом не было видно, оно исчезло совсем. Прекрасные глаза, гладко зачесанные волосы, тургеневский пробор и пучок.

– Почему я ухожу, я уже объяснила четырнадцатого сентября, – говорила она. – Повторять не надо, надеюсь. Но почему именно сейчас? Вот почему. Ты сам говорил, что вопрос с самолетом, с результатами испытаний решится буквально на днях, так?

– Не совсем, – сказал Алексей. – Бажанов внезапно скончался. Позавчера. Госкомиссия соберется после похорон. Туда кого-то добавят. В общем, недели через две-три.

– Господи, – сказала Лиза и перекрестилась, отшагнула от него. – Господи, твоя воля, что ж это такое? Ланской, потом Смоляк, потом вот Бажанов. Где ты, там и смерть…

– Ты что, деревенская бабка? – Он поморщился. – Что за чепуха?

Но Лиза не обратила внимания на его слова. Она сказала:

– В общем, если я от тебя уйду на твоем провале, это будет пошло. Как будто я меркантильная сволочь. Если я уйду на твоем успехе – это будет еще пошлее. Какая-то мелодрама.

Он хотел ей сказать, что все уже в порядке, провала не будет и, кажется, его повысят в должности, но вместо этого сказал:

– А если останешься?

– Та же история, – сказала она. – Если будет провал, то выйдет, что я осталась с тобой из сочувствия. Нельзя бросать человека в тяжелый момент. А если успех, то получится, что я осталась из расчета. Куда ни кинь, все пошлость. Так что вот. Поблагодарим друг друга за все хорошее. И простим друг друга. Прости меня, Леша мой дорогой. Давай, помоги мне сложить чемодан и сматывайся. Прямо вот сейчас.

– Мне не за что тебя прощать.

– Ну как же? Я на тебя орала, я тебя обзывала. Наверное, несправедливо ругала. Прости.

– Ничего страшного. Но если тебе так надо, прощаю. Да, и вот. Ведь это ты меня выгоняешь, то есть это я ухожу из нашего дома. А ты говоришь: «я уйду», «я не останусь».

– Какой ты буквальный! Потому что я так решила, – объясняла она, быстро перетаскивая его одежду из шкафа в чемодан. – Это ж не ты собрал вещички и сказал: «Я ухожу». Это я тебе сказала: «Всё, хватит». Значит, это я от тебя ушла.

– Скажи, у тебя кто-то есть?

– Господи! Я думала, что ты, хоть эгоист и индюк, но все-таки умный. По-человечески умный, не только в смысле этих, паразитарных антенн или как их там…

– Ух ты! Запомнила!

– Десять лет все-таки. С хвостиком…

– Но ты меня прощаешь?

– Конечно! – бодро сказала Лиза, упихивая его носки в туфли. – Вот, смотри. Чтоб не заминались, и место экономится, – объяснила она

Надо было что-то делать с пропиской. В паспортном столе ему сказали, что к матери его не перепропишут. «Да, да, – вспомнил он рассказ матери. – Квартиру мы держим на вымирание». Идти в министерство не хотелось. Потому что там могут дать двухкомнатную квартирку, и привет. И мамины хоромы окончательно плакали. Позвонил Лизе. Она перезвонила назавтра, сказала, чтоб он зашел ней на работу к такому-то часу, ехать к знаменитому адвокату. Лучший жилищник Москвы, Рауль Эмильевич Верже. «Из французов?» – спросил Алексей. «Ага, – грубо ответила Лиза. – Д’Артаньян из Жмеринки». «Что за антисемитские штучки? Ты же еврейка по бабушке!» – «Мне можно». Адвокат Верже сказал, что дело только кажется безнадежным. На самом деле все довольно просто. Сначала развод. Потом Алексей должен год не жить в их старой квартире. Потом Лиза подает в суд и выписывает его, как потерявшего право на жилплощадь. Приводит подруг-свидетельниц и все такое. Всё по закону. А потом, по другому закону, человека можно прописать к близкому родственнику, который согласен его, так сказать, приютить. Кто это? Это ваша мама! Паспортный стол, скорее всего, откажет. Но тут уж мы подаем в суд и выигрываем. «Сколько это будет стоить?» «Финф хиндерт», – сказал Верже, чудесный старичок с серебряной сединой и в отличном костюме. Он весело посмотрел на Лизу, но Алексей понял без перевода. Почти по-немецки. И вообще даром. Всего пять сотен? Алексей хотел предложить больше, но сдержался.

Жили с Олей сначала у Генриетты Михайловны на Фрунзенской, совсем недолго, пока не сняли квартиру, потом формальный развод, потом пошли в ЗАГС, устроили свадьбу в ресторане «Прага» – свадьбу с генералами, как много лет спустя рассказывала Оля, а потом все сделали, как велел адвокат Верже, и прописались к маме.

Незадолго до этого умерла Любовь Семеновна, мамина смешная подруга и компаньонка. Алексей никогда не видел маму в таком горе. Да, она рыдала над гробом мужа, у нее подкашивались ноги, два человека ее под руки держали. Да, она тихо и обильно плакала на похоронах Ярослава Диомидовича, стоя рядом с Тоней и вцепившись в ее руку, – странная пара на самом-то деле: две любовницы, две матери его детей с разницей в тридцать три года – правда, один ребеночек еще не успел родиться – и при этом как бы мачеха и падчерица, совершенное безумие… А у Тонечки в животе то ли племянник Алеши, если по паспорту, то ли братик – если по крови. Так вот, Римма Александровна эту предпоследнюю горесть вынесла стойко – наверное, ей придала крепости весть о том, что Алеша ушел от Лизы, которую она в последние годы вслух называла ведьмой, – совершенно непонятно за что. За бархатную учтивость, за сладчайшее льдистое «да, да, конечно, дорогая Римма Александровна» – при полном нежелании общаться и вообще видеть, слышать, вспоминать, принимать в расчет.

Кстати, некролог Ярославу Диомидовичу подписали не только Устинов и Романов, но и Черненко с Тихоновым. И, соответственно, всё Политбюро и Секретариат ЦК. Но про Межведомственное Управление специальных разработок в некрологе не было ни слова. Написали, как Алексей и предполагал: выдающийся ученый, организатор науки и промышленности. Всем стало понятно, какой силой на самом деле был Ярослав Диомидович, и это давало надежду на то, что он и после смерти останется силой; во всяком случае, его людей отовсюду не погонят, как пророчила Генриетта Михайловна. Алексей в уме показал ей язык: ничего, мы еще в коллегию Управления войдем! Она, разумеется, была на похоронах, статная и сухая, в темно-синем пиджаке с золотой лауреатской медалью, и разные седовласые товарищи пожимали руку и Римме Александровне, и ей, и это было странно до какого-то черного английского юмора. Оля тоже была. Красиво причесанная, в строгом платье ниже колен и во вроде бы простых, но очень элегантных туфлях-лодочках. Маленькая брошь, лаконичный серебряный перстень. Чудо. И не подумаешь, что это студентка Строгановки, дружит с дворничихой и на газовой горелке гнет медную проволоку. Оля подошла к Тоне и Римме Александровне. Тоне пожала руку, а Римме Александровне что-то шепнула на ухо, отчего та обняла ее и поцеловала. Алексей увидел, что Оля чуть-чуть похожа на Тоню: носом, скулами, разрезом глаз. Самое смешное, что была и Лиза. Алексей ей, конечно, не сообщил, кем ему на самом деле приходится Ярослав Диомидович, и про похороны не сказал, но она сама узнала и заявила, что придет. Почему? «А вот нипочему. Имею право. Не возьмешь с собой на машине – сама доберусь». – «Хорошо, хорошо, поехали». Они стояли рядом, но не совсем. Пространство размером в человека было между ними. Алексей высматривал Бажанова, его не было: он только потом, послезавтра от этого дня, узнал почему. А Лиза внимательно смотрела на Олю. Потом подошла к гробу, положила цветы, демонстративно перекрестилась, повернулась и ушла, не дожидаясь начала панихиды. Пошла, громко цокая каблуками, навстречу товарищу Устинову в маршальском мундире, который как раз входил в зал со всей свитой. Товарищ Устинов кивнул ей и даже покосился в ее сторону, проводил глазами: она все-таки была очень красивая, несмотря на красное пятнышко под носом.

Алексей подумал, как смешно все тут собрались: мама, Генриетта, Лиза, Тоня, Оля, он сам… У него в уме вдруг завертелось что-то вроде рассказа или даже повести, условное название «Панихида». Вот написать бы, как у гроба собрались люди, связанные таким узлом отношений. Вот стать бы журналистом, как муж Сотниковой, и жить в свое удовольствие, без диссертаций, допусков, секретностей, испытаний и интриг. «Но тогда бы, – разумно охладил сам себя Алексей, – он бы не попал в круг избранных и никакого тебе узла людей и отношений».

Ну и конечно, как всегда с ним бывало, он как будто сбоку удивлялся сам на себя: «Лежит в гробу человек, которому я мало что обязан работой и карьерой, – человек, который, оказывается, был моим отцом, а я об этом узнал только три дня назад, после его смерти… Но я не плачу и не схожу с ума, я думаю о том, как стать членом коллегии Управления, о молоденькой Ольге с ее потрясающими руками, о невыносимой Лизе, о том, что надо бы непременно хоть двумя словами почтительно переброситься с Шибаевым, попасться на глаза Устинову и вообще о всякой херне вроде повести под названием “Панихида”. Ну что я за скотина бесчувственная?» Но в словах «скотина бесчувственная», адресованных самому себе, было столько симпатии и любви, что Алексею стало еще стыднее, и он заставил себя перестать об этом думать.

Да. В общем, мама мужественно перенесла смерть Ярослава.

Но через полтора года смерть Любови Семеновны повергла ее в полное отчаяние. Очень театральное – она рыдала, голосила, чуть ли не головой билась о край гроба, покрывала поцелуями желтое морщинистое лицо покойницы и вскрикивала: «Любочка, Любашечка моя!» Театральное, но все же искреннее. Не совсем понятно почему. Кто была эта Любовь Семеновна? Задушевная подруга, родная сестра? Нет, писклявая старушка с румяными щечками и глупыми рассказами, дальняя родственница, вот и все. Нет, не все. Алексей понял: это последний человек, для которого Римма Александровна была богиней и королевой. Папа, кандидат искусствоведения, который не мог надышаться на хрупкую беленькую красавицу дочь. Важный художественный критик Колдунов, от которого ее увел молодой сталинский нарком Перегудов. Его друг, гений радиотехники Ярослав Смоляк. Сын! Сын Алеша, который смотрел на нее сияющими глазами. И вот, наконец, Любовь Семеновна. У сына своя королева, а остальные умерли.

Похоронив Любовь Семеновну, мама не то чтобы постарела, а как-то внутренне сжалась, ссутулилась, растерялась и оробела, хотя ей еще не было шестидесяти. Пятьдесят восемь с половиной, вот. Когда к ней переехали Оля и Алексей, она наконец затеяла перестановку.

30.

Это слово Алексей впервые произнес в ноябре семьдесят пятого, через два месяца после смерти отца. Он уже был аспирантом. Он все-таки хотел, чтобы в квартире что-то переменилось, чтобы у него появилась своя комната, а не десятиметровая каморка под боком родительской – теперь уже только маминой – спальни.

Мама встречала его намеки тяжелым молчанием. Он, конечно, хотел переселиться в кабинет отца, тем более что там был большой диван, на котором отец довольно часто спал. Алеша для начала сидел там, занимался за отцовским столом. Но мама не давала его очистить от папиных вещей – красивых, но бессмысленных часов с крутящимся маятником, чернильниц, стаканов с карандашами, старых книг стопками. Алеше они мешали, а мама становилась в дверях и со слезами на глазах, иногда даже промокая глаза платком, смотрела, как он сдвигает все эти вещи на угол. Отцовский письменный стол был большой, с широкой столешницей: бежевая дубовая рама, а в середине зеленоватый дерматин, гладкий и уже ничем не пахнувший. Алеша помнил, как сидел у папы на коленях и носом терся о стол, вдыхал новенький запах кожзаменителя. Мама чуть не плакала. Тогда он, вздохнув, собрал тетрадки, встал из-за стола и вышел из кабинета, молча обойдя маму, которая стояла у двери.

Мама сказала: «Погоди. Сядь пока позанимайся в гостиной. Давай подумаем, куда тебя переселить…» Не «в какую комнату», а именно «куда».

В гостиную он тоже был бы согласен перебраться. Но мама и с этим тянула. Потому что из гостиной, если бы это стала Алешина комната, она не могла бы пройти в отцовский кабинет в любую минуту. Например, ночью, если Алеша спит. Тем более если он женится и будет спать с женой. Вот ей захочется, накинув халат поверх ночной рубашки, пройти в кабинет Сергея Васильевича, зажечь бра над диваном и сидеть, чувствуя, как потихоньку согревается под ее спиной прохладная обивка диванной спинки. Или сесть за его письменный стол, зажечь лампу, выдвинуть ящики, поразбирать его записки – он любил что-то черкать на клочках и потом складывать в стол.

В столовую? Как-то глупо, чтоб сын, студент, занимал комнату в тридцать пять метров, а мама будет жить в крохотной спаленке.

Потом, когда они с Лизой стали жить в своей квартире, а у мамы прижилась Любовь Семеновна, Алеша предлагал маме, чтоб она устроила себе спальню в кабинете. Нет, тоже не годится. Кабинет отца жалко трогать.

– Ты что, хочешь устроить дом-музей? – однажды спросил он. – И на дом повесить мемориальную доску? «Здесь жил и работал выдающийся советский кто-то там»?

– Да! – громко сказала мама. – Выдающийся организатор оборонной промышленности и видный ученый тоже. Министр, между прочим! Министерство было создано специально для него, имей в виду!

– Ну да, да, да, – покивал Алексей. – Или он его создал для себя, так вернее.

– Тем более! – сказала она. – Это еще большее признание! Помнишь, сколько ему лет было? Доску я, конечно, пробью…

Доску она, конечно, не пробила. Потому что министр Перегудов хоть и был молодым сталинским министром, но не был ни академиком, ни Героем Соцтруда, ни лауреатом Ленинской премии (две Государственных не в счет). Поэтому, кстати, некролог ему полагался не в «Правде», а в «Известиях». С весьма достойными подписями (Косыгин, Гречко и Устинов), но без фотографии. Но главное, конечно, не в этом, а в какой-то странной отставке, и Римме Александровне на это даже намекнули. Но ладно, дело давнее.

– Что же там за дело? – спросил Игнат.

– Вот что мне рассказал один, скажем так, источник, близкий к кругам, – сказала Юля. – Есть, говорит, такой старый анекдот. Миллионера спрашивают, как он разбогател. «О, – говорит он, – только труд, только working hard, я иду по окраинной улице, у меня в кармане десять центов, вижу яблоки по центу штука, покупаю на все деньги, бегу в центр, продаю их по пять центов штука, возвращаюсь, покупаю пятьдесят яблок, опять бегу в центр, вот у меня уже два с половиной доллара, и вот так бегаю целый год, к концу года у меня уже свой бизнес, своя фруктовая лавочка…» – «И что потом?» – «А потом умер мой дядя и завещал мне миллион». И вот точно то же самое: «Как вы сделали атомную бомбу?» – «О, это огромный труд, мы собрали лучших ученых, построили заводы, лаборатории и полигоны, мы сделали несколько фундаментальных открытий, мы работали день и ночь…» – «И что потом?» – «А потом разведка привезла нам чертежи». И нечего патриотично морщить носик! Промышленный и научный шпионаж был всегда. У них в секретных лабораториях сидят наши кроты, у нас – ихние. Мы скоммуниздили у американцев атомную бомбу. Они скапитализдили у нас водородную. Нормальный ход. Помнишь, Хлудов говорил Алексею про Слуцкого, Абрама Ароновича, своего учителя? Слуцкий – отец советского промышленного шпионажа. То есть не зря к Алексею приходил именно Хлудов, выспрашивал о Бажанове. Ведь Бажанов на самом деле работал на… я точно не знаю на кого, но он на самом деле встречался со связниками. На чем и погорел, но умер с почетом. Понимаешь, сейчас не те времена, чтобы такого человека судить и расстреливать. Вонищи будет на весь свет. Зачем? Инсульт, и все дела. Вот Хлудов и пытался понять, что знает Алексей. Но Алексей оказался вне самых цепких подозрений. Базиленко уже умер – или ему помогли? За усердие не по разуму. Говорил же Хлудов: «Не ябедничайте. Все, что нам надо, мы разузнаем сами!» Это ведь предупреждение: не лезьте вы в наши дела! Хлудову надо было понять, что знает Алексей и вообще что он за птица, имея в виду его папашу. Вывод Хлудова: не опасен. Самовлюбленный надутый индюк, как справедливо отмечала в беседе с особистами его бывшая жена Лиза – тогда еще не бывшая, а вполне актуальная, кстати… Корчит из себя чучело гороховое, этакого enfant terrible, но на самом деле жадный карьерист и ловкий интриган, хотя невеликого масштаба. При этом по-настоящему увлечен работой, гонит от себя бытовые раздражители, действительно очень талантлив, но считает себя гением. В личных отношениях скорее трус. Жене изменяет только в ответ на ее плохое поведение. Как бы баш на баш. Может стукануть на коллегу, но потом будет долго переживать и каяться. Вольно! Закури! Пусть живет и работает на благо нашей великой родины. Но бывают роковые случайности, ужасные совпадения…

– Какие?

– Потом, потом.

– Погоди, – сказал Игнат. – Вот ты тут сказала: «что за птица Алеша Перегудов, имея в виду его папашу». Ты что имела в виду?

– Да, да, да. Я говорила, что там мутная история. Наши украли у англичан новейшую аппаратуру – по компетенции министра Перегудова. По его Минспецприбору. Радостно стали в ней копаться-разбираться. И вдруг как по голове поленом – там наши секретные перспективные разработки. Кто-то продал. Вот тут товарища Перегудова на всякий случай вывели за режим, а потом и вовсе отставили. Ну а когда уже предметно вышли на канал связи, товарищ Перегудов совершенно случайно передозировался каким-то сильным сердечным лекарством. Сам, что характерно. Никто его не травил. Это надо иметь в виду. Сам. Всё сам.

– А почему внезапно умер Смоляк?

– Да понятия не имею! – вдруг почти истошно захохотала Юля. – Да черт его знает!

Потом резко замолчала, перевела дух, уставилась в угол.

– Ты чего? – Игнат тронул ее за рукав.

– Ничего. Так, взгрустнулось. – Она улыбнулась нежно и любовно. – Мне очень жалко, что я тебе это рассказала, Игнашенька. Прости меня, мой хороший. Помнишь, я тебе объясняла, что мужики любят красоваться перед бабами разными секретами, отсюда и беда. Вот выходит, и бабы тоже такие же. Теперь я буду волноваться, что ты сболтнешь. Что ты произнесешь эти три фамилии рядом: Перегудов, Смоляк, Бажанов. И еще начнешь намеки делать. Не делай этого, ради меня, пожалуйста…

У нее скривился рот. Казалось, она сейчас заплачет. Они обнялись и прижались друг к другу, ласково и испуганно, как старенькие муж и жена во время войны или как маленькие дети, брат и сестра, во время грозы.

31.

Лет через пять в дверь квартиры Перегудовых позвонили.

Был ранний вечер, все были дома: Алексей, Оля и Римма Александровна.

Оля занималась в своей мастерской, ее оборудовали в бывшей Алешиной комнате, в самой маленькой, которую Лиза называла кладовкой или каморкой, где потом долго жила Любовь Семеновна.

Римма Александровна сидела у себя и читала роман Рыбакова «Дети Арбата». Ее уже давно переселили в кабинет, она там ничего не стала менять, диван там был широченный. Гостиная осталась гостиной, а Алексей и Оля из огромной столовой сделали просто свою комнату: там хватило места и для двуспальной кровати за старинной ширмой, и для небольшого стола перед диваном, и для книжных стеллажей, для кресел, для платяного шкафа ближе к кровати – тридцать пять метров все-таки. Алексей лежал на диване с записной книжкой и что-то в ней черкал, в прямое нарушение должностных инструкций: ибо все свои записи он обязан был, во-первых, делать только на работе в специальных тетрадях, а во-вторых, в конце рабочего дня сдавать эти тетради секретчикам.

Ну а в пятой комнате, бывшей спальне Риммы Александровны и ее покойного мужа, соорудили такую, что ли, аварийную малую гостиную. Чтоб в случае чего не мешать Римме Александровне, потому что большая гостиная оказалась смежной с ее спальней. Опять же для гостей, если кто-то захочет остаться ночевать или приедет из другого города. Пока, правда, таких случаев не было, но тем не менее.

Итак, раздался звонок. Алексей отворил дверь.

На пороге стоял пожилой, обыкновенно одетый дядя. На нем были темное драповое пальто, серая кепка, узкий шарфик, темно-серые брюки и простецкие ботинки на шнурках.

Он спросил:

– Простите за беспокойство, Алабин Петр Никитич здесь живет?

– Нет, вы ошиблись, – вежливо улыбнулся Алексей.

– Странно. – У визитера был наготове листок из блокнота. – Вот, адрес правильный.

– Постойте. Кажется, он был художником? – Алексей вспомнил давний разговор с генералом Хлудовым.

– Да, да! – обрадовался незнакомец. – Известный в свое время живописец!

– Да, здесь раньше жил художник. Кажется, он куда-то переехал… То есть он точно переехал, поскольку здесь теперь живем мы. Я вам советую сходить в домоуправление. Там вам скорее помогут. Мама! – крикнул он в глубину квартиры. – Управдом в каком подъезде?

– В первом! – крикнула в ответ Римма Александровна.

– В первом подъезде управдом. У него все эти сведения.

– Спасибо, – сказал визитер. – Понял. То есть Алабин продал вам эту квартиру?

– Да нет, – сказал Алексей, – что вы. Такие квартиры не продаются!

– Да? – удивился визитер. – А почему?

– Вот как-то так получается, – иронически развел руками Алексей. – Ваш художник эту квартиру сдал, и мы в нее въехали.

– Ага! То есть он вам ее сдает? Он жив, выходит? Или наследники?

– Я не знаю. Он ее сдал государству.

– Ага. То есть он сдает ее государству, а государство сдает вам? Хитро!

– Подождите. – Алексей поморщился. – Что тут хитрого? Любой советский человек знает, что жилплощадь дает государство. Ну за исключением кооперативов, конечно…

Визитер хмыкнул.

Тут Алексей снова посмотрел на него и увидел, что одежда на нем вроде бы совсем простая, но при этом высочайшего, отменного качества. Кепка из тонкого серого твида, шелковый шарф, отлично скроенное пальто и даже ботинки, хоть круглоносые и на шнурках, но явно импортные и очень дорогие. Перед Алексеем стоял не просто дяденька, а настоящий джентльмен.

– Я не советский человек, – сказал джентльмен. – Я подданный Ее Величества.

Интермедия. Дача

1.

Юля позвонила во вторник и сказала, что в следующий раз, то есть в четверг, они начнут работать поздно, когда стемнеет. Игнат не стал спрашивать, что случилось. Она пришла в восьмом часу. На ней была шляпка с вуалью.

Игнат хотел помочь ей снять пальто, но она сказала:

– Я обещала, что мы поедем на дачу Сталина. Я заказала машину ЗИМ, есть такая фирма, подача ретро-автомобилей. Давай, собирайся.

– Уже заказала?

– Да, ждет внизу. Понимаешь, я хочу понять, что чувствовал министр Перегудов, когда ехал к Сталину на дачу. Ему было назначено на двадцать два сорок пять. Министерский ЗИМ. Потом его, кажется, пересадили на другую машину, с другим шофером, но я уверена, что это тоже был ЗИМ.

– А где твой муж? Он тебя отпустил вечером?

– Муж, как положено хорошему мужу, в командировке! – засмеялась Юля.

У нее иногда появлялась такая слегка издевательская манера, и непонятно было, шутит она или говорит всерьез.

– Как тебе моя шляпка? – спросила она, смотрясь в зеркало. – Хочу почувствовать себя в той эпохе.

– Но кем почувствовать? – возразил Игнат. – Если ты хочешь перевоплотиться в министра Перегудова, то надо надевать френч, генеральский мундир. Перегудов же генерал-лейтенант. Или строгий костюм.

– Нет, – сказала Юля на полном серьезе. – К Сталину лучше мундир. Но я все равно поеду в шляпке.

– Да, вот еще вопрос, – сказал Игнат. – Кто у нас рассказчик?

– Автор, конечно!

– Это скучно. Это восемнадцатый век. Девятнадцатый тоже, впрочем. Великая русская литература до Достоевского и Чехова. Рассказчик – особая фигура.

– Хорошо, – согласилась Юля. – Рассказчик – не абстрактный автор, а конкретная я. Перевоплощающаяся женщина. Какое длинное и неудобное слово. Перевоплощающаяся! Смешно. И, однако, это так.

– В кого ты сейчас перевоплотишься?

– В шпионку. В советскую внутреннюю.

– Мату Хари?

– Фигушки тебе! Мату Хари расстреляли! Не желаю! В советскую удачливую Мату Хари. Поехали. Только мне надо письнуть на дорогу.

Когда-то Игната слегка раздражало такое навязывание физиологии, как он это называл про себя. А потом понравилось. Он видел в этом не просто «нестеснительность», а нечто более важное – «нестеснённость», то есть свободу и искренность и даже чистоту. Чистому всё чисто.

– Мне тоже надо! – сказал он.

ЗИМ был длинный и очень удобный. Настоящий лимузин, со стеклянной перегородкой между водителем и пассажирским салоном. Они сидели на заднем сиденье, даже, лучше сказать, на диване, удобно вытянув ноги. Пол в салоне был совсем плоский и застлан коричневым ковром. Ехали по Профсоюзной, потом свернули на Нахимовский и дальше по прямой, по Ломоносовскому и Минской, пока не повернули на Староволынское шоссе. Странно представить себе, что когда-то это был пусть не далекий, но пригород, и не было этих страшных многоэтажных домов.

Свернули в узкий проулок. Остановились, не доезжая до забора. Постояли минуты две. На шум работающего мотора калитка открылась, вышел какой-то мужчина. Юля выскочила из машины, долго с ним разговаривала. Потом обернулась и помахала рукой Игнату. Он вышел и подошел к ней.

– Мы туда не пойдем, – сказала Юля охраннику. – Мы посмотрим в окна издалека.

– Там ничего нет, – сказал охранник. – И никого нет. Чего смотреть?

– Ну и тем более! Спасибо. – Она силой впихнула ему в ладонь пачку денег.

– Только недолго, – сказал он. – Идемте.

– Недолго, недолго, – говорила Юля.

– Вот здесь стойте, – сказал охранник. – Вон дом. Дальше нельзя.

– Хорошо, хорошо. – Она достала два бинокля, один протянула Игнату.

Окна зажглись. Но охранник ничего не заметил.

В бинокль видно было, как Сталин в заношенном домашнем френче сидит у стола, а в комнату входит Перегудов в генеральском мундире.

Юле Бубновой показалось, что она внутри картинки.

Но и министру товарищу Перегудову показалось то же самое. Что он внутри картинки, которую много раз видел в журнале «Огонек». Сталин сидит за столом, с трубкой в руке, читает раскрытый том в красной обложке.

– Здравствуйте, товарищ Сталин!

Сталин усмехнулся, глядя на Перегудова. Особенно на его короткие усики щеточкой, под носом, по тогдашней очень странной советской моде – мы же помним, у кого были самые знаменитые усики щеточкой.

– Здравствуйте, товарищ Перегудов, – сказал он. – Вы, наверное, удивляетесь, почему это товарищ Сталин смеется. Но я смеюсь не над вами. Я был в городе Вене в тысяча девятьсот тринадцатом году. Вы немного похожи на одного моего знакомого. Из тамошних. Ну, не будем уточнять. Интересный был человек. Правда, потом плохо кончил. Очень плохо. Но к вам, товарищ Перегудов, это не относится, вы только не беспокойтесь. Вы мне скажите, этот ваш гражданин Смоляк Я. Д., который арестован по подозрению в шпионско-диверсионной деятельности… Что вас заставляет так за него просить?

– Интересы дела, товарищ Сталин. Инженер Смоляк Я. Д. – выдающийся ученый и организатор производства в одно и то же время, это очень редкое сочетание, товарищ Сталин. Таких людей мало.

– Вы говорите как по бумажке, товарищ Перегудов. Это неприятно.

– Простите, товарищ Сталин…

– Ничего, ладно. Вы, наверное, считаете его гениальным ученым? Этого вашего друга?

Перегудов кивнул.

– Так. Значит, он гений? – Сталин посмотрел на потолок.

– Да, товарищ Сталин. В области специального приборостроения он гений. Даю вам честное слово.

– А вы не преувеличиваете, товарищ Перегудов? Немножко, а?

– Он гений, – повторил Перегудов.

– Хорошо.

Сталин пододвинул к себе листок бумаги, взял из стакана карандаш. Написал: «Инженера директора завода 817 Смоляка отпустить, дело уничтожить, заявителей проверить. И. Ст.».

Нажал кнопку. Вошел Поскребышев.

– Товарищ Перегудов, прочитайте и отдайте товарищу Поскребышеву.

Перегудов прочитал.

– Товарищ Сталин, его арестовали вместе с женой.

– Дайте сюда. – Сталин пошевелил пальцами.

Перегудов отдал листок Сталину.

Между словами «Смоляка» и «отпустить» Сталин вписал «и его жену». Вернул бумагу Перегудову. Тот встал боком, чтоб не оказаться к Сталину спиной, подшагнул к Поскребышеву и передал листок.

– Позвони в МГБ, пусть они его с женой сейчас прямо домой везут, – сказал Сталин Поскребышеву. – А вы, товарищ Перегудов, посидите еще…

Поскребышев ушел.

– Спасибо, товарищ Сталин.

– Это вам спасибо, товарищ Перегудов. Вы мне возвратили веру в советского человека… А почему у товарища Смоляка Я. Д. жена немка? Как такое могло произойти? Особенно в последние дни войны с немецко-фашистскими захватчиками?

– Я не знаю точно, товарищ Сталин. Но я думаю, он просто ее полюбил. Товарищ Сталин, вы нам говорили, что советские люди свободны от унизительного чувства расовой ненависти к немцам. И что Гитлеры приходят и уходят, а немецкий народ остается.

– Кому это вам я говорил?

– Нам, советскому народу.

– Ну и что?

– Я думаю, что он просто встретил красивую и умную молодую женщину, она инженер с завода «Сименс», а товарищ Смоляк обследовал их оборудование… Познакомился и просто полюбил, и она его полюбила.

– Думаете, просто? – спросил Сталин. – Почему вы думаете, что любовь – это просто? На этот счет существуют разные мнения. Одни считают, что мужчина любит женщину за красоту. Но нельзя же влюбляться во всех красавиц! Вы что, когда видите на улице красивую женщину, прямо бегом за ней бежите? – Он засмеялся. – Правда, один мой близкий знакомый так и поступает, но его за это строго накажут, вот увидите… Другие считают, что женщину любят за сильную фигуру, за широкие бедра и большую грудь, извините за выражение, с целью создания здорового потомства. Но это немарксистский подход. Нельзя сводить отношения социальных индивидуумов к чистой биологии. Но диаметрально противоположный подход тоже неверен. Чрезмерное подчеркивание духовной стороны любви приводит нас к идеализму и поповщине. Вы как думаете, товарищ Перегудов?

– Вы правы, товарищ Сталин.

– Я вас спрашиваю не о том, прав товарищ Сталин или нет! Я вас спрашиваю о том, как вы лично думаете, как вы сами думаете. Вы подумайте, а я пока закурю.

Перегудов покрылся испариной. Весь, от шеи до лодыжек.

Сталин вытащил из пачки две папиросы, сломал их, вытряхнул из них табак в трубку, примял пальцем, чиркнул спичкой, окутался дымом:

– Ну, я вас слушаю, товарищ Перегудов.

– Я так думаю, товарищ Сталин, – сказал он. – Насчет идеализма не знаю, потому что в философии не силен. А вот в практической плоскости так. Доброта, ум и другие высокие душевные качества по-настоящему проявляются в ходе семейной жизни. То есть не сразу. Иногда в течение нескольких лет. Особенно это касается заботы, верности, преданности. Поэтому мне кажется, когда человек говорит, что я, дескать, полюбил ее за ее доброту, верность и заботливость – он немного лукавит. На самом деле он полюбил ее за что-то другое. Мне так кажется.

– Интересно, товарищ Перегудов… Это надо иметь в виду. Тонкое наблюдение. Так за что же он ее полюбил? Я имею в виду и обобщенного человека, и конкретного инженера Смоляка Я. Д.

– Наверное, эта немецкая девушка ему кого-то напоминала. Кого он любил раньше.

– Кого?

– Какую-то женщину в детстве. Я должен вам признаться, товарищ Сталин, что я второй раз женат.

– Ничего страшного. Я тоже был женат два раза. Это случается. Ну и что?

– Первый раз я женился просто на девушке из соседнего двора. А второй раз я увидел в Москве девушку, которая мне напомнила все сразу. И артистку из кино, и медсестру, которая мне бинтовала ногу, когда я в детстве вывихнул лодыжку, и пионервожатую, и учительницу в первом классе… Они мне все нравились, а когда я ее увидел, я просто сразу влюбился.

– А маму вашу она вам не напоминала? – вдруг сощурился Сталин. – Главная любимая женщина в жизни мужчины – это ведь его мама, так? Так мне говорил один неглупый старик, в той же Вене, в том же тринадцатом году.

Перегудов вспотел еще сильнее. Римма Александровна совсем не напоминала маму.

– Нет, товарищ Сталин.

– Точно?

– Точно. У меня мама была черноволосая, смуглая. Такая, как у нас в поселке говорили, цыганистая. Вот как моя первая жена. А эта девушка, которая теперь моя жена, – беленькая, блондинка.

– Ну, пускай так, – сказал Сталин. – Но главное, конечно, в том, что любовь – очень сильное чувство. С ним надо уметь работать.

– Любовь побеждает смерть! – сказал Перегудов.

– Кто сказал? – несколько даже раздраженно возразил Сталин.

– Вы сказали, товарищ Сталин. Вернее, написали. На книжке Максима Горького «Девушка и смерть». Эта штука посильнее «Фауста» Гете. Любовь побеждает смерть.

– Да? Ишь ты. Откуда вы знаете?

– В учебниках есть, товарищ Сталин. И в книжках Горького. Снимок с той самой страницы.

– Черт. Написал, чтоб сделать приятное старому дураку! Ну и немножко над ним посмеяться, конечно. С долей иронии, так сказать. Уж слишком сильно он считал себя великим писателем. А они всерьез восприняли. Тоже дураки! И вы, товарищ Перегудов, тоже туда же. Даже удивительно. Вы ведь ученый человек, крупный конструктор! Головой думать умеете? Неужели вы считаете, что товарищ Сталин на самом деле думает, что эта пошлая слащавая стихотворная повестушка про парня с девкой выше «Фауста» Гете? Горький там пытается смачно описывать, как парень девку целует до синяков, взасос… И вот такая мещанская порнография с претензией на глубокомыслие могла на полном серьезе понравиться товарищу Сталину, вы так считаете? Кстати говоря, Горький спер своего «Буревестника» у малоизвестной русской поэтессы Закревской-Рейх. Товарищи из НКВД провели исследование. Я его после этого перестал уважать. Кстати, она не родственница Зинаиды Райх?

– Простите, товарищ Сталин, не знаю, кто такая Зинаида Райх.

– А где ты был, Перегудов, в тридцать седьмом году? – Сталин вдруг перешел на «ты».

– Мне было двадцать четыре года, товарищ Сталин. Я был курсантом Высшего военного училища связи.

– Понятно, – неопределенно сказал Сталин и снова поднес спичку к своей погасшей трубке.

Перегудов сидел, боясь шелохнуться. У него сильно защекотало под левой коленкой, сзади. Наверное, ноги в генеральских галифе вспотели и пот затек под коленки. Но он сам себе поклялся своей жизнью, здоровьем жены, здоровьем и счастьем будущего ребенка, которым была беременна его жена, а также благополучием первой жены, счастьем дочери Тони от первого брака и успешными испытаниями прибора РЛСВД-ПЕ-2-13, что не пошевелится.

– Никакого чувства юмора у людей! – в сердцах сказал Сталин и дунул в погасшую трубку, которую держал в руке.

Пепел взлетел сизым облачком с мелкими белыми хлопьями.

Медленно стал оседать на стол красного дерева седой пыльцой, на галифе Перегудова – невесомыми кусочками сгоревшего табака. Теми самыми хлопьями.

Перегудов сидел каменно, глядя на Сталина. Сталин поглядел ему в глаза и сказал:

– У вас что-то где-то чешется, товарищ Перегудов. Почешитесь, наконец! И отряхните штаны, некрасиво так сидеть!

Перегудов почесал под коленкой. Ладонью смел пепел с колен.

– Так на чем мы остановились, товарищ Перегудов. Тихо! Не говорите ничего, я сам вспомню! Вот. Мы с вами остановились на любви. Что же такое это ваша любовь, которая что-то там побеждает? – Он засмеялся. – Но не о победах речь. Что она такое, как сказал бы какой-нибудь классический немецкий философ, an und fur sich, вы знаете немецкий? Не знаете. «В себе и для себя». Любовь как таковая. Ну, что молчите? Не знаете? Я тоже не знаю. Загадка.

Дверь без стука открылась, и вошел худощавый старик в белом халате. В руках он держал поднос, на котором стояло два стаканчика – один с прозрачным напитком розового цвета, а другой – с чем-то бело-бежевым, вроде жиденького кофе с молоком.

– Мне кажется, от разгадки что-то зависит, – продолжал Сталин. – Зависит что-то очень важное.

– Porcja nocna, – сказал старик, ставя поднос на стол и подавая Сталину стаканчики, сначала белый, а потом розовый.

– Dzięki, – сказал Сталин. Выпил. Показал старику на Перегудова: – To jest generał Peregudov, minister.

– Bardzo przyjemno, – сказал старик, составляя стаканчики обратно на поднос.

– Профессор Забело-Леховский, – сказал Сталин. – Даже, кажется, академик. Крупный биохимик. Создатель лечебно-питательных смесей. Русским владеет свободно. Это я для себя немножко упражняюсь.

– Очень приятно! – Перегудов вскочил со стула и поклонился старику.

Тот кивнул и вышел.

– Мечтаю раскрыть тайну любви, – повторил Сталин. – Это важно для управления государством на пути построения коммунизма. Возможно, профессор Забело-Леховский Казимир Янович нам поможет. Тут не только социальные и психологические условия, тут какая-то биохимия. Но пока это мечты. А вот вы часто мечтаете? Или вот, скажите, вы, наверное, мечтали задать товарищу Сталину какой-то особенный вопрос? Задавайте. Можете задать мне любой вопрос, и я обещаю, что ничего с вами не случится. Был такой детский стишок поэта Маршака: «Я клянусь тебе жизнью и троном своим: если ты виноват предо мной, из дворца моего ты уйдешь невредим и прощенный вернешься домой». А тут и вовсе никакой не дворец, – засмеялся он. – Просто дача!

– Мечтал, – сказал Перегудов. – Один человек из спецчасти рассказал, что в Германии во время войны был один наш разведчик под видом власовца. Игорь Миклашевский, чемпион по боксу. Сын знаменитой артистки. Что он втерся в доверие к Гитлеру. И что он в сорок третьем году сообщил в Центр, что может убить Гитлера и Геринга. А Центр ему запретил.

– И в чем вопрос? – усмехнулся Сталин.

– Это правда или легенда?

– Это правда, товарищ Перегудов. Вы, конечно, спросите меня, почему Центр запретил убивать главного преступника мировой истории, изверга и мерзавца, врага СССР и всего прогрессивного человечества. А вот вы сами как думаете? – Сталин впился в него желтым взглядом и запыхтел трубкой.

– Я думаю, – сказал Перегудов. – Я думаю так. Думаю, что этот разведчик был не один. Что была большая сеть советских разведчиков. И что провал покушения вызвал бы провал всей советской разведки в Германии и не только.

– Да ну! – сказал Сталин. – Сеть! Полтора человека. Можно было бы рискнуть. Гитлера прикончить! Это же вообще мечта всего советского народа, всей нашей армии, всех союзников и всего мира… Ну, не буду вас больше мучить, товарищ Перегудов. Отвечаю. Если бы героический боксер товарищ Миклашевский убил Гитлера и заодно Геринга, то тут возможны два варианта. Первый: немцы заключают сепаратный мир с союзниками. В итоге мы получаем полный гарантированный жестокий разгром. Второй вариант – немцы не заключают сепаратный мир, а просто прекращают войну. В итоге мы не получаем страны народной демократии, то есть не получаем половину Европы. Какой вариант хуже? Оба хуже, товарищ Перегудов. Потому что во втором варианте мы получаем полный гарантированный мягкий разгром от западного мира в течение ближайших десяти лет. Вот и весь ответ.

Сталин выковырял золу из трубки и продолжал:

– Больше того скажу, товарищ Перегудов. Когда немецкий полковник Штауффенберг затеял убить Гитлера в сорок четвертом году, мы уже вместе с американскими товарищами дали ему по рукам. Потому что в декабре сорок третьего года мы с президентом Рузвельтом уже договорились: вам, американцам, доллар в качестве единственной мировой золотой валюты, а нам – Восточная Европа. Если бы этот дурак Штауффенберг убил Гитлера, то американцы не смогли бы провести конференцию в Бреттон-Вудсе с этими фальшивыми делегациями европейских стран, не смогли бы получить золотой мировой доллар. Сами посудите, товарищ Перегудов: какое в сорок четвертом году могло быть правительство у Польши? А у Чехословакии? У Бельгии, у Франции, у Голландии и так далее? Это были так называемые правительства в изгнании, чепуха какая-то. Хорошая американская выдумка. Но если Гитлера убивают, – Сталин говорил увлеченно, взмахивал погашенной трубкой, – то германская армия тут же капитулирует. В освобожденных от оккупации странах создаются национальные правительства, которые будут отстаивать национальные экономические интересы! И хрен бы американцам удалось протащить свой план золотого мирового доллара. А Советская армия не смогла бы войти в Европу, потому что как будто бы и незачем теперь – Германия-то капитулировала! Так что хрен бы мы получили прочный пояс дружественных стран народной демократии от Польши до Болгарии. Больше того, товарищ Перегудов! Если немцы по своей воле освободят половину Польши, то нам, получается, надо отдавать вторую половину, то есть Западную Украину и Западную Белоруссию? А также Литву, Латвию и Эстонию? Вот так фокус! Поэтому покушение на Гитлера было крайне несвоевременно! Раньше надо было думать, господин полковник Штауффенберг! В тридцать третьем году надо было думать, когда вы Гитлера себе выбирали. А теперь мы играем, а не вы! – Сталин снова вытащил из коробки две папиросы и в своей манере набил трубку. Закурил, перевел дух. – Вам интересно?

– Очень, товарищ Сталин.

– А теперь попробуем ответить вот на какой вопрос… Кстати говоря, вы воевали, товарищ Перегудов? Непосредственно на фронте?

– Воевал, товарищ Сталин.

– Тогда мне понятен ваш интерес к товарищу Миклашевскому и всей этой истории. Вы воевали, видели кровь и жертвы советских людей и вот думаете: как было бы хорошо, если бы война закончилась раньше! Тем более что была такая возможность. А товарищ Сталин вам объясняет, что нет, надо было воевать дальше, посылать, фигурально выражаясь, в жерло войны все новых и новых солдат – для чего? Для того, чтобы получить пояс стран народной демократии? Чтобы помочь американцам установить гегемонию их валюты в странах капитала? А не идут ли они к черту? Особенно по сравнению с жизнями советских людей? Загадка. – И он внимательно посмотрел на Перегудова. – Идут или не идут? А? Товарищ Перегудов?

– Мне трудно судить, товарищ Сталин, – сказал Перегудов, но вдруг вспомнил, что Сталин ждет самостоятельного суждения. – Хотя, товарищ Сталин, я бы так сказал: история не имеет обратного хода.

– Верно, – неожиданно легко согласился Сталин. – Так вот вопрос: за что мы воевали?

– За нашу честь и свободу, за нашу великую родину! – Перегудов процитировал надпись на мосту Победы на Ленинградском шоссе. – Ну и конечно, за жизнь и счастье советских людей!

– Честь – понятие классовое, скорее, феодальное, – меланхолически сказал Сталин. – Хотя вот была опера «Сельская честь» композитора Пьетро Масканьи. Но это к слову, это неважно. А что такое свобода? А также жизнь и счастье советских людей? Я вам по секрету скажу, товарищ Перегудов, между нами: если бы Гитлер победил, жизнь советских людей существенно бы не изменилась. Я ведь знаю, как советские люди жили при фашистской оккупации. Нормально жили, это приходится признать. Небогато, голодновато, но жили, работали, рожали детей и даже ходили в кино. Вот евреи, – тут Сталин оживился и снова зажег спичку над погасшей трубкой. – Вот евреи да, были обречены на уничтожение. Многие были уничтожены на временно оккупированных территориях. То есть почти все евреи, кого застали фашисты, были уничтожены. Если бы фашисты победили, они бы уничтожили всех советских евреев. А русские и все прочие нееврейские люди приспособились бы к немецкой власти. Как они приспособились к советской власти после революции. Как приспособились к Романовым, к Ивану Грозному, к монголо-татарам и так далее вглубь веков. Что же это получается? Получается, что советские люди сражались с Гитлером ради спасения евреев?

Перегудов опять почувствовал, что покрывается испариной, и был готов уже кивнуть, хотя понимал, что этот кивок мог дорого ему стоить. Но и возражать было страшно.

– Нет, конечно. Это не исторично – так рассуждать, – успокоил его Сталин. – Но скажите мне, что кричали бойцы в атаке?

– За родину, за Сталина! – радостно воскликнул Перегудов.

– Вот именно. И это не пустые слова. Потому что, кроме евреев, фашисты уничтожили бы лично товарища Сталина и всё Политбюро. Ну и весь ЦК ВКП(б) и Совнарком. А также президиум Верховного Совета. Впрочем, это почти те же самые лица. Так что советский народ воевал не столько за свою честь и свободу – потому что никто не знает, что это такое, я, например, не знаю, – сколько за жизнь товарища Сталина и его верных соратников. Человек двести общим числом.

– А как же евреи? – неизвестно зачем спросил Перегудов.

– Евреи тут случайно затесались, – вздохнул Сталин. – Если бы евреев не было в СССР совсем или если бы Гитлер не был чудовищным антисемитом и относился бы к евреям примерно так же, как к грузинам или мордвинам, товарища Сталина он все равно бы повесил. Или сослал бы на далекий остров. Такова беспощадная диалектика общего и единичного в истории, товарищ Перегудов. Мы говорим «народ и родина», а выгоду от этого получают царь и его двор. Ну сами посудите, если бы Наполеон завоевал Россию, кому было бы от этого плохо, кроме царя? Или поляки в семнадцатом веке – та же ситуация. Недаром опера «Иван Сусанин» в оригинале называлась «Жизнь за царя». Именно за царя, а не за народ.

Сталин вычистил трубку спичкой, постучал ею о край пепельницы.

– Да, – вздохнул он. – Порою невыносимо тяжело сознавать, что все усилия и жертвы советского народа – и ваши, товарищ Перегудов, усилия по созданию новейшей военной радиотехники, – что все эти жертвы и усилия направлены только на то, чтобы товарищ Сталин продолжал спокойно сидеть в Кремле и вот на этой даче… Иногда от этого делается прямо тошно. Особенно когда подумаешь о Боге! – Сталин поднял глаза к потолку и помолчал. – Только вы всё это, что мы с вами тут обсуждали, никому не пересказывайте. Мой добрый совет! Допустим, вы скажете, что товарищ Сталин вам такую ересь говорил. Я отопрусь, – засмеялся он, – а вас расстреляют, это вам надо?

– Не надо, – прошептал Перегудов.

– Вот и хорошо. Дальше давайте про хорошее. У меня тоже есть мечта. Мне хотелось бы, чтоб у меня в гостях собирались разные приятные талантливые люди. Писатели, музыканты. Чтобы поэт Пастернак читал бы стихи, а пианистка Юдина играла бы Моцарта, Шопена и других композиторов. Мечты, товарищ Перегудов. А и то сказать, что худого в мечтах? Мечты освежают жизнь, придают ей игру, краску и будущий смысл. Вот товарищ Ленин говорил – надо мечтать! А господин Уэллс называл его кремлевским мечтателем – в хорошем смысле слова. Если бы в плохом смысле, мы бы не напечатали у нас в СССР его книжку тиражом в тридцать пять тысяч экземпляров. Можно было бы пригласить и писателя Мандельштама, хотя он человек недобрый. Злой человек, прямо скажу. Злобный насмешник. Посмотрите на мою руку, товарищ Перегудов. Видите, у меня худые старческие пальцы. И всегда были такие примерно. Только разве что без вот этой коричневой крупы. А чтобы «как черви, жирны» – никогда не было. И еще: «Тараканьи смеются усища» – ну что за глупое комикование, товарищ Перегудов? Что он, Корней Чуковский, честное слово? Ведь серьезный поэт. Хорошо чувствует классику и особенно античность. «Бессонница, Гомер, тугие паруса, я список кораблей прочел до середины…» Красиво, правда? Или вот: «Я не увижу знаменитой «Федры», в старинном многоярусном театре, с прокопченной высокой галереи, при свете – оп! Опля! – оплывающих свечей…» По-моему, очень красиво. Поэзия должна быть красивой. А тут вдруг, понимаете ли, товарищ Перегудов, какие-то корявые злобные детские обзывательства. Но я не злопамятный. Тем более что он все-таки исправился. Осознал ошибки и написал неплохие стихи про советскую жизнь и про товарища Сталина. Я бы его тоже пригласил. Но он погиб. Я, товарищ Перегудов, не хотел, чтоб он погибал. Все-таки мой тезка и настоящий мастер советской поэзии. Я думал, что он гений. Я спросил еще одного мастера поэзии, вот так прямо спросил, как вас насчет директора завода товарища Смоляка. Откуда у него, кстати, такое отчество дремучее? Ярослав Диомидович? Он из поповичей? Ну не знаете, и не надо. Вы ответили прямо, а вот мастер советской поэзии стал немножечко вилять и путаться в показаниях. Если бы я был поэт и у меня друг-поэт попал бы в тюрьму, я бы на стену полез… Скажите, а вдруг вы за товарища Смоляка Я. Д. заступились просто по дружбе, а? В глаза смотреть! Выпрямиться! Сидеть по стойке смирно! Испугался, товарищ Перегудов? Ну, ответ!

– Нет, товарищ Сталин. Я с ним дружу, но это не по дружбе. Товарищ Смоляк Ярослав Диомидович, по моему твердому убеждению, выдающийся талант, можно сказать, даже гений в области специального приборостроения.

– Вольно, товарищ Перегудов. Очень хорошо. Я же говорю, вы мне вернули веру в советского человека. На чем же мы остановились? На поэте Мандельштаме мы остановились. Товарищ Мандельштам был арестован и умер от голода и болезней на лагерном пункте. Я этого не хотел. Я написал товарищу Ежову: «Изолировать, но сохранить». Но то ли товарищ Ежов показал свое вражье нутро, то ли еще что-то. В русском народе это называется «эксцесс исполнителя». Ошибка, проще говоря. Ошибка, которая хуже, чем просто ошибка. Она стала преступлением. Я вижу, что вы немного устали, товарищ Перегудов. Но вы все-таки послушайте. Не каждый же день вам приходится беседовать с товарищем Сталиным! – И он засмеялся. – Ошибка стала преступлением. Таким образом, преступление хуже ошибки. Хотя Талейран считал наоборот. Он сказал по поводу казни герцога Энгиенского: «Это хуже, чем преступление, это ошибка!» Но о диалектике ошибки и преступления мы с вами поговорим позже. Если придется. А сейчас давайте на прощанье послушаем, как пианистка Юдина играет концерт Моцарта номер двадцать три.

Сталин подошел к проигрывателю, поставил пластинку.

– Зачем это? – спросил Игнат, когда они ехали в ЗИМе назад.

– Я хочу, чтоб Сталин наизусть читал Мандельштама, – сказала она. – И вообще, мне интересен именно Сталин – во всей недавней русской истории.

– Чем?

– Своей огромностью.

– Он же негодяй, подлец, мерзавец, убийца.

– Огромностью своей подлости и мерзости.

– Он же низкий садист.

– Вот и слово нашли… «Ужели слово найдено?» – как говорила Татьяна Ларина… Он садист, а я, наверное, мазохистка. Хотя не совсем. Впрочем, не знаю. Игнашенька… Ничего, что я так ласковенько? Игнаша, у меня было много хороших мальчиков. Плохих тоже, на самом деле. Они были скучные. Для меня скучные. Одинаково скучные, и плохие, и хорошие. Они ничего особенного не делали. Хорошие дарили цветы, провожали до дому, нежно держа мою руку, были такие ласковые и бережные. Особенно в койке. Нежно целовали мне все дела. Надевали презерватив или шепотом спрашивали: «Можно в тебя? У тебя какой день?» А некоторые интересовались, не обижает ли меня презерватив. Чудесные мальчики. Заботливые всегда и во всем, от промокших кроссовок до душевной ранимости. А плохие – они и есть плохие. Грубые, пьяные, глупые. Хамили, унижали, пренебрегали. Целовались с нечищеными зубами. Пихали в меня свои немытые штуки, напускали в меня своей липкой гадости. Безответственные. Не думали, что я могу запросто залететь. Или даже подцепить. Хорошие, плохие, а разницы никакой.

– В смысле?

– В смысле – ничего грандиозного. Знаешь, за что я полюбила Бориса Аркадьевича?

– Догадываюсь, – сказал Игнат. – Красиво ухаживает. Цветы у дверей квартиры. Каждое утро корзина роз. Машина у подъезда, специально для тебя и на весь день. Ложа в Большом театре. Обеды и ужины в дорогих ресторанах. Какой-нибудь миллионерский «Клуб не для всех». Подарки, конечно же. А?..

– Не только. То есть да, но в самом начале… Это не полюбила, это увлеклась. Вернее, привлеклась. А вот когда он иногда придет вечером и скажет: «Всё, порядок!» Мол, мы разорили, поглотили что-то там, купили и продали какую-то фирму или ловко перерегистрировались, и наши мелкие инвесторы пускай в жопу идут, – и я представлю себе кучу несчастных людей – и у меня сразу начинает все внутри дрожать и играть. Вот так он однажды мне рассказал, в первый раз. Случайно, в разговоре, в ресторане, я спросила, о чем он думает, почему такой сосредоточенный. Он рассказал, как они кого-то прихлопнули, то есть разорили. Так, что бывшему хозяину только застрелиться. Вот тут я его первый раз полюбила как мужчину. Сильно захотела. Просто смотрю на него, хочу его за руку взять и боюсь, что стисну ему ладонь и кончу прямо при всех. У меня с ним тогда еще ничего не было.

– Ты мерзавка? Негодяйка, моральная извращенка? – утвердительно спросил Игнат.

– Какие смешные слова.

– Тебе нужно грандиозное?

– Да.

– Но ты же ненавидишь совок, коммунистов и все такое?

– Я не путаю политику и секс.

– Ты бы дала Сталину?

– Я бы и Хрущеву дала, и Брежневу, до инсульта, конечно. Глупое слово – дала. Пошлое представление о женщине и вообще о любви. Я бы сама взяла. Добилась бы. Я бы его трахнула. Ты знаешь, что сейчас в английском и немецком языке слово «трахать» означает просто активный секс? Про французский не знаю, прости. Можно сказать: Girl fucks her boyfriend или даже Mädchen fickt ihren Stiefbruder – сводного брата трахает. Есть такие немецкие порнушки.

– А ты что, смотришь порнушки?

– Конечно. Спросишь почему? Во-первых, это красиво. Я бы и тебе дала, если бы ты был грандиозный.

– А ты что, мне не даешь?

– Нет, конечно. Ты же не просишь. Я все сама делаю.

– Значит, ты меня добиваешься? – Игнат внимательно на нее посмотрел. – Ты же сама только что сказала.

– Слушай, не придирайся! И не путай себя со Сталиным. И еще что я тебе хочу сказать, это очень важно. Игнаша, ты мне нравишься какой ты есть. Ты меня очень огорчишь, если будешь притворяться сильным, злым, жестоким… Обещай, что не будешь.

Она обняла его левой рукой – они сидели в машине рядом – и поцеловала.

– Обещаю, – сказал он.

– Вот и умница. Я тебя люблю.

Это она первый раз сказала.

Но он не обрадовался. Месть созрела в его голове. Поступить с ней так, как ее Борис Аркадьевич со своими конкурентами и мелкими инвесторами. Отнять у нее этот роман. То есть отнять у нее все, что внутри. Присвоить. Этот роман, эту книгу. И роман ее жизни. Объяснить ей, что она все выдумала.

А она продолжала:

– Но вот я сказала, что люблю тебя, а сама не знаю, что это такое. Для меня это просто хотеть быть вместе. Не всегда, конечно. Всегда вместе мы с глистами. Но почаще и побольше. Но это женское. А для мужчины? Тютчеву было пятьдесят, а его любимой – двадцать восемь. Сейчас это ерунда, а тогда была жуткая разница. Вот он пишет:

О, как на склоне наших лет

Нежней мы любим и суеверней…

Сияй, сияй, прощальный свет

Любви последней, зари вечерней!

А Гете так и вовсе в семьдесят с чем-то влюбился в семнадцатилетнюю Ульрику. Тоже что-то писал такое. Про красавицу с небес. Что же такое в данном случае любовь? Желание совокупиться с молодым женским телом? Или намерение стоять за хлебом и мыть полы для фрейлины Денисьевой? Или стремление беседовать о космогонии с фройляйн фон Леветцов? Только не надо про «чувства, которые так трудно передать словами». Если ты не можешь передать свои чувства словами, то у тебя не чувства, а какое-то утробное «хочу». Но если ты слишком ловко передаешь свои чувства словами, то у тебя есть только слова.

– У Денисьевой были как бы незаконные дети от Тютчева, – сказал Игнат, – и он их усыновил. Значит, это была настоящая любовь.

– Да, конечно. Но у Тютчева были дети от первой жены Элеоноры Петерсон, трое, от второй жены Эрнестины Пфеффель – опять трое, от Елены Денисьевой тоже трое и, наконец, от некоей Гортензии Лапп – двое. Сдается, что эта Гортензия у него была параллельно со всеми, поскольку ее дети родились примерно во время Денисьевой. Он ей завещал свою пенсию, так что его жена Эрнестина отдавала эти деньги любовнице своего мужа. Широко любил поэт Тютчев! – засмеялась Юля.

– Ну уж как вышло, – пробормотал Игнат.

– Но о чем думал Тютчев? – спросила Юля. – Когда он писал или в уме складывал, напевал, записывал эти великие строки? Но Тютчев еще мужик в соку, ладно. По нашим-то меркам – всего пятьдесят! Но о чем мечтал Гёте? Думал ли он о пушистой писечке Ульрики? Мечтал ли прикоснуться к ней своим вялым, но чуть подбухшим от стариковской страсти фаллосом? Мечтал ли он раздевать ее или мечтал ли о том, как она будет перед ним раздеваться? Воображал, как она будет снимать с себя все, от накидки до панталончиков? Или хотел войти к ней в темноте, как Иаков к Рахили? Но Иакову подсунули Лию – так что темнота тут опасна.

– Самое опасное, – сказал Игнат, – это додумывать лирику до конца.

2.

В апреле семьдесят пятого Алеша просил маму подождать с продажей дачи. Хотя бы еще одно лето. Но Римма Александровна сказала что-то вроде «перед смертью не надышишься». А главное, объяснила она, дача – это платежи. Самое маленькое двести пятьдесят рублей в квартал, с учетом газа и электричества. Проще говоря, тысяча рублей в год, или даже чуточку больше. Отец имел некоторые льготы, у нас их нет. «Сын мой, – сказала она, – ты согласен платить тысячу в год? Ты можешь платить тысячу в год? Моей пенсии не хватит». Алеша был аспирантом второго года.

Довольно скоро – но уже после продажи – Алеша узнал, что не двести пятьдесят в квартал, а сто пятьдесят. Пятьдесят рублей в месяц. Не дороже, чем за съемную однокомнатную квартиру. Он бы сдюжил. Написать пару рефератов в месяц для «Вестника радиосвязи» – вот тебе искомые полсотни. Ему на минутку стало противно, что мама его так мелко обманула, но потом он быстро об этом забыл. Потому что надо было выбирать: ссориться с мамой, обвинять ее в мелком жульничестве и в итоге хлопнуть дверью – потому что мама не умела признавать вину и просить прощения – или же все-таки продолжать с ней дружить, общаться, ходить в гости. Алеша выбрал второе, разумеется. А про это забыл.

Потом он спросил Тоню: а мама, то есть моя мама, то есть Римма Александровна, она отдала тебе восемь тысяч рублей? «Какие восемь тысяч?» – спросила Тоня. Но тут же прислонила пальцы к губам и сказала: «Да, Алешенька, да, отдала, конечно, я просто сразу не сообразила!» – «Где они? – чуть не завыл Алеша. – Где? Что ты на них купила?» – «На книжку положила!» – «Покажи сберкнижку!» – «Покажу, Леша, покажу…» Он выдохнул и сказал: «Ладно, ладно, верю!»

После маминой смерти, когда он разбирал ее бумаги, он вдруг нашел две тысячи рублей старыми, уже недействительными четвертаками. Стянутые резинкой, спрятанные в конверт. Он сразу вспомнил:

Пятьдесят пять тысяч – заломила Римма Александровна. Сговорились на пятидесяти. В день оформления документов эта мадам, жена покупателя, знаменитого режиссера, привезла сорок восемь тысяч. Прикусила губу и сказала, что у них больше нет. Две тысячи недодала, как сказала мама.

И вот перед ним потертый конвертик, и в нем – две тысячи. «Мамочка! – почти заплакал он. – Неужели?»

Он помчался к дочери этого режиссера. Прошло уже почти двадцать лет. Нашел телефон, позвонил, представился, рассказал, кто он такой и что у него срочный важный разговор. Она разрешила приехать прямо в тот же день, вечером. Живет, разумеется, на улице Неждановой. Высокая, красивая, сравнительно молодая женщина. Зовут Наташенька. Не Наталья и по отчеству, даже не Наташа, а вот именно так, в уменьшительной форме.

Когда Алексей приехал, стол был накрыт на две персоны. Чай, конфеты, коньяк. Кажется, в квартире никого не было. Он все рассказал. Она засмеялась и сказала, что тоже нашла две тысячи. Неизвестно откуда взявшиеся.

– Детектив, – сказал Алексей. – Или скорее мелодрама.

– Комедия, – сказала дочь великого режиссера. – Давайте будем считать, что наши бедные мамы это сделали совершенно независимо друг от дружки. Просто отложили, сэкономили эти деньги. На черный день.

Она протянула ему руку для поцелуя.

– Ах, – сказал Алексей и встал перед ней на одно колено. – Как вы великодушны!

Поцеловал ей руку. Потом колени и бедра.

– Идите в ту комнату, – сказала она, показывая на дверь. – Я сейчас приду.

Алексей приоткрыл дверь – спальня. Напротив кровати – портрет ее папочки. Фотография примерно метр на семьдесят пять. Кепочка и чубчик, сигарета и трость. Боже. Заниматься любовью на глазах у покойного папы – Алексей знал, что великого режиссера уже нет на свете.

Обернулся.

– Ах, что вы! – вздохнул. – Как можно?

Наташенька опустила руки вдоль тела и попыталась остаться мудрой и чуть циничной:

– Мы с вами взрослые люди, профессор. Кому это помешает?

– Я не профессор, я просто доктор наук. Я не преподаю, у меня нет учеников. Но зато у меня есть любимая жена, она моложе меня на десять лет. И еще у меня любовница на работе. Еще моложе. А еще раз в неделю к нам приходит домработница, убирать в квартире. Хорошенькая. А жена как раз уходит по делам. Раз в месяц я хожу в парикмахерскую. Там есть комнатка, где лежат полотенца и простынки… Видите, сколько женщин. Вы не помещаетесь! Хотя вы прекрасны. Но увы. Не обращайте внимания, я просто такое чучело. Прощайте.

Это он сказал в уме, разумеется.

А так – подошел к ней и вздохнул:

– Я бы хотел в вас влюбиться. И чтобы вы полюбили меня. Мы очень похожи. Мы – дети избранных, дети советской элиты. У вас и у меня главный человек в жизни – покойный папа. Поэтому у нас ничего не получится. Жалко. Но увы.

Обнял ее, поцеловал вполне искренне, в щеку, а потом в висок.

Вот, собственно, и всё.

Нет, не всё. Вмешался Риттер. Он прочитал этот кусок и сказал Игнату:

– Помнишь свою сказку про девушку Наташу и урода Славика, который сделал ее красавицей? Ты там написал, что ее родители очень серьезные товарищи, у папы в сейфе пистолеты и она застрелила папу с мамой.

Но на самом деле все не так. Не совсем так.

Папа у нее не военный и не гэбист, а знаменитый деятель искусства. Тот самый режиссер, который со мной так обошелся в тысяча девятьсот восемьдесят седьмом году. Подло предал, но вместе с тем решающим образом помог. Или наоборот: решающим образом помог, но вместе с тем подло предал. Пистолет ему подарил один знакомый маршал. Девушка Наташа отсидела и вышла. Впрочем, тут была темная история. Наташа уверяла, что это было вооруженное ограбление квартиры знаменитого режиссера – кстати, украли несколько картин художников тридцатых годов, – и пистолет был вовсе не тот. Вернее, вот как было дело. Она схватила его, чтобы защитить маму с папой, а потом грабители у нее этот пистолет отняли. «Почему на нем только ваши отпечатки?» – «Потому что они были в перчатках!» Но получила восемь лет, сидела хорошо, на зоне была в авторитете и вышла через четыре с половиной года.

Риттер объяснил, что Юля была права, когда говорила, что это вранье. Да, это типичная «городская легенда» про девушку и урода-волшебника. В основе – что-то реальное про дочь режиссера. Или нет? Или тоже сказки? Правду все равно никто не узнает. Остаются украденные у режиссера картины. Несколько картинок: один средненький портрет Алабина, смешные и очень милые, в митрохинском духе, цветные рисунки Колдунова и две картинки Гиткина, которые после, сильно после, купила Ирочка, дочь адвоката Туманова. У кого? Ну неважно. Какая разница?

– Поэтому запишем вот так! – сказал Риттер.

Сначала мысленная шутливая речь Алеши – о том, что у него любимая жена, а также сотрудница, домработница и парикмахерша. Потом – какой-то серьезный резон. Вроде «я стар, мне поздно любить с начала». Может быть, еще что-то.

Но потом он оказывается с ней в постели. Не смог удержаться. Трудно удержаться, когда такая красивая женщина говорит: «Я сейчас приду», через полминуты входит в комнату в халате, обнимает, целует и раздевает его. Потом снимает халат, оказывается сразу совсем голая, но в белых махровых носках. Потом она лежит, пристроившись головой у него на плече. Он думает: «Господи, ну почему они все это так любят – пристраиваться на плече?»

– У меня был один случайный любовник, – сказала Наташенька. – У него была гениальная фраза: «Машина проехала».

– А?

– Ну лежим мы после всего, ночь, сказать друг другу совершенно нечего, и вдруг фары по потолку, – от машины, которая проезжает по двору. Он говорит: «Машина проехала». Вроде ничего не сказал, а какой-то разговор. Ты только знай, что я ни на что не надеюсь.

– Я тоже, – сказал он.

– Понятно.

– А жалко, – сказал Алеша.

– Ну уж прямо.

– Прямо до слез, – сказал Алеша. – У меня в семье была такая история. Мой папа собрался уходить от мамы. И ушел. А потом вернулся, часа через полтора. Эта женщина, любовница в смысле, не приняла. Папа с мамой потом сидели на диване в обнимку и плакали. Мне лет двенадцать было или чуть поменьше. Я через коридор услышал, а потом через щелку в двери подглядел, у нас были стеклянные двери с занавесочками. Вот почти как здесь. Сидят на диване в обнимку и плачут. Безнадега полная. Давай мы с тобой тоже поплачем, а? Вернее, мы с вами.

Она засмеялась, приподняла голову, посмотрела на него искоса и снизу: ему показалось, что она в самом деле готова заплакать. Снова положила голову на его грудь. Алеша испугался, что сейчас почувствует, как у него по груди текут ее слезы, и не выдержит, и обнимет ее – той же правой рукой, которая сейчас лежала у нее на плече, но уже по-другому, по-родному, нежному и домашнему, – и останется здесь навсегда. Ну или очень надолго, на много лет. На три, пять, восемь…

А почему, собственно, тут надо что-то выдерживать? Может быть, он был бы счастлив здесь, с ней. А кто она такая? Ведь он о ней совсем ничего не знает, даже не знает, сколько ей лет. Зато – из своих, из избранных. Но дома – юная и прекрасная Оля, о которой он тут же предательски вспомнил. А полчаса назад – предательски забыл. Сплошное предательство – и по отношению к Оле, и к этой женщине тоже. Одновременно.

Полная безнадежность.

В общем, надо вставать и уходить.

В общем, договорились: обе наши мамы – хорошие. А эти деньги не имеют никакого отношения к тому старому дачному делу. Каждая мама зажала две тысячи рублей из своих денег. Большие ли это были деньги тогда? Трудно сказать. Кажется, что да. Но если честно – не очень. А кстати, что такое – большие деньги?

Бывают разовые большие деньги, а бывают постоянные. Распределенные. Вот две тысячи рублей в 1975 году – большие деньги? Да, если тебе их подарили, или ты их выиграл в карты, или ты вдруг получил нежданный гонорар, совершенно нежданный, неожиданный, премию на работе, например, или попросили написать сценарий учебного фильма про антенны и вдруг заплатили аж две тысячи – и ты можешь их потратить. Тогда большие. А так – годовая зарплата из расчета сто шестьдесят рублей в месяц. Чепуха.

«И вот за это, – подумал Алеша, – за годовую зарплату младшего научного со степенью, я пожелал человеку смерти. И это сбылось. У кого бы прощения попросить?» Собрался с духом и рассказал Наташеньке, как он в сердце своем проклял ее родителей и пожелал им скорой смерти и как ему до сих пор стыдно и страшно.

– Ничего, – сказала она. – Прощаю, конечно.

– Спасибо. – Он поцеловал ее, слегка обняв за плечи, потому что они уже встали и оделись.

– Я их обожала, – сказала Наташенька. – А они притворялись. Делали вид. Мне было плохо с ними! Но я их не убивала.

– Признайся! – вдруг прошептал он. – Ну, признайся. Расскажи, за что. И, главное, как это было.

– Нет. – Она сжала губы и сильно помотала головой. – Нет! Я не убивала. Скорее всего. Мне так кажется. Чем больше я об этом думаю, тем сильнее стараюсь забыть. А потом вспоминаю снова. И уже ничего не понятно. Совсем. Все уже перепуталось.

– У меня тоже, – сказал Алеша.

– Почему она в носках? – спросил Игнат. – Для сексапильности?

– Не совсем, – сказал Риттер. – У нее некрасивые пальцы ног. Вспоминай, в прологе: «На ней были тонкие парчовые туфли, но размер, наверное, сорок второй. Через парчу проступали некрасивые пальцы». Толстые, короткие и сильно скошенные кнаружи.

– А почему он у вас Алеша, а не Алексей, ему же здесь за сорок?

– Потому что он здесь снова совсем маленький, – объяснил Риттер.

Часть вторая. Васильки

1.

– Кто же этот подданный Ее Величества? – спросил Игнат.

– Расскажу, – сказала Юля. – Но не сразу. До него надо еще добраться. Ты уже понял, что он как-то связан с художником Алабиным, который раньше жил в квартире Перегудова.

Итак, начнем с Алабина.

Тридцать пятый год. Петру Никитичу Алабину тридцать с небольшим. Он получил завидную должность в Метрострое, и еще – его картину приобрела Третьяковская галерея. У него праздник. Но гостей он не собирает. Он пригласил к себе в гости свою старинную подругу Марину Капустину, ныне жену важного архитектурного чиновника.

– Петя, куда ты меня притащил?

– Погоди, сейчас. У меня сегодня праздник. Ничего квартирка, а? – Он выбежал на кухню и принес целый поднос с конфетами, коньяком, бокалами, тарелками, пирожными.

– Да, мило, – сказала она.

– Ну конечно, тебя не удивишь жилищными условиями… А мы люди неизбалованные, еще не отучились восторгаться. «Во – ширина! Высота – во!» Рассказ художника Петра Алабина о вселении в новую квартиру! Три комнаты и вот – мастерская. Ванная, кухня, окна на две стороны.

– Что ты. У нас с Антоном гораздо скромнее.

– Ну уж.

– Приходи, увидишь.

– А ведь и приду! Возьму и приду. Приду, тебя за руку возьму и уведу. Шучу, шучу.

– Такая квартирища – одному тебе…

– Знаешь, это было как снег на голову, – счастливо смеялся Алабин. – Вызывают к товарищу Кагановичу. Лазарь Моисеевич утверждает мои эскизы. Посмотрел, похвалил, расписался на планшете, а потом говорит: «Товарищ Алабин, а какой-то у вас странный домашний адрес, я в личном деле посмотрел. Трубачевская улица, дом пятнадцать, а квартиры нет? Никак вы, мой дорогой, целым домом владеете? Тем более что в этом доме квартир нет, одни учреждения! Что такое? Что за домовладельцы у нас тут завелись на восемнадцатом году советской власти, а?» – а сам улыбается. Я признался, что подвал снимаю. Товарищ Каганович расхохотался и говорит: «Вы просто удивительный человек! Живете в подвале конторского здания и никому не слова. Знаете что? На Большой Калужской построен новый дом для деятелей науки и культуры. Как-никак руководитель художественного оформления Метростроя, хватит ютиться в подвальчике!»

– Он не новый, – сказала Марина.

– Почти новый. Недавний.

– Не такой уж недавний. А в этой квартире кто-то жил?

– Неважно. Все равно дом почти новый. Дома стоят сотни лет. Особенно вот такие, смотри. – Он подвел ее к окну. – Стена почти в метр! Пять лет, семь лет – тоже новый. Тем более что ремонт.

Марина сразу поняла, что здесь кто-то жил раньше. Было многовато мебели. В буфете, она увидела через приоткрытую дверцу, была посуда, в том числе старинная. Белые чашки с мелкими цветами. Щелкнули и отбили две четверти настенные часы. Половина шестого. Марина не хотела об этом говорить. Но все-таки сказала, первое попавшееся и оттого обидное:

– Наверное, потом тут никто не хотел жить.

Алабин посмотрел ей в глаза и просто, искренне, весело, словно бы не чувствуя опасного смысла ее слов, ответил:

– Отчего же никто? Я захотел! Товарищ Каганович, веришь ли, лично привез меня сюда, на своем «паккарде», сам отпер дверь, ордер вручил и ключи отдал. Он меня спросил: «Нравится? Хотите?» А я говорю: «Ого! Еще бы! Спасибо вам, родине, партии и лично товарищу Сталину!» Он говорит: «Да пожалуйста! Да на здоровье! Обращайтесь, если что!» – и уехал. Вот. Только позавчера прописался.

«Тем более, – подумала Марина. – Не мог он за три дня накупить всю эту мебель и посуду. И часы. Даже если грузовик с пятью грузчиками нанять и объехать все московские магазины, рынки и комиссионные, все равно не выйдет. Потому что вот здесь – не подбор, а явный гарнитур из светлого ореха. Ну и ладно».

– Значит, новоселье? – спросила она.

– Значит.

– Где же гости?

– Мне не нужны никакие гости. – Он сказал это раздельно и даже зло, пристально на нее глядя. – Ты знаешь, кто мне нужен.

– Петя! – сказала она. – Ты мне обещал, что ничего не будешь вспоминать. Мы с тобою все забыли. Ты ничего не помнишь, я ничего не помню. Мы ведь так договорились. Ведь правда?

– Правда. Прости. Больше не буду. Давай, садись. Ты сюда, а я вот сюда… Смотри, что у меня есть. Что я с собой притащил! Опля! – И он выдвинул из угла смешной самодельный стул. Не стул даже, а табурет со спинкой, сделанной из одной доски, а вторая доска была набита сверху поперек, так что спинка была в форме буквы «Т». – Мой талисман. А хочешь, сама присядь. Хоть на минутку. Очень вдохновляет.

– Это что? Стул Саула Марковича?

– Значит, все-таки помнишь?

– Представь себе.

Алабин положил ей руку на плечо.

– Петя! Мы же договорились! – Она сбросила его руку.

– Врешь ты все, ни черта ты не помнишь, и вообще, не трогай нашу молодость, не надо! Ты ее продала, променяла! На зам главного архитектора Москвы! – Марина в упор на него посмотрела, он опустил голову и сказал: – А хорошо тогда было. Саул Маркович упросил управдома, чтоб нас пустили на этот чердак, как назывался переулок?

– Хлыновский тупик, – сказала Марина.

– Да, да, Хлыновский тупик, как раз рядом, в Вознесенском, была газета «Гудок», Колька Колдунов что-то делал в типографии. Клише гравировал. Жили коммуной, все в котел, и все равно денег ни копейки, даже курить не смели – экономили. Хорошо-то как было. Саул Маркович, Колька, еще Федя Шидловский. И мы. Мы с тобой.

Он взял ее руку и поцеловал.

– Бедный Саул Маркович, – сказала Марина. – А где он сейчас?

– Понятия не имею. Кажется, рисование преподает в школе. С чего начал, тем и закончил. Но где, как, в Москве, на периферии – понятия не имею. А жаль его, если честно. У него же был настоящий талант…

– Ты полагаешь? – насмешливо спросила она.

– Уверен, – почти зло ответил Алабин. – Огромный талант, просто поразительный талант живописца. Но он весь ушел в эти самые, штучки-дрючки. Школа формальных колористов. Пепельные девушки на розовом песке. Тупик. Только не Хлыновский, а творческий. Хотя, конечно, жалко. Ибо немалый талант. Но, как говорится, умная голова, да не тому досталась.

– Петя, подари мне этот стул, пожалуйста, – сказала Марина.

– Ради бога. – Алабин встал, подвинул стул к ней. – А зачем?

– Просто так. На память. На память о Хлыновском тупике, о веселой безденежной жизни, которую ты так прекрасно описал. Ты настоящий художник. Не только мастер кисти, но и художник слова, как я вижу. На память о Сауле Марковиче. Который сидел у мольберта на самодельном стуле. То есть на табурете со спинкой.

– Ага, – кивнул Алабин. – Так бы сразу и сказала. Теперь понятно. Вопросов нет. Извини, что сразу не понял, что тогда не заметил. Туповат-с. Из простых-с.

– Бог с тобой, – легко вздохнула Марина. – Саул Маркович – это совсем другое, он из другого мира…

– Вот! Вот! Мы всей страной строим новый мир, а если кто из другого, то уж извини.

Марина поморщилась:

– Какой ты странный. Он был другой меры, другого масштаба. Его нельзя было любить, как женщина любит мужчину. Да и ему не нужно было, я видела… Я просто радовалась, что рядом живет такой человек. Что я каждый день разговариваю с ним, а иногда даже посуду за ним мою… И потом… И потом, Петя, я же была с тобой! Я же была тебе как жена… А ты про меня черт знает что думаешь.

– Жена?

– Ну почти жена. Не придирайся к слову.

– Странно жизнь устроена, – сказал Алабин. – Саулом Марковичем восхищалась, восторгалась, преклонялась. Любила меня… или нет? Любила или нет? Неважно. Сама же сказала: «Была как жена», значит, любила хоть чуточку. А замуж вышла за Антона. Простите, Вадимовича. Профессора архитектуры, зам главного архитектора Москвы. Жизнь, одним словом. Ну что ж. – Он взял бутылку, поковырял ногтем залитую сургучом пробку. – Давайте выпьем на развалинах…

– Какие же развалины? Новоселье!

– Ты злая баба!

– Ладно, Петя, я пошла. Счастливо тебе, обживай свою жилплощадь и давай без самоедства.

– Злая баба! – закричал Алабин.

– До свидания. – Марина пошла к двери.

Алабин догнал ее, схватил за руку.

– Постой. Никак не возьму в толк, я все спросить тебя хотел, я и притащил тебя к себе, только чтоб спросить…

– Отпусти.

– Спросить хотел: при чем тут Антон Вадимыч? Откуда? Почему? Как ты могла? Я пять лет все думаю, думаю, всю башку себе продолбил: что ты в нем нашла? Пожилой вдовец со взрослой дочерью. Ты же меня любила, меня, меня!

– Ну, прости меня, если можешь.

– Могу. Я все могу, как выяснилось. Но почему? Любила или нет?

Она попыталась вырвать руку. Он ее обнял, прижал к себе. Она перестала сопротивляться и сказала:

– Да. Любила. Тебя любила, а вами всеми восхищалась, мальчики мои золотые, светлые, легкие, беззаботные. Но вы – художники, а я ведь просто женщина, Петя, пойми, мне дом был нужен, а не одна кастрюля и три вилки на четверых, не могла я больше с тобой по мастерским кочевать. Вы художники, люди будущего, а я кто? Кто?! И спасибо Антону, что он увел меня с этого проклятого, с этого прекрасного чердака. Я его люблю, мужа своего, только его! Всё! Точка! Число и подпись! – Попыталась высвободиться из его объятий, он не отпускал. Сказала спокойно: – И вообще дурацкий разговор затеяли. Уже пять лет прошло, ты же сам говоришь. Разве ты не понимаешь, что такое пять лет?

– Светлый, легкий, беззаботный мальчик? – Алабин все еще продолжал обнимать ее обеими руками, но скорее символически, чем любовно. – Наивный мечтатель? Прожектер без копейки? Правда, правда, был грех. Но теперь всё. Пять лет не зря прошли. «Желаю славы я, чтоб именем моим твой слух был поражен всечасно, чтоб ты мною окружена была!»

Он насильно поцеловал ее, опустился перед ней на колени, не размыкая рук, так что оказалось, что он обнимает ее ноги.

– Мои картины во всех журналах!

– О да, прекрасные картины.

– Люди их вырезают и на стены вешают! – обиделся Алабин.

– На стены разные картины вешают, Петенька.

– Мне квартиру дали в этом доме, в особом доме, в доме для… – и замолчал, подбирая слово.

– Для избранных? – спросила Марина.

– Для видных деятелей науки и культуры. Да. Если хочешь, то да! Да!

– Не хочу, – сказала она.

– Один портрет приобрела Третьяковская галерея!

Он сел на пол, но продолжал держать руки бубликом вокруг ее ног.

Марина вышагнула из кольца его рук.

– Ты совсем не умеешь соблазнять женщин.

– И учиться не желаю! – Он вскочил с пола, отряхнул брюки.

– А ты действительно смешной, – сказала она. – Пять лет скрывался, даже общих компаний избегал, и на́ тебе – вывалил к ногам. Дом на Большой Калужской… «Снова берет Его дьявол на весьма высокую гору…» Смешно.

– Что-что?

– Так. Вспомнилось. Ерунда, не обращай внимания.

– Ну скажи что-нибудь! – Он снова приблизился к ней. – По-человечески. Ошибка, пять лет, судьба. Мало ли…

– Я вот что тебе сказать хочу. – Она взяла его за руку и говорила, постукивая другой рукой по его ладони. – Я рада, что ты объявился. Мы будем общаться. Дружить домами. Приходи к нам в гости. И мы тоже. Мы должны дружить, понимаешь? Ты теперь на виду. Антон Вадимович тоже не последний человек, а то люди смеяться будут – Алабин и Капустин носы воротят друг от друга. Так нельзя. Мы должны дружить.

– Просто обязаны, – сказал Алабин, отняв руку. – Пойдем, я тебя провожу. Стул донесу.

– Не надо, – сказала Марина. – Он тебе нужнее. Гораздо нужнее!

– В каком смысле?

– Пока! – Она быстро пошла, почти побежала, к двери. – Приходи к нам! Прямо завтра!

И ушла. Входная дверь хлопнула.

Алабин взял стул, то есть этот самодельный табурет со спинкой, размахнулся и уже было собрался треснуть им об пол, но потом расхохотался:

– Саул Маркович Гиткин, конечно, гений. Но зачем же стулья ломать?

Поставил стул в уголок. Постоял, подумал, потом отнес поднос с вином и пирожными обратно на кухню.

– Хорошо, – сказал Игнат. – Пока у меня один вопрос. Кто эта Марина? Не в смысле его любовница как будто жена, а в смысле вот она говорит «вы художники, а я просто женщина». То есть как?

– Марина на самом деле просто женщина, – объяснила Юля. – Чуть младше Алабина, года на два. Окончила школу. В вуз не пошла. Почему? Туча причин. Неправильное происхождение – из духовенства. И никаких особых интересов. Была кассиршей в Музее изящных искусств, ей было двадцать или вокруг того. Там ее обаял Саул Гиткин, который при музее вел что-то вроде детской студии. Поэтому, кстати, он сам себя называл учителем рисования. Вот. Потом к Гиткину прибились Алабин, Колдунов и Шидловский. Устроили ХКФК, «Хлыновскую коммуну формальных колористов», на чердаке. Жили вчетвером, Шидловский просто к ним приходил заниматься, потому что был москвич, а все они, включая Гиткина, приехали из разных краев. Алабин – из Нижегородской губернии, Колдунов и Марина – из Ярославля, кажется, они были знакомы до того, еще на родине были знакомы совсем в детские годы. А Гиткин – из Витебска. Который, как ты знаешь, короткое время был столицей российской живописи. Шагал, Малевич, Фальк… Гиткин там тоже играл какую-то роль. Потом их прогнали с чердака, ну и вообще надо было начинать нормальную жизнь, потому что советская жизнь с каждым годом все меньше и меньше располагала к богемности. Колдунов поступил в университет на исторический, Алабин и Шидловский – во ВХУТЕИН, бывший ВХУТЕМАС, будущий МГХИ. Саул Маркович Гиткин растворился в неизвестности. Кажется, на самом деле снова стал учителем рисования. А Марина так и осталась красивой женщиной рядом с художниками. Она была красивая. Во вкусе «бель эпок». То есть Серебряного века. Но в начале тридцатых познакомилась с Антоном Капустиным и быстро вышла за него замуж. Он был архитектор с профессурой и должностью одновременно. Хорошая партия для богемной девушки. Хотя он был сильно старше. Ну как сильно? Лет на двадцать максимум. У него была дочка Таня четырнадцати лет, от первого брака.

– Погоди. Так у Марины с Гиткиным все-таки что-то было?

– Не знаю. Может быть. Что-то совсем мимолетное, в первый вечер. Говорят, он был такой. Быстро очаровывал женщин, но они в нем так же быстро разочаровывались. Но про Марину у меня уверенности нет. Хотя в принципе возможно. В любом случае она все время, буквально с первых дней, была с Алабиным. Они очень быстро сошлись, и Гиткин с Колдуновым построили им фанерную загородочку, как бы комнатку для них выгородили на этом большом просторном чердаке. Такой им сделали подарок и даже отпраздновали что-то вроде свадьбы. Это была идея Гиткина. Если в мужской компании есть одна женщина, то должно быть точно известно, с кем она. Чтоб не было лишних эмоций. Он так считал. По-моему, правильно. Так вот и спали Марина с Петей Алабиным в закуточке без окна, с проемом у потолка, чтоб воздух шел. Кстати, сортир там был этажом ниже, общий для всех квартир на лестничной клетке… Там масса смешных деталей. Например, про ночные горшки. Интересно ведь спать в крохотной каморке с любимым человеком и ночью писать в ночной горшок. А иногда даже какать. Вытираться мятой газеткой. Бросать ее в горшок, накрывать его фанеркой, а потом самое интересное – а потом возвращаться в постель, в объятия любимого. Но не будем про это, ладно? Или ты думаешь, надо? Нужны фекальные подробности?

– Не надо, – сказал Игнат. – Ну его.

– Хорошо, – кивнула Юля. – Хотя жаль. Но ты у нас коуч, я тебе в данном случае доверяю. Обойдемся без выноса горшка в сортир на лестничной клетке и без подмывания над старой супницей. Из единственной чайной чашки, что особенно мило и интимно.

– Хватит! – закричал Игнат.

– Все-все-все! – засмеялась Юля. – Эк тебя корячит, мистер коуч. У тебя непроработанная анальная травма. Люди не только пикают и какают, они еще пукают, мой милый молодой друг! И в семье пукают, и любовники пукают!

– А также потеют, сморкаются, икают, рыгают, – кивнул Игнат. – Ковыряют в ушах, в носу, суют пальцы подмышку и потом нюхают. И приклеивают козявки к сиськам, снизу. – Он обнял Юлю, сжал ее грудь и зашептал: – А потом любовники вдруг нащупывают на нежнейшей коже своих прекрасных женщин что-то, не пойми что – то ли родинка, то ли прыщик, а это присохшая козявка…

Юля ласково засмеялась, поцеловала его.

– Ну всё, хватит, – сказала она. – Итак. Марина. Всего интереснее другое. Она – старшая сестра Ярослава Диомидовича Смоляка, помнишь такого? Из первой части. От первого брака сестра, по отцу. Марина Диомидовна. Поповское отчество. Или, для простоты и народности, Демидовна. А так, в разговоре – Марина Дмитриевна. Хотя папа ее был вовсе не поп, о чем ты уже, конечно, догадался. Потому что если бы она была поповна, то у ее отца не могло быть ребенка от второго брака. Ее отец был чиновник в Ярославле, секретарь духовной консистории. Коллежский советник Диомид Амвросиевич Смоляк. Но вот он как раз был попович.

– Слушай, – сказал Игнат. – Может, не надо все так запутывать? Зачем она его сестра? Это как-то отразится в сюжете, вот именно этот факт, что она его сестра?

– Низачем, – серьезно сказала Юля. – Факт не отразится, насколько мне известно. Ну разве что чуточку. Седьмая вода на киселе иногда срабатывает. Но это не я запутываю. Это на самом деле так. В смысле, в романе.

Дальше пошли.

2.

Меж тем наступил вечер. Алабину стало скучно. Телефона в квартире не было, это он уже выяснил. Хотя в квартире такого ранга телефон должен был быть обязательно – наверное, он и был когда-то, но его сняли. Вот следы от телефонной проводки в коридоре.

Конечно, он мог спуститься вниз и позвонить кому-нибудь из телефона-автомата, тому же Шидловскому. Колдунову звонить не хотелось, они уже давно не виделись, лет пять, наверное. Те самые пять лет, о которых он говорил Марине. Но Шидловскому тоже не надо. Очень семейный человек. Вот так, с бухты-барахты, звать на новоселье? Во-первых, не придет. Во-вторых, поймет, что у Алабина в жизни что-то сильно не так, иначе зачем он вдруг приглашает выпить старого приятеля, первый раз за полгода или больше? А в-третьих, если Федя вдруг придет, то воспримет это как нелепое хвастовство этакой квартирищей. Потому что Федька с женой и двумя девочками живет в тесноте родительского дома, вместе с тещей, тестем и, кажется, до сих пор с древней бабушкой, дай ей бог долгие годы, как приговаривал Федька с веселым унынием. И еще нелепость в том, что смотри пункт два – с такой квартирищей, с редкостно удобной и почетной художественной должностью в Метрострое, с картиной в Третьяковке – такой счастливый, а совсем один. «С таким счастьем – и на свободе!» – Алабин вспомнил фразу из романа «Золотой теленок» и поежился. Нет. Никому звонить не надо. Но сидеть одному тоже тоскливо.

«Ага! – решил Алабин. – А схожу-ка я в гости к товарищу Бычкову Алексею Ивановичу! Тем более что есть прекрасный повод – адрес он мне сам написал своей могучей рукой в записную книжку, и сейчас еще совсем не поздно. Еще всего-то шесть часов с четвертью» – и часы со стены подтвердили: тримм-тамм.

Взял с собой пакеты с коньяком и пирожными и на Калужской заставе купил букетик – на всякий случай: вроде Бычков женат. Он писал его портрет в Доме культуры Метростроя, и Бычков вроде что-то такое говорил, но разговаривали они мало – Алабин работал быстро.

Портрет Бычкова он написал по заказу ВЦСПС, но это формально, а на самом деле – по личному указанию Лазаря Моисеевича. Бычков был проходчик, бригадир, известный ударник. Герой Труда – получил в честь пуска первой очереди метро.

Через полчаса он уже входил к Бычкову.

– Что? – спросил Игнат. – Герой Соцтруда? Кавалер Золотой Звезды?

«Неужели этот мальчик помнит название знаменитого романа Бабаевского? – подумала Юля. – Не может быть. Но почему его помню я? Я ведь тоже девочка!»

– Нет, – сказала Юля. – Не Герой Социалистического Труда, а просто Герой Труда. Получил грамоту и значок. Потом в тридцать восьмом году это отменили. И заменили на «Соцтруда». Кто был первым Героем Соцтруда? А? Если не знаешь, можешь догадаться.

– Сталин, что ли?

– Садись, пять. Едем дальше.

Комната у Бычкова была пятнадцать метров. Стол под абажуром, двуспальная никелированная кровать, застланная покрывалом с бомбошками. Над кроватью коврик с немецким пейзажем – озеро, замок и олени пасутся. На коврике висели пришпиленные булавками фотографии, штук восемь, не меньше. Еще были шкаф и детский уголок – столик, полка с книгами, модель самолета висела на гвозде, брюшком к стене и растопырив крылья, как большая бежевая стрекоза.

– Ударникам Метростроя наш привет! – бодро сказал Алабин, без стука приоткрыв дверь и войдя в комнату.

Потому что ему открыли соседи. Там как раз какая-то тетка вышла на лестницу и звала «кис-кис-кис» и довольно строго спросила Алабина: «Кота нашего не видали?» – «Видал внизу двух котов, но не знаю, который ваш! – светски пошутил Алабин. – Товарищ Бычков здесь проживает?» Кот прибежал, шмыгнул к хозяйке, задев ноги Алабина. Тетка пинком загнала кота в квартиру, подобрела и сказала: «Вторая комната налево».

Бычков читал газету, сидя за столом. Он вскочил чуть ли не навытяжку.

– Ударникам привет! – повторил Алабин. – Добрый вечер, Алексей Иваныч! – и непринужденно поставил на стол пакеты, протянул Бычкову руку. – Я не помешал?

– Заходите, конечно! – Бычков потряс его руку. – Садитесь, пожалуйста!

Убрал газету, разгладил скатерть, достал из шкафа зеленую вазочку с пряниками.

Тут в комнату вошла Аня. Ей было двадцать пять или двадцать восемь по виду, но держалась она чуть старше.

– Анна, моя жена, – сказал Бычков.

– Здрасте, – сказала она.

Она была красивая, как артистка из старинного кино. И было видно, что она хорошо это знает и любит себя за это.

– Это товарищ Алабин Петр Никитич, художник, – сказал Бычков. – Он мой портрет рисовал, я же тебе говорил.

– Извините за вторжение. – Алабин протянул ей букет, потом руку, попытался склониться к ее руке и поцеловать, но она отдернулась. – Извините, но сегодня такой день. Портрет Алексея Ивановича приобрела Третьяковская галерея. С меня причитается!

Он достал из пакета бутылку коньяку, из другого пакета высыпал конфеты и печенье.

– Поздравляю, Петр Никитич! – Бычков еще раз сильно потряс Алабину руку. – Сейчас, я мигом! – и выбежал из комнаты.

Аня понюхала цветы и сказала:

– Какие красивые. Спасибо.

Алабин пристально на нее посмотрел.

– Это вы красивая. Я бы написал ваш портрет, вот с этими цветами. – Подошел к ней, поправил букет у нее в руках, отошел на два шага. – Честное слово, написал бы.

– Надо в воду поставить, – сказала она и вышла.

Алабин на минуту остался один. Прошелся по комнате. Посмотрел, что за книги на полке. Батюшки-светы! Кроме школьных учебников еще Ленин, Маркс и даже Плеханов. Брошюра под названием «К вопросу о развитии монистического взгляда на историю». Он ее вытащил, перелистал: полнейшая заумь. То есть извините, товарищи: глубочайший диалектический материализм. Но тут же на полке две открытки с двумя красавицами: Вера Холодная и Августа Миклашевская – он их сразу узнал. На тумбочке у кровати – круглая коробочка пудры и флакон духов. Он хотел посмотреть, какими духами душатся жены ударников-метростроевцев, но тут открылась дверь, и он отдернул руку. Вошел Бычков, он нес тарелку с хлебом и нарезанной колбасой, три стопки и штопор. Следом вошла Аня с литровой банкой воды. Слава богу, у Алабина в другой руке была плехановская брошюра.

– Ну и книги же вы читаете, товарищи! – сказал он с веселым изумлением, листая страницы с подчеркнутыми строками. – И даже конспектируете!

– Это не я, это Алеша. – Аня поставила цветы в воду.

– А как же! – сказал Бычков. – Владимир Ильич Ленин написал: «Нельзя стать сознательным коммунистом без того, чтобы изучить все, написанное Плехановым по философии!» Вот и я изучаю. Ну, как говорится, прошу к столу.

Уселись. Алабин черенком ножа сбил сургуч с пробки. Бычков подал ему штопор. Вдруг Аня положила руку на штопор, то есть на руку Алабина, который вкручивал его в пробку.

– Не надо, – сказала она.

– Здрасте! – удивился Бычков. – А за союз искусства и труда?

– Вот именно, Анечка, – улыбнулся Алабин. – За союз искусства и труда, по маленькой.

– Ему нельзя, – возразила Аня. – Сейчас по маленькой – и всё, пошло-поехало, покатилось.

– Да врет она! – охнул Бычков. – Да вы не слушайте! Что я, пьяница запойный? Я ж ударник Метростроя! Член ВКП(б)! Ну, конечно, в молодости, бывало, выпивал, бывало, раз-другой даже пьяный напивался, но запоем не запивал…

Алабин вытащил штопор из пробки. Поднялся со стула.

Аня молча плела косички из бахромы скатерти.

– Ань, ты чего? – спросил Бычков.

– Петр Никитич, вы чего к нам пришли? – Она тоже встала из-за стола.

– Видите ли, Анечка, – сказал Алабин. – Простите, как вас по отчеству?

– Михална.

– В гости! – закричал Бычков, пытаясь ее усадить обратно. – В гости!

– Извините, пожалуйста, Анна Михайловна, – сказал Алабин. – Я действительно не вовремя, без предупреждения. Простите. – Он двинулся к двери. – Давайте в другой раз. Или вы с Алексеем Ивановичем сами ко мне заходите. Телефона у меня нет, так что просто так заходите, на огонек. Вот адрес. – Он достал из кармана блокнот и карандаш, написал, вырвал листок, положил на стол. – До свидания!

Повернулся к двери.

– Вино свое заберите! – крикнула Аня ему вслед.

Но он уже скрылся в коридоре.

Бычков сел на стул, оцепенело сидел целую минуту, наверное. Потом вскочил, заметался по комнате. Выбежал в коридор. Аня развернула конфету, понюхала, завернула снова. Подошла к кровати. Там на тумбочке стояло зеркало. Она поглядела на себя и скорчила злую рожу. Стукнула дверь, вбежал растерянный Бычков.

– Нету нигде. На остановке нету. Видать, в трамвай сел. Я, как по лестнице бежал, слышал – трамвай прошел.

– Нужен ему твой трамвай! – засмеялась Аня. – Его, небось, у дверей такси дожидалось.

– Да ты что?

– А то!

– Осрамились, – сказал Бычков, сжимая кулаки. – Добро бы перед кем. Художник, на всю страну известный, пришел, как к своим!

– Осчастливил! – снова усмехнулась Аня. – Продал картинку, тыщи загреб и пришел, конфеточек принес на три с полтиной, тьфу!

– Он что, обязан? – изумился Бычков. – Он же к нам, как к своим… Ты что?

– Разговаривать с тобой! – оборвала его Аня. – Только посуду изгваздали. Колбасу зря нарезал, заветрится. Ему просто выпить не с кем было.

В дверь постучали.

– Заходите! – крикнула она.

Это оказался Алабин.

– Я немного заплутал в вашей квартире, – сказал он.

– А как же. Девять комнат, коридор в три колена, черный ход, – усмехнулась Аня.

– Да, конечно, – сказал Алабин. – Я, наверное, попал на черный ход. Спустился, а там дверь заперта.

– Это я замок повесил, – невпопад сказал Бычков. – А то, знаете, ходят всякие.

– Вы, Анна Михайловна, совершенно правы. – Алабин спокойно поглядел Ане в глаза; она отвела взгляд. – Мне действительно некуда было пойти. Я был один, мне было обидно, что в такой хороший для меня вечер, все же не каждый день твою картину вешают в главном государственном музее… В такой вроде бы прекрасный вечер мне не с кем выпить рюмочку. Но у вас свои дела, я понимаю. С моей стороны бестактно вот так врываться… Еще раз извините.

Бычков втащил Алабина в комнату, подтолкнул к столу.

– Дорогой, уважаемый Петр Никитич! – Он быстро откупорил бутылку, разлил, втиснул стопку в руку Алабина. Шепнул Ане: – Давай на кухню!

– Нет, нет. – Алабин поставил стопку на стол. – В другой раз.

Аня посмотрела на него и вдруг сказала:

– Не уходите. Пожалуйста.

– Вот! – радостно сказал Бычков и усадил Алабина на стул. – Дорогой, уважаемый Петр Никитич! Анька, садись давай. Дорогой Петр Никитич! Вот вы к нам пришли…

– Погодите, – перебил Алабин. – Давайте выпьем на «ты».

– Это вот так? – Аня показала рукой.

– Именно! – сказал Алабин, бодрясь.

– На брудершафт! – воскликнул Бычков.

– Я не буду! – Аня вскочила со стула.

– Так тебе и не предлагают! – засмеялся Бычков. – Это уж наши мужские дела!

Отойдя к окну, Аня внимательно смотрела, как ее Бычков и Алабин, встав и нагнувшись друг к другу через стол, чокнулись, переплели руки, выпили и поцеловались.

– Твое здоровье, Алеша!

– Будь здоров, Петя!

– Полегчало, – сказал Алабин, откинувшись на стуле.

– Захорошело? – обрадовался Бычков. – Давай еще.

– Да нет, не в том дело. Хорошо как у вас. – Алабин встал и подошел к окну, стал рядом с Аней. – Хорошо живем, Алеша. Хороший у вас вид.

– Да ну. – Бычков тоже поднялся со стула и подошел к окну. – Какой же это вид! Одна радость, трамвай рядом.

– Я бы вас написал, друзья! – Он отошел на пару шагов назад и руками показал рамку. – Вот так. Кстати, где же ваш сын? Когда я с ним наконец познакомлюсь?

– В Дом пионеров пошел, на кружок. Модели делают. – Бычков показал на самолет-стрекозу, висящий над детским столом. – Сын у меня, Петя, доложу тебе… Да ты сам увидишь.

– Может выйти хорошая вещь, – продолжал Алабин, сощурившись и пристально глядя на Бычкова и его жену, словно бы воображая будущую картину. – Представляешь себе, молодая рабочая семья у окна, а там, внизу, у их ног – Москва, вся в строительных лесах, в трамваях, заводах…

– Ну прямо у ног, – сказал Бычков. – Второй этаж.

– Приподнятость! Приподнятости тебе не хватает, Алеша! – Алабин прошелся по комнате, налил себе стопку, выпил. – Понимаешь, жизнь должна быть красивая, прекрасная, и мы, художники, должны помогать массам постичь красоту!

– Кому? – спросил Бычков.

– Ну, широким трудящимся массам.

– Нескладно, – сказал Бычков. – Значит, художники по имя-отчеству, а мы – трудящиеся массы, и всё?

Аня подошла к столу, развернула конфету, откусила кусочек.

– Алеша, не умничай. Ты что, газет не читаешь?

– Читаю! – сказал Бычков и тоже себе налил и выпил. – И книги читаю, и в кружок хожу на политзанятия. Товарная масса, денежная масса, а я, значит, трудящаяся масса. Конечно, с точки зрения науки правильно, а все равно не так. Вот у нас в бригаде, сколько ни гляжу, никак эту массу не увижу. Люди есть. Да какие люди! Семенов, Харченко, Серега Левада рекорды ставит! А массы никакой нет.

– А коллектив? – удивился Алабин.

– Коллектив есть, – упрямо сказал Бычков. – Коллектив сознательных рабочих-ударников. И каждый со своим характером. А массы нет.

– А вы, товарищ Бычков, индивидуалист! – засмеялся Алабин и погрозил Бычкову пальцем.

– Что ты, как маленький, к словам придираешься? – сказала Аня. – Это ж слово такое, просто слово. По-научному – термин.

– А ты почем знаешь?

– Я тоже на кружок хожу, забыл?

– Нет. – Бычков никак не мог успокоиться. – Тут вот какое дело…

– И слушать не желаем! – весело перебил его Алабин. – Верно, Анечка? Это в тебе, друг мой Алеша, наследие прошлого бродит. Когда каждый цеплялся за свое маленькое личное «я». Знаешь что? Ты вот так головой потряси, как кастрюлей с борщом, – др-р! И все на место станет. Ну-ка – др-р! – Аня и Бычков засмеялись, и Бычков сделал, как велел Алабин, помотал головой и сказал «др-р!». – Порядок? Порядок, я уже вижу.

– Порядок, – сказал Бычков. – Еще по одной?

– Наливай, – сказал Алабин и прошелся по комнате. – Да, друзья, это может выйти неплохая картина. Семья у окна. Новоселье! Знаете, я ее уже прямо вижу. Прямо как живую.

– За новую картину художника Алабина! – сказал Бычков, поднимая стопку.

– За новый портрет Героя Труда Бычкова и его жены! – ответил Алабин.

Выпили.

– Ну-ка друзья, станьте к окну. Вот так. Ох, просто руки чешутся.

– Прямо сейчас и начнете рисовать? – спросила Аня.

– Прямо сейчас бы и начал. Только ведь это не набросок, не этюд и даже не портрет. Это большая серьезная картина, – объяснил Алабин. – Тематическая картина, как у нас говорят. Тут работы на месяц или даже больше. В общем, дело будущего.

– Понятно, – вздохнула Аня.

– Но ваш портрет я все-таки напишу. Так сказать, в порядке подготовки к будущей картине.

Аня посмотрела на него и спросила:

– А когда?

3.

– Вот я написала, – сказала Юля, – вернее, еще не дописала, набросала, давай обсудим эту сцену.

– Главу? – тут же поправил Игнат.

– Нет, сцену! – закричала она. – Сцену, сцену, сцену!

– Ну хорошо. Пусть так, – сказал он. – Давай. Что там будет?

– Вот такая сцена. Называется «Васильки».

Известный художественный критик и искусствовед Николай Евлампиевич Колдунов приходит к художнику Петру Алабину домой.

Они дружат. Причем дружат очень давно. Они оба учились у Саула Гиткина, в конце двадцатых, когда еще была кое-какая свобода в смысле искусства. Гиткин у нас еще сыграет свою роль. Но он у нас уже проскакивал, в смысле упоминался, в сцене «Новая квартира», когда Алабин хвастается перед Мариной Капустиной, что вот, ему дали новую квартиру, что он теперь богат и славен. Когда он заманивал Марину обратно в отношения, хотя она уже замужем. Помнишь? А она сказала, какой Гиткин был великий и прекрасный, и Алабин даже заревновал. Помнишь? Кстати, он – этот Гиткин – ненамного старше своих учеников. Это важно! Так помнишь или нет, я в третий раз спрашиваю?

– Ну так, в общем да, припоминаю, – сказал Игнат. – Кажется.

– Интересные дела, – холодным голосом возразила Юля. – Как это «в общем»? Тебе за что платят четыреста евро за сессию? Ты что, нанялся просто в кресле сидеть и ногой болтать? Мекать-бекать с умным видом? Ты что, психоаналитик? Или просто бездельник?

– Нет, это я говорю: интересные дела! – возмутился он в ответ. – В любом случае я не редактор – это раз. И за тебя сочинять не собираюсь – это два. Такой был наш договор. Договор, что я тебе помогаю. Помогаю, поняла? В диалоге. Вот именно что почти как психоаналитик. Ведь когда мы знакомились, я предлагал, мы же с Виктором Яковлевичем предлагали, что напишем тебе роман, но ты же хотела сама, всё сама. А не хочешь, расхотела-перехотела – давай передоговоримся. Скинь мне на почту задание: «кто чего, кому куда, когда зачем почем» – и жди, когда будет готово. Прочитаешь, сделаешь свои авторские, извини за выражение, замечания, я все окончательно отредактирую – и вперед, роман готов. Бестселлер, как заказывали. Издавай на здоровье. Жди рецензий и премий. Устраивай презентации, надписывай книжки поклонникам. Это и по деньгам выгоднее, я серьезно говорю. Подумай хорошо. Посоветуйся с мужем, он же у тебя по финансовой вроде части, так? А сейчас… – Игнат поднялся с кресла, потянулся, встряхнулся. – А сейчас давай прервемся. Сколько мы сегодня с тобой прозанимались? Минут двадцать? Это бесплатно.

Сказав это, он прошелся по комнате. Дошел до двери, вышел в коридор, подергал ручку входной двери, пощелкал ею вверх-вниз, будто бы убеждаясь, что дверь заперта. Повернулся, вошел в комнату и стал прохаживаться туда-сюда, от окна к двери и обратно. Юля следила за ним глазами, чуть поворачивая голову, – туда-сюда.

– Ну, – сказал он на пятом, наверное, марше от двери к окну, – что ты сидишь? Урок окончен.

– Ты все сказал? – спросила Юля. – А теперь слушай дальше. Значит, смотри. Колдунов и Алабин были приятелями юности, но!

Но он не просто критик, а член оргкомитета ежегодной выставки, какой-то главной выставки. Вот: ежегодной выставки Союза советских художников. Юбилейной выставки, да! Пятилетний юбилей. Может быть, даже председатель оргкомитета, то есть выставкома. Ну или зампред. Потому что председатель – наверняка какой-нибудь человек из ЦК ВКП(б). Самое маленькое – какой-нибудь зампред Комитета по делам искусств при Совнаркоме. Но ничего, потому что Николай Евлампиевич Колдунов тоже важный человек. Член коллегии Комитета по делам искусств, член редколлегии журнала «Искусство». Фактически он и есть главный по этой выставке. Как сейчас бы сказали – куратор.

Визит Колдунова очень важен для Алабина: тут и старинная дружба, тут и начальственное покровительство. Приятно, когда такой человек приходит к тебе в гости этак запросто.

Даже не приходит, а приезжает.

Итак.

Алабин стоит на балконе. Просто так. Он знал, что сказать, если его спросят: «Что это ты стоишь на балконе уже полчаса?» Ответить, что он смотрит, как ведет себя светотень на штукатурке, на балконных парапетах. Но кто спросит? Так могла бы спросить Марина. Вышла бы на балкон, обняла бы за плечи и тихонько бы прошептала на ушко: «Что это ты стоишь на балконе уже полчаса? От кого прячешься?»

– Кто? – спросил Игнат.

– Что кто?

– Кто «спросил бы»?

– Марина Капустина, – сказала Юля, – бывшая любовница Алабина. Сколько раз повторять! Жена архитектора. Он профессор архитектуры, и его начали травить. Мы до этого места еще не дошли? Ничего, скоро дойдем.

Но Аня не станет ни о чем спрашивать. Она редко задает вопросы. Она на кухне. Она чудесная. Но она все время на кухне. Хотя Алабин вовсе не требует какой-то особой заботы, уборки, стирки-глажки, обеда из трех блюд с винегретом. Он любит чай с бутербродами. Он хотел нанять работницу, но Аня с испугом отказалась. Ну, хоть приходящую, три раза в неделю, готовить и убирать? «Нет, Петя, спасибо». При чем тут «спасибо»? Зачем благодарить?

Ему кажется, она прячется на кухне – от всей этой новой жизни. Жена рабочего стала женой художника. Из комнаты пятнадцать метров переехала в квартиру сто метров одной только жилой площади, и еще полстолько – коридоры, холлы, кухня. Не привыкла.

Ему кажется, что с ней не о чем разговаривать. Хотя проверить трудно. Потому что она не любит разговаривать. А может быть, это хорошо? Что она не лезет с разговорами, с вопросами, с собственным мнением? Потому что Алабин работает как проклятый. А в конце дня просто отваливается от мольберта. Это если весна-лето. А если осень-зима, когда рано темнеет и писать уже нельзя, он сидит и рисует, делает эскизы. Мечтает сделать серию иллюстраций к Гоголю, к «Мертвым душам» и «Петербургским повестям», и еще к рассказам Чехова. Гоголя он с молодости знает почти наизусть, а Чехова сейчас изучает. Купил полное собрание сочинений в двенадцати томах, в коричнево-фиолетовых матерчатых переплетах, под редакцией Луначарского и Балухатого, новейшее. Ему иногда кажется, что Чехов – самый главный наследник Гоголя, в смысле характеров и горькой иронии. Так что осенью-зимой он в конце дня отваливается не от мольберта, а от стола. Потом полчаса сидит, прикрыв глаза, в кресле в гостиной. Главное, чтоб было тихо. Аня в кухне. Васька где-то по своим делам. Школа, комсомольская работа, художественная студия два раза в неделю. Вечером уроки учит. Хороший мальчик. Веселый, бойкий, легконогий – но тихий. Это главное.

Потом, посидев в гостиной и успокоив глаза, Алабин идет на кухню и пьет чай со сладковатым бубликом и горячей брынзой, ошпаренной кипятком, от этого чуть подплавленной и не такой соленой.

Аня, подав ему чай, выходит из кухни и идет умываться.

Алабин пытается читать «Известия», но через полминуты отставляет: глаза болят. Нужны очки, но боязно: кто-то сказал, что к очкам привыкаешь, как к табаку или водке, и очень скоро организм начинает требовать всё больше и больше – в смысле усиливать диоптрии. Ну его.

Потом он слышит, как Вася идет в уборную. Шуршит бумажкой. Громко спускает воду. Щелкает шпингалет, и тут же – другой. Это Аня вышла из ванной. Вася, громко чмокнув Аню в щеку и пожелав ей спокойной ночи, идет в ванную. Ловко у них получается. Как будто ружейный артикул: к ноге, на ремень, на руку, налево кругом, на плечо. Потом Вася выходит, засовывает голову в кухню – мокрая челка, мокрый нос – «спокойной ночи, папа!»

«Спокойной ночи, сынище!» Он умывается. Идет в спальню. Аня очень нежная и подробная в любви, никуда не торопится и почти ничего не стесняется. Можно даже не выключать свет. Но она молчит, и с ней, если уж совсем честно, совсем не о чем разговаривать. Не про магазины же, не про платьица. Тем более что она платьицами не очень интересуется. Она не барахольщица, и слава богу. У Васьки в школе все в порядке, пятерки-четверки, не курит, с мальчишками во дворе не торчит, много читает, так что Васька тоже не предмет для вечерних разговоров. Учить ее истории искусства, чтоб она отличала Репина от Рериха, а Пуссена от Лоррена? Зачем? Заставлять читать книги? Не надо заставлять, книги она и так читает, и классику, и советскую литературу, и переводную. Недавно прочитала роман французского писателя Ги Мазлина «Волки» и роман английского писателя Джона Голсуорси «Собственник». О крахе буржуазной семьи. Но сама об этом ничего не рассказывает – не станешь же из нее клещами тягать. Так что умного разговора не получается.

Зато она добрая и ласковая. Любящая. Верная. И очень красивая. Необыкновенная. Как Вера Холодная или Августа Миклашевская. У нее есть открытки с их портретами, она их привезла с собой и поставила на полочку в спальне.

4.

– Алабин стоит на балконе и смотрит вниз, – сказала Юля. – Итак, начинается очень важная сцена. Давай, поехали.

С балкона Алабин увидел, что к их дому подъехала черная машина. Машин на улице почти не было. По другой стороне, в сторону загорода, ехали два грузовика, а по этой – только что проехал автобус в направлении Якиманки. И вдруг – большая черная машина. Не «эмка» и не ЗИС. Кажется, американская?

Машина постояла у арки, как будто раздумывая, куда ехать дальше. Как будто гладкая черная кошка плавно подошла к забору, нашла в нем дырку, но задержалась ненадолго, нюхая траву и поводя головой. Но вот она нырнула в арку. Не кошка, а машина. Был ранний вечер. Алабин сглотнул, пробежал через всю квартиру, высунулся из кухонного окна, увидел, как машина останавливается у его подъезда. Раскрылась задняя дверца. Вылез человек в сером костюме.

Всего один человек. Даже без портфеля. Но в шляпе. Прошел в подъезд.

– Я без звонка, ты уж извини! – Это был Николай Евлампиевич Колдунов.

– А у меня и телефона нет!

– Как это – нет? Не может быть! А я думал, что не записал твой телефон. Смотрю в книжке, вот он ты, адрес есть, а телефона нет. Как так?

– Да так! – как можно веселее ответил Алабин.

– Не может быть, – сказал Колдунов. – В этом доме, – он поднял палец, – в каждой квартире должен быть телефон. В чем дело? – Он смотрел строго, начальственно, даже грозно, но Алабин выдержал, он ответно смотрел совсем наоборот, весело и простодушно.

– А дело в том, Коля, – сказал он, придвинулся ближе, губами прямо к уху, – а дело-то все в том, Коля… – и что-то прошептал.

Колдунов сморщился.

– Что прошептал? – спросил Игнат.

– Объяснил, что раньше здесь жил один академик.

Кажется, химик или биолог. Алабин не знал точно. Но очень крупный ученый. Директор института, лауреат премии имени Ленина, кавалер орденов, член ВЦИК. А потом – раз, и нету. Исчез. Все шептали: академика к высшей мере, жену к высылке, а квартиру – под пломбу. А потом – известному советскому художнику, заслуженному деятелю искусств тов. Алабину П. Н. Вот такое везение! Правда, он тогда еще не был заслуженным деятелем. Значит, авансом. Ане сказали в домоуправлении, завистливо вписывая ее в домовую книгу, что квартиру долго никто не хотел брать. Почему так? Да так. Одни говорили, что шумно – окна прямо на улицу, другие – что слишком большая площадь, с уборкой замучаешься и платить за излишки. Аня, конечно, удивилась: «Ишь, капризные! Да при чем тут излишки – да вселить бы сюда простую многодетную семью!» Но простых людей, – зло объяснили ей в домоуправлении, – в этот дом не поселяют. Она, вернувшись, пересказала Алабину этот разговор, потому что почувствовала – здесь что-то странное или даже нехорошее. «Да ну, ерунда», – отмахнулся Алабин.

Там было еще вот какое странное дело. Квартира вообще-то была пятикомнатная, так было обозначено в ордере. Самая большая комната в два окна, смотревшая на Большую Калужскую, – это сделалась мастерская Алабина. Смежная с ней – гостиная-столовая. Дальше – смежная со столовой – их с Аней спальня. А на другой стороне – хорошая такая комната, пятнадцать метров – Васина комната. Смешно. Бычков с Аней и Васей жили втроем на пятнадцати метрах и были счастливы, что в квартире центральное отопление, горячая вода и всего шесть семей соседей, и все тихие, непьющие люди, а теперь это была отдельная комната для Васи. А рядом с Васиной комнатой, ближе к кухне, стоял в коридоре высокий плоский белый шкаф. Очень простой, деревянный, крашенный масляной краской. Когда Алабина поселяли в этой квартире, управдом сказал: «А вот этот шкафчик, вот пусть он стоит как стоял». – «А что в нем?» – «Да пустой, для всякой утвари! – сказал управдом и распахнул дверцы. Там были белые полки. – Пользуйтесь на здоровье. Но с места не двигайте». Ну нет так нет.

Но потом, назавтра, Алабин понял, что там получается какая-то непонятная толща, метра на два с половиной, между кухней и вот этой дальней комнатой – тогда там еще не жил Вася, потому что Алабин пока жил один и продолжал мечтать о Марине Смоляк, ныне Капустиной, и зазывал ее к себе, пытался обаять своим успехом, дурак.

Какая-то странная толща между кухней и комнатой. Он понял, что там что-то есть. Потом высунулся из окна кухни, и посмотрел направо, и увидел узкое, давно не мытое окошко. Еще одна комната, каморка какая-то. Но шкаф двигать не стал. Не велено – значит не надо. Но потом он женился на Ане, и Аня с Васей переехали сюда, а потом Вася подрос. Года через два в один прекрасный день Вася сообщил: «Там за шкафом дверь!» Пришлось отодвигать. Дверь была узкая и ниже остальных, поэтому хозяйственный шкаф ее легко закрывал. Дверь была опечатана. На маленькой картонке – пыльный шар, как заплесневелая шляпка гриба. И серый шнур с красной ниткой. «Видите, – сказал Алабин, разведя руками. – Давайте шкаф на место поставим». Алабин был уверен, что там есть какой-то секретный электрический сигнал: откроешь дверь, и где-то в НКВД сразу зазвонит звоночек. «Опечатано! – сказал он. – Опломбировано! Понятно?» Аня взяла тряпку, сняла с пломбы пыль, и открылся коричневый пластилиновый кружок с печаткой. Вася присмотрелся и крикнул: «Это пятачок! Они пятачком запечатали!» Это на самом деле был пятак, орёл, то есть реверс, оборотная сторона с советским гербом. Буквы «СССР» и «пролетарии всех стран» отпечатались зеркально. Чепуха какая-то! Поэтому Алабин сорвал печать и решительно открыл дверь – она была не заперта, просто круглая ручка с защелкой, как на всех остальных дверях.

Там были стопами сложенные книги и кипы тетрадей, папок и писем, увязанные то шпагатом, то ленточкой. Эти связки занимали всю комнату – почти от самой двери до узкого немытого окна. Поверх лежал просторный мужской пиджак. Из нагрудного кармана высовывались большие очки в роговой оправе. Удивительно, что в комнате почти не было пыли. Алабин понял почему: оконные щели были заклеены бумагой, обычно так делают на зиму. Значит, всё это было зимой или ранней весной.

Он шагнул назад и спиною выпихнул в коридор Аню и Васю. Закрыл дверь. Обернулся. У жены и сына были даже не растерянные или испуганные, а какие-то смазанные лица.

– Ничего, ничего, – сказал он. – Я все выясню. Все будет в порядке, я все устрою. Пойдемте. Пойдемте чаю попьем, Аня, поставь чайник, Василий, сбегай в магазин, купи какой-нибудь, что ли, торт! – пошел в спальню, залез в пиджак, достал бумажник и дал Васе денег.

Ночью он снова зашел в эту комнату. Зажег свет – там был матовый шар под потолком, и лампочка цела, и выключатель работал. Осторожно поднял пиджак, встряхнул, понюхал – пахло старым сукном, и только: запах человека выветрился совсем. Или человек был уж очень чистоплотный. Вытащил из кармана и примерил очки – смешно, почти как раз. И видно все так четко, удобно, приятно. Нет, не надо приучаться. Положил очки на одну из книжных стопок. В других карманах нашел синий карандаш и фантик от конфеты, и больше ничего. Книги все были на немецком и каких-то других языках. Перочинным ножиком взрезал шпагат, вытащил из связки тетрадку, раскрыл. Там были ряды цифр. Даты и цифры и какие-то химические слова. «Журнал научных наблюдений, лабораторная тетрадь, наверное», – подумал Алабин. Из другой связки, не взрезая ленточку, вытащил письмо. Московский адрес написан по-польски. Наверное, и письмо по-польски, да и вообще, порядочные люди чужих писем не читают. Польские марки с самолетиком. «Жаль, что я не собираю марки», – подумал Алабин. Сложил конверт пополам, углом впихнул обратно в связку. Встал, погасил свет, закрыл дверь.

Утром он вышел из подъезда, и его окликнули:

– Товарищ Алабин? На минуточку.

Мужчина, очень молодой, среднего роста и обыкновенной наружности, мельком показал красную корочку и пригласил присесть на скамейку во дворе. Присели. Алабин все-таки спросил:

– С кем имею честь?

– Сержант госбезопасности Хлудов. Товарищ Алабин, а вот зачем вы вскрыли дверь, которую вас убедительно просили не вскрывать?

– Электрическая сигнализация? – дернулся Алабин.

– А? – не понял тот.

– У вас там, наверное, были специальные провода, электрические контакты? Я открыл дверь, контакт замкнулся, и вам поступил сигнал?

– Да что вы, – усмехнулся этот, допустим, Хлудов. – Какая, к черту, сигнализация. Окно! Ночью в окне свет загорелся.

– Наблюдаете?

– Наблюдаем, товарищ Алабин, а как же. Такой дом. Такие выдающиеся деятели науки и культуры. Вернемся к вопросу. Зачем вы вскрыли комнату?

– А вы зачем медным пятаком дверь запечатали? – возмутился Алабин.

– Для простоты и надежности, – сказал Хлудов. – А то вы сами не поняли. У меня к вам, товарищ Алабин, вот какое дело. Вы все это барахло потихоньку стащите на помойку. Домработнице прикажите, пусть стащит. И будет у вас лишняя комната. Кстати, это комната для домработницы, если интересуетесь.

– У меня нет домработницы. Хорошо, я сам вытащу. Мы с женой и сыном. Но дайте мне письменное распоряжение от НКВД. На бланке, с подписью и печатью. Чтобы все по правилам.

– Не доверяете органам госбезопасности? – Хлудов насмешливо смотрел на него, склонив голову. Ему было лет двадцать самое большее.

Алабин вдруг взбесился:

– Это вы с дворником так можете разговаривать! Я заслуженный деятель искусств, руководитель художественного оформления московского метро, мне товарищ Каганович лично предоставил эту квартиру! Лично отпер дверь и вручил ордер и ключи! Я рисовал портрет товарища Сталина! С натуры, между прочим! Две мои картины в Третьяковской галерее! – негромко, чтоб не услышали две старухи на соседней скамеечке, кричал Алабин. – Я полностью доверяю органам НКВД, но должен быть порядок! Я не обязан выполнять устные предписания! Официальное распоряжение – всегда готов!

– Когда можно к вам зайти? – спросил Хлудов.

– Зачем?

– Забрать это барахло.

– Когда угодно. Хоть сейчас. Впрочем, сейчас я еду на собрание Союза художников.

– Извините, что задерживаю, – улыбнулся Хлудов и встал со скамейки: разговор был окончен.

Когда часов в пять вечера Алабин вернулся домой, Аня сказала, что приходили два милиционера и четверо грузчиков и за час все вытащили. Вежливые. Сказали: «Пользуйтесь этой комнатой на здоровье».

– Очки забрали? – вдруг спросил Алабин.

– Какие очки?

– Неважно, неважно…

Видно было, что Ане сильно не по себе. Алабин обнял ее, погладил по затылку. Она прижалась к нему и, кажется, заплакала. Он поцеловал ее в макушку, отвернулся и пошел в свою мастерскую. А в этой комнате решили устроить большую шикарную кладовку. Гардеробную с окном. Но Васе сказали: «Это только пока. А вот когда женишься, будут у вас с женой две комнаты. Ваша и детская, или как хотите». Вася учился рисовать, мечтал стать художником. Сказал: «А можно это будет моя мастерская?» Аня сказала: «Ну ты просто обнаглел!» Но Алабин сказал: «Вот и отлично!»

– А может быть, так? – сказала Юля. – Давай попробуем так: Алабин разбирает архив. На него обрушивается другая жизнь. Письма, дневники, люди. Он находит знакомую фамилию какого-нибудь художника. Может быть, его учитель Саул Гиткин раньше жил в Польше, когда она была еще в Российской империи…

– НЕ НАДО, – сказал Игнат. – Это будет дурная бесконечность. Так мы никогда не кончим.

– Ну кончай же скорей, – заныла Юля, целуя его ухо и кусая его шею, – я уже три раза кончила, а ты все никак, ну сколько можно, я устала!

5.

– Угу, – без выражения сказал Колдунов в ответ на рассказ Алабина. – Понятно. Ну и что? Чем ты недоволен?

– Не очень приятно жить среди чужой мебели.

– Брось, – сказал Колдунов. – Это же просто вещи. Просто дерево. А насчет телефона зря тянешь. Взял бы да обратился.

– Не хочу бередить вопрос.

– Ладно, – покивал Колдунов и тоже улыбнулся. – Тогда я сам этот вопрос побере… как? Побережу? Побередю? – и громко и тоже простодушно рассмеялся. – Главное, не переберебздеть! – Он шутя стукнул Алабина кулаком в плечо, вытер ноги о коврик и посмотрел на Алабина: – Ну, в комнаты хоть пригласишь? Кофейком угостишь? Шедеврами изумишь?

Колдунов приехал именно что за шедеврами. Готовилась юбилейная выставка, но не к двадцатилетию Октября, это планировалось на следующий год, а скромнее – к пятилетию Союза советских художников. Алабин знал, что большинство художников подает заявки, а к самым выдающимся – приходят люди из оргкомитета. Уже оставалось совсем немного времени, и Алабин нервничал, и думал-решал, что делать – либо скромно ехать заявляться, либо же распустить слух, что у него к этой выставке ничего нет и выставляться он не будет. Каждый вариант имел свои плюсы, но минусов и там и тут было больше. Алабин совсем извелся, потому что он точно не знал, какой он – рядовой, ведущий или выдающийся. Одно дело – величаться перед сержантом НКВД, и совсем другое – за кого тебя держат коллеги и руководители. Но вдруг бах-тарарах! – зампред оргкомитета, член всех коллегий и редколлегий, кандидат наук товарищ Колдунов. Просто Коля. Когда-то вместе занимались в студии Гиткина. Хотя не виделись уже довольно давно, лет десять, а то и больше. Но – все равно однокашники. Однако ловить его в коридорах Главискусства и просить «по дружбе» – невозможно. Это бы все перечеркнуло.

И вот Коля, хороший человек, приехал сам. Этак легко. Якобы в гости. Без звонка. Тем более что телефона в квартире нет. Как удачно, как все удачно!

– Аня! – крикнул Алабин в изгиб коридора. – Аня, ко мне гость!

– Польщен знакомством, – сказал Колдунов, склонившись к ручке.

– Принеси нам кофе, пожалуйста, – сказал Алабин.

Когда Аня пошла на кухню, Колдунов шепотом спросил Алабина, как ее имя-отчество, и еще шепнул, что она очень красивая, прямо как Вера Холодная или даже как Августа Миклашевская. Но Алабин это и так знал.

– Ты тоже красивый, – сказал он, оглядев визитера с головы до ног, от пышных волос с зачесом назад до начищенных ботинок.

Колдунов был нарядно одет – синий костюм-тройка, галстук с золотой булавкой, запонки с синими стеклышками. Алабин потом понял почему. Потому что Колдунов не просто в гости приехал, и не только к нему. Он объезжал художников перед выставкой.

Прошли в мастерскую. На мольберте стояла большая картина, занавешенная простынкой.

– Эскиз? Подмалевок? – отрывисто спросил Колдунов.

«Дурак, что ли? – в уме разозлился Алабин. – Эскиз полтора на два!», но весело сказал:

– Почти готова, – и сдернул простынку с картины.

Колдунов целую минуту смотрел, потом сказал:

– Да, Петр Никитич, позволь уж по отчеству. Ты мастер! Мастер! Дай пожму твою крепкую руку! – и, воззрившись на картину, стал говорить, жестикулируя, как будто со сцены читал какое-то стихотворение в прозе: – Золотая бескрайняя нива, в июльском небе тают облака, и по густой пшенице, раздвигая тяжелые колосья, идет прекрасная обнаженная женщина. Сильная, зрелая, красивая. Глаза прекрасные. Ясные, открытые! – Он совсем уже впал в пафос и почти что пропел: – Вот как богата и сильна русская земля! Вот как силен и прекрасен наш народ! – еще раз пожал Алабину руку и толкнул кулаком в бок и подмигнул. – Чудеса! Чудеса любовь с художником творит, – выдержал торжественную паузу и сказал: – Берем!

– Спасибо.

– Тебе спасибо! Шедевр! А название?

– «Богиня хлеба», – сказал Алабин.

– «Богиня хлеба», – задумчиво повторил Колдунов. – Конечно, мера условности, мера обобщения, романтизации… Кстати, славяне своих богинь не изображали обнаженными, тут уж тебя, Никитич, не обижайся, эрудишка подвела. Это больше древние греки. Кстати! Греческая богиня плодородия Деметра, что в переводе значит «Мать-земля», всегда изображалась одетой. В этом, кажется, была какая-то мера уважения, как ты полагаешь?

– Ну вероятно. Да, скорее всего.

Колдунов еще раз вгляделся в картину:

– Все-таки обнаженная натура скорее уместна на условном фоне. Драпировка, колоннада, если угодно – этакий обобщенный слегка итальянизированный пейзаж. Холмы Тосканы. При чем тут реалистическое русское хлебное поле? Да, да, конечно, нетленная красота прекрасного обнаженного тела, но народ, посещающий выставки…

– Народ надо воспитывать искусством! – перебил Алабин.

– Правильно, – нежно ответил Колдунов. – Подписуюсь. Обема рукама, ежели по-древнеславянски. Но пойми, мил человек, на нашей выставке могут оказаться люди, для которых твоя картина – первая встреча с искусством. Первая, понимаешь? Воспитывать надо, но осторожно, тактично. Я, например, в отличие от многих своих коллег, – он откашлялся, – я глубоко уважаю творческие искания известного нам с тобой Саула Гиткина. Крупная, хоть и противоречивая фигура. Внес несомненный вклад. Но начинать с него художественное просвещение народа – абсурд! Да-с, абсурд, и ты, Петр Никитич, со мной согласен.

– Николай Евлампиевич. – Алабин нарочно тщательно выговорил трудное отчество своего старинного друга. – При чем тут Гиткин? – Он пальцем ткнул в свою картину. – Где?

– Лучше уж тогда Гиткин! – разозлился Колдунов. – Зритель на его лиловую картошку на кривой тарелке поглядит, плечами пожмет и дальше пойдет. А у твоей картины остановится!

– Надеюсь, – сказал Алабин.

– Остановится и подумает: что ж это она в поле делает голая? Среди бела дня?

– Обнаженная, – сказал Алабин.

– Это мы говорим «обнаженная». А народ говорит «голая»! Кстати! – И Колдунов вдруг захохотал: – Кстати, Корнеев недавно картину закончил. Называется «Отдыхающий тракторист». Здоровенный такой детина, потный, в одних трусах, привалился спиной к колесу и дремлет. Послеполуденный отдых фавна, колхозная версия. Вот бы рядом с твоим полотном повесить! Размер примерно такой же. Этакий, извини за выражение, диптих! Ты этого хотел?

– Ну, если рядом с Корнеевым… – Алабин тоже засмеялся. – Тогда, конечно, ты прав!

– Я, разумеется, не равняю тебя с Корнеевым, – сухо сказал Колдунов. – Но он тоже… честный мастер. И нечего издеваться. – Он снова всмотрелся в картину и прошептал: – Сарафан.

– Что? – Алабин двинулся на него, ему самому показалось, что он сейчас даст Колдунову в морду. – Что ты сказал?

– Сарафан, – совершенно спокойно повторил Колдунов. – Ситцевый сарафан, гармонирующий с небом и цветом прекрасных глаз богини хлеба. Тонкий ситцевый сарафан. Порыв ветра облепил сарафан вокруг стройного стана женщины, обрисовав все детали ее чудесной фигуры… – Алабин приблизился вплотную, но Колдунов не отступил и сказал: – Но если ты такой зануда, пусть в руках у нее будет огромный, огромный-преогромный букет васильков. Тогда можно без сарафана. Но колосья пшеницы чуть-чуть поднять кверху, буквально на ладонь, вот так… – и он показал рукою, что колосья должны прикрыть то, что должно быть прикрыто. – Как зампред выставкома обещаю первый зал и закупку по высшей категории.

– У меня и так высшая категория, – сказал Алабин.

– Тем более. Первый зал, Челобанов и ты.

– Герасимов и я, Иогансон и я, Тер-Габриелян и я… – сумрачно сказал Алабин. – Теперь вот, значит, Челобанов и я.

И вдруг засмеялся.

6.

Он засмеялся, потому что вспомнил, как Челобанов приходил к ним в институт. Был двадцать восьмой год, наверное. Челобанов был старше Алабина, довольно-таки намного. Лет пятнадцать-двадцать или около того. Восемьдесят пятого года, кажется. Или восемьдесят третьего. Живого Серова видел. Участвовал во всех этих «Мирах» и «Валетах», «Весах» и «Сезонах». Стал знаменитым еще до Октября. Вроде из бывших – но из простых, из петербургских мещан; говорил и писал об этом с гордостью. Но при этом какой-то праправнучатый племянник аж самого Боровиковского; об этом тоже говорил и писал, и тоже с гордостью.

Челобанов был высокий, полный, холеный. Одетый этак старорежимно: просторный светлый костюм, коричневая бархатная жилетка, часовая цепочка через живот. Верхняя пуговица белой сорочки расстегнута, узел галстука распущен – шея не влезает. Мордатый. Щеки гладкие, крепкие и розово-смуглые, как шкурка окорока. И щетинка торчит в районе шеи. «Рожа – как свиная жопа», – подумал Алабин. Но – талант. Живописец от бога. Никто лучше него не умел месить и мазать. Разве что он сам, студент Петя Алабин, но никто об этом пока не знал.

Челобанов зашел в их класс. Сопровождаемый проректором и еще какими-то полуначальниками. Ректор, Павел Иванович Новицкий, был по театральной части и в дела живописцев не вмешивался. Челобанов курил трубку. Алабин сначала почувствовал густой и сладкий запах дорогого табака и потом только обернулся на гул голосов. В мастерской всегда было шумно. Челобанов поучал молодежь, расхаживая между мольбертами.

– Работайте долго! Времени, времени не жалейте, – говорил Челобанов, красиво держа руку с трубкой на отлете. На жирном пальце был перстень с плоским зеленым камнем. Но вокруг ногтей была въевшаяся краска, и это Алабин одобрительно отметил. Что поделаешь! Барин, жулик, но труженик и талант.

– Легкость – штука кажущаяся, – внушал он студентам. – Иная картинка написана вроде как с одного маху, в три мазка, а если правду знать, эти три мазка можно три года класть. Вот мне не так давно Цявловский Мстислав Александрович показывал… Знаете, кто такой Цявловский? Молчите? Эх вы! Художник должен быть эрудит, товарищи! Вот так бы взял и сказал: «Приду послезавтра, но чтоб все мне узнали, кто такой Цявловский!» Вот вам! – И он взял трубку в зубы, чиркнул спичкой и стал раскуривать, окутался сладким дымом, прокашлялся, придавил желтым пальцем топырящиеся кусочки горящего табака, потом вытер запачканный пеплом палец прямо об жилетку, вздохнул: – Но на первый раз прощается! Цявловский, к вашему сведению, лучший наш ученый-пушкинист, специалист по творчеству великого нашего поэта. Особенно же – специалист по пушкинским рукописям. Вот он мне показывал в Ленинграде, где эти сокровища хранятся, показывал мне черновики Александра Сергеевича, – рассказывал Челобанов, одаривая студентов собою, своей мудростью, пушкинистом Цявловским и самим Пушкиным, – показывал мне, значит, его бесценные рукописи. Мы говорим: ах, пушкинская легкость! Изящество, непринужденность! А как эта легкость давалась, вы знаете? Пушкин упорно и тяжело работал! Сколько вычеркиваний, исправлений, одно слово меняется на другое, другое на третье, и много раз… Вот цена этой легкости – труд! Только труд… Да вот я, к примеру, свое ведро уборщицы – я же его три недели писал и переписывал. А может, даже месяц!

«Эк он к Пушкину себя приравнял, – подумал Петя Алабин. – Ловок, черт. Особенно с этим ведром».

Челобанов год назад выставил картину «Рабочий клуб построен!». Вот так, с восклицательным знаком. Совершенно пустое новехонькое фойе, стеклянная стена, угловатые колонны в духе модного архитектора Мельникова. Вдали лестница, ведущая вверх, а на первом плане – красивая, молодая, грудастая, босоногая девушка моет пол шваброй с намотанной на ней тряпкой. Она нагнулась вперед, подняв голову и как-то очень бесстыдно глядя на зрителя. Подоткнутое платье из тонкого ситца, туго облегающее фигуру, обнажает ее крепкие ноги до середины бедер, а может, и выше. Но мало этого. По глубокому вырезу платья, в котором едва умещаются ее мощные упругие, прекрасно написанные сиськи – так вот, по вырезу платья шла кружевная полоска. Прямо как у Гоголя. Про одежду губернских дамочек-соблазнительниц: «остальное всё было припрятано с необыкновенным вкусом… выпущены были… из-под платья, маленькие зубчатые стенки из тонкого батиста, известные под именем “скромностей”. Эти “скромности” заставляли подозревать, что там-то именно и была самая погибель». Петя Алабин любил и подробно читал Гоголя и вспомнил этот кусочек почти наизусть. «Мертвые души», бал у губернатора. На картине Челобанова за этой полоской простеньких кружев, даже не кружев, а того, что в народе называется «шитье» – слегка, но явственно виднелось что-то розово-коричневое, полукруглое: то ли тень, то ли на самом деле ободки сосков, этих ободков самые верхушечки. «Наверное, солдаты дрочат на эти сиськи», – смеялся он еще в прошлом году, когда увидел эту картину в журнале «Огонек». Но в смысле живописи – просто великий мастер.

«Мастер, мастер. Но жулик, жулик», – с тоской думал Алабин. Кажется, это дело начал художник Яковлев. Лет пять назад выставил прелестный импрессионистический пейзаж. Домик, рельсы, туман, зелень, дым паровоза. А называется не «Полустанок после дождя», а очень идейно: «Транспорт налаживается». Вот вам, товарищи, картина, мастерская по форме и советская по содержанию. Главное – присобачить советское название. Челобанов это быстро освоил и разгулялся. Роскошный итальянский пейзаж с далекой фигурой на фоне неба – «Максим Горький на острове Капри». Щедрый столовый натюрморт с окороками и рыбами – «В гостях у писателя Серафимовича». Большой, сумасшедше красивый, весь мерцающий лилово-красными переливами портрет персидского ковра и кучи кавказских фруктов и кувшинов – «Востоковед академик Николай Марр», вот он внизу притулился, в ярком халате. Просто сочные голые девки под душем – «Спортсменки общества “Трудовые резервы” после состязаний». Вот точно такая же была, по твердому убеждению совсем тогда еще молодого Алабина, эта красавица уборщица. То есть таков был замысел Челобанова и таково было исполнение. Рвущаяся к совокуплению похотливая молодая плоть, прикрытая полупрозрачным советским фантиком.

Но и это еще не все. На самом первом плане картины было изображено ведро с водой, и в ней плавала щепочка. Упоительно были изображены цинк ведра, серая вода, ручка черной железной дугой с треснувшей деревянной кругляшкой, и капли, сбегающие по ведру, и лужица, в которой ведро отражалось, и рефлексы на цинке от окна, и отражение окна с голубым небом в этой помойной воде. И все это не старинной голландской прописулечкой с лессировками, а двумя десятками лихих мазков. Сезанн обзавидуется. Серов в гробу икнёт. И вся картина такая – мазистая, но не слишком пастозная. Мастер. Руками развести и заплакать от зависти.

– Да, друзья мои, три недели, а может, и месяц я писал это ведро, – повторил Челобанов. – Чуть ли не дольше, чем всю картину. А ведь кажется – шлеп-шлеп, и готово.

Он изобразил замес на палитре и шлепок на холст.

– Ой-ой-ой. Что тут месяц писать, – вдруг вполголоса сказал Алабин своему соседу и пожал плечами. – Да я бы за полчаса сделал. Делов-то.

Челобанов услышал, подошел ближе.

– Так, – сказал он. – За полчаса, значит?

– Ну, за час, – сказал Алабин, не поднимая глаз. – Полтора – много.

– Чистый холст! – вдруг закричал Челобанов стоящему за спиной проректору. – Холст мне чистый! И ведро! С водой!

Пока в коридоре шла беготня и суета, Алабин сидел на табурете, опустив голову и стараясь не смотреть на свой этюд, – писали, как это часто бывает, «старика натурщика». Низкорослого лысого старика с обнаженным торсом, в тускло-красных штанах, из которых торчали босые ноги со странно изящными для его сословия длинными пальцами – старик был явно из низов, даже, наверное, из преступных низов, из подонков общества: в ухе серьга, стальные зубы, усы щеточкой, плохо брит, на плече татуировка в виде розы с пятью острыми шипами. Фон – драпировка, нежно-синяя ткань. Задача – сгармонизировать синее и красное в цвете, тело и ткань в фактуре. Алабин сразу понял, что старик – форточный вор: крохотный, анатомически худой, с узкими и крепкими мышцами. У них в поселке был такой один. У своих не воровал, боже упаси, ездил в Нижний. А со своими делился жратвой, а когда и деньгами. Со своими не шутят – хоть он такой крепкий-хлесткий, впятером бы заломали и утопили. Алабин даже подумал было еще на прежнем сеансе, что это тот же самый человек, но потом пригляделся и сам себе усмехнулся, произнеся в уме: «Велика Россия, и много в ней ворья». «И жулья тоже полно», – повторил сейчас.

Алабин не смотрел на свой холст с подмалеванным стариком, глядел в пол, словно бы берег глаза, готовил их новому этюду.

Челобанов же стоял над ним. Словно бы боялся, что он убежит, побежит незнамо куда и принесет готовую работу. Может, даже волшебным образом проникнет в его мастерскую и вырежет кусок с тем самым цинковым ведром.

Обоим было страшно. Но Челобанову страшнее, на самом-то деле. Ну что такого, если Петя Алабин, студент третьего курса, осрамится перед крупным советским живописцем? А также перед своими друзьями-однокурсниками, перед своим мастером товарищем Фликом Генрихом Робертовичем, проректором товарищем Кравченко Валерием Валентиновичем и прочими, кто сейчас толпится вокруг. Что? Да ничего. Посмеются и забудут. Может, подразнят еще недельку, месяц. Забудут все равно. И Челобанову этот позор безвестного студента ничего не принесет. Даже дома не расскажешь.

Но вот если наоборот…

Принесли подрамник, принесли ведро.

– Чистые кисти, чистую палитру, – сказал Алабин, протянув руку вбок.

Никто не пошевелился. Еще чего. Лакеев отменили в семнадцатом году.

– Чистые кисти, чистую палитру! – крикнул Челобанов.

Все-таки принесли. А Челобанов меж тем указал установить ведро вблизи окна, чтоб свет падал как надо и чтоб оконные рамы отражались. Вытащил из кармана кожаный кисет, достал из него длинную табачную соломину и кинул ее в воду.

– Вот теперь пиши!

Алабин выдавил нужные краски, намочил кисти, обрисовал контур и начал писать. Было легко и приятно. Чувствовал в себе силу и талант. Все получалось прекрасно. Полчаса прошло. Встал, отошел, посмотрел. Да, очень хорошо. Садись, мальчик, «оч. хор». Но не более. Вот этого серебра, этого свечения, этого почти вещественно текущего объема, которым он восторгался у Челобанова, – вот этой настоящей живописи не было. Получился такой, что ли, Серов для бедных. Даже, скорее, Коровин. Для областного художественного музея. Это не стыдно. Все же Коровин, не Кошкин-Собакин. Но почему так? Что такое?

– Ты, конечно, способный парень. – Челобанов сзади успокоенно раскуривал трубку, окутывался дымом. – Способный, да. Но не гордись! Ох, не гордись. Как тебя зовут, кстати?

– Петя, Петр Алабин, – сказал он, посмотрел на холст и вдруг все понял.

– А меня – Павел Павлович, – сказал Челобанов. – Очень приятно.

– Товарищи, – сказал Алабин. – Отойдите в сторонку, вы мне свет заслоняете. И вы, Павел Павлович, тоже, пожалуйста.

– Но я-то уж, с твоего позволения, останусь! – Челобанов был даже грозен.

Алабин приблизился к холсту и стал писать, не меняя замеса, но переменяя положение кисти, то есть меняя едва видное, тончайшее, отрисованное волосками кисточки направление своего чуть-чуть пастозного мазка. Как будто паркет. Вот здесь сверху вниз. Вот здесь диагональнее – с правого верха в левый низ, а здесь наоборот, то есть наперекрест, а тут горизонтально, а тут совсем гладко, а вот тут тюп-тюп-тюп кисточкой – легчайшие пупырышки. Незаметные пупырышки и бороздки. Почти незаметные, вот в чем секрет. Но создающие этот загадочный световой объем, без грубых теней и рефлексов.

Он почувствовал, что Челобанов подошел близко-близко и дышит прямо над ухом, над виском. Алабин вдохнул запах трубочного табака, прокуренных зубов, недавней стопки коньяку, крепкого одеколона и свежего пота – запах немолодого богатого мужика, бражника и бабника.

– Хитер, – очень тихо сказал Челобанов. – Можешь.

– Спасибо. – Алабин бросил кисточку.

Они с Челобановым оба отошли от картины на полшага, разошлись и стали по бокам, как два сторожа.

Все подошли, стеснились вокруг, загудели, заохали, зацокали языками. «Ух, Петька, ты даешь, ну ты молодчага, сорок минут», и все такое прочее. Проректор товарищ Кравченко даже предложил поучаствовать в весенней студенческой выставке – вот этим прелестным этюдом.

– Да ну! – сказал Алабин. – Это ж не самостоятельно. Это ж только подражание Пал Палычу Челобанову.

Взял мастихин и двумя движениями счистил краску с холста. Никто ничего не поймет, не узнает, как он это сделал и как это делает Челобанов.

– Талант! – только сейчас сказал Челобанов и крепко пожал ему руку. – Настоящий сильный талант. Большое будущее. А ну-ка, Волька, то есть товарищ проректор, обрати на него внимание. Но ты, парень, все-таки не гордись! Ох, не гордись!

Чистый выигрыш по всем позициям. Можно чуточку погордиться.

Хотя все это, конечно, смешно.

Вот он и засмеялся, вспомнив Челобанова.

7.

Колдунов, не зная, чему смеется Алабин, рассмеялся в ответ:

– Репин Илья Ефимыч как-то раз сказал… – Колдунов ласково и фамильярно выговорил «Илья Ефимыч», словно бы намекая на близкое знакомство, хотя ничего похожего не было и быть не могло, и от этого Алабину снова сделалось противно. – Репин Илья Ефимыч сказал как-то: мол, второй художник России – это Валентин Серов. А кто первый? А кто первый, кто первый, а первый-то кто? – Колдунов слегка паясничал, изображая вопрошающих, и сам едва не припрыгивал на месте. – А первых, сказал Илья Ефимыч, а первых – много! Много их, первых! Понял? Запомни это. И хрен с ними, с первыми!

– А почему Илья Ефимович не вернулся на родину? – вдруг спросил Алабин.

– Конкуренции забоялся. С Иогансоном, Герасимовым и особенно с Алабиным, – с серьезным видом сказал Колдунов и снова захохотал. – Ну ведь он же старик, ну ведь же семьдесят пять лет ему в революцию было, соображаешь? Ну обжился в старом доме, старику с места сняться – страшное дело, ну что ты к нему пристал! Значит, Челобанов и ты, в первом зале… Закупку обещаю. Повесим в большой приемной Наркомата земледелия.

– А что у Челобанова? У меня, значит, «Васильки»…

– О! – перебил Колдунов. – Маэстро согласен, какое счастье. И название хорошее. А то, что на самом деле это «Богиня хлеба», это зритель сам поймет, без подсказок в названии. Ведь правда – божественная женщина! Античной красоты!

Алабину противно было слушать эти комплименты собственной жене, которую Колдунов, получается, созерцает обнаженной. То есть рассматривает в голом виде. Он перебил:

– Хорошо, хорошо! А у Челобанова что?

– Ай, боже мой, – махнул рукой Колдунов. – Как всегда. Портрет старинной мебели стиля ампир, написано с любовью, ведь наш Челобан Челобаныч – большой коллекционер всякого антика. Глубокий янтарный колорит. В широкое окно видна мастерски написанная старая Москва, над которой, однако, вздымается огромный новый дом в строительных лесах. У стола карельской березы в кресле из березы карельской же, – хихикал Челобанов, – сидит некий обобщенный пожилой интеллигент. На столе – эскиз какой-то новостройки. Называется «Архитектор». Впрочем, может быть эскиз самолета. Тогда название будет «Инженер». И по небу пустим самолетик. Или много-много формул красивым почерком. Тогда «Ученый-физик». Мы с Пал Палычем еще не пришли к решению.

Колдунов явно издевался. Значит, Алабин все правильно понял про Челобанова. Жулик. Одаренный, талантливый, гениальный жулик. Собственно, как и он сам. Не гениальный, но и не бездарный.

«Ну, а раз так, раз все жулики, то тогда все просто и даже хорошо, – быстро подумал Алабин. – Смотрите, в Средние века и даже еще в середине девятнадцатого века все художники верили в бога. В святую Троицу. А в античности все эти Фидии и Праксители верили в Зевса, Геру и так далее. Хотя бога нет, а языческих богов тем более! Хотя религия – опиум народа и вздох угнетенной твари, но это-то мы только сейчас поняли! А они-то не понимали! Поэтому нам неважно, был ли верующим гениальный Рембрандт или какой-нибудь бездарный Пуксель-Фиксель. Мы это дело выносим за скобки и судим о них по таланту. Верующие все, а талантливых мало. И сейчас точно так же. Кругом одни жулики, и вынесем это за скобки, и будем судить опять же по таланту! И через триста лет о нас точно так же скажут: жулики были все, а талантливых было мало. Так что все в порядке».

Но одна вещь все-таки мучила Алабина, насчет первого зала, и он спросил:

– Коля, ты сказал, что первый зал, да. Я не понял, а что еще будет в первом зале?

– Ну, какие-то маленькие вещи будут. Я прикинул развеску. По четыре, справа и слева. А большие вещи – две. Твои «Васильки» и челобановский пока еще хрен знает кто, условно скажем «Архитектор». Очень удачно. Смычка интеллигенции и народа.

– Погоди, – спросил Алабин. – А как же товарищ Сталин?

– Товарищ Сталин прекрасно. Напряженно работает в Кремле. Руководит партией и страной.

– Да нет! Портрет товарища Сталина – где будет? И – кто выставляет?

– Портрета товарища Сталина в первом зале не будет, – меланхолически сказал Колдунов, глядя в сторону. – Дано указание, что чрезмерное количество портретов вождя только дискредитирует его художественный образ. Как бы тебе сказать по-умному, но чтобы ты понял? Банализирует, вот. Когда портретов слишком много, их перестают замечать. Портрет товарища Сталина из важнейшего смыслового центра превращается просто в деталь интерьера. Это неправильно. Мы могли бы сами догадаться, но вот нам дали указание, – и он вяло посмотрел на Алабина и даже слегка зевнул.

– Кто дал указание? – нахмурился Алабин.

– МГК партии.

– Кто лично? Кто этот человек?

– Имя-фамилия? А тебе какое дело? Нет, это не секрет, но я уже не помню. Позвонила какая-то товарищ из секретариата МГК и передала. Я записал.

– Извини, Коля, но это указание неправильное! Надо проверить, кто его давал, – громко сказал Алабин, а потом тихо, одними губами шепнул: – Провокация, провокация!

– Ты меня не расслышал, – сказал Колдунов. – В первом зале портретов товарища Сталина не будет. Один большой портрет будет в аванзале, перед первым залом. Перед, понял? Сразу, как с лестницы поднимаешься. И еще два – в третьем зале, он тематический, по армии. Там будет товарищ Сталин с генералами и маршалами и товарищ Сталин руководит обороной Царицына. А в первом – нет.

– Что ж ты мне голову морочил?

– Я тебя проверял, – слегка улыбнулся тот. – Я тебя испытывал.

– Что?! – заорал Алабин. – А кто ты такой, меня испытывать? Какое право имеешь? Тоже мне, критик-испытатель! Чекист-энкавэдист-самозванец! А если нет, представься как следует! Воинское звание! Ордер!

– Прости, – сказал Колдунов. – Я совсем сошел с ума. Мне иногда кажется, что мы все совсем сошли с ума.

Обнял его. Кажется, даже собрался поцеловать.

– Я пока еще нет, – отстранился Алабин.

– Ну, тогда держись, береги нервы. Пойду. Мне еще пять человек объехать…

Но тут дверь открылась и вошла Аня с подносом.

– Можно? Кофе, пожалуйста.

– Благодарю, милейшая Анна Михайловна, – поклонился Колдунов.

Он шагнул к ней, чтоб взять поднос у нее из рук, но вдруг украдкой покосился на картину, потом снова на Аню и опять на картину. Аня вздрогнула и уронила поднос. Кофейник упал на бок, кофе стал литься на паркет, Колдунов присел на корточки, поставил кофейник прямо. Но обе чашки разбились.

– К счастью! – сказал он. – Анна Михайловна, к счастью!

– Да, да, – кивнул Алабин. – К счастью.

– Ой, вы коленкой в кофе вступили! – сказала Аня.

– Это тоже к счастью, уверяю вас! Бог с ним, Анна Михайловна.

– Я сейчас. – И она убежала.

Колдунов поднялся с пола, держа в руке донце чашки.

– Хорошая марка, – сказал он. – Жаль. Настоящий Гарднер.

– От старых жильцов, – объяснил Алабин. – Пускай.

Колдунов вышел в коридор, взял с вешалки шляпу.

– Но где, когда, в каких таких директивах и постановлениях написано все это? Вот все, что ты мне говорил? – зашептал Алабин, глядя Колдунову в глаза. – Кто тебе дал такое указание? Кто дал право?

Колдунов совсем близко придвинулся и шепнул:

– Если бы ты знал, какая это тяжелая, сволочная работа – драться с тобой ради твоего же собственного счастья… – чмокнул его в щеку, надел шляпу и вышел.

Алабин вернулся в мастерскую. Хотел выйти на балкон и посмотреть, как черная машина увозит Колдунова, но в комнату вошла Аня.

– Ушел? – спросила она

– И слава богу.

– А то я бы ему брючину замыла. И потом бы уж чаем напоила. Чай лучше. От кофе одни пятна. Ты не сердишься?

– Василий! – крикнул Алабин в открытую дверь. – Дай-ка совок и веник!

– Чашечки жалко, – сказала она.

– Наплевать и забыть. Тем более что не наши…

– Заграничные?

– Нет, я не в том смысле. Ладно, проехали. Василий!

Вбежал Вася, худой и верткий, в сером халатике, перемазанном краской, он что-то писал в этой узенькой комнате, в своей собственной мастерской, и Алабин полюбовался им и еще раз мельком обрадовался: вот как хорошо. Такая красивая простая жена и такой славный пасынок. Вася ловко замел веником осколки в совок и снова убежал.

Алабин обнял Аню.

– Думал ли я, – сказал он. – Думал ли я, когда мечтал стать художником, когда учился в студии и в институте, что вот она какая, жизнь художника. Что вот с такими, даже слова не подберу… вот с такими придется дело иметь.

– А может, он верно говорит? – прошептала она, прижавшись к нему. – Пусть лучше в сарафане, Петя. А то что они все будут на меня на голую, ой, прости, на обнаженную смотреть? Я так не хочу. Я ж только для тебя, для тебя…

Вася прибежал с ведром и тряпкой, принялся мыть пол в том месте, где давеча разлился кофе. Ведро было цинковое, с серой водой, с черной дугой и треснувшей деревянной рукояткой, и в воде плавала какая-то веточка-палочка, от веника, наверное. Просто вылитое челобановское ведро. С ума сойти. Коля Колдунов прав, мы тут все сошли с ума, и нам все время что-то мерещится. Алабин опять засмеялся, посмотрел на картину.

– А может, действительно, огромная охапка васильков? Тут интересно по цвету может выйти.

– Действительно, – сказал Вася, возя тряпкой по полу. – Извини, папа, вы очень громко беседовали. Васильки – это хорошо.

– А если васильки, – спросила Аня, – почему тогда гол… ой, обнаженная?

– Обнаголая! – закричал Вася, выжимая тряпку и громко плюхая ее обратно в ведро. – Голобженная! Запарилась, потому и голая. Васильки на солнцепеке драть – в полчаса взопреешь! Название: «Василек – полей вредитель, вы его с корнями рвите!»

– Васька! – крикнула Аня и замахнулась на сына. – С отцом! Отцу!

– Тихо! – Алабин схватил ее за руку. – Василий, ты… В общем, чувство юмора спасает, ты прав, сынище. Все это просто смешно, и хватит об этом. Ты лучше скажи, что творишь?

– Так, – сказал Вася. – Одну штучку.

– Показывай. Быстренько.

Вася ускакал. Аня взялась за ведро, пошла к двери.

– Ты его только не вздумай ругать втихаря, – сказал Алабин. – Он еще, ну, в общем, не перебродил. Ничего страшного.

Вася принес кусок картона, подал Алабину.

– Так-так, – сказал Алабин, отведя картон на вытянутую руку и сощурив один глаз. – Так, молодой человек. Танкисты на учениях, это явно не бой, это учения, я так понял? Угу. Но несколько плакатно. Отдает плакатом или журнальной иллюстрацией. Это, в сущности, не станковая работа.

– Глаз-алмаз! – восхитился Вася. – Это и есть журнальная иллюстрация. В журнал «Смена». Должна пойти в седьмой номер, – важно сказал он. – Ну, если, конечно, сам знаешь. Журнальные дела: передвинули, отодвинули, задвинули…

– Умница. – Алабин несколько растерялся. – Значит, просто так взял и пришел в журнал со своими работами? На голубом глазу? – Вася кивнул. – И на звучной фамилии? – Вася развел руками, мол, куда денешься. – И сколько?

– Сто рублей. Маловато, ясное дело, но как начинающему…

Алабин его перебил:

– А известно ли тебе, что великие мастера прошлого годами работали подмастерьями у своих учителей? Что гильдия живописцев специально заседала, чтоб решить, способен ли молодой мастер к самостоятельной работе? Имеет ли он право ставить подпись под своей картиной? Известно?

– А я не великий мастер прошлого, – кротко ответил Вася и забрал картон. – Я просто буду художник-иллюстратор. Любая работа почетна, и платят неплохо.

– Приехали! – Но Алабин старался говорить мягко. – Значит, для тебя искусство – это всего лишь деньги?

– А ты забесплатно работаешь? Когда тебе этот тип про первый зал и закупку сказал, ты не то что в сарафан, ты ее во фрак одеть готов!

– Заткнись! – крикнул Алабин.

В комнату влетела Аня:

– Вася! Петенька!

Алабин прошелся по комнате, подошел к ней, положил руку ей на плечо.

– Все в порядке. Так, немного поспорили о жизненном пути художника. Не волнуйся. Художники – лихой народ, а два художника в одной семье – ого! – Он нервно улыбнулся, второй рукой поманил Васю, обнял и его. – Видишь, Аня, наш сынище процветает, в седьмом номере «Смены» будет его дебют. Ждем с нетерпением.

– Васька! Работник! – Аня обняла сына, и они стояли, обнявшись кучей, все втроем. – Что ж от матери-то скрываешь?

– Скромный, – сказал Алабин. – А то давай, если хочешь, позвоню в редакцию. А то журнальные дела: отодвинули, передвинули…

– Спасибо, папа. Не надо.

– Молодец, Василий! – сказала Аня.

– Значит, сто рублей… Это мило. А зачем тебе деньги?

– В дом! – сказал Вася. – Я все буду тебе отдавать.

– Но мы вроде не нуждаемся.

– Ты сам говорил: лишних денег не бывает.

8.

Алабин отодвинулся от Васи и Ани, и все они перестали друг друга обнимать.

– Верно, – сказал он. – Аня, оставь нас на минутку. Сядем. Садись, Василий, поудобнее. Слушай меня внимательно. Василий! Ты мне сын. У тебя моя фамилия и отчество Петрович. Василий Петрович Алабин. Это закон. Но ты мне не родной сын. – Вася кивнул и выпрямился на стуле. – Разговор у нас мужской и откровенный, но ты не робей, ничего страшного. У тебя есть родной отец, Алексей Иванович Бычков. Он тебя родил и до двенадцати лет воспитывал.

– Помню, – сказал Вася.

– Ты его любил? – спросил Алабин.

– Не помню.

– Так вот. Он тебя любил, и я это прекрасно помню. А когда мы с твоей мамой полюбили друг друга, он остался один.

– Бывает, – сказал Вася.

– Он очень страдал, – сказал Алабин.

– Наверное, – сказал Вася.

– А тебе не пришло в голову как-то ему помочь? Теперь, когда ты уже почти совсем взрослый парень? Почти совершеннолетний? Я думаю, самое благородное и правильное будет, если ты отнесешь эти деньги, свой первый заработок – ему. Что ты молчишь?

– Зачем ему деньги? Знаешь, сколько в Метрострое проходчик получает? Да еще стахановец?

– Да не в деньгах дело, – сказал Алабин. – Это будет, ну, в общем, по-настоящему, по-человечески. Понял?

– Нет.

– Но почему? Разве надо еще объяснять?

– Не надо, папа, ничего мне объяснять, деньги я тебе отдам, они твои, решай сам. Если прикажешь, я разыщу адрес и перешлю по почте.

– Я не хочу приказывать, – сказал Алабин, – я хочу понять… То есть хочу, чтоб ты понял.

– Он мне чужой человек, – сказал Вася. – Он мне никто.

– А если ему плохо? Если он с горя пьет?

– Тогда посылай ему водку, – тихо, но дерзко сказал Вася. – По пол-литра в день. Или в Кащенко устрой, пускай лечится.

– Вася, – так же тихо, совсем сдавленным голосом сказал Алабин. – Уйди с глаз. Уйди скорее. От беды…

Вася встал со стула и, пятясь, вышел из комнаты.

Алабин вдруг понял, что Вася мог подумать про эти сто рублей вообще что-то чудовищное. Что это как бы плата Бычкову, выкуп Ани у бывшего мужа. За сто рублей? Бред и смех. За возврат сына? Полное безумие – кто отнимал? Но зачем он это предложил Васе? Значит, у него внутри что-то такое шевелится? Хотелось что-нибудь сломать, разбить, расколоть, покалечить. Он посидел молча, сцепив руки, пытаясь справиться с собой, но потом схватил мастихин и со всей силы швырнул в пол. Мастихин воткнулся в паркет, как нож. Попал в расщелину. Ловко! Значит, все обойдется. Он крикнул:

– Василий!

– Да? – Вася появился в дверях.

– Подбери! – сказал Алабин. Вася выдернул мастихин из щели в паркете, протянул ему ручкой вперед, как положено передавать нож за столом. – Положи сюда. Сядь. Так. Он тебе никто. А я?

– Ты мне отец, – быстро заговорил Вася, – ты, ты, ты, ты, а не он, только ты! Зачем ты мне про него говоришь? Может, ты больше не хочешь, чтоб я был твой сын? Тогда скажи прямо. И зачем попрекаешь? Все время говоришь, как ты с тринадцати лет на лесопилке, содержал мать и бабушку, а когда я, в общем, первый заработок…

– Не кажи «гоп». Ты его еще не получил, свой первый заработок.

– Все равно! Начинаешь попрекать великими бескорыстными мастерами. А теперь, выходит, я плохой сын. А сам? Мы четыре года здесь живем, а ты маме даже отрез на платье не купишь.

– По-моему, это ты меня попрекаешь. Деньги лежат в ящике стола, вот, вот – открой, посмотри, проверь! Отрез. Да пусть она брильянтами обвесится, я только счастлив буду!

– А она не может сама в ящик лазать. У нас отец деньгами заведовал.

– Отрез, – тряхнул головой Алабин. – Чтоб я, значит, по магазинам бегал? По Мюрам-Мерилизам? Да я эти годы как вол, вот, посмотри, – протянул Васе правую руку, растопырив пальцы, – вот, не заживает, от краски. Мне кафедру живописи предлагали возглавить, так я отказался, потому что творить надо! Свое создавать! И зарабатывать, кормить семью, потому что эта кафедра, я посчитал, большая потеря в деньгах… Я первый в нашем роду художник. Тебе легче будет, ты следом пойдешь. Ты моя кафедра, мне других учеников не надо.

– Спасибо, – сказал Вася.

– Не за что, всегда пожалуйста! Обращайтесь!

– Да нет же! Я серьезно. Ты меня человеком сделал. Настоящую жизнь подарил. Мне мама так и сказала, когда мы к тебе переезжали. «В настоящую жизнь едем, в другую, как в другой город, а про старую жизнь забудь, Васенька».

– И ты забыл?

– Как было велено.

– С ума сойти, – сказал Алабин, пристально вглядываясь в Васю.

– Не смотри так! Не надо! Ты не понял!

Алабин взмахнул рукой, замолчал на полминуты, потом оживился, пододвинулся к Васе – на этот раз Вася сидел на диване, а он на стуле, – взял Васю за обе руки и неожиданно даже для самого себя сказал уже полную несусветицу:

– А вот, например, если мама вдруг полюбит Николая Евлампиевича Колдунова? Вот который сейчас приходил? У него квартира не меньше да еще дача в Снегирях. Член всяких комитетов и коллегий. Машина с шофером. А?

– Ты не смеешь так говорить!

– Да я просто обязан так говорить. Как честный человек, обязан объяснить, что я – отнюдь не предел вашей так называемой настоящей жизни.

– Папа, не надо! – закричал Вася и обнял его. – Ну почему она мне про любовь не сказала? Полюбила, и всё. Я бы понял. Не тогда, так потом. Я же, я же люблю тебя.

– Почему?

Вася вдруг прижал его голову к своей груди и стал гладить, как ребенка:

– Как они все издеваются над тобой, тюкают со всех сторон, а ты хорохоришься, будто так и надо, и работаешь, работаешь, а все без толку, без толку, без толку! – Алабин хотел возмутиться, но Вася ладонью закрыл ему рот. – Теперь вот будешь картину переписывать, васильки приделывать. А может, правда, лучше возьмешь кафедру? Ну, на два-три года? Отдохнешь от всего этого.

– Ну и что? – спросил Игнат.

– Ну и не знаю, чем закончить эту сцену, – сказала Юля. – Давай лучше так оставим.

– Давай оставим, – сказал Игнат. – Иногда можно вот так, уйти в лирику. Да, и вот еще что. Виктор Яковлевич сказал, что ты все напутала с польским академиком. Наверное, он сказал, ты имела в виду Якуба Оскаровича Парнаса. Он правда жил в этом доме. Судьба похожа. Поляк, приехал в СССР, великий биохимик, получил все чины и звания, ордена и посты, потом арестован и погиб на первом же допросе. Но есть и разница. Парнас приехал в СССР в тридцать девятом. Он не от Пилсудского спасался, а просто оказался во Львове, когда Львов по пакту отошел к СССР. Ну, конечно, его не силой увезли, а задобрили, наверное. И самое главное: Парнаса арестовали в сорок девятом, а вовсе он не исчез в тридцать четвертом. И еще: этот замечательный дом построен в тридцать восьмом. То есть и сам Алабин не мог там оказаться в тридцать пятом.

– Спасибо, – сказала Юля. – Сама знаю. Давай дальше. Готов?

Года полтора-два прошло, и Марина Капустина пришла к Алабину.

Мастерская. Алабин сидит на своем любимом стуле. На табурете лежит палитра. Рядом – раскрытый ящик с тюбиками. Он выдавливает краски, готовясь к работе.

Звонок. Через приоткрытые двери он видит, как Аня выбегает из кухни, открывает. Голоса. Через полминуты входит Марина Капустина, красивая, тонкая, в шляпке с вуалью, в английском пиджаке.

– Здоров, Мариша! – Алабин привстал ей навстречу. – Извини, руки грязные! – Протянул ей предплечье; она растерянно коснулась ладонью его локтя. – Садись давай. Анюта, сооруди нам чайку для начала.

– У меня обед готов! – В комнату вошла Аня. – Давайте обедать?

– Вот и славно! Обедаем! Обедаем? – спросил Алабин у Марины.

– А мы, Марина Дмитриевна, как раз о вас говорили, – сказала Аня.

– Она не Дмитриевна, – поправил Алабин. – Она Демидовна. А если уж точно по паспорту, то вообще Диомидовна, редкое отчество.

– Извините, Марина Ди-о-ми-довна.

– Ничего, ничего, что́ вы, – сказала Марина. – Пускай Дмитриевна. Папу тоже все звали Дмитрий Антонович. Хотя на самом деле он был Диомид Амвросиевич. Или просто Марина.

– Я тут решила у вас помощи просить, – продолжала Аня, улыбнувшись смешному имени-отчеству Марининого родителя. – Хочу гардероб обновить, а вы женщина со вкусом. Вы мне, если можно, хорошую портниху посоветуете?

– Да, – улыбнулась в ответ Марина. – Да, да, конечно.

– Пошли в столовую. – Алабин налил на тряпку керосин, протер руки, встал, пошевелил плечами, разминая ссутуленную спину. – Идите, девушки. Я сейчас руки мылом – и к вам.

– Петя, – сказала Марина. – В пятницу было собрание. Вынесли решение, что Антон сознательно развивает бесперспективное направление, сознательно саботирует план реконструкции Москвы…

– Аня! – нахмурился Алабин. – У тебя там что-то подгорает! – И громко потянул носом, поморщившись.

– Да, да! – сказала Аня, но никуда не ушла.

– Но это же неправда! – взмахнула рукой Марина.

– Анюта! Ты что, не слышишь?! – нахмурился Алабин.

– Нет! – закричала Марина. – Пусть она тоже знает! Это же ложь! Это клевета! У него своя градостроительная теория, и он ее открыто защищал. Ну и что?

– Тебе, может, и ничего, но – планирующие инстанции имеют свой интерес, и вообще здоровая критика. Не пори горячку.

– При чем тут инстанции? В стране работают десятки архитектурных мастерских, выпускают сотни проектов…

– Извини, – перебил Алабин, – я в этом слабо разбираюсь.

– И в каждом проекте свой подход, своя идея, при чем тут сознательно-бесперспективно, Петя, пойми…

В комнату вошел Вася.

– Я, конечно, – сказал он, – не специалист в области градостроительства…

– Я тоже! – оборвал его Алабин.

Марина уселась в кресло у одноногого столика.

Алабин снова сел на стул, снова стал разбирать тюбики.

– Руки же запачкаешь! – сказала Аня.

Он отмахнулся.

– Послезавтра заседание ректората. У Антона забирают кафедру, уже все решено.

– Вы не расстраивайтесь, Марина… Марина Дмитриевна…

– Раскопали какую-то прошлогоднюю статью. Теперь Антон, оказывается, неразоружившийся фашист.

– Я устала, – сказала Юля. – На сегодня всё. Сколько мы сделали?

– Мало, – сказал Игнат. – Меньше четверти листа.

– Ничего, нормально, пусть так. Я поеду домой. Пусти меня.

– В смысле? Я тебя не держу.

– Жалко, – сказала она. – Но, наверное, правильно.

9.

– Давай теперь я, – сказал Игнат. – Раз уж ты так устала. Помнишь, когда Алабин стоял на балконе и смотрел на улицу. Ты сказала что-то про Марину, его бывшую любовницу, которая вышла замуж за Антона Капустина. Ты сказала: «Он профессор архитектуры, и его начали травить. Мы до этого места еще не дошли».

– Конечно помню! – кивнула Юля. – Это же я сочинила!

– Вот, – сказал Игнат. – Я тут набросал кое-что. Смотри: статью о Капустине написал Колдунов. Статья ужасная – в ней говорилось, что Капустин пропагандирует фашистскую архитектуру, не больше не меньше. Алабин приехал к нему домой. Специально об этом поговорить. Безо всяких предлогов и экивоков, просто взял и начал прямой разговор.

Почему? Наверное, он как-то связывал себя с Антоном Капустиным. Считается, что тут какая-то темная психология: если твоя женщина спит с другим мужчиной, то этот мужчина становится тебе ну почти как брат.

– Правда? – удивилась Юля.

– Кажется, да. Я читал.

– С ума сойти! А как ты относишься к Борису Аркадьевичу? Любовью брата? А может быть, еще сильней?

– Потом скажу. Но тут, я думаю, обошлось безо всякого фрейдизма. Просто они все – одна компания. Помнишь, когда он ее позвал в новую, ну то есть свежеполученную квартиру? Марина сейчас за Капустиным, но раньше-то она жила с ним! Мало ли что. Может, следователь скажет, что это Алабин заразил ее бациллой фашизма, а она уж передала этот духовный триппер своему мужу! Вот он и напугался. Что его тоже потянут.

– Что ты несешь? – возмутилась Юля. – А ты попробуй себе вообразить, что он просто захотел защитить женщину. Любимую. Как это по-русски сказать Partizip Zwei от «любить», чтоб в прошедшем времени? «Любленую»? Никак! Это не зря не различается. Нельзя по-русски сказать в одно слово «которую любил когда-то давно, а сейчас уже нет». Если любил, то все равно любишь и сейчас. Это особенно вот в такие страшные моменты проявляется. Ему страшно за нее. Поэтому он хочет заступиться, спасти. Поэтому он поехал к Колдунову. Все просто. Человеческое желание – заслонить свою любимую.

– Думаешь, он ее до сих пор любит?

– Уверена! – сказала Юля. – Он Аню увел у Бычкова, как говорили русские классики, par dépit. Назло, с досады. Но эти пардепитные дела все равно кончаются плохо. Вот увидишь.

– По себе знаешь? – не удержался Игнат.

– Прекрати, слушай! – отмахнулась Юля. – Погоди. Не отвлекай меня. Слушай. Он женился на Ане par dépit, хотя она редкостная красавица и хороший человек. Но этим он тем более хотел уесть Марину. На самом деле он Марину все равно любит, не смог разлюбить. И хочет ее спасти.

– Он все равно никого не спасет, – возразил Игнат. – Камешек уже упал с горы. Статья, где Колдунов назвал Капустина фашиствующим архитектором, уже вышла в свет. Ну максимум, чего Алабин мог добиться, это попросить, взять обещание, чтоб Колдунов в дальнейшем помалкивал. Чтоб так особенно активно Капустина не бил. Но это уже без разницы. Опровергнуть эту статью невозможно. То есть возможно, но совсем по-другому. Надо жестко убирать Колдунова. Надо не к нему ехать, а к знакомым крупным архитекторам и академикам. А потом в ЦК партии и заодно в НКВД, с заявлением. С доносом. Вот, мол, враг народа, троцкист и агент всех разведок Колдунов хочет оклеветать кристального сталинского архитектора Капустина и саботировать строительство рабочих поселков на Урале. Это как раз было бы в духе январского Пленума тридцать восьмого года. Когда весь террор Сталин списал на происки врагов – и потом их точно так же шлепнули. Но то ли он не догадался, то ли еще не дозрел до доносов и столь мощных интриг… В общем, он простодушно поехал к Колдунову.

– А зачем Колдунов написал эту статью?

– Экология, – сказал Игнат. – Зачем этот волк съел вон того зайчика? Глупый вопрос… Ну или так: «Сегодня ты, а завтра я».

– А может быть, Колдунов ревновал? Мстил Антону Вадимовичу Капустину? Может быть, он тоже был в нее влюблен?

– Какая-то французская комедия, – сказал Игнат. – Так мы никак до дела не доберемся. Слушай, что я написал:

– Принято политическое решение! – говорит Колдунов Алабину в ответ на его крик «Зачем ты это написал?!»

– Кем принято? – спрашивает Алабин. – Может быть, тебе так показалось? Тебе что, пакет из Кремля прислали? С бумажкой?

– Я точно знаю. Решение, мой дорогой, не по Капустину, а по фашизму.

– А зачем обязательно бить Капустина?

– А и вправду, зачем бить? Кто тебе сказал, что его обязательно побьют? – усмехнулся Колдунов, придравшись к слову. – Я в своей статье к битью не призываю, да и не мое это дело. Да и вообще, – разгорячился он, – я даже увольнять его не призываю! Ты что? Я ни к чему никого не призываю. Я как художественный критик просто обращаю внимание на некоторые черты его, извините за выражение, творческого, то есть художественного мировоззрения. Не идейного мировоззрения – так-то я не сомневаюсь, что он советский человек и марксист. Но вот по художественному мировоззрению он – фашист, его теории один в один с немецкой и итальянской архитектурой. И вообще, что ты на меня разорался? Что от меня зависит? Кто я? Ты переоцениваешь меня и как-то пренебрегаешь собою. Вот ты – заслуженный деятель искусств. Заслуженный дияч мистецтв, – засмеялся Колдунов. – Ты портреты товарища Сталина пишешь. С натуры!

– Один раз сделал рисунок! Набросок, по сути. С ума сошел, портрет товарища Сталина с натуры, ты с ума сошел, при его нечеловеческой занятости!

Колдунов склонил голову, поглядел на Алабина очень серьезно.

– Ну ладно, ладно. Но все равно, ты ему представлен, ты ему руку жал, сидел рядом. Ты был в Кремле у Сталина! Ты просто небожитель. А я – никто, кандидат исторических наук по специальности история искусства. Журналист, рецензент, обозреватель вернисажей. Составитель выставок. Беспартийный.

– Я тоже беспартийный.

– Ну и тем более. Чего ты от меня хочешь?

– Зачем ты написал эту статью?

– Не зачем, а почему.

– Ну, почему?

– Потому что в СССР свобода слова. И свобода печати тем самым. У нас демократия. Сталинскую Конституцию читал? Она очень либеральная. В первоначальном, в правильном, исконном смысле слова – Конституция свободы. И я тоже в некотором исконном, первоначальном смысле слова – либерал. Латинское liber, свободный. Artes liberales, свободные искусства. Кстати, погляди, что у тебя в дипломе написано: «квалификация: свободный художник». Вот так-то, братец. И я честно говорю: я люблю свободу. Я свободолюбивый человек, ясно тебе? Как все сознательные советские люди. И если я имею определенное мнение, по любому на свете поводу, то я имею право его высказать. И я благодарен советской власти за то, что она дала мне свободу слова и свободу печати…

– Ты повторяешься.

– Чтоб ты лучше понял.

– Я и так все понимаю, – сказал Алабин. – Слушай, либерал советский. Ты свободен сказать, что Капустин – фашист.

– Какой же ты, прости меня, тупой! Фашист в художественном, в архитектурном смысле слова, – поднял палец Колдунов. – Умей различать. Капустин – не Гитлер, и не Муссолини, и не их наймит, боже упаси. Не приписывай мне, чего я никогда не говорил. Но вот его архитектурно-градостроительная концепция – всецело фашистская. Что, показать тебе вырезки из журналов? Показать фотоснимки фашистских проектов и того, что предлагает Капустин?

– Хорошо. А я имею право тебе сказать, я свободен сказать во имя той же драгоценной свободы слова, что ты странно поступаешь. Ведь ты знаешь, как это бывает, видел сто раз. Сначала одна статья, потом другая, третья, десятая. Один камешек, три, пять, десять – лавина. Сто раз мы это видели. Вот сейчас начинают поругивать Мейерхольда… Что он вот как-то не так поставил какой-то спектакль. Что-то якобы формалистическое. Потом буржуазно-формалистическое. Сначала мало-помалу. Но вот уже начинают выходить на большие обобщения. Советский, не советский… Помяни мое слово. Его сведут на нет.

– Прекрасно! – сказал Колдунов. – Два глупых вывода следуют из твоей пламенной речи. Первый вывод – что есть какие-то неприкосновенные фигуры. Мейерхольд – крупнейший советский режиссер, да, да, никто не спорит. Никто его никогда не сведет на нет! Ты сумасшедший, у тебя мания преследования. Системный бред. Знаешь, что такое системный паранойяльный бред? Когда все выстраивается в такую безумную якобы логическую систему. Если это, значит – то, если то, значит – сё, и так далее, и все такое прочее. Ты параноик! – засмеялся Колдунов, и обнял Алабина за плечи, и даже быстренько уткнулся лбом в его плечо, а Алабин неизвестно зачем потрепал его по затылку, так что они на секунду снова стали старинными добрыми друзьями. – Прости, шучу! Но Мейерхольд – живой человек, он может ошибаться и заблуждаться. Один спектакль более удачный, другой – менее, что тут такого? Что, об этом нужно молчать? Раз он народный артист, он что, вне критики? А второй вывод и вовсе смешной. Любое действие вызывает какие-то последствия. Иногда мы их не можем предсказать. Ты выходишь на улицу, входишь в автобус, и вдруг…

– И вдруг автобус врезается в парапет набережной, пробивает его и падает в реку?

– Сумасшедший, я же говорю! – хохотал Колдунов, упав в кресло. – Погоди! Давай без человеческих жертв! Входишь в автобус и вдруг видишь женщину, которую любил в юности, а потом много лет старался забыть. А тут вот она, сидит у окошка, и прежняя любовь в тебе, туру-ту-ту… В душе заиграли тромбоны страсти. Засмотрелся – и проехал свою остановку. Пошел за ней. Нагнал в переулке. «Неужто ты меня забыла?» – и обнимать-целовать. А она тебе – по морде, по морде! Приходишь домой, а на щеке – следы дамского маникюра, всей пятерней. Что жене скажешь? Упал-поцарапался? Как-то неубедительно… А вдруг и того хуже, она тебя не бьет по морде, а наоборот, говорит: «Какое счастье! Наконец-то! Идем со мной, любимый!» А дома-то у тебя жена-дети. Приключение! Вполне реально возможное, кстати. Ну и что же теперь, на улицу не выходить?

– Ты Марину любил? – вдруг спросил Алабин.

– Да, – сказал Колдунов, ни на секунду не задумавшись, не запнувшись. – Я ее очень любил. А она любила…

– Кого?

– Не скажу, – сказал Колдунов и засмеялся.

– Меня? Или Саула Марковича Гиткина?

– Господи! – Колдунов засмеялся еще громче. – Посмотри в зеркало и вспомни Гиткина. Ты же красавец! Русский красавец, тебе бы в Малом театре играть. Паратова! А состаришься, к бутылочке привыкнешь – Любима Торцова. А он – он черт знает что. Старый еврей. Хотя не такой старый, конечно. Какого он года? Девяносто шестого, кажется? А?

– Не помню.

– По-моему, что-то в этом роде. То есть он не сильно старше нас с тобой. Лет на пять-шесть-семь. Ерунда. Но в данном случае очень существенно. Он старше нас на войну и революцию и в особенности на футуризм.

– Знаю, – сказал Алабин.

Его сейчас не это интересовало, а Марина.

– Да. Русский красавец и старый еврей. Коллизия! Хотя вы немножко похожи, конечно.

– Чем?

– Все талантливые люди чем-то друг на друга похожи! – издевался Колдунов. – Обаянием своим. Как это красивые девушки говорят, когда уходят от молодых парней к пожилым художникам? А также к разным крупнейшим физиологам, академикам наук? Они говорят, – и тут Колдунов сложил губы бантиком, свесил голову набок, завел глаза, и, к изумлению Алабина, почти что превратился в юную хорошенькую хищную фифочку, и простонал капризным девичьим голоском: – Ах, он завоевал меня обаянием своего таланта! Обаяние таланта, понял? У тебя, что ли, нет обаяния таланта? Разве не ради тебя бросила мужа красивейшая женщина Москвы, жена ударника, стахановца, орденоносца?

– Он потом стал стахановец и орденоносец, – пробурчал Алабин. – Года через два. А тогда они втроем жили в комнате пятнадцать метров. А я квартиру в пять комнат получил на Большой Калужской, в доме науки и культуры…

– А ты пошляк, – вдруг сурово и даже брезгливо сказал Колдунов. – Надеюсь, ты сгоряча оговорился. Петька! Нельзя так к людям относиться. Она тебя полюбила, взяла ребенка в охапку и к тебе убежала, а ты… А ты считаешь, что ее купил? Квартирой в пять комнат? Фу! Возьми свои слова обратно. А то ведь поссоримся.

Алабин понимал, что Колдунов лжет. Что он нарочно завел этот разговор, спровоцировал его на гадкие слова в отношении Ани – для того чтобы перевести стрелки. Чтоб теперь не он был виноват, что написал подлую статью, статью-донос, а чтоб Алабин был грязнюк и пошляк. Глаза Колдунова горели искренним негодованием, гневом, презрением. Казалось, еще минута, и он старорежимно воскликнет: «Милостивый государь, вы па-адлец!» – а то вдобавок и пощечину влепит.

Потрясающая искренность фальши.

– Да, – сказал Алабин. – Беру свои слова обратно. Глупость сказал. Злую, пошлую глупость.

Колдунов погасил гневные искры в своих глазах, положил руку на плечо Алабина, дружески сжал-потрепал. Мол, ладно, проехали. Алабин кивнул. В ответ на лживые фокусы Колдунова ему вдруг захотелось быть откровенным. Захотелось неудержимо, и поэтому он добавил:

– Со зла ляпнул. Потому что думал – Маринка от меня к Капустину ушла по той же самой причине. Да она сама мне говорила: надоело, дескать, по чердакам и студиям, одна кастрюля и три вилки на четверых…

– Ах, – легко вздохнул Колдунов, – какое было время! Какие дни! А ведь точно, на четверых. Саул Маркович, мы с тобой и Марина, наш ангел.

– Она любила Саула Марковича? – спросил Алабин.

– Мы его все любили, – снова вздохнул Колдунов.

– А он ее?

– Он вообще не любил женщин, – значительно сказал Колдунов.

– Что? – изумился Алабин. – Как Чайковский?

– Да нет! С ума сошел! Ничего похожего. Он очень даже мог на прощанье шпокнуть натурщицу или живнуть недельки три с юной художницей. Но не любил. Но не любил он, нет, не любил он! – пропел-проговорил Колдунов. – Потому что на самом деле он был однолюб. Любил живопись. Свои картины. То есть почему «был», «любил»? Он жив-здоров, надо его навестить как-нибудь. Ты вот, например, не собираешься навестить своего учителя?

– Собираюсь. – Алабин кивнул. Вот ему еще раз указали на дурное поведение.

– Как соберешься, дай знать, – сказал Колдунов. – Вместе сходим.

Выходя от Колдунова, Алабин понял, что тот его обставил, как мальчишку. Детский мат. Хотел устыдить Колдунова, а сам вышел пристыженный, чуть ли прощения не просил. Анюту заочно оскорбил. Про Марину признался, про ее отношения с Гиткиным так и не узнал, зато нахлебался намеков.

Домой пошел пешком.

10.

– Нужен адрес, по которому живет Колдунов, – сказала Юля.

– Старый какой-нибудь московский дом, – ответил Игнат. – Но лучше не очень старый. Потому что в старых в основном коммуналки. Ну или дом Нирнзее в Гнездниковском, там отдельные квартиры, маленькие. Он так и назывался: «Дом дешевых квартир». Нет, дом Нирнзее не годится! Как оттуда идти пешком до Большой Калужской? А ну-ка, секунду. – Он посмотрел в ноутбуке. – Сейчас. Шесть километров! Лучше – Полянка, сорок два. Меньше двух км. Полчаса. Старый доходный дом. Там вполне может быть отдельная квартира Колдунова. Конечно, можно Первый Дом Советов, он же Дом на набережной… Но три километра, и слишком уж возвышает Николая Евлампиевича. Он же у нас беспартийный, кандидат наук и вечный зам всех на свете.

– Ладно, я подумаю, – сказала Юля. – А теперь с того места, где мы остановились в четверг. Слушай.

– …неразоружившийся фашист, – сказала Марина.

Алабин взял тюбик, оглядел его, отвернул крышечку, выдавил немного краски на палитру. Закрутил крышечку, положил в сторону. Взял другой тюбик, сделал то же самое. Потом стал искать какой-то потерявшийся тюбик. Нашел. Открыл, выдавил. Стал искать дальше.

– Петя, – сказала Марина. – Ведь мы друзья. Петя, – она поднялась с кресла, – ты же пишешь портреты членов правительства. Твои картины в музеях, в Доме Союзов. Петя, сделай что-нибудь! Не молчи! – Она подошла к нему совсем близко. – Не можешь ничего сделать, ну не надо, нельзя ничего сделать, но хоть скажи, что ничего сделать нельзя! Что все это значит, скажи?

Алабин молча возился с тюбиками, совершенно не реагируя на ее слова, на ее крик.

– Не смей молчать! Ты… Ты… – вдруг она перевела дыхание. – Прости меня, Петя. Прости меня, дуру-истеричку. Антон так баловал меня, вот и получилась такая капризная… Ты и так очень много сделал для нас, для Антона…

– Я? – Алабин поднял голову.

– Помнишь, был проект павильона, и ты поддержал. Даже сказал, что сам будешь делать росписи. Эскизы сделал.

– Да, вроде того. – Он снова принялся возиться с красками. – Но потом эта идея отпала!

Марина замолчала.

Аня подошла к ней и сказала:

– Оставайтесь обедать, хорошо?

– Спасибо тебе, милая, – сказала Марина и сжала Ане руку выше локтя. – До свидания.

Повернулась и вышла, цокая каблуками. Вася, который все это время стоял в углу, бросился ее провожать.

Щелкнул дверной замок. Вася вернулся и с порога сказал:

– Профессор Капустин – неразоружившийся фашист! Дела!

– Петенька, – вдруг сказала Аня. – Надо идти.

Алабин поднял голову:

– Куда, маленькая моя?

– В Кремль, – строго сказала Аня. – Лично к товарищу Сталину.

– Ты что, в своем уме? – слабо улыбнулся он.

– Чего сидишь? – возмутилась Аня. – Друга твоего оговорили, с работы гонят, а ты сидишь, красочки разводишь? Сейчас я тебе рубашку свежую дам. Ты, главное, не стесняйся. Прямо все доложи: так, мол, и так. Товарищ Сталин разберется! – Она выбежала из комнаты.

«Не иначе, за рубашкой пошла, – с тоскливым смехом подумал Алабин. – Потрясающе хороший человек. Но при этом неимоверная, умопомрачительная дура. Оказывается, это одно и то же».

– А может, действительно? – подал голос Вася, он так и стоял в дверях. – А, папа?

– Вы что тут все, с ума посходили, в конце концов, советчики, черт бы вас драл! – закричал Алабин. – К товарищу Сталину обращаться, нет, ведь это додуматься надо!

– Но ты же писал его портрет! – сказал Вася. – Ты же с ним знаком!

– Да, я написал четыре портрета товарища Сталина, – сухо сказал Алабин. – По фотографиям. Да, однажды я имел счастье сделать рисунок с натуры. Товарищ Сталин был сосредоточен на решении громадных государственных задач, но несмотря на это он заботливо спросил меня о моей жизни, о моей семье, и я рассказал товарищу Сталину, какая у меня хорошая жена и умный сын! Думал ли я тогда… Какой позор! – Он схватил тюбик, помял его пальцами и швырнул обратно в коробку.

Вбежала Аня, держа в руках белую рубашку на плечиках:

– Вот, Петя.

– Отвяжитесь от меня! – крикнул он.

Аня прошлась по комнате, пристроила плечики с рубашкой на стоячую вешалку, где висели пиджаки, халаты и свернутые жгутом драпировки.

– Извини, конечно, Петя, но когда у нас на втором участке Гришку Попельзона исключали за связь с троцкистами, тогда Алеша сразу в райком побежал!

– Василий, – сказал Алабин, перебивая Аню. – Сходи-ка, сын, за газетой.

Вася слегка пожал плечами, но послушно вышел.

– Вот. Алеша и говорит: никакой, говорит, Гришка не троцкист, а честный трудящийся, а ежели нет, то исключайте и меня из рядов ВКП(б), я же вместе с ним в том же шалмане пиво пил и ту же брехню слушал! А ежели мы с Гришкой не доложили в органы, то уж извиняйте, товарищи дорогие, мы рабочий класс, а не эти самые!

Вася снова появился. Наверное, он просто дошел до наружной двери – там была прорезь, окантованная латунью, с надписью: «Для писем и газет».

– Нет газет! – сказал он. – Еще вечерних не приносили, а «Правда» ведь утром бывает, папа.

– Значит, сбегай в киоск! Журнал купи! «Вокруг света!» Деньги есть?

– Вас понял, – сказал Вася и вышел.

– Не могу я при нем, – сказал Алабин и помотал головой. – Вот веришь ли, при нем – не могу. Жалко мне его. Не надо ему этого слышать, видеть, знать!

– А в райкоме партии, – досказала Аня, – разобрались, между прочим!

– Ну что ж. – Алабин слегка развел руками. – Душевно рад за Гришку Попельзона. И за твоего высокопринципиального бывшего супруга.

– А товарищ Сталин, между прочим, – оскорбленно сказала Аня, – вот этот самый случай на пленуме ЦК в пример привел! Про ложную бдительность и рабочее чутье! В газетах было!

– А ты, значит, газеты читаешь и за бывшего мужа гордишься?

– А чего мне стесняться? А доклад товарища Сталина все читают! И ты в том числе.

– Да, да, – покивал Алабин. – Разумеется. Душевно рад за Алексея Ивановича. Живой пример. Принеси зеркало.

– Петя, какое зеркало?

– В кладовке, то есть, извини, в Васиной мастерской. Там за шкафом я спрятал. Зеркало на ножках.

Через полминуты Аня принесла зеркало, он поставил его рядом с мольбертом, она ушла, а он стал глядеть на свое отражение.

– Как-то слишком глубоко символично, – сказал Игнат.

– Ерунда! – Юля рукой, ладонью вперед, оттолкнула все возражения. – Думаешь, вот он предал друга, и стал в себя вглядываться, и стал писать автопортрет в духе самоанализа и раскаяния? Да нет! Во-первых, он давно задумал автопортрет. Такой вот, классичный, в духе Рембрандта. Чтоб было побольше лица, поменьше разных штучек вокруг. А во-вторых, какой же Капустин ему друг? Враг, соперник. А Марина – женщина, которая ушла. Давай без громких полудетских слов, но все же как бы предательница. Он же ей говорил четыре или пять лет назад, помнишь? Этак резко, романтически: «Не трогай нашу молодость! Ты ее продала, променяла! На профессора архитектуры!» Алабин тогда еще только восходил своей звездою, только стартовал, хотя уже получил шикарную квартиру лично от Кагановича. Но он тогда по инерции все еще чувствовал себя молодым, талантливым и нищим. Художником с чердака. Вот и бросал ей в лицо что-то резкое. Ты мол, ушла, мол, к богатому и пожилому. Так что, честно говоря, ее визит бестактен. Она же сама его бросила, а теперь пришла просить.

– Погоди, – все же возразил Игнат. – Ты же сама три дня назад говорила: «Если любил, то все равно любишь и сейчас. Это особенно вот в такие страшные моменты проявляется. Ему страшно за нее. Поэтому он хочет заступиться, спасти».

– Ну не знаю, – сказала Юля. – За три дня многое меняется. Три дня, сам подумай! Что угодно может случиться. Тем более что это я тебе вот здесь говорила три дня назад, а к Колдунову он ездил полгода назад, считая от того дня, когда Марина к нему пришла. Может быть, они встречались, может быть, между ними был какой-то тяжелый разговор. Может быть, он все же на что-то надеялся…

– Снова снискать благосклонность? – пожал плечами Игнат.

– Например.

– Зачем? Чтоб она к нему ушла от Капустина? Вообще-то, конечно, это нормальный сюжетный ход. Как спасти любимую женщину, мужа которой вот-вот сведут на нет? Очень просто. Пусть она быстренько разведется с этим врагом и выйдет за него, потому что его – он уверен – не тронут. Придворный живописец, любимец народа и все такое. Ладно, допустим. Но как же Аня? Любимый пасынок Вася? Наплевать? Не уверен. Не в характере. Ну хорошо, допустим. Но инстанции, – тут Игнат поднял палец к потолку, – могут не одобрить. Аморалка типа. И ты уже не придворный живописец, не любимец народа, а говно.

– Зачем обязательно развод и замуж?

– А что тогда? Хотел, чтоб она ему отдалась тайком от мужа? Зачем это? Им уже близко к сорока…

– Не близко к сорока, а ему тридцать семь, а ей тридцать пять, наверное, – тут же поправила она и даже стукнула кулаком по дивану.

– Ну ладно, ладно! – покивал Игнат, понимая, почему Юля так возмутилась. Кстати, а сколько ей на самом деле лет? Если в точности? Ладно, потом разберемся. – Но все равно. Одна тысяча девятьсот тридцать девятый – это не две тысячи шестнадцатый. Тогда люди старели раньше. К сорока – это уже совсем взрослый мужик и совсем не молодая тетка. Ей противно, потому что ее как будто вынуждают ему дать. Он вынуждает, обстоятельства вынуждают, какая разница. Вынужденный секс – самый противный.

– Спасибо, объяснил, – сказала Юля.

– Ему тоже без интереса. Он ее трахал, когда ей было двадцать пять примерно. Или даже меньше. А сейчас – зачем? Что он там, извини меня, найдет? – Игнат снова сообразил, что сказал ужасную бестактность, имея в виду и возраст Юли (ей-то было наверняка больше двадцати пяти), и вообще вот такое одномерно-плотское отношение к женщине, но уж деваться некуда, и он попытался вывернуться: – Какие он там найдет новые чувства? Или ожившие старые? Они не оживают. Как говорится, не возвращайтесь к былым возлюбленным! Так что вряд ли они встречались дополнительно. Не вижу в этой встрече никакого сюжетного смысла.

– Согласна, – сказала Юля. – Почему же он отказал?

– Наверное, понял, что перед ним стена. Лавина. Рок. Страшное чувство – когда единственное, что ты можешь сделать для человека, – это погибнуть с ним вместе. Помню историю, мне один англичанин рассказывал. Старик. Про своего отца. Его отец был корабельным священником. Война. Корабль взорвался на мине. Помаленечку тонет, а команда рассаживается по шлюпкам. А одного матроса придавило переборкой, ноги ему поломало, как-то расплющило и придавило, и он вылезти не может. И вот этот священник остался с ним, с этим матросом. Не оставил его умирать одного, не оставил его, придавленного, чтоб вода поднималась, в общем, весь этот ужас. Остался с ним и утонул вместе с ним.

У Юли вдруг полились слезы.

– Потрясающе, – сказала она. – Великий человек.

– Да, – сказал Игнат. – Я тоже заплакал, когда услышал. А потом подумал: у него остались жена и трое детей. Конечно, пенсия, уважение, все такое, но они очень нуждались. А сын и вовсе не знал своего отца. Такое величавое самопожертвование хрен знает зачем.

– Как это зачем? – изумилась Юля. – Он же святой человек! У святых не бывает никаких «зачем». Он на самом деле не мог, чтоб другой человек умирал в темном трюме, всеми брошенный.

– Ага. Вот он умер рядом с ним. То есть утонул. И оставил жену с тремя детьми, – повторил Игнат. – Сын не увидел отца. Сын потом родился, мать тогда была беременная. Маленькие дочери его не запомнили. Обрек свою семью на бедность, жену на вдовство, детей на сиротство. Как хорошо!

– Он в Бога верил! – сказала Юля.

– Ага. То есть он с неба, сверху смотрел на свою семью и радовался? Или плакал от раскаяния? Матрос все равно бы погиб. Его было не спасти. Можно было дать ему христианское наставление, исповедовать – и на шлюпку. Или попросить мичмана пристрелить беднягу. Не знаю. Ты в Бога веришь?

– Не знаю, – сказала Юля. – Я бы так сделать не смогла. Хотя потом, конечно бы, плакала.

– Я тоже, – сказал Игнат. – Что-то здесь есть такое, основное. Но если честно, не знаю. Может, он на самом деле верил в Бога. Что Бог сейчас его и этого матроса возьмет на небо и они полетят, полетят… А иногда мне кажется, что это было самоубийство.

– Ты что?

– А то! Вот он сел подле этого матроса, перекрестил его, утешил и подумал: «Вот пойду я наверх, сяду в шлюпку, а шлюпка потонет, шило на мыло. А останусь жив – опять на корабль, опять та же петрушка, мины, бомбы и торпеды. А кончится война, приду домой – господи! Бедность, маленький домик, измученная злая жена, сопливые дети. Ну вас всех! Лучше сразу, лучше сейчас!» А может быть, это вообще – гордыня? Решил досрочно записаться в святые.

– Ты что? – возмутилась Юля. – Ты свинья! Сам рассказал такую прекрасную историю и сам все обосрал!

Она заплакала еще сильнее.

– Прости, прости, прости! – Игнат стал на колени перед диваном, начал целовать ее мокрые и соленые от слез пальцы. – Конечно, там что-то очень высокое. Наверное, я просто этого не могу понять.

Взял ее палец в рот, стал прижимать языком к нёбу.

– Наверное, – сказала Юля.

– И вовсе я не свинья, – через десять минут сказал Игнат, переводя дыхание, поднимаясь с колен, опуская Юлину юбку, сдвигая на место узкую планку ее трусов, отирая рукой свой мокрый подбородок, рот и даже нос. – Я просто литератор. Нет, не просто. Литератор и твой консультант. Я должен просмотреть все варианты и найти правильный.

– Ну и что?

– Склоняюсь к версии «стена». Алабин понял, что перед ним стена. Сломать ее невозможно. Хуже того. Когда пытаешься ее пробить, пробурить, расшатать, когда бьешь по ней кулаками, с самого верха этой стены летят тяжелые камни. Целые каменные куски, блоки, сростки кирпичей, способные убить сразу несколько человек. Вот Антона Вадимовича Капустина придавило таким каменным обломком. Что делать? Стоять рядом с ним, пытаться вытащить? Но он уже раздавлен, из него уже кишки лезут, хребет переломан, он уже покойник, хотя еще жив и стонет. «Ты не плачь, не стони, ты не маленький, ты не ранен, ты просто убит», помнишь стих про войну? Он просто убит. Стоять рядом? Делать вид, что помогаешь? И ждать, пока тебя прихлопнет? Алабин выбрал жизнь – свою, Анину, Васину. Хотя, конечно, ему очень тяжело. Потому что нам всем вынесли мозги этим самопожертвованием. Какое-то советское самурайство. Не знаю. Хотя, конечно, хочется быть красивым, благородным, смелым.

– А ты бы мог пожертвовать собой ради меня? – вдруг спросила Юля.

– В каком смысле?

– А ты в каком смысле хочешь?

– Да ни в каком не хочу, – сказал Игнат. – Хотя… Хотя вот что. Умереть – может быть. Ну представь себе, мы с тобой сидим в ресторане, вдруг какая-то пальба, я закрою тебя и получу пулю. А вот всю жизнь ради тебя мучиться – извини, нет.

– А как ты представляешь себе – мучиться из-за меня всю жизнь?

– Я подумаю. Но пока – никак не представляю. Оттого и отказываюсь.

– Спасибо за искренность, – сказала Юля. – Ну, давай дальше.

11.

Алабин сидит, глядя то в зеркало, то на чистый холст. Берет уголек, набрасывает контур на белом грунте. Входит Вася с пачкой журналов и газет. Смотрит, как Алабин работает. Громко шуршит газетой.

– А, привет, привет, – сказал Алабин. – Пойди займись делом.

– Нет. Все-таки надо разобраться, – сказал Вася. – Что там за идеи у Антона Вадимыча, профессора Капустина?

– Не помню точно. – Алабин говорил недовольно, продолжая рисовать углем на холсте, взглядывая на себя в зеркало. – Что-то вроде децентрализации города. Чтоб размазать город по карте. Чтоб было много центров. В каждом – театр, стадион, Дом культуры, вокзал. Нет, вокзалы этот теоретик хочет вообще за город вынести. И резко ограничить приток населения в Москву. Чтобы вся страна состояла из небольших городов. Что-то вроде этого.

– А почему фашист?

– Не знаю точно. Кажется, у него вся архитектура такая, как сейчас у немцев, у итальянцев тоже. Гладкая, угловатая, незамысловатая.

– А вдруг он прав? – Вася присел перед Алабиным на корточки. – Смотри, раньше в Москве было два миллиона. Сейчас четыре. Перенаселение, факт. В трамваях давка, улицы узкие и почти всё в центре. Даже вокзалы почти что на Садовой. А вдруг Антон Вадимыч вперед смотрит, на много лет, на полную победу коммунизма, а эти – они просто близорукие?

– Маленький мой умный и добрый человек. – Алабин старался говорить мягко и очень миролюбиво. – Как ты справедливо отметил полчаса назад, мы с тобой не специалисты в области градостроения. Василий! В любой науке идет борьба идей, так было, так есть и так будет. Если борьба идей прекратится, вместе с ней умрет и наука. А в наше время борьба идей осложняется классовой борьбой. А классовая борьба только обостряется по мере победной поступи социализма. Этот поразительный исторический парадокс гениально вскрыл и объяснил товарищ Сталин. Чем ярче и бесспорнее достижения советского народа, тем яростнее реакция врагов прогресса. Понимаешь, Василий, когда СССР только начал свою великую стройку, то наши враги внутри страны и за ее пределами, – Алабин мельком сам про себя отметил, что говорит как по писаному, и на миг застыдился, но потом внутренне махнул рукой, – наши враги думали: «Ну ладно, ну пускай стараются, все равно у них – то есть у нас, у советских! – ничего не получится». И они были в общем спокойны. Но вот теперь они в полном бешенстве.

– То есть Антон Вадимыч – кулак недорезанный? Беляк недобитый? – сказал Вася, почему-то зевнув во весь рот. – Ой, прости, папа… Или в самом деле агент германского фашизма?

– По-моему, это ты проявляешь близорукость. – Алабин отложил уголек. – Политическую! Гляди, он предлагает ограничить приток населения. И что получится? Чиновничий городишко на манер американского Вашингтона? А Москва должна быть столицей рабочих!

– А жить рабочим где? В бараках?

– Пока – в бараках.

– Хорошо рассуждать в этаких хоромах, – сказал Вася и выпрямился.

– Это твои хоромы, – пожал плечами Алабин. – В том числе и твои. А ты, оказывается, ханжа.

– Да мне ребят из класса в гости позвать стыдно!

– Ну и катись тогда! – цыкнул Алабин, вот так: «ктись тгд!», но тут же вцепился в Васин рукав и проговорил, почти простонал: – Прости. Я не в том смысле. Прости, сынище, я сам не знаю…

– Ну и что с ним будет, с Антон Вадимычем? – спросил Вася.

– Ничего страшного, – сказал Алабин, поглаживая его руку. – Ну, с кафедры погонят. Потом восстановят. Как с Шостаковичем было, знаешь? Сначала разругали в пух, отовсюду погнали, играть перестали. А потом ба-бах – и профессор Ленинградской консерватории. Снова в полном доверии руководства. Товарищ Сталин про его новую симфонию знаешь как сказал: «Правильный ответ советского художника на справедливую критику». Вот так! Ну в крайнем случае пошлют куда-нибудь в Пермь. Там тоже архитекторы нужны. Укрепить периферийные кадры.

– Фашистами кадры не укрепляют!

– Ой, – сморщился Алабин. – Ты бы еще полчасика Марину послушал! Она тебе наговорит сорок бочек арестантов. Паникерша. Истеричка. – Он снова взял уголек и стал набрасывать на грунте и напевать: – Душевно рад за Гришку Попельзона… Ужасно шумно в доме Шнеерсона.

– Что?

– Сегодня свадьба в доме Шнеерсона,

Из окон прямо дым идет! —

хитренько запел Алабин, подмигивая и гримасничая.

Там женят сына Соломона,

Который служит в «Губтрамот».

Невеста – машинистка с финотдела,

Сегодня разоделась в пух и прах,

Фату мешковую надела,

И деревяшки на ногах!

Алабин напевал с еврейским акцентом, закладывая большие пальцы за воображемую жилетку.

Сам преддомком Абраша дер Молочник, Заходит он со свитой будто царь, За ним Вайншток, его помощник, И Хаим Качкес – секретарь!

Вот такая милая еврейская песенка. Меня учитель рисования научил. Незабвенный Саул Маркович Гиткин. Мне нужна кепка. Как у тебя. Такая вот хорошая кепка, блином. И с большим козырьком. Ну, что смотришь? Дай мне свою кепку, ненадолго.

Когда Вася принес кепку, Алабин надел ее, посмотрелся в зеркало и запел:

– Замашки преддомкома были грубы,

И не сумел жених ему смолчать!

Он двинул преддомкому прямо в зубы,

И начали все фрейлехс танцевать!

– Что такое «фрейлехс»? – спросил совсем ошарашенный Вася.

– Попробуй сам догадаться. Чисто логически. Как говорил Шерлок Холмс, «это элементарно, дорогой Ватсон!»

– Наверное, танец? Еврейский танец?

– Молодец-умница, – сказал Алабин и покрутил головой, глядя на свое отражение. – Скажи, я похож на еврея? Ну как? Смотри – вроде умный вид. Тонкий нос. Даже, кажется, слегка с горбинкой. А? Ну?

– Не знаю… Как взглянуть…

– Не пытайся угадать, что мне понравится! Скажи как есть!

– Не знаю! – Вася даже испугался.

– И я не знаю, – сказал Алабин. – Ладно, иди.

Вася постоял недолго, успокоился. Кивнул на подрамник:

– Что творишь?

– Сам не видишь?

– Автопортрет «Прощальный», – патетически-ехидно сказал Вася.

– Зря ты так, – вздохнул Алабин. – Автопортрет «Еврейский». Автопортрет Петра Алабина в виде его учителя Саула Гиткина.

– Сложно, – сказал Вася.

– Ну извини. Никто тебе не обещал, что будет просто. Иди, иди, иди, дай поработать. И сам поработай.

– Кстати, – сказала Юля. – Вот тут Алабин говорит Васе: «Элементарно, Ватсон». А это придумано в советском фильме с Ливановым. То есть это анахронизм. Вычеркни.

– Не надо, – сказал Игнат. – Это очень давняя фраза. Я когда-то писал рассказ, и в нем один персонаж говорит другому: «Но это же элементарно, Ватсон!» Мне тоже сказали, что это из советского кино. Но я решил покопаться. Да, в рассказах Конан Дойла вот именно этой фразы нет. Правда, есть нечто похожее: «Проще простого» есть, «Элементарно», но без всякого Ватсона тоже есть. «Все это лежит на поверхности, дорогой Ватсон, уверяю вас», и еще пару раз «Точно, мой дорогой Ватсон». Но зато «Элементарно, мой дорогой Ватсон» есть в американском фильме двадцать девятого года. Сценарий писал сам Конан Дойл. Но самый первый раз это было вообще в девятьсот первом году в спектакле по «Шерлоку». Актер Уильям Жиллет придумал. Кстати, он заставил Шерлока курить изогнутую трубку. Знаешь почему? Изогнутая трубка позволяет лучше видеть лицо актера из зала, а прямая его заслоняет. Вообще, это выражение – одно из самых популярных в английском языке начиная с самого начала двадцатого века. Так что Алабин вполне мог его где-то слышать. От какого-нибудь переводчика. От Ивана Кашкина, например. Он же общался с творческой интеллигенцией. Или от знакомого сотрудника Наркоминдела. Да и вообще от Павла Павловича Челобанова! От своего мастера во ВХУТЕИНе Генриха Робертовича Флика или самое простое: от Гиткина Саула Марковича. Они ведь бывали в Европе! В Париже и в Лондоне.

– Спасибо, – сказала Юля. – Да, кстати. А Генрих Робертович Флик – это имеется в виду Роберт Рафаилович Фальк?

– Тебе лучше знать.

– Почему же мне? Этот кусочек про ведро, которое не хуже, чем у Челобанова, это же ты написал?

– Нет, – сказал Игнат. – Это Риттер сам написал. Да, наверное, он имел в виду Фалька. Фальк был профессором, как раз в те годы.

– Прокол! – сказала Юля. – Фальк уехал в Европу после того, как преподавал во ВХУТЕИНе. То есть мастером Алабина он мог быть. А вот рассказать ему про Ватсона – вряд ли.

– Мы же не исторический роман пишем! – разозлился Игнат. – Это раз. Хорошо, не Флик-Фальк, а кто-то еще. Мало ли кто? Это два.

– Помиримся на Гиткине, – кивнула Юля.

12.

Назавтра. Воскресенье. Десять утра. Вася стучится в дверь родительской спальни. Алабин и Аня уже проснулись. Лежат рядом, глядят в потолок. Аня говорит:

– Вась, чего тебе?

– Можно? Можно?

– Заходи.

У Васи в руках газета «Правда».

– Слушай. – Вася читает вслух. – «Художники, любимые народом». Вот они. Алабин, Бродский, Герасимов, Ефанов, Иогансон, Пименов, Чуйков. Челобанова, кстати, нет, ого! Ты на первом месте.

– Не обращай внимания, это по алфавиту, – сказал Алабин. – Кто написал?

– Все равно первый! Автор какой-то Нюренберг. А. М. Андрей Михайлович? Или все-таки Абрам Моисеевич? Опять еврей небось?

– Как же, как же, – сказал Алабин. – Антисемитизм, мой дорогой сыночек, – это уголовное преступление. Активные антисемиты, как сказал товарищ Сталин, караются по законам СССР смертной казнью. Так что не надо. Нюренберг Амшей – да, представь себе, вот такое еврейское имя! – Амшей Маркович. Он у нас преподавал во ВХУТЕИНе историю искусств. Тоже художник. Неплохой, кстати. Но очень, очень камерный.

– Одиночно-камерный? – как будто бы не расслышав, переспросил Вася.

– Цыц! Остряк-самоучка! – рассердилась Аня. – Типун тебе на язык!

– Прошу прощения, – сказал Вася. – Короче, решено. Я женюсь.

– Ты – что?

– Женюсь на Таньке Капустиной. Это элементарно, мой дорогой Ватсон! Близкий родственник знаменитого, любимого народом художника Петра Алабина не может быть фашистом. А тем более неразоружившимся.

– Ты полагаешь? – Алабин сначала даже растерялся.

– Уверен. На все сто!

– Да пойми ты, добрая душа, – сказал Алабин, поправляя подушку под головой и стараясь быть благодушным, – она же, как бы тебе сказать… Кажется, романс был такой: «Не красота ее сгубила».

Он пропел это неумелым басом, а потом зевнул на всякий случай, прикрыл рот ладонью и сказал:

– Простите. Ох, не красота. И в очках.

– Ну что ты, Петя, – сказала Аня. – Танечка приятная девушка вообще-то. Такая серьезная. Студентка.

– Вот именно, – сказал Алабин. – Двадцать лет.

– Девятнадцать с половиной, – сказал Вася. – Дорогие папа и мама! Я ее люблю. Уже полгода, как люблю.

– А тебе семнадцати нет! – Алабин начал терять терпение.

– У меня паспорт есть!

– У нас в стране брачный возраст – восемнадцать.

– А в некоторых республиках – шестнадцать! – уперся Вася.

– Для девушек! И мы не в Туркмении живем!

– А в порядке исключения можно и в Москве! Если родители согласны!

– Нельзя! – закричал Алабин и сел в кровати. – Не согласны родители! Ты ее что, мне на шею посадишь? Жену кормить надо, обеспечивать! Я на твоей маме женился, когда мне тридцать один год был. У меня уже была работа-зарплата! Где твой аттестат зрелости, глава семьи?

– Все равно! – И Вася убежал, стукнув дверью.

– Просто нет слов. – Алабин откинулся на подушку.

– Какой он все-таки добрый мальчик, – сказала Аня.

– Отвяжитесь вы все от меня! – Алабин вскочил с кровати, забегал по комнате в трусах и ночной футболке.

Аня отвернулась к стенке.

Завтракали в полной тишине и молчании.

Обедали тоже. Вася сидел с мрачным видом. Потом ушел к себе.

– Значит так, – сказал Алабин Ане. – Возьми деньги, в ящике стола. Бери такси, езжай в Столешников, выбери там торт получше, знаешь, бывают такие, с шоколадными корзинами, здоровыми. – Он показал руками. – Далее – шампанского бутылку, полусухого, запомнишь? Он любит полусухое.

– Кто? – спросила Аня.

– Такси не отпускай, – продолжал Алабин. – Далее едешь на рынок, берешь розы самые красные, тридцать пять штук.

– Сколько?

– Тридцать пять! – Алабин потер руки. – Сегодня у Евлампича юбилей, едем к нему на дачу. Приглашал с женой и сыном. Далее. – Он подошел к стене, где были составлены этюды на подрамниках. Выбрал один. – Теперь бери сей шедевр, запакуй поаккуратнее. Держи. Да. Такси не отпускай. Прямо на том же такси и поедем. Так что лучше сразу оденься.

– Ой, – сказала Аня. – А в парикмахерскую не успею?

– Не успеешь, да и не надо. Причешись гладенько, на прямой пробор, и будешь красивее всех. Ты лучше всех. Прости меня. Я тоже не железный.

Вася вбежал с криком: «Все равно, все равно!» И убежал.

Алабин позвал его.

– Потом поговорим! – сказал он. – Потом. А теперь слушай мою команду.

Вася настороженно на него взглянул.

– Берись за уши, вот как я. Есть? Ухватился? Крепче держи. А теперь раскачивай голову, вот так, быстрее, быстрее, а теперь резко – раз! И выплесни из головы, как из ушата, всю шебурду, что накопилась. Ну – и-и-и раз! Готово?

Вася все еще держался за уши.

– Не знаю, – сказал он.

– Всё. Вольно, отставить. Иди, умывайся, одевайся, пиджак наденешь бежевый в клетку. В гости едем. Галстук я тебе сам повяжу, а то у тебя такие морские узлы выходят, а там девушки будут. – Он подошел к Васе и ласково коснулся пальцем его щеки. – Побрейся, жених… А к Танечке Капустиной зайди через недельку. Так, по-дружески, попросту. И скажи, что я, то есть мы все, вся наша семья, остаемся их друзьями… Обязательно зайди. Ну, слушай мою команду! Мыться-бриться – шагом марш!

Вася молодцевато сделал налево-кругом, а потом, понурясь и сутулясь, медленно вышел из комнаты.

Аня заворачивала картину.

– Тошно-то как, Петенька. Прямо в груди болит, как тошно. Шампанское…

Алабин ее обнял:

– А мне, думаешь, не тошно? – шептал он. – Я, думаешь, буду шампанское пить и веселиться? Да я же все это для него. – Он показал на дверь, куда ушел Вася. – Ради него! Спасать надо парня. Выручать. Видишь, что с ним творится? Что он говорит, что он думает, что затевает? Ты понимаешь, чем это кончиться может? Спасать его надо, спасать!

Аня высвободилась из его объятий:

– Я пойду переоденусь.

– Да, да. – Алабин подошел к столу, переложил с места на место свои наброски. – А я тут еще повожусь полчасика, мне ведь одеваться, в сущности… Сорочка белая готова. – Он кивнул в сторону стоячей вешалки, где со вчерашнего дня висела на плечиках рубашка, которую Аня принесла для срочного визита к товарищу Сталину. «Аня, Аня, Аня, – снова, как и вчера, подумал Алабин. – Поразительно красивая, потрясающе добрая и неописуемая, безграничная, фантастическая дура. Наверное, это и значит – повезло с женщиной, с женой». – Сорочка готова, бритый… Я нормально выгляжу?

– Нормально, Петя. Только причешись.

– Могу себе представить, – сказала Юля, – как какой-нибудь искусствовед напишет про автопортрет «Еврейский»:

«Большинство работ Алабина хранится в различных музеях страны, но с этим автопортретом художник никогда не расставался. Вглядитесь в его лицо: он еще не стар, а по нынешним меркам просто молод – ему всего тридцать пять лет. Но огромный жизненный опыт, трудная молодость и неустанный художественный труд уже наложили свой отпечаток. Глаза пронзительно и мудро смотрят на нас, в них и усталость, и решимость, и печаль, и вера, и предчувствие… В этом автопортрете он запечатлел себя в виде немолодого еврея, в традиционной еврейской кепке. Он придал себе некоторое сходство со своим учителем Саулом Гиткиным, человеком трудной и загадочной судьбы. Еврейская нота тут неспроста. На картине стоит дата – сентябрь 1938 года. Художник словно бы ощущает дыхание грозы, которая через год разразится над Европой. Но не только. Здесь есть предчувствие страшной судьбы евреев при гитлеровской оккупации, предчувствие Холокоста. Художник как бы примеряет на себя судьбу еврейского народа».

– Зачем это? – спросил Игнат.

– Надо. Как бы пародия. Или сатира, если хочешь. Нет ничего ужаснее – или смешнее! – чем вот такое приписывание смыслов. Никто все равно не узнает, что эти люди думали, почему поступали так, а не иначе. Кому-то смешно читать «князь Горчаков подумал», а мне смешно читать «Иван Иваныч подумал». Неважно, кто это написал, когда это написано. Даже современнику не всегда понятно, что думает его сосед, почему он сделал так, а не сяк. А если писать о прошлом, то и подавно. Если Алабин жил и работал в тридцатые тире семидесятые, а сейчас у нас две тысячи десятые, то откуда нам знать, что он на самом деле подумал?

– Как же тогда писать? – удивился Игнат.

– Писать без этого копания в мозгах давно умерших людей. Мы знаем – примерно знаем, – что они делали. В каких домах жили и даже какие слова говорили. Мы это знаем из писем и газет. Вот так и описывать. По Мюллеру. Они встретились, она сказала, он передал. Великий рецепт. Жаль, не у всех сил хватает.

– А у тебя хватит?

– Я стараюсь, – сказала Юля. – С твоей помощью, – и улыбнулась, показав зубы.

13.

В Васиной мастерской на мольберте стоит маленький подрамник. На табурете рядом – вазочка с букетом, корзинка яблок, драпировка на подставленной сбоку швабре.

– Академический, черт бы его драл, натюрморт! А то отец, понимаешь, башку продолбил! «Школы нет, школы нет, в институт поступать». Ну, ты что?

Это он обращается к Тане Капустиной. Она стоит посреди комнаты, неловкая и смущенная. Она очень милая, но, как Вася выражается, вся такая «ватая». То есть не просто рослая, а именно что длинноватая. И ноги у вроде стройные, но полноватые. И нос вроде не толстый, не длинный, а вот именно великоватый. И ладони широковатые, и стопы тоже: во всяком случае, на ней большие туфли. «Тридцать девятый размер, – внутренне вздохнув, подумал Вася. – А то и сороковой».

– Я ничего, – сказала Таня.

– Ну что, все ведь решено и подписано? Да? Паспорт не забыла?

– Да. То есть нет, не забыла. А нас точно распишут?

– Точно. Скажу по секрету, – Вася приблизился к ней и прошептал: – Я у папы спер некоторую сумму, – похлопал себя по карману. – Ибо нас распишут за взятку. Я договорился. Но пусть вас это больше не тревожит!

Вася вытащил розу из вазочки. Протянул Тане:

– Жених и невеста.

Протянул руку, чтобы погладить ее по голове, она чуть отстранилась. Он подошел к ней, положил руки ей на плечи, сказал на «о»:

– Молодые, облобызайтесь!

Потянулся к ней. Она отступила на шаг.

Он обнял ее за плечи. Она сказала:

– Ты очень благородный и добрый человек, Вася, и я, конечно, с радостью принимаю твое предложение, но только, пожалуйста, не надо целоваться. И не надо… Но только ничего не надо… Как это ужасно, – и она отвернулась.

– Что? – Вася вгляделся в нее. – Что-что? – Таня слабо улыбнулась. – Ну ты даешь. Если я, конечно, правильно понял. Я правильно понял? Правильно я понял или нет, ты можешь вслух сказать? Словами?

– Не могу, – сказала Таня.

– Тогда хоть кивни! – сказал Вася.

– Не могу, – сказала Таня.

– Чего ты не можешь? Сказать, кивнуть или… или это самое не можешь?

– Не могу об этом говорить. Если ты сам не понимаешь…

– Я ничего не понимаю! – взорвался Вася. – Ты меня просто вынуждаешь говорить вслух, словами! Человек чем от обезьяны отличается? У него есть вторая сигнальная система, проходили в школе? Язык у него есть, ясно тебе? Человеческая речь. По академику Павлову. Ивану Петровичу.

– Ты что?

– Да, в самом деле, что я. Что это я? О чем я? Таня! Товарищ Капустина Татьяна Антоновна. Эй? О чем это я с тобой говорю? И ты – о чем ты со мной говоришь? Вернее, не хочешь говорить. Тогда я за тебя скажу, я добрый потому что. Как ты только что сама верно заметила. Добрый. Поэтому скажу. Я тебе сделал предложение. Ты знаешь почему. Ты согласилась стать моей женой. Но это означает не только штамп в паспорте…

– Замолчи! – сказала она.

– Это означает еще кое-что. А то вдруг наш брак признают фиктивным, и… сама понимаешь. Особенно при всем при том, понимаешь?

– Пусти меня.

– Я тебя не держу.

Вася и правда ее не держал, последние слова он проговорил, отшагнув назад; она же все стояла посреди комнаты с цветком в руке. Сел. Таня молчала.

– Достоевщинкой все это попахивает! – сказал он.

– Прости меня. Спасибо. Ничего не надо, – сказала Таня и повернулась идти.

– Нет, надо! – Вася вскочил со стула, нагнал ее, схватил, повернул к себе. – Я ведь люблю тебя, что ты, в самом деле. – Раздельно выговаривая слова, он насильно погладил ее по щеке. – Я тебя люблю. Мы поженимся, и все будет хорошо. – Он еще раз попытался ее поцеловать. – Я же тебя на самом деле люблю, честное слово. Взял и влюбился, очень просто. – Она стала вырываться. – Я же тебе добра желаю, ты что?

– Отпусти! – сказала Таня.

– Или хочешь, чтоб твой папочка где-нибудь в Тмутаракани черчение преподавал? В самом лучшем случае?

Таня вырвалась:

– Не надо мне ничего.

– Ничего-ничего-ничегошеньки? Тогда прошу прощения.

Вася сел на стул, взял кисть – наверное, он подражал Алабину: в трудных обстоятельствах работать несмотря ни на что.

– Цветок отдай! Слышишь? Невеста!

Вскочил со стула, вырвал розу у нее из рук…

– Какой сумбурный разговор, – сказала Юля. – Надо потом подредактировать…

– Надо подредактировать, – тут же парировал Игнат, – это, если попросту, означает «подредактируй, мой дорогой».

– Ну не цепляйся ты!

– Почему не надо цепляться? Надо цепляться! А что тебе не нравится в разговоре?

– Сумбурно, я же говорю. С пятого на десятое, повторяют одно и то же.

– Зато как в жизни, – сказал Игнат. – Люди на самом деле вот именно так и разговаривают. Особенно когда волнуются. С пятого на десятое и повторяют одно и то же. Это и есть проза.

– Приехали. Писатель!!! Господин Журден не говорил прозой, он говорил разговорной речью, разницу знаешь?

– А вот тут будет проза, которая передает разговорную речь.

Вася вырвал у нее розу. Таня ойкнула, потому что накололась.

Вася поставил цветок обратно. Поправил, прищурился, сверил с рисунком. Покосился на Таню. Она все стояла у дверей, прижав уколотый палец к губам.

– В ванной слева шкафчик. Там есть йод, – сказал Вася.

Таня вышла из комнаты.

– Эй, Тань! Таня! Татьяна! – позвал он. За дверью было молчание. – Ну и скатертью дорожка! Достоевщина чистой воды! Вот, понимаешь, нашла себе идиота бесплатного. Ну и не надо. На себя бы посмотрела, недотрога. Фигуры никакой, морда как подстаканник. Умная? А я тоже не дурак. Была бы честь предложена. Вот, понимаешь, вылупился профессор, план реконструкции Москвы ему не нравится! Проснулся… Пусть, пусть на периферии поработает, узнает, как булки растут…

Тут он услышал щелчок входной двери. Вскочил, заметался по комнате.

– Таня! Сумочку забыла! – нагнал ее на лестнице.

Схватил за плащ.

– Прости меня. Прости, если можешь. – Он встал перед ней на колени. – Таня, все будет хорошо, ты же согласилась уже. Я ничего, ничего не буду, честное слово, а потом, потом вдруг ты сама меня полюбишь, ведь так бывает.

Таня опустилась на колени рядом с ним, отделила его руку от своего подола. Взяла его руку в свою.

– Ты до крови покололась. Больно?

– Ничего. – Она поднесла Васину руку к губам, поцеловала.

Они не услышали шагов по лестнице.

– Добрый день, молодые люди, – вдруг появился Алабин. Он поднимался вверх пешком. Он приподнял шляпу.

– Мы тут, – сказал Вася, – мы тут ищем. Таня колечко уронила. Закатилось куда-то.

Таня поднялась на ноги, посмотрела на Алабина.

– Вас почему-то не было у Николая Евлампиевича… – сказал Алабин.

– Не пригласили! – дерзко ответила Таня.

– Хм, – пожал плечами Алабин. – Странно.

– Что же странного? – возразила Таня еще дерзее. – Товарищ Колдунов, конечно, лжец и клеветник, но все-таки не такой вот уж прямо безбрежный циник!

– Как это всё, однако… – Алабин поморщился, как будто ему было больно.

– До свидания, Петр Никитич! – Таня быстро пошла вниз по лестнице.

– Всего доброго, Танечка! – сказал Алабин ей вслед.

– Таня, погоди, я сейчас! – Вася попытался встать с колен, но Алабин цыкнул на него и схватил за плечо, придавил книзу, не дал подняться.

– Он придет завтра! – крикнул Алабин в лестничный пролет. – Папе с мамой привет!

После чего он помог Васе встать, взял за руку и втащил в приоткрытую дверь квартиры.

– Колечко, говоришь? – бормотал он, снимая и вешая на крючки плащ и кашне, кидая шляпу на полку над вешалкой. – Обручальное, что ли? Венчается раб божий, комсомолец Василий Алабин! Исайя, ликуй!

– Папа, не надо, – сказал Вася.

– Пойдешь к ней завтра, – отчеканил Алабин. – Посмей только не пойти! Пойдешь и попросишь прощения за всю эту безобразную сцену, за весь этот идиотизм. И передашь ей, что она и ее родители при всех обстоятельствах остаются моими, то есть нашими друзьями и всегда могут рассчитывать на нашу помощь. Разумеется, в пределах возможного. А тебе надо школу хорошо окончить и к экзаменам в институт готовиться, а не донкихотствовать за чужой счет. Да, да, – говорил он, входя в Васину комнату и рассматривая его натюрморт. – Да, да, ты же честный человек, вот и попробуй честно взглянуть и сам себе честно признаться. Ну-ка, ну-ка…

Он снял пиджак, повесил его на спинку стула, засучил рукава кремовой сорочки, для чего предварительно выстегнул запонки и звонко положил их на край книжной полки, потом сел на стул, взял кисточку, запрокинул голову, всмотрелся в холст, потом смешал краски на палитре и начал поправлять Васину работу.

– Ты что! Не трогай!

– Тш-ш! – властно сказал Алабин. – Подойди-ка. Смотри. Что это за чернота? Тень, говоришь? Вглядись в нее, какая она на самом деле. Она живая, дышащая, наполненная. И на картине она должна быть живая. Смотри, смотри – вот так. Вот так. Смотри и учись! – неожиданно жестко и даже злобно сказал он. – Учись!

– И вот еще вдобавок ко всему размышления сознательного рабочего Бычкова Алексея Ивановича, – сказала Юля. – Запиши:

– Его картины были везде! И в Третьяковке, и в павильонах ВСХВ, и во Дворце культуры Метростроя, и в приемной товарища Кагановича, и в журнале «Огонек», и даже у нас на кухне соседка повесила численник с его картиной. Картины были очень красивые и похожие – приятно смотреть. И я смотрел, и у меня пропадала вся злость на него. Обида, конечно, была, и на Аньку, и на него, но злобы не было. Наоборот! Наоборот, я даже решил, что все случилось честно и справедливо. Потому что он – особенный человек. Талант. Может, даже гений. Что это не так, я понял гораздо позже. И еще я понял, что понимать надо не только правильно, но еще – вовремя. Дорога ложка к обеду. Сказал бы «дорого яичко ко Христову дню», да нельзя. Я ведь сознательный советский рабочий, член ВКП(б). Материалист и атеист.

14.

– Вот еще одна сцена, – сказала Юля в следующий раз. – Важная. Прошло уже три года. Еще одно воскресное утро в семье Алабиных.

– Почему у тебя все время воскресенье? – спросил Игнат.

– Наверное, в моей жизни все самое интересное было в воскресенье. Будни – школа, институт, работа. А тут воскресенье. Чай на белой скатерти. Булочки и варенье.

Но вот чай допили. Аня унесла посуду.

И опять скандал.

Вася – уже студент.

– Мне наплевать, что он верит в мой талант! – кричал он. – Если верит, пусть зачтет мне весенние этюды, а если не зачитывает, пусть не болтает!

– Успокойся, – сказал Алабин. – Давай я ему позвоню. Объясню, что ты старался.

– Не надо! – сказал Вася. – Я сам. Я ему прямо скажу. У нас с ним принципиальные разногласия. Я ему все выскажу. Я знаю, откуда что берется. Он ученик Саула Гиткина. Этого… колориста. Пепельные купальщицы на розовом пляже. Знаем! Изжили, хватит.

– Дались вам эти чертовы купальщицы. Хорошая картина ведь, а?

– Пустое эстетничанье.

– Прекрати. Я тоже учился у Гиткина. Правда, недолго, к сожалению.

– К сожалению?

– Это большой живописец.

– Оторванный от жизни эстет!

– Ты, по-моему, слишком огорчен своим неудом. – Алабин, как всегда, старался быть спокойным, ироничным, все понимающим. – Честное слово, оно того не стоит…

Вошла Аня:

– Петя, я в магазин схожу.

– Давай, – кивнул Алабин и обратился к Васе: – Так вот. Это большой живописец. Допустим, он сейчас не в моде. Не пишут, не выставляют. Не созвучен эпохе. Так бывает. Но ты, мой друг, запомни: через много лет его оценят. Оценят его, так сказать, вклад в искусство. Вклад – он сразу не виден. Но он есть, он проявляется тайно. Возьми, к примеру, мою работу, я понимаю, это нескромно, о себе, но все же. Я совсем другой, чем Гиткин.

– Правильно, – сказал Вася. – Ты у нас почти что классик социалистического реализма. Статью товарища Кеменова о себе читал? Не скромничай, не маши рукой. Член Академии художеств, кавалер ордена Ленина. А он – типичный эстет. Советское искусство отбрасывает таких на обочину!

Аня слушала их спор, стоя в дверях с сумкой в руке.

– Тьфу! – разозлился Алабин. – Я не про ордена и обочину. Вот посмотри на мои вещи внимательно. В моих вещах, особенно в цветовых и светотеневых решениях, видна школа Гиткина. Он научил меня мыслить колористически связно, ты понимаешь? Не раскрашивать поверхности, а лепить цвето-световые объемы, и при этом внутри общей задачи, понял? И я тебя этому учу, и в тебе это тоже потихоньку прорастает… Еще раз повторяю тебе: через много, а может, и через совсем немного лет, когда социализм будет построен уже не в основном, не в целом, как сейчас, а победит полностью и окончательно, – вот тогда советское искусство будет шире, разнообразней… Тогда не только тематическая картина или портрет будут царить в искусстве, но и лирический натюрморт, например. Философский натюрморт, я бы даже так выразился. Философский натюрморт, живописное размышление о высокой сути простых вещей, он тоже получит свое место на стендах советских выставок. Вот тогда Гиткина оценят по-настоящему.

– Допустим, – сказал Вася. – Но я сейчас живу. Но не в том дело! А если ты, оказывается, так ценишь Гиткина, где ты был, когда его картинки из музеев выволакивали? Куда ты смотрел, когда его на всех выставкомах зарубали? Когда он ел и пил неизвестно на что?

– Васька, – подала голос Аня, – хватит над отцом измываться, ей-богу.

– Ничего, – сказал Алабин. – У нас разговор принципиальный. А что я, по-твоему, должен был делать? Я, конечно, пытался отстаивать. И на заседаниях, и даже, извини за выражение, в кулуарах. Старался замолвить словцо. Но что я мог один, против всего президиума, против всей редколлегии, против всего выставкома? Против всей линии на реализм, на изображение жизни в формах самой жизни? Что я мог сделать? Помочь ему? Но как? Деньгами, что ли? – Он попытался усмехнуться.

– А хоть бы и деньгами. – Аня встряла в разговор.

– Да не деньги же ему нужны, как вы не понимаете… При чем тут деньги? Тут все серьезнее! Что я мог сделать?

Вася махнул рукой и двинулся к двери.

– Погоди, Василий. Видишь ли… В жизни мы часто ничего поделать не можем. Ну не в силах, и все тут. Когда человек один перед летящим на него камнем с горы или волной наводнения – кто его осудит за то, что он отскочил в сторону или на дерево влез, а не погиб, глупо и бестолково? И нас никто не осудит. Такова жизнь. Но думать, думать своей головой, понимать, что происходит, давать внутреннюю оценку мы просто обязаны.

Вася резко повернулся:

– Ты хоть понимаешь, что ты сказал?

– Что?

– Я думал, ты честно. Честно отмежевался от формальных колористов, от Гиткина. Честно осудил проект Капустина. Честно проголосовал против Сокольского. И еще много против кого. А ты, оказывается, фигу в кармане держишь.

Алабин даже задохнулся:

– Это политическое обвинение! Ложь!

– Нет, правда, – сказал Вася. – Не бойся, я никому не расскажу. Мне важно самому понять…

– Вот и знай, что это чепуха.

– Нет, правда, – повторил Вася. – Вот почему у тебя учеников нет. Тебе никто не верит. Словам не верят и картинам тоже, тем более!

– Ты мой ученик. Ты, понял?

– Благодарю, не ожидал! – засмеялся Вася.

– Вася, Вася, Вася… – сочувственно вздохнул Алабин, верный своей привычке быть мягким и понимающим и вообще обходиться без ссор. – Прямой, честный, добрый Вася. И это прекрасно. Так и надо. Но если бы ты знал, как все непросто в нашей жизни, как трудно найти истину…

Вася его перебил:

– А как? Ну расскажи! Где твоя истина? В жизни, в живописи, вообще где? – Вася подошел совсем близко, присел перед креслом на корточки. – Чего молчишь? Где истина? Нету? Ну тогда давай звони, как обещал.

– Вася, – спросила Аня, – Вася, Петенька, кому звонить?

– Доценту Шидловскому, – мстительно сказал Алабин. – Чтоб нашему сыночку неуд переправили по папиной просьбе.

– Васька! Неправда! – крикнула Аня.

– Правда, мама, правда. Каждому свое. Папе – выставкомы, гонорары, почет и слава. Тебе – чернобурки и брильянты. А мне – троечку. – Он показал мизинец. – Махоньую!

– Негодяя вырастила! – всплеснула руками Аня. – Петя, и ты будешь звонить, унижаться?

– Да зачем унижаться? – воскликнул Вася. – При чем тут унижаться? Кто этот Шидловский и кто отец? Да он счастлив будет, он потом три года хвалиться будет, что ему сам Алабин звонит. Этак запросто! В воскресенье утром! Да он сейчас сам сюда прибежит, с авторучкой наготове. Вот увидишь!

– Негодяй настоящий, – повторила Аня.

– И что же это такое получается, уважаемые товарищи педагоги? – засмеялся Вася. – У таких замечательных родителей… Надо же!

– Какой же ты дурак, однако, – сказал Алабин. – Дурак. – Он смаковал это слово. – Дурак, дурак, дурак… Ну, давай.

Встал со стула, пересел в кресло у круглого столика, где телефон, взял длинную книжечку с названием «Алфавит», нашел нужную страничку.

– Шидловский Федя, – бормотал он. – Ага. Вот. Миуссы три, четырнадцать, пять один…

– Какие Миуссы? – спросил Игнат.

– Это так назывались станции. Три телефонных узла было в Москве: Центральный, Арбатский и Миусский. Центр были буквы Б и К, Арбат – буква Г, Миуссы – буква Д.

– Какая буква?

– Господи, – сказала Юля. – Вот был телефон, к примеру, двести пятьдесят три – четырнадцать – пятьдесят один. Раньше он был Д-3, так и говорили – Дэ Три. Это были номера Миусского узла. Поэтому еще раньше, когда были телефонистки, говорили – Миуссы-три… Или Миуссы-четыре, Миуссы-пять, ясно? Телефонисток больше нет, но привычка осталась. У меня так двоюродная бабушка говорила.

Алабин взял трубку, стал набирать номер.

Вася подскочил к нему, всей ладонью нажал на рычаг.

– Не надо! Я сам к нему пойду. Я у него все спрошу. Пусть он мне всю правду скажет!

Выбежал из комнаты. Надел в прихожей сандалии. Хлопнула дверь.

Алабин снова набрал номер.

– Алло? Товарищ Шидловский? Здравствуйте, это Алабин говорит. Здравствуй, Федя, это Петя. Феденька, к тебе сейчас мой сыночек прибежит, ты уж с ним поговори как надо, серьезно, по-мужски. Парень он, конечно, не бездарный, но, как бы сказать, со всячинкой… Надеюсь на тебя, Федя! На твой педагогический талант. Ты что, не узнал? Федя, это же я, Петька Алабин, ты что? Что с тобой?.. Нет…

Бросил трубку и крикнул Ане:

– Радио включи!

– Что? – спросил Игнат. – Неужели двадцать второе июня сорок первого года?

– Именно, – сказала Юля.

– Ну не знаю, – сказал Игнат. – Не знаю, не знаю…

– Почему? Воскресное летнее утро. Надо точно только узнать насчет летней сессии в МГХИ. Вася учится там. Но вообще можно себе представить, что июнь – это еще не каникулы.

– Да я не про то! – Игнат даже руками взмахнул. – Я не про эти точности, хотя, конечно, ты в этом смысле молодец.

– Спасибо. – Юля поклонилась.

– Не знаю, – сказал Игнат. – Понимаешь, это слишком как-то… Драматургично, что ли. Театрально. Это в пьесе или в сценарии хорошо. Вот они ссорятся, и вдруг по радио – война! И сразу занавес, конец первого действия. Или встык – немецкие самолеты бомбят, советские солдаты идут. Красиво. Резкий поворот сюжета. А в романе – не знаю.

– Но если все было на самом деле так?

– Ну как хочешь. Я бы подумал еще.

– Давай оставим как есть, – сказала Юля. – Тем более что война все равно была. Никто ее не обошел. Особенно Вася. Ему прямая дорога на фронт.

– Ладно, давай.

– На фронт. А потом?

– А потом – ровно через год – Алабин пришел домой, отпер дверь и увидел, что в гостиной у стола стоит Алеша Бычков.

Это было в июне сорок второго, повторю для точности.

Алабин сначала не понял, в чем дело, но бодро и благожелательно протянул ему руку, крепко и дружески ответил на его поспешное сильное рукопожатие, полторы секунды соображал, что надо сказать, поскольку видеть Бычкова никак не ожидал и в первый миг даже, честно говоря, испугался – просто сердце застучало, – потому что с того момента, когда он у него дома болтал что-то о «серьезной тематической картине», то есть уже лет семь, наверное, он Бычкова не видел. Смутился. Но сказал: «Здравствуй, Алексей. Ну садись, коли пришел» – и даже успел укорить себя за такой неестественно-народный стиль разговора, в котором угадывалось одновременно и подхалимство перед народом, и вместе с тем некоторая подчеркнутая отдельность. Даже некое «свысока» – ну или «со стороны».

Эти мысли промелькнули в уме Алабина, но не успели как следует вырисоваться, потому что тут он увидел Аню. Она плакала и шепотом повторяла имя своего сына. Бычков протянул Алабину бумажку – извещение из военкомата о том, что красноармеец Василий Алабин пропал без вести.

Алабин удивился:

«В бою за социалистическую Родину, верный воинской присяге, проявив геройство и мужество – пропал без вести». Хотя внизу, под строчкой, было подписано «убит; ранен и умер от ран». Наверное, не хватило подходящего бланка: «находясь на фронте, пропал без вести». Ну так – значит так.

– А почему тебе пришло? – спросил он у Бычкова.

– Сам не знаю, – сказал Бычков. – Наверное, мой адрес в военкомате ставил. Он мне письма писал. Три письма. Ничего особенного. Что жарко, все время пить охота. А потом два раза, что сильный дождь. Если хочешь, покажу.

– Хорошо, – сказал Алабин, хотя был этим известием – что Вася писал письма Бычкову – поражен едва ли не сильнее, чем извещением. – Спасибо, Алеша…

Аня громко заплакала.

– Ладно тебе, – сказал Бычков. – Может, жив еще.

– Да! – обрадовался Алабин. – Здесь ведь не сказано – «убит». Здесь сказано – «пропал без вести». Это ошибка! Объявится.

Он обнял Аню, погладил ее по голове, поцеловал ее в плечо.

– Ладно вам, – сказал Бычков. – Ну, я пошел.

– Выпьешь? – сказал Алабин, шагнув к буфету и раскрыв дверцу.

– Ты ж сам сказал, что он живой…

И вправду, глупое предложение. Нелепое. Не в лад. Как у Симонова было: «Жди и за помин души выпить не спеши», что-то в этом роде.

– Да нет, ты что, при чем тут… Просто…

«Что “просто”? – осек сам себя Алабин. – Со свиданьицем? Друзья давно не виделись? Как глупо. Не за здоровье же Васи?» Но все-таки достал графин и рюмки.

– Просто так. Просто выпьем.

– Нельзя, – сказал Бычков. – Я не емши. А завтра смена. – И ушел.

Хлопнула входная дверь. Аня заплакала еще громче.

– Здесь не сказало «убит»! – повторил Алабин. – Здесь сказано «пропал без вести». То есть они просто не знают, где он! Потеряли! Понимаешь? Там же сейчас на фронте такая сумятица. Отошли, отступили, подошли с новыми силами, отвоевали, снова отошли, ты же радио слушаешь! Ты понимаешь? Нет, скажи, ты понимаешь? Не смей нашего Васю хоронить раньше времени! – Он говорил очень бодро, так бодро, оптимистично и уверенно, что Аня только посмотрела на него и вышла из комнаты.

15.

Алабин посмотрел на часы. Без пяти одиннадцать ночи.

Разделся; Ани не было слышно. Где она? На кухне, в спальне или в Васиной комнате?

Он прошел в мастерскую. Спать не хотелось. Читать тоже. Работать? Темно. Набросок сделать? Присел к столу, стал чертить на бумаге, ни о чем не думая. Так, вслед за карандашом. Женщина, мужчина, еще один мужчина. Молоденький мальчик и два старика. Женщина. Город. Мостовая, сад. Тротуар. Старик и мальчик. Еще один старик. Не старик, а так – сутулый мужик. Женщина смотрит в сторону. Даже не помнил, сколько времени прошло.

Аня вошла одетая. Сумка в руках.

– Петя, – сказала она. – Я пойду.

– А? – спросил он, очнувшись. На столе уже лежала куча набросков.

– Я к Алеше пойду, – сказала она. – На работу его соберу. Завтрак сготовлю.

Алабин встал, потер затекшую поясницу.

– Сейчас, – сказал он.

Прошел через коридор в гостиную, где ночь назад они разговаривали с Бычковым. Алабин почувствовал, что прошло много времени, но покоситься на часы на стене или пальцем выпростать из рукава запястье с наручными часами ему показалось страшно бестактно. Извещение лежит на столе. Проявив геройство и мужество, пропал без вести. Смех сквозь слезы. Бедный Вася. Бедные они все. Даже такое извещение – и то на неправильном бланке.

– Вот, – сказал Алабин, разворачивая сверток, который он принес и положил на стол, но о котором забыл за всеми этими ужасными делами. – Вот, тут нам халвы выдали немного. Возьми с собой.

Аня взяла халву и пошла на кухню. Алабин пошел за нею. На кухне она ножом отрезала половину куска.

– Возьми все, – сказал Алабин.

– Нет, нет, тебе же тоже надо.

Взяла с полки кусок оберточной бумаги, завернула свою половину. Пошла в прихожую, положила халву в сумку. Сумка была большая, но не очень.

– Неужели все собрала? – спросил Алабин. – Ты, если что оставила или захочешь забрать, приходи, когда хочешь, открывай своим ключом. Бери все, что тебе надо. Книги, например. Или из посуды.

– Ладно.

– Тебе деньги нужны?

– Ну, дай, – совсем спокойно сказала она.

Алабин пошел в мастерскую, открыл комод, выгреб половину, не считая. Вернулся в прихожую, держа в руке пачку купюр. Выправил ее на подзеркальной полочке, постукивая ребром, как растрепанную колоду карт. Протянул Ане.

– Спасибо, – сказала она. Тоже не сосчитывая, спрятала в сумку. – Ты добрый.

Она так всегда говорила, когда он ей давал деньги на наряды, на духи, на билеты в театр, на такси, еще на что-то.

– Да перестань! – махнул рукой Алабин. – Документы взяла?

– Все взяла. Ну, ладно.

– Не ладно, а хорошо! – вдруг вспомнил он старое учительское наставление. Учитесь, дети, говорить правильно.

– Ладно, хорошо, – покивала Аня.

Повернулась, отворила дверь и почти бесшумно вышла, притворив за собою дверь. Щелкнул дверной замок.

Алабин подошел к двери, послушал, как Аня спускается, как затихают ее шаги. В гостиной зашипело, щелкнуло и зазвенело: оставшиеся от прежних хозяев часы сначала отбили четыре четверти, а потом четыре раза. Алабин привычно вспомнил исчезнувшего академика-химика, который раньше здесь жил: он его всегда вспоминал, когда били часы. Посмотрел на свою золотую «Омегу». Подарок товарищей в честь присвоения «заслуженного деятеля искусств». Там на задней крышке награвировано: «Петру Никитичу Алабину в день Государственного Признания – от любящих товарищей по цеху». А где они взяли эти ценные точнейшие швейцарские часы? Неужто в «магазине случайных вещей»? Ну, знаете ли, так вообще можно дойти черт-те знает до чего. Не надо докапываться. На любой исконной территории кто-то жил раньше, и хватит об этом. Четыре часа три минуты. Да, конечно, эти старинные ходики слегка отстают, их приходится всякий раз чуть-чуть подводить вперед – Алабин это делал раз в неделю, когда заводил их тяжелым черным ключом, встав на стул. Надо бы их выбросить. Нет, не надо. Потому что это просто вещь. Но вместе с тем – напоминание о зыбкости всего на свете.

Вот оно что – Алабин снова поглядел на циферблат. Выходит, Аня ждала, пока закончится комендантский час – с полуночи до четырех утра. Ладно. Вот так, без слов, без слез, без объятий и проклятий, без ничего. Ладно. Ну что ж поделать. Круг событий. Она пришла к нему в эту квартиру – то есть осталась у него – ночью, когда Алеша Бычков был в ночной смене, а двенадцатилетний Васька мирно спал под присмотром соседки.

«Соседка! – только сейчас подумал Алабин. – Ах, тут еще и соседка! Соседка, выходит, была всегда готова в случае чего присмотреть за ребенком? Интересные шляпки носила дореволюционная буржуазия, как говорил наш проректор, товарищ Кравченко… Точнее говоря, интересные косыночки носит революционный рабочий класс. Чуждый предрассудков, как и следует истинно революционному классу».

Ему стало стыдно своих нехороших мыслей, но вместе с тем он удивился, как быстро эти мысли появляются, цинические и вместе с тем успокоительные: о ком жалеть? О чем жалеть? Не о ком жалеть и не о чем.

И журавли, куда-то как-то что-то, уж не жалеют больше ни хрена.

Он проверил, как заперта дверь. Прошел в мастерскую. Там была ночная прохлада: форточка открыта. Он хотел было подумать, как Аня сейчас добирается до Алексея – господи, а он и не знает, где сейчас живет Бычков, не в старой же коммуналке, он же теперь знаменитый ударник-стахановец, кавалер ордена Ленина, прямо как сам Алабин. И портрет Бычкова кисти Алабина висит в Третьяковской галерее. Хороший портрет, кстати, в смысле живописи. Крепкие рабочие руки Алеши Бычкова написаны не хуже, чем у Репина на портретах членов Государственного Совета. Даже лучше. Живее и трепетнее в смысле светотени. Не стыдно было бы Саулу Марковичу Гиткину показать, хотя он, наверное, видел не раз. Алабин его замечал в Третьяковке, но отступал, не заходил в зал, не хотел встречаться. Мысль уехала. Алабин вернул ее к Ане. Хотел было представить себе, как она вышла на улицу, еще раз на всякий случай посмотрела на свои часики – у нее тоже были золотые часы на золотом браслете, Алабин купил в комиссионном ювелирном магазине, – посмотрела на часы, убедилась, что время разрешенное, и… И что? Пошла по улице, оглядываясь, не нагоняет ли ее такси с зеленым огоньком… Какой еще зеленый огонек в июне сорок второго года? Мы фантазируем из прошлого. Но ему тяжело было об этом думать, нет, тяжело не в смысле грустно до слез. Тяжело в простом, почти физическом смысле, как будто он вспоминает что-то давно забытое: то ли страницу из учебника по нелюбимому предмету, то ли улицу в городе, в котором он бывал давно и ненадолго, и вот теперь, как по приказу следователя, он должен точно вспомнить, какие там дома стояли, какого цвета, сколько этажей. У него над бровями заломило, когда он пытался вообразить себе Анину фигуру на темной московской улице, когда он мысленно пытался догнать ее, забежать вперед и увидеть ее красивое, но совсем чужое лицо. Красивая, как Вера Холодная или даже как Августа Миклашевская. Он полюбил ее за красоту и с досады. Как говорят французы, par dépit. Ох уж эти пардепитные браки! Он в уме процитировал Чехова: «Par dépit, – сердито ответила Рита, очевидно намекая на брак Софьи Львовны с Ягичем. – Теперь в моде это par dépit». Но тут все наоборот. Это он, Петр Никитич Алабин – несчастная нелюбимая Софья Львовна, а Аня, выходит – красавец полковник Ягич. Смешно. Революция дала женщинам равноправие, так что сейчас мужчина может жениться par dépit, то есть с досады. Ничего смешного. Потому что на самом-то деле он любил Марину Капустину, в девичестве Смоляк. А несказанную красавицу Аню увел у Алеши Бычкова – с тоски и досады. И опять же – на что метростроевцу такая красивая жена?

Аня говорила, что ее младшая сестра Валя была совсем некрасивая, но неплохо вышла замуж. За курсанта Высшего военного училища связи. Сейчас в Москве живут, но редко видятся.

Алабин снова вернулся в прихожую, еще раз уперся в дверь ладонью, потолкал ее, убедился, что она крепко заперта – ему часто казалось, что он забыл запереть дверь, и он, бывало, ходил проверять. Иногда, бывало, из кровати вставал, шел в темную прихожую, шевелил замок и потом на всякий случай легонько толкал дверь. Вот и на этот раз. Доктор-психоневролог говорил, что это легкая неврастения. Сто раз перепроверять сделанное: запер ли дверь, повесил ли телефонную трубку, выключил ли газовую плиту, завернул ли кран в ванной, хорошо ли загасил окурок в пепельнице, все время контролировать свою жизнь по мелочам – да, это именно симптом неврастении. Смешное старорежимное слово. Это для дворянских барышень. При чем тут советский художник? Фу, какой позор. Но доктор – разумеется, не просто доктор, а профессор Гиляровский из Второго Медицинского института! – возражал, говорил про особые эмоциональные нагрузки творческих работников и шепотом сообщал, что некоторые очень ответственные работники и даже чекисты, сообразно огромным, просто-таки нечеловеческим нагрузкам, тоже выказывают отдельные симптомы неврастении. Хорошо, согласимся. Но все-таки – если до войны творческий работник еще имел легкое моральное право быть неврастеником, то во время войны – это стыдно. Алабин в третий раз толкнул высокую двустворчатую входную дверь, пятый раз отпустил и снова крутанул до упора ручку английского замка, повернулся и пошел в мастерскую. Было половина пятого. Часы отбили две четверти. Захотелось снять их со стены или хотя бы остановить маятник. Нет, нельзя быть таким неврастеником! А маятник останавливают все-таки в других обстоятельствах. Рано еще! Алабин бодро улыбнулся, сел к столу, разложил эскизы. Старик, юноша, еще один старик, женщина. Композиция из четырех фигур. Может выйти интересная картина.

Тем временем Виктор Яковлевич Риттер, в полном соответствии с беспокойствами Алабина, записывал в своей желтой тетради:

20 января 2017. 09.50

Принимал душ. Там у ванны на полочке два флакона – шампунь и гель для душа. Выдавил шампунь на губку. То есть перепутал. Пришлось голову мыть этой губкой, чтоб не пропадало. Шампунь хороший, пахнет свежей земляникой. Кажется, уже не первый раз. Но в тот раз вообще не обратил внимания.

20 января 2017. 11.30

Забыл, какой фирмы были часы у папы. Швейцарские, старые. Но не «Омега», не «Лонжин». Что-то малоизвестное, не очень популярное. Помнил всегда. Не носил ни разу, спрятал после маминой смерти, потому что она их носила. Короткое слово. Начал искать. Они где-то тут, где-то дома. Не могу вспомнить, куда я их сложил. Придется в интернете смотреть все швейцарские фирмы. Если не забуду, что забыл и что меня это волнует. Ха-ха-ха.

20 января 2017. 23.30

Ставил себе воду в чашке на ночь. На тумбочку. Кажется, я ее уже ставил. Потому что прошлой ночью я ни разу не пил воду, и утром чашка была полная. Отсюда путаница. То ли я вовсе не менял воду, то ли менял и забыл. Но потом догадался пощупать донце чашки. Оно сырое. То есть я, когда выливал старую воду и наливал новую, немного пролил. Это успокаивает. Но бесит вот что: почему так мелко? Часы, шампунь, вода? Где стихи, где прочитанные книги, статьи, где фамилии друзей, сюжеты, характеры? Всё пропадает на глазах. Это страшнее всего.

16.

– Примерно через полгода к Алабину пришел Колдунов, – сказала Юля. – Но сначала давай запишем вот что:

Ане сначала плохо жилось у Бычкова.

Кстати, Алабин был прав: Бычков получил комнату в двухкомнатной квартире на улице 10 лет Октября. Всего один сосед, учитель рисования, жил при своей тете, старенькой еврейке, тетю не было видно, потому что она была лежачая больная. А когда тетя в июле умерла, этот человек съехал, потому что не был тут прописан, оказывается. Но милиция его не гоняла. Почему? Потому что Бычков на него не настучал, естественно. В общем, тетя умерла, учитель рисования отбыл по месту прописки. В комнате поселился неженатый подполковник, который очень скоро уехал на фронт и погиб. Комнату опечатали и никому пока не отдали, так что, по сути, с августа 1942 года Бычков жил, можно сказать, в отдельной однокомнатной квартире.

Бычков был мрачен. Он не попрекал Аню, но не хотел с ней разговаривать. Не в смысле выговориться, а вообще. Он очень мучил Аню этими через плечо брошенными фразами, а главное – своей полнейшей холодностью. Она-то считала, уверена была, что он будет счастлив, если она вернется…

– Почему она так считала? – спросил Игнат. – Да, и еще: сначала надо понять, откуда она знала его адрес?

– Наверное, он ей писал письма. Звал назад. Говорил, что жить не может, все забудет и простит.

– Ага. Вернись, я все прощу! – засмеялся Игнат. – Письма? Куда он ей писал письма? Прямо вот по этому адресу? А если бы Алабин увидел? Ты же знаешь, как в этих квартирах письма доставляли: в квартиру была двойная дверь, сейчас такие двери называются «директорские». Причем дверь – двустворчатая. На наружной двери – окантованная латунью щель с надписью «Для писем и газет». Причем на той створке, которая обычно не открывается. Письма, газеты, журналы, повестки и малые незаказные бандероли падали прямо на пол, в промежуток между двумя дверьми, вот в этот закуток неоткрывающихся створок. Ну и что? Алабин найдет письмо. Вскрывать не станет, но допрос устроит.

– Ты мне объясняешь, как в таких квартирах двери устроены?! Ты что, дурак? Я ведь… – Она хотела сказать: «Я ведь хозяйка этой квартиры!», но сказала: – Я хорошо учу матчасть! Лучше тебя! – Она поднялась с дивана и постучала Игнату по макушке, костяшками пальцев. Потом успокоилась. – Ну а с другой стороны, почему не письмо? Вряд ли там был обратный адрес. С припиской: бывшему мужу, любящему Алеше, жду ответа, как соловей лета.

– Ну, неважно. Все равно спросит: кто это тебе пишет? Тем более что об Аниных подругах мы ничего не слыхали. Родители померли. Сестра Валюха, которая выскочила за курсанта ВВУ связи Серегу Перегудова, с ней не дружит, не переписывается. Алабин скажет: «Анюта, тебе письмо». Она его схватит, покраснеет, убежит в спальню… Или даже в кухню. Начнет оправдываться, врать, совсем заврется, расплачется. Или возмущенно даст ему прочитать, а потом сама порвет на мелкие кусочки и выкинет в помойное ведро. Фу, какая пошлая сцена. Не годится.

– Хорошо, – сказала Юля. – Подстерег, подошел на улице. «Аня! Вот!» Сунул письмо и убежал. Она тут же прочитала, а там, кроме всяких объяснений, еще и предложение переписываться до востребования. То есть он ей до востребования, а она ему обычным порядком. А?

– Может быть. Хотя я думаю, что все проще. Она пришла по их старому адресу, на Ордынку, а там сказали – все, больше не проживает. Но дали новый адрес. Она взяла такси и поехала.

– Какое еще такси в Москве в сорок втором году?! – снова разозлилась Юля.

– Хорошо. Ножками.

– На Ордынку? И оттуда на Усачевку? Пешком? Интересно. Так. Значит, в пять утра пришла? И ей открыли дверь?

– Ничего, – сказал Игнат. – Рабочие люди рано встают. Совсем рано. Тем более в войну. Тогда, кажется, был сдвинутый режим, сдвинутый к утру, из-за комендантского часа. Но мне все равно не верится, что она прямо вот убеждена была, что он будет счастлив, если она вернется.

– А мне вот именно в это верится сильнее всего, – сказала Юля. – Тут даже не так важно, писал он ей письма или нет. Она верила в себя. Любила себя. Считала, что она сама и есть самый главный подарок. К этому ее, кстати, даже не Алабин приучил, а еще Бычков. Какая у меня Аня красивая, какая Аня хорошая, какая умная, какая добрая. Правда, при этом весьма брыкастая, но это только украшает женщину. Она это все время слышала. И даже раньше Бычкова – родные папа с мамой так говорили. Она в самом деле очень красивая была. У нее открыточки были, фотографии артисток. Смотрела в зеркало и себя с ними сравнивала. Вылитая Вера Холодная. Или даже Августа Миклашевская. Красавица-любимица. Понимаешь, поэтому она так легко ушла от Бычкова к Алабину. Она очень себя любила и верила, что ей суждена другая жизнь, особенная, прекрасная. Не с рабочим, пускай даже с ударником труда, про которого в газетах пишут, а со знаменитым художником, в огромной квартире, в доме, где живут важные деятели науки и культуры, а не рабочие ребята Семенов, Харченко, Жиганов и Левада. Ей казалось, что это честно. Кстати, сестра Валюха ее не любила вот именно за это. За прицел на хорошую жизнь. Они в семье так были – барышня-красавица и девка-чернавка. Вот на таких ролях. Состязались, конечно. Валюха вышла за курсанта ВВУ связи, будущего командира, и тем самым обскакала Аню, которая была женой рабочего, пускай даже ударника-стахановца. А когда Аня от Бычкова ушла к Алабину, то опять получился Анин выигрыш и обскок. Кто может точно сказать, что выйдет из Сереги Перегудова, курсанта ВВУ связи? А знаменитый художник в шикарной квартире – вот он. Кстати, из курсанта потом вышел молодой министр, генерал, любимец Сталина, но Валюхе этого почти не досталось: выйдя в министры, он очень скоро с ней развелся. Тоскливая судьба у сестричек.

– Ничего, – сказал Игнат. – Зато обе спокойно дожили жизнь. Не арестовали, не посадили, не выслали. Многие позавидуют.

– Ну не знаю. Хотя черт их знает, этих твоих «многих».

– А вот скажи, – вдруг спросил он. – А ты сама тоже про себя так думаешь? Что ты красивая, умная, талантливая, в общем – необыкновенная женщина, и поэтому достойна какой-то особой, необыкновенно прекрасной, красивой и уж по крайней мере богатой жизни?

– Конечно! – сказала Юля. – Красивая, умная, одаренная – чепуха. «Рупь пучок», как говорила Оля Карасевич из той сцены, где они отмечали годовщину смерти министра Перегудова, помнишь? Я на самом деле необыкновенная. И не только сама. Вся моя семья, все мои предки… были необыкновенными людьми… и, как бы сказать, заработали мне право… то есть я имею наследственное право на прекрасную интересную и – да, да, да – богатую жизнь.

– Постой! – придрался Игнат. – Ты же сама говорила, что ребенка тебе не надо, потому что наследства у тебя нет. А тут, оказывается…

– Так бывает, – тут же парировала Юля. – Предки есть, наследие есть, а наследства нет. Почувствуйте разницу. То есть оно такое, моральное, что ли. Или, точнее сказать, аморальное, вот! Я хочу дотратить это наследие. Вытратить до дна. Игнаша! Не о богатстве речь. Борис Аркадьевич очень богатый человек, но совсем не олигарх и даже не полумиллиардер, ты же знаешь. Ни яхты, ни самолета, ни гаража с тремя «роллс-ройсами». Да этого и не надо. Он просто богатый человек, но и его богатство мне порою кажется лишним. Я не сдохну и в экономе летать, ну, разве если только в Америку. Да и то можно доплатить сотню долларов за экстра-спейс, купить места у аварийного выхода или в первом ряду эконом-класса, чтоб ножки вытянуть – и все дела. Зачем понты? Мне понты не нужны, клянусь. Но есть некоторый пограничный уровень. Мне надо тратить на себя три-четыре, ну, самое большее пять тысяч долларов в месяц. Честное слово, не больше! Но не меньше трех, имей в виду! Вот такая я скромная… Или наоборот, требовательная к жизни? Тебе как кажется – скромная или наоборот?

– Зачем ты мне это рассказываешь? – вдруг возмутился Игнат.

– Так, – сказала она. – Чтоб ты понял, с кем дело имеешь. Чтоб не строил иллюзий.

– Каких, к чертовой матери, иллюзий! – закричал он. – Ты о чем? Мне кажется, это ты строишь какие-то иллюзии.

– Фу! – сказала Юля. – Извинись немедленно!

– Извини, – сказал Игнат.

– Не так! На колени!

– Прости меня! – сказал он, садясь на пол перед диваном и обнимая ее икры.

– И это всё? – возмутилась она.

– Сейчас, – сказал он.

– Да, – сказала Юля. – Вот так…

– Наверное, все проще, – сказала она потом. – Как она узнала новый адрес Бычкова, мы с тобой интересуемся? А вдруг там не было никакой тайной переписки? Она просто ему позвонила! Сначала на работу, там ей дали адрес и телефон. В новых домах на улице Десятилетия Октября вполне могли быть телефоны.

– Погоди, погоди! Ты же сама сказала, вот, мы записали, смотри:

«– А почему тебе пришло? – спросил он у Бычкова.

– Сам не знаю, – сказал Бычков. – Наверное, мой адрес в военкомате ставил. Он мне письма писал. Три письма».

– Скорее всего, он сказал неправду, – объяснила Юля. – Соврал, чтоб Аню не подставлять. Конечно, извещение пришло на Большую Калужскую, Алабину Петру Никитичу – ведь Вася был усыновлен, он ведь был законный Василий Петрович Алабин. А что он письма писал Бычкову – так это не мешает, это нормально. Тем более что перед уходом на фронт наш Вася, мягко говоря, разочаровался в своем отчиме. Ну и самое главное: мы все равно всё до конца не узнаем.

– А вот тут извините! – строго сказал Игнат. – А вот тут фигушки! Автор должен знать о своих героях всё. Всё-всё. В скобках прописью через букву «ф» – ф-ф-фсё.

– Всё? Отлично. А вот мы и на самом деле знаем всё. Смотри: Аня получает извещение – во второй половине дня. Алабина нет дома. Звонит Бычкову на работу. Объясняет, кто она. Может, там к телефону подошел кто-то, кто ее помнит. Какой-нибудь Гришка Попельзон, ему три года назад ногу отдавило, и он стал прорабом или что-то вроде того, сидит в конторе. Он ее узнал. Так и так, все рассказала. Могла спросить адрес и телефон, а скорее всего, нет. Просто сказала – «Товарищ Гришка Попельзон, передай Алеше, что так, мол, и так». Бычков к ней пришел вечером. Почему так поздно, в десять вечера? Может, адрес разыскивал. Может, на полсмены задержался. А что письма ему Вася писал, так он на самом деле писал. На работу, конечно же. В Московский метрострой, Герою труда товарищу Бычкову, а там доставят. Потому что Вася, кстати говоря, мог просто не помнить, не знать своего адреса, того адреса, откуда они с Аней уехали к Алабину. Он же тогда еще маленький был, – сказала Юля.

– Двенадцать лет! В двенадцать человек уже все запоминает. Я, например, помню, где я жил до шести лет, а потом с шести до девяти с половиной. И вообще мне кажется, что он побывал у Бычкова, хотя бы раз.

– Допустим. В общем, дальше всё как ты сказал: Аня пошла на их старую квартиру, там ей сказали, куда Алеша переехал. На улицу Десяти лет Октября. Дали адрес. Она поймала такси и поехала, – сказала Юля, хотя она сама только что возмущалась таким предположением Игната.

– В Москве, ночью, летом сорок второго года – такси?! – мстительно захихикал Игнат. – Скажи уж прямо: «вызвала Убер». Я б даже сказал, Über alles! Хороший бренд для Москвы сорок второго года.

Юля тоже засмеялась, увидев, как они вдруг поменялись ролями в этом разговоре о такси. Трудно писать о прошлой жизни, правда.

– Да, да, ты прав. Прости. В войну такси не было, я знаю. Все таксопарки расформировали. Но зато были «леваки», их так и называли. Шоферы служебных машин левачили. Так что она взяла левака и поехала к Алеше.

– А если пешком? – не отставал Игнат.

– Не выходит. С Ордынки на Девичье поле – пешком далековато. Хотя нет. Можно и пешком. Не через Пироговку, а через Хамовники. Час времени примерно, если быстрым шагом. С Ордынки на Садовую, через Крымский мост и сразу налево, Хамовнический плац, потом по Большим Кочкам до Усачевки. Пять километров максимум. Хорошо, полтора часа. Пусть будет пешком. Она пришла к нему в шесть тридцать утра. Доволен?

– Счастлив, – сказал Игнат.

– Вот, – сказала Юля. – Записываем:

Аня думала, что Алеша будет счастлив.

Она пришла к нему утром, в половине седьмого утра, они вместе позавтракали, а вечером он был молчалив, устал, поужинали совсем молча. Потом он сказал, что спать пора. Она сняла покрывало с кровати – днем, когда он был на работе, она все вымела-вычистила и постелила свежее белье. Она сняла покрывало, взбила подушки, а потом погасила свет. Алеша вышел из комнаты. Она подумала – умываться пошел. Разделась и легла. Его долго не было, минут десять, и она уже начала немножко беспокоиться и чуточку злиться, спать ей не хотелось, потому что она днем, сделав в комнате уборку, прилегла и немножко подремала. Отдохнула часок, и ей приснилось, что она все правильно сделала, прямо как будто голос внутри сказал: «Все правильно». Потому что, когда Вася ушел на фронт, на нее навалилась пустота. От всех этих громких ссор Васи с Алабиным у нее осталось одно – Алабин человек очень добрый, щедрый, верный, ласковый, но нехороший. Совсем никудышный. Сказала бы – гад ползучий, но так нельзя говорить и даже думать, она же в его доме живет и на его деньги покупает себе разные красивые вещи. Вот от этого у нее и настала пустота в сердце. Алабин, наверное, это почувствовал, хотя никак не показывал. Но она чувствовала, что он чувствует, что она его больше не любит, не уважает, не восхищается им. От этого было совсем невозможно жить. Ночами она слушала, как сопит Алабин, и вспоминала Алешу. А тут Вася пропал без вести, и терпеть стало не надо, и Алеша пришел к ним на Калужскую. Так что одно к одному.

Лежа в свежей постели, она ждала Алешу и злилась, потому что ей хотелось. У нее с Алабиным уже месяц ничего не было. А то, что сегодня было извещение о Васе, и страшно стало, что он погиб, – от этого ей хотелось еще сильней. Ей всегда хотелось, когда страшно. Первый раз с Алешей у них было, когда они вдвоем плавали на пароходике по Москве-реке и вдруг пароходик стал тонуть. Все обошлось, но она так страху натерпелась, что на берегу, когда они вылезли и стали сушиться в кустах, вдруг так захотела, что сама на него набросилась, хотя за полчаса еще, когда он на этом пароходике брал ее под руку, она руку выдергивала, и шлепала ладонью по его руке, и приговаривала: «Ну, ну, без этого чтобы!», хотя ей было уже восемнадцать лет и пять месяцев.

Алеша пришел, в темную комнату на миг вошел свет из коридора, потом Алеша закрыл дверь, завозился с чем-то, она закрыла глаза и вдруг услышала какой-то железный звон и треск. Алеша расставлял раскладушку.

– Ты что? – спросила она шепотом.

– Спи давай, – сказал он. – Одиннадцатый час. Смена завтра.

Утром она не стала вставать вместе с ним. Сквозь прикрытые глаза из-под одеяла смотрела, как Алеша собрал раскладушку, оделся и вышел. Позавтракал на кухне. Вернулся за пиджаком и на цыпочках вышел. «Мой сон бережет, – подумала Аня. – Уже спасибо. Наверное, привыкает».

Но назавтра он опять не лег с ней в кровать. И послезавтра тоже, и всю неделю. Она готовила, убирала, мыла посуду, стирала и гладила, а он молчал. А если говорил, то почти все время о художниках. Что они рисуют неправду, рисуют жизнь, которой на самом деле нет. «Колхозники! – усмехался он. – Морды – во! Яблоки – во! Мешки с зерном – ух! В настоящий колхоз бы их, на полнедельки».

– Нетипичный тип, – сказал Игнат.

– Бычков, – объяснила Юля, – в полном смысле слова был «сознательный рабочий». Сейчас таких нет. Да и тогда было немного. Он сам себя воспитывал. Верил каждому слову Ленина, особенно про то, что надо учиться-учиться-учиться и обогащать свою память знанием богатств, и книгу Плеханова должен прочитать каждый сознательный рабочий. Ходил на кружки, конспектировал, посещал лекторий. Так что спорить с ним было трудно. Ты ведь помнишь, – говорила Юля, – мы же с тобой записывали, как он лихо осадил Алабина, когда тот заикнулся про широкие трудящиеся массы? То есть понятно, кого он имел в виду, когда говорил про нехороших художников. Зато очень любил бывшего соседа, учителя рисования. Еврей, зовут Саул Маркович. Ане показалось, что она слышала это имя-отчество от Алабина, когда он с кем-то говорил из гостей-приятелей, какой-то вроде авторитетный человек – но, наверное, совпадение. Мало ли в Москве евреев? Очень много. Может, тот вовсе был Соломон Моисеевич, она точно не помнила. Совпадение, конечно.

Алеша говорил ей, что этот Саул Маркович, в отличие от всех других, рисовал правду жизни. Достал из шкафа и показал ей маленькую картинку в самодельной деревянной рамке – две картошки на щербатой тарелке и больше ничего. «Вот так. Вся правда про нашу тыловую жизнь. Гляди и понимай». – «А если так нравится, что ж на стенку не повесишь?» – обиженно спросила Аня. «Саул Маркович не велел, – сказал Алеша. – На стенку – обсмотрится, надоест. Надо как книжку: почитал – и на полку», – и снова спрятал в шкаф. И что-то еще добавил про художников настоящих и ненастоящих.

Вот так он мучил ее почти каждый день. Ей стало так плохо, что она решила уйти. Не привыкать сумку собирать! – сказала она сама себе. Уйти, но не обратно к Алабину, а на завод или на стройку. А то и в Метрострой. Устроила настоящий скандал с криком и швырянием вещей на пол. С ней этого ни разу не было, ни дома, ни с Бычковым, ни с Алабиным тем более. «Хорош в домработницах жить и попреки слушать! – кричала она, и ей казалось, что с каждым вскриком, с каждым злым и обидным словом с нее слетает тяжелая скорлупа, она становится свободнее, красивее и даже выше ростом. – Хорош! Пойду к вам на участок, к Федот Филиппычу пойду! Или к Мирон Данилычу! – выкрикнула Аня имена знакомых прорабов. – Я здоровая баба! Хоть откатчицей какой! Пропишите в общежитие!»

– Ты знаешь, Игнаша, что такое откатчица? – спросила Юля.

И сама объяснила – это самая тяжелая и неквалифицированная работа в Метрострое. Вручную толкать по рельсам вагонетку с породой, то есть землей и камнями, со всем тем, что вынимают проходчики из нутра земли, чтобы прокопать узкие туннели для поездов и высокие залы-пещеры для станций.

Послушав Анины крики и дождавшись, когда она на самом деле начнет запихивать свои вещички в сумку, дождавшись, когда она вытащила из кошелька деньги и шлепнула несколько бумажек на стол с криком: «Вот тебе за стол и за угол» – вот тогда Алеша вдруг встал, и обнял ее, и попросил прощения, и она обняла его, и они стали жить в общем и целом хорошо. Она оформила развод с Алабиным и даже взяла у него Васин автопортрет, они с Алешей повесили его на стену. Перевезла остальные вещи. Потом расписалась с Бычковым – уже во второй, выходит, раз. Это было поздней осенью сорок второго.

17.

Итак.

Той же осенью, почти через полгода после извещения о том, что Вася на фронте пропал без вести, к Алабину зашел Николай Евлампиевич Колдунов. Был ноябрь, но не очень холодно. Колдунов, однако, был в тяжелой, не по погоде жаркой шубе.

По своей привычке Колдунов стал бубнить-декламировать перед новой картиной Алабина.

– Эта картина необычна для творчества Алабина, – говорил он. – Необычна своей обобщенной символикой. Алабин – признанный мастер реалистической живописи, но здесь он делает новый шаг в постижении сложных внутренних переживаний советских людей во время величайшей войны. На взрытой снарядами земле лежит убитый молодой красноармеец. Рядом с ним в молчании застыли двое мужчин. В отдалении – женская фигура. Кто они, эти мужчины? Отец? Учитель? Комиссар? Кто эта женщина? Мать? Родина? Пусть каждый поймет это по-своему, вложит в восприятие этой замечательной картины свой личный опыт. Вглядитесь в картину – земля переходит в широкую московскую улицу, это Большая Калужская. Это видно по тому, что слева – здания и сады Градской больницы, а вдали – кинотеатр «Авангард», расположенный в здании бывшей Казанской церкви.

– Или наоборот, – сказал Алабин.

– Что наоборот?

– А вдали – храм Казанской иконы Божьей матери, в котором зачем-то устроили кинотеатр «Авангард».

– Я знаю, как тебе сейчас тяжело, – задушевно сказал Колдунов.

– Спасибо.

– Да, – повторил Колдунов. – Эта картина – шаг. Шаг к обобщенному образу советского солдата-героя и людей старшего поколения, которых он защищает. Но, дорогой мой Петр Никитич, к обобщению надо идти смело и до конца.

– А? – спросил Алабин.

– Красноармеец должен быть живым! Всем смертям назло! И тогда обобщение станет символом.

– Ох, Николай Евлампиевич, – простонал Алабин.

Колдунов обнял его и вздохнул в ответ:

– Я знаю, я вижу, как тебе тяжко, но пойми, дорогой, задачи искусства выше личных страданий.

– Ах, Николай Евлампиевич… – тоскливо повторил Алабин.

– Зачем так? Мы же на «ты», – Колдунов положил голову Алабину на плечо.

– Какая же ты дрянь, Евлампич, – тихо сказал Алабин. – Как тебя только земля носит?

Колдунов вздрогнул, отшагнул в сторону, сел в кресло.

– Ты все время врешь, Евлампич. Ты весь сделан из вранья, весь, начиная от твоих речей и статей и кончая вот этой шубой. Сними шубу! Здесь тепло! Думаешь, раз война, надо в шубу кутаться? Артист! – засмеялся Алабин. – И даже ночью перед сном, когда ты, наверное, каешься, что слишком много наврал сегодня, ты все равно врешь!

Колдунов спрятал лицо в ладони и издал тихий жалобный звук.

– Не плачь! – закричал Алабин. – Не ври!

Прошелся по мастерской, занавесил простыней свою картину и сказал:

– Давай, успокойся, попей водички, и до дому, до хаты. Некогда мне тут с тобой.

Колдунов поднял голову и робко сказал:

– Я вчера у Гиткина был.

– Чего? – Алабин даже головой помотал. – Ты? У Гиткина?

– У Гиткина был, – повторил Колдунов.

– На Хлыновском?

– Нет, он теперь на Каляевской, представь себе. Но тоже на чердаке, странное дело. Он до этого с тетей жил в ее комнате, в новой квартире, но туда не перепрописался. Тетя больная, он из-под нее два года говно греб, добрый человек. А потом она померла, и все, обратно на чердак. Я хочу сказать, – на всякий случай поправился он, – в свою прежнюю квартиру в мансардном помещении…

– Небось, с лестницы тебя спустил, гада? – сказал Алабин.

– Лучше б он меня выгнал. – Колдунов высморкался. – Чайник поставил. Чаю попили, с леденцами. Поговорили. Петя, скажи – он святой или чокнутый? Про тебя спрашивал. Хороший, говорит, мальчик. Способный, только неусидчивый, торопливый. Все мы у него мальчики. Да оно и верно. Ох, Петя. Дожить бы до победы.

– Доживешь, не дрожи! – разозлился Алабин. – Ты всех нас переживешь.

– Дожить бы. Саулу Марковичу выставку бы устроить, в Академии или в Союзе. Я бы книжку о нем написал, у меня даже матерьял кой-какой собран.

– Да ничего ты не сделаешь, – махнул рукой Алабин. – Не ври! Не трепись!

– Я не вру! – Колдунов вскочил с кресла. – Я попробую! Я буду пытаться! Я обязательно сделаю!

– Врешь, врешь, врешь! – на полном серьезе разозлился Алабин. – Ты всегда врешь. Жрец свободы слова! А Капустин умер, Марина письмо получила, ответ на запрос. Умер в лагере от воспаления легких. Якобы. Сдох то есть.

– Как ты можешь? – попытался возмутиться Колдунов.

– Да так, – сказал Алабин. – Умирают дома или в больнице. А в лагере сдыхают, как собаки, и ты это прекрасно знаешь. А Мейерхольда расстреляли, между прочим! Я тебе говорил, что к этому идет, помнишь? Я тебе говорил, что его затравят. А ты мне про свободу критики.

– Это совпадение, – сказал Колдунов. – Неприятное совпадение.

– Тошнит слушать! – закричал Алабин. – Всё, всё, извини, дружище, некогда мне! Чаю хочешь? Нет? Ну, всё тогда. Кстати! Какой адрес у Гиткина?

– Ты, что ли, к нему собрался? Давай, навести старика. Каляевская, двадцать. Со двора, с дворового торца отдельный вход. Только ты к нему все равно не придешь, не смеши народ. А если придешь, то что?

– А ничего. Твое какое дело?

– Привет передавай, – сказал Колдунов и ушел.

Закрыв за ним дверь, Алабин сам на себя удивился, что это он так разбушевался. Как-то не в стиле, даже странно. Ах да. Вася. Бедный Вася, которого этот гаденыш хочет непременно оживить на картине. Во имя высокой символики, обобщенности образа, и тру-ля-ля, и трам-пам-пам. Дрянь.

– А Вася, – сказала Юля. – А Вася-то на самом деле жив.

– Ты что?

– А вот то самое. Пиши так, вкратце: пропал без вести, это правда. Не погиб, а именно пропал. Сначала в плен под Харьковом. Потом на немецкую территорию. Союзники освободили. Потом на Запад. Женился на медсестре, на англичанке. Возвращаться не захотел и под силовые возвраты не попал – повезло.

– Ты в этом уверена?

– Конечно, а как же. Хотя бы чисто по теории вероятности. Знаешь, сколько в плен попало? Сначала плен. А потом – а потом жить хочется. Вот и всё.

– И всё?

– Представь себе. И вообще об этом написаны тома. Которые не влезают в дома. Там все разобрано в подробностях. От и до. От полного осуждения власовцев до полного оправдания их же. В промежутке – разные градации. Но я об этом не хочу. Потому что у меня вообще не об этом. Но главное – знай вот что: Вася попал в колеса теории вероятностей, в жернова неумолимой статистики, и всё.

И всё.

Потому что большой соблазн устроить из этого вот такой советский соцреализм. Вот, значит, был хороший мальчик из рабочей семьи, отец был сознательный рабочий и честный человек, «остро чувствовал всякую фальшь и ложь», и тру-ля-ля, и трам-там-там. Потом появился отчим, талантливый приспособленец. Сначала хороший мальчик протестовал. Даже пытался спасти друга семьи, которого назначили во враги народа. Стыдил отчима, а потом сам стал даже хуже него. Отчим был гниловатый такой, гнидоватый, но не страшней того. Со слегка честноватыми, но трусоватыми размышлениями. А пасынок предал родину. Вот такие, значит, последствия дурного родительского примера. И еще одно нежное осуждение сталинизма. Но у меня совсем не про то. У меня вся книжка не про то. Не про воспитание чувств и прочую ерунду. И даже не про любовь.

– А про что?

– Про то, что совместное действие большого числа одинаковых и независимых случайных факторов приводит к результату, в пределе не зависящему от случая. Понял? Вот такой эпиграф ко всему роману. Хороший ведь эпиграф?

– Эпиграф плохой. Слишком претенциозный, – сказал Игнат. – А мысль понятна. Типа эмпирическое среднее достаточно большой конечной выборки близко к теоретическому среднему. Так?

– Оч. хор! – сказала Юля. – Потому что я как Лев Толстой. Помнишь, в самый первый раз ты мне сказал: «У тебя как у Льва Толстого». Ну, в смысле, что я написала начало прямо как в «Войне и мире» – сразу в диалог. Ты, конечно, шутил над начинающей писательницей, а я вот подумала, что на самом деле хочу быть как Лев Толстой в «Войне и мире». Что он нам рассказал? Что жизнь идет сама, независимо от наших желаний и даже от наших действий. Отпусти вожжи, как это сделал Кутузов, и все будет так, как должно быть. У меня был когда-то один знакомый журналист, я тебе говорила. Он мне все подробно объяснял. На пальцах и с примерами. Отчего бывает гражданская война? От пламенных идей? Нет, от сельской перенаселенности. Земли на всех не хватает. Безземельные крестьяне сбиваются в стаи и начинают резать друг друга. Отчего бывает революция? Оттого, что Ленин или какой-нибудь там Камилл Демулен призвал народ на баррикады? Нет, разумеется. Вот наш теперешний народ сколько ни призывай, он с дивана не встанет. Почему? Такой глупый и ленивый народ? Нет, Игнашенька! Потому что демография у нас такая, вялая. Революция бывает там, где взлет рождаемости. Закон де Токвиля, слыхал? Объясняю. Это такой как бы парадокс: революция случается не там, где народу очень плохо, а там, где народу становится лучше. Стало лучше – и тут же революция. А почему? Думаешь, потому, что народ вкусил хорошей жизни и захотел еще лучшей? Попробовал белого хлеба и захотел пирожного? Ерунда. Причина гораздо проще. Лучше стало жить – поднимается рождаемость. А для нового обильного поколения нет ни земли, ни рабочих мест. А мы с тобой про идеи. Все проще. Все оскорбительно просто. Человек – пыль на ветру. Нет, не пыль на ветру, потому что пыль – неорганическая субстанция. Человек – это трава на лугу, животное в стае. Его судьбу определяют засуха или дождь, бескормица или тучные пастбища. Обидно? Мне тоже. Но деваться некуда. Общий смысл Васиной истории именно такой: если из трех миллионов солдат полтора миллиона попадают в плен, а из этих пленных половина идет к Власову или просто к немцам, значит, судьба нашего Васи практически предопределена. Для меня.

– Почему? – спросил Игнат, несколько ошарашенный этой философией.

– Потому что мне нужна плохая половина.

– А это почему?

– Сам угадай. Чисто логически. Это же элементарно, Ватсон!

– Потому что ты, – сказал он, обнимая ее, – потому что ты очень плохая девочка.

– Уф-ф! Слава богу. Наконец-то. Перерыв, перерыв. Раздень меня медленно, – сказала она, но через полминуты поторопила: – Ну нельзя так буквально! Побыстрее, ну!

– Ты же сама сказала медленно!

– Господи! Медленно – в смысле не так, чтоб задрать юбку и сорвать трусы. Медленно в смысле вдумчиво. Но все-таки не в час по чайной ложке…

18.

В конце войны в Москве открылись «коммерческие магазины». Там все было невероятно дорого, но у Алабина были деньги. Он иногда туда заходил.

Кажется, это было уже после победы, летом сорок пятого. Он увидел там Марину Капустину. Она ела пирожное, отвернувшись к окну. Он ее увидел в окно, проходя мимо. Она ела, наслаждаясь этим кусочком сладкого теста, у нее дрожали руки, она слизывала с пальцев порошинки сахарной пудры, она сильнее всего боялась выронить пирожное, и тосковала, что его остается все меньше и меньше, и хотела продлить удовольствие, и видно было, что хочет оставить недоеденный кусочек на вечер или на завтра, но не может удержаться и жалобно отъедает еще чуть-чуть.

Алабин испугался, что сейчас умрет: так сильно заболело сердце, и стеснилось дыхание, и слезы едва не полились из глаз.

Он постоял, пришел в себя, потом вошел в магазин. Взял Марину за руку и сказал:

– Пойдем ко мне.

Она пошла за ним молча и только на полдороге спросила:

– А Таня как же?

– И Таню возьмем, – сказал он.

– Я тебе говорила, что Антон умер?

– Да. Еще до войны, – сказал Алабин. – Ты приходила и рассказала. Ужасно.

– Я забыла, – сказала она. – Я почти все забыла.

– Они поженились официально? – спросил Игнат.

– Да, – сказала Юля. – Он прописал к себе ее и Таню. Вот она вернулась к нему. Помнишь, как он умолял ее в тридцать пятом? Но вообще-то грустная история. Как сказано у Чехова в рассказе «Кошмар» – не любовь, а жалость. Хотя они в конце двадцатых были почти что мужем и женой – там, в Хлыновском тупике, на чердаке у Саула Марковича Гиткина, – сейчас им было трудно сойтись вновь. Поначалу, с самого первого дня, Марина спала в Васиной комнате, а Таня – на диване в гостиной. А спальня была за гостиной, там, где у Перегудова кабинет, ты помнишь?

– Да, конечно, – Игнат пощелкал мышью, – вот, я план квартиры нарисовал.

Алабину было как-то неловко приглашать ее в постель, в которой он спал с Аней. Тем более чтобы она потом по всем делам проходила через Танину комнату. Идти к Марине мимо спящей Тани – а на самом деле не спящей, а полночи лежащей с книгой – тоже было как-то неудобно. И неизвестно было, как Марина его встретит. Смешно, если он в пижаме пройдет мимо Тани, а через пять минут вернется, почесывая скулу, а Таня еще что-то сочувственное скажет… Вот если бы они сразу так разлеглись – Таня в дальней комнатке, а Марина в гостиной, – тогда другое дело. Кстати, Алабин так и предлагал. Но Марина как увидела ту комнату, так сразу в нее нырнула. Наверное, нарочно, чтобы подальше ото всех. Ну и ладно.

Хотя месяца через два все как-то образовалось, без участия Алабина. Просто Таня ему вдруг сказала: «А ничего, если мы с мамой поменяемся?» Она звала ее мамой, хотя Марина была ей не родная и старше ее всего на каких-то десять лет. «Конечно, ничего, очень хорошо». Наверное, Марина сама так решила. Ну решила, и слава богу. Хотя ничего хорошего, вы уж извините. То, что было в двадцать шестом, в сорок шестом уже не могло повториться. А времени, чтобы превратить любовь двадцатилетних в любовь сорокалетних, у них уже не было: это время ушло на другие любови, на другие страдания и радости.

Тем более что у Марины сильно испортился характер. Она вдруг возненавидела Таню. Ей показалось, что Таня заигрывает с Алабиным, что было совершенно беспочвенно – по той же самой причине, по которой Таня намертво отказалась от Васиной любви. Но Марина то ли этого не понимала, то ли забывала – она вообще с каждым месяцем становилась все забывчивее, все рассеяннее, все нелепее в одежде и все сильнее любила сладкое. Она, видя, как Таня дружески похлопывает Алабина по плечу, кричала ей неприличные слова, грозилась убежать из дому, грозилась выброситься из окна. Добро бы при этом она страстно обожала Алабина, так нет же: бывали недели, когда она с ним не разговаривала, бывали месяцы, когда она его вообще до себя не допускала.

По старой памяти Алабин зашел к профессору Гиляровскому. Тот теперь был директором НИИ психиатрии, но все еще работал во Втором Медицинском, заведовал кафедрой.

– Приводите, – сказал он.

Но Марина решительно отказалась идти к врачу, хотя Алабин даже не намекнул, к какому. Как раз у нее был кашель, затяжной бронхит, и можно было бы показать ее психиатру в ходе консультаций, обходя кабинет за кабинетом в институтской клинике. Марина, наверное, каким-то утробным чутьем поняла, чем дело пахнет, и в сотый раз пригрозила самоубийством.

Алабин умолил Гиляровского за огромные деньги сделать частный визит, причем в виде гостя, в виде знакомого, а не врача. Гиляровский объяснял, что это нарушение врачебной этики, и вообще психиатры этого не любят. «Больной должен знать, что перед ним врач, а не приятель мужа сестры! Иначе не получится лечения». Алабин чуть ли не на колени встал.

Гиляровский пришел, выпил чаю, поговорил с Алабиным. Марине было сказано, что это заместитель директора Саратовского художественного музея. Алабин рассказывал о московских выставках, показывал работы. Марина и Таня тоже пили чай и принимали участие в разговоре. Через час Гиляровский засобирался уходить. Алабин проводил его к лифту. Передал конверт с гонораром. Вопросительно взглянул на него. Тот покосился на дверь. Приехал лифт. Алабин распахнул дверь, зашел в кабину вместе с профессором. Нажал кнопку первого этажа.

– Я могу вам только посочувствовать, – вздохнул Гиляровский.

– А подробности? Может быть, я зайду к вам на кафедру? Когда можно?

– Ради бога. Хоть завтра. Но какие тут подробности? Колониальная больная.

Алабин понял, о чем идет речь. Больная для «колонии», так называли загородные психиатрические интернаты.

– Молодая дама – ее родная дочь? – спросил Гиляровский.

– Нет, падчерица.

– Тоже неблагополучная. Но хорошо скомпенсированная, не должна сорваться. Ну, а здесь уж, дорогой Петр Никитич… – Гиляровский почесал бородку. – Госпитализировать нет смысла. Разве что вам самому захочется отдохнуть. Обращайтесь.

Лифт приехал на первый этаж. Алабин пожал профессору руку, но дальше провожать не стал, закрыл дверцы и поехал наверх.

Через полгода он тоже ехал в лифте наверх, вместе с Таней, они встретились у самого подъезда, болтали, шутили и даже – по Таниной привычке – толкались плечами и обнимались: зачем-то она взяла эту моду, может быть, нарочно, маму дразнить. Прикосновения к Тане – рослой, полногрудой, сравнительно молодой женщине – никак не будоражили Алабина, и это ему было забавно. Они ехали в лифте, подшучивая и посмеиваясь, словно бы набирая веселья перед тем, как войти в мрачное издерганное безумие квартиры, как ныряльщик набирает воздух перед погружением. Вышли из лифта и увидели на двери лист бумаги со словом «Счастливо!» Таня быстро отворила, сказала Алабину: «Постойте здесь!» – бросилась внутрь, через две секунды вернулась, закрыла дверь всем телом: «Не заходите, умоляю! Милицию вызывайте!» Алабин оттолкнул ее и вошел. Марина висела в гостиной на люстре. Ковер был сильно отодвинут в сторону. Стул валялся. На паркете была лужица.

Алабин бросился к Марине, но едва прикоснулся к еще теплой ее руке, едва обнял ее колени, как она рухнула на пол вместе с люстрой, которая громко разбилась, и осколки стекла запутались в Марининых волосах.

Милиция приехала через пять минут. Потом «скорая».

Профессор Гиляровский дал письменные показания и медицинское заключение, поэтому все было в порядке.

Но жить в этой квартире больше не было сил.

Алабин договорился в домоуправлении и вместе с Таней переехал в другую квартиру в этом же доме. В маленькую, сбоку арки – оттого и маленькая, и неудобная – две смежные комнаты. Алабин поселился в дальней комнате, то есть как бы в кабинете, а Таня – в проходной, то есть как бы в гостиной, если считать, что эта квартира – обрезанный вариант его бывших апартаментов. А огромный зал, где была его мастерская, и две маленьких комнаты – их съела арка, громадная, до третьего этажа включительно.

Та самая арка, в которую въезжал черный автомобиль Кольки Колдунова, а Алабин смотрел на это с балкона.

То есть вышло так, что у него теперь нет мастерской. Казалось бы, пустячное дело – такому человеку получить мастерскую, но он все время откладывал поход в Худфонд и в Союз художников. Не было сил и охоты. Неторопливо преподавал в Суриковском институте, делал иллюстрации к русской классике, к роскошным послевоенным переизданиям, с вклейками на твердой бумаге, где внизу было написано: «к стр. 235», а то и вовсе: «Вронский взял под руку мать; но когда они уже выходили из вагона, вдруг несколько человек с испуганными лицами пробежали мимо… Очевидно, что-то случилось необыкновенное. Народ от поезда бежал назад». Смешно.

Но целая папка иллюстраций к Гоголю и Чехову – точнее сказать, подготовительных набросков к иллюстрациям – осталась в той квартире. Квартира недолго простояла без жильцов – скоро туда въехал какой-то молодой министр с красавицей женой; года через три у них родился ребенок; Алабин встречал эту даму, хрупкую блондинку в стиле Греты Гарбо, и ее мужа, бодрого мужика с военной выправкой, короткими усиками и улыбкой во все зубы. Ребенок гулял с приходящей няней.

«Вот пусть они и найдут мою папку, как я нашел целую кучу писем и тетрадок этого польского академика, – думал Алабин. – И пусть делают с ней что хотят».

Писать картины, однако, совсем расхотелось. Да и негде. Вонять скипидаром в маленькой квартире или на кухне – глупо. Так что пусть в каком-нибудь справочнике напишут: «В последние годы отошел от станковой живописи».

Так прошло лет двадцать – день за днем. «Время проходит очень быстро и очень просто», – думал Алабин, как-то ясным осенним утром валяясь в постели и дожидаясь, когда его как бы падчерица Таня, жившая в проходной комнате, перестанет возиться у бельевого шкафа и выйдет в кухню: не хотелось идти мимо нее в пижаме. Проще некуда: встать, сходить в сортир, вернуться в комнату, сделать легкую зарядку, потом пойти умыться или даже принять утренний душ, а перед душем вскипятить чайник, залить кипятком в кастрюле крупу «геркулес», заварить свежий чай. Он не любил, когда Таня ему подает завтрак. Искусственность отношений – это раз. И она обязательно переварит или пересластит кашу – это два. Итак, все это, включая душ и бритье, – уже минут сорок, а то и час. Потом, выйдя из ванной в пижаме, кашу надо поставить на малый огонь, потом снова вернуться в комнату, одеться уже по-нормальному. Завтрак, разговор с Таней (она не ходила на работу, а делала рефераты и давала уроки английского), газета – еще полчаса. Умножьте полтора часа на триста шестьдесят пять и разделите на двадцать четыре. Получится почти месяц! Почти месяц в году уходит на вставание с постели, умывание и завтрак. Про остальное даже думать не хочется.

Во вчерашней «Вечерке» был некролог Колдунова. На четвертой странице, внизу, в скромной рамочке: «Московское отделение Союза художников и Институт искусствознания извещают о смерти доктора искусствоведения, старшего научного сотрудника… на семьдесят первом году жизни…» Этот гад был еще и доктор наук! Обхохотаться. Конечно, он не устроил выставку Гиткина, как обещал, и клялся, и рыдал в сорок втором.

Правда, он написал про него небольшую книжку, которая вошла в его докторскую диссертацию, а отдельно была издана еще лет через десять, о чем Алабин уже никак не мог узнать.

Алабин вспомнил про Гиткина.

Вспомнил адрес: Каляевская, двадцать. Если Колдунов отбросил копыта на семьдесят первом, то Саулу Марковичу уже под восемьдесят?

Алабин взял с собой паспорт, а то вдруг старик его не узнает и не поверит, что это он.

19.

Колдунов все правильно рассказал: деревянный двухэтажный дом, вход с заднего торца, отдельная лестница на второй этаж. Замка в двери не было.

Гиткин лежал на кровати мертвый. Глаза прикрыты. Алабин потянул носом. Пахло понятно чем, но не тлением-гниением. Потрогал его лоб. Гиткин был холодный, но не ледяной. Скорее всего, он умер часа три назад или совсем ранним утром. Алабин сел на стул и подумал, что надо сделать два дела: заплакать по своему учителю и позвонить куда-нибудь, в милицию и в «скорую». Выйти на улицу и позвонить из автомата, потому что здесь телефона не было, ясное дело.

Но не плакалось. Алабин встал, посмотрел в маленькое зеркало, висящее на стене, и увидел, что он вылитый Гиткин. Ему это не показалось ни чуточки странным. Он обошел комнату. Фанерный одежный шкаф был совершенно пустой. Желтоватого цвета брюки висели на перекладине. Три стула, стол. Ящик, где стояли сахарница, пачка чаю и бумажный – свернутый из цветной журнальной страницы – кулек с чем-то. Так называемый фунтик. Он помял этот фунтик пальцами. Там было что-то вроде орехов. Раскрыл. Нет, это были леденцы. «Ха! – вспомнил Алабин. – Не этими ли самыми леденцами в сорок втором году Саул Маркович Гиткин угощал Колю Колдунова, который полнедели назад скончался… И называл меня, Петра Алабина, божьей милостью месильщика и мазальщика, то есть живописца par excellence, мальчиком способным, но торопливым».

Даже захотелось съесть этот леденец. Этак по-военному, по-голодному покатать за щекой. Вот чайку бы еще горячего.

– С ума сошел, – сказал мертвый Гиткин. – Те леденцы давно догрызены. Это новые. Карамель «Барбарис».

Алабин не удивился, что с ним разговаривает мертвый Гиткин, поскольку понимал, что это его собственный внутренний голос. Он даже не обернулся на покойника, а продолжал мелкими и медленными шагами двигаться по комнате, по часовой стрелке. Дальше был комод. В верхнем ящике была посуда: две мелкие тарелки, одна глубокая, несколько вилок-ложек и два ножа – один столовый и один с кургузым лезвием и деревянной ручкой. Для готовки. Чистить картошку. Ту самую картошку, которую покойный Саул Маркович Гиткин так хорошо изображал на своих идеально скомпонованных, но колористически перенапряженных, взрывающихся красно-коричневыми мазками маленьких натюрмортах. Которые так растрогали Героя Труда Алешу Бычкова. Чей портрет кисти Алабина висел в Третьяковке, а может, и сейчас висит. У которого Алабин увел жену Аню. Красивую, как на открытках были Вера Холодная или даже Августа Миклашевская. Сын которой, боксер и разведчик-нелегал, втерся в доверие лично к Гитлеру и должен был убить Гитлера по приказу Сталина, но Сталин в последний момент раздумал и не велел. Портреты которого писал Алабин, в том числе знаменитый одиночный портрет. Сталин на паркете Большого Кремлевского дворца, один, в мундире генералиссимуса, но скромный и задумчивый. Который в свое время висел в фойе Большого Театра. Колька Колдунов пообещал, что никому не скажет, насколько этот портрет похож на знаменитый репинский портрет Николая Второго из Русского музея. Из запасников Русского музея, ву компренэ? Ферштейст, геноссе? Там император стоит посреди парадной залы такой одинокий и несчастный, словно бы предчувствуя все.

«Кухонный нож!» – вслух сказал Алабин, будто прощаясь с этим словом, словно бы предчувствуя, что в дальнейшей жизни ему этот предмет более не пригодится.

В следующем ящике – две чайные чашки, блюдечки и сито для заварки в виде латунного яйца с дырочками, на цепочке. В третьем ящике лежали документы: паспорт и пенсионное удостоверение. Алабин раскрыл паспорт Гиткина, посмотрел на фотографию и еще раз уверился, что он стал вылитый Гиткин. Ну или что Гиткин стал вылитый он, какая разница. Алабин положил паспорт и пенсионное себе в правый внутренний карман пиджака, потому что там было пусто, только двадцать рублей в виде двух пятерок, трех трешек и одного рубля, перегнутых пополам и зашпиленных канцелярской скрепкой.

Из левого кармана достал бумажник со своим паспортом. Полюбовался на свою фотографию.

Потом положил свой паспорт в комод, в открытый третий ящик, поверх какого-то бумажного сверточка. Вот пусть так и будет: пускай Гиткин теперь станет Алабиным, а Алабин – Гиткиным. Пусть Гиткина похоронят за счет Худфонда, и памятник будет – народный художник РСФСР, лауреат Государственной премии Петр Сергеевич Алабин. Вот смеху будет! Только кто посмеется? Никто. Ну и ладно. Это на самом деле еще смешнее.

Он еще раз посмотрел на покойника. Гиткин лежал совершенно как живой, хотя был несомненно мертвый. Потому что он лежал в своей постели совсем по-домашнему, привольно раскинувшись, раздвинув ноги, одну руку бросив в сторону, а другую подложив под затылок. На его лице не было видно ни предсмертной муки, ни посмертного блаженства. Наверное, смерть пришла к нему во сне совершенно неожиданно и забрала его душу, не задержавшись ни на одну лишнюю секунду. Алабин улыбнулся, погладил мертвого Гиткина по прохладной лысине и подумал, что уже никто не узнает, было ли у него что-то с Мариной Смоляк или нет.

Нет и не надо. Не надо все узнавать до последнего. Это скучно и плоско.

Утешившись этой мыслью, Алабин подумал, что надо то ли перекреститься, то ли перекрестить покойного, то ли просто поклониться мертвому телу бывшего своего учителя, но он действительно не знал, что делать.

Солнце вдруг стало светить сквозь линялую занавеску и ветки деревьев, которые росли под окнами. Алабин огляделся и только сейчас увидел, обратил внимание, что в комнате нет ни одной картины. На стенах не висело ничего. И в шкафу, куда снова заглянул Алабин, картин не было. И на шкафу, и за шкафом, и в передней – тоже. Нигде ни одной. Что за черт?

– Дурак. Во-первых, картинок было немного, так уж вышло. Я писал долго и мало. Во-вторых, которые были, все распроданы. За копейки. Неизвестно кому, – сказал покойник. То есть на самом деле это опять-таки был внутренний голос Алабина.

– Понятно! – громко сказал Алабин и вышел.

Обернулся на дверь. На ней мелом было написано: «С. М. Гиткин, учитель рисования». Алабин стер носовым платком эту надпись.

Вернулся в комнату. Забрал из комода свой паспорт. Посмотрел, что там еще есть. Во втором ящике лежал бумажный пакет из-под сахарного песка. Там на ощупь что-то было. Старинное метрическое свидетельство. Саул Мордкович Гиткин, сын Мордко Гиршевича и Лии-Двойры Исааковны Гиткиных.

Интересно как. По метрике Мордкович, а по паспорту Маркович. Впрочем, это обычное дело. Гиршевич – Григорьевич, и так далее. Алабин положил метрику в карман.

В третьем ящике лежали три стеариновых свечи.

Вот это то, что надо. Он нашел спички. Постарался прикрепить свечи к краям кровати. Две в изголовье, справа и слева, и одну в ногах. Зажег их.

Вышел, спустился по лестнице.

Там недалеко от крыльца росло дерево. К нему проволокой была прикручена кормушка для птиц. Алабин взял свой паспорт и засунул его под эту проволоку.

В дом престарелых Петр Сергеевич Алабин записался как Саул Маркович Гиткин. Предъявил паспорт и пенсионное. Написал заявление, что согласен перечислять 80 % пенсии на счет данного учреждения.

В приемном отделении санитарка предложила ему помыться и даже помогла раздеться. Он стоял в ванне, а она споласкивала его душем и помылила ему спину. «Остальное – сам», – сказал он. Ну сам так сам. Она спросила: «Дед, а ты правда еврей?» – «Ну», – неопределенно сказал Алабин. «А почему здесь не как у евреев?» – и она струей из душа мазнула его между ног. «Я только по отцу еврей, а значит, не настоящий еврей. Настоящий еврей – это по матери еврей, – объяснил он. – Да и папаша мой был коммунист. Неверующий, – на ходу придумывал он. – Но для русских я все равно еврей. Поэтому в паспорте. А для евреев я вообще не пойми кто. Но не еврей, точно. Так и живу. А ты чего интересуешься? Еврейка, что ли?» – «Да ну тебя!» – сказала она.

Алабин вспомнил, что по метрике он самый что ни на есть еврей, сын Лии-Двойры. Но махнул рукой на это дело, тем более что вряд ли санитарка будет смотреть его документы.

– Как ему там жилось? – спросил Игнат.

– Хорошо, – сказала Юля. – Он тешил и ласкал свою гордость. Он гулял по кривому садику, он отдирал от посылочных ящиков фанерные донца и писал на них маслом маленькие картинки. Натюрморты. Луковица и бутылка. Картошка и кусок хлеба. Ведро и тряпка. Стакан и два куска сахару. Подписывал «С. Г.» – в левом верхнем углу. Их покупал какой-то мужчина – восточной, даже, можно сказать, персидской наружности.

Когда он умер, ему было чуть за восемьдесят. То есть это было в восемьдесят четвертом году, ранней осенью.

Почти точно тогда же, когда в его бывшей квартире отмечали десятую годовщину смерти министра Перегудова и когда скоропостижно скончался генерал-полковник-инженер Ярослав Диомидович Смоляк, начальник Межведомственного управления специальных разработок. Младший брат Марины Капустиной.

Но вот, кажется, мы добрались до этого загадочного гостя, который в октябре восемьдесят девятого года позвонил в дверь Перегудовых.

20.

Этот визитер не понимал – или делал вид, что не понимает, – что в Советском Союзе нельзя вот так взять и купить квартиру. Или продать. Тем более в таком доме.

– Почему такие сложности? – говорил он.

– Подождите, – Алексей поморщился. – Что тут хитрого? Любой советский человек знает, что жилплощадь дает государство. Ну, за исключением кооперативов, конечно…

Визитер хмыкнул.

Тут Алексей снова посмотрел на него и увидел, что одежда на нем вроде бы совсем простая, но при этом высочайшего, отменного качества. Кепка из тонкого серого твида, шелковый шарф, отлично скроенное пальто и даже ботинки, хоть круглоносые и на шнурках, но явно импортные и очень дорогие. Перед Алексеем стоял не просто дяденька, а настоящий джентльмен.

– Я не советский человек, – сказал джентльмен Алексею. – Я подданный Ее Величества.

Алексей не нашел, что ответить. Да и что тут скажешь? Он неопределенно пожал плечами, и всё. Джентльмен приложил два пальца к козырьку кепки:

– Тогда я, с вашего позволения, пойду в домоуправление?

– Всего доброго, – сказал Алексей.

Слава богу, в домоуправлении была какая-то тетенька. Она сказала, в какую квартиру переехал художник Алабин в сорок седьмом году. Смешно: это оказалась квартира в том же подъезде, только четырьмя этажами ниже.

Джентльмен позвонил в дверь и спросил, здесь ли живет художник Алабин Петр Никитич. Детский голос, слышно было, позвал тетю Таню. Почти старушечий голос объяснил, что художник Алабин Петр Никитич давно скончался.

– Таня! – закричал джентльмен через дверь. – Таня Капустина!

– Кто это? – спросила старуха.

– Вася Алабин!

Дверь открылась. Они узнали друг друга и обнялись. Васе было шестьдесят шесть, Тане – уже совсем под семьдесят. Вася был одет джентльменом, на Тане был длинный ситцевый халат. Рядом с ней стояла очень красивая девочка лет пяти или около того. Из комнаты высунулась еще одна женская голова, это была дама лет пятидесяти, волосы крашены в рояльно-черный цвет. У Тани была совсем короткая стрижка, почти мужской седой ежик.

Прошли на кухню. Таня поставила чайник. Красивая девочка принесла вазочку с пряниками. Она внимательно рассматривала Васю, особенно его ботинки и твидовый пиджак в мельчайшую клеточку, с замшевыми заплатками на локтях; видно было, что она не хочет уходить. Вдруг спросила, будто догадавшись: Do you speak English? – I believe I do, – улыбнулся Вася, но Таня махнула девочке рукой, и она исчезла.

Таня быстрым шепотом рассказала о том, что Алабин в сорок пятом году женился на ее маме, то есть на мачехе, хотя она ей как мать. На Марине Демидовне, она же Дмитриевна, они ведь были любовниками чуть ли не в двадцать шестом. Он женился на ней после того, как пришло извещение о смерти Антона Вадимовича; вернее же после того, как мама совсем почти тронулась, продавала вещи и покупала пирожные в коммерческом магазине. Петр Никитич привел ее к себе, они расписались, и Таня с ними жила, а потом мама повесилась. Тогда-то Петр Никитич переехал из той квартиры, – Таня показала наверх, – в эту маленькую, сбоку от арки. Поэтому тут только две смежные комнаты. Арка как бы пожрала громадную комнату и две небольших. Петр Никитич страшно тосковал, бросил живопись, преподавал, иллюстрировал, но почти двадцать лет – ну, точнее, семнадцать лет – прожил как будто во сне. В депрессии на самом-то деле. Потом тоже покончил с собой. Страшным образом. Отравился и сам себя сжег в маленьком деревянном домике, недалеко от метро «Новослободская». Паспорт привязал к дереву у входа. По паспорту поняли. Слава богу, дерево не успело сгореть, пожарные приехали и увидели. Похоронили на Ваганьковском. Хожу туда иногда. Но вообще, оплачиваю уборку, чтоб листья заметали. Самой уже тяжело. Вот такая наша жизнь…

Вася совсем коротко рассказал о себе: плен, лагерь в британской зоне оккупации, отчаяние, когда стали говорить, что всех сейчас вернут в Союз.

– Ты что, недобитый власовец, что ли? – сощурилась Таня.

– А ты что, дура, что ли? – хмыкнул Вася совсем по школьному, так что она не обиделась, а улыбнулась. – Я ведь жил в этом доме, я видел аресты. Твой папа погиб почти что на моих глазах. Я сказал английскому офицеру, что не хочу возвращаться туда, где правят ВКП(б) и Сталин. Офицер сказал: «А вы на следующих выборах проголосуйте против Сталина, выберите другую партию в парламент». Запад, Танечка, – это идиоты. Лет пять назад я дал соседу прочитать «Архипелаг ГУЛАГ». Он был весь в слезах. Он спросил: «А почему эти странные русские, когда их пытали, не обращались в суд?» Слава богу, в лагере была одна добрая медсестра. Она помогла мне убежать. Мы убежали вместе. Мы поженились. Мне дали британский паспорт. Я подданный Ее Величества. Я счастлив.

– Поздравляю, – сказала Таня.

– Я вот зачем пришел, Таня. Ну, старое пепелище и прочая глупость. Но главное вот. Скажи, у тебя остались картинки Петра Никитича? Особенно маслом, хоть какие-то этюды?

– Да. Показать? Но они где-то на антресолях. Довольно много.

– Не надо, не надо показывать. Остались – это главное. Много – это прекрасно. Слушай. Сейчас вылезло довольно много работ Саула Гиткина, слышала такое имя? Петр Никитич говорил? Его великий учитель, школа формальных колористов, помнишь? Ну, неважно. Слушай меня. Они очень хорошо идут. Уже на «Сотбис» просачиваются. Но практически все эти работы, особенно которые маслом на старой фанере и подписаны в левом верхнем углу буквами С. Г., – это не Гиткин. Это Алабин. Любой серьезный эксперт скажет. Алабинский выворот кисти, алабинский паркетный мазок. Ни у кого такого нет. Только один раз у Челобанова. Но Челобанов тут совсем ни при чем. Это Алабин.

– Так. Ну и что мне с этим делать?

– Элементарно, Ватсон! Задача-двухходовка. Сейчас продается вот этот якобы Гиткин, уже довольно дорого. Потом мы поднимаем шум. Доказываем, что это не Гиткин, а Алабин. И ты продаешь, что у тебя есть Алабина. Еще дороже. Твоя цена, мои комиссионные. Впрочем, решать тебе.

– А как это могло случиться? Зачем Алабин писал вместо Гиткина?

– Пока не знаю. Если у тебя получится раскопать, будешь молодец. Но это во вторую очередь. Главное – установить факт. Гиткин – это не Гиткин. Это легенда о великом учителе. Настоящего, подлинного, подтвержденного Гиткина сохранилось штук десять маленьких натюрмортов, большие «Купальщицы» в Третьяковке и три десятка правок. То есть он правил этюды учеников. Вот и все.

– Поразительно! – легко вздохнула Таня. – Как все в мире связано. Как мы все связаны, жизнью, любовью, правдой, ложью, историей… Мы, даже самые маленькие люди, входим в историю, а история входит в нас. Я смотрю на тебя, Вася, и я понимаю, несмотря на все, какой ты мне близкий человек. И я близка тебе, и мы все кругом близки друг другу. Человек очень сложно устроен, человек – это созвездие других людей, которые живут в нем и благотворят ему, так же как он благотворит им…

Вася вдруг страшно разозлился:

– Нет! – Он даже ладонью негромко хлопнул по столу. – Это все красивые слова. Мы друг другу никто. Человек прост. Он ужасно, оскорбительно прост. Он хочет тепла, еды, еще чего-то там. Любви, например. Поцелуев, объятий и всего остального. В зависимости от возраста… И еще хочет помучить ближнего своего. Посмотреть, как ближний перед ним будет корячиться, как жук на иголке. Таня, я вот такой. У меня была длинная и ужасная жизнь, я не знаю, что мне предстоит, сколько лет я еще буду жить, но я знаю, что она все равно будет ужасная. Я жил в предательстве, Таня. Моя мама предала отца, я предал его тоже, потом предал отчима, потом родину, но и они предавали меня! Особенно родина, тебе, наверное, это неприятно слушать… Отец, впрочем, тоже: когда я попытался к нему прийти, мне лет двенадцать было, он меня выгнал. И посмеялся над моим костюмчиком. Потом Алабин мне советовал пойти к отцу, как-то поддержать его, но… но ведь отец меня уже один раз прогнал. Правда, Алабин об этом не знал. Но все равно эта моральная разлюли-малина мне показалась предательством. Как будто он хочет от меня избавиться. Я хотел быть хорошим – с тобой. А ты со мной даже не поговорила как следует. Скажи, у тебя что-то было с Алабиным?

– Ты с ума сошел!

– А почему Марина Демидовна повесилась? Обыкновенно это бывает от ревности.

– Она была сумасшедшая.

– Так говорить о матери! О женщине, которая была тебе как мать!

– Вася! Она заболела психически, вот что я хотела сказать. Мы не уследили. Хотя она много раз грозилась самоубийством. Не уследили, наша вина. Она в чем-то там меня подозревала, конечно. Именно, кстати, по поводу Петра Никитича…

– Ага!

– Дурак ты, Васенька. Я с пятнадцати лет живу с женщинами.

Вася, как и положено настоящему английскому джентльмену, и бровью не повел. Но все-таки не удержался спросить:

– Кто ж тебя совратил при советской власти?

– Меня? Никто. В пятнадцать лет я совратила нашу учительницу по истории. Мы любили друг друга очень. Потом она меня бросила.

– Почему ты мне ничего не объяснила? Почему не захотела со мной поговорить? А просто сказала: «Ах, ах, нет, нет, это ужасно, это ужасно». Почему?

– Мне было страшно и стыдно произнести. Я даже не понимала, что я чувствовала. Одну только невозможность. Невозможно с тобой спать, невозможно об этом говорить. Теперь могу вслух сказать и повторить: страшно и стыдно. Страшно и стыдно.

– Хорошо. – Вася чуть зубами не заскрипел. – Хорошо. Но ты извини, я буду говорить прямо, грубо, хамски. Почему ты не могла ради благодарности мне – за спасение твоего отца – ноги раздвинуть? На недельку, на месячишко? Ну хоть на один разочек! А потом притворяйся как хочешь. Что заболела. Что в Бога уверовала и в монашки собираешься. Что хочешь говори. Но хоть в первую-то брачную ночь могла ноги раздвинуть? А? Оскоромиться мужчиной могла, нет? Или в самом крайнем случае сказать мне правду! Я бы понял! Я же не сволочь. Был тогда, во всяком случае.

– Зачем, Вася?

– Отца твоего спасти, вот зачем! Мы бы расписались в ЗАГСе, и Антона Вадимовича бы уже никто не тронул. Потому что мой отец Сталина с натуры рисовал, ты поняла? Колдунов, этот подонок, тут же написал бы статью, какой у нас есть великий советский архитектор Антон Капустин! Эх ты, Татьяна Ан-то-нов-на! – Он нарочно выговорил по слогам отчество. – Умер в лагере твой папа. В голоде, побоях и вшах. Из-за твоих лесбийских принципов. Небось, над извещением о папиной смерти слезки лила, мамочку обнимала. Предательница ты, самая настоящая, вот ты кто. Со мной не сравнить.

Таня склонила голову, часто задышала.

– Нет, ты мне все-таки скажи, почему ты такая подлая вышла? – наступал на нее Вася. – Ну ведь это же полная чушь и ерунда! Как укольчик медицинский! Глазки бы зажмурила. Представила бы на моем месте какую-нибудь Клавочку или Зиночку. Или призналась бы мне, правду бы сказала. Я же не сволочь. Я бы понял.

– Заткнись! – Таня хотела дать ему пощечину, но Вася перехватил ее руку и продолжал:

– Нет, но ты все-таки ответь: почему?

– Вася, – сказала Таня. – Потому что это была я. Если бы я стала с тобой спать, хоть один разочек, это была бы уже не я. И если бы я нарушила тайну, то тоже. Я – это была моя тайна. Если это не тайна, то это тоже не я.

– Ага, – сказал Вася и отпустил ее руку. – Все про тебя понял. Your gender identity, не знаю, как по-русски сказать, то есть твои половые привычки и лесбиянские секреты для тебя дороже жизни твоего отца. Эх, Таня, Таня… Редкостная ты даже не знаю кто. Я в немецком лагере был. Меня избивали немцы. Свои у меня воровали хлеб. Стучали на меня. Допрашивали. Пытали. Я видел разных гадов. Но таких ледяных убежденных мерзавок я в жизни не встречал. Я сейчас заплачу. Вот, я плачу!

Слезы и в самом деле потекли у него по щекам, он вытащил платок, промокнул слезы, высморкался.

– Но я тебя все равно люблю, – схватил ее руку и прижал к губам. – То есть не совсем тебя. Люблю в тебе я прошлое страданье. И молодость погибшую мою тоже. Самого себя люблю, хорошего мальчика тогдашних лет. И поэтому тебя тоже. Очень. Не могу забыть. А ты меня любишь – за это?

– Да, люблю. – Она повернула кисть своей руки так, что Васина рука оказалась сверху, и поцеловала ее. – И за это, и просто так. За твою ужасную жизнь.

– Скажи, а ты жалеешь, что тогда не вышла за меня замуж?

– Нет.

– Ну и иди тогда к черту, – светло улыбнулся Вася, чмокнул ее в щеку и выскочил в прихожую.

Схватил с вешалки пальто. Красивая девочка помогла ему найти кепку, которая упала на пол и попала между двумя связками старых журналов.

21.

Вышел за дверь, вызвал лифт и снова поехал вверх.

Позвонил в бывшую их квартиру.

Алексей открыл дверь, усталый, но благожелательный.

– Это вы? Я могу вам чем-нибудь помочь?

– Да, – сказал Вася. – Самую малость. Я уже говорил, что жил здесь с тридцать пятого по сорок первый год. Потом война, плен, Запад. Надеюсь, не осуждаете. Жернова истории, так сказать. Позвольте мне на секунду зайти в вашу квартиру.

– Ольга! – позвал Алексей. – Мама!

Показалась Оля, в домашних брюках и широком фартуке. На лбу у нее торчали очки сварщика, в руках были щипцы-тонкогубцы.

– Ольга, вот господин… простите?

– Алабин, – сказал Вася.

– Господин Алабин приехал из Англии. Он до войны жил в этой квартире. Со своим отцом, известным живописцем.

– Очень приятно. – Оля протянула черную от металлической пыли руку. – Заходите. Хотите чаю? Или кофе?

– Моя жена – скульптор малых форм, – сказал Алексей. – Мама, – сказал он вышедшей в прихожую Римме Александровне. – Господин Алабин. Сын известного художника.

– Очень рада. Перегудова. Кстати, господин Алабин, должна признаться, у нас случайно остались рисунки вашего отца. Большая папка. Иллюстрации к «Мертвым душам». Но мы их подарили музею Гоголя! На Никитском бульваре.

– Это прекрасно! – сказал Вася. – Очень правильно.

– Там были еще две открытки, – продолжала Римма Александровна. – Старые открытки, чуть ли не двадцатых годов, два женских портрета, две удивительно красивые женщины, знаете, в стиле «прекрасной эпохи». И непонятно кто! Мой муж показал одному знакомому сотруднику МГБ, он сказал, что это актрисы – Вера Холодная и Августа Миклашевская. Кстати, у Августы Миклашевской был сын, поразительная судьба!.. Увы, не имею права рассказывать, – важно сказала она. – Выпьете чаю?

– Спасибо, ничего не надо, – сказал Вася. – Я на секунду.

Он и в самом деле пробыл меньше минуты. Огляделся в холле, заглянул в гостиную, вздохнул, увидев на стене старинные часы с маятником, и еще раз поблагодарил хозяев. Оля кивнула и ушла в свою мастерскую – в самую маленькую комнату, где когда-то была мастерская юного Васи, но он не стал об этом говорить.

Алексей вышел его проводить к лифту.

– А чем вы, простите, занимаетесь? – спросил он.

– Да самыми разными вещами, – сказал Вася. – Я уже два года на пенсии. Теперь вот искусством занимаюсь. Эксперт по русской живописи двадцатых-тридцатых годов. Семейное это во мне. Алабин Петр Никитич, мой отчим – который вот в этой квартире жил, – был серьезный соцреалист. Когда-то даже знаменитый. Рисовал Сталина с натуры, вы понимаете? Потом скапустился. Простите за цинизм, в прямом и переносном смысле, не буду мучить вас загадками. Его вторая жена, Капустина Марина Дмитриевна, или Демидовна, какая разница, свихнулась и повесилась. Извините, в вашей квартире.

– Зачем вы мне это сказали? – поморщился Алексей.

– А сам Петр Никитич от этого тоже слегка повредился и тоже покончил с собой, – продолжал Вася, словно бы и не слыша Алексея. – Очень каким-то хитрым способом. Отравился и поджег сам себя в заброшенном деревянном домике, почти что в центре Москвы.

– Зачем вы все это рассказываете? – Алексей легонько потряс головой и пошевелил губами, как будто незаметно отплевывался.

– Но это же факт! И вы тут совершенно ни при чем. Кстати. В этой квартире еще до отца, я отчима своего отцом зову, какой-то академик жил, внезапно арестованный в тридцать четвертом, мы его письма нашли в кладовке. И даже пиджак с очками в кармане, это было страшно! Мы все, и отчим, и мать, и я, – мы просто обмерли. Как будто смертным холодом на нас дохнуло, до сих пор забыть не могу. Но вы и тут ни при чем!

– Академик не был арестован, – вдруг сказал Алексей. – Он исчез. Его весь НКВД искал с собаками. У меня по работе есть связи с КГБ. Я специально выяснял. Это не арест. Это какое-то загадочное исчезновение.

– Ну и славно, – сказал Вася. – Не надо нервничать. Я же вам не говорю, в какой комнате повесилась Марина Демидовна, то есть Дмитриевна. Так что спокойно глядите на все свои люстры.

– А в какой комнате? – вздрогнул Алексей.

– Не знаю! – засмеялся Вася. – Мне сам факт сообщила ее дочь, ваша соседка, тут внизу, квартира над аркой, то есть сбоку от арки, знаете? Можете к ней спуститься, она вам, наверное, расскажет, по-соседски. Да, так о чем это мы с вами? О соцреалистах. Сейчас их все презирают и насмехаются. Но там были хорошие живописцы. Настоящие. В смысле месить и мазать. Вот Алабин, мой отец, был как раз такой. Портрет метростроевца – это шедевр. Сталин на даче, у куста сирени – шедевр в квадрате. Конечно, Сталин своей рожей все портит. Но мы же знаем, какой сволочью был король Фердинанд Седьмой на портрете Гойи. И по роже видно, что сволочь… Но все равно, несмотря на Сталина и Метрострой, в этих картинках что-то есть. Какая-то обаятельная смесь мечты и вранья, и не поймешь, не ухватишь того места, где искренняя фантазия вдруг превращается в подлую ложь. Помяните мое слово, лет через двадцать они будут очень дорого продаваться.

– Портреты Сталина? – хмыкнул Алексей. – Сомневаюсь. Сталина сейчас ненавидят. А вот мой отец тоже лично встречался со Сталиным. Как и ваш. Мой папа был министром, в области радиотехники. Перегудов Сергей Васильевич, генерал-лейтенант-инженер. Тогда было очень много министерств.

– А вы?

– А я просто ученый. Но по его стопам в смысле предмета.

– Это хорошо. Вот и я тоже отчасти наследую интерес к искусству… Скажите, а вашему отцу Сталин понравился?

– Отец был просто как пьяный от восторга, мама рассказывала. Там был очень длинный разговор. Необычайный разговор. Чуть ли не четыре часа. Ночью, на даче.

Вася потер переносицу, засмеялся:

– А моему отцу – не особенно. Но, конечно, он так не сказал! Он сказал: видно, что товарищ Сталин сосредоточен на решении громадных задач, и все такое. Парадоксально, однако, – продолжал Вася, – но тиранический Сталин в чем-то был честнее нынешних. Откровеннее. Искреннее! Когда ему надо было избавиться от врага, он устраивал открытый процесс. Какого-нибудь там право-левого блока. Трудящиеся маршировали и требовали расстрелять изменников, как бешеных собак. Вышинский произносил речь. Судья Ульрих сверкал лысиной. Врагов народа публично приговаривали к расстрелу. А при добром товарище Брежневе стало иначе. Никаких тебе врагов народа и окопавшихся троцкистов, никаких показательных процессов в Колонном зале. Просто внезапный инфаркт. Или инсульт. Редко-редко автомобильная катастрофа.

– Да, да, – усмехнулся Алексей. – Есть такая шутка: «ЦК КПСС с глубоким прискорбием извещает, что после тяжелой продолжительной болезни в автомобильной катастрофе скончался…»

– Да, – продолжил Вася. – Или утонул, купаясь в озере, прямо, можно сказать, на пляже санатория для ответственных работников. Зато и масштабы не те… И это само по себе прогресс! Вот взять КГБ при товарище Сталине, то есть НКВД. Девять комиссаров госбезопасности первого ранга было – девять генералов армии. Все девять расстреляны. Девятнадцать комиссаров второго ранга – генерал-полковников. Только один умер своей смертью в своей должности. Двое изгнаны со службы, лишены пенсии, понижены в звании. Один сам застрелился. Остальных расстреляли. А великому разведчику товарищу Слуцкому, генерал-полковнику, просто заломили руки и сделали смертельный укол. Сейчас ничего подобного нет. Это большой прогресс, и не надо смеяться. Что ж, спасибо, что дали одним глазком взглянуть на квартиру. Значит, вы – Перегудов, простите…

– Алексей Сергеевич.

– Алексей Сергеевич. Сын министра, сам будущий министр?

– Министр вряд ли, – сказал Алексей. – Но академик уж точно!

– Удачи! – сказал Вася и протянул ему визитку. – Вдруг будете в наших краях…

– Рекс Олби? – изумился Алексей, вчитываясь в карточку. – Вот это да!

– Ну что вы, все очень просто, – объяснил Вася. – Своего рода псевдоним с зацепкой за мое реальное имя. Василий Алабин. Василий – по-гречески «царский». Рекс – по-латыни «царь». Олби просто по созвучию с «Алабин».

– Знакомое имя, однако.

– Да не может быть!

– Отчего же! – улыбнулся Алексей, красуясь отличной памятью и словно видя перед собой ту самую бумажку, которую он выбросил, а люди Хлудова подобрали. – Как же, как же! Некие господа Рекс Олби и Джозеф Мэтьюз на авиасалоне в Фарнборо тайно встречались с неким Леонидом Бажановым, советским авиаконструктором. В июле восемьдесят четвертого, всего пять лет назад.

– Но зачем? – вдруг застонал Вася. – Зачем вы мне это сказали?..

Повернулся и быстро пошел вниз по лестнице.

22.

Через два дня Алексей Перегудов возвращался с работы на своей служебной – не просто на служебной, а на персональной – «Волге». До дома было совсем недалеко, уже выехали с Нахимовского на Ломоносовский, до поворота на Ленинский оставалось буквально метров сто, как вдруг мотор застучал и заглох. Водитель сумел подогнать машину к бровке тротуара. Несколько раз включал стартер – никакого толка. Стартер коротко взвывал, мотор впустую тарахтел, а потом умолкал снова. Шофер сказал: «Извините, минуточку», вышел наружу, открыл капот, что-то там сделал, отчего машину еще два раза тряхануло, но она так и не завелась. Шофер вернулся на место и расчехлил радиотелефон «Алтай», который был приделан справа от его сиденья.

– Сейчас резервную вызову, – сказал он. – Извините, Алексей Сергеевич.

– Да зачем? – сказал Алексей. – Тут мне на троллейбусе десять минут!

– Нельзя на троллейбусе, – ответил шофер, нажимая кнопки телефона.

– Тогда такси поймаю! – Алексею были смешны эти охранно-секретные штучки. – Ну или левака!

– Нельзя на такси, – сказал шофер. – А тем более на леваке! Разве можно? Да! – сказал он в трубку радиотелефона. – Ефимов. Машина тридцать-три пятнадцать. Ломоносовский, дом шесть. Прямо напротив стою. Не знаю. Вырубилось, и никак. Ждем. Ждем, Алексей Сергеевич.

Резервная машина приехала очень скоро. Почему-то это была «Чайка» предыдущей модели, вся в никелированных накладках. На переднем сиденье рядом с шофером кто-то сидел. Этот человек выскочил из машины и распахнул перед Алексеем дверь. Там было откинутое маленькое сиденье. Алексей, чтобы не пробираться вглубь салона, присел на него. Дверь захлопнулась. Машина набрала скорость – Алексей прямо телом почувствовал, насколько «Чайка» мощнее «Волги» – но, почти доехав до поворота направо, на Ленинский, вдруг резко взяла левее, обогнула газон, развернулась через трамвайные пути и поехала назад.

– Что такое? – Алексей обратился к водителю и к этому типу, охраннику, наверное, и увидел, что водительский отсек отделен стеклянной перегородкой.

«Лимузин!» – успел подумать Алексей и тут же почувствовал сладковатый опасный запах.

Он резко обернулся, так что сиденье под ним хрустнуло, и увидел, что на широком заднем диване сидят трое мужчин. Сидят неподвижно, запрокинув чуть качающиеся головы. В середине был Ярослав Диомидович Смоляк в генеральском мундире со всеми орденами. Справа сидел отец, министр Перегудов, в штатском. А слева – авиаконструктор Леонид Васильевич Бажанов, тоже в штатском, но с орденскими планками и лауреатскими медалями. Все трое были мертвы. Сквозь дурман снотворного газа отчетливо пахло похоронами. Тлеющей плотью и жухлыми цветами.

Однако министр Перегудов вдруг спросил:

– Чем заговорщики убили мастера?

– Молотом, уровнем и угольником, – ответил конструктор Бажанов.

– Который тогда был час? – спросил Перегудов.

– Полночь! – отвечал Бажанов. – В это время все работники отдыхали.

– Когда заметили исчезновение мастера? – спросил Перегудов.

– Утром следующего дня, – сказал Бажанов.

– Когда обнаружили его тело? – спросил Перегудов.

– Спустя пятнадцать дней, – сказал Бажанов.

– Кто, кто, кто обнаружил его? – хором спросили они у Алексея.

– Не знаю, – сказал он.

– Что повелел царь? – не отставали они.

– Не знаю!

– Знай же: тело обнаружили братья-подмастерья, а царь повелел извлечь тело мастера из временной могилы и похоронить со всеми почестями! Понял?

– Понял.

– А теперь скажи заветное слово! Скажи: «Моабон Махбенах! Мастер убит!» – и оба они, Бажанов и Перегудов, взяли Ярослава за обе руки, поднимали их и роняли ему на колени, показывая, что он действительно мертв.

– Слово! – кричали они. – Повтори заветное слово! Моабон Махбенах!

Алексей из последних сил, уже погружаясь во мрак и бесчувствие, попытался выговорить эти слова, но вдруг ощутил страшный удар и как будто издали услышал металлический скрежет и крики. Огромный грузовой МАЗ врезался в «Чайку». Водитель грузовика был пьян. Шофер и охранник погибли на месте. Но Алексей этого не узнал. От удара дверь распахнулась, и он вылетел наружу – прямо в ноги милицейскому патрулю.

Какая удача!

– Почему? – спросил Игнат.

– Что почему? – ухмыльнулась Юля. – Почему его отравили? Или почему удача?

– Неважно, – обиженно сказал Игнат.

– Какой ты нелюбопытный, ай-ай-ай. Ладно. Почему отравили – понятно. Потому что он, как дурак последний, в разговоре с Васей засветился как свидетель по делу Бажанова. Дурак или, скорее, самоубийца. Почему самоубийца? Наверное, предчувствовал конец всему. Восемьдесят девятый год. Конец близок. Конец его работе, конец сверхбогатых КБ, секретных заводов, объектов, полигонов, академического процветания. Конец страны. Той страны, ради которой он жил и работал. Это все смешно, конечно. Я – жесткая антисоветчица, я рада тому, что эта жуткая громадина рухнула, но я же еще, – и тут она засмеялась, – но я же еще и писатель! Пускай пока с твоей помощью. Значит, я должна уметь сочувствовать даже такому не очень хорошему человеку, даже такому, может быть, совсем плохому человеку, как Алеша Перегудов. Разве нет?

– Да, да, – кивал Игнат.

– Ну вот. А удача потому, что милиция тут же его отправила в Склифосовского. А оттуда уже повезли в Кунцево, в Четвертую управу. Если бы не менты, он бы умер на тротуаре в течение получаса.

– А так?

– А так прожил еще какое-то время. Но уже не работал. Этот газ, которым ему дали чуточку подышать, этот газ разрушает структуры долговременной памяти. Когда Оля говорила с врачом, он ей прямо сказал: «Жить будет, и общаться будет, и телевизор смотреть будет, и даже в магазин ходить будет, покупки делать и сдачу приносить, но это все». Правда, врачи это списали на травму. Было маленькое моральное утешение: Алексей Перегудов становился похож на академика Ландау, который тоже после травмы не смог работать и последние годы прожил тоскливо и пусто. Эта мысль очень нравилась Римме Александровне. Эта мысль помогла ей достойно перенести несчастье.

Ведь Алексей и на самом деле был если и не так чтобы совсем великий, как Ландау, но все равно очень талантливый. А в своей узкой области – почти гениальный. Он должен был получить Ленинскую премию за свои паразитарные антенны. Так говорила Генриетта Михайловна. Обещали дать в девяносто втором году. Но в девяносто первом – сам помнишь, что случилось. Уже не до премий было.

Хотя это только одна версия.

По другой версии, труп Алексея нашли в автомобиле «Москвич» старой модели, который стоял на обочине проселочной дороги где-то за Волоколамском. По третьей версии, его уволил лично Олег Беляков, последний зав Оборонным отделом ЦК КПСС, по представлению начальника советской разведки генерала Шебаршина, но он жил еще довольно долго, чуть ли не до пятнадцатого года. По четвертой версии, он уволился сам в звании генерал-майора, но потом довольно быстро спился и умер. Остальные версии и вовсе сущий бред. Типа того, что он был выкраден англичанами, там его не допустили до секретной работы, но платили большую пенсию, и он стал видным масоном. Но все это совершенная чепуха. Я точно знаю, что в девяносто четвертом он еще был жив, а в девяносто седьмом году его уже не было на свете, а Оля осталась вдовой. Это неважно прежде всего потому, что три четверти оборонки рухнуло, и Лаборатория Восемь в том числе. Ты знаешь, что теперь на месте Межведомственного управления специальных разработок?

– Что? – спросил Игнат.

– А то ты сам не догадался! Бизнес-центр с элитными апартаментами и подземным паркингом. Хочешь, съездим поглядим? Там хорошие рестораны.

– Не хочу, – сказал он.

Эпилог. Юля

Игнат проговорился, что взял эту квартиру – в которой они с Юлей работали – в ипотеку. У него были какие-то деньги плюс уже полгода такая бешеная зарплата. Поэтому он взял заем у «Сбербанка». А квартира ему нравится. Маленькая, но хорошая. И от метро «Беляево» ровно один километр, он по карте посмотрел пешеходный маршрут. Пятнадцать минут не торопясь.

– Хорошая, – сказала Юля. – Мне тоже тут нравится. Сколько ты должен?

– Четыре миллиона семьсот тысяч, – сказал Игнат. – На сегодняшний день.

– А мы уже почти закончили, – сказала она. – Тоска-печаль.

В следующий раз Юля принесла сумку. Поставила ее на пол перед диваном.

– Деньги до инкассации, – объяснила она. – Наверное, я нехорошо поступила. Взяла чужое. Но оно пока неучтенное. Логико-философская задача: если человек знает, что у него сто миллиардов или сто рублей, без разницы, то взять хотя бы рубль – это кража. У этого человека украли рубль его денег. Но если человек сам не знает, сколько в этой куче? Там на глазок миллионов полтораста или двести. Он инкассирует только вечером. Вот сколько он насчитает, столько и будет его денег. Давай и мы с тобой посчитаем. Я тебя только об одном прошу и умоляю: молчи. Слов не говори. Никаких. Ты меня очень огорчишь, если будешь говорить всякие слова и делать разные жесты руками. Или мимику с выражением глаз. Веди себя тихо и помогай считать.

Она вывалила содержимое сумки на ковер.

Там были в основном рыже-красные пятерки, но встречались и зеленоватые тысячные. Было похоже на кучу осенних листьев, когда их сгребаешь на даче. Куча была сравнительно небольшая. Насчитали три миллиона с мелочью, так сказать. Три миллиона сто двадцать три тысячи.

Другие два миллиона Юля вытащила из кармана. Две пачки пятитысячных, стянутые резинками.

– По двести граммов – объяснила она. – Миллион весит двести граммов. Смешно, правда? А кило красненьких – это пять лимонов. Вот.

– Четыреста с чем-то сдачи, – сказал Игнат.

– Оставь, сдачи не надо. – Она коротко и криво засмеялась. Наверное, ей тоже было не по себе. – Когда пойдешь платить?

– Не знаю. Завтра, наверное.

– Нет уж, – сказала Юля. – Сегодня. Поедем вместе.

– А что я скажу, если меня спросят, откуда у меня деньги? – забеспокоился Игнат.

– Скажешь: тетя подарила.

– Какая тетя?

– Я! – захохотала Юля, но потом замолчала, как выключили.

Сели в ее машину. Поехали в банк, это было совсем рядом, на улице Введенского, и внесли деньги. Шесть тысячерублевых бумажек не приняли – слишком замусленные и заклеенные крестом. Кассирша предложила написать заявление на обмен, то есть на экспертизу. Игнату стало страшно. Вдруг… черт его знает, что – а вдруг? Юля сказала: «Да ладно, да бог с ним!» Кассирша сунула их в лоточек обратно, а Игнат достал другие купюры, специально нашел поновее.

– Спасибо, – сказал Игнат, когда они вышли из банка и пошли к машине.

– Вот когда от фирмы получишь подтверждение и все бумаги на собственность, тогда и скажешь.

– Все равно спасибо.

– Да, – сказала она. – Простое русское мерси. Ладно, пожалуйста, не за что. Вернемся, еще поработаем.

Вернулись.

– Я почему-то страшно устала, – сказала она, когда они снова расселись по своим привычным местам Юля – на диван, Игнат – за письменный стол. – Я понимаю, сейчас будет самое легкое и приятное дело, редактура, шлифовка, ловля блох… Но я просто немыслимо устала. Поехали отсюда.

– Поехали. А куда?

– Давай я покажу тебе эту квартиру. Про которую наш роман. В этом самом доме. Это совершенно реальный дом.

– Я знаю, – сказал Игнат.

– Ты там был? – Она слегка встревожилась.

– Я там раза три уже был. Не внутри, конечно, кто меня пустит. Ходил вокруг, читал мемориальные доски. А мы к кому-то в гости?

– Да нет, какие гости! – на ходу врала Юля. – Там сдается пара шикарных квартир, что-то вроде «апартаменты посуточно», в общем, ключи уже у меня.

– Здорово, – говорил Игнат, сидя в кресле в гостиной и осматриваясь. – Все как ты рассказывала. Двери, стены и даже часы. Хорошо, наверное, что эта экскурсия у нас получилась в конце, а не в начале. А то было бы труднее сочинять. Мне так кажется. Ну что ж, поздравим друг друга. Мы почти закончили. То есть ты, ты, конечно, только ты. Честно говорю, я не мог даже представить себе, что ты такая талантливая.

– Ну зачем так, – сказала Юля. – Я, конечно, способная девушка, но без тебя ничего бы не было… И без Виктора Яковлевича Риттера тоже, это же он тебя назначил, и читал, и советовал. И без Бориса Аркадьевича, который дал денег.

– Тогда пожми мне руку, если все так официально.

– Spasibo, tovarisch! – Юля встала с дивана, подошла к нему, сунула руку дощечкой. Потом чмокнула его в щеку. Села назад. – Ну, давай какое-то заключительное слово, что ли. Ты же у нас за старшего.

– Хорошо. Попробую. Итак, роман дописан. Мы подвязали все ниточки. Мы раскрыли вроде бы случайные узы и связи. Ах-ах, не может быть, за Риммочкой ухаживал Коля Колдунов! Ох-ох, Мариночка Капустина на самом деле старшая сестра Ярослава Смоляка! Вроде бы случайные, но на самом деле глубоко закономерные связи между семьями Перегудовых и Алабиных. Закономерные – потому что так бывает, когда в новой стране создается новое «высшее общество». Все жадно женятся на своих мальчиках и девочках, и тут, наверное, бедняга Миша Татарников прав… Хотя все это нам, демократам, довольно противно. Хотя и сейчас олигархи женятся на дочках министров.

– Вам, демократам, это противно, потому что вы на периферии процесса, – засмеялась Юля. – Потому что вы не олигархи и не дочки министров.

– Наверное, – спокойно сказал Игнат. – Я-то уж точно ничья не дочка. В общем, Алабин под именем Гиткина умер в престарелом доме, какая-то младшая подружка покойной Тани Капустиной все мечтает раскрыть фальсификацию, доказать, что картинки Гиткина на фанере на самом деле писал Алабин, но, боюсь, у нее ни черта не выйдет, потому что, если картинку уже пять раз перепродали на серьезном аукционе, она становится бесспорно подлинной.

– Бычкова мы забыли, – сказала Юля.

– Я о нем думал, – сказал Игнат. – Два варианта. Сознательный рабочий Алексей Бычков, пожилой, но еще не на пенсии, вместе с женой Аней поехали в Новочеркасск, на свадьбу к дочери Аниной двоюродной сестры. Свадьба была назначена на субботу, второе июня тысяча девятьсот шестьдесят второго года. Приехали за неделю. На электровозном заводе началась забастовка. Рабочие и просто зеваки толпою пошли к горкому партии. Бычков пошел вместе со всеми и получил пулю в числе двух-трех десятков убитых. Его вместе со всеми тайно похоронили. Аня пыталась разыскать его могилу, бегала по инстанциям, писала письма, в конце концов попала в психбольницу, где умерла через несколько лет.

– Второй вариант?

– Бычков попал в аварию, тяжелая травма головы, потом Аня умерла, и его отправили в дом престарелых. Тот, где потом оказался Алабин, выдававший себя за Гиткина. Бычков, как мы помним, прекрасно знал обоих, но он уже едва узнавал людей, санитарку путал с покойной Аней, а завхоза – с товарищем Кагановичем.

– Тебе что больше нравится? – спросила Юля.

– Если честно, то ничего, – сказал Игнат. – Понимаешь, как-то слишком романно, слишком уж все ниточки подвязаны. Мне кажется, что какие-то фигуры должны просто исчезать из рассказа.

– Правильно, – сказала Юля, подумав совсем чуть-чуть. – Ну, что там дальше?

– Дальше. Лаборатория Восемь упразднена в ходе общего свертывания оборонки, на месте Межведомственного управления специальных разработок построили бизнес-центр с элитными апартаментами и подземным паркингом… Алексей Перегудов в середине девяностых помер от тоски и безделья. Не исключено, что даже спился. Зато на доме повесили табличку с именем академика Казимира Яновича Забело-Леховского. Проект «Последний адрес».

– Да? – сказала Юля.

– Да. А ты не обратила внимания? Висит! Она очень маленькая. Эти таблички меньше писчего листа. Но все-таки. Там, правда, написаны даты жизни тысяча восемьсот восьмидесятый – тысяча девятьсот тридцать четвертый, но мы-то знаем, куда он делся на самом деле.

– Какая разница? – сказала Юля. – Его расстреляли в пятьдесят втором.

– Ну все-таки, сколько там получается… Восемнадцать лет жизни! Все-таки в семьдесят два, а не в пятьдесят четыре!

– Ага. Спасибо партии и лично товарищу Сталину.

– Да ладно тебе! Я просто сказал. Для точности. Ну, вот и всё.

– Всё, – кивнула она.

– Нет, не совсем всё! – сказал Игнат. – Очень даже не совсем! Помнишь, ты говорила, что не любишь детей. А ведь ты правду сказала! И это сразу видно по тексту.

– Да ну?

– А вот и не ну. Всё про всех известно, всё про всех написано, кроме ребеночка Тони Перегудовой, которого ей сделал Ярослав Диомидович на старости лет. А ведь как Алеша ее уговаривал сохранить! И Оле намекал, что, дескать, помочь надо, это все-таки твой как бы племянник. И Оля вроде согласилась, сказала ему: «Конечно, поможем». А потом – молчок. Что там с Тоней, родила, нет – все как-то провалилось. То есть тебе детская тема совсем не интересна.

– Мне детская тема не интересна ни капельки, – подтвердила Юля. – Но, если тебе интересно, могу рассказать. Пожалуйста. Родилась девочка. В марте восемьдесят пятого.

– Назвали Перестройкой, – засмеялся Игнат.

– Типа того. Хотя нет. Перестройка – это уже восемьдесят седьмой. Ну неважно. Родилась девочка. Мама ее, то есть Тоня, Перегудова Антонина Сергеевна, умерла родами, как говорили в старину. От эклампсии. Куда девочку девать? Папы у нее нет, умер, как ты помнишь, четырнадцатого сентября тысяча девятьсот восемьдесят четвертого года. Бабушка – баба Валя, мать Тони и первая жена министра Перегудова – жива, но старая и болеет. Остаются Алексей и Оля. Тут, правда, появляется Таня Капустина. Тоже, кстати, совсем немолодая, ей в тридцать восьмом – почти двадцать лет, то есть она девятнадцатого года. Считай, сколько ей в восемьдесят пятом? Шестьдесят шесть! Но все-таки тётя. Хотя и сводная, если можно так выразиться. Потому что ее мачеха, Марина, первая любовь художника Алабина – старшая сестра Ярослава Диомидовича Смоляка. Марина Смоляк. Но мало того, Таня Капустина – дочь вот этого арестованного и погибшего архитектора Капустина и художницы Леонтины Карасевич, которая бабушка Генриетты Михайловны, которая мама Оли. Вот уж точно седьмая вода на киселе. Но хоть что-то! Я же говорила, что иногда седьмая вода на киселе срабатывает. И эта самая Таня Капустина вдвоем с бабой Валей как-то волокут девочку. После смерти Марины и исчезновения Алабина Таня Капустина с какой-то младшей подружкой осталась жить вот в этом доме. Вот в этом самом! – Юля постучала ногой по паркету, а рукой по стене. – Потому что, как ты помнишь, после смерти Марины Алабин попросил переселить его в маленькую квартиру в этом же доме. Получил квартиру над аркой, то есть сбоку арки, две комнаты и кухня… А в его квартиру въехал молодой сталинский министр Сергей Перегудов, как ты тоже, я надеюсь, помнишь.

– Помню, – сказал Игнат.

Он уже устал от этого перечисления.

Но Юля продолжала.

– Значит, потому что они жили в одном доме, поэтому девочка иногда бывала в гостях у дяди Алеши и тети Оли. Потом дядя Алеша умер. Тетя Оля осталась совсем одна в этой громадной квартире, потому что Римма Александровна и Генриетта Михайловна умерли еще раньше, сначала первая, потом вторая. А детей у Оли с Алешей не было.

– Почему, кстати?

– Оля сделала аборт. При первой же беременности. А потом не получалось. Что-то там лишнее соскоблили. Но и хорошо. Она до конца не верила, что Алёша – сын Ярослава Диомидовича. То есть не верила, что она – не сестра Алёши. То есть она боялась, что она все-таки его сестра.

– А зачем она тогда с ним связалась? Зачем вышла за него замуж?

– Любовь, – сказала Юля. – Уж сколько мы с тобой о любви говорим, а ты всё никак не поймешь ничего. Любовь, любовь, любовь. Первая и на всю жизнь. Она с тринадцати лет никого больше не любила и не хотела. Только о нем и мечтала. Почти десять лет влюбленности, безответной и, главное, безысходной. Инцест! Кошмар, ужас и трагедия. Она с тоской думала, как в конце концов выйдет замуж за нелюбимого и будет тупо рожать и тупо варить кофе… И вдруг все перевернулось! И он назавтра приезжает за ней. Принц на черной «Волге»! Пошло звучит, да? Но ничего. Зато правда.

– Опять про девочку забыли, – сказал Игнат. – Говорю же, не любишь ты детей!

– Ну просто терпеть не могу! – сказала Юля. – Итак, девочка некоторое время жила у тети Оли Карасевич, незаконной дочери министра Перегудова и вдовы без пяти минут академика и генконструктора Алеши, нашего с тобой любимого героя. Тетя Оля была довольно средняя художница-прикладница, колечки и брошки. Даже не средняя, а заурядная, она тогда, в восемьдесят четвертом году, в возрасте двадцать два года, всё правильно про себя поняла и сказала. Она была неплохая в общем и целом… Зато она умела очень мощно молчать. При этом совсем не злая, нет… Но девочка иногда пугалась. Придя домой из школы, она слышала это молчание, оно напирало на нее, как тяжелые и низкие удары барабана в оркестре, которые давят на грудь, на сердце, не дают ему биться свободно. Тетя Оля молчала волной, из своей спальни через гостиную в холл, где девочка ставила портфель на приступочку у вешалки и снимала сапоги, – и это значило, что девочка не сполоснула чашку после завтрака. Или сполоснула, но не поставила на сушилку. И это правильно, ибо только моральные уроды не моют за собой чашки и не ставят их на сушилку. Кстати, спальня у тети Оли, после смерти Алеши и Риммы Александровны, была в кабинете. Она спала на том самом диване, на котором Алеша в семьдесят пятом году первый раз трахнул Лизу, свою первую жену. И на котором потом спала Римма Александровна. А до этого – спал министр Перегудов, убегая из спальни своей жены, которая была вон там! – Юля показала рукой в распахнутую стеклянную дверь и направо.

– Да, – сказал Игнат. – Да, ты показывала.

– В принципе также невозможно исключить, что в какие-то дни, когда Римма Александровна отправлялась с сыном на курорт – мы же помним, что иногда на курорт с сыном ездил министр Перегудов, так что, наверное, Алеша когда-то ездил только с мамой, – так вот, в такие дни, не исключено, к Перегудову приходила Генриетта Михайловна. Так что вот какой замечательный диван. Но одно я могу гарантировать: что художник Алабин с женой Аней на нем не спали. У них была большая двуспальная кровать. Металлическая. С двумя спинками.

– Где девочка? – закричал Игнат. – За что ты ее так ненавидишь, что все время забываешь, все время от нее отвлекаешься?

– Сама не знаю! – Юля развела руками. – Девочка, девочка, девочка… Да. Потом девочка подросла и уехала учиться в другой город. Недалеко от Москвы. Девочка получилась красивая, стройная, умная, способная к иностранным языкам и спорту. Научилась быстро соображать, никогда не уставать и всегда улыбаться. В Москву не возвращалась. В Москве была приватизация, и у нее не оказалось никакой недвижимости. Баба Валя завещала свою квартиру церкви, а для тети Тани и тети Оли она была вообще никто. Девочка работала в городской газете, научилась редактировать тексты; ее хвалили. Иногда даже сама писала статьи. Интервью брала у интересных людей. У начальника областной налоговой службы, например. Или у инвестора, который приехал к ним в город и пообещал оживить завод, совсем рухнувший в девяностые годы. Даже вела передачи на местном кабельном телевидении. Вот так и замуж вышла, прямо сразу и очень удачно.

– Слушай, как ты всё про нее знаешь.

– Я же писатель! – засмеялась Юля. – Я пишу роман! Вернее, уже написала. Ты же сам говорил – писатель о своих героях должен знать всё. А потом девочка, уже с большими деньгами, пришла к тете Оле и сказала: «Я покупаю твою квартиру. Давай, тетя Оля, не корчи из себя обедневшую княгиню. Я тебе дам столько денег, что ты купишь себе шикарную двухкомнатную на “Аэропорте”, я уже подобрала, улица Черняховского, дом четыре, соображай! Писательский дом! Тоже с мемориальными досками! И еще у тебя, тетя моя Оля, останется крупный запас на черный день…» Так всё и вышло. Тетя Оля живет – не тужит, ей всего пятьдесят шесть лет, она всё гнет на горелке мельхиор, делает колечки и браслеты, даже продает кое-что, даже раз в год что-то выставляет и даже потрахивается помаленьку, у нее есть целых два друга, оба художники… Там бывают такие сцены ревности! Просто жуть! С вызовом «скорой помощи». Но страдают, хватаются за сердце и падают с гипертоническим кризом – пожилые ревнивцы, а тете Оле хоть бы что. Знаешь, Игнаша, вот такие трепетные, одаренные, бурно и трагически влюбленные девочки – они потом вырастают в холодных расчетливых теток. Даже не то чтобы холодных, это обидное слово, тетя Оля не такая. Тут другое. Просто она рациональная на сто процентов, вот и всё. Это не плохо. Наверное, это даже хорошо. С ней можно нормально общаться. Она понимает обращенную к ней речь и доступна убеждению. И это очень много! Девочка иногда её навещает, раз в два-три месяца примерно. Приносит корзинку фруктов и хороший коньяк. Они выпивают по рюмочке, болтают полчаса. Тетя Оля считает, что самоотверженно вырастила и воспитала девочку-сиротку. Типа как бы отчасти благодетельница. Девочка не возражает.

– Какая крутая девочка, – сказал Игнат. – Она мне нравится! А где она теперь?

– Ты совсем дурак?

– Что?

– Включи соображаловку, – громко и злобно сказала Юля.

– А?

– Ты не спросил, как девочку зовут!

– Как? – прошептал Игнат.

– Угадай! – прорычала Юля, обнажив зубы.

– Нет… – сказал он. – Нет, нет!

– Нет, да! Да! Да!

Она выдохнула. Раскинула руки. Вытерла лоб ладонью, а потом вытерла ладонь об диван.

– Господи, как я устала. Кто бы знал… – сказала она.

– Юля, я тебя люблю, – сказал Игнат. – Я правда тебя люблю.

Встал с кресла, подошел к ней, протянул к ней руки, приглашая встать и обняться. Она хлестко ударила его по руке:

– Только дотронься!

– Я тебя очень люблю… – вполголоса сказал он.

– Сюда! – заорала Юля.

Где-то в коридоре щелкнула задвижка, и комнату ворвался коротко стриженный мужик лет сорока пяти, а на поводке у него рычал и пенил оскаленные зубы здоровенный стаффорд.

– На пол! – скомандовал мужик.

Собака напрыгнула на Игната и сбила его с ног.

– Лицом вниз! – говорил мужик. – Руки в стороны. Джей! Стеречь!

Собака села рядом, наступив лапой на руку Игната.

– Боря, – сказала Юля мужику. – Найди в кладовке чего-нибудь. Типа старый плед. Подстели под него. Пусть Джей стережет, пока он не обоссытся. Плед, чтоб он паркет не попортил. А потом выволоки его наружу и проводи до улицы. Пусть он домой бежит обоссатый. Плед выкинь в мусорку во дворе. Понял? Ладно, всё, я пошла. Потом наберешь мне.

Встала и двинулась к двери.

Вместе с ней исчезли мужик и собака.

Игнат похлопал глазами. Юля поднималась с дивана ему навстречу.

– Поцелуй меня, – сказала она.

– А где собака? – прошептал он.

– Какая собака? – спросила она в ответ, обнимая его. – Где? Ты что? Тебе что-то приснилось? Не бойся… Поцелуй меня, обними меня, сделай мне сладко, сделай мне больно, в последний раз.

– Я не хочу в последний!

– Придется, мой хороший, придется…

Зазвонил телефон у нее в сумочке.

Она засмеялась:

– Как пишут в плохих романах, «но тут зазвонил телефон!» Прости, это муж. Да, слушаю. Да, в квартире. Что? Что-что? Ага. Ладно, будем разбираться. Нет, что ты, я не волнуюсь. И ты не волнуйся. Пока. Да, да. Пока. – Она нажала отбой. – Муж мне звонит раз в год, наверное. Если что-то на самом деле важное. Интересный фокус отмочил твой старый учитель писатель Риттер! – оскалилась она. – Отрывок из моего романа он напечатал в журнале «Знамя»!

– Из нашего романа, – вдруг сказал Игнат.

– Нет, из моего!

– Тебя не поймешь. Только что ты говорила, что без меня и Виктора Яковлевича ничего бы не вышло… А теперь все присваиваешь. А вдруг он напечатал именно тот кусочек, который он сам написал?

– Мы же обо всем договорились! – возмутилась Юля. – Ты что?

– Договорились, конечно, договорились! – иронично кивнул Игнат, вдруг обозлившись на всё на свете.

Обидно было, что Юля прервала объятия, и особенно был обиден ее рассказ. Он почувствовал, что его обманули, что его целых полгода обманывали. Ему казалось: если бы он знал, кто такая Юля на самом деле, что она одновременно и сестра, и племянница Алексея Перегудова и что вот это – та самая квартира, то весь роман сочинялся бы по-другому, и вообще всё было бы по-другому. Он не знал, что именно «всё» и как именно «по-другому», но с ощущением обманутости ничего не мог поделать.

Еще он немного злился на Риттера, который втянул его в это дело. И даже на Бориса Аркадьевича Бубнова, хотя тот платил ему огромную зарплату, и еще Юля заплатила за его ипотеку из мужниных денег. Все кругом благодетели и меценаты, все кругом в своем праве, а всё равно тошнит. Именно потому, что они такие добрые, щедрые и имеют право. Игнат вспомнил, как он захотел наказать Юлю после поездки на дачу Сталина. Ей нравятся негодяи? Прекрасно. Попробуем.

– Договорились, договорились, – повторил он. – А покажи-ка мне договор.

Он знал, что никакого письменного договора не было.

– Ой-ой-ой! – жалостливо пропела Юля. – Какие мы бедненькие, глупенькие лохи! Как нас с Борисом Аркадьевичем два писателя развели. Что ж делать-то? – и уже другим голосом сказала: – Придется разбираться.

– Вперед, – сказал Игнат и встал с кресла.

– И ты меня не обнимешь на прощание?

– Нет.

– Жестокий! – сказала Юля. – Я сейчас повешусь, пожалуй. Дай мне веревочку. Пойди в кладовку, найди. Это бывшая Алешина комната. А раньше – Васина мастерская, понял? Принеси веревочку и помоги привязать к люстре. И отодвинь ковер. И тащи стул из столовой.

Снова зазвонил телефон.

– Опять муж, – сказала Юля. – С ума сойти, сколько можно. Да? Что? Ого. Ну ладно. Пока.

Игнат посмотрел на Юлю, и в голове у него все опять перевернулось.

– Прости меня, – сказал он. – При чем тут договор, авторство… Чепуха. Мне ничего не надо. Я был счастлив дружить с тобой. Мне жалко, что все закончилось. Спасибо. Я пойду.

– Нет, погоди! – сказала Юля, загородив дверь. – Приедет Борис Аркадьевич, он привезет Риттера. Будем разбираться.

– Скоро они приедут?

– Не знаю. Придется подождать. Давай пока тихонько поцелуемся.

– Давай, – вздохнул Игнат. – Но только просто поцелуемся, и всё.

– Ты как будто девушка, – сказала Юля. – Обыкновенно так девушки говорят. Вернее, говорили когда-то…

Тем временем Борис Аркадьевич приехал к Риттеру.

«Это очень смешно, – подумал Риттер, – Бубнов приехал ко мне разбираться. Наверное, он хочет быть страшным, грозным, опасным. У него расстегнут пиджак, и видно, что под мышкой в плетеной кобуре висит пистолет. А в руке у него широкий черный поводок с золотыми звездами и злой стаффордширский терьер лает, хрипит и показывает зубы».

– Чего тебе надо? – легким голосом спросил Риттер.

– Господин Риттер, вы нарушили договор. Почему вы со мной на «ты»?

– Потому что ты – моя выдумка. Наверное, последняя. А сейчас посмотри на себя. Твой грозный стаффордшир старый и беззубый, пистолет рассверлен, руки дряблые, ты ничего не можешь, тебе не сорок пять, а восемьдесят один. Потому что я начал сочинять этот роман чуть ли не в восьмидесятом году.

Бубнов! Тебе тогда было сорок пять. Смешно, но ты был старше меня! Мне было почти тридцать. И я любил одну девочку. Я ее долго любил. Она что-то тянула. Не хотела за меня замуж. Хотя я увел ее у другого, у хорошего, но совсем бестолкового мальчика, я даже удивился, как она, такая умная и трезвая, вообще могла с ним пробыть больше недели. Но она с ним пробыла год, наверное. Помрачение, опьянение, наркотик – она потом рассказала. Кофе, сигареты и Мандельштам. Курево до синевы и стихи до полуночи. Полный мрак, хотя любви выше макушки. Но ни копейки. Я был лучше этого мальчика, я тоже знал много стихов, и у меня была хорошая работа. Я приезжал к ней в Тверь. Она там жила, работала в городской газете. Но за меня тоже почему-то не хотела идти. Сейчас я вдруг подумал, что я для нее стал ступенькой к еще большей трезвости, к еще большему уважению себя самой. Может быть, она видела в себе какие-то серьезные возможности, таланты – и сомневалась, что я смогу стать ее другом и спутником на всю жизнь. Уж не знаю почему. Но – имела право. Это ведь ее жизнь.

И вот ей стало двадцать шесть. Она ушла от меня – я не знаю, куда, к кому и почему… Просто один раз я позвонил ей в Тверь и сказал: «Я в субботу приеду», а она сказала: «Не надо». И честно объяснила: «Я выхожу замуж».

Вот я и придумал, сочинил какого-то сильного, удачливого, успешного, красивого, богатого – хотя в те годы слово «богатый» было не так важно, как сейчас…

Потому что я не мог вместить в голову, что она ушла от меня просто так. Просто разлюбила. Просто полюбила другого мужчину, такого же, как я, но чуточку для нее лучше. Мне непременно нужно было, чтоб она меня на кого-то променяла. Но не на такого, который кофе и Мандельштам, а богатого. Чтоб «ушла на деньги», как говорилось в нашей – в нашей с тобой! – молодости. Зачем мне это было нужно? Наверное, моя старинная, детская и особенно подростковая привычка к унижению. Привычка получать боль и радость от унижения, от того, что я беден, дешево и поношенно одет, ребята из больших домов, дети больших людей, не хотят со мной дружить. Это горько, но это и сладко. Потому что это привычное ощущение себя. Идентичность, извини за выражение. Doleo, ergo sum. Мне больно, я страдаю – следовательно, я существую.

Я придумал, что она ушла к тебе. Мне нужно было, чтоб ты был не просто лучше, богаче, значительнее меня, но и старше тоже. Самое простое, самое детско-подростковое понятие о значительности – «он старше!». Старше меня на пятнадцать, а ее на восемнадцать, кажется, лет. Trophy wife, «трофейная жена»? Пусть так.

Ну а теперь ты стар, дряхл и ни на что не годен. Мне шестьдесят шесть. Тебе восемьдесят один. Посмотри на себя.

– Я ничего не вижу, – сказал Бубнов. Зеркала в комнате не было, и он посмотрел на свои руки, живот, ноги. – Я, кажется, нормально выгляжу…

– Со стороны видней. Твоя собака умерла, ты видишь? Давно умерла. Как это про собак – сдохла, пала! Дерни за поводок. Ну, давай, смелее! Она даже не воняет, она давно превратилась в засохший кожаный мешок с костями, с него лезет шерсть, мне придется брать пылесос и чистить ковер…

– Или звать домработницу?

– Или звать домработницу, – усмехнулся Риттер. – Почему ты перебиваешь? Тебе на самом деле на все наплевать, или это в тебе старческое? Склероз? Ты отвлекаешься на мелочи, ты маразматик. Ты опять забыл, сколько тебе лет?

– А она? А ей сколько лет?

– Мы с ней разберемся.

– Нет, скажи, сколько ей на самом деле лет! – крикнул Бубнов.

– А зачем тебе? Жалкий человек, несчастный человек. Неужели тебе больше не о чем спросить? Тебе же осталось совсем чуть-чуть! Лучше спроси, зачем ты жил, какой смысл твоей жизни? Кто был твоим отцом? Куда делась твоя мама? Что лежало в той коробочке, куда тебе не велели заглядывать, а потом коробочка пропала? А ты спрашиваешь, сколько лет твоей жене… Зачем тебе?

– Потому что я ее люблю!

– Врешь! Врешь! – сказал Риттер. – Вот ты и проговорился! Тебе важно, чтоб она была молоденькая! Ты не ее любишь, а такой вот сексуальный трофей!

– Ты ничего не понимаешь в любви!

– Да получше тебя. Сколько ей лет? Ну, посчитай! Двадцать шесть плюс тридцать семь итого шестьдесят три… а тебе восемьдесят один! Не плачь.

– Поехали туда, к ней, – сказал Бубнов. – Разберемся.

Приехали.

К тому времени Юля и Игнат уже успели и нацеловаться, и еще кое-что. Так, слегка, немножко. Они уже оделись и сидели на диване, по разные его концы, и смотрели друг на друга.

Риттер и Бубнов сели в кресла, напротив них

– Простите, что я напечатал этот кусочек, – сказал Риттер. – Там всего тринадцать с чем-то тысяч знаков, около трети листа. Кроме того, это текст, который я написал целиком. Не будем вдаваться в правовые штучки. Хотите – я напишу опровержение.

– Хотим? – спросил Бубнов у Юли.

– Простим, – сказала она. – Если Виктор Яковлевич ни на что более не претендует и дает нам честное слово. Мы верим без расписок.

– Не претендую и даю честное слово, – сказал Риттер.

– Хорошо, – сказал Бубнов. – А теперь самое главное. Буду краток. Я оплатил этот роман. Довольно дорого. Я тут посчитал: даже если это будет самый-рассамый бестселлер и даже получит какую-нибудь премию, он все равно не окупится той суммой, которую я на него истратил. Сколько я вам заплатил, господин Щеглов? Полгода по восемьсот евро в неделю, а три недели и по тысяче двести, это выходит полтора миллиона рублей с хвостиком. Плюс еще пять миллионов с лишним.

– Какие еще пять миллионов? – Юля подняла брови.

– Ой, ой, ой! – смешно захныкал Бубнов. – Что я, не видел? Всё я видел. Но я добрый. Но не вообще, конечно, еще чего. – Он посмотрел на Риттера и Игната Щеглова. – А только к тебе, моя любимая жена.

– Ты добрый, – вздохнула Юля.

– То есть почти семь миллионов рублей, – сказал Бубнов. – Считаем обратно. Сто тысяч евро. Или сто двадцать две тысячи долларов. Да ни на каком Западе таких гонораров нет! Особенно для первого произведения начинающего писателя! Значит, роман – мой. Вы можете философствовать хоть целый месяц, что-то мне доказывать, но это будет либо лживая софистика, либо наивные фантазии. Я купил этот текст. Вместе с авторскими правами. Ну. – Он обратился к Юле. – Что ты мне скажешь?

– Давай так, – сказала она. – Роман взамен меня.

– Что-что? – Бубнов даже не понял. – Кто-то тут сошел с ума.

– Погодите, – сказал Риттер. – Юля. Выйдем на минутку. Вы не возразите, господин Бубнов?

– Возражу! Разговаривайте здесь.

Но Юля вскочила и выбежала в коридор. Риттер поднялся с кресла, развел руками и вышел вслед за нею.

Они сидели на кухне.

Юле было шестьдесят три года. Она заметно располнела. Сетка глубоких морщин иссекала ее шею, спускаясь к груди. На груди были особенно некрасивые рубчики. Кольца сильно врезались в пухлые пальцы. Ногти были тусклые и слоились, коричневая крупа была на тыльной стороне ладоней. Волосы были пего-седые. Сквозь тонкую кожу дорогих туфель были видны выпирающие подагрические косточки.

– Это ужасно, – сказала она, глядя на свои руки. – Я старая и гадкая, да? Я тебе отвратительна да?

– Я тебя люблю, – сказал Риттер. – Как тридцать семь лет назад.

– Я тебя, наверное, тоже. Но ничего не сделаешь.

– Зачем ты меня бросила? – спросил он. – Почему не захотела за меня замуж?

– Я знала, что у тебя есть кто-то в Москве. Какая-то высокая золотистая красотка. Мне как будто предлагалось с ней соревноваться. Ты приезжал ко мне в Тверь, а потом уезжал в Москву, а там была она. Это было невыносимо. Она была как будто главней меня. Почему так? Зачем она была тебе?

– Потому что я знал, что ты все равно меня бросишь.

– Почему? – спросила Юля.

– Я был для тебя мелковат. Вернее, так: мне казалось, что ты так думаешь обо мне. «Эх, хороший парень, да мелковат».

– Странные фантазии.

– Все равно. Ты бы все равно меня бросила.

– Ну, если бы ты не бросил эту золотистую красавицу, то конечно, бросила бы. Какая-то кадриль подлецов! – засмеялась Юля.

– Подлецов – это уж слишком! – возразил Риттер.

– Хорошо. Кадриль негодяев.

– Кадриль дураков… – сказал Риттер. – Встали. Пошли к ним.

Бубнов смотрел на Юлю, и ему казалось, что он это сон. Он укусил себя за палец. Не помогло. Тогда он встал, подбежал к двери, остановился, задыхаясь от резкого шага, потирая грудь. Из остекленного дверного переплета на него смотрел дряхлый старик, хотя хорошо одетый и ухоженный. Ярко-белые зубные протезы неприятно сверкали на его темном морщинистом лице.

– Будь великодушен, Бубнов, – сказал Риттер. – Отпусти ее к мальчику. Она сразу станет какая была. Снова молодая. Они будут жить в маленькой однокомнатной квартире на улице генерала Антонова, семь.

– Да пусть забирает всё! – захрипел Бубнов, валясь в кресло. – У меня сердце… Дайте что-нибудь, Юля, у тебя есть что-то от сердца… Бери всё, вот эту квартиру бери, живите, наслаждайтесь…

– Нет! – сказал Риттер. – Не надо. Не бойся, сердце сейчас отпустит. Вот, еще пять секунд. Всё. Полегчало? Полегчало. Ну и хорошо. Им не нужна такая квартира. Им пока хватит однокомнатной. А ты тоже помолодеешь, тебе снова станет сорок пять. Проживешь свою жизнь, а они – свою.

– Ага, – сказал Бубнов. – Он моложе ее года на четыре. Он ее бросит. Пусть она со мной останется старушкой. Раз я уже старик. Я ее люблю.

– Тебе восемьдесят один! Вдруг ты скоро умрешь? Она останется вдовой, без детей. Не будь таким эгоистом. Отпусти. Ты проживешь свою жизнь.

– Он точно ее не бросит? – упирался Бубнов.

– В любом случае это будет их жизнь. Пусть идут?

– Пусть идут. – Бубнов зажмурился. – Только пусть не прощаются.

– Идите, дети, – сказал Риттер. – Идите отсюда поскорей.

Игнат и Юля на цыпочках вышли из комнаты.

Щелкнул дверной замок.

– Ну и что мне теперь делать с этим романом? – спросил Бубнов.

– Да что хочешь. Ты же его купил. За сто тысяч евро! Ничего, что я на «ты»?

– Нормально. Но я уж, с вашего позволения, останусь на «вы». Про что хоть он? Я пока просмотрел так, по диагонали.

– Если по диагонали – это роман про две семьи и три трагедии при советской власти, про академика такого-то, художника сякого-то, министра этакого, про поддельные картинки и даже немножко про шпионов, – сказал Риттер. – Но если серьезно, то совсем не про это. И уж конечно, это не советский «Вишневый сад», не ностальгия по чему-то громадному, чудесному и красивому. Это роман про Юленьку. Про нашу с тобой любовь к ней. Да, всё это сидит в ее голове, все эти сплетения людей и событий, страстей и мыслей. Она очень талантлива. Но это не так важно… А может, это самое важное! Может, будь она пустышкой, дурочкой, просто красивой девочкой, мы с тобой не смогли бы ее полюбить. Бубнов! Я сделал Игната Щеглова вместо себя. То, что он чуть моложе ее, это тоже правильно. Когда у нас была любовь, я тоже чувствовал себя моложе ее. Помнишь, я только что говорил: «Главней – значит старше». А она для меня была главней меня. Но не в том дело. Игнат – это как бы я. Прости меня, но, когда он любил ее, я это чувствовал в своей квартире. Это было как чудо. Единственно, кого мне было жалко в эти мгновения, так это свою жену. Увы, это опять было наслаждение со стыдом и болью.

– Как она, кстати? – спросил Бубнов. – Как себя чувствует госпожа Риттер?

– Ну так, ничего, – покрутил головой Риттер. – Вроде неплохо, спасибо. Бубнов! Давай почитаем немецкий стишок? Генрих Гейне. Я буду читать, ты будешь повторять, а я – переводить.

– А вы на самом деле немец? Юля говорила.

Риттер чуть поколебался, но все-таки сказал:

– Нет, это псевдоним. Ну, давай.

„Sag’, wo ist dein schönes Liebchen,

– Заг во ист дайн шёнес либхен, – медленно повторил Бубнов.

– Скажи, где твоя прекрасная возлюбленная, Das du einst so schön besungen,

– Давайте вы будете сразу переводить? – попросил Бубнов.

– Ну ладно. Которую ты когда-то так красиво воспевал,

Als die zaubermächt’gen Flammen

Wunderbar dein Herz durchdrungen?“

Когда волшебное пламя

Чудесно пронизывало твое сердце?

Jene Flammen sind erloschen,

Und mein Herz ist kalt und trübe,

Und dies Büchlein ist die Urne

Mit der Asche meiner Liebe

Это пламя погасло,

Мое сердце – холодное и хмурое,

И эта книжечка – урна

С пеплом моей любви.

Вот так! – сказал Риттер. – Ты понял, Бубнов? Эта книга – урна с пеплом моей любви. И твоей тоже.

– Нет! – ответил Бубнов, доставая что-то из нагрудного кармана. – Вот вам урна! Для пепла моей книги. Нашей книги, если угодно. Нашей с вами, со мной и с нею.

Это была флешка.

– Хочешь скачать? Или выгрузить? Здесь есть компьютер, кстати? – спросил Риттер.

Бубнов прошел в кабинет, вернулся, на ходу раскрывая ноутбук.

– Не скачать и не выгрузить, – сказал он, вставляя флешку. – Совсем наоборот. Тут такая программа. Дикие деньги я за нее заплатил. Но оно того стоит. Чтобы выцепить этот файл из облака и вообще из интернета. Как только где появится в подключенном компе, тут же будет пойман и уничтожен.

– Хорошо, – сказал Риттер. – Включай.

– Уже включил, – сказал Бубнов.

* * *

Шмель летал над могилой Риттера и его жены на Введенском кладбище.

Шмель присел на лиловый цветок, уцепился лапками за нижний лепесток, сложил крылья и нырнул головой внутрь чашечки, и стебель цветка согнулся под его тяжестью, едва не вытряхнув шмеля, но шмель тут же заработал своими короткими прозрачными крылышками, создавая воздушную тягу, не давая цветку совсем опуститься в траву, и цветок то сгибался, то разгибался в такт работе шмелиного пропеллера, и жужжание шмеля стало отчетливо слышным, но вот шмель напился нектара и отлетел в сторону, цветок снова выпрямился, а звук шмеля потерялся среди дальнего гула автомобилей и лопотания осиновых листьев…

На невысоком гранитном памятнике было написано:

Риттер Виктор Яковлевич.

Риттер-Сотникова Елена Александровна.

– У тебя осталась хоть какая-то распечатка? – спросила Юля. – Хоть какие-то наброски?

– Нет. Ничего не осталось, – ответил Игнат. – Буквально ничего.

– Ну и не надо, – сказала Юля.

* * *

И ты, читатель, не перечитывай эту книгу.

Захлопни ее и не ставь на дальнюю полку, чтобы не было соблазна. Выброси. А лучше сожги. Ты случайно заглянул в нашу жизнь, как будто бы проходя по улице – в окно чужого дома. Не возвращайся, не подсматривай. Мы уже задернули занавески и ушли в дальние комнаты. Иди своей дорогой. Забудь.

11 марта 2018 г.

Примечания

1

Эта книжечка – урна

с пеплом моей любви.

Гейне

Content

Денис Драгунский
Автопортрет неизвестного

Действующие лица

Пролог. Риттер

Часть первая. Вечер памяти

Интермедия. Дача

Часть вторая. Васильки

Эпилог. Юля

Примечания