Михаил Кириллов

Врачебные уроки (Рассказы)

Сведения об авторе: Кириллов Михаил Михайлович – доктор медицинских наук, профессор Саратовского военно-медицинского института, Заслуженный врач России

Рецензенты: доктор медицинских наук, профессор, начальник кафедры терапии Саратовского военно-медицинского института В.К. Парфенюк;

Доктор медицинских наук, профессор, начальник кафедры психофизиологии Саратовского военно-медицинского института Д.А.Тимофеев;

Доктор медицинских наук, профессор, зав. кафедрой терапии усовершенствования врачей ММА им. И.М.Сеченова Т.А.Федорова

Предисловие

Предлагаемый читателю сборник рассказов – воспоминаний автобиографичен. В его основе многолетние наблюдения и раздумья автора, более 55 лет врачебного труда. Здесь и опыт войскового врача, и опыт клинической школы, опыт работы в госпитальном звене военно-медицинской службы, в клиниках, в горячих точках. Наиболее важную часть воспоминаний автора составляют его наблюдения, относящиеся к врачебной молодости. Сборник рассказов – последовательное и целенаправленное изложение врачебных уроков, своеобразная врачебная деонтология. В силу этого материалы сборника невольно носят назидательный характер.

Содержание рассказов представляет собой протест против искажений, которые вносит в последние годы в нравственную структуру врачевания рыночная система отношений между людьми, когда служение превращается в обслуживание.

Автор является последовательным интернационалистом.

Воспоминания, положенные в основу рассказов, много лет использовались в устной педагогической деятельности автора и прошли испытание временем и восприятием учеников.

Шестнадцать рассказов это шестнадцать страничек опыта врача и педагога. Они вносят необходимую и полезную преемственность в процесс профессионального воспитания современных врачей.

Профессор М.М.Кириллов

Первый больной

«Главное – смотреть!».

(Гиппократ)

«Врач – весь видение, весь – слух

и весь – мышление».

(Ксенофан. Китай, 500 лет до н. э.)

«Только думающие глаза способны видеть

(А.Микулин,1960– е годы)

«Видеть больного, а не учиться

по абстрактным моделям болезни».

(Е.М.Тареев)

После окончания Военно-медицинской академии им. С.М.Кирова в 1956 г. я прибыл в г. Рязань младшим врачом парашютно-десантного полка. Это было в начале августа. В кабинете старшего врача собрались офицеры медицинской и парашютно-десантной службы. В жизни полка стояло затишье: отпускное время.

Я, как положено, доложил старшему врачу о своем прибытии, ответил на вопросы, попросил дня три на устройство семьи, получил добро и уже собирался уходить, как меня спросили: «Водку пьешь?». Я немного растерялся, но ответил: «Не пью». Мне тихо, но уверенно было сказано: «Будешь пить». С этим напутствием я вышел из медпункта. Во дворе меня ждала моя 19-тилетняя жена с дочкой на руках.

Позже я понял, что перспектива с употреблением водки была вызвана необходимостью: многочасовые дежурства на прыжках в промокших валенках на аэродромном поле, открытом всем ветрам, требовали согревания, В этих случаях алюминиевая кружка с аптечным спиртом шла по кругу, и это позволяло сохранить здоровье. Алкоголиков среди врачей полка не было.

Полагалось представиться и командиру полка. Сел перед дверью его кабинета в штабе, ожидая своей очереди. Меня предупредили, что командир очень строг, даже суров. Якобы были случаи, когда в гневе он кулаком пробивал крышку письменного стола. Что мне было делать? Нельзя же было не идти. Постучал в дверь, вошел. Передо мной за столом, заваленном бумагами, сидел крепко сложенный полковник, в кителе, с волосами, подстриженными бобриком. Когда он поднял на меня глаза, я бодро, как учили, доложил, что такой-то прибыл для прохождения службы и т. д. Был я тогда 55-ти кг весом, не могучего телосложения. Лейтенантские погоны подчеркивали мою очевидную молодость. Командир хмуро посмотрел на меня и негромко, но требовательно спросил: «Прыгать хочешь?» (имелось в виду с парашютом). Дело в том, что врач, которого я сменял по должности, отказывался прыгать, ссылаясь на разные болезни. Это продолжалось долго, и для командования вопрос стоял весьма остро. Я, помедлив, ответил: «Нет». Брови у полковника поднялись, кулаки сжались, и он стал подниматься над столом. Я, выждав трехсекундную паузу (по Станиславскому), продолжил: «Не хочу, но буду, если надо». Командир грузно опустился на стул и облегченно сказал: «Ну, правильно: какой дурак хочет! А прыгать-то кому-то надо!» И, посмотрев на меня внимательно, он продолжил: «Молодец! Как это ты ловко завернул: не хочу, но буду. Это нам подходит! Иди, служи!» И я пошел в медпункт, как выяснилось, на 7 лет.

Так началась моя войсковая служба. А дней через десять я уже проводил свой первый самостоятельный амбулаторный прием.

В медпункте, размещенном в бараке, были большая и светлая амбулатория, покрашенная белилами, лазарет на 20 коек, небольшая перевязочная-операционная, зубоврачебный кабинет, аптека, комната для личного состава и кабинет старшего врача.

Для приема было отведено время с 17 до 19 часов (до ужина в столовой). Я пришел пораньше, надел халат, привел в порядок стол и медицинские книжки тех, кто записался на прием. Мне помогал санинструктор. Ровно в 17.00 я подошел к двери, чтобы пригласить первого больного на прием, но дверь в прихожую не открывалась. С большим трудом я вместе с моим помощником дверь открыли и увидели за ней шеренгу гренадеров, каждый из которых норовил пройти первым. Я сказал, что всех сразу принять не смогу, что им нужно подождать…Пока я говорил, между ними протиснулся щупленький солдатик и тут же уселся на кушетке. Вопрос решился сам собой, дверь захлопнулась.

Я сел за письменный стол и, глядя на больного, спросил: «Как вы себя чувствуете?» Эту фразу я заготовил заранее, полагая, что когда-то также принимал своего первого больного и С.П.Боткин.

Своим телосложением больной мой напоминал ребенка, одетого в гимнастерку не по размеру. Мне казалось, что когда я смотрел на него, он становился еще меньше ростом, приобретал жалобный, болезненный вид и как бы умирал… Фамилия его была Ребенок, он был украинец. Я повторил вопрос о его жалобах. Он, остренько взглянув на меня и тут же сникнув, быстро проговорил: «Голова, в грудях, колено». Я ахнул! Ничего себе, первый больной и по меньшей мере коллагеноз. Полисистемность поражения, похудание, астения были налицо.

Я внимательно осмотрел его, прощупал точки выхода тройничного нерва (патологии не было), прослушал сердце и легкие (чистейшие тоны и везикулярное, почти пуэрильное, детское, дыхание). Давление составило 115 на 70 мм рт. ст. Я измерил сантиметром оба коленных сустава. Суставы были худенькие и не отличались друг от друга ни на миллиметр.

Было очевидно абсолютное здоровье моего «больного». Я сел за стол и сказал ему, что в настоящее время он здоров, но что я готов, если ему станет хуже, вновь принять его. Он посмотрел на меня благодарно, перестал «умирать» и вышел за дверь.

Позже один за другим в кабинет врывались стеничные гренадеры, прося у меня или требуя каких-то справок, допусков или освобождений. Ясно было, что здоровью их ничто не угрожает… А уже потом пошли действительно больные: с ангиной, бронхитом, поносом. Часть из обратившихся пришлось положить в стационар. Постепенно я понял, что настоящие больные всегда сидят в тени, они ослаблены, астеничны, у них нет сил расталкивать других, чтобы первыми показаться врачу. А подлинная работа связана именно с ними. Среди массы пришедших на прием их нужно уметь видеть.

Месяца три спустя, где-то на дежурстве, ко мне подошел мой первый «больной» и, попросив прощения, признался, что приходил тогда на прием, просто желая познакомиться с новым доктором, приехавшим из Ленинграда. «В армейской жизни одни будни, скучно». Я сказал ему, что не в обиде, и если заболеет, пусть приходит. Но когда он как-то действительно приболел, мне было с ним очень легко: ведь я знал его как собственного ребенка, от темечка до пяточек. И здесь я сделал важный вывод: никогда не жалеть времени при первом знакомстве с больным, даже если оказывается, что он здоров. При повторных обращениях всякий раз экономишь во времени и в объеме осмотра. Если цоколь здания надежен, этажам ничто не грозит.

Врач и его соседи

«Никогда не отзывайся дурно о других врачах,

ибо каждый имеет свой счастливый

и несчастный час. Пусть прославляют

тебя дела твои, а не язык».

(Исаак Эль Израили. 9 век н. э., Арабский Восток)

«Не болезнь принимает лекарства, а больной».

(Гиппократ. 460–377 гг. до н. э.)

«Есть больные, которым нельзя помочь,

но нет таких, которым нельзя навредить».

(Ламберт,1978)

Рязанский полк. 1959 год. Жили мы тогда в двухэтажном кирпичном доме в Дашках – на окраине города, в 10-тиметровой комнате на первом этаже. Дом построили солдаты, как говорится, «хапспособом».

Медпункт был в 15–ти минутах ходьбы. Работы было много: парашютно-десантный полк насчитывал 2 тысячи человек личного состава. Это был тот самый полк, который участвовал в парадах в Москве, на Красной площади. Амбулаторные приемы по 50 больных за вечер, работа в лазарете, обеспечение парашютных прыжков и участие в них вместе с личным составом медпункта, дежурства, стрельбы, учения. С утра до позднего вечера на работе. Нужно было быть 25 лет отроду, чтобы справляться с такой нагрузкой. Вечером возвращался домой уже никакой.

А в городке жили семьи военнослужащих: детишки, жены, бабушки. Бывало так: только вернешься со службы, сапоги стащишь с ног, как в дверь звонят. Вваливается командир роты, вернувшийся из казармы. Пришел домой, а там больная жена: температура под 40, горло болит, дети брошены. Просит подойти посмотреть. Проклиная его, надеваешь сапоги и тащишься к нему через двор. Действительно: жена проглотить слюну не может, горит вся, в горле у нее – словно красный бархат, пробитый белыми звездочками. Фолликулярная ангина. Ну что можно сделать, когда уже 11 вечера? Не торопясь, осмотрев больную, успокоишь ее. Чем острее начало и ярче клиника, тем лучше прогноз. Назначишь таблетки оксиметилпенициллина (тогда это было все равно, что нынче какой-нибудь цефалоспорин), заставишь проглотить, раздавив, полграмма аспирина, соорудишь компресс на горло, организуешь теплое полоскание с марганцовкой, и даже эта, не ахти какая, но деятельная забота устраняет панику и успокаивает семью. Все это время маленькие ребятишки из своих кроваток как котята внимательно смотрят на происходящее. А как же: мама заболела! В 12 ночи ты уже дома, можно и поесть чего-нибудь. И спать. А утром нужно обязательно забежать к ротному, и убедившись, что жене его стало несомненно лучше, так как жар прошел и горло стало помягче, посоветовать вызвать участкового врача для дальнейшего, планового, лечения. И только потом можно топать в медпункт. Подобные случаи происходили часто и оттого все жители городка, старенькие и маленькие, знали, что я – доктор.

Вспоминается и другой случай. Как-то летом ко мне обратилась бабушка из нашего подъезда. Она была обеспокоена тем, что ее двухлетняя внучка уже двое суток спит. Девочка, по словам бабушки, кашляла, и врач батальона, осмотрев ребенка, назначил, наряду с другими лекарствами, таблетки кодеина – по одной три раза в день. Бабушка эти таблетки добросовестно давала своей внучке два дня подряд. К концу второго дня ребенок действительно перестал кашлять, но стал сонливым и, наконец, заснул совсем.

Я осмотрел малышку. Она выглядела здоровенькой, в легких выслушивалось везикулярное дыхание совершенно без хрипов. Животик был мягкий, температуры не было. Спящий ангел! Мне стало ясно, что сон – результат передозировки кодеина, обладающего, как известно, наркотическим действием. Врачом была назначена взрослая доза препарата. Так батальонный врач лечил кашель у солдат-десантников. Он не знал или забыл детские дозы лекарств. В сущности, произошла врачебная терапевтическая ошибка, хотя и неумышленная. Батальонный врач в обычной жизни был хороший парень, смелый парашютист, но вот так ошибся. Бабушке я всего этого, конечно, не рассказал. Правильнее было бы, конечно, вызвать бригаду скорой медицинской помощи, но я поступил иначе – велел больше это лекарство ребенку не давать и заверил, что к вечеру девочка начнет просыпаться и кашлять больше не будет. Заглянув к ним вечером, убедился, что девочка проснулась и чувствует себя хорошо. Михаилу (так звали доктора) я конечно «врезал».

Этими примерами я хотел подчеркнуть нестандартность врачебных обязанностей врача вообще и войскового, в частности, и, прежде всего, безотказность.

Вспомнились слова В.Гюго из романа «Отверженные»: «Если у священника двери дома должны быть всегда открыты, то у врача они никогда не должны запираться».

Врач, его коллеги и учителя

«Мы знаем, что возможности

наши ограничены, но не знаем,

где эта граница, и не замечаем,

как наше высокомерие берет

верх над скромностью, а это

самое ужасное».

(Lipp, 1986)

«Интеллигентный человек —

это такой человек, который

ощущает потребность

воздать Учителю, когда тот ему

уже ничем не может помочь».

(А.Я. Губергриц о Н.Д. Стражеско)

«Наша мысль сбивается с верного пути,

потому что соскальзывается в колею,

накатанную одним-двумя известными

нам случаями.»

(Ослер)

Это очень объемная тема. Практически равная всей жизни. Профессиональная среда. Врачебный «цех». Наши учителя. Здесь о многом можно рассказать.

Труд врача почти всегда индивидуален, но врач – не индивидуалист. Он вынужден и должен приобщаться к опыту других и предлагать другим свой опыт. Но при этом он не должен навязывать себя коллегам, не должен вставать в позу судьи, если его об этом не просят.

Здесь ценны разные стороны взаимоотношений. Это солидарность, которую нужно пронести через всю жизнь. Это память и ответственность перед Школой, перед своими учителями, следование их советам и тогда, когда их уже нет. Это корпоративность в хорошем смысле слова, врачебная поддержка, умение принять совет коллеги, признать свои ошибки (цена ошибки врача очень велика!). И, вместе с тем, принципиальность в отстаивании своих суждений (но не во вред больному).

Это и проблема врачебного цинизма, борьбы с черствостью и непогрешимостью, неприятия профессионального апломба. Хрестоматийно это история чеховского Ионыча. Когда появляется апломб, исчезает интеллигентность. Всякий искусственный пьедестал отвратителен. В среде врачей не должно быть место кляузникам, пьяницам, развратникам и ворам.

В полку у нас служил врачом батальона Олег К. Все шло нормально, только стали мы замечать, что наркотики, которые брались им на дежурства по обеспечению прыжков, обязательно расходовались, тогда как травм на площадке приземления не было. Возникли подозрения.

Однажды он был дежурным врачом по части. Принял больного с высокой температурой и тяжелой одышкой. Обследование выявило пневмонию. Было уже очень поздно, и врач оставил его в медпункте до утра. Глубокой ночью у больного развился бред, он стал метаться, а затем вдруг с криком, что за ним гонятся, в нижнем белье вскочил и, пробежав по спящим в палате, «рыбкой» нырнул в окно и, разбив стекла в рамах, окровавленный, выскочил в глубокий сугроб. Врач был неадекватен, долго не мог проснуться. Санинструктор, видя это, самостоятельно доложил о случившемся дежурному по части и, подняв на ноги личный состав медпункта, организовал погоню за беглецом. А тот, гонимый бредом преследования, выбежал босиком на проходившее рядом с частью железнодорожное полотно и с невероятной энергией без остановки пробежал 15 километров по заснеженным шпалам и только тогда, обессиленный, свалился в кювет. Там его и нашли посланные за ним санитары, догонявшие его, ориентируясь по кровавым следам на снегу. Больного на руках, завернутого в одеяло, принесли в часть и отправили в госпиталь. Как ни странно, все обошлось.

А мы, врачи части, на следующий день собрались у старшего врача и пригласили Олега, не предупредив его о целях совещания. Деликатно, стараясь не обидеть, прямо сказали ему, что мы знаем и можем доказать, что он наркоман и что отказываться бессмысленно. Он весь побелел, но признался в этой своей беде. Его отстранили от всего, что могло быть связано с наркотиками, от дежурств и через какое-то время он был уволен из Вооруженных Сил.

Жаль, но такое бывает, тем более сейчас, когда проблема наркомании стала еще более актуальной, в том числе и в армии..

Во врачебных коллективах, особенно на кафедрах, где формируются Школы, возникают лидеры, Учителя. Это происходит не часто, но всегда уникально. Мне повезло в жизни на учителей. Я написал и опубликовал целые книги о них. Это относится, прежде всего, к профессору Евгению Владиславовичу Гембицкому.

Привожу отрывок из одной из них[1].

«1964 г. Я клинический ординатор кафедры в Академии. Клиника – такое место, где взаимное обогащение опытом обычно неизбежно. Я вел больного, 32-х лет, очень тяжелого, с выраженной сердечной недостаточностью, с плотными белыми отеками – такими, что по ногам его из пор сочилась жидкость, так, что ее можно было собирать в пробирку. Считалось, что он болен ревматизмом с комбинированным поражением митрального клапана. Его не раз смотрел со мной и Евгений Владиславович. Дело шло к развязке: нарастали явления сердечной астмы, и применяемые препараты эффекта не давали. В один из обходов Евгений Владиславович высказал предположение, что на фоне ревматизма у больного, по-видимому, развился амилоидоз, что и объясняло крайнюю выраженность отечного синдрома.

Больной умер. Когда я направился на секцию, Е.В. попросил меня специально напомнить прозектору о необходимости исследования на амилоидоз. На вскрытии был выявлен жесточайший стеноз митрального клапана, расширение левого предсердия и правых отделов сердца, большая печень, асцит, отеки…Диагноз порока сердца был подтвержден, и я поднялся в отделение. Прислонившись к стене в коридоре, стоял Е.В., окруженный слушателями. Я бодро доложил ему о результатах вскрытия. Он внимательно выслушал и очень серьезно и тихо спросил: «А для исследования на амилоидоз взяты ткани?». К моему ужасу я должен был сознаться, что забыл сказать об этом прозектору, тем более, что у нее и сомнений в диагнозе не было. Он как-то по – особому, как бы изучая, огорченно посмотрел на меня и, отодвинувшись от стены, медленно пошел прочь, не сказав ни слова.

Опомнившись, я быстро вернулся в прозекторскую. Труп еще лежал на столе. Я упросил патологоанатома вернуться к исследованию и взять соответствующие образцы тканей.

Последующие 2–3 дня я избегал встреч с Гембицким. Вскоре стало известно, что гистология подтвердила признаки амилоидного перерождения не только в обычных для этого органах, но и в необычных, в том числе в створках митрального клапана. Нафаршированные амилоидными глыбками створки клапана симулировали порок сердца, создавая условия для развития сердечной недостаточности. А данных за ревматизм не было.

Я рассказал об этом Е.В. Он, как будто между нами ничего не произошло, тут же поделился своим предположением о первичном характере амилоидоза – редкой разновидности этого заболевания.

Он поручил мне доложить об этом редчайшем наблюдении на заседании Ленинградского терапевтического общества, а позже направить его описание в журнал «Кардиология». Все это было выполнено, но на мои просьбы к нему выступить соавтором этих сообщений следовал неизменный отказ. Лишь с годами мне стало ясно: он был Учителем, а для настоящего Учителя интересы ученика всегда выше собственных, и он учил меня этой щедрости впрок.»

Я думаю, мало помнить Учителя, нужно следовать ему.

Врач – труженик

«Прежде было распространено мнение,

что дисциплина нужна для того,

чтобы заставить человека работать.

Это мнение неправильно. Если это так,

то такого человека надо гнать. Дисциплина нужна, чтобы люди

согласованно работали».

(А.П.Капица)

Профессиональная выносливость вырабатывается постепенно, это дается временем. Поначалу нет концентрации и умения доводить начатое дело до конца. Конкретных примеров много и ими не удивишь, но все-таки воспоминания напрашиваются.

1958 год, все тот же рязанский парашютно-десантный полк. Вся моя врачебная молодость связана с этим военным коллективом. А на этот год пришлась тяжелейшая эпидемия гриппа. Личный состав воинской части заболел позже населения города, но от контактов не убежишь. Быстро возросла плотность амбулаторных приемов, в том числе и в батальонных медицинских пунктах. В основном шли гриппозные. Как будто языки пламени охватывали подразделения. Через 3–5 дней роты просто выкосило.

Вначале лазарет развернули на 40 коек (вместо 20), и койки стояли в холлах и проходах. Позже клуб превратили в лечебницу и больных размещали в зале и на сцене. Это не спасало, пришлось класть в казармах на двухярусных койках, отгораживая еще здоровых. Одновременно в полку лежало до 600 человек из 2000. Болели и офицеры, лечась дома. Боевой полк стал практически небоеспособным. Личный состав медицинской службы был распределен по «отделениям» таким образом возникшего нештатного инфекционного госпиталя. Руководили им старший врач В.М.Головин и начальник медпункта Г.А.Гвоздев.

Из 600 госпитализированных до 100 одновременно были тяжелыми или крайне-тяжелыми. Крайнюю тяжесть состояния определяли интоксикационный синдром, температура тела устойчиво более высокая, чем 39,0 – 40,0 градусов. Среди них встречались и больные с подозрением на пневмонию. Особенно важно было среди всей массы людей не пропустить этих больных. Они нуждались в антибиотикотерапии, были наиболее тяжелы и их отправляли в госпиталь, который тоже был переполнен.

Одна термометрия чего стояла (градусники из НЗ приходилось доставать). Осмотр требовал много времени. Работали одновременно 7 врачей. В помещениях было душно, на дворе стояли ноябрьские холода, и проветривать было непросто. Больные метались в жару, лица их были красными, потными, донимали тяжелые головные боли, боли в глазных яблоках, жажда. Поразительно, но врачи не заболевали. Больных нужно было кормить. С этой целью из столовой солдаты приносили ведрами щи, каши и чай. К раздаче и уходу привлекались те из больных, кто чувствовал себя полегче. Тоже относилось и к раздаче таблеток. Инъекции делали санинструктора, Особенно тяжелыми были дежурства, и окончив их, врачи оставались на месте до вечера следующего дня. Все валились с ног.

К 10–12 дню массовость поступления больных ослабела, и постепенно стали освобождаться койки в казармах, позже опустел клуб, но еще довольно долго оставался переполненным лазарет. К концу эпидемии стали чаще выявляться осложнения гриппа: пневмонии, бронхиты, синуситы, астенические состояния. Это требовало дополнительных исследований, привлечения консультантов и даже госпитализации. Летальных исходов не было.

Несмотря на массовость и тяжесть течения эпидемия длительного и существенного ущерба боевой части не нанесла. Сыграла роль не только хорошая организация работы медперсонала и всего командного состава полка, но и состояние здоровья людей до вспышки гриппа, хорошее питание личного состава, характерное для советской армии того времени.

Гриппозные эпидемии, также как изнурительные амбулаторные приемы, были школой профессиональной выносливости, когда учишься работать ровно, спокойно, в бригаде, скрывая усталость, все время держа в фокусе тяжелых больных. Я тогда усвоил: если больной в фокусе внимания, значит все в порядке.

Приведу и иного рода воспоминание

Как-то в медпункт (дело было летом) зашли старший врач, бывший командир дивизии отставной генерал, который любил захаживать в полк, и командир полка. Он заметно прихрамывал. Старший врач прошептал мне: «У командира вросший ноготь, мучается, нужно удалить, приготовь все». Я пытался сказать, что я – терапевт и никогда раньше не удалял вросший ноготь, но объяснения не принимались. Пришлось идти в перевязочную. Ее светлая половина располагалась за занавеской. Там стоял и «операционный» стол походного образца. Пока мы с санинструктором кипятили шприцы, готовили перевязочный материал, в темной половине перевязочной за столом собрались пришедшие гости и фельдшер – зав. аптекой. На столе стоял большой граненый флакон с аптечным спиртом, графин с водой, тарелка соленых огурцов и нарезанный хлеб. Время было до обеда и больше ничего раздобыть не смогли. Гости шумели в ожидании операции.

Я пригласил больного в операционную, наступила тишина, прерванная тостом: «Выпьем за удаление ногтя!» Все выпили. Принял дозу и командир и уж потом лег на операционный стол. Ноги его свисали: стол был короток. Вся конструкция скрипела, и я больше всего боялся, что она рухнет под тяжестью оперируемого.

Я обработал палец спиртом и йодом. Сделал в его основании два укола новокаином, перетянул палец туго марлевым жгутом, чтобы уменьшить кровотечение и, выждав, пока наступит анестезия, приступил к операции. Концевая фаланга пальца была заметно воспалена и отечна. Зажимом я приподнял ноготь и ловким движением снял его с ногтевой пластинки целиком. Проступили две капельки крови, и я наложил давящую повязку, сняв жгут с основания пальца. Через повязку просочилась капелька крови. Дело было сделано. Я объявил об окончании операции, а больной, лежа на столе, спросил: «Наркоз дал?». Дело в том, что, как все крупные мужики, он, как слоны мышей, боялся всяческой мелкой боли. Я повторил, что операция закончена. Он сел и посмотрел на забинтованный палец. Радости и удивлению его не было предела. Ему одели на стопу тапок, и он вернулся за стол, где его ждало угощение. Тут же было налито в стаканы. Был приглашен и я. Командир горячо благодарил меня. Были провозглашены тосты за удаленный ноготь, за меня, за советскую хирургию и т. д. Я отказывался, но прозвучало командирское «Пли!» и пришлось выпить полстакана спирта. Вода из графина пришлась кстати.

Через полгода сдавали двухэтажный кирпичный дом, построенный солдатами возле КПП полка, и мне с согласия командира дали комнату на первом этаже, размерами в 10 кв.м. Измученная жизнью у родственников, на частных квартирах, моя семья была счастлива. Вот что значит, когда терапевт хотя бы на время становится хирургом!

Человеческое тепло измерить сложно. Врачу тем более: шагу нельзя шагнуть, не одаривая других этим самым теплом. Какое-то портативное ходячее МЧС с обогревом. Очень много примеров, связанных с поддержкой больного в трудную минуту.

В 1961 году, в июне, на военном аэродроме под Тулой ежедневно проводили парашютные прыжки с тогда еще новых самолетов АН-8. Прыгал весь полк, в том числе медпункт. Я был старшим среди медиков. Ранний подъем, получение парашютов со склада, погрузка, выезд на аэродромное поле.

До этого десантники прыгали с самолетов АН-2, ИЛ-14, даже с Дугласов военного времени. Прыгали через дверь в борту самолета. А здесь в брюхо самолета усаживалось впятеро больше парашютистов, все по сигналу вставали с сидений и, двигаясь друг за другом в два ряда, приближались к громадным воротам в хвосте корабля и выскакивали в голубую бездну. Это место называли «хлеборезкой». Плотный воздух подхватывал тела и заставлял лететь их сначала по прямой и лишь потом начинался спуск по касательной к земле. Все это время каждый отчаянно прижимал к груди рукоятку от троссика, идущего от парашюта, и считал про себя «1001. 1002, 1003 до 1007». Затем троссик выдергивался, парашют выпадал из укладки и раскрывался. Медленно приближалась земля и парашютист парил под белым куполом. Это были минуты счастья, преодоленного страха, торжества мужества. Помню, что когда я несся от самолета, передо мной на фоне неба чернели мои сапоги. Но было не до смеха. Аэродромная земля была твердой.

Самолеты забирали подразделения по очереди. В ожидании мои медики лежали на парашютах, терпели июньское дневное пекло и тоскливо наблюдали за взлетом и посадкой самолетов. Страшновато подолгу ожидать неизбежное. Вдруг ко мне подбегают сержанты соседней роты и сообщают, что у них отказчик. «Говорит, что болен, а мы не верим. Боится! А у нас через 20 минут посадка!» Просят меня срочно осмотреть «больного». Невыполнение прыжков строго осуждалось, да и страдало участие в соцсоревновании подразделений батальона. Дело было серьезное. Судя по их угрожающей мимике, у меня возникло подозрение, что еще немного, и они устроят «больному» самосуд.

Пошли в роту. В плотном окружении гвардейцев стоял солдатик небольшого росточка, бледный и испуганный. «Что с тобой случилось? – спросил я его тихо и доверительно. Все замолкли. «Утром был понос», отвечает. Народ взревел: «Врет!» Я поймал его затравленный взгляд и, не отпуская его, тихо сказал: «Если бы ты знал, как я не хочу прыгать, если бы моя воля, ушел бы куда глаза глядят. Что такое парашют? Это же тряпки. Но у меня личный состав 15 человек. Как я их брошу? К тому же я – коммунист, неудобно как-то. Приходится, братишка. А ты не бойся! Ребята на тебя орут, потому, что за дело болеют. А вообще-то они к тебе неплохо относятся, ты только доверься им, они тебе помогут: и в самолет посадят, и вытолкнут, и на земле встретят, парашют помогут собрать и донести…» В глазах его исчезла затравленность. Нашелся кто-то, кто понял его страх перед прыжком и страх остаться изгоем. Он заколебался, Это почувствовали его товарищи и одобрительно зашумели. «Федя! Ты не бойся, ты не один, мы тебе поможем, мы все сделаем вместе!» И, не дожидаясь рецидива сомнений, одели на него парашют и, обнимая, гуськом пошли на посадку. А я поплелся к своим, рассчитывая, что в крайнем случае вытолкнут и меня. Коллектив – великая вещь.

Прыгнул мой крестник и, как все, усталый и счастливый в конце дня укладывал парашют для следующего прыжка. Прыгнул и медпункт.

Создать настроение, придать уверенность человеку иногда может только врач. М.Я.Мудров еще в начале 19-го века писал: «Долгом почитаю заметить, что есть и душевные лекарства, которые врачуют тело, они почерпываются из науки мудрости, чаще из психологии. Сим искусством печального утешишь, сердитого умягчишь, нетерпеливого успокоишь, бешеного остановишь, дерзкого испугаешь, робкого сделаешь смелым, скрытного откровенным, отчаянного благонадежным. Сим искусством сообщается больным та твердость духа, которая побеждает телесные боли, тоску, метание и которая самые болезни иногда покоряет воле больного».

Решительность врача

«Не то интересно, что причиняет болезнь,

а то, что устраняет ее».

(А.Цельс, 11-111 века до н. э.)

Ситуаций, когда врачу приходится поступать решительно, даже если он сам по природе своей этим качеством не отличается, предостаточно: такова жизнь. Приведу лишь один пример из своих воспоминаний.

Было это в ноябре 1960 г. К тому времени я уже 4 года отслужил младшим врачом полка. Осень, на дворе к семи вечера уже становилось темно. В свете, падающем из окон медпункта, был виден грязный мокрый снег. Рабочий день завершался. Ушли последние амбулаторные больные, личный состав медпункта с ведрами для пищи убыл на ужин в столовую, закрылась аптека, собрался уходить и я. В этот момент во двор медпункта с грохотом въезжает грузовая машина, в окнах мелькают тени, через 5 минут в амбулаторию солдаты вносят на руках восемь раненых. Кладут их веером на пол, толпятся, мешая подойти к пострадавшим. Слышны стоны. Оказывается, полчаса тому назад в артмастерской взорвался котел. Гвардейцы, чтобы согреться, забрались под котел. Взрыв накрыл всех, кто оказался рядом. Взрывная волна, куски металла, кипяток, пар, сажа…Тут же подогнали машину, пострадавших вытащили из завалов, втащили в кузов и помчались в медпункт.

В медпункте оказались только я и санинструктор. Пришлось встать на стул, чтобы оказаться над головами людей и, перекрывая стоящий гвалт, скомандовать, чтобы все лишние вышли из помещения. Оставил двоих, чтобы напоили раненых. Послал в столовую срочно вызвать личный состав медпункта. Еще одного направил в городок за фельдшером-аптекарем, нужно было пополнить перевязочный материал. Санинструктору приказал кипятить шприцы, вытащить шприц-тюбики из шкафа, открыть стерильный столик….

В комнате стало тихо. С ранеными можно было разговаривать. Постепенно, по ходу их осмотра, началась медицинская сортировка. Мы работали с моим помощником бок о бок. Я осматривал и беседовал с пострадавшими, он измерял им давление. Состояние раненых было различным. Один был бледен и заторможен, тихо стонал. Нога его в голени неестественно свисала. Давление было низким. Была очевидна картина шока. Мы осторожно разрезали и сняли с ноги сапог. Наложили шину. Ввели из шприц-тюбика промедол. (Вода в кастрюльке со шприцами еще не закипела). У второго на лице и кистях рук свисали лоскуты ошпаренной кожи, он вел себя беспокойно, кричал, требуя помощи. С него сняли грязный бушлат, напоили, сделали инъекцию промедола и временно отвели в лазарет. У третьего рукав бушлата был пропитан кровью. После того как его отрезали, стала видна ушиблено-резаная рана предплечья. Обработка спиртом, тугая повязка. Четвертый был очень перепуган, лицо его было в саже, он плакал, но видимой патологии выявлено не было, была вероятной контузия. Отвели в лазарет. И так далее.

Было слышно, как вернулись с ужина санитары. Прибежал аптекарь, принес марли и бинтов. Неожиданно в комнате появился командир полка и вопросительно посмотрел на меня. Я подумал, надо же, как «чертик на болоте». Все правильно: в части ЧП, ему доложили, он и прибежал. Я, кратко охарактеризовав состояние раненых, попросил его не мешать мне, и у него ума хватило молча подчиниться. Я попросил его только о транспорте, так как было очевидно, что часть из пострадавших нужно срочно вести в госпиталь. Он вышел, и уже через 20 минут санитарная машина стояла у нашего крыльца. Больше он не появлялся.

Вскипели шприцы и стали возможны подкожные и внутривенные вливания. Подключились вернувшиеся из столовой санинструктора. Люди работали, продолжая начатое. Четырех раненых, в том числе с переломом голени, ранением руки и кровопотерей, во главе со старшим фельдшером эвакуировали в госпиталь. Работа переместилась в лазарет. Все были успокоены, накормлены и напоены. Вернулся фельдшер из госпиталя и доложил, что всех раненых благополучно довез, и они госпитализированы. К 10 вечера все закончилось, и можно было идти домой.

Анализируя происшедшее, я тогда удивился, что все сделал в основном правильно, хотя действовал интуитивно. Главное было в этой суматохе и обстановке паники собраться самому, занять командную высоту и подчинить деятельность всех участников своей воле. Поначалу это было даже важнее, чем профессиональная грамотность. Второе, что оказалось важным, – это подготовленность и организованность людей – личного состава медпункта и, наконец, третье – готовность вещей, всего, что понадобилось: шприцов, перевязочного материала, даже обыкновенной питьевой воды.

О врачебной культуре

«Все, что имеется в мудрости, все это есть в медицине,

а именно: презрение к деньгам, совестливость,

скромность, простота в одежде, уважение, суждение,

решительность, опрятность, изобилие мыслей,

знание всего того, что полезно и необходимо для жизни,

отвращение к пороку, отрицание суеверного

страха перед богами, божественное превосходство».

(Гиппократ)

«Каждый человек обладает двояким воспитанием:

одним, которое получает от кого-то, и другим,

более важным, которым обязан самому себе».

(Эдуард Гиббон, 1737–1794 гг.)

«Тот, кто избрал профессию, которую

он высоко ценит, содрогнется при мысли,

что может стать недостойным ее».

(Карл Маркс)

«Ведь если в росте я остановлюсь,

чьей жертвою я стану, все равно мне».

(Гете)

«Профессия врача – это подвиг, она требует самоутверждения, чистоты души и чистоты помыслов. Надо быть ясным умственно, чистым нравственно, опрятным физически».

(А.П.Чехов)

Врачебная культура предполагает как ее внешние проявления, так и внутренние – содержательного свойства. Эти требования рождены тысячелетним опытом врачебного сословия. Они впитали воззрения Гиппократа, нравственную позицию Чехова и Вересаева, опыт советских врачей. Наиболее существенны и трудны в воспитании требования к внутренней культуре врача.

Эрудиция, умение работать с книгой, умение говорить и особенно слушать людей, умение убедить их, знание и понимание искусства – вот некоторые из признаков внутренней культуры врача.

Врачи – по социальному определению – относятся к интеллигенции. Некоторые делят ее на «низшую и высшую». На самом деле речь может идти о врачах еще и уже не интеллигентах и о небольшой прослойке подлинных интеллигентов. К первым может быть отнесено студенчество, к уже не интеллигентам относятся врачи, так и не поднявшиеся к высотам своей профессии. Это врачи-фельдшера и имя им легион

Одной из составляющих культуры врача является культура политическая. Врач, как никто, близок к народу, обладая специфическими возможностями влияния на людей и оценки уровня их жизни. Он постоянно сталкивается с проявлениями социальной несправедливости, с положением бедноты, с имущественным цензом на лекарства, на диагностические исследования, на условия размещения в стационарах и т. д. Все это проблемы не только медицинские, но и социальные, а значит, политические. Врач обязан иметь «социальные» глаза, иначе он слеп.

Важно помнить, что нынешняя армия по своей классовой сущности попрежнему – рабоче-крестьянская. Парадокс состоит в том, что ее основное предназначение теперь – защита награбленного отечественной буржуазией. Если этого не понимать, трудно лечить рабочих и крестьян, одетых в солдатские шинели.

Важен и национальный аспект врачебной культуры. Помню, году в 1958-м в наш медпункт из роты перевели только что призванного узбека Эшанкулова. Маленького роста, очень худой и слабый, он отставал в солдатской учебе, плохо говорил по-русски, не умел ходить на лыжах. Перевели к нам с просьбой откормить и позволить ему окрепнуть и втянуться в службу. В медпункте в то время служили санитары – все из Западной Украины: Лопатко, Холявко, Бородавко, Лавриненко и Цвик. Ребята здоровые, упитанные и спокойные. А Эшанкулов среди них выглядел как ребенок. Черненький, черноглазый с морщинистым смуглым лицом. Сразу мы ему доверили лишь печку топить. Он быстро влился в общую благожелательную атмосферу медпункта, окреп, освоил укладку парашютов, справлялся с обязанностями дежурного. И мы решили нашего приемыша в роту не отдавать: прижился. А когда вышел срок службы, он еще на полгода остался в медпункте, жил с санитарами и питался в лазарете. Но каждый день ездил в город, в аптечный склад, куда мы помогли ему устроиться. В Узбекистан он уже не вернулся.

Помощь в адаптации солдат, призванных из национальных республик Советского Союза, в их приобщении к малознакомой им культуре, в учете их физических сложностей в условиях северного климата были задачей не только командиров и комиссаров, но и медицинского состава. Мы-то знали, что этим людям служить было тяжелее, и они чаще болели.

Помню, когда летом после амбулаторного приема проходил через полковой стадион, где на взгорке собирались узбеки и таджики – первогодки, обмениваясь сообщениями из своих родных мест, громко говоря на своих языках, я обязательно приветствовал этот «среднеазиатский парламент». Им было хорошо вместе, и они благодарно реагировали на одобрение мною их национального единства. Они были моими больными, знали меня лично, и я дарил им ответное уважение. Это была самая настоящая школа интернационализма на врачебном уровне.

Врачебная культура, прежде всего, военного врача имеет и другие особенности. Это проявляется в организационных навыках. Приведу одно из воспоминаний.

1962 год, март. Артиллерия полка передислоцировалась по мосту через Оку и по еще замерзшим дорогам двинулась в Мещеру, обширный малонаселенный край севернее Рязани. Через полмесяца ожидался разлив, и, помедли немного, мы бы до артиллерийского полигона добраться не смогли. Ока весной разливается на десятки километров, оставляя отдельные возвышенные места, как правило, с расположенными на них редкими селами.

Машины вывезли людей и технику с боеприпасами на полигон, затерявшийся в обширном низкорослом лесу и обозначенный парой наблюдательных вышек. Лес не был огорожен, так как населения в этих местах не было вовсе. Почва была песчаная. Солнце днем грело хорошо и подразделения в палатках расположились на сухих местах. Ночью подмерзало, но солдаты топили печки и не мерзли. А дров искать было не нужно, вокруг валялись коряги.

Устроились. Организовали питание из походных кухонь. Гречневая каша, тушенка, хлеб, чай. Приступили к стрельбам.

Взлетали ракеты и медленно спускались на маленьких парашютиках. Их несло ветром, и они были везде. Грохали полковые пушки, снаряды ложились в цели. Дни были насыщены делом. А у врача какое дело? Утренний осмотр личного состава, контроль за приготовлением пищи, вечером прием заболевших в медицинской палатке: в основном небольшие перевязки. Со мной был и санинструктор. Погода стояла отличная, никто не болел.

Два раза в неделю прилетал АН-2, низко кружил над нашим палаточным лагерем и сбрасывал газеты, письма, продукты. За две недели пребывания в этом лесном санатории я очень окреп.

Однажды в воскресенье, после обеда, меня попросили посмотреть заболевшего солдата. Сам он сидел в своей палатке и идти к врачу отказывался. Все было типично: боли в правом боку, усиливавшиеся при движении правой ногой. Но температура была нормальная. С момента начала болей прошло часа два. Хотя общее состояние больного оставалось удовлетворительным, нужно было действовать. Но я еще все-таки выждал с полчаса, не зная, что же мне с ним делать: как его везти до ближайшей участковой больницы, когда на многие километры дороги были скрыты под водой.

Доложил командиру, получил приказ любым способом доставить его в больницу в деревне Мурмино (по дороге на Рязань). Мне выделили грузовик и четверых бойцов. Выехали мы еще засветло. Местами дорога была видна хорошо, затем ее прерывала вода на сотни метров. Впереди перед машиной шел солдат, подчас по колено в воде. Затем вновь обнажалась дорога. Затем все повторялось. Хотя ехали медленно, в кузове все-таки трясло и больному становилось хуже. Солнце зашло, нас окружила тьма. Свет от зажженных фар выхватывал участки дороги, но мы продвигались менее уверенно, так как профиль и направление дороги еле угадывались.

По расчетам деревня должна была уже показаться. Это подтверждала и дорожная колея. Те, кто шли впереди, периодически менялись, но у всех ноги уже были мокрыми, а сапоги полными грязи. Наконец, показались слабые огоньки в окнах села. Тогда еще здесь не было электричества. Подъехали к больнице – одноэтажному зданию. Сняли из кузова больного, под руки привели его в приемный покой. Разбудили санитарку. Объяснили в чем дело и послали за хирургом, который жил здесь же в деревне. При свете керосиновой лампы осмотрели приемный покой. На койке спал какой-то мужичок, а под койкой на матрасе лежала в верхней одежде беззубая старушка, счастливая, что ей не отказали (завтра посмотрят) и что ночь она проведет в тепле.

Пришел молодой недовольный хирург. Не снимая плаща-болоньи, тут же посмотрел живот у больного, велел раздеть его и занести в операционную. Мы увидели из приемной, что там зажгли лампу поярче. Подошла медсестра. Операция началась. Хотелось бы думать, что хирург помыл руки.

Мы возле машины разожгли костер и грелись, не решаясь ехать назад в темноте, да и нужно было дождаться результата операции. Дождались: аппендикс был удален, больной заснул. К этому времени рассвело. Поблагодарив хирурга, мы сели в машину и тронулись в обратный путь. Прооперированного солдатика мы забрали, когда всей колонной возвращались в Рязань. Ему повезло.

Врач и симулянты

«Количество симулянтов у врача

обратно пропорционально его познаниям».

(А.П.Крымов)

«Если человек идет не в ногу со всеми,

быть может, он слышит другого барабанщика».

(Г.Д.Торо)

Симулянтов на самом деле немного. Они – одиночки в профессиональной жизни врача. У них своя мотивация, часто скрытая, и только занятость врача действительно больными людьми не позволяет ему распознать их быстро. Обидно, конечно, когда симулянту удается врача облапошить. Его метод прост – ходить в «шкуре больного». Впрочем, есть и нечто противоположное – диссимуляция, когда больные, по тем или иным причинам, стремятся выдать себя за здоровых и, следовательно, годных к какой-то выгодной или важной для них деятельности (дипломаты, летчики, спортсмены, военнослужащие и т. п.).

Приведу несколько примеров из своей практики.

Как-то (я работал тогда в Ленинградском окружном госпитале) меня позвали в рентгеновский кабинет. За экраном стоял солдат, якобы больной язвенной болезнью желудка. Бариевая масса заполняла желудок, имевший обычную конфигурацию. При надавливании перчаткой в области малой кривизны отчетливо проступали контуры 20-ти копеечной монеты, монеты достаточно крупной, и посредине ее цифра «20». Рентгенолог торжествовал и выглядел как пограничник, который задержал контрабандиста. Доказательная диагностика симуляции. Осталось непонятным только, как он смог проглотить такую крупную монету!

Другой случай. Спустя какое-то время, придя на обход, я обнаружил одного из своих больных совершенно желтым, причем цвета молодого лимона – зеленовато-желтым. Беспокоила его, по его словам, только слабость. Сам факт острого развития желтухи ничем не был обоснован, ее просто не могло быть. Заподозрили артифициальную причину, а именно прием акрихина с симулятивной целью. Собрали мочу под контролем (она, кстати, имела практически обычную окраску), отнесли ее в судебно-химическую лабораторию (окружной госпиталь располагал такой лабораторией) и на следующий день получили подтверждение – присутствие акрихина. Больной сознался, что хотел уволиться из армии, как больной с заболеванием печени. Был выписан в часть с соответствующей характеристикой.

Наконец, еще один случай. Лежал у меня в палате в том же госпитале (было это в 1966 г.) с нейроциркуляторной астенией первогодок, призванный из Киева. Общительный, вполне адекватный малый, спортивно сложенный. До призыва он служил в Киевском цирке эквилибристом. Это была сложная цирковая специальность, здесь был нужен особый талант. Он неплохо зарабатывал, у него не было конкурентов. И вдруг – призыв в армию. Никакие ссылки на редкость специальности не помогли, призвали. Он не понимал бездарности этого решения, ведь за три года вполне наступила бы дисквалификация. Конечно, это вызывало сочувствие. Но ведь это так привычно для военкоматов – призывать скрипачей в стройбаты.

Он каждое утро радушно встречал меня в палате, ни о чем не просил. Дистония у него была налицо, но освобождения от армии это ему не давало. И вот однажды, отвернув борт больничного халата, он показал мне большую пуговицу, надежно пришитую к коже чуть выше соска слева. Места проколов были синюшны вследствие кровоизлияний. Демонстрируя пришитую пуговицу, он вел себя обычно, даже бесстрастно, как если бы это не имело к нему никакого отношения. На вопрос, зачем он это сделал, отвечал: «Не знаю. Пришил, да и все». Посоветовались с психиатром, тот не мог ничего утверждать, но подумал о шизофрении с характерными для нее неожиданностями в поведении больных. Пуговицу аккуратно сняли. Больного перевели в психиатрическое отделение для обследования. Помятуя о своих прежних разговорах с ним, о его подлинном призвании, я увидел в этой пуговице попытку любой ценой уйти из армии даже по статье. Скорее всего, это был протест.

Полагаю, что для симуляции в различных целях в современной российской армии почва стала богаче. И для реализации ее совсем не нужно пришивать пуговицы.

О стремлении летчиков летать мы знаем из героической истории Маресьева. Тянут с увольнением ученые, не завершившие своих работ, вообще все творческие люди. Это сплошная диссимуляция нездоровья, как правило, замечательных людей. Тем не менее, их нужно беречь.

Однако есть особая категория – «мнимых больных». Не аггравантов, а здоровых людей, которые в силу обстоятельств кажутся себе больными. Еще в период службы в десантном полку мне приходилось сталкиваться с такими случаями.

На амбулаторный прием зачастил солдат 2-го года службы. Ничего особенного в его объективном состоянии не обнаруживалось, но мучила бессонница, беспокоила головная боль, подавленное настроение, усталость, отставание в учебе. Очевидно, было какое-то противоречие. Все время чувствовалось, что он чего-то не договаривает. В одно из его посещений я его все-таки «достал». Оказалось, что земляк его съездил к ним на родину и выяснил, что девушка его выходит замуж за другого. Узнав об этом, солдат загрустил и, как ему показалось, заболел. С кем поделишься? Рота подчас своеобразная консервная банка. Пришлось мне поговорить с его командиром и со старшиной, объяснить ситуацию, попросить их «ослабить вожжи», чтобы дать солдату окрепнуть. Через какое-то время депрессия его закончилась.

Такая же история повторилась и с другим солдатом, испытывавшим нездоровье и депрессию. На пятый раз я раскопал его «болячку». Со слезами он рассказал мне, что у него ночью что-то вытекает из полового члена. Он решил, что он серьезно болен и что не сможет знакомиться с женщинами и иметь детей. Посоветоваться не с кем, неудобно. Загнал себя в угол, хотел даже под поезд броситься. Пришлось разъяснить ему, что то, что с ним происходит – физиологическая норма в его возрасте, что он здоров, как никто другой… Он улетел с приема, как птица.

«Мнимые больные» требуют большого внимания, и сделать это может зачастую только врач. А все дело в доверии больного и в заинтересованном участии врача в его судьбе.

О принципиальности врача

«Будьте принципиальными – науке нужна истина, истина и только истина…

Не старайтесь угодить авторитетам, примирить своих учителей, никого не обидеть.

На этом пути вы найдете, может быть, спокойствие и даже благополучие, но пользы науке не принесете никакой».

(В.А.Обручев)

Помню весной 1959 г. парадный расчет полка – числом до батальона – был из Рязани отправлен в Москву, в Лихоборы, что недалеко от метро «Сокол». Личный состав и медслужба разместились в громадном санпропускнике, работавшем еще в годы войны и полностью готовом к санобработке тысяч бойцов в случае мобилизации. Так и жили среди кранов и душевых установок. В Тушине шли тренировки к параду на Красной площади, медицинская служба работала в обычном режиме, столовая кормила сотни три десантников. С нами был и командир полка. У медиков работы было мало: апрель, май – тепло, больных оставили в Рязани. Старший врач полка – офицер с фронтовым опытом (в 1945 г. десантировался под озером Балатон) был деятелен и строг, особенно к сотрудникам столовой. Он отлично понимал, что значит накормить недоброкачественной пищей людей накануне майского парада. Чуть ли не спал у складов, котлов и раздаточных. Повара, конечно, были классные, тоже фронтовики в прошлом, мастера своего дела. Но вот однажды дня за три до участия в параде, в 5 утра, все мы, медики, дежурный по части и командир, были подняты с коек и вызваны на кухню. А случилось то, что повара на 1,5 часа раньше положенного закончили варку мяса, вытащили его из котлов и приступили к разделке. Старший врач – Головин – приостановил работу кухни и запретил использование мяса. 63 кг! Хотя у многих были сомнения в правильности этого решения, да и забракованного, но на вид нормального мяса было жалко, к тому же повара клялись, что все обойдется, но Головин стойко стоял на своем и командир его решение не отменил и строго наказал поваров, приказав вычесть из их зарплаты стоимость мяса. Слишком велика была угроза сорвать государственное задание. Конечно, не обошлось и без особиста. Завтрак и обед были без мяса, но что поделаешь. Я бы, как врач, на это, наверное, не решился и даже не очень одобрял строгость своего начальника: мне казалось, что мясо было как мясо, подумаешь сварили раньше времени… Только потом я понял, что за строгостью стояли принципиальность и опыт. Цена всему была забота о здоровье солдат. И еще я понял, что за поварами нужен глаз да глаз.

Другой случай произошел значительно позже – в 1973 г., в ракетной дивизии недалеко от города Бологое, куда я привез из Саратова группу слушателей 5-го курса на войсковую стажировку. В группе было 25 человек. После краткого инструктивного семинара, проведенного в госпитале на центральной базе (как говорили, «усадьбе») все они были распределены по дивизионам, как правило, по одному на медпункт.

Территория ракетной армии тогда простиралась от Белоруссии и Смоленска до Новгорода и Ленинграда. Дивизионные площадки были связаны с базой множеством дорог, протянувшихся на десятки и сотни километров. За пределами ракетных городков, окруженных колючей проволокой под током, стояли леса, в которых водилось много зверя – лосей, медведей и волков. Рассказывали, что иногда животные гибли, напоровшись на электрическую ограду. Места были болотистые, ягодные, грибные и дикие.

Я, как преподаватель и ответственный за качество стажировки, устроившись в гостинице, систематически объезжал медицинские пункты, в которых жили и работали мои подопечные. Амбулаторные приемы, лечение больных в лазаретах, дежурства при проведении регламентных работ с ракетной техникой, контроль за качеством хранения и приготовления пищи в офицерской и солдатской столовых – в этом и состояла работа и учеба стажеров.

Прошла неделя, я убедился, что все устроились, нормально работают. И вдруг ко мне в гостиницу заявляется один из стажеров. «Что случилось?», спрашиваю я. «В части меня унижают и не кормят», – отвечает он. По его рассказу, где-то на 3–4 день работы он увидел говяжью тушу на кухне, валявшуюся на грязном полу, и потребовал от начальника столовой, прапорщика, развесить мясо, как положено, на крюки. Тот отказался, заявив, что не обязан слушаться какого-то курсанта. Обращение к дежурному по дивизиону также не возымело действия. На следующий день все повторилось, и мой слушатель уже официально запретил выдачу пищи. Он заявил об этом на утреннем служебном совещании офицеров. Но ему в обидной форме было предложено не появляться в столовой и не срывать прием пищи личного состава. А начальник столовой приказал его не кормить. Конечно, в медпункте ему выделяли из того, что приносили для больных лазарета, и с голоду он не умирал, но было обидно. Стажера лишали его профессиональных прав. Мне это стало ясно сразу. Нужно было что-то делать. Переночевав в гостинице, так как ехать в дивизион можно было только следующим утром, мы с ним с первой оказией поехали к нему в медпункт.

Познакомившись с персоналом медпункта (врача уже длительное время у них не было), я понял, что фельдшера его поддерживают, но и они уже давно махнули рукой на кухонные безобразия в части. Я познакомился со столовой, зашел в штаб, но политработника не застал, и мы со слушателем на попутной машине отправились к старшему по дивизиону километров за десять. Приехали, командира не застали, так как в части шли регламентные работы, связанные с обеспечением ракет топливом. Пришлось долго ждать, сидя перед кабинетом. Наконец появился молодой подполковник в спецовке, усталый и злой. Долго кого-то распекал, звонил по телефону, докладывал и только потом пригласил в кабинет и нас. Я коротко рассказал ему о случившемся. Он молча слушал, как мне показалось, не врубаясь в смысл сказанного мной, настолько это не совпадало с тем, что для него в данный момент было важным. Я повторил коротко и уже в сердцах, что молодого врача во вверенной ему части запретили кормить и публично оскорбили на офицерском совещании за то, что он защищал интересы здоровья солдат, требуя навести порядок в вопросах гигиены их питания. Я сказал, что не допущу, чтобы молодого специалиста преследовали за принципиальность и профессиональную твердость, не допущу, чтобы его сломали, так как потом это будет уже не работник. Сказал, что считаю это дело политическим, а не частным недоразумением и что, если положение не будет исправлено и слушателю не будут публично принесены извинения, я должен буду немедленно обратиться в Главное политическое управление Советской Армии.

Командир переменился в лице, как-то даже испугался, стал крутить ручку телефона, требуя кого-то из того подразделения, кричал в трубку, что они отвыкли от врачебного контроля, что он никогда еще не слышал, чтобы врача не кормили в отместку за его требовательность и что он лично приедет в дивизион и наведет порядок. Встав из-за стола, он подошел к нам и заверил, что завтра же все будет исправлено…

Слушатель возвратился в свой медпункт, а я убыл на базу. Позже я через людей узнал, что проблема была решена. По окончании стажировки слушатели съехались в госпиталь и сдали зачет. Мой герой вернулся из части с громадным рюкзаком, полным различных консервов. По-видимому, это было материальным возмещением нанесенного ему ущерба вследствие недоедания и, конечно, признанием наступивших положительных перемен.

Врач и гуманность

«Самый верный путь к счастью не в желании

быть счастливым, а в том,

чтобы делать других счастливыми.»

(Ф.П.Гааз, 1780–1853)

В 1964 году (я тогда был уже клиническим ординатором в академической клинике Н.С.Молчанова) к нам госпитализировали старика. Было известно, что подобрали его в вестибюле здания Ленсовета – упал в голодный обморок. Беда погнала его в Ленинград.

В палате, пока был слаб, дед больше молчал, но потом постепенно разговорился. Вспоминал, как еще парнишкой в подпасках жил. Мировую войну отвоевал. Женился, но детей бог не дал. Жили тихо и ладно. С Отечественной вернулся даже не раненный, а ни деревни, ни жены, никого – все немцы сожгли. Подался в соседний район – в пастухи. Неделю – у одних, неделю – у других, так и жил, пока силы были. А когда работать не смог, кормили из милости… Да ведь людям самим трудно было – время послевоенное. Можно было бы о пенсии похлопотать, да лет пять до того беда приключилась – документы потерял. А как их справишь? Деревни, где он жил, в разные годы то за Новгородской, то за Псковской, то за Ленинградской областями числились. Деревенские посоветовали и подался он в Ленинград, пешком, к большой советской власти. Толкался – толкался в дверях, да в коридорах, пока без сил не свалился…

В клинике его откормили: окреп, отогрелся душой. Постригли его. Аккуратный такой старичок стал. Месяц пролежал, другой пошел. Не знали, что же с ним делать. В ту пору вел палату я. Среди моих больных был фронтовик – бывший замполит полка Тарасенко. Общительный и добрейший человек. Написали мы с ним письмо в Обком партии об этой истории и приложили официальную выписку. И дней через 20 пришел ответ с решением – направить деда в Дымовский дом престарелых Ленинградской области, оформить паспорт. Как мы радовались! Радовался и дед. Уже осень была на дворе. Принесли ему кто что мог из одежды. Я – галифе военное принес. Все отделение провожало деда. А к лету от него пришла весточка. Чья-то рука точно повторила дедовы слова: «Сообщаю вам, что сыт, здоров, обут и одет, за коровками ухаживаю. Ничего мне не надо. А главная моя благодарность – что знаю, г д е у м р у…».

Ему было страшно не умереть, а превратиться в прошлое, не утвердив себя в настоящем. И он жил.

Милосердие в его разных проявлениях, в том числе врачебное, в те годы особенно, было частым, несмотря на то, что люди после войны жили плохо, а может быть потому, что плохо жили. Лучше чувствовали боль другого человека.

Врач и близость к больному

«Все пациенты носят в себе собственного врача.

Они приходят к нам, не зная этой истины.

И наиболее успешно мы поступаем тогда,

когда даем шанс действовать врачу,

сокрытому в каждом пациенте».

(Альберт Швейцер)

В частом общении с больными, научившись видеть в них не столько индивидуальные, часто неповторимые черты их заболеваний, сколько сами особенности этих страждущих, во мне постепенно воспитывалась заинтересованность в сближении с ними, и это становилось не столько желанием, сколько условием наиболее эффективного решения конкретных терапевтических задач.

Помню, как в Саратовском госпитале в люксе лежала старенькая мать одного из генералов медицинской службы. Она ничего не требовала, тихо лежала на высокой кровати и нуждалась лишь в уходе. Меня попросили осмотреть ее. Когда я подсел к ней и заговорил, она поначалу даже не отреагировала. Я взял ее за руку, посчитал пульс. Она открыла глаза, увидела меня, но осталась равнодушной. Я сказал, кто я, спросил о ее самочувствии, Она что-то вяло ответила. Тогда я поинтересовался, кто она по профессии (до этого мне говорили, что она в прошлом в течение многих лет была учительницей в одной из школ города). Вопрос показался ей неожиданным, она оживилась и повернула голову в мою сторону. Разговорились. Оказалось, что она много лет преподавала химию, очень любит этот предмет и что у нее есть известные ученики, ныне работники университета. Я ей рассказал о своих школьных учителях, Слово за слово, она присела в постели и мы заговорили об общих знакомых, о ее болезни. Здесь не было больших проблем, но я заинтересованно обсудил и некоторые задачи ее лечения. Мы расстались друзьями. Я всего лишь приподнял завесу над ее заброшенностью и невостребованностью и с уважением коснулся важного для нее профессионального прошлого. Это был ключ к больному старому человеку, к его личности. И это оказалось важнее и возраста, и болезни.

Другой случай. Это было году в 90-м. Я проводил плановый обход в кардиологическом отделении клиники. В 4-х местную палату вместе со мной вошли врачи, клинические ординаторы и слушатели.

На койке лежал больной старше 70 лет, фронтовик. Ординатор доложила о больном, был назван и диагноз: ИБС, перенесенный инфаркт миокарда, мерцательная аритмия. Показали и электрокардиограмму, которая это подтверждала. Все это время больной внимательно ждал, когда я с ним заговорю. Я улыбнулся ему и спросил: «На каком фронте пришлось воевать?» Он немного удивился, так как этого вопроса совсем не ожидал, и ответил: «На Волховском – в 1942–1943 годах, а позже на 1-м Прибалтийском». Разговорились. В каких частях служил (рядовым, конечно), о ранениях, друзьях-однополчанах, о медицинской службе, об увольнении в запас и т. д. Оказывается, он был награжден медалью «За отвагу». Получилось что-то вроде интервью в постели. Воспоминания его воодушевили, тем более «свиту» мою в основном составляла молодежь.

Все это время о его нынешнем заболевании я не спрашивал, но пальцы держал на пульсе. Щупаю-щупаю, а пульс кажется мне нормальным, аритмии нет. Я тихо говорю об этом помощникам и прошу записать ЭКГ сейчас же. И на пленке нет мерцательной аритмии! Чудо какое-то: постоянная форма мерцательной аритмии исчезла в процессе разговора. Все, кто был в палате, наперебой щупали пульс больного и убеждались в этом. Убедился в этом и сам больной. Все приписывали успех психотерапевтическому воздействию моей беседы с ним. Конечно, это было удивительно, но, к сожалению, сохранялось лишь около часа. Дело в том, что фибрилляция предсердий трудно устранима и при применении современных медикаментозных средств. Я был тогда начальник клиники терапии, насчитывающей 255 коек. Этот случай мог бы свидетельствовать о моей способности к волшебству (что повышало мой авторитет и внушало подчиненным трепет…), но, к сожалению, никогда больше мне это уже не удавалось. В чем же дело?

Полагаю, что заинтересованное внимание к человеку, уважение к наиболее значительному в его жизни, обнажение наиболее полезных сторон в его деятельности, подчас с возрастом забытых, стертых, примелькавшихся, в состоянии актуализировать не только его социальный статус, его психическую сферу, но и пусть хоть временно нормализовать даже некоторые его физиологические возможности. Под влиянием этих факторов больной человек как бы возвращается в то время, когда он был на вершине своих возможностей, своей значимости и когда он был молодым и здоровым.

Врач должен быть емким человеком, мудрым, умеющим настраиваться на разные человеческие «волны и частоты». Точно также как мы ищем наилучшую частоту звучания радиоволн в приемнике. И иное нас не удовлетворяет. В конечном счете, врач должен уметь бережно и умно принять все интимное, трудное и больное от разных (подчас многих) людей, попытаться изменить эти трудности в их сознании, во внутреннем восприятии болезни к лучшему и сохранить возникшую связь с ними. Врач должен быть очень близок больному, только тогда он может влиять на него и помочь. Не всем можно врачевать, многим нельзя. Умение жить для другого, забыть себя, если нужно, плюс грамотность – это и есть настоящий доктор. Тогда даже невозможное может стать возможным.

Врач и безнадежность больного

«Обреченность…Никогда нельзя говорить,

что Вы больному ничего не можете сделать,

даже если единственное оставшееся

у Вас средство – быть рядом и помогать».

больному надеяться

(Сейчех, 1936 г).

Это очень больная тема. Ее болезненно иллюстрировать даже частными примерами. Но необходимо.

Есть известный французский роман «Семья Тибо» (автор Де Гайар). Есть и кинофильм по этой книге. Он затрагивает события 1-ой Мировой войны, проблему применения оружия массового поражения, в частности иприта, немцами против французов, проблему безнадежности тяжелобольных людей и вопросы эвтаназии. Один из героев этого романа Антуан, врач, сам больной бронхоэктатической болезнью вследствие поражения легких ипритом, оказывается перед необходимостью выполнить просьбу своего отца, страдающего раком в последней стадии, отравить его с тем, чтобы прекратить невыносимые мучения и безнадежность. Описаны страдания Антуана, его метания в поисках ответа на оправданность самого его права оборвать жизнь родного человека даже по просьбе последнего. Он так и не решился на это, полагая, что даже мучительная жизнь – это еще жизнь. Проблема эвтаназии остается нерешенной и поныне.

Вспоминается преподаватель нашего факультета, замечательный человек, фронтовик и образованный марксист, который заболел сирингомиелией и постепенно утрачивал способность к активной мышечной деятельности. Сначала отказали руки, но он продолжал ходить на работу в техникум, где преподавал общественные науки, позже отказали ноги, мышцы шеи и головы, и он уже не мог самостоятельно есть, не мог глотать и вытереть слюну у рта. Полнейшая зависимость от окружающих и полнейшая безнадежность. Семья берегла его. Но однажды, упав с дивана, будучи один дома, он каким-то образом дополз до балкона, выбрался на него, но подтянуться до перил не смог. Он хотел выпасть с балкона и таким образом умереть и освободить своих близких, чтобы и они отмучились. Его отнесли с балкона на диван и еще какое-то время он жил, если это можно было назвать жизнью.

1973 г. Выползово (военный поселок недалеко от станции Бологое). Ракетный госпиталь. Меня попросили проконсультировать пострадавшего.

В большой перевязочной на столе лежит обожженный солдат – пострадал при ликвидации пожара в части. Обширные глубокие (смертельные) ожоги. Вторые сутки, шок, мочи нет, но в полном сознании. Осмотрели его, прикрыли тело простыней. Впустили его маму – маленькую молчаливую женщину средних лет, прибывшую по вызову. Посадили ее у изголовья сына. Они смотрят друг на друга, забыв об окружающих. Она плачет беззвучно, шепчет его имя и тихонько гладит необгоревшее плечо. Он, забыв о себе, просит у нее прощения за то, что причинил ей своей неосторожностью такую боль. Ситуация безнадежности.

Сцена этого тихого прощания потрясала своей человечностью, высочайшим проявлением нравственности, чем-то библейским. Скольким матерям становилось больно, когда они теряли своих сыновей на проклятой чеченской войне, но никто не знает, скольким солдатам перед смертью являлся образ матери, скольких охватывало чувство вины за то, что не уберегли своих матерей от боли утраты.

Воспоминания из Афганистана, из Кабульского госпиталя. В 1987 году был я там на стажировке в должности профессора-консультанта. Сохранились мои записи того времени[2].

«В реанимационной лежит солдат двадцати лет Ренат Киямов, раненный снайпером-душманом в позвоночник. Обездвижен. Он здесь давно, уже пролежни появились, пневмония. Двигает правой рукой – от груди до рта – и дышит самостоятельно, без аппарата ИВЛ, почти по 40 минут. Подходим к нему, заговаривает сам, улыбается – держится парень. Хорошо бы в Ташкент отправить – хоть на руках у матери умер бы. Но долетит ли?»

«Спустя полмесяца. Киямов только на ИВЛ. Спрашиваю в ординаторской – как его дела? Отвечают: «Живая голова». Какая живая голова»? Живая душа! Каждый день подхожу к нему, осматриваю, спрашиваю. Перемен к лучшему нет. Глубокие пролежни. Что его ждет? Сепсис. Спрашивает: «Чего ждать? Есть ли надежда? Наверное, мне не выкарабкаться…». Слезы на глазах. Безнадежность при полном ее осознании. Уже более двух месяцев нет ему писем из дома, и сам он не попросит написать. Почему? Не хочет огорчать своих? Почему никто не предложит ему написать домой? В Великую Отечественную войну это было принято: друг ли, сосед ли по койке, санитарка, кто-нибудь отписал бы фронтовой треугольничек. Почему сейчас все, что с ним происходит, представляется анестезиологической проблемой, тогда как это уже – проблема человеческая, страшная как весь этот Афганистан!

Архисложная штука – деонтология безысходности. Смотрит парень в белый потолок днями, три раза в день глотает с ложечки суп, видит как мелькают рядом люди-тени в белых халатах, такие же далекие от него, как его бесчувственное тело… Один только и есть спаситель – аппарат, который гонит воздух. Как перешагнуть грань между ним и собой, если ему уже ничего не осталось, а тебе – весь мир. Ты только на порог, а тебе навстречу полные слез глаза и искривившееся в рыдании лицо. «Живая голова»? Нет! Живая душа!»

«Еще через месяц умер Ренат Киямов – живая душа. Два месяца сражался солдат с безнадежностью, сражался до последнего вздоха».

Врач и вознаграждение

«Кто может быть самим собой, пусть не будет ничем другим».

(Т.Парацельс)

«Благотворительная душа будет насыщена,

а кто напоит других, тот и сам напоен будет».

(Книга притчей Соломоновых»,11:25)

Важная тема, особенно сейчас, когда ни военному, ни гражданскому врачу только на государственную зарплату прожить нельзя. Приходится подрабатывать, совмещать и даже принимать благодарственные подношения. Конечно, к этому никто не стремится, ну а что делать. В советское время врач был ближе к клятве Гиппократа. Жили лучше, а, главное, честнее. Тема эта тонкая, но вспомнить прошлое не мешает и сейчас.

Просятся на бумагу два случая из моей врачебной жизни.

В 1963 году я работал клиническим ординатором в Военно-медицинской академии в Ленинграде в терапевтической клинике Н.С.Молчанова, вел палату на 8 больных. Один из них был сорокалетний житель поселка Рощино Ленинградской области, страдавший постмиокардитическим кардиосклерозом. Постепенно ему становилось лучше: отеки сошли, и он готовился к выписке. Им заинтересовался профессор Молчанов и даже продемонстрировал его на лекции слушателям. Больной выписался. Однако через полгода он неожиданно появился у меня дома. Было это в начале зимы. Я с семьей жил тогда в общежитии недалеко от Обуховского завода, довольно далеко от центра города.

Больной пришел с мешком на спине. Было уже около 8 вечера. Мы его усадили, расспросили. Оказывается, ему вновь стало похуже: усилилась одышка, появился кашель по ночам. Лекарства уже перестали помогать, и он поехал в Ленинград, в нашу клинику. Узнал мой адрес и приехал, чтобы попросить госпитализировать его, помня о прежнем хорошем результате лечения.

Нас с женой очень смутило то, что он, задыхаясь, тащил для нас через весь город мешок с картошкой. Помимо этого, он вытащил и положил на стол кусок сала килограмма на два, завернутый в белую ткань. Дети мои с интересом уставились на гостя. Дочка Машенька тогда ходила в 1 класс, а Сережке было 1,5 годика. Жили бедновато, тем более тот год был не урожайный и продавали хрущевский кукурузный хлеб, а звание мое было всего лишь капитан. Мы его, конечно, накормили тем, что было. Я пообещал завтра же с утра положить его и велел ему подойти в клинику к 10 часам утра. По морозцу проводил его до трамвая. Оказалось, что ночевать он будет на московском вокзале, сидя в зале ожидания. Я стал клясть себя уже не только за то, что сердечный больной нес для меня продукты, но и за то, что не предложил ему остаться и переспать у нас хотя бы на полу (больше-то и негде было).

Проводив его, я вернулся и рассыпал картошку под диваном (еще нехватало, чтобы сволочная соседка допытывалась завтра, откуда гость и что принес). Спали плохо, как будто совершили что-то ужасное. Но утро было как утро, и соседка ничего не пронюхала. По прибытии в клинику я устроил больного в палату, и только убедившись в этом, успокоился. Больной и в этот раз поправился, хотя и пролежал не меньше месяца. С тех пор я не люблю сало. Такое время было, так нас воспитали.

Другой случай произошел в 1975 году, в Саратове. Зав. отделением попросила проконсультировать больного. Оказалось, больной был военным летчиком в отставке. Сопровождала его жена – врач. Еще когда больной поднимался к нам по лестнице, было заметно, как он задыхается. При его расспросе и осмотре стало ясно, что у него эмфизема легких и бронхиальная астма.

Амбулаторное лечение было бы неэффективно, было ясно, что его надо госпитализировать к нам в легочное отделение. Объявив это решение, сказав, когда ему нужно прийти, я встал и уже собирался распрощаться, как из кармана его жены появился конверт, из которого торчали купюры. Конверт подвинули мне, я стал энергично отказываться и конверт отодвинул, но все повторилось. Я говорил, что у нас это не принято, что он и я военнослужащие и одно это исключает такое проявление благодарности, к тому же за еще не сделанное дело. Сцена повторялась, и когда мы шли к лестнице. Закончилось тем, что они таки ушли, унеся с собой злополучный конверт. Борьба утомила, я потом целый час не мог успокоиться.

Это было летом. Я узнал, что мой летчик с астмой лег в палату и, зайдя в нее, я сначала посмотрел ранее лежавших больных, а потом уж подошел и к нему. Уходя, я пожелал всем им успешного лечения. На следующий день я ушел в отпуск и совершенно забыл об этой истории. На ноябрьские праздники к нам из Евпатории приехал отец, ему тогда только что исполнился 71 год. Ранним утром 7 ноября я сидел за столом, корпел над докторской диссертацией, Утром хорошо работать, никто не мешает, все спят. В 8 утра в дверь позвонили. Я открыл входную дверь и, не успев разглядеть гостя, застал его уже в квартире. Это был мой знакомый летчик. Маленький, верткий и довольно шумный. Он стал громко благодарить меня, сообщая, что астма его оставила настолько, что он свободно водит машину. Потом он стал совать мне все тот же злополучный конверт с деньгами. Я тут же возвратил конверт, засунув его ему в карман пальто, а тот долго пытался всучить его мне вновь и вновь. Я попросил его не шуметь, так как люди в доме еще спят, сказал, что ко мне приехал отец, что он очень расстроится, узнав о происходящем, что он коммунист, ленинградец, что у нас в семье не принято принимать вознаграждение. Я вытолкал его из квартиры, вызвал лифт и отправил его вниз, успев в последний момент всунуть в его карман злополучный конверт.

Но и на этом история не закончилась. На следующий год, 23-го февраля, в день Советской Армии, также утром, когда еще все спали, в дверь позвонили. Открыл сын. До меня доносился какой-то глухой разговор и шум, словно что-то вносили. Мелькнуло смутное воспоминание… Когда я наконец выскочил в коридор, то услышал как спускается лифт. Сын сказал, что приходил мужичок небольшого роста, передал привет и оставил подарок. В углу, у стенки, стояла большая корзина с высокой ручкой, полная прекрасных цветов, такая, какие обычно дарят большим артистам на концертах (а ведь был февраль). А также сумочка с тремя невысокими бутылками коньяка «Белая лошадь». Что было делать? Придя в больницу, по журналам я нашел адрес моего неугомонного фаната и послал ему письмо, в котором поблагодарил за поздравления и выразил сожаление, что не смог его повидать…

В нынешнее ущербное время вознаграждение – частое условие оказания медицинской помощи. Кошелек или жизнь!

Врачебная грамотность

«Суть дела не в полноте знания,

а в полноте разумения (понимания).»

(Демокрит)

«Мы можем столько, сколько мы знаем».

(Старинная латинская пословица)

«Способность должна превратиться в навык».

(Гете)

В 1965 году, после окончания клинической ординатуры, я был назначен ординатором одного из терапевтических отделений в Ленинградском окружном госпитале на Суворовском проспекте.

В один из осенних дней ко мне в палату поступил больной-новобранец. Фамилия его была Кравченко. У него были выраженные отеки по типу анасарки, фарфоровая бледность, гипертензия с высоким диастолическим давлением, мало мочи. Он был вял и сонлив, очень болела голова. Анализы подтвердили диагноз острого диффузного гломерулонефрита.

История его была такова. Он был призван из Херсона, был совершенно здоровым хлопчиком, никогда не видевшим врача. Собрали его в армию, одев в старье, как принято. Посадили с командой в теплушки и повезли в Питер. Стоял октябрь, но на Украине было тепло и ехали они на нарах весело. Во время долгих остановок выскакивали на перроны, покупали мороженое, баловались. И вскоре у Кравченко заложило горло, поднялся жар, появился озноб. Врач эшелона осмотрел его горло: было очевидно, что развилась ангина. Велел лежать, больше пить воду, принимать таблетки. Навещал. Через день-другой, когда уже проезжали Белоруссию, ему стало получше, можно было глотать пищу. Но слабость сохранялась. В начале ноября, когда подъезжали к Ленинграду, уже падал мокрый снег.

На одной из станций под Ленинградом их выгрузили из вагонов, долго строили и, поскольку время ужина уже прошло, голодными повели в полковой спортзал. Спать пришлось на холодных матах, прижавшись друг к другу, так как было холодно и имевшаяся одежонка не спасала. Утром их подняли рано и в ботинках по мокрому снегу строем повели в баню. Баня в 8 утра еще холодна (это население моют после десяти). Ребята голышом прыгали на кафельном полу, толкались, чтобы согреться, в ожидании пока дадут теплую воду, пока постригут и пока старшина торжественно не выдаст кальсоны, рубаху, портянки, кирзовые сапоги, гимнастерку и прочее обмундирование. Мечта сбылась: новобранцы приобрели солдатский вид! Еще без шинелей их наконец повели в солдатскую столовую, на завтрак. А позже определили в казарму, которая еще не отапливалась. Но зато каждого ждала заправленная койка.

Утром следующего дня он проснулся от сильной головной боли. Тошнило. Резко упало зрение. Сапоги не смог одеть, так опухли ноги. Кое-как добрался до туалета, что был во дворе, и с трудом помочившись (мочи было мало), увидел на снегу кровь. Вернулся в казарму, но встать в строй и выйти на зарядку не смог. Сержант, увидев его отекшие ноги, велел лежать в кровати, а после обеда записаться на прием к врачу и сходить в медпункт. На обед не ходил, лежал, затем в тапочках по снегу был отведен на прием.

В медпункте в коридоре было много народу: кому на прием к врачу, кому на перевязку. Кравченко сидел на стуле и через полуоткрытую дверь видел, как врач вел прием. Тот был в расстегнутой шинели, шапка лежала на столе. Напротив него, прислонившись к косяку двери, стоял его друг из батальона, оба громко смеялись, вспоминая детали недавнего хоккейного матча. Больные входили и выходили, в глубине амбулатории их принимал кто-то, повидимому, санинструктор. Пришла и очередь Кравченко. Он вошел. Долго молча стоял перед врачом. Его тошнило, он плохо видел. Наконец, врач заметил стоящего перед ним больного солдата без сапог, бледного как фарфор, и спросил: «Что случилось?» Он ответил: «Голова болит». Врач, обращаясь к помощнику-санинструктору, скомандовал: «Еловиков! Дай ему пирамидон!» Еловиков, увидев перед собой отечного полуслепого человека, пожалел его и дал ему десяток таблеток аспирина, пригоршню витаминов и посоветовал завтра прийти вновь.

Кравченко вернулся в казарму и залез под одеяло, не раздеваясь, не в силах согреться. На следующий день он вновь записался в ротную книгу больных и, отлежав полдня в койке (сержант его жалел), пошел в медпункт. Но врача не было: он был на семинаре в госпитале. Принял его Еловиков. Озаботившись, выдал ему лекарства. А на следующий день была суббота, и приема не было. К воскресенью Кравченко стало получше: появилась моча и уже без крови, он стал лучше видеть, можно было натянуть сапоги.

В понедельник он все еще сидел в казарме, но приехала машина из санэпидемстанции и его срочно повезли в инфекционное отделение госпиталя, так как в пробирке с калом, на которой стояла его фамилия, была высеяна какая-то зловредная кишечная палочка. Он клялся, что ничего на анализ не сдавал, так как не только не оправлялся, но и не мочился и что пробирка не его. Но ничего не помогло, и он оказался в госпитале. В инфекционном отделении диагноз нефрита был поставлен без специального обследования, и больной был переведен ко мне в палату.

Диагноз нефрита был подтвержден. Течение заболевания было классическим. Лечение (включая глюкокортикоиды) уже через неделю привело к уменьшению симптоматики. Раньше ушли отеки, нормализовался состав мочи, но почти три месяца, сохранялась гипертензия. Больной прошел освидетельствование, ему дали отпуск на родину на 30 сут с последующим переосвидетельствованием по месту жительства, но устойчивость процесса уже с самого начала грозила хронизацией с последующей инвалидностью.

Мы написали жалобу в медслужбу округа на врача части, который в упор не увидел тяжелобольного солдата и, отказав ему в своевременном лечении, в сущности угробил его. Здесь все сошлось: и неграмотность, и отсутствие милосердия, и отсутствие какой-либо внутренней врачебной культуры.

Врач как человек

«Врач не смеет быть лицемерным, старой бабой,

мучителем, лжецом, легкомысленным,

но должен быть праведным человеком»

(Т.Парацельс, 1493–1541 гг.)

«В конце концов, каждый остается один;

и вот тут-то и важно, кто этот один».

(из старого философского трактата)

«Врачи давно уже знают, что слишком

развитая склонность к подражанию,

замечаемая в нравах и обычаях, в привычках,

симпатиях, в преклонении перед модою,

знаменует собой слабое развитее личного «Я»,

недостаточность интеллекта и силы воли».

(В.Я.Данилевский, 1921)

Врач не аскет и не ханжа. Его идеализация не нужна. Это относится к разным сторонам жизни. Но – прежде всего – к его положению в семье. Ему, знакомому с физиологическими возможностями и особенностями родных, нужно быть заботливым и мудрым, простым, доступным и неэгоистичным. Однако, так получается не всегда. Несколько примеров.

1953 г. Ленинград. Семья отца снимала частную квартиру. В доме было печное отопление. Для нас привезли 2 кубометра дров, выгрузили их во дворе, прямо в снег. Я, тогда слушатель 4-го курса Академии, и братишка Вовка, третьеклассник, должны были расколоть дрова и занести их в дом. Я торопился, так как нужно было вернуться на лекцию. Стали таскать: я побольше, Вовка поменьше. Через 10 мин Вовка стал отлынивать от работы, ныл, что у него заболел живот. Я рассердился: ведь это было общее дело. Заставлял-заставлял, упрекал, но он таскать дрова отказался. Пришлось мне все сделать самому, и, оставив его в квартире с его животом, я убежал на лекцию. Вечером вернулся домой и узнал, что Вовку отвезли в хирургическое отделение, прооперировали по поводу флегмонозного аппендицита. Конечно, я мог бы разобраться в ситуации несколькими часами раньше, будь я меньше поглощен дровяной проблемой, заслонившей от меня реальное состояние братишки. Но видимо, во мне еще не заработало чутье будущего врача. Мирское отодвинуло милосердное: животик-то у братишки действительно болел.

Точно также случилось, позже, и с женой. Вместо того, чтобы придать значение жалобам ее и озаботиться во – время, я витал в своих делах и мыслях. А когда уж до меня дошло, что это все-таки аппендицит и я привез ее в хирургию, отросток «в руках у хирурга лопнул». Что это? Ведь всего лишь почувствовать боль родного человека, нагнуться и пощупать живот. Черствость? Усталость? Мы с ней вместе с детства. И мне всегда на самом деле казалось, что она – это я, и если я беды не чувствую, значит все в порядке. Крупные беды – это да, а когда всего лишь животик болит – это же мелочи. Мы ведь не чувствуем свою нательную рубаху. Родня – вроде нижней рубахи: и ближе некуда, и неощутима. Все это, конечно, здорово, но не такой же ценой! Слава Богу, жена моя и сейчас со мной.

Наверное, есть этому и другое объяснение. Врач, намотавшись за день, все время держа в фокусе больных людей, придя домой, «отпускает профессиональные вожжи» и теряет бдительность, как бы отдыхает от самого себя. Но, окажись на месте больного чужой человек, все было бы сделано правильно при любой усталости.

Конечно, врач как человек, уязвим и подвержен обыкновенным увлечениям и слабостям.

Помню случай в клинике Н.С.Молчанова, когда она еще располагалась в Областной ленинградской больнице. В одну из палат поступила девушка необыкновенной красоты, словно бы из Эрмитажа. Мы, клинические ординаторы, все женатые, уже имевшие детей, как мальчишки наперебой забегали в ее палату без всякой полезной цели, просто чтобы полюбоваться на нее. Она воспринимала наше мужское внимание доброжелательно. Чувствовала она себя тогда еще неплохо. Позже мы узнали, что у нее острый лейкоз. Это казалось несовместимым: такая редкая красота и скорая смерть. В гематологии диагноз во многом цитологический, то есть «спрятан» под микроскопом. Я видел под микроскопом эти ее ужасные клетки – миелобласты. В их ядрах имелись ядрышки, очень похожие на маленькие глазки. Когда на них смотришь, кажется, что они смотрят на тебя и становится страшно.

Время шло. Ее лечили: цитостатики, преднизолон. Но постепенно клиника нарастала: лихорадка, боли в костях, похудание. Красота ее увядала так же, как увядает роза в вазе. Мы заходили к ней, с трудом скрывая страх и огорчение. Но она была столь же приветлива, радовалась нам и мужественно превозмогала свои недуги. Здесь необыкновенно раскрывалась ее внутренняя красота: она все понимала и держалась. А мы, мужики, выходя из палаты, еле сдерживали слезы. Через 3 месяца она умерла.

Примеры глубокой привязанности врача к больной и больной к врачу нечасты, но случаются. Бывает, что создаются новые пары, а прежние семьи распадаются. А в начале всего – больничная койка. Помню, медсестра травматологического отделения полюбила юношу с переломом позвоночника в поясничном отделе и тазовыми расстройствами. Он был красив, как олень. Она ухаживала за ним, и их часто можно было видеть вдвоем, даже после окончания ее рабочего дня. Ему стало лучше, и он выписался. А позже они поженились. Иногда все заканчивается более или менее продолжительным увлечением. Жизнь показывает, что это переоценка. Эта ошибка неспецифична. Она может быть с каждым, врач не исключение. Но в любом случае ошибка должна быть честной и красивой. Нельзя простить лишь пошлость и подлость.

Случается, что отношения врача и больного окрашиваются неприязнью. Раздражительность умирающих, прихоти самодуров, необоснованные претензии родственников, наглость пьяниц, наркоманов, воров и т. п. Все это вызывает чувство моральной брезгливости, а иногда требует от врача и самозащиты. В этих случаях нужна большая выдержка. Однако, даже в этих ситуациях врач обязан оставаться терпеливым защитником действительных интересов больного и стараться не поддаваться неприязни.

Как-то сосед по квартире, страдавший сахарным диабетом, после получки не вернулся домой. Мать его с ума сходила, не слезала с телефона, обзвонила все больницы, морги, отделения милиции. Его нигде не было. Подключился и я, называя свою должность – профессора. В одном из приемных покоев медбрат ответил мне, что такой-то валяется у них, весь в блевотине, что в крови у него установлено превышение содержания алкоголя. «Забирайте его», сказал он. Я, зная, что мой сосед тяжелый диабетик, потребовал к телефону врача приемного отделения, объяснил ей, что у доставленного возможна диабетическая кома, а вовсе не кома алкогольная и попросил немедленно доставить его в реанимацию. Это было сделано. Кома, несмотря на лечение, сохранялась еще сутки. На самом деле, он хоть и выпил по дороге домой, но впал в кому еще в трамвае по другой причине. С трамвая его сняли и милиция, усомнившись в передозировке алкоголя (они в этом хорошо разбираются), отвезла его в больницу. Там, в приемном покое, он и пролежал около 5 часов «в блевотине», вызывая чувство брезгливости у персонала. А ведь все могло бы закончиться плохо.

Чувство брезгливости подчас преодолеть трудно. Но с моим внуком вышла другая история. Было ему лет пять. Бегали они с ребятишками возле своих мам, стоявших в очереди перед магазином. Вдруг на лужайке перед женщинами появляется кошка и, глядя на людей, начинает громко мяукать, попросту орать. У кошки был большой живот, и из-под хвостика что-то свисало. По-видимому, кошка не могла разродиться и просила о помощи. Никто еще не успел что-то придумать, как на лужайку выбежал внук, приблизился к кошке и, схватив за свисающий хвостик, вытащил застрявшего котенка. Что тут было! Мама схватила внука, отшлепала и потащила домой мыть, чтобы не заразился. Кто знает, может быть, стал бы акушером – какая реакция и бесстрашие! И никакой брезгливости. Правда, ребятишки любят возиться с кошками и не боятся их.

Покорение вершин

«Следует предпочитать рациональному иррациональное, браться за трудное, не бояться сомнений, ошибок и парадоксов, стремиться к профессиональным вершинам, как если бы это были Гималаи, выдавливать из себя полузнание, любительство, дилетантство, удовлетворенность достигнутым».

(М.Я.Ратнер, 1964 г.)

В 1961 г., накопив кое-какой опыт научной работы в медпункте парашютно-десантного полка, я поехал в Ленинград сдавать экзамены в адьюнктуру Военно-медицинской академии.

Полк, где я служил, стоял на самой окраине Рязани. Мимо на юг бежали железнодорожные составы, напоминая стуком своих колес о заброшенности нашего существования. В полку я работал честно, но чувство профессиональной невостребованности с годами росло, и я упорно готовился к учебе.

Экзамены проходили в клубе академии. Английский я сдал на «отлично», философию – тоже. А экзамен по терапии пришелся на 12 апреля. Экзамен этот решал мою судьбу. В составе комиссии среди профессоров выделялся самый пожилой из них – генерал – лейтенант м/с, главный терапевт Советской Армии, Герой Социалистического Труда, академик Н.С.Молчанов. Он сидел на углу стола. Ему приносили какие-то бумаги, он их просматривал и подписывал, выражая недовольство. Он был чем-то взволнован, часто взъерошивал свои полуседые волосы, лицо его было красным, словно ему было жарко. Я тогда мало знал его.

Я вытащил, как мне казалось, хороший билет: клиника инфаркта миокарда, лечение желчно-каменной болезни минеральными водами и др. Подготовившись, смело сел отвечать. Слушали меня молча и доброжелательно. Но когда я сказал, что при инфаркте миокарда больной мечется от боли, Молчанов громко воскликнул: «Что за чушь! Никогда не видел, чтобы больной инфарктом миокарда бегал по комнате!» В воцарившейся тишине я дерзко возразил: «Товарищ генерал! Метаться не значит бегать по комнате! Больной мечется по постели». В запальчивости я не отдавал себе отчета, что на моем экзамене после его замечания уже можно было ставить крест.

Я продолжил ответ с не меньшим энтузиазмом. Когда же я, чуть погодя, сказал, что на электрокардиограмме при инфаркте миокарда наблюдается подъем интервала ST в виде купола, Молчанов вновь громко воскликнул: «Что за чушь! Купол, купол! Откуда Вы это взяли?» И вновь в зале разлилась тишина, и вновь я, повернувшись в его сторону, четко отпарировал: «Товарищ генерал! Пусть будет не купол, а дуга, выпуклость, как Вам будет угодно». А сам подумал: «Действительно, почему именно купол? Чертов мой парашютизм!» Это была недопустимая дерзость. Но было уже поздно что-либо исправлять, к тому же Молчанов был явно не в духе. Наконец, когда я стал рассказывать о лечебных водах Кавказа, успев назвать известные мне славяновскую и смирновскую, он вновь прервал меня, громко упрекнув, что я не сказал о баталинской воде. Мне и здесь пришлось возразить, так как я просто не успел о ней рассказать.

Все это время я держался хорошо и как-то даже не сознавал, что получил по меньшей мере три смертельных поражения. Конечно, я не прошел по баллу. Тройка! Обидно мне было и горько, но академия слезам не верит. Предстояло возвращаться в Рязань, в полк, под парашют. Вышел я из клуба. Было где-то около часу дня. Над головой ярко светило солнце, переливаясь, сверкала Нева, небо было голубое и высокое. Было по-летнему жарко. Все это так не гармонировало с моим мрачным настроением, что, перейдя мост Свободы над Большой Невкой, я выбрался на маленькую тихую улочку Петроградской стороны, параллельную ул. Куйбышева. Здесь было прохладно, малолюдно и никто не мешал мне горевать…

Впереди, метрах в десяти от меня тяжело передвигался уродливый горбун, 25-30-ти лет. Тело его было согнуто так, что было расположено параллельно асфальту улицы, а короткие ноги с трудом позволяли ему преодолевать бордюр тротуара. Он опирался на короткую палку и, останавливаясь, отдыхал на ней, подставляя ее себе под грудь. Шел он медленно, тяжело дыша, и напоминал большую черепаху…Приблизившись к нему вплотную, я остановился, так ужаснула меня его беспомощность. Что мои сегодняшние огорчения по сравнению с ним! Я шел, а он полз. Неудачи были, есть и будут, но все еще можно наверстать. А вот этому бедняге, моему сверстнику, легче не будет никогда. Сколько же стойкости нужно ему, чтобы просто передвигать свое тело!

Я поднял голову, увидел небо над темной улицей и быстро пошел в сторону Петропавловской крепости. Пройдя с сотню шагов, я оглянулся, так как мне подумалось – а был ли горбун? Да, тот медленно брел по улице…

Простор Невы, панорама Стрелки Васильевского острова, море солнца – все это обрушилось на меня, так что я не сразу и заметил, что рядом со мной масса людей. Оживленная, радостная, она все прибывала, Почему-то все устремлялись через Кировский мост к Марсову полю. Трамваи не ходили. Люди кричали: «Гагарин, Гагарин!». Наконец, я понял, что в космос запустили корабль и на его борту наш, советский, летчик – Юрий Гагарин. Люди вокруг меня пели, обнимались, ждали новых сообщений, переживали, как закончится полет. Соучастие в свершившемся, прекрасном и уникальном, в событии планетарного значения воспринималось как личное счастье.

Но где-то в душе затаилась боль. Я представил себе, как в это же время медленно, как краб, по тротуару передвигается горбун, как ему трудно поднять голову, чтобы увидеть небо и людей, сошедших с ума от радости. Возможно, он прижимается к водосточной трубе, чтобы его ненароком не сшибли, но и в его душе светится радость от услышанного и заставляет забыть о себе…

Таким был этот день – 12 апреля 1961 года – для меня и для многих людей на Земле.

Вскоре я возвратился в Рязань, в полк, влился в работу и сделал тем летом 14 прыжков с парашютом. Жизнь вошла в привычное русло. И также уныло стучали колеса поездов за окнами медпункта…

А в феврале следующего года мне по вертушке вдруг позвонили из штаба. Кадровик сквозь телефонный треск проорал: «Пришла из дивизии телефонограмма о клинической ординатуре в ВМА им. С.М.Кирова. Это не для тебя?» «Для меня, для меня!» – заорал я в ответ и побежал в штаб умолять начальство, чтобы отпустили.

Осенью 1962 г. я поступил в ординатуру и именно в клинику академика Н.С.Молчанова. За три года здесь из меня сделали такого доктора, что этой школы мне хватило на всю мою жизнь.

Октябрь 2008 г. – январь 2009 г.

Кириллов Михаил Михайлович (Биографическая справка)

Родился 26 января 1933 г. в г. Ленинграде, на Петроградской стороне в семье военного инженера. С 1934 г. по 1950 год жил в Москве.

В 1941–1942 гг. был в эвакуации в Челябинской области и в Казахстане. После окончания Шереметьевской средней школы Московской области в 1950 г. поступил в Военно-медицинскую академию им. С.М.Кирова в г. Ленинграде.

После ее окончания в 1956 г. проходил службу в качестве врача парашютно-десантного полка 106 гвардейской воздушно-десантной дивизии в г. Рязани. Член Коммунистической партии с 1958 г. В 1962–1965 гг. обучался в клинической ординатуре на кафедре терапии ВМА им. С.М.Кирова под руководством акад. Н.С. Молчанова и проф. Е.В.Гембицкого. В 1965–1966 гг. – ординатор окружного военного клинического госпиталя Лен. ВО. С 1966 г. по 1992 г моя профессиональная деятельность связана с Военно-медицинским факультетом при Саратовском медицинском институте, где я проходил службу в должностях преподавателя, старшего преподавателя и начальника кафедры военно-полевой и госпитальной терапии. В 1967 г. защитил кандидатскую диссертацию «Нарушения водно-солевого обмена при сердечной и легочно-сердечной недостаточности», в 1979 г. докторскую диссертацию на тему «Патология внутренних органов при травме мирного времени».

В 1987 г. – профессор-консультант Кабульского военного госпиталя 40-й армии, в 1988–1989 гг. – профессор-консультант Ереванского военного госпиталя (в период ликвидации последствий землетрясения).

После увольнения из Вооруженных Сил в 1992 г. одним из основных направлений моей деятельности по-прежнему остается подготовка и переподготовка военных врачей, несмотря на работу заведующим кафедрой внутренних болезней интернатуры Саратовского государственного медицинского университета (1992–1999 гг.) и профессором этой кафедры (1999–2000 гг.). С 2000 г. – профессор кафедры терапии (усовершенствования врачей) Саратовского военно-медицинского института, а с 2004 г. по 2011 г – профессор кафедры терапии данного института.

М.М.Кириллов – создатель и руководитель (1983–2003 гг.) Саратовского пульмонологического центра и научного общества, Консультант-пульмонолог при МЗ области. В 1996–1997 гг. – проректор Саратовского государственного медицинского университета по лечебной работе. Член ВАК СССР и РФ с 1990 по 1994 г. Проф. М.М.Кириллов – один из создателей Саратовской пульмонологической научной и клинической школы. Он подготовил 33 – х кандидатов и 6-х докторов медицинских наук,

Его основные научные направления: пульмонология, военно-полевая терапия, медицина катастроф, история отечественной терапии. Он автор 530 публикаций, в том числе 22 руководств и монографий, 34 учебных пособий. Его перу принадлежат художественные, художественно-публицистические, политические и историко-медицинские труды.

К наиболее крупным работам относятся монографии «Патология внутренних органов при травме» (1994, в соавт.), «Терапевтическая помощь пострадавшим при землетрясении» (1995), «Учитель и его время» (2000, 2005), «Патология внутренних органов в терапевтической клинике» (2007, в соавт.), «Патология легких у призывников» (2004, в соавт.), «Патология пищеварительной системы при бронхиальной астме и ХОБЛ» (2007, в соавт.), «Ремоделирование сердца у больных бронхиальной астмой и хронической обструктивной болезнью легких» (2008, в соавт.) и др..

М.М.Кириллов– член редакционных советов отечественных журналов («Пульмонология», «Новые СПб-е врачебные ведомости», «Вестник новых медицинских технологий»), действительный член Академии медико-технических наук, Академии военных наук РФ, член Всемирного биографического общества (Кембридж). Награжден орденом «За службу Родине в Вооруженных Силах СССР 3 ст.», 18 советскими медалями, медалью правительства Республики Афганистан. В 1996 г. ему присвоено звание «Заслуженный врач РФ».

Женат. Имеет двух детей, внучку и 3 – х внуков.

Вместо послесловия

Закрылась последняя страница моих воспоминаний. За последние 18 лет многое изменилось. К сожалению, предаются забвению традиции, результаты труда многих поколений врачей. Изменяются сами критерии оценки творчества, в том числе нравственные основы врачевания. Видеть это тяжело.

В начале девяностых годов я писал: «Уходят люди, казалось бы, столпы постоянства натуры и дела, и от них ничего не остается, кроме короткой памяти. Что-то очень важное, вспыхнув, превращается в ничто. Можно сгореть для людей, лишь испачкав их своим пеплом.»

А нужно держаться, с тем, чтобы не посрамить своих Учителей и самого себя. Нужно, чтобы даже некоторая возможная наивность моих воспоминаний превратилась в оружие против мерзости современного врачебного рынка.

Эта книга, по словам одного из рецензентов, направлена на формирование такого образа врача, к которому стремишься, когда тебе плохо, когда нуждаешься в помощи, совете или в обретении надежды. Добро, в итоге, всегда побеждает зло.

Примечания

1

М.М.Кириллов. Учитель и его время. Саратов, 2000, 2005.

2

М.М.Кириллов. Кабульский дневник военного врача. Саратов. 1996.

Content

Михаил Кириллов
Врачебные уроки (Рассказы)

Предисловие

Первый больной

Врач и его соседи

Врач, его коллеги и учителя

Врач – труженик

Решительность врача

О врачебной культуре

Врач и симулянты

О принципиальности врача

Врач и гуманность

Врач и близость к больному

Врач и безнадежность больного

Врач и вознаграждение

Врачебная грамотность

Врач как человек

Покорение вершин

Кириллов Михаил Михайлович (Биографическая справка)

Вместо послесловия

Примечания