Не-Крестовский (В. Курицын)

Человек в маске

(Томские трущобы. Книга вторая)

Обреченный на пытку

Пролог

…Ранняя сибирская весна… Чудный безоблачный день. Солнце поднялось уже высоко. Его золотые лучи льются с голубого неба на темную зелень хвойного леса. Высокие, развесистые сосны, густые пихты и стройные лиственницы тесно переплетаются ветвями и кидают густые тени… Неясный таинственный полумрак стоит под этим хвойным шатром… Кой-где среди леса выглядывают белые лепестки подснежников, темные лепестки фиалок — «кукушкиных слезок» — так их называют сибиряки…

На одной из лесных полянок, значительно расширенных вырубкой, чернеется ряд построек, обнесенных высоким заплотом. Это типичная сибирская заимка. Все здания построены из крепкого «кондового» леса. Окна снабжены ставнями с тяжелыми железными болтами. В ставнях и наружных дверях прорезаны небольшие амбразуры, через которые можно с удобствами отстреливаться от нападения…

Заплот утыкан гвоздями. Крепкие массивные ворота замкнуты на цепь. Через весь двор протянуты веревки с блоками для собак. Весь внешний вид заимки говорит, что обитатели ее хорошо приготовлены ко всем неожиданностям, столь частым при жизни в таежной глуши. Тот, кому пришлось бы, бродя по лесу, случайно натолкнуться на эту заимку, без сомнения подумал бы, что он видит перед собой разбойничий притон, жилище лихих людей. А если не так, то место, где изготовляются фальшивые «красноярки» и находят приют варнаки. Такое предположение могло перейти в уверенность, если бы мы заглянули в одну из жилых построек заимки. Это мрачное помещение с низким потолком, с окнами, пропускающими столь мало света, что едва можно рассмотреть закоптелые стены, увешанные оружием, винтовками, дробовиками, рогатинами…

В описываемый день заимка, казалось, вымерла: ни души не было видно ни на дворе, ни в помещении, служившем арсеналом… Поднимемся на крыльцо другого дома, расположенного в глубине двора. Пройдем высокие темные сени и заглянем в комнаты. Никто не встречает нас и мы можем беспрепятственно произвести внутренний обзор дома. Здесь оригинальная богатая обстановка: мягкая мебель, дорогие ковры, курительные столики с золотыми инкрустациями, чередуются с медвежьими и волчьими шкурами. Это трофеи охоты висят по стенам, разостланы по полу. Стены комнаты затянуты сукнами под цвет мебели. Дорогие японские веера, картины в золотых брегетах, статуэтки и масса безделушек говорят, об изящном вкусе обитателей таинственной заимки. Мы заходим в столовую. В углу — большой, орехового дерева буфет, посреди комнаты длинный обеденный стол. Очевидно, что здесь только что позавтракали: еще не успел застыть соус на тарелках, серебряный кофейник, стоящий на спиртовом таганчике, еще горяч…

Среди блюд с остатками кушаний возвышаются бутылки: лафит, рислинг, английская горькая. Очевидно, хозяева имеют хороший погреб. Но где же они сами? Идем дальше… Теперь мы в женской спальне. Это прелестное гнездышко, умелыми руками созданное для жилища молодой красавицы. Здесь все напоминает о любви и неге. Тонкий, возбуждающий аромат духов, пушистые ковры, в которых тонет нога, широкая кровать под бархатным балдахином, покрытая снежным стеганым шелковым одеялом, — все это манит к наслаждениям. В углу громадное трюмо, перед ним туалетный столик… Посреди комнаты, на мягком кресле, брошен шелковый пеньюар, весь пропитанный запахом духов. Но где же она? Обитательница этой комнаты? Кто она, эта таинственная красавица? Здесь, как и во всем доме, пусто, тихо, точно в заколдованном замке спящей царевны.

…Вот еще одна комната. Заглянем в нее. Здесь темно, как в могиле. Когда наши глаза несколько освоятся с темнотой, мы увидим голые стены и на полу комнаты распростертого человека. Это мужчина. Судя по фигуре — могучего телосложения. Он лежит неподвижно, как труп. Мертв он или только спит? Руки и ноги его связаны широкими кожаными ремнями. Нужна сила Самсона, чтобы разорвать эти путы. Он не спит. Глаза его открыты и устремлены вверх. Мрачное отчаяние светится в его неподвижном взоре. К нему не проникает ни один солнечный луч… Утро ли теперь на дворе, ночь ли — он не знает… Вчера после последней пытки он потерял сознание и не может теперь точно определить время. Сколько уже суток находится он в этой комнате, несчастный также не знает. Порою ему кажется, что он сходит с ума. При этой мысли все его тело обливается холодным потом. Но железная воля берет верх и он успокаивается… Нет! Враги не вырвут его тайну! Он лучше умрет! Правда, пытка, которой его подвергают, мучительно тяжела… О! Он перенес бы голод и жажду, любую боль! Но это, это… слишком мучительно.

Глава I

Король биллиарда

— Оборотный в угол!

Белый точеный шар с треском упал в лузу…

— Хороший удар! — вырвалось у маркера одобрительное восклицание.

— Кажется, у вас партия!

— В любом — партия, — подтвердил маркер, пересчитав шары.

— Семерку, в последнюю дуплетом! — заявил один из играющих, молодой человек с тщательно выбритым сухощавым лицом, с маленькими, старательно закрученными усиками, одетый в прекрасно сшитый сюртук, со значком горного инженера в петлице.

Заказанный шар был сделан красивым, артистическим ударом.

— Партия! — бесстрастно провозгласил маркер.

— Хотите на квит? — небрежно спросил господин в сюртуке.

Его партнер, стройный, высокого роста юноша, с красивым бледным лицом, носившим следы утомления и бессонных ночей, бросил свой кий и комическим жестом взъерошил свои темно-каштановые волосы.

— Будет с меня! — добродушно улыбнулся он, подходя к своему счастливому сопернику. — Спасибо за урок. Откровенно вам признаюсь, такой игры, как ваша, я еще не видывал. Позвольте познакомиться!

Господин в сюртуке церемонно поклонился и, отвечая на рукопожатие, назвал себя:

— Станислав Андреевич Гудович… горный инженер.

Юноша бесцеремонно просунул свою руку под локоть Гудовича и отвел его в сторону от биллиарда.

— Вы, вероятно, приезжий, — развязно заговорил юноша, — иначе вы бы знали меня. Пред вами до некоторой степени знаменитость томская, «король биллиардной игры», так меня здесь называют.

Глаза Гудовича блеснули ироническим огоньком.

— О, я в восторге от нашего знакомства и горжусь своей случайной победой над столь хорошим игроком.

…По-русски Гудович говорил совершенно правильно, без всякого акцента. Его прекрасные светские манеры были преисполнены мягкой учтивости. В уверенном тоне речи слышался человек опытный, видавший виды.

— Э, пустяки! — беспечно махнул рукой юноша. — Правда, я играю недурно, но по сравнению с вами — ни к черту не годен! Благодарю свою судьбу, что так дешево отделался: ведь вы могли лишить меня всего наличного фонда! У нас, в Томске, пока публика не узнает вашей игры, вы можете сделать хорошие деньги…

Гудович пожал плечами.

— Но у меня нет здесь знакомых, я недавно приехал.

— Будем говорить откровенно, — понизил голос юноша. — По вашей манере играть я вывел заключение, что вы профессионал и приехали сюда, так сказать, на гастроли…

— Не отвечая прямо на ваш вопрос, я хотел бы знать, с кем имею удовольствие беседовать? — еще раз поклонился Гудович.

— Моя фамилия Салатников — Коко Салатников — к вашим услугам… Экс-гимназист, выгнанный за громкое поведение и тихие успехи, а в настоящем — человек от биллиарда… Вы понимаете?

Гудович утвердительно кивнул головой.

— Милый юноша, — мягко заговорил он, — вы немножко ошибаетесь, считая меня профессиональным игроком. Я не более как скромный любитель этой игры. В Петербурге, еще студентом, мне приходилось частенько-таки коротать свои досуги на биллиарде… Вот чем объясняется мое умение… Во всяком случае, я не против знакомства с томской публикой под вашим любезным руководством.

— Для начала я предлагаю вам что-нибудь съесть и выпить.

— С восторгом принимаю ваше предложение! Я убежден, что мы будем полезны друг другу!

…Выше описанный разговор происходил в один из ноябрьских вечеров в биллиардной комнате гостиницы «Россия». Наши новые знакомые направились в общую залу ресторана.

— Мы как раз вовремя, — заметил Салатников, занимая один из столиков около входных дверей. — Сейчас начнется концертное отделение.

— Однако публики не особенно много! — окинул глазами Гудович соседние столики.

— Рано еще, после театра обыкновенно приезжают, — объяснил Коко, хорошо изучивший нравы и обычаи ресторанной публики.

— А сегодня, вероятно, будет народу больше, чем всегда: сегодня первый дебют новой капеллы.

— Да… Это очень хорошо, значит, мы увидим здесь весь веселящийся Томск! — подкрутил свои усики Гудович, перелистывая карту вин.

У Салатникова он выиграл сейчас десять рублей и был намерен угостить последнего в пределах этой суммы. Бойкий, развязный юноша, хорошо знакомый с томской жизнью, ему, как человеку новому в городе, будет без сомнения полезен.

— Какую марку вы предпочитаете? — вежливо осведомился Гудович у своего нового знакомого.

— Ба! Для меня это безразлично! Впрочем, я полагаю, мы начнем с водки. Не так ли?

— Я мало пью водки. Но маленький графинчик делу не повредит. Пожалуйста, прошу вас, распоряжайтесь!

Коко не заставил просить себя два раза. Он небрежно кивнул головой лакею и отдал приказание фамильярным тоном завсегдатая:

— Дай нам, Семен, графинчик, поросенка с хреном на закуску и икорки зернистой…

— Здесь очень мило… Напоминает Кюба, — заметил Гудович, внимательно рассматривая обстановку зала. — Положительно недурно! Э, э… Эти орнаменты потолка и эта мебель. Красиво, стильно! Говоря откровенно, когда я ехал сюда, в Сибирь, то рассчитывал встретить здесь ужасную глушь, азиатчину… Нашел же город вполне европейский, электрическое освещение, водопровод, фонтаны… Культура в полном смысле этого слова!

— Ну, батенька, не скажите, — пренебрежительно покачал головой Коко, — скучища у нас дьявольская. И я удивляюсь вам, право: охота была ехать в эту нору… Давно вы кончили?

— Я вышел из института нынешней весной. Лето пробыл на практике — в области Войска Донского, на угольных копях, а теперь приехал сюда в надежде получить место по своей специальности. В Сибири развита золотопромышленность, горное дело вообще. Думаю, что получить здесь работу легче, чем где бы то ни было! — спокойно объяснил Гудович, попыхивая папиросой.

Салатников молча и довольно бесцеремонно рассматривал своего собеседника. Многообещающий юноша, рано познакомившийся с темными, грязными сторонами жизни, со всеми исключительными типами людей легкой наживы, с которыми ему приходилось сталкиваться как профессионалу-игроку, отгадал в своем новом знакомом того же поля ягодку. Его не ввели в заблуждение ни светские манеры Гудовича, ни инженерский значок последнего. Он понимал, что перед ним сидит авантюрист высокого полета и рыцарь из-под «темной звезды». Ничем не обнаруживая, однако, своих мыслей, Коко вежливо выслушал «инженера» до конца.

— Дело-то вы, во всяком случае, здесь найдете! — многозначительно подчеркнул он, когда Гудович сделал паузу.

…Лакей принес им требуемое. Водка была подана холодной, как лед, и потому стекло графина казалось матовым, как будто покрытым капельками пота. Свежая зернистая икра красиво чернела в вазочке. К икре был подан молодой лучок. Гудович остался очень доволен сервировкой стола.

— Здесь прекрасно подают! — воскликнул он, развертывая безукоризненной чистоты салфетку.

Коко наполнил рюмки…

Глава II

В шантане

Они чокнулись.

— Прекрасная икра, — дал свой отзыв тоном знатока Гудович. — В Петербурге в первоклассном ресторане порция такой икры обойдется не менее пяти рублей. Повторим, юноша?

…Выпита была вторая и третья рюмки. Оркестр заиграл попурри из «Прекрасной Елены». Зал ресторана наполнился публикой. Оживленней забегали лакеи… Чаще хлопали пробки открываемых бутылок. Хористки одна за другой исчезали из зала. Шли переодеться к своему «номеру». Певицы, не занятые в первом отделении, обменивались приветствиями со своими знакомыми из числа обычных посетителей 'шантана.

— «Исчезает сон!» — уловил Гудович знакомый мотив. — Я люблю эту оперетку. В ней талант Оффенбаха выступает особенно ярко! В области легкого жанра он неподражаем!

— Позвольте с вами не согласиться, — скорчил серьезную мину Салатников, — по-моему, эта вещь слишком устарела по нашему времени. Я предпочитаю венские новинки. В них больше шика… и… э… пикантности.

Коко выразительно щелкнул пальцами.

За занавесом, отделявшим эстраду от ресторанного зала, продребезжал колокольчик.

— Сейчас начнется концертное отделение. Первым номером они, обыкновенно, выпускают хор. Не интересно! — махнул рукой Коко со скучающим видом человека, которому давно надоела кафе-шантанная программа.

— А для вас, как для петербуржца, — продолжал он, наполняя собеседнику рюмку, — наши этуали и подавно неинтересны.

Гудович слегка улыбнулся и возразил:

— О Петербурге теперь говорить нечего. Нужно довольствоваться тем, что есть под рукой. Хорошенькая женщина всегда останется ею. Будь она этуалией заграничного происхождения или «отечественной фабрикации».

Коко снова рассмеялся и с апломбом, отличавшим этого талантливого юношу, крикнул через стол, обращаясь к одиноко сидящей певице с сильно напудренным, не первой свежести, лицом:

— Добрый вечер, Зизи! Как ваше здоровье?

— Хотите, пригласим ее и еще какую-нибудь за свой столик? — наклонился он к Гудовичу.

Тот отрицательно покачал головой. Угощать певиц совсем не входило в его планы.

— Вы, может быть, думаете, что это дорого обойдется? Пустяки. Я ведь с ними со всеми знаком. Свой человек, так сказать. Если мои ресурсы слабы, то дело ограничивается бутылкой пива или кваса. В хорошие же дни, когда в моем кармане появляется презренный металл в достаточном количестве, то, конечно, я не скуплюсь. Все эти, — он бесцеремонно кивнул головой в сторону певички, — в претензии на меня быть не могут… Ну, так как, приглашаем?

Гудович решительно отказался.

— Отложим это до следующего раза. Сегодня я совсем не расположен… Публика, однако, заметно прибывает. Жарко становится, — переменил он разговор.

…Теперь почти все столики были заняты. Атмосфера, насыщенная запахом крепких духов, алкоголя и табачным дымом, делалась душной. Белый, яркий свет электричества тускнел и становился мутно-красным. Стук тарелок, хлопанье пробок, беглый смешливый разговор за всеми столиками сливались в один сплошной гул. Резкими нотами вырывались отдельные громкие восклицания, пьяный смех… И, заглушая все это, с эстрады неслись выкрики хора. Пели какую-то разухабистую, бойкую песню с притопыванием и свистом. Хор был в малоросских костюмах…

Обычные посетители ресторана, видимо, считали ниже своего достоинства уделять внимание хору. Они изредка небрежно посматривали на сцену и громко, чтобы быть услышанными, разговаривали между собой. Зато несколько новичков, очевидно, впервые попавших в шантан, всем своим внешним видом выражали свое полное удовольствие и восхищение. Особенно был заметен один из них. Он сидел рядом с нашими героями за соседним столиком и был уже полупьян Пил он водку, почти не закусывал и быстро хмелел. Его широкое, бородатое лицо, красное от выпитой водки и духоты, стоящей в зале, расплылось в блаженную улыбку. Пухлые, короткие пальцы, унизанные массивными перстнями, выбивали такт песни, и весь он, казалось, был готов пуститься в пляс, зараженный примером плясунов из хора в широчайших шароварах и бараньих шапках.

— Ах, дуй их горой! Ловко отхватывают! — вырвался у него восторженный возглас, настолько громко, что Гудович и Коко обернулись в его сторону.

— В телячий восторг пришел, — заметил про своего экспансивного соседа Коко. — А икряный, должно быть, карась… Если подопьет, очистить его — нолевой номер, — вполголоса добавил он.

— Вероятно, какой-нибудь торговец из большого села. Приехал в город за товарами и закутил, — согласился Гудович. обтирая усы салфеткой.

…Хор, закончив свой номер, удалился с эстрады. Зизи, которой надоело сидеть в одиночестве, лениво поднялась со стула и плавной, томной походкой двинулась к выходу из зала. Проходя мимо столика наших героев, она кокетливо покосилась на Коко и, щуря подведенные глаза, сказала:

— Ужасная жара… Отчего ты не предложишь мне лимонада? Ты нелюбезен сегодня.

Коко повернулся к ней и, протянув руку, слегка привлек к себе.

— Зачем тебе лимонад? Вон сидит купец. Скучает бедняга. Расколи его на бутылку шампанского.

Певица не спеша освободила руку и прошептала с ласковой укоризной:

— Ах, какой ты, Коко! Разве так говорят при незнакомых.

— Иди дальше, моя радость! Мы тебя больше не задерживаем! — кивнул головой Коко.

Зизи, с видом оскорбленной добродетели, отошла от их столика.

Гудович проводил ее насмешливым взглядом.

— Бедняжке хотелось промочить горлышко?!

— Сегодня она, да и все ее подруги, томиться не будут! Смотри, сколь народу, — вся публика веселящегося Томска. К утру-то что будет?! Дым коромыслом!

Глава III

Веселящийся Томск

— Значит, томичи любят-таки покутить? — спросил Гудович.

— О, еще как! Сегодня мы до некоторой степени будем свидетелями того. Хотя, повторяю, настоящий разгул, грандиозные кутежи происходят в стенах отдельных кабинетов, — подтвердил Салатников.

— Однако сейчас недурно съесть чего-нибудь горячего! — предложил Гудович, берясь за колокольчик.

Они заказали стерлядку по-американски и спросили красного вина.

В ожидании заказанного Гудович обратился к Коко:

— Теперь я попросил бы вас познакомить меня, насколько это возможно, с гуляющей здесь публикой.

— С большим удовольствием! Рад быть вам полезным. Начнем с ближайших к нам столиков.

Гудович насторожил внимание и следил глазами за лицами, которых стал называть Коко.

— Вот, за ближайшим ж нам столиком сидят трое. Двое из них — родные братья. Обратите внимание на их сходство. Имеют бакалейный магазин, а начали свою карьеру продажей гнилых яблок с лотка. Ребята ловкие, особенно один — по картежной части дока. С ними сидит доверенный одного торгового дома. Как он охраняет хозяйские интересы — не знаю, а что касается лично своих делишек, то тоже парень не промах: и на текущем счету имеет, и домик себе выстроил… Рядом с нами компания сидит. Из них я знаю только одного: красивый мужчина, бородка а ля Генрих. Теперь не важная птица, а когда-то считался по Томску первый кутила, жуир и Дон Жуан… Женщины от него были без ума. Привлекался одно время к суду за слишком энергические действия в духе «домостроя»…

— Да? Это как-то не вяжется с его внешностью. У него интеллигентное лицо. Видно человека с воспитанием.

— Да, и это на самом деле так! Ну-с, теперь дальше! Третий столик направо — вся знакомая мне публика. Хайлович и еще кое-кто из наших ребят. Употребляю это выражение потому, что каждый день встречаемся с ними, или здесь, или еще где-нибудь в подобных же местах. Славная публика. Я вас с ними как-нибудь познакомлю.

В это время лакей принес нашим героям заказанное блюдо.

Гудович наполнил стаканчики вином и чокнулся с Кокой.

— Ваше здоровье!

Они принялись за стерлядку.

— Да-а, милый юноша! — вздохнул почему-то Гудович, покончив с блюдом. — Хорошо у вас в Сибири можно поесть.

Коко отхлебнул глоток вина и безразлично ответил:

— Вы думаете? Обратите ваше внимание на вошедшую сейчас пару. Студент-технолог и блондинка в лифе. Видите?

— Ну, да!

— Вот я вам скажу, штука. Эта блондинка жила когда-то в одном из «пансионов без древних языков». Попала на содержание к врачу. Тот ее оболванил несколько, привил ей известный шик, манеры… Потом она сошлась с одним старичком в пальто на красной подкладке. Тратил он на нее кучу денег. Туалеты, собственные лошади! Шик, блеск! Ей и прозвище дали — томская Нана! Старичок этот давно уже умер, а она, как видите, не скучает в обществе молодежи. Денег прикопила, шельма!

Гудович машинально посмотрел на блондинку в лиловом лифе и процедил сквозь зубы:

— Нда… не дурна!

— Бабенка — первый сорт. Смотрите, как на Нее уставился этот толстяк, который рядом с нами сидит, за соседним столиком! Даже губами причмокивает… Ах ты, толстый черт!

— А это кто такой?

— Местный домовладелец, богатый человек, а бабник какой, что поискать надо: каждый вечер по Почтамтской ковыляет, все новеньких, как он говорит, сюжетиков, ищет.

— Из породы местных жеребчиков! — усмехнулся Гудович, вынимая портсигар.

— Да… Он этой блондинке четвертного билета не пожалел бы, да. и угостил бы на славу. Но шалишь, голубчик! В данном случае деньги не помогут: она верна своему студенту.

— А это кто такой? — перебил Салатникова Гудович, уже несколько минут наблюдавший за компанией, сидящей влево от них. — Кто такой господин в сером костюме, подвязанный салфеткой, на крайнем стуле сидит?

Коко посмотрел по указанному направлению.

— Ах, этот блондин с усами и обрюзглым лицом? Крупная шишка в железнодорожном мире. Присяжный жуир и тонкий гастроном. А главное, что нужно знать — отличный игрок на биллиарде. Я с ним в очко играю и результаты для меня не всегда бывают благоприятные.

— Что же, он играет на большие купи?

— Нет, этого сказать нельзя. Чаше всего он играет со своими знакомыми на ужин.

— То есть, как это?. — удивленно поднял брови Гудович.

— Очень просто. Собирается теплая компания в ресторане, закажут ужин с шампанским, с ликерами, одним словом, рублей на… пятнадцать с человека, вот этот субъект и предлагает кому-нибудь из своих собутыльников сыграть на ужин, т. е., так, что проигравший платит за своего партнера его долю по счету. Дает он, обыкновенно, очков тридцать, сорок вперед… Понятное дело — выигрывает!

— Что, он… в средствах нуждается?

— Ну, на этот вопрос ответить трудно! Больших денег у него во всяком случае нет!

— А вот, обратите внимание: за столиком сидит молодой человек… Красивый профиль, бритое лицо, и баки на английский манер… это один из наиболее видных представителей «золотой молодежи» нашего города. Кутила высшей марки! Отец оставил ему крупное состояние. Теперь оно, кажется, порядочно раскатано. Вино, рысаки, женщины, главным образом… Года три назад в драматической труппе была одна смазливенькая, так он на нее в один день чуть не полсотни тысяч спустил. Без шампанского обедать не садилась!

— Я очень радуюсь нашему знакомству — у вас такая широкая осведомленность!

Коко самодовольно улыбнулся.

— Посмотрите теперь сюда. Вот человек, о котором стоит говорить…

Глава IV

Господин в поддевке

— А именно? — спросил Гудович.

— Видите, за столом около окна, прямо против нас, сидят двое: мужчина в темно-синей поддевке и лакированных сапогах и маленькая брюнеточка? Это известный подрядчик, некто Еебушев. Очень богатый человек! Где-то на Волге у него есть громаднейшее имение… Кроме того, у него большие дела на Самаро-Златоустовской Сибирской дороге. Оборот пахнет миллионом. Здесь в Томске он бывает наездами. Останавливается, обыкновенно, в этой же гостинице. Каждый вечер вы его можете встретить на шантане и всегда с женщинами. Неисправимый поклонник женского пола. Тратит на женщин денег прорву и, можете себе представить, этот господин, тратящий деньги без счета, проводящий бессонные ночи в обществе легкомысленных дочерей Евы, совершенно не пьет вина! Ни одной капли! Не правда ли, странно? Мало того, будучи убежденным трезвенником, он не только сам не пьет, но и другим не дает!

— Как? — удивился Гудович. — Значит, его кутежи носят совершенно оригинальный характер?

— Вот именно, — согласился Коко. — Да вы обратите внимание на их столик.

— Я вижу там только бутылку ланинской воды.

— И так бывает всегда…

— Кстати, я расскажу вам интересный эпизод из жизни этого трезвенника в кучерской поддевке. Курьезный случай. В прошлом году была у нас оперетка. Бебушев познакомился, между прочим, с одной из первых сюжетов труппы — каскадной певицей. Женщина была очень интересная, с огоньком! Как богатый человек, постоянный посетитель театра, щедрый меценат, так сказать, подрядчик наш пользовался большой популярностью в закулисном мире. Вот однажды приглашает он эту примадонну поужинать в отдельном кабинете. Потолковать о святом искусстве! Приглашение было принято. Приезжают они в ресторан. Занимают самый лучший кабинет, лакеи суетятся, меняют скатерти, зажигают канделябры. Еще бы, сам Бебушев приехал. Закусок натащили — пропасть! Целую роту солдат прокормить можно. Примадонна наша была порядочно проголодавшись. Прямо со спектакля приехали. Смотрит она, закуска шикарная. Самое лучшее, что у Ивана Гавриловича есть, все было подано. Самый изысканный вкус удовлетворился бы. Одно только певице показалось странным: ни одной бутылки на столе, даже рюмок не подано.

— Ну-с, хорошо, продолжаем дальше. Следует ужин. Блюдо за блюдом. И суп, и рыба, и дичь, и соус, и черт знает еще что, только вина нет. Вытянулась физиономия у бедной примадонны. А мадерки она теперь бы хлебнула, и от лафита б не отказалась! Толк-то в винах бабеночка знала, а к редеру, так прямо неравнодушна была. А Бебушев так и рассыпается перед ней: угощает самым галантным образом, о святом искусстве бобы разводит. Опечалилась наша певичка, оно, искусство, дело хорошее, и все же всухомятку разговаривать не очень весело! Подали им на второе великолепнейшую нельму… Смотрит певица… Появляется лакей с бутылкой. «Наконец-то». — думает она. Но вместо сока рейнских роз оказывается ланинская вода. Мое вам почтение! А наш любезный меценат самым невиннейшим образом предлагает:

— Может быть, вы предпочитаете нарзан?

«Провалиться бы тебе вместе с нарзаном», — думает певичка, однако улыбается любезно, никакого вида не подает. Сказать же прямо, какой напиток она бы предпочла, понимаете, неловко!

Кончился, наконец, ужин! И в заключение, вместо кофе и ликера, на столе появляется… что бы вы думали! Два стакана молока!

— Ха-ха-ха! — не выдержал Гудович. — Воображаю, какой вид был у этой примадонны.

— Да, уехала она домой положительно взбешенная, за насмешку сочла!

На следующий день приезжает к ней Бебушев с визитом. Встретила она его довольно сухо. Обменялись двумя-тремя фразами. Не выдержала она, наконец, а баба была бойкая:

— Простите, говорит, весьма благодарю за приглашение, но я чувствую себя не особенно хорошо. Вчера, на любезно предложенном вами ужине, я много пила ланинской воды! — выпалила ему это и повернула в спальню. Он только глазами захлопал.

— Хорошо сказано, честное слово! — восхищенно воскликнул Гудович, выслушав рассказ Коко. — Вот и сейчас, смотрите. Он эту брюнеточку тоже ланинской накачивает.

Действительно, собеседница господина в поддевке, маленькая, изящная брюнетка в скромном платье черного шелка со скучающим выражением лица смотрела на сцену, и видимо, безо всякого удовольствия тянула этот напиток.

— Она очень хороша собой, эта маленькая брюнетка, — задумчиво произнес Гудович. — В ее матово-бледном лице, так красиво оттененном этой модной прической, есть что-то чистое, невинное… Она, должно быть, еще очень молода?

— Ей лет семнадцать, — отозвался Коко.

В это время брюнетка повернула голову в сторону наших героев, ее глаза встретились с пристальным взглядом Гудовича. Спокойно и равнодушно выдержала она этот взгляд и опять отвернулась.

— Клянусь честью, у нее дивные глаза! Темные, как южная ночь, глубокие, как море, — с пафосом воскликнул Гудович. — Кто она такая?

Всезнающий юноша поспешил ответить:

— Она из звездочек томского полусвета. Она из европейской семьи, известной в нашем городе. Родители ее имеют собственный дом в конце Никитинской. Люди зажиточные. Теперь она, разумеется, не живет с ними. Рано же она попала на эту дорогу, при любезном содействии своей сестрицы. Года на четыре ее старше. Тоже очень хорошенькая собой, только в другом роде. Я вас при случае познакомлю с этой девочкой.

— Буду очень рад, положительно она мне нравится. Такая красота в умелых руках может быть могущественным оружием, — подумал вслух Гудович.

Коко иронически улыбнулся.

— Вы не на шутку заинтересованы ею. Право, девчонка не вредная! Как-нибудь мы заберемся с вами к ним на квартиру. С сестрой они живут.

Гудович одобрительно кивнул головой:

— С большим удовольствием поддержу вашу компанию. Не спросить ли нам кофе?

— Вещь возможная. Эй, Семен! — поманил Коко лакея. — Маленький кофейник и четвертинку кюрасо. Живо!

— В ногу, ребята, идите, — поплыл с эстрады гуетой баритон певца.

— «Ноченьку»! — раздался чей-то пьяный возглас.

Глава V

Ресторанный разгул

Задвигались стулья… Публика повернулась в сторону крикнувшего.

— Господин, нельзя-с, нехорошо-с, — подлетел к нему лакей.

— А ежели я желаю «Ноченьку» слушать, — не унимался пьяный.

— В отдельный кабинет шли бы, там и заказывайте, что желаете, — раздалось за соседними столиками.

— Ладно, кабинету потом черед будет! А при нашем кармане это что? Наплевать!

Начавшийся скандал был потушен в зародыше. Пьяный поклонник «Ноченьки» навалился на стол и демонстративно фыркал, слушая, как баритон, развязный молодой человек с густой шевелюрой, картинно размахивая руками, мрачно выкрикивал:

— Целься вернее, не щурься!

Коко с деланно скучающим видом зевнул, отвернулся от сцены и закурил. — Э… все одно и то же! Надоело…

— Вы, вероятно, часто посещаете шантан?

— О, да! Посмотрите на нашего соседа, этого жирного карася начинают обставлять потихоньку!

За столиком, где сидел подгулявший провинциал, появились две певицы. Зизи и еще одна, молоденькая, худенькая, в малороссейском костюме, с яркопунцовыми щеками и черными, как смола, волосами. Провинциал о чем-то с ними болтал. Его красное, лоснящееся лицо то и дело расплывалось в широкую улыбку. Пожилой, солидный лакей с бесстрастным видом, плавными, уверенными движениями раскупоривал для них бутылку с позолоченной головкой. Несколько погодя он вернулся, неся на подносе вазу с фруктами.

Коко выразительно прищелкнул языком:

— Ого, кутеж по всей форме! Обделают они тебя, голубчик, по всей форме!

Концертное отделение подходило к концу. Атмосфера зала напоминала жарко натопленную баню. Давно уже ресторан не торговал так бойко. Пришлось поставить добавочные столики. Теснота была ужасная. Но публика была настолько в приподнятом настроении, что не обращала на это внимания. Столы были придвинуты друг к другу, в узких промежутках между ними едва можно было повернуть стулом, и это невольно сближало соседей, вносило в общение что-то дружеское, интимное. Лакеи положительно сбились с ног, едва успевая исполнять приказания многочисленных посетителей… Гам и шум, стоящий теперь в зале, напоминали рев морского прибоя… Гудович удивленно покачал головой, видя, какие размеры принимает кутеж публики.

— Скажите, это всегда здесь так бывает?

— Много публики? Нет, не всегда, конечно! Дело в том, что сегодня, как я уже говорил вам, первый дебют новой труппы. А наша томская публика любит разнообразие. Вот чем объясняется такой наплыв публики.

На эстраде появилась какая-то растрепанная, оборванная фигура. Раздались жиденькие аплодисменты… «Исполнитель куплетов «босяцкого жанра», — предупредительно заметил Коко.

— Люблю я пить вино Петра Смирно-о-о-ва, — хриплым голосом начал оборванец. Шум в зале мало-помалу утихал… Многие с любопытством повернулись к эстраде. Герой «босяцкого жанра», раскачиваясь, подошел к самой рампе и, поднимая тон, закричал:

— Привычно мне оно, раз… два… готово!

Он красноречивым жестом поднес бутылку ко рту… Публика раскатистым смехом встретила это движение.

— Ловко присасывается! Молодчина, парень!;— послышались крики.

Столик, за которым сидел провинциал-купчик, опустел. Последнего его очаровательные собеседницы увлекли из зала, очевидно, под укромную сень отдельного кабинета. Почти сейчас же после ухода этого трио столик был занят новыми посетителями. Судя по тому, как подобострастно изогнулся перед ними лакей в ожидании приказания, можно было судить, что эти запоздавшие посетители — люди с большими средствами, пользующиеся здесь популярностью. Их было трое. Так как все они будут играть известные роли в нашем романе, то не лишним считаем остановиться несколько подробнее на их описании.

Старший из них, высокий, плотно сложенный брюнет, с легкой проседью в низко подстриженных щетинистых волосах, обращал на себя внимание крупными энергическими выражениями лица. Походка и манеры его были грубы и тяжелы, как у человека, проведшего большую часть жизни в лесной глуши, вдали от цивилизации. Черный суконный сюртук, плотно облегавший его массивный корпус, наглядно свидетельствовал о некоторой уступке, сделанной им вопреки привычке, ради светских приличий. Громадный бриллиант перстня не менее красноречиво говорил, что владелец его не чужд человеческой слабости — любит покичиться своим богатством. Из почтительного отношения собеседников, из их предупредительного внимания видно было, что брюнет этот в их глазах играет немаловажную роль. Тяжело опустившись на стул, он густым, несколько сиплым голосом приказал лакею:

— Холодненького парочку!

На сцену даже и не посмотрел, вынул из кармана массивный портсигар, начал не спеша свертывать папиросу.

— Ну, теперь за приходом этих господ весь веселящийся Томск перед вами налицо, — кивнул головой Салатников.

— Вот как? Кто же это такие?..

— Который сейчас распорядился подать шампанского — некто Огнев, богатый золотопромышленник. Он приезжий, кажется, из Минусинска. Стоит в номерах этого же хозяина, со Спасской улицы ход… Любит покутить и тратит деньги без счета.

— Для золотопромышленника это понятно, — вставил Гудович. — А вы знаете, где у него прииски?

— Где-то за Минусинском. Точно не знаю… С ним эти двое тоже к золотопромышленному делу причастны. Бот этот красивый шатен в белом жилете имеет прииски где-то возле Тисуля, в Томской же губернии. Он еврей, но заметьте, тип лица совершенно русский, и фамилия ничего еврейского не напоминает — Раменский… А третий с ними, в поддевке, это известный всему городу Хорька Шанкевич. Пьяница, картежник, надувало, каких поискать надо: вечно без денег и вечно по ресторанам… На «ты» с самыми дорогими кокотками, пару лошадей помесячно держит. Черт его знает, как это он выворачивается.

— Человек, умеющий создать кредит! — докторальным тоном произнес Гудович.

— Вот именно! А кроме того, мастер к богатым людям примазываться… Смотрите, он и с Огневым сумел сблизиться. Ловкий парень, говорить нечего! Залил ему какую-нибудь чушь про свои заявки: «Золото-де, греби лопатой».

— А он, этот Шанкевич, тоже, значит, занимается золотопромышленностью?

— Кой там черт! Просто очки втирает кому удастся! Мало разве на свете дураков?!

Гудович молча, легким кивком головы согласился с этим заключением.

Глава VI

Человек, поклявшийся разбогатеть

Наши новые знакомые пробыли в «России» до трех часов ночи. Расплатился по счету Гудович. Он не сожалел о понесенном расходе. Знакомство с публикой и местным нравом было для него очень ценно. Распростившись самым дружеским образом, чему немало способствовали выпитые напиши, Гудович и Салатников крикнули извозчиков. Временная резиденция Станислава Андреевича Гудовича находилась в меблированных комнатах, носящих название «Казанские номера для проезжающих». Комнаты эти помещались на болоте. От ресторана до них был неближний путь, так что, пока извозчик сонно нырял из ухаба в ухаб, Гудович мог на досуге разобраться в пережитых впечатлениях вечера…

— Нужно во что бы то ни стало познакомиться с этим Огневым, — думал он про встреченного в ресторане золотопромышленника. — Чтобы не откладывать дела в долгий ящик, отправлюсь к нему завтра утром и предложу свои услуги в качестве горного инженера… Может быть, что-нибудь и пойдет. Да, во всяком случае, даже если мне не удастся поступить к нему на службу, знакомство с таким человеком не может быть лишним…

Извозчик в последний раз крикнул на свою заморенную клячонку, подбадривая ее кнутом, санки Я последний раз нырнули в ухаб, дав ощутимый толчок седоку. Они были у цели своего путешествия. Из темноты ночи выплыла знакомая вывеска, слабо освещенная мигающим фонарем. Расплатившись с извозчиком и поднявшись на крыльцо, Гудович долго нажимал кнопку электрического звонка, пока, наконец, за дверью не послышались шаги и возня с засовом. Заспанная горничная, неистово зевая и кутаясь в накинутую на плечи шаль, отворила ему двери.

— Завтра вы меня разбудите часов в десять утра! — сказал Гудович, проходя в коридор.

Глубокая тишина стояла в номерах: очевидно, все спали глубоким сном. Войдя в свой номер, Гудович запер за собой дверь двумя оборотами ключа, зажег свечку и, не теряя времени, стал раздеваться. Кладя на комод галстук и запонки, он машинально заглянул в зеркало. Моложавое лицо не носило никаких признаков утомления и только небольшая краснота век говорила о времени, проведенном в обществе бутылок. Раздевшись и аккуратно повесив платье, Гудович подвинул к кровати ночной столик и поставил на него свечу, стакан воды, положил часы, папиросы, спички. Приготовив все это, он нырнул под одеяло.

Но сон не сразу пришел к нему. Было ли это следствием того, что душевное состояние нашего героя нельзя было назвать вполне спокойным, или же в данном случае сказывалась повышенная возбудимость нервной системы, только он долго еще лежал с открытыми глазами, прислушиваясь к тиканью часиков и к чуть удаленному капанью воды из умывальника. Думы его главным образом вертелись около плохого состояния его финансов. В Томск он приехал всего с шестьюдесятью рублями в кармане. От этой суммы у него теперь осталось совсем немного.

В будущем же не представлялось пока ничего определенного. Столом и квартирой, правда, он обеспечен по крайней мере на месяц: хозяин номеров, наверное, не откажет ему в кредите. Стоит только сказать, что он ждет перевода с родины. Дело обыкновенное. Вот на текущие расходы необходимо добыть денег. В этом отношении ему может быть полезен новый знакомый — Коко Салатников. Парень он, кажется, ловкий, многих здесь знает. Попросить его «свести игру» с каким-нибудь богатеньким пижоном. Хотя, черт возьми, он мог бы и с заправским игроком на большой куш сразиться. Ведь, если судить, что этот мальчишка считается здесь лучшим игроком, то остальные любители биллиарда ему и подавно не могут быть страшны… Можно, пожалуй, до двадцати очков вперед давать.

— Ну, да это будущее покажет, а вот к Огневу завтра непременно нужно сходить… Посмотреть, что это за тип… Интересно, какой оклад мог бы он ему предложить? Тысячи две? Три, рублей?… На меньший оклад, пожалуй, и поступать не стоит. Лучше уж найти какое-либо «дело», как это намечал словоохотливый юноша… Здесь мысли нашего героя начали путаться, и он, наконец, заснул.

Теперь, прежде чем продолжить наш роман, познакомим читателей с биографией Гудовича. Станислав Андреевич Гудович был единственный сын одного захудалого шляхетского семейства. Родителей он лишился рано. Все его детство и первые годы юности протекли под гостеприимной кровлей дальнего родственника, тоже захудалого шляхтича, служившего управляющим богатого имения — Маюрата, принадлежащего одной из громких польских фамилий. Уже с шестнадцати лет, будучи учеником Ковенского реального училища, Гудович, не желая обременять скромный бюджет своего благодетеля, стал самостоятельно зарабатывать свой кусок хлеба. Давал грошовые уроки, брал переписку и кое-как прокармливал себя…

Блестяще окончив реальное училище, он едет в Петербург и поступает в горный институт. Здесь опять потянулись тяжелые дни хронических голодовок, беготня по урокам, пока, наконец, ему не удалось сблизиться с одним соотечественником, носителем графской фамилии. Молодые люди быстро сошлись между собой, и теперь нашему герою уже не было надобности гнаться за грошовыми заработками: его новый приятель, человек, не нуждающийся в средствах, предоставил в распоряжение Гудовича и свою квартиру, и свой кошелек…

Здесь произошел резкий перелом в характере Гудовича. Скромный труженик, примерный студент, аккуратно посещающий лекции, превратился под влиянием этого знакомства в типичного «белоподкладочника». Щедрый граф охотно ссужал его деньгами, и у Гудовича появилось модное платье, галстуки, перчатки — словом, все то, что считается необходимым для светского молодого человека. Время шло… Такая жизнь кок нельзя более пришлась по вкусу счастливому наперснику богатого графа.

Глава VII

…Продолжение предыдущей

…В таком положении находились дела нашего героя, когда приблизилась долгожданная пора выхода из института… За последние дни года Станислав Андреевич манкировал институтом: пропускал лекции, редко бывал на практических занятиях, проводя время в обществе своего богатого приятеля. Не мудрено, конечно, что оба они с треском провалились на экзаменах. Инженерские дипломы стали для них недосягаемой мечтой.

Граф не особенно печалился этому обстоятельству и решил ехать за границу, в Силезию, с целью окончить курс в тамошней горной академии. На беду Станислава Андреевича незадолго перед экзаменами между ним и его покровителем произошла размолвка. Яблоком раздора послужила, как это часто бывает среди молодых людей, женщина — хорошенькая продавщица шоколада в кондитерской на углу Большой Морской и Невского. Разумеется, Гудович скоро спохватился и поспешил уступить место вельможному богачу, но тем не менее, последний не мог простить ему этого обстоятельства.

Положение нашего героя становилось плачевным. Проводив за границу своего богатого «друга» и призаняв у него всего лишь сотню рублей, врученных и то с презрительной усмешкой, наш щеголь-белоподкладочник остался, что называется, при пиковом интересе. Остальные знакомые студенты тоже разъехались из Петербурга. Гудович тогда опомнился и решил действовать энергически. Чад кутежей и бесшабашного разгула прошел, и здравый смысл подсказал ему, что делать дальше… Для начала он ликвидировал свое насгоящее положение в свете. Попросту говоря, он потихоньку распродал из своих вещей все, что было наиболее ценно, и затем улетучился навсегда из того фешенебельного района, где обитал в последнее время, оставив неоплаченными долги и хозяину меблированных комнат, и портным, и извозчикам-лихачам…

Вынырнул он вновь на противоположном конце города, на восемнадцатой линии Васильевского острова. Здесь он снял себе маленькую комнатку «от жильцов» и, рассчитав, что имеющихся у него денег при скромной жизни хватит на полгода, зажил по-новому. Блестящий студент, в былые дни катавшийся на резиновых шинах дорогих лихачей, теперь скромненько ходил пешком и удовлетворял свой голод не дорогими обедами от Кюба, а дешевой колбасой и ситником из молочной лавочки. Тем не менее наш герой не падал духом. Он смотрел на такую перемену обстоятельств, как на нечто временное, преходящее…

— Ничего, — утешал он себя, — все это забудется. Нужно только выждать момент и не зевать! Довольно перенес лишений в детстве, будет с меня издевательств «богатых и сильных мира сего», вроде моего последнего приятеля, черт бы его побрал. Меня вышвырнули за борт, как надоевшего шута. Хорошо, голубчик, это я тебе припомню! Да и вам всем, мои недавние друзья, шалые светские люди, ходячие манекены! Вы щеголяете в костюмах, сшитых в кредит, и чванитесь мыслями, взятыми напрокат из последнего номера бульварной газеты! При встречах со мной вы задираете носы и глядите в сторону. Хорошо же, будет и другое время, о, я знаю! Вы все будете в восторге от возобновления нашего прежнего знакомства, ибо я буду богат. Я поклялся разбогатеть во что бы то ни стало, и я сдержу свою клятву!!!…А пока… терпение… терпение…

Проникнутый такими широкими планами, он, однако, ограничивался пока мероприятиями мелкими. Стал посещать всевозможные темные уголки столицы, где только играют на биллиарде. Заводил знакомства с маркерами, с постоянными посетителями пивных и трактиров и мало-помалу утилизировал свое артистическое мастерство и понимание игры. В кругу мелких аферистов и биллиардных игроков Гудович стал своим человеком. Нашлись даже такие антрепренеры, которые предлагали ему одеть его за свой счет на свой страх и риск в модный костюм и познакомить под видом приезжего из провинции с одним известным в Петербурге любителем биллиарда, да на беду нашего героя этот богатый любитель знал его еще студентом, в дни широких попоек с графом. Так что задуманный план пришлось отложить.

Гудович и его компаньоны старались наверстать в других местах, не брезгуя рублями и полтинниками из карманов мелких чиновников, подгулявших купчиков и тому подобного люда. Станислав к этому времени сделался бесспорно великолепным игроком и в совершенстве постиг тонкости шулерского мастерства. Его учитель и наставник в этом деле, старый пьяница, маклер, когда-то выигрывавший тысячные куши и разъезжавший по России в вагонах первого класса, а теперь снискавший себе пропитание службою в грязном трактиришке, часто, говаривал ему:

— Ну, Станислав, теперь у тебя деньги все равно что в кармане. Покуда свой удар сохранишь, сыт и пьян завсегда будешь… А с умом — и деньгу наживешь. Не забудь тогда и меня, старика!

Но у Гудовича зрел более широкий план. Он сошелся с одним маленьким служащим из канцелярии института, уговорил его достать бланк аттестата за подлинной печатью, образцы почерков директора и некоторых лиц из педагогического персонала. Когда это было доставлено, Гудович при благосклонном содействии «сих дел мастера», которых в столице не искать стать, сделался обладателем диплома на звание горного инженера по первому разряду. Размыслив, что теперь ему нечего делать в столице, Гудович направил свой путь на Восток… Стоя на площадке вагона и жадно всматриваясь в синеющую даль неизвестной ему страны Сибири, Гудович бесповоротно решил, что назад, за Уральский хребет, вернется лишь не раньше, как по приобретении кругленького капитальца.

— На наш век дураков хватит! А в Сибири их еще непочатый угол! — думал этот авантюрист, подъезжая к Томску с поддельным дипломом и несколькими десятками рублей в кармане, с легким чемоданчиком в руках.

Глава VIII

Директор Сибирско-Британской К

…На другое утро, после вечера, проведенного в «России», Станислав Андреевич проспал бы, вероятно, очень долго, но его разбудил настойчивый стук в дверь номера.

— Кто там? — высунул голову из-под одеяла Гудович.

— Десять часов уже… Вы велели разбудить, вставайте, барин! — послышался за дверью голос горничной.

— Хорошо, приготовьте самовар, — отозвался Станислав Андреевич, вспоминая, что ему сегодня нужно побывать у Огнева.

Быстро одевшись и освежив лицо холодной водой, он вооружился головной щеткой и, став перед зеркалом, начал приводить в порядок свою прическу, делая это с таким искусством, которому позавидовал бы, пожалуй, не один томский жунфер. За этим занятием его застала горничная, принесшая самовар.

— Булку к чаю прикажете взять?

— Да, пожалуйста! — рассеянно ответил Гудович, не оборачиваясь от зеркала.

Горничная не уходила из номера. Она смущенно перебирала передник и, видимо, затруднялась с чего начать.

— Что вам? — обратил внимание Станислав Андреевич, подходя к столу и заваривая чай.

— …Так что…хозяин просит вас… деньги заплатить, которые по счету…

— По какому счету? Ах, да! Помню, хорошо… Передайте, голубушка, хозяину, что я жду со дня на день перевода из России и по получении немедленно уплачу.

— Там пять рублей сорок копеек. кажется, — робко заметила горничная, боясь осердить блестящего важного барина, каким в ее глазах был Гу-дович.

— …Да, да… я знаю! — нетерпеливо махнул рукой Гудович, наливая стакан чая.

Горничная вышла из номера.

Злополучный счет на пять рублей сорок копеек валялся уже покрытый пылью на комоде, среди прочих бумаг и вещиц. Это был счет собственно из буфета номеров, воспоминание, так сказать, о дружеском завтраке, предложенном Гудовичем своему соседу по номерам, с которым они познакомились еще на железной дороге и вместе приехали в Томск.

— Н-да! Служба службой, а деньги на карманные расходы надо доставать во что бы то ни стало, — думал наш герой, натягивая пальто и выходя из номера. Из экономии он не взял извозчика и пошел пешком. Будучи еще плохо знаком с городом, он решил идти по большой улице, что составляло порядочный крюк. На дворе стоял морозец градусов в двадцать, но для петербуржца, привыкшего прятать нос в воротник при пятнадцати градусах холода, это показалось уже морозом. Он плотно надвинул на уши свою барашковую шапку и зашагал быстрее. Через полчаса ходьбы он остановился у подъезда номеров «Россия».

— Здесь квартирует г. Огнев, золотопромышленник? — спросил Гудович, войдя в вестибюль.

— Какого вам Огнева, Петра Васильевича? — переспросил швейцар и, не ожидая ответа, протянул руки за пальто: — Здесь, пожалуйте, в № 6 они находятся.

— Дома ли он сейчас?

— Надо быть, дома… Постойте, барин, я спрошу.

Швейцар завернул в коридор и, наведя нужные справки, вернулся к ожидавшему Гудовичу.

— У себя, пожалуйте-с! Чай кушают. Самовар им сейчас подали.

Станислав Андреевич тщательно оправил сюртук, подкрутил усы и вынул визитную карточку.

— В шестом номере, говоришь?

— Так точно-с! Пожалуйте, там вас коридорный проводит.

Длинный полутемный коридор, устланный суконной дорожкой, круто повернул вправо. Здесь Гудович встретился с горничной. Она несла кому-то чайный прибор.

— Скажите, где здесь № 6? — остановил ее Гудович.

— Ах, это дальше… Иван, а Иван! — позвала она.

Появился коридорный, молодой парень в пиджаке и при манишке.

— Вам кого?

— Передай, любезный, мою карточку господину Огневу, — с достоинством ответил Гудович.

Коридорный молча повиновался и через минуту вернулся.

— Пожалуйте за мной. Вот сюда!

На двери № 6 была прибита большая карточка с золотым обрезом, на которой разнообразными шрифтами было оттиснуто: «Петр Васильевич Огнев. Директор Сибирско-Британской Золотопромышленной Акционерной Компании».

— Однако, черт побери! — подумал Гудович и осторожно постучал в дверь.

— Войдите! — раздался сиповатый бас.

Станислав Андреевич вошел в номер и плотно притворил за собой дверь. Это была большая светлая комната с высоким потолком, со стенами, выкрашенными в серо-голубую краску. В углу комнаты за небольшой перегородкой помещалась кровать. Два больших окна, выходящие на улицу, были завешаны спущенными гардинами, и от этого в комнате стоял полусвет. Хозяин номера, Огнев, портрет которого мы уже рисовали, очевидно, только что встал с постели. Лицо его было заспано и хмуро. Смуглая, волосатая шея выступала из смятой ночной сорочки, поверх которой на нем был надет домашний пиджак. Ноги были всунуты в туфли. Он тяжело поднялся навстречу Гудовичу и уставился на него своими тусклыми глазами. Этот бесцеремонный прием несколько озадачил Гудовича.

— Я имею удовольствие видеть господина Огнева?…

— Садитесь, пожалуйста, — прервал его хозяин, грузно опускаясь в кресло. — В ногах правды нет!

Гудович расправил фалды сюртука и осторожно присел на одно из кресел.

— Я явился к вам как к директору крупного приискового дела… Предложить свои услуги. Моя специальность…

— Простите, пожалуйста, — вновь прервал хозяин, — вы ближе сидите, нажмите кнопку!

Гудович с недоумением исполнил эту просьбу.

Явился коридорный.

— Поднять шторы! — распорядился Огнев. — Продолжайте, я вас слушаю…

Последние слова относились к Гудовичу…

(От редакции: к сожалению, здесь, по-видимому, небольшой пропуск).

Глава IX

На ловца и зверь бежит

Выйдя из «России», Станислав Андреевич направился тем же путем, то есть по большой улице обратно, к себе домой. Удача сегодняшнего утра придала ему хорошее расположение духа. Он бодро шел по Почтамтской и не пропускал без должного внимания ни одного хорошенького личика. Он невольно сопоставлял нарумяненные морозом щечки местных представительниц прекрасного пола с бледными анемичными лицами дочерей столицы, и сопоставление это было не в пользу последних…

В номерах Гудовича ожидал приятный сюрприз. Горничная подала ему небольшой конвертик.

— Тут без вас приходил какой-то молодой человек, — сказала она, — и не заставши вас дома, оставил письмо!

— Вероятно, Салатников, — подумал Гудович, проходя в свой номер.

Он не ошибся… Вот что написал ему юноша на обороте еизитной карточки: «Уважаемый Станислав Андреевич! Заходил к вам, но, к сожалению, не застал дома. Не подумайте, что с пустым визитом. По делу: есть случай заработать. Понимаете? Приходите сегодня часа в четыре в «Европу». Зайдите в общую залу и спросите меня. Вас лакей проведет. Ваш Коко».

Прочитав это таинственное послание, Гудович нерешительно покачал головой, недоумевая, про какой случай говорит его юный всезнающий приятель. Тем не менее, когда часовая стрелка приблизилась к четырем, Гудович направился на назначенное ему свидание…

В общем зале «Европы» было порядочно народа. Обеды приближались к концу. На эстраде играл струнный оркестр. Не успел Станислав Андреевич занять место за одним из угловых столиков, как перед ним появился лакей со стереотипным вопросом:

— Что прикажете?

Гудович огляделся кругом и объяснил вполголоса лакею:

— Меня здесь должен ждать знакомый, Салатников… Вы не знаете, где он?

Лакей пошевелил бровями:

— Он, кажется, в биллиардной… прикажете позвать?

— Да, пожалуйста.

Лакей бросился исполнять поручение. Минут через пять в дверях показался Коко. Пиджак его и руки были испачканы мелом. Видно было, что краса и гордость томских игроков только что оторвался от своего привычного занятия.

— Вот и прекрасно, что вы уже пришли, — заговорил он, крепко пожав руку Гудовичу. — Дело в следующем. Здесь, в «Европе», остановился один приезжий купец из Мариинска. Страстный любитель биллиарда. Со мной-то он не станет играть, бывалое дело, а вот с вами его надо будет свести. Можно будет большой куш взять!

Этот откровенный циничный тон заставил Гудовича поморщиться.

— Вот какой я план придумал, — продолжал Коко. — Сейчас он сидит в биллиардной, смотрит игру. Я пойду туда, а через некоторое время приходите и вы, разумеется, и виду не подавайте, что мы знакомы. Придите, будто с целью сгонять партийку. Я предлагаю вам как незнакомому сыграть со мной. Вы проигрываете мне при средней игре так, чтобы на биллиарде шара три осталось. Понимаете? Затем вы отказываетесь играть со мной, делая вид, что раскусили мою игру. Тогда я предложу выиграть господину Зорину, этому купцу. Он, понятно, играть не станет. Тогда вмешаетесь вы и предложите ему сыграть с вами. Вперед не давайте и с него не просите. Партии две ему отдайте. Контровую возьмите. Потом еще партию отдать, только так, чтобы в последнем шаре… Затем уже лупите вовсю. Доводите до шара и… Кран-кен!

Остроумный юноша выразительно щелкнул пальцами.

— Впрочем, что это я вам расписываю! Ученого учить — только портить! Итак, значит, решено!

Гудович молча кивнул головой.

— Выручка, разумеется, пополам… Кстати, не нужно ли вам денег на «затравку»?

— Нет, у меня есть.

— Ну, и прекрасно, что есть… Так вы через полчаса приходите, а я пойду сейчас.

Коко исчез… Чтоб не тратить даром времени, Гудович попросил себе обед. Ему подали холодноватый суп с черствым пирожком и котлеты с запахом сала.

— Удовольствие это стоит шестьдесят копеек, — подумал он, — а катар желудка можно приобрести бесплатно!

Расплатившись за обед, он прошел в биллиардную комнату. Здесь было душно и сильно накурено. Электрические лампочки под большими зелеными абажурами ровным мягким светом заливали биллиарды… Из трех биллиардов, стоящих в комнате, был свободен только один. Резкое щелканье шаров и возгласы маркера иногда сменялись тишиной: кому-либо из играющих предстояло сделать интересный шар. Тогда игроки, маркер и публика, сидящая на боковых скамьях, напряженно следили за биллиардом… Гудович рассеянно смотрел крутом, и, подойдя к доске, на которой записываются очереди желающих играть на биллиарде, чиркнул свою фамилию. В этот момент Коко, сидящий в качестве зрителя, предложил Гудовичу вежливым тоном незнакомого человека:

— Вы, кажется, записались на очередь? Но вам долго придется ждать. Не желаете ли сыграть со мной, сейчас как раз моя запись?

— Но я не знаю вашей игры!

— Видите ли, — начал Коко, выбирая себе кий, — на моей стороне, есть, конечно, некоторое преимущество, а именно: привычка к биллиарду. Вы же, кажется, здесь человек новый.

— Да, я еще ни разу не играл на этом биллиарде.

— А потому, чтобы не было вам обидно, я дам вам пятнадцать очков вперед.

— Что ж, попробуем, сгоняем партию, — согласился Гудович, прекрасно выдерживая взятую на себя роль.

Коко постучал кием.

— Шары! — скомандовал он маркеру.

— На сколько играем? — осведомился он у своего партнера.

— Да, я думаю, для начала по рублику поставим, — скромно ответил Гудович.

— Разбивайте! — предложил ему Коко начать партию.

…Обычные посетители биллиардной с любопытством следили за ними: слава Коко, как прекрасного игрока, была им известна…

Глава X

Все было разыграно как по нотам. Проиграв одну партию Салатникову, Гудович сделал недовольную мину и решительно отказался играть далее.

— Будет с меня! — кратко, но многозначительно ответил он на предложение Коко продолжать игру. Последний небрежно опустил в жилетный карман выигранный рубль, пожал плечами и с деланно скучающим видом вышел из биллиардной.

— Видно птицу по полету, — процедил сквозь зубы Гудович, ни к кому, собственно, не обращаясь, — должно быть, хлеб свой ест на биллиарде!

— Я этого фрукта знаю… Игрывал с ним! — отозвался один из зрителей, наблюдавших за игрой. Невысокого роста, коренастый брюнет, одетый в темную пиджачную пару и лакированные сапоги. По жилету у него была пущена массивная золотая цепь с множеством брелоков.

— А что… профессионал?

— Вроде того…

— Досадно, право, что приезжий человек, не знающий никого в городе, обычно делается жертвой своего пристрастия к биллиарду, — спокойным, выдержанным тоном начал Гудович, садясь на скамейку рядом с заговорившим с ним брюнетом. — Вот лично я про себя могу сказать: при каждом моем приезде в незнакомый город обязательно налетишь на какого-нибудь молодца и проиграешься. Охота пуще неволи! Как говорит пословица. И верно: поиграть хочется, а знакомых нет!

— Это вы, господин, правильно говорите. Мы тоже от эфтой самой охоты немало денег порастрясли, — добродушно заметил брюнет в лакированных сапогах.

— Что касается меня, то я теперь уже привык с первой партии узнавать игрока-профессионала. Много от меня не поживутся! — уверенно заявил Гудович, уже догадавшийся, что с ним разговаривает не кто иной, как сам Зорин, про которого ему говорил Коко. После небольшого молчания брюнет вежливо обратился к Станиславу Андреевичу:

— Извините, господин, как я сам, значит, любитель покатать шары, и вы, похоже, тоже не прочь зфтим побаловаться, то не сыграем ли мы с вами?

Гудович с душой улыбнулся.

— Что ж, пожалуй, сыграем! — нарочно выдержав паузу, ответил он.

— Мы тоже люди приезжие. Знакомства здесь, признаться, мало имеем. Вечер-то делать нечего, от скуки хочется побаловаться малость.

— Виноват! — сделал Гудович красивый жест, — у меня есть обыкновение — с незнакомыми не играть, а поэтому… позвольте представиться!

Он вынул из бумажника визитную карточку и с вежливым поклоном передал ее брюнету. Тот даже растерялся от неожиданности. Он вертел карточку в руках и смущенно бормотал:

— Очень приятно-с! Очень приятно-с! Будем знакомы… Только вот эфтой штуки при мне не имеется… Разрешите уж так… попросту, значит… Зорин фамилия наша… из Мариинска мы… по торговой части… Здесь же, в «Европе» и стоим…

Гудович вновь поклонился и распорядился поставить шары.

— Рублика на три? — спросил Зорин, выбирая кий.

— Отлично! — ответил Гудович.

— Как же иначе? Нам друг друга обманывать не гоже. Посмотрим, как игра обозначится.

Первая партия была сыграна вничью. Затем все пошло так, как и было предположено Гудовичем и Коко заранее. Короче говоря, часам к двенадцати ночи Зорин был в проигрыше рублей на сто. Играя, он горячился, увеличивал ставки, сердито плевал при проигрыше и неистово мелил кий. Оба они, и Зорин, и Гудович, порядочно устали от такой продолжительной игры. Они были давно в одних жилетках, то и дело обтирали пот. Воздух в биллиардной, наполненной густыми клубами дыма, был невозможен. Нечем было дышать.

— Тьфу! Матери твоей черт! — озлобленно плюнул Зорин, безнадежно махнув рукой. — Сам себя зарезал: над самой лузой шара подставил… Эх, не умеешь играть, не берись!

Гудович кончил партию.

— Ну и жарища же здесь, — вздохнул он, утирая пот со лба, — прямо дышать нельзя.

— Накурено сильно, оттого, — заметил Зорин и неистово застучал кием об пол.

— Что, вы еще намерены играть? Ну, знаете ли, голубчик, передохнем немного… Выйдем в залу и закусим чего-нибудь. Я положительно устал. — Гудович говорил это совершенно искренне: пот лил с него градом и в ногах чувствовалась усталость.

— А и впрямь передышку сделать надо, — согласился Зорин. — Авось дело-то лучше будет.

Они вымыли руки, оделись и вышли в зал. Здесь тоже было порядочно публики. Шло концертное отделение. На эстраде кривлялась безголосая шансонетка, одетая в костюм более чем откровенный. Гудович и его ничего не подозревающая жертва уселись за столик и заказали себе легкую закуску с маленьким графинчиков.

Зорин посмотрел на эстраду, крякнул и отвернулся.

— Недурной сюжет! — кивнул головой Гудович в сторону шансонетки, которая в это время, подойдя к самой рампе, раскланивалась на аплодисменты публики.

— Больно уж того… охальства много… Оголение эфто даже через меру… Прямо сказать — блуд! — покачал головой Зорин.

— Вы, значит, к прекрасному полу равнодушны?

— Нам эфто ни к чему, у нас в Мариинске своя есть, законная… И телесами и с лица не хуже эфтих будет…

После небольшого перерыва, посвященного выпивке и закуске, игра была возобновлена и продолжалась до трех часов ночи. Зорин проиграл рублей двести с лишним, но таково было умение Гудовича держать себя и вести игру, что обыгранный наверняка купчина ничего не заметил. Они простились с ним как хорошие знакомые, условившись на завтра вновь сойтись для игры… Щедро дав на чай маркеру, Гудович спустился вниз, в вестибюль. Здесь его уже ожидал Коко, весь вечер не упускавший Гудовича из вида.

— Едемте к девочкам! — сказал он, когда они вышли из гостиницы.

— Там и дележку произведем. Да куда именно?

— К сестрам… Помните, вы в «России» видели брюнеточку?

Глава XI

Модный притон

— Ах, эта брюнетка с глазами Мадонны! — вспомнил Гудович, нахлобучивая шапку на голову.

Сильный порыв ветра, налетевший из-за угла, обдал их ледяным дыханием и колючими сухими снежинками…

— Их две сестры, как я уже говорил вам. Живут они, так сказать, келейно. К себе принимают только знакомых… Время можно будет весело провести!

— Да ведь поздно сейчас… четвертый час уже, — слабо протестовал Гудович.

Коко только свистнул.

— Ну, это пустяки! Что там за церемонии. Итак, значит, едем? — и не дождавшись ответа, крикнул:

— Извозчик! Подавай!

В ярком блеске электрического фонаря, горящего у подъезда гостиницы, чернело несколько извозчичьих санок.

Очередной извозчик, весь запорошенный снегом, встряхнулся и ударил вожжами.

— Куда прикажете?

— В Нечевский переулок, — приказал Коко, усаживаясь в сани.

— Ну и погодка! Как это по-сибирски называется — буран? — прятал лицо в воротник Гудович.

Они ехали вверх по Почтамтской. Улица была пустынна. Ветер уныло гудел в телеграфных проволоках и крутил снежные вихри.

— Ну, какой это буран? Так, небольшой ветер, — усмехнулся Коко — Вот погодите, приедем к сестрицам, так они живо вас обогреют. Все невзгоды и трудности пути будут забыты!

Гудович весь ушел в воротник пальто. Он низко наклонил голову, чтобы избегнуть ударов ветра, и плохо слышал, что говорит его спутник. А Коко, не обращая внимания на холод и ветер, болтал без умолку.

— А хороши девочки, попомните мое слово! Каждая в своем роде, знаете… Младшая, эта брюнеточка, которая вам понравилась, более, так сказать, изящна… поэтична. Хотя тоже с огоньком! А другая, старшая сестра, Миной зовут, эта во вкусе чисто русском: полная, сдобная, вальяжная… Мы их сестрами 2-го полка зовем. Знаете, оперетка есть «Дочь второго полка», а это — сестры. Летом в городском саду веселились с офицерами… Во время войны жил здесь один казачий полковник, так он этим сестрам отдельную комнату оставил, каждой по сто рублей в месяц на булавки. Обеих абонировал, понимаете? Погоняй, извозчик, живее! На водку получишь.

Санки ныряли из ухаба в ухаб. Надоедливо визжали полозья. Ехали теперь темными, глухими улицами.

— Меньше десятки не берут! А, случается, загуляет какой-нибудь приезжий гость в «Европе» или в «России», попросит девочек. Лакеи и действуют: сейчас за сестрицами посылают. Ну, тут уж дело четвертным билетом пахнет! Хорошо зарабатывают! У Минки-то, говорят, деньги в банке есть… Мудреного нет!

Помолчав немного, Коко спросил своего компаньона:

— А я забыл вас спросить, сколько всего вы взяли с Зорина?

На самом деле сумма выигрыша была Коко известна, он осведомился об этом у маркера. Спрашивал же теперь просто, с целью испытать Гудовича…

— Рублей двести с лишним. — промычал тот из-под воротника.

— На первый раз недурно… можно, значит, шампанского будет спросить. У сестер-то оно водится. Рублей пять на бутылке наживают. Ну, для меня по своей цене отдадут… Дело знакомое… Погоняй, извозчик! Что ты, уснул, что ли? Так-то мы и к утру не приедем!

— Но, но-о!

Санки скрипели и ныряли по ухабам…

— А подпоить их непременно нужно. Веселее будет. Вы только, Станислав Андреевич, деликатничать не вздумайте, церемонии с ними разводить. Предоставьте дело мне. Я их прежде всего заставлю водки выпить или коньяку, а потом уже и шаманского спросим. Церемониться с ними нечего!

Гудович ничего не ответил на это предостережение дальновидного Коко.

— Обстановочка у них уютная… Опустил шторы, зажег лампу, и… действуй… Стой, извозчик, приехали!

Они поравнялись с забором, занесенным снегом. Из-за забора чернел флигель.

— Вы посидите пока, а я пойду произведу рекогносцировку, — сказал Коко, вылезая из саней. — Калитка заперта… Дома ли еще они? Авось, на наше счастье, дома!

Он нащупал кнопку электрического звонка и долго жал ее, прислушиваясь по временам, не идет ли кто отворить калитку… Но во флигеле было по-прежнему темно и все спало глубоким сном.

— Что они, черт возьми, подохли там, что ли?! Звоню, звоню, хоть бы одна собака пошевелилась!

— Да, может быть, звонок не действует, — заметил Гудович. Он порядочно продрог в своем пальто петербургского покроя и начал уже раскаиваться, что поехал с Коко.

— А и верно, черт возьми! Не иначе, что испортился. То-то я трезвоню целый час!… Как же теперь быть, однако?

— А вы, барин, через забор махните, — посоветовал извозчик. — С энтой стороны сугроб — он, почитай, с забором вровень… Снег твердый…

— Едемте домой! — с досадой проворчал Гудович. Но его юный спутник отрицательно покачал головой.

— Погодите, я через забор попробую!

Он выбрал место и, осторожно ступая, чтобы не провалиться в снег, отправился на дальнейшие подвиги. Спрыгнув во двор, Коко подошел к флигелю и неистово застучал в дверь.

В сенях послышалась возня.

— Кто там? Кого надо? — раздался за дверью шамкающий старушечий голос.

— Дома барышни?

— Дома… Да кто спрашивает?

— Не узнала по голосу, старая кочерга! Это я, Салатников! Отворяй живее — с толстыми карманами приехали! Зажигай огонь, а я пойду калитку отворю!

Коко поспешил к калитке и, открыв ее, вышел на улицу.

— Пожалуйте, господин честной, — отнесся он шутливым тоном к Гудовичу. — Врата Эдема открыты! Шествуйте! Я отдам извозчику, у меня есть мелочь.

— Покорнейше благодарим, барин, — пробормотал извозчик, получив полтинник.

…Наши герои двинулись во двор, причем Коко заботливо запер за собой калитку. В сенях их встретила какая-то старуха, закутанная в платок, со свечой в руках.

— Здравствуй, Филатовна, — небрежно кинул ей Коко. — Разбудила девиц-то?

— Здравствуйте, батюшка, Николай Митрофаныч! Давно не были у нас, сокол ясный. Миночка уж на картах про вас загадывала… Что-де нейдет мой любезный… Охо. хо, хо! Буран знать, на дворе-то?

— А пельмени есть, старуха?

— Есть, батюшка, есть… Пожалуйте…

Глава XII

Томские гейши

— Что это вы, Коко, так разгулялись? — насмешливо спросила Роза.

Она изменила теперь мнение о спутнике Салатникова и думала, что последний привез к ним на самом деле денежного «гостя» и хочет гульнуть за его счет.

— Известно, чужих денег не жалко…

— С выигрыша, Розочка, с выигрыша! — весело ответил Коко, бесцеремонно обнимая за талию старшую из сестер.

Миночка сделала слабое движение в сторону, отводя руку своего нетерпеливого возлюбленного.

— Коко, не шалите, — шепнула она ему, в то же время изгибаясь томно молодым пышным телом. Близость любовника волновала ее.

Соединенными усилиями Филатовны и Розы на столе были водружены бутылки с шампанским и коньяком. Тут в дело вмешался Коко.

— Постойте, господа! — соскочил он с дивана. — Мне пришла в голову чудесная мысль. Филатовна, есть у тебя пустое ведро?

— Как не быть? Есть…

— Пойдем, давай его. Я притащу снега. Поставим бутылки в ведро со снегом и поставим в сени. Живо замерзнут!

— Блестящая мысль! — поддержал Гудович.

Пока Коко хлопотал с замораживанием вина, а Мина отправилась на кухню позаботиться о пельменях, Гудович с Розочкой чинно рассматривали большой альбом фотографических карточек, лежащий на преддиванном столике. Альбом был в изящном и дорогом переплете, с серебряными украшениями и застежками, очевидно, подарок какого-нибудь ухаживателя. Гудовича поразило в альбоме обилие мужских фотографий. Здесь фигурировали и военные всех видов оружий, и гимназисты, и студенты, и просто штатские. Попалось несколько фигур в трико, с обнаженными мускулистыми руками, с толстыми шеями и тупым взглядом.

— Цирковые атлеты, — пояснила Роза на безмолвный вопрос Гудовича.

— Все ваши знакомые?

— Да…

Гудович разочарованно посмотрел на свою собеседницу.

— Однако… — подумал он.

В гостиную вернулся Коко. Он нес бутылку шампанского и поднос со стаканами.

— Баша любезная сестрица сделала из меня импровизированного лакея. Ну, ничего. Надеюсь, что хорошо получу на чай!… Что это вы, альбом рассматриваете?! Покажи ему, Роза, портрет своего первого любовника.

Болтая таким образом, Салатников раскупорил бутылки, налили стаканы, влив предварительно коньяку и дополнив шампанским.

— Миночка! — крикнул он. — Идите пить, Филатовна и одна там управится.

Старшая сестра присоединилась к обществу.

— Провозглашаю тост за здоровье наших очаровательных хозяек! — галантно изогнулся Гудович, поднимая стакан.

Барышни отпили немного и поморщились.

— Всегда этот Коко что-нибудь выдумает. Кто же мешает шампанское с коньяком?!

— Великолепная смесь, если хотите знать. Пейте смелее!

Первая бутылочка была осушена скоро. Разговаривали мало. Даже словоохотливый юноша примолк на время и сосредоточенно тянул изобретенную им «великолепную» смесь… Приятная теплота широкой волной прошла по всему организму Гудовича после двух стаканов выпитой смеси. Он ласково и несколько нагло смотрел на тонко очерченный профиль Розочки, наблюдая, как поднимается ее молодая, еще не развитая грудь, нежно белеющая в разрезе малинового халатика. Она же мало обращала внимания на эти бесцеремонные взгляды и была занята шампанским. По мере того, как она пила, щеки ее розовели, и глаза принимали томное, манящее выражение.

…Были поданы пельмени, но ни Гудович, ни сестры не прикоснулись к ним. Один Коко оказался на высоте положения. Он основательно закусил, комментируя вслух:

— Нужно подкрепиться, силы мне понадобятся!

Мина ударила его по плечу веером.

— Не говори глупостей!

Когда покончили со второй бутылкой, настроение у всех значительно повысилось. Охмелевшая и разнежившаяся Миночка теперь уже беспрепятственно позволяла Коко обнимать себя. И Коко, разумеется, не терял времени. Он в деле «предварительной рекогносцировки», по его выражению, показывал, положительно, чудеса. Он то щипал, то щекотал свою соседку, сопровождая свои смелые телодвижения самыми невинными улыбками.

Розочка откинулась на спинку кресла и, полузакрыв глаза, наблюдала за ними, медленно глотая одуряющую смесь. Выпитое вино и соблазнительный пример сидящей на диване парочки волновали ее привычным желанием. Горячая восточная кровь предков сказывалась в ней. Ей начинал нравиться Гудович, и казалось странным, что он так холоден с ней… Отнеся это к застенчивости, Розочка, не долго думая, смелым и красивым движением подняла свои ножки в ажурных чулках и положила их на колени Гудовичу. Тот даже ошалел от неожиданности: такая разнузданность вакханки совершенно не отвечала его представлению о девушке с глазами Мадонны…

— Нравятся вам мои… туфли? — лукаво улыбнулась Розочка.

Гудович, вместо ответа, обнял ее гибкий и привычно послушный стан.

— Вы очаровательны… Я в восторге от нашей встречи…

…Коко отчаянным жестом хлопнул сразу полстакана коньяку и обратился к своей подруге:

— Миночка, вы хотели показать мне наше новое зеркало… Пойдемте!

— Ох, я совсем пьяна! Даже голова кружится.

Любящая парочка исчезла за перегородкой спальни.

…Прошло несколько минут… Роза, плотно сжав ярко-пунцовые губы, странно выделяющиеся на бледном лице, посмотрела на Гудовича затуманившимся взглядом и потянулась к нему…

Глава XIII

Дутые акции

На другой день после кутежа с томскими гейшами Гудович чувствовал себя не особенно хорошо: болела голова и мучило неприятное сознание, что из кармана уплыла порядочная сумма… Кое-как освежившись холодной водой и сифоном сельтерской, наш герой оделся и отправился к Огневу. Надежда получить хорошее место в громкой золотопромышленной компании действовала на него ободряющим образом. Подходя к дверям гостиницы, он был совершенно бодр и свеж… На этот раз Огнев встретил его значительно любезнее, чем в предыдущий визит: предложил стул, подвинул раскрытый портсигар и заговорил самым добродушным тоном:

— Ну, батенька, по обсуждению дела с нашими крупными пайщиками, я как директор-распорядитель Сибирско-Британской К° могу предложить вам службу на следующих условиях… — Огнев сделал паузу и внимательно посмотрел на Гудовича. Тот молча поклонился, готовый выслушать условия компании.

— Вы, господа инженеры из Питера, превратное понятие о наших делах имеете. О жалованье тоже… Вы, например, прося у нас службу, на какой оклад рассчитывали? Скажите прямо!

Гудович пожал плечами.

— Я мало знаком с местными условиями службы.

— Ну-с, хорошо. Что бы вы там ни думали, больше ста рублей в месяц компания предложить не может. К этому прибавьте известный процент с чистой прибыли от дела. Компания отчисляет ежегодно по 20 процентов от прибылей, которые и распределяются между пайщиками (служащими). Вам, как доверенному лицу — три процента. Квартира, на приисках готова… Отопление и освещение — тоже…

— Говоря откровенно, я надеялся на большее, но желание познакомиться на практике с золотопромышленным делом заставляет меня принять ваши условия.

— Значит, по рукам!.. Ваша служба будет считаться с сегодняшнего дня. Завтра — сегодня уже поздно, — Огнев взглянул на часы, — мы пойдем с вами к нотариусу и заключим формальный договор, а сейчас я познакомлю вас с нашим делом.

Огнев выложил на стол объемистый портфель и, жестом пригласив Гудовича подвинуться, начал посвящать его в сущность предприятия.

— Сибирско-Британская компания основана в прошлом году. Нам разрешено выпустить акций на миллион рублей. Цена акции — пятьсот рублей. В настоящее время у нас есть два уже разведанных прииска в Минусинском округе. Есть двенадцать площадей, тоже частью разведанных. Главные работы будут поставлены на площадях по системе рек Копа и Тубыла. Здесь будут работать землечерпательные машины — сухие драги, так сказать. Машины заказаны в Англии и будут получены нами нынешней весной…

Долго еще распространялся Огнев о блестящем будущем Сибирско-Британской Ко, но чем дальше он живописал перед своим слушателем сказочные выгоды дела, чем сильнее напирал якобы на точные цифры, тем яснее становилось Гудовичу, что все это сильно преувеличено и что акции Сибирско-Британской К° смело можно назвать дутыми акциями. Ловкий авантюрист не подал, однако, вида, что не особенно доверяет словам своего нового принципала. В глубине души он был даже доволен таким положением вещей, справедливо полагая, что под руководством лица, основавшего предприятие на фу-фу, легче всего ловить рыбу в мутной воде. Когда Огнев кончил предварительные объяснения, у Гудовича уже составился определенный план. Он решил по возможности также познакомиться с делами бронзовых золотопромышленников и при случае войти с ними в компанию для более успешного обирания легковерной публики.

— Вот что, батенька, чтобы не терять попусту золотого времени, возьмитесь-ка вы за дело нынче же: попробуйте всучить одному человеку наших акций тысчонок так на пять.

— Я готов. Жду ваших указаний.

Огнев медлил продолжать. Он взял портсигар и стал сосредоточенно вертеть папиросу.

— Человек-то этот, надо сказать, больно уж того… прижимистый… Хотя до денег жадный и на большие барыши может соблазниться. Это некто Кулаков — известный домовладелец, денежный человек. Деньги под проценты дает. Оборотистый, шельма! Теперь у него домов по всему городу. Жаден в целом, как паук, попадись к нему в лапы — не вырвешься! Попробуйте съездить.

— Попытаюсь…

— Вотрите ему очки, — глухо рассмеялся Огнев, — вы, питерские, на это доки!

…Гудович взял адрес Кулакова и раскланялся с директором компании… Перспектива не очень-то улыбалась нашему герою, но делать нечего: назвался груздем — полезай в кузов. Выйдя из гостиницы, Станислав Андреевич взял извозчика и приказал ему ехать к Кулакову.

Глава XIV

У подрядчика из конюхов

Когда Гудович объяснил хозяину цель своего визита, то последний насмешливо улыбнулся.

— Так-с, неймется, стало быть, Петру Васильевичу, хочется ему меня облапошить, на обе ноги обуть… Хе-хе-хе… Только напрасно он старается: знаю я их дела-то.

После таких слов Гудович не счел нужным особенно распространяться о сказочных прибылях. Внутренне посылая ко всем чертям своего принципала, давшего ему такое поручение, он взялся за шапку и сказал только:

— Почему у вас составилось такое предубеждение против Сибирско-Британской Ко?

Кулаков самодовольно улыбнулся.

— Слава Богу, не первый год на белом свете живу! А затем, Огневы мне очень хорошо известны. Хочет он около чужих денег руки погреть… Вы уж меня, молодой человек, извините на прямом слове. Говорим мы с глазу на глаз, так чего уж тут душой кривить.

Гудович пожал плечами и откланялся.

— Будьте здоровы, всего хорошего. Поклон от меня Петру Васильевичу! — ироническим тоном проводил Кулаков нашего героя.

На другой день, увидевшись с Огневым и передав ему о неудачных результатах своей миссии, Гудович ожидал, что Огнев выразит неудовольствие на неуспешность его действий, но директор компании только плюнул.

— Кремень-мужик, говорил я вам! Завтра вот попытайте счастье в других местах. Я дам вам несколько адресов, а теперь едемте к нотариусу…

Условие о службе было заключено, причем Гудович получил авансом в счет жалования сто рублей. Таким образом, он мог считать себя тесно связанным с делами компании. Спрыснув поступление на службу хорошим ужином в ресторане, наш герой на следующий день утром отправился по данным ему адресам предлагать план компании. Первый визит его был к некоему Дубинину, крупному железнодорожному подрядчику, начавшему свою карьеру простым конюхом у одного из инженеров…

Золотое время постройки дороги и возможность быстрой наживы сделали из полуграмотного конюха сперва мелкого подрядчика по земляным работам, потом, благодаря протекции, личной энергии и разным способам надувательства казны и рабочих — ворочающего миллионным делом. Сделавшись богатым человеком, бывший конюх поторопился принять внешний вид культурного коммерсанта, более приличествующий его настоящему положению. В Томске жила его семья, занимая целый дом-особняк, а сам он большую часть года проводил в разъездах по делам. Своему многочисленному потомству Дубинин давал самое блестящее образование, не жалея на это затрат.

…Жил он на широкую ногу: был дорогой пекарь, чудная закладка лошадей. В томском обществе Дубинин слыл за человека с не особенно далеким умом, и действительно, он, как горбуновский купец, способен был, тщеславия ради, и «в баню идя медаль надевать». Немудрено, что он тратил массу денег, стремясь быть везде и всюду первым, снедаемый желанием, чтобы о нем, о Дубинине, все говорили. Вот эту-то черту его характера и имел в виду Огнев, давая своему новому помощнику надлежащую инструкцию.

…Посмотрим, как справился Гудович со своей ролью.

Квартира разбогатевшего конюха имела внушительный по размерам и обстановке вид. В просторной, светлой передней с большим трюмо до пола и фигурными ясеневыми вешалками Гудовичу помог раздеться рослый детина в синей поддевке — швейцар. Он вызвал электрическим звонком лакея, который, приняв карточку Гудовича, поспешил с докладом. По счастливому стечению обстоятельств сам Дубинин оказался дома. Гудовичу не пришлось долго ждать в передней: лакей почти сейчас же вернулся и провел его в гостиную.

— Обождите здесь. Барин сейчас выйдет.

…В ожидании появления хозяина Станислав Андреевич внимательно оглядел обстановку гостиной и даже головой покачал.

— Из каждого угла шальные деньги смотрят, — подумал он, садясь в мягкое кресло, обитое малиновым бархатом.

Обстановка комнаты была действительно богатая и не лишена некоторой претензии на вкус, хотя шальные деньги сказывались во всем: и в массивных золотых рамках картин, и в бархатных обоях с нелепыми узорами, тисненными золотом. В углу гостиной на двух этажерках помещалась целая выставка разной чепухи, за которую Дубинин переплатил немало денег, в простоте душевной думая, что приобретает действительно ценные вещи — редкости и остатки старины.

…Пока Гудович любовался этой своеобразной археологической коллекцией, хозяин дома успел облечь себя в модный длинный сюртук и прицепить для высшего эффекта орден за пожертвования в русско-японскую войну и серебряный значок Добровольного Пожарного общества, в котором он состоял членом.

Появившись на пороге гостиной, он церемонно раскланялся с Гудовичем.

— Чем могу служить?

Фразу эту бывший конюх твердо запомнил еще со времен своей службы у инженера. Тот такими же точно словами встречал посетителей. Гудович расшаркался и, действуя по определенному плану, в ловко составленных красноречивых фразах раскрыл пред Дубининым всю заманчивость положения крупного акционера и, может быть, даже одного из директоров-распорядителей.

— Всякий образованный человек, как вы, например, должен понимать громадное значение таких акционерных предприятий, ибо они знаменуют собой новую стадию в местной промышленности, — заливал достойный сподвижник, господина директора Сибирско-Британской Ко. — Притом же дело это, безусловно, выгодное. Мы рассчитываем дать нашим пайщикам для первого года минимум 20 % дивиденда. В будущем наша прибыль будет увеличиваться…

Дубинин внимательно слушал своего посетителя.

— Я оставлю вам для ознакомления смету работ на будущую операцию, из которой вы убедитесь, что дела компании стоят на твердой почве.

— Да-да, оставьте мне смету. Я ознакомлюсь, — согласился Дубинин. — Можете рассчитывать на мою поддержку.

— Когда позволите заехать к вам, узнать окончательное ваше решение?

— Дня через три примерно.

Гудович расшаркался вновь и с достоинством вышел из гостиной.

— Кажется, одного дурака нашел.

Глава XV

Труп в № 5

…Ранним зимним утром коридорный «меблированных комнат», находящихся в одном из городских переулков, вбежал в кухню с перепуганным лицом и трясущимися руками.

— Чего это ты, Семен? — спросила его кухарка, — лица на тебе нет! Аль неможется?

— Ох, Митревна, неладно у нас в номерах. Беда случилась! Сама-то встала?

Он спрашивал про хозяйку номеров, вдову почтенного возраста, выдававшую себя за румынку, на самом же деле уроженку Бердичева.

— Встала, чай пьют. Да что случилось-то, скажи толком?!

— Мертвое тело в пятом номере оказалось, — выпалил коридорный, бросаясь доложить о случившемся хозяйке.

— С нами крестная сила! — всплеснула руками кухарка.

Хозяйка мебелированных комнат мирно благодушествовала за утренним чаем. Страшная новость поразила ее как громом. Первое время она молча сидела, вытаращив глаза на коридорного, затем, придя немного в себя, закидала его вопросами:

— Какое мертвое тело? Чего ты говоришь? И как это может быть?

— В пятом номере на кровати лежит барышня, которая, значит, с вечера пришедши была…

— А где же ее гость? С кем она пришла? Чего она лежит?

— Полагать надо, что давно уж дух выпустила, потому окоченела уж… Господин, который, значит, с ней был, видно, ушел, покелева я за булками бегал.

— Чего же ты, дурак, стоишь, как пень? Беги в участок, зови полицию!

— Вот не было печали…

— И что теперь со мной будет?! Сколько возни с полицией! Ай, ай!

…Пока хозяйка предавалась таким образом отчаянию, известие о мертвом теле в пятом номере облетело весь дом. В коридоре около дверей в роковой номер толпилась кучка любопытных. Тут были налицо все жильцы, правда, далеко не многочисленные, ибо, хотя на вывеске и значилось: «Меблированные комнаты для проезжающих», на деле же постоянными клиентами этого предприятия были не проезжающие, а приезжающие, то есть ночные посетители, являющиеся сюда в обществе прекрасных, но падших созданий. Весь наличный штат меблированных комнат: кухарка, судомойка и две горничные также присутствовали здесь.

Среди любопытных нашлись смельчаки, рискнувшие заглянуть в щелку. Ничего, кроме угла кровати, с которой свешивалось что-то белое, должно быть, простыня, они, понятно, не увидели. Расторопный коридорный, убегая за полицией, предусмотрительно запер дверь номера на ключ, точно боясь, что обнаруженное им мертвое тело может исчезнуть. В ожидании прихода властей в кучке любопытных шли толки о событии. Общим вниманием завладела одна горничная. Она спала в эту ночь в соседнем номере и кое-что слышала. Немилосердно теребя свой передник и поминутно оглядываясь на запертую дверь, хранящую за собой кровавую тайну, горничная рассказывала:

— Поздно легла спать я, часов около двух… За перегородкой слышу — шушукаются. А мне Семен сказывал, что в пятом номере ночуют, а я и вниманья не взяла, какие такие там разговоры происходят. Белье постельное тоже в пятый не требовалось — закрыта там постель-то была с вечера еще… Ну, я и заснула… Покуда не спала, так слыхать было, как хохотала она… Громко так хохотала, я еще и подумала: знать-то, пьяна… Ан, вот что вышло!

Слушатели сочувственно покачивали головами и на разные лады комментировали происшествие. Появление полиции положило конец этим дебатам. Дверь номера была отперта, и полицейские вошли туда вместе с представителем следственной власти. Около дверей остался городовой, быстро охладивший рвение любопытных зрителей красноречивыми фразами:

— Не приказано пущать! Осадите назад, честью просят!

…Вот что представилось глазам полиции, когда темные гардины окон были подняты, и в номер ворвался сероватый отсвет хмурого зимнего дня. На круглом столике в углу комнаты стояла пустая бутьтлка из-под коньяку, две рюмки и наполовину изрезанный лимон на блюдечке. На диване валялись небрежно брошенные части дамского туалета: юбки, корсет, лиф. На вешалке около дверей висело пальто-сак из синего плюша. На запыленном подзеркальном столике лежали муфта, зимняя котиковая шапка и перчатки. Большая кровать была отодвинута несколько от стены. Одеяло и простыня смяты и свешивались на пол. На кровати лежала фигура молодой женщины. Она была мертва, но казалась спящей, так спокойно было выражение ее лица. Глаза ее были закрыты. Длинные шелковистые ресницы кидали синеватую тень на бледное, спокойное лицо. И только неестественная бледность щек говорила о смерти.

Темная волна волос, распущенных на ночь, составляла как бы фон, на котором отчетливо белело неподвижное лицо трупа. Положение, в котором находился труп молодой женщины, заставляло предполагать, что смерть была внезапной. Она лежала на спине, левая рука ее была под подушкой, а правая свешиваясь с кровати. Тонкое батистовое белье с дорогими кружевами, золотой браслет на правой руке и все остальные ппинацлежности костюма говорили о том, что покойная была не из обыкновенных посетительниц этих номеров — дешевых проституток. Предварительный осмотр трупа не обнаружил никаких следов насилия. Осталось невыясненным, была ли эта смерть естественной, или же приходилось иметь дело с каким-нибудь утонченно-искусным способом убийства… Полиция приступила к детальному осмотру комнаты, но ничего полезного в интересах следствия обнаружено не было. Становилось очевидным, что здесь скрывается какая-то тайна…

Глава XVI

Загадочная драма

На предварительном допросе прислуги номеров гыяснилась такая картина. Коридорный показал:

— Приехали они часов, должно быть, в одиннадцать. Господин в дорогой шубе с поднятым воротником, шапка барашковая. Какой извозчик привез — не заприметил. Спросили номер, который в отдаленности от прочих жильцов, чтобы беспокойства, значит, не было. Отвел я их в пятый номер. Господин деньги заплатил вперед, не торгуясь… Свечи я им зажег, кровать оправил, спрашиваю, не надо ли чаю?.. Принеси, говорит, коньяку, который получше. Я подал бутылку в три звездочки. Еще спрашивали, нельзя ли закусить чего приготовить, да поздно уж было — плита остывши. Окромя коньяку, ничего не подавал более… Господин, барышня, покуда я коньяк открывал, все в шубах сидели, лица ихнего не заприметил. У него ворот поднят, а она в муфту нос прячет. Да и то сказать, не вдогадку мне было и разглядывать их — мало ли народу ходит… Спать я лег часу во втором, надо быть. Ничего подозрительного не слыхал… Седни утром в булочную я ходил, так минут на десять отлучался. Должно, в ту пору он и вышел… Да дверь на улицу оставил незапертой. Близко от нас булочная, почитай, рядом… Больше ничего сказать не могу…

Известная нам горничная повторила свой рассказ.

Хозяйка номеров охала и ахала и всю вину валила на коридорного, который, по ее словам, без ведома ее впустил эту парочку ночевать…

…Покончив с допросом, власти распорядились перевезти тело молодой женщины в анатомический театр для судебно-медицинского вскрытия. Вещи покойной были взяты для приобщения к делу.

Сделав все это, полиция удалилась.

…К вечеру меблированные комнаты приняли свой обычный вид. Прибранный и освеженный при помощи открытой форточки номер пятый был готов к приему… Загадочная драма, разыгравшаяся в стенах этой комнаты, осталась покрытой тайной… Правда, был один человек из числа проведших роковую ночь под кровлей этих меблированных комнат, который мог приоткрыть завесу.

…Человек это был не кто иной, как наш старый знакомый — Залетный. Но обстоятельства его теперь настолько изменились к лучшему, что он имел уже возможность жить прилично, занимая номер в этих меблированных комнатах. Номер его как раз приходился стена в стену с номером пятым.

В ту ночь, когда разыгралась таинственная драма, Залетный, был дома, и. против обыкновения, совершенно в трезвом виде. Тонкая дощатая перегородка, разделяющая номера, давала возможность слышать все, что происходит в соседнем. Залетный хорошо слышал, как в соседний номер вошли посетители, слышал обрывки ихнего разговора, смех женщины, и многое другое, что можно слышать в глубокую полночь, проходя по коридору мимо таких номеров. Залетный не дал себе труда прислушиваться из-за стены: такие соседи были ему не в редкость… Машинально уловил он несколько громко произнесенных слов. Говорила женщина, упрекая своего спутника в охлаждении к ней.

Подобные сцены ревности также были не новы для Залетного. Он только усмехнулся, услышав это… Ночью Залетному не спалось. Он ворочался на кровати и невольно слушал, что происходит за стеной. Он слышал, как осторожно передвигали мебель, слышал шаги мужчины… Женский голос затих, можно было подумать, что в номере находится один человек. Привычное ухо бывшего сыщика уловило еще один странный звук, как будто уронили нечаянно на поднос какую-то металлическую вещь… Тогда Залетный не обратил на это внимания и скоро уснул… Утром он, узнав о происшествии, не заблагорассудил ждать прихода полиции и ушел из номера на целый день. Вернувшись к вечеру, он узнал от коридорного подробности. Загадочная смерть незнакомки заинтересовала его. В нем проснулось профессиональное любопытство.

— Что, в номере еще не убрано? — спросил он коридорного в надежде найти какие-либо следы преступления.

— Нет, все убрали. Пол вымыли и форточку весь день держали открытой.

Тем не менее, Залетный все-таки пожелал осмотреть номер. Вооружившись свечкой, он, сопутствуемый коридорным, прошел туда и тщательно осмотрел все углы комнаты. К счастью для Залетного, горничная, убиравшая в номере, не особенно ревностно отнеслась к своей задаче и даже не потрудилась стереть со столов пыль. Благодаря этому обстоятельству сыщик-любитель открыл на маленьком угловом столике нечто, заинтересовавшее его: густой слой пыли хранил ясные следы какого-то плоского предмета вершка в три в ширину и вершков пять в длину. Вещь эта, очевидно, лежала здесь недавно.

Далее, производя осмотр комнаты, Залетный нашел на полу под крозатью, куда не заглянула мокрая тряпка горничной, обрывок шелковой нитки, похожей на те, которыми хирурги перевязывают артерии. Обнаруженных следов, в связи с рассказом коридорного о внешнем виде и положении трупа, было, конечно, недостаточно еще, чтобы составить представление о драме, разыгравшейся здесь, но все-таки. Залетный остался доволен добытыми результатами. Для него было ясно, что здесь совершено убийство таким необычным, искусным образом, что убийца мог считать себя в полной безопасности от правосудия. В практике Залетного было уже нечто подобное.

…Пятнадцать лет тому назад вся Москва была глубоко взволнована таинственной смертью единственной дочери миллионера X. — семнадцатилетней красавицы. Смерть произошла при обстановке. почти тождественной с настоящим случаем. В дорогом номере модного отеля был обнаружен труп молодой девушки. Залетный в это время был правой рукой начальника московской сыскной полиции — старшим агентом. По долгу службы ему пришлось быть при осмотре и предварительном допросе. Залетный, видавший на своем веку виды, до сих пор помнит, какое ужасное впечатление произвел обнаженный труп молодой красавицы, лежащий на пушистом ковре, около камина. Семья девушки, боясь скандальной огласки, не очень-то настаивала на выяснении причин смерти. Полиция не открыла никаких следов. Так это дело и осталось невыясненным.

В тот же год весной в Сокольниках был найден труп девочки лет двенадцати. Причина смерти и в этом случае была загадочной: на теле не было ни малейших следов насилия. Следствие установило, что девочка эта, ученица одной из мастерских дамских нарядов, вышла из дома утром, дня за два до обнаружения ее трупа, понесла заказ одной из постоянных клиенток мастерской — даме с положением в обществе. Как оказалось, девочка не была в то утро у заказчицы, ее, должно быть, перехватили на дороге.

Залетный больше месяца провел в неустанных поисках каких-либо следов, могущих привести к открытию тайны. Поиски его увенчались успехом: ему удалось установить тот факт, что девочка была заманена и увезена на квартиру одной немки-комиссионерши по части живого товара. Взялись за немку. Та назвала одного господина с громкой фамилией — богача и кутилу. Дело приняло оборот неожиданный и нежелательный. В руках следствия точных улик не было. и нельзя было действовать решительно. Залетный не на шутку заинтересовался делом, на свой собственный страх и риск довел его до конца и окончательно убедился, что виновником смерти ребенка являлся именно этот важный барин, занимающий целый дом на Остроженке, держащий собственных рысаков… Только что обрадованный сыщик готов был арестовать виновного, как вдруг этот последний неожиданно исчез из Москвы.

Впоследствии оказалось, что предполагаемый носитель громкой фамилии, король золотой московской молодежи, был не кто иной, как ловкий авантюрист, человек с темным прошлым и грязным настоящим. Среди сыскной полиции Москвы и других крупных центров он был известен под кличкой «Граф». Ему приписывались многие крупные кровавые злодеяния, совершенные за последние три-четыре года. Не мудрено, что Залетный был глубоко огорчен, упустив из рук такого важного преступника.

…Прошло целых пятнадцать лет, и вот здесь, в далекой Сибири, он снова стал лицом к лицу с загадочным преступлением.

— Кто совершил его? Неужели тот же неуловимый «Граф»?

Глава XVII

Общество обирания дураков

…Возвратимся теперь к оставленному нами Гудовичу.

Дело этого самозванного инженера, к слову сказать, заказавшего себе внушительные по размерам визитные карточки с громким титулом доверенного Сибирско-Британской К°, шли, что называется, ни шатко, ни валко. Усиленные хлопоты по привлечению новых пайщиков не увенчались особым успехом: один только Дубинин попался на удочку тонкой лести, да и он взял себе всего лишь два пая. Остальные же лица, к которым обращался Гудович по указаниям Огнева, не пожелали принять участие в столь выгодном предприятии, как эксплуатация Сибирского Эльдорадо, рисуемого красноречивыми фразами Гудовича.

В откровенной беседе со своим помощником Петр Васильевич Огнев, горько сетуя на халатность и закоснелое невежество томских богатеев, не желающих ловить журавля в небе, высказал мрачное предположение, что дело должно погибнуть в зародыше.

— Крышка нам будет, голубчик, — жаловался он, — плакали мои денежки, которые в дело вложил. На всем этом придется крест поставить, если друзья-англичане не выручат! Получил я последнее письмо из Лондона, пишет мистер Вульф, что и там не ходко идут наши акции.

Ввиду такого положения дела естественно было, что Гудович не много добра ожидал от своей службы в Ко. Шел уже второй месяц его службы, а утешительного было мало. Никаких широких горизонтов предприимчивым очам нашего героя не открывалось. Впору было подумать о том или ином способе поправить свои дела и постараться запустить руки в туго набитые карманы томского купечества и вообще денежных обывателей. Гудович долго ломал голову, с чего ему начать, на какую приманку легче всего ловить публику. На свои биллиардные подвиги рассчитывать было нельзя: томская публика заметила уж его и отказывалась с ним играть.

Не знаем, что бы предпринял Гудович для осуществления своих целей, если бы навстречу его мечтам не пришел благоприятный случай в лице Сергея Николаевича Загорского.

Этот последний, как мы уже говорили, был влиятельным лицом в среде инициаторов Сибирско-Британской Компании. Он с первых дней обратил на Гудовича свое особенное внимание и сразу отгадал в нем человека, который способен ради наживы пойти если не на все, то на многое… Однажды, после заседания, состоявшегося в доме Загорского, на котором присутствовали крупные пайщики и Гудович в качестве инженера, состоящего на службе у компании, Сергей Николаевич, проводив остальную публику, попросил Гудовича остаться на несколько минут.

— Мне нужно поговорить с вами.

Гудович отвесил один из галантных поклонов, на которые он был такой мастер.

— К услугам пана!

С Загорским он встречался редко: раза два или три, и недоумевал теперь, что нужно от него этому важному аристократу, который так резко выделяется из среды остальных пайщиков — грубоватых приискателей вроде самого Огнева, и плутоватых еврейчиков вроде разных Шельмовичей, Шанкевичей и тому подобных господ.

— Прошу в кабинет, — сделал Сергей Николаевич приглашающий жест рукою.

Было светло и уютно. Загорский вежливо подвинул кресло и пригласил Гудовича присесть. Тот с любопытством окинул взглядом оригинальную обстановку кабинета.

— Сколько у вас оружия! Целый арсенал, — заметил он, оглядывая стены.

— Вы находите? Я ведь любитель охоты, и обилие этих смертоносных орудий не должно вас удивлять. Однако перейдем к делу, — круто оборвал себя Загорский.

— Я хочу предложить вам выгодное дело, которое даст несоизмеримо больше, чем служба в компании…

— Заранее благодарю вас! — поспешил поклониться Гудович.

— Вы, надеюсь, понимаете, что вся эта история затеяна только с целью пожать жатву за счет легковерной публики, падкой на рекламу и посулы золотых гор.

Такая откровенность Загорского удивила и поставила в тупик осторожного Станислава Андреевича.

Он пожал плечами и неопределенно улыбнулся:

— Пан. наверное, шутит…

— Полно вам дурака валять. — резко перебил его хозяин, нетерпеливо барабаня пальцами по столу. — Мы с вами хорошо понимаем друг друга. Приглашаю вас быть откровенным.

Гудович на этот раз промолчал.

— Я сам начинаю разочаровываться в этом деле. Путного тут ничего не выйдет.

— Но у пана затрачен капитал на это дело? — осторожно осведомился Гудович.

— Не так много… Во всяком случае надо постараться наверстать в другом. Мы с вами, господин Гудович, мало встречались, но, кажется, я не ошибся, считая вас за человека, который отлично усвоил жизненную аксиому: деньги — все!

Загорский остановился, небрежно стряхнул пепел папиросы и продолжал ленивым скучающим тоном:

— То, что я хочу предложить вам, не имеет риска, и даже не требует затраты денег с вашей стороны… В умении же вашем провести дело должным образом я не сомневаюсь.

— Вы страшно заинтересовали меня. Какое же дело имеет предложить мне пан?

Загорский с наслаждением затянулся дорогой папиросой и спокойно ответил:

— Открыть игорный дом.

— Пан шутит?

— Ничуть…

Гудович впился глазами в бесстрастное, по обыкновению тщательно выбритое лицо Загорского и старался прочесть на нем правду.

— Тайный игорный дом, куда будут собираться только наши хорошие знакомые, люди с деньгами и положением в обществе. Короче говоря — чистая публика. Предприятие это даст нам ни много ни мало, а процентиков триста чистого дохода.

Убедившись, наконец, что Загорский говорит совершенно серьезно и, конечно, обрадовавшись такому предложению, Станислав Андреевич поддакнул собеседнику:

— О, пан говорит правду: дело это очень выгодно! Но только много хлопот требует и нужны деньги…

— Значит, вы принципиально согласны на мое предложение. В этом случае давайте вашу руку. Вот так… Создадим с вами «Общество обирания дураков»! Дело выгодное!

Глава XVIII

Игорный дом

— Готов к услугам пана! — склонился Гудович и руки потер, мысленно представляя себе все выгоды. которые может дать открытие игорного дома.

— Прежде всего вы снимете для этого квартиру, лучше всего дом, особняк, комнат в пять. Мебель и все необходимое можете взять в магазинах, где у меня есть кредит. Потом я дам вам свои карточки. Вообще все расходы первое время будут пополняться моими средствами. Общий тон квартиры должен быть приличен и даже строг. Ваше положение инженера и доверенного золотопромышленной компании требует этого. Ну, а все детали разработаем потом…

— С завтрашнего же дня приступлю к поискам подходящей квартиры.

Загорский расстегнул пиджак и вынул из изящного шагреневого бумажника сторублевую ассигнацию.

— Возьмите это на первые расходы, — протянул он деньги.

— А теперь, — продолжал Загорский, — не мешает нам с вами спрыснуть наш союз. Обождите, я сейчас распоряжусь.

Он встал и легко, бесшумно шагая по мягким медвежьим шкурам, устилавшим пол, вышел из кабинета.

Станислав Андреевич, оставшись один, еще раз осмотрел кабинет. Внимание его было привлечено исполненным портретом Загорского, висящим над диваном. Гудович, с целью рассмотреть поближе портрет, подошел к стене и, вооружившись пенсне, прочел дату снимка.

Портрет был исполнен светописью с фотографии. Внизу, под плюшевой зеленой рамкой выступала надпись, сделанная ретушерским карандашом «18 июля 190…».

Судя по дате, снимок был сделан три года назад. Гудовичу бросилась в глаза странная особенность портрета: в натуре Загорский казался гораздо моложе, чем на фотографии. Это было тем более странным, что портрет относился к более раннему возрасту оригинала.

Но долго раздумывать над этим Гудовичу не пришлось — возвратился Загорский, сопровождаемый слугой, который нес бутылку шампанского.

— Поставь сюда, — указал Загорский на один из маленьких угловых столиков около дивана.

Слуга поставил поднос с бутылкой и двумя бокалами и затем удалился.

Загорский наполнил бокалы холодной искристой влагой и, чокаясь с гостем, произнес:

— За успех нашего предприятия!

— За успех Сибирского Монте-Карло! — поклонился Гудович…

За бутылкой шампанского наши новые компаньоны довольно дружелюбным образом разговаривали о вероятных шансах на успех задуманного дела. Загорский, задумчиво покачивая головой, слушал рассказ Гудовича о том, как поставлены подобные предприятия в Петербурге. Гудовичу в дни его знакомства с петербургскими шулерами приходилось неоднократно бывать в подобных местах и закулисная жизнь их игорных притонов была ему хорошо знакома.

— А кто у нас будет вести игру? — спросил он Загорского.

Прощаясь с ним, Сергей Николаевич спокойно ответил:

— Чаще всего я сам, а по временам и вы будете выступать. Поторопитесь же подыскать квартиру. Чем скорее, тем лучше. Знаете пословицу: «Куй железо, пока горячо»!

— О, за мной дело не станет, с завтрашнего же дня начну искать.

Они расстались.

Станислав Андреевич ретиво взялся за дело, порученное ему Загорским. На следующий же день утром он просмотрел местные газеты и выписал из них все объявления о сдающихся квартирах. Затем, на скорую руку позавтракав, он нанял из-Еозчика по часам и пустился в поиски. Среди зимы найти в Томске удобную квартиру не так-то легко, а тем более такую, какая была желательна Гудовичу.

Наконец после трехдневных поисков достойный сообщник любостяжательных планов Загорского нашел то, что искал. Это был одноэтажный деревянный флигель, отстроенный прошлым летом, выкрашенный голубой краской, с маленьким палисадником. Во флигеле было четыре комнаты, прихожая и кухня. И расположение комнат, и то, что флигель стоял в глубине двора, а главное — имел два хода: парадный и черный через кухню — все это как нельзя более отвечало желаниям Гудовича.

В цене они тоже сошлись с хозяином. Было, правда, одно неудобство в этой квартире, а именно то, что она стояла от центра города далеко на Верхней Елани. Но Станислав Андреевич рассуждал так, что это обстоятельство не может иметь существенного значения.

— Кому надо, тот приедет, — подумал он, отдавая хозяину задаток.

Квартира самая подходящая, точно на заказ строена. Осталось теперь меблировать квартиру, запастись инвентарем, нанять прислугу. Все это было блестящим образом выполнено Гудовичем в весьма короткий срок. Кредит, открытый Загорскому в лучших магазинах города, был так широк, что позволил приобрести не только нужное, но даже излишнее. Гудовичу нельзя было отказать во вкусе и понимании условий комфорта. Этому его научила привольная светская жизнь в обществе протежировавшего его богатого приятеля. За время хлопот устройства квартиры Гудович ежедневно виделся с Загорским, широко пользовался его указаниями. По рекомендации Загорского же был нанят слуга, рослый ловкий парень, долженствующий совмещать в себе роль лакея, личного телохранителя и отчасти повара.

— Потом, когда пойдет дело, вы можете держать и свою кухню, нанять лошадь, одним словом, устроиться на более широкую ногу, сказал Загорский Станиславу Андреевичу, рекомендуя ему своего протеже.

— Этот парень, — продолжал он, — молодец на все руки, вы останетесь им довольны. Исполнительный, ловкий, безусловно честный — идеал слуги!

Звали этого идеального слугу Семеном. По паспорту он значился мариинским мещанином и носил странную фамилию Пузырькевича, хотя и не был поляком. С первых же дней поступления к Гудовичу Семен зарекомендовал себя с самой хорошей стороны. Мастер был, действительно, на все руки: и портьеры весил как самый искусный драпировщик, и кофе умел варить на спиртовом таганчике. Жалованья ему было положено двенадцать рублей в месяц и, кроме того, ежедневно выдавалось по двадцать копеек на содержание. Сам Гудович обедал вне дома, чаще всего у Огнева или по ресторанам. Свои прямые обязанности доверенного Сибирско-Британской К° Гудович тем не менее выполнял добросовестно и делил свое время между беготней по магазинам и деловыми визитами.

Ровно через две недели после этого вечера, когда Загорский предложил Гудовичу взять на себя роль содержателя тайного игорного дома, в квартире, нанятой Гудовичем, все было готово к приему гостей. Здесь мы должны заметить, что ни Огнев, ни другие пайщики, как, например, Шанкевич и Раневский, не были посвящены в начинания Загорского. Огнев был немало удивлен, когда в одно прекрасное утро услышал от своего дипломированного сотрудника приглашение пожаловать к нему сегодня вечером на новоселье.

— То есть как это — на новоселье? — не понял сразу Огнев.

— Я снял отдельную квартиру и вот сегодня приглашаю кое-кого из знакомых. Вы, Петр Васильевич, окажете мне большую честь своим посещением, — пояснил Гудович.

Огнев взял адрес и обещал быть…

…Вечером в этот день все шесть окон голубого флигеля были ярко освещены. От ворот к парадному крыльцу флигеля вела дорожка, расчищенная в снегу стараниями Семена. Новенький электрический звонок и широкая медная доска с обозначением всех титулов хозяина квартиры сразу же импонировали гостям. В прихожей, около вешалки, на которой легко могло поместиться десятка два шуб, находился Семен, разодетый в поддевку и лакированные сапоги. В ожидании гостей он дремал на стуле.

В небольшой, но уютной столовой на столе, покрытом чистой скатертью, был сервирован холодный ужин: телятина, страсбургский паштет, перец и многое другое. Судя по солидному количеству бутылок с содержанием разной крепости, можно было предположить, что гости скучать не будут. Сам невольный хозяин квартиры, сияющий белоснежным воротничком и тщательно выбритым лицом, одетый по-парадному, расхаживал по гостиной.

Глава XIX

Рыцари зеленого поля

В передней резко задребезжал звонок. Семен бросился отворять. Ранний посетитель был сам Загорский. Не снимая шубы, он прошел в гостиную, на пороге которой его встретил Гудович.

— Никого еще нет?

— Рано для появления гостей, назначено на восемь часов, — ответил Станислав Андреевич, глядя на своего партнера с легким оттенком подобострастия.

Загорский передал ему небольшой сверток.

— Вот здесь четыре игры карт, забандероленных как следует. Их вы и распорядитесь подать. Сегодня мы должны проигрывать. Понимаете? — многозначительно подчеркнул Загорский.

— Но ведь мы будем играть в макао, — удивился Гудович.

— Это ничего не значит… Ваша роль будет такова: закладываю я, например, банк. Когда очередь дойдет до вас, я предложу карту. Вы должны брать себе лишь немного, а остальное оставлять другим игрокам. Ну, и при этом намеренно портить игру.

— А, вы про это! Такой прием мне известен. Если у меня, например, будет первая карта тройка, то я прикуплю еще, чтобы получилась какая-нибудь мелочь.

— Да, разумеется, это простой прием. Вам, может быть, нужны деньги?

Станислав Андреевич несколько замялся. Дело в том, что у него оставалось еще несколько десятков рублей из суммы, данной ему Загорским на окончательное устройство квартиры, но тем не менее Гудович решил не упустить случая еще раз перехватить денег, и поэтому ответил деланно беспечным тоном:

— Э, не знаю, право… Может быть, понадобятся.

— В таком случае возьмите, — Загорский протянул ему несколько бумажек. — Здесь сто рублей. Мне кажется, вам не нужно повторять те условия, на которых мы будем работать. Об этом мы говорили уже с вами. Вам — четвертая часть барыша.

— Ну, конечно, зачем повторять! В моих интересах быть добросовестным компаньоном пана.

— Я ухожу, после буду у вас. можете начинать игру без меня.

Проводив Загорского, Станислав Андреевич по-гмотрел на часы и покачал головой.

— Четверть десятого, а никого еще нет, странно! Огнев хотел приехать к восьми часам, его задержало что-нибудь?

Расхаживая по ярко освещенным комнатам своей квартиры, посматривая на стол с закусками и винами и на другой, ломберный, на котором были разложены запечатанные колоды карт, Гудович чувствовал себя как полководец накануне решительного сражения. Отныне начиналась новая эпоха в его жизни. Мечты о возможности обыграть доверчивую сибирскую публику претворялись в дело.

— Посмотрим, что-то будет… На Загорского, впрочем, положиться можно. Человек прекрасно знаком с местными условиями и обществом. Без уверенности в успехе стал бы он тратить деньги?! Обстановка квартиры вскочила ведь в копеечку.

Размышления Гудовича были прерваны звонком в прихожей.

Приехал Огнев вкупе с Раневским и Шанкевичем. Последний по своему обыкновению был в поддевке и высоких сапогах. По борту поддевки болталась массивная цепь, толщина которой заставляла предполагать о близком родстве с самоварным золотом.

Петр Васильевич Огнев был облачен в сюртук и манишку. В видах истины мы должны заметить, что этот нарядный костюм был надет им не столько с целью оказать внимание своему помощнику, справлявшему новоселье, сколько из боязни уронить престиж директора-распорядителя.

Раменский был, как всегда, изысканно одет, сухо вежлив и невозмутимо хладнокровен. Вновь прибывшие обменялись крепкими рукопожатиями с хозяином и сказали несколько обычных в таких случаях фраз.

Вечер должен был начаться с чаепития. Семен хлопотал на кухне около самовара. В ожидании чая Гудович предложил гостям посмотреть квартиру. Гостиная была оклеена обоями какого-то неопределенного цвета, которые, по уверению приказчика, руководившего обстановкой квартиры, как нельзя лучше шли к мебели в стиле ренессанса. Говоря правду, этот стиль в вольном толковании владельца мебельного магазина сильно отдавал изделиями Апраксина рынка. Столовая была отделана под дуб. Налицо были традиционный буфетный шкаф, широкий стол с дюжиной венских стульев и тарелки из папье-маше, изображающие дичь и фрукты, на стенах.

Направо из столовой дверь вела в спальню Гудовича, а налево была еще одна комната, в которой пока, кроме умывальника и кушетки, ничего не было. Квартирка понравилась.

— Во сколько сотенных это удовольствие вам влетело? — полюбопытствовал Огнев после осмотра. квартиры.

— Рублей в пятьсот, кажется, — с небрежностью, бьющей на эффект, ответил Станислав Андреевич.

Шанкевич, вернувшись в гостиную, развалился на диване и снисходительно процедил:

— Обстановка недурна, и вообще очень удобно для холостяцкой квартиры, и у меня, когда я жил в Москве, была подобная квартира с водопроводом и электрическим освещением. Сто рублей в месяц… Немножко дорогая, зато в самом центре города, в двух шагах от Тверской.

Раменский саркастически улыбнулся, но промолчал. Ему было хорошо известно, что Шанкевич, живя в Москве, в поисках покупателей на свои заявки ютился в грязных номерах не дороже рубля в сутки.

— Вы не поверите, господа, как долго я искал квартиру, прежде чем нашел эту. Здесь, в Томске, квартирный вопрос один из самых больных вопросов, — рассказывал Гудович, нетерпеливо посматривая на дверь, откуда должен был появиться Семен с принадлежностями чаепития.

— Летом гораздо удобнее и легче искать квартиру, — вставил Раменский.

— А как же вы, Станислав Андреевич, за собой эту квартиру держать будете, ежели вам придется на прииск поехать или так куда по делам? — спросил Огнев.

— Но, ведь я полагаю…мои отлучки непродолжительны…

— Да как сказать, недели две-три, самое большее месяц. К слову сказать, мы, говоря мы — я разумею себя и остальных пайщиков, хотим вас послать снять план зимней разведки, которая идет у нас по Тубылу.

Шанкевич приосанился и важно подтвердил:

— Да, мы намерены послать вас. Необходимо иметь самый детальный план площадки. Это может быть выполнено лишь человеком с техническим образованием.

Для читателей, может быть, покажется странным, если мы скажем, что и Шанкевич был пайщиком Сибирско-Британской Компании. Выше мы говорили, что этот ловкий пройдоха и искусный враль ничем, кроме обыкновенного умения делать долги да двух-трех пустых заявок, не обладал. И тем не менее он был пайщиком. Сделано это было очень просто. Шанкевич оценил свои заявки в пять тысяч рублей. Огнев записал эти заявки в реестр владения компании и выдал Шанкевичу за них десять акций. Ни та, ни другая сторона при этой сделке не потеряла: заявки стоили гроши, а акции и того меньше, они совсем не котировались на бирже.

Был подан чай.

— С ромом, господа, рекомендую вам. Самый заграничный. Лучшего быть не может. Сам объездил все магазины и насилу нашел, — суетился около стола Гудович, угощая гостей.

— Да, с ромом-то недурно хлебнуть, особливо ежели в холоду, — с наслаждением крякнул Огнев, отпив половину стакана.

— А я вот про себя скажу, — продолжал он, — в тайге ром — первое дело. Ежели я на лыжах куда иду или там на охоту, беспременно ром с собой беру. Фляжечка у меня есть такая походная, первое средство и от лихорадки, и от ломоты в костях. Одно слово — и лекарь, и аптекарь в кармане.

Пользуясь тем, что все остальные молчат, Огнев был готов продолжить свои дифирамбы, но в это время раздался звонок, и появился Семен с торжественным докладом:

— Господин Дубинин вас желает видеть.

— Проси, проси! Что это за церемонии, отчего он не шел прямо?

— Не знаю-с! — ответил Семен. — Я было предложил им пожаловать, — не идут! Без доклада никак невозможно, говорят.

Присутствующие обменялись между собой взглядом, в котором сквозила насмешка.

— Простите, господа, я пойду встречу гостя, — извинился Гудович, оставляя гостиную.

Он вернулся, ведя под руку Дубинина, который хранил важное и напыщенное молчание.

Глава XX

Наши шулера

Дубинин, войдя в гостиную, церемонно поклонился присутствующим, и затем молча, по очереди, со всеми обменялся рукопожатиями. Прибывшему был предложен чай. Вскоре приехали еще двое гостей. Сухощавый, вертлявый господин в темной пиджачной паре и очках, мелкий комиссионер по профессии — некий Шварц и с ним его приятель, купеческий сынок Вишняков — толстый, неповоротливый блондин с маленькими, чуть пробивающимися усиками.

Влетая в гостиную, Шварц еще на пороге заговорил, торопливо разматывая кашне:

— Здравствуйте, господа! Надеюсь, мы не опоздали? Викуло Семенович, да и поторапливайтесь же вы!

Последнее восклицание относилось к его спутнику, который в это время при помощи Семена освободился от своей шубы и глубоких калош.

— Милости просим! — поднялся навстречу гостям Гудович.

— С новосельем, дорогой хозяин! С новосельем! Мирного и веселого жития! — воскликнул Шварц, хватаясь за протянутую руку хозяина. — Вот, многоуважаемый, — продолжал он, показывая на неуклюжую и нелепо улыбающуюся фигуру Вишнякова, — вот, рекомендую, сын купца первой гильдии и крупнейшего капиталиста Викуло Семенович Вишняков. Страстный любитель карт, рысаков и…

«Страстный любитель» шаркнул ногой с грацией, обличавшей в нем достойного ученика г.г. Лозинских и осклабился:

— Очень приятно-с познакомиться! Только он это насчет женщин напрасно говорит… Рысаков-то. положим, любим-с, а от баб — подальше-с, потому как тятенька у нас очень лют-с! Опять же и портретом не вышли-с.

Шварц хлопнул его по плечу.

— Эх, ты, голова садовая, да разве бабам твой портрет нужен?! Они, брат, на другие портреты зарятся, на изображения царственных особ. Нечего на себя скромность-то напускать. «Тятенька, говорит, у него лют!». Как бы не так! Валяй дурака. А кто третьего дни в «Европе» шансонетке на конфеты сторублевую ассигнацию выложил? А?

— Ну, ну, ты уж расскажешь! — смущенно отозвался купчик.

Этот Шварц играл интересную роль в жизни малоразвитого наследника капиталов Вишняковых, он был, так сказать, его ментором и руководителем во всех делах житейских. Через его посредство молодой Вишняков делал займы у томских ростовщиков и завязывал знакомства с более или менее крупными звездами томского, полусвета. Под его руководством научился различать марки шампанского и отличать салат оливье от майонеза из дичи. Одному только Шварц не мог научить своего питомца — это умению держать себя в обществе. Хотя, говоря по правде, общество ресторанных кокеток и героев конюшни и не требовало этого умения.

После чая маленькое общество передвшилось к игорному столу. Были распечатаны колоды. Гудович, под тем предлогом, что ему нужно распорядиться по хозяйству, отказался пока принять участие в игре. До приезда Загорского ему не хотелось рисковать деньгами.

Огнев, попыхивая папиросой, небрежно бросил на стол свой объемистый бумажник, к слову сказать, заключавший в себе больше акций Сибирско-Британской компании, чем наличных денег. Это обстоятельство не помешало ему, однако, заложить в банк двадцать пять рублей. И с небрежным спокойным видом проиграть их…

Игра продолжалась уже около двух часов. На зеленом сукне стола блестели золотые кружки империалов и пестрели разноцветные ассигнации. В выигрыше был, как этого и следовало ожидать, Шварц.

Употребив это выражение «как и следовало ожидать», спешим пояснить читателям, что юркий комиссионер бьгл в то же время одним из компаньонов и помощников Загорского, Крапленые были в его руках прекрасным оружием перегрузки денег из чужих карманов в собственный. Больше всех проиграл Вишняков. Он раза три доставал уже из бумажника по сторублевке и только пыхтел при виде, как исчезают его деньги, то подхваченные цепкими пальцами Шварца, то мягко и бесшумно исчезающие в бумажнике-портфеле Раменского.

Властно и резко задребезжал звонок…

Гудович поспешил в прихожую.

— Поздно кто-то жалует, — заметил Огнев, тасуя карты.

В гостиную легкой походкой вошел Сергей Николаевич Загорский, вежливо улыбаясь и обнажая свои жемчужные зубы. Загорский поздоровался с игроками. От него несло едва уловимым запахом духов. Вся его фигура сияла молодостью, красотой и здоровьем. В сером шелковом галстуке была заколота булавка с крупной черной жемчужиной.

— Друзья мои, вы уже за работой! — весело улыбнулся он одними глазами. — Я немного задержался у Изосимовых.

— Торопитесь же наверстать упущенное время, — предложил Гудович.

— А, впрочем, виноват, — спохватился он. — Я забыл свои обязанности хозяина. Стакан чаю? С ромом или со сливками?

— Предпочитаю последнее.

Игра продолжалась при участии Загорского. Присоединился и Гудович. Соединенными усилиями этих последних и Шварца, ничего не подозревая, жертвы шулерского плана обыгрывались незаметно и постоянно. Часов около двенадцати ночи был сделан перерыв. Пришли в столовую и отдали должное гастрономическому вкусу хозяина. Прекрасно закусили, выпили не менее прекрасного вина, что сгладило несколько неприятное впечатление от проигрыша.

— Чертовски не везет сегодня, — жаловался Шанкевич, жадно пережевывая бутерброд с икрой. — Ни одного банка не смог снять сегодня. Понтерку бьют, черт знает, что такое!

— В любви, стало быть, счастливы, — заметил с ехидной улыбкой Шварц.

— В любви ему везет… Все певички в «России» от него без ума, — подмигнул Огнев.

— Что вы говорите, господа, какой уж везет. Ни в любви, ни в картах удачи нет! Вспомнишь поневоле свои молодые годы. В бытность мою в Москве был такой случай. Приезжаем однажды мы со своим приятелем князем Берендейзатульским в охотничий клуб… Оба, понимаете, под шафе… Проходим в игорную. Баккара в полном разгаре. Ставки тысячные! Сажусь я, понимаете, беру карту… Пятьсот рублей в банк. Беру банк и продолжаю. Догнал до восьми тысяч… Фабрикант Оло-еянников, миллионер и игрок, спрашивает: «Сколько? Восемь тысяч рублей? Дайте!». Достает чековую книжку и пишет чек… Бью по первому абцугу…

— Будет тебе басни-то рассказывать, — грубо перебил его Огнев, бывший несколько не в духе от проигрыша.

— Говори, сколько тебе?

— Сколько в банке?

— Хватит с тебя! Двести рублей.

Шанкевич сделал многозначительную мину, взъерошил волосы и с апломбом сказал:

— Десять рублей. На третью руку больше не иду.

— Эх ты, игрок, — крикнул ему Огнев, — а туда же! Восемь тысяч в банке!

К утру вся честная компания проигралась в пух и прах. Весь выигрыш за малым исключением перешел в руки Загорского. Его искусные помощники оказались на высоте своего положения. Портили игру. Передавали карты, одним словом, исполняли свою роль как нельзя лучше. Уже рассветало, когда гости разъехались. Гудович, потягиваясь от бессонной ночи и неистово зевая, прошел в спальню и, не раздеваясь, лег. Спал он до обеда. Его разбудил приезд Загорского.

— Вчера мы заработали три тысячи четыреста рублей. Вот вам ваша доля, — протянул он Гудовичу пачку ассигнаций. — Я доволен вами. Следующую игру назначим на четверг. Я привезу одного пижона. Хорошо можно будет заработать.

Глава XXI

Живая приманка

Тайный игорный дом, организованный Загорским, продолжал свою деятельность с одинаковым успехом в течение всего зимнего сезона, предшествующего святкам. За это время не один томский купеческий сынок из числа любителей попытать счастья на зеленом поле внес посильную дань нашим предпринимателям. В особенности жестоко поплатился Вишняков. За каких-нибудь полтора-два месяца он проиграл около пятнадцати тысяч. Шварц потирал только руки, от такого проигрыша ему была двойная выгода: и установленный куртаж получал с ростовщиков, у которых его протеже учитывал векселя, и свою долю в шулерском дуване имел. Огнев тоже попался изрядно. Короче говоря, все постоянные и случайные посетители гостеприимной квартиры Гудовича поплатились за свою любовь к картам. Загорский не довольствовался уже тем способом, который он применил в первые два вечера, а прибегал и к «накладке».

Поясняем нашим читателям, что «накладкой» называется колода карт, специально подобранных и употребляемых банкометом, когда он хочет бить наверняка шесть или семь карт подряд. Карты для «накладки» складываются таким образом, что непосвященный в дело будет только удивляться необыкновенному «счастью» банкомета, а отнести это к шулерскому приему не догадается. «Накладок» различают две: «марьяжная» и «затяжная». Первая употребляется очень редко и только среди пьяной или уж чересчур неопытной публики, так как ряд восьмерок или девяток, выигрывающих подряд, невольно обращает на себя внимание. Вторая же — «затяжная» накладка — излюбленный прием наиболее искусных шулеров, составляется так, что восьмерки и девятки в ней совершенно отсутствуют, а в выигрыше банкомет остается благодаря хитроумной комбинации в расположении карт, сданных своему партнеру. Например, первую карту себе банкомет берет шестерку, останавливается на ней, тогда как его партнер, получив первой картой тройку, второй — семерку и, следовательно, обладая «жиром», покупает себе третью карту — пятерку и проигрывает.

Ниже мы еще вернемся к более детальному описанию подобных приемов, а теперь расскажем следующую сценку, имевшую место в один из зимних вечеров в квартире Гудовича. На сегодня карт не предлагалось, поэтому глава игорного дома в обществе ближайших своих сотрудников благодушествовал за вечерним кофе с ликерами. На безоблачном горизонте их существования появилось нечто, грозящее скверными последствиями для дела.

Это было отсутствие игроков. Публика, основательно уже общипанная, не представляла в будущем благодатного материала для шулерских операций. Ни очаровательная любезность Загорского, ни остроумные рассказы Гудовича о своих похождениях бывших и не бывших, ни семирублевый коньяк не могли уже привлекать гостей, умудренных горьким опытом прошлого проигрыша. Нужно было придумать что-нибудь новое. Об этом шла речь в описываемый нами вечер.

— Нет, господа, что ни говорите, а без женщины нам не обойтись, — задумчиво произнес, попыхивая папиросой, Загорский. — Очень просто, для того, чтобы холостая квартира Станислава Андреевича приобрела интерес в глазах наших взбунтовавшихся вассалов, необходима живая приманка…

— Блестящая мысль! — подобострастно согласился Шварц. — Только в светлой голове нашего патрона могут рождаться подобные мысли. Я заранее представляю себе, какой эффект произведет появление хорошенькой женщины в царстве карт и бутылок. Но для этого достоуважаемый Станислав Андреевич должен жениться!

— Черт меня побери, если я откажусь от этого, но только ты, Шварц, должен найти мне богатую невесту, — весело ответил Гудович, вливая рюмку ароматного ликера в черный дымящийся кофе.

— Друзья мои, найти богатую невесту в наше время не так-то просто. Если б мы стали ждать, пока вы, Шварц, исполните эту миссию, то пришлось бы закрыть лавочку за отсутствием покупателей.

Говоря это, Загорский невольно нахмурил брови. Его богатая невеста, за которой он ухаживал уже два года (и миллионное приданое, которое так улыбалось ему), все еще не решалась сделаться его женой. Такое непонятное упрямство бесило Загорского и расстраивало его планы:

— Позвольте, господа! Для того, чтобы жениться… и, если говорить серьезно, то законная жена для той роли, которую она должна играть в нашем деле, совсем не так пригодна, как, например, племянница или сестра…

— Хе, хе! Это недурно сказано! Что может быть лучше этакой сестреночки лет шестнадцати в полукоротеньком платьице, — потер руки Шварц.

— Я говорю совершенно серьезно. Женщина нужна, и лучше, если она будет играть роль сестры Станислава Андреевича.

— Насколько я понимаю вас, — обратился к Загорскому Гудович, — эта «сестра» должна быть живой приманкой! Она должна быть красивой, несколько даже образованной и… не очень спесивой.

— Совершенно верно, вы правильно поняли мою мысль.

— В таком случае я берусь устроить вам это дело. На моей родине, в западном краю, есть одна девушка, которая может быть для нас очень полезной. С вашего согласия я выпишу ее сюда в Томск.

— Вы очень обяжете меня. Стоимость проезда и все расходы я возмещу. Этой девушке мы будем отчислять известный процент как нашей сотруднице.

Результатом этих переговоров явилось письмо, которое Гудович отправил по адресу: «Варшава, Маршалковская, 74, Кондитерская Дробенского. Панне Ядвиге Сандорской».

Вот что писал в этом письме Гудович:

«Милая Ядвига! Я знаю, ты очень скучаешь, по целым дням разливая своими маленькими ручками шоколад и кофе, получая за это жалкие пятнадцать рублей со своим столом… А я для тебя нашел хорошее дело. Ты, наверное, знаешь от своих стариков (я им писал недавно), что в Томске я имею хорошую службу в Сибирско-Британской золотопромышленной компании. Такая, знаешь, Ядвигочка, компания, где добывают золото. И очень много золота! Так что теперь твой Стаська не нуждается уже в гривеннике на пиво, а имеет собственную квартиру, целый дом, и лакея… Но мне нужна кастелянша, считать белье, варить прекрасный варшавский ксфе и улыбаться своими пухленькими губками моим добрым приятелям! Думается мне, что ты как нельзя лучше будешь исполнять эту роль. У тебя будет отдельная комната и все готовое, и рублей 50 в месяц жалованья. Но это еще не все! Здесь, в Сибири, ты, моя очаровательная кузина, можешь составить себе прекрасную партию. Мы выдадим тебя за какого-нибудь богатенького старичка, у которого золотые рудники и молодой управляющий… Но шутки в сторону. Обдумай серьезно мое предложение и немедленно телеграфируй ответ. Я переведу тебе денег на дорогу и покупку необходимых туалетов. В Варшаве это гораздо дешевле, чем здесь, в Томске».

Далее следовала подпись и временный адрес Гудовича. Вскоре он получил телеграфный ответ: «Я согласна. Жду денег. Ядвига».

Глава XXII

Прекрасная полька

Стоял конец февраля. Приближалась масленица. В эти дни дела игорного дома несколько поправились: молодой Вишняков, недавно сделавший новый заем, добрую часть его спустил на зеленом поле. Гудович ожидал скорого приезда кузины. В один из февральских вечеров им была получена телеграмма, извещавшая о скором прибытии желанной гостьи. Телеграмма была дана из Новониколаевска. По расчету Гудовича, панна Ядвига должна была приехать именно сегодня вечером с девятичасовым поездом. Станислав Андреевич, отдав распоряжение Семену приготовить чай и закуски ко времени своего возвращения, взял извозчика и поехал на вокзал…

Гудович прошелся по перрону, ожидая поезда, пристально всматривался в лица пассажиров, выходящих из вагона. До его слуха долетел знакомый женский голосок, подзывающий носильщика. Гудович повернулся. В дверях вагона второго класса стояла та, которую он искал — панна Ядвига. Это была молодая, очень красивая блондинка, элегантно и со вкусом одетая в темно-синий жакет, отделанный серым мехом. Модная шляпа из такого же меха прикрывала золотистые волосы. Через плечо у нее висела модная сумочка.

— Ну вот ты и приехала, кузиночка! — заговорил Гудович, подходя к ней.

Девушка обрадованно вскрикнула:

— Ах, это вы, пан Станислав!? Такая любезность с вашей стороны встретить меня… Я ужасно беспокоилась, что моя телеграмма не застанет вас, и мне придется одной ехать в город.

— Как вы изменились, однако, как похорошели! — вырвался у Гудовича возглас невольного восхищения перед красотою девушки.

Панна Ядвига со скромностью, может быть, несколько деланной, опустила свои пышные черные реснипы и покачала головой:

— План Станислав не разучился говорить комплименты, как я вижу!

— Я говорю сущую правду. Однако, сестричка, пойдемте, заберем ваши вещи… Эй, носильщик! Номер 11, поди сюда!

Соединенными усилиями двух носилыпиков при некоторой помощи со стороны самого Гудовича багаж прекрасной панны был погружен на извозчиков. Багаж этот состоял из двух больших ящиков с наклейками «Варшава — Томск», плетеной корзины и множества разных картонок, баульчиков и несессеров.

— Как у тебя много мелких вещей! — удивился Гудович, глядя на эти коробочки и картонки.

— Здесь у меня шляпы, зимняя и весенней модели.

По дороге к дому Гудович расспрашивал свою кузину о ее родных и о впечатлениях долгого пути. Как и следовало ожидать, Сибирь не показалась панне Япвиге такой ужасной, как это рисовало ей ее воображение. С сибирскими холодами она не могла еще познакомиться, так как двойные рамы теплого классного вагона не пропускали ни ветра, ни мороза. К тому же все неудобства пути для нее были незаметны благодаря любезному, если не сказать больше, участию и услужливой внимательности двух ехавших с ней офицеров.

Прелести томской культуры дали себя знать на первых же порах, едва они отъехали от вокзала. Бесчисленные ухабы, которыми была изрыта дорога, неприятно поразили молоденькую польку, привыкшую к удобному трамвайному сообщению. Ее порядочно-таки порастрясло, пока они добрались до квартиры Гудовича. Расторопный Семен быстро помог барышне раздеться и доложил, что самовар готов.

— Вот это хорошо, принесите его в столовую. Идем, Ядвига, я покажу тебе твою комнату.

Комната эта была налево от столовой. Стараниями Гудовича она была превращена в уютное комфортабельное гнездышко. Веселенькие голубые обои, мебель, обтянутая голубым репсом, мраморный умывальный столик, кровать с пружинным матрацем — все это очень понравилось Ядвиге. Ее тронула такая заботливая предупредительность ее двоюродного брата.

— Здесь очень мило, для кастелянши это слишком хорошая комната, — весело улыбнулась она. наклоняясь к большому круглому зеркалу, стоявшему на туалетном столике.

— Ну что же, я очень рад, если тебе понравилась комната. А теперь пойдем пить чай.

Панна Ягвига оказала должное внимание и разнообразным холодным закускам и бутылке подогретого лафита. Пока молодая девушка удовлетворяла свой аппетит, Станислав Андреевич молча любовался ею, размышляя о том впечатлении, которое произведет на его гостей красота панны Ядвиги. А она была действительно красива. В ней ярко выражался тип своеобразной польской красоты гордой и знающей себе цену. Прекрасно сложенная, с пышным бюстом и строго очерченными линиями молодого гибкого тела, эта девушка могла свести с ума многих. Цвет лица у нее был прекоасный, нежно-розовый, дивно гармонирующий с золотистыми волнами волос. Большие темные глаза девушки смотрели гордо и уверенно…

— Ты чертовски хороша собой, Ядвига… Скажи, у тебя не было еще любовника? — совершенно серьезным тоном спросил Станислав Андреевич.

Девушка отрицательно покачала головой.

— Ну, Стасик, ты знаешь, я не так-то глупа, чтобы заводить себе любовников. У меня будет или муж, или богатый содержатель, — так же серьезно и просто ответила она.

Чтобы понять этот тон, нужно знать оригинальные отношения, установившиеся между Гудовичем и его кузиной. Два года тому назад он проводил лето у своего друга в деревне. Ядвига, тогда еще учившаяся в гимназии и приехавшая к семье на каникулы, очень сдружилась с молодым человеком. Они часто и подолгу беседовали меж собой и делились своими планами на будущее. Холодный, беспринципный цинизм Гудовича нашел живой отклик в душе девушки, морально развращенной условиями современной среды. Ядвига совершенно открыто высказывала ему свои взгляды на жизнь, сводившиеся к такому же конечному выводу, какой был сделан и Гудовичем. Золото и наслаждения, блеск и разнообразие сытой и праздной жизни — вот о чем мечтала молоденькая полька. А циничные речи кузена, оправдывавшего такие стремления к личному счастью единственными разумными потребностями, окончательно убедили ее в своем праве брать от жизни все, что можно.

— Красота моя — мой капитал! — не раз говорила Ядвига в откровенных беседах с кузеном.

Поэтому вопрос о любовнике нисколько не удивил ее своей бесцеремонностью.

Глава XXIII

Пять тысяч рублей за любовь

После приезда панны Ядвиги акции игорного дома значительно поднялись. Появление очаровательной молодой женщины среди рыцарей грубого расчета, царящего под этой кровлей, производило выгодное впечатление, к которому стремился Загорский.

Первой жертвой современной Фрины был, как и следовало ожидать, молодой Вишняков. Нежные, томные глаза молодой польки, ее молодой голосок, так очаровательно напевающий песни варшавских кофеен, все это веяло неотразимым очарованием на грубого сына сибирских метелей и сибирского прогресса. Для того, чтобы рельефнее показать нашим читателям, как сильно было обаяние панны Ядвиги, введем их в гостиную квартиры Гудовича, полутемную от наступающих сумерек.

Панна Ядвига сидит на мягком турецком канапе, сложив под себя свои маленькие миниатюрные ножки, одетые в черные ажурные чулочки.

Вишняков заехал совершенно случайно, он ехал на ипподром, чтобы лично понаблюдать за тренировкой своего рысака. Гостеприимная квартира Гудовича была как раз на пути к ипподрому, и Вишняков, в своих постоянных посещениях конюшни, был не менее постоянным посетителем Гудовича. Он часто привозил с собой конфеты, предназначенные для панны Ядвиги, и не реже того, бутылки с хорошим коньяком, долженствовавшим развеселить как самого щедрого амфитриона, как и его товарищей. В описываемый нами вечер Вишняков, проезжая на ипподром, заехал к Гудовичу, подчиняясь отчасти привычке, отчасти непонятному магнетическому влиянию голубых глазок, которые даже и его грубую, привыкшую к азарту душу заставляли мечтать о чем-то чистом и хорошем.

— Вы скучаете, пан Викул, как я вижу? — протянула хорошенькая полька, лениво потягиваясь своим молодым горячим телом в сторону своего собеседника.

Вишняков только что оставил небольшую, но честную компанию, проводившую свои досуги в отдельном кабинете одной из первоклассных гостиниц города. В голове его шумело от вылитого вина и от опьяняющей близости красивого женского тела.

— Грех говорить вам, Ядвига Казимировна, что я скучаю. В обществе вашем каждая минута как бы все равно золотыми буквами написана на душе у меня.

Он предпринял слабую попытку обнять стан, соблазнительно гибкий стан панны Ядвиги.

— У пана Викула шаловливые руки! — улыбнулась она, кокетливо оправляя прическу, смятую грубым прикосновением Вишнякова.

— Эх, Ядвига Казимировна, выверните мое сердце наизнанку! Что там написано? Скажите?!

Его полупьяные глаза неподвижно остановились на маленьких ножках панны.

Ухаживание молодого сына миллионера приятно щекотало самолюбие бывшей приказчицы кофеен. Из обширного круга поклонников, окружающих ее, она обращала серьезное внимание только на Вишнякова.

— Если хочешь продать себя, так продавай выгоднее! — не раз говорил ей кузен.

Наиболее выгодным покупателем являлся Вишняков, поэтому наша прекрасная героиня отдавала ему особое предпочтение.

— Пан Викул смеется над бедной девушкой? Он не думает того, о чем говорит?..

Красивый изгиб стана и волнующая, пышная грудь девушки сулили много наслаждений тому, кто первый будет обладать ими.

Что-то сильное и жгучее ударило волной ослабевшего Вишнякова.

— Вот, Ядвига Казимировна, ежели мой батюшка в скором времени преставится, вот важно мы с вами погуляем!

Легкая, ироническая улыбка промелькнула по лицу девушки.

— Что говорит пан Викул! Если бы умер его отец? Как можно так говорить?!

Настала маленькая пауза… Сумерки сгущались и контуры женского тела становились малозаметными.

— Отчего вы, пан Викул, — тихо заговорила девушка, прикасаясь своей маленькой белой ручкой к мускулистой руке Вишнякова, — отчего вы не женаты?

На полупьяном, раскрасневшемся лице купчика проступило на минуту недоумение, а затем твердо отпечаталась решительность.

— Не желаю-с! Из нашего сословия жены не подобрать-с… Тятенька мой, к примеру сказать, в молодых годах женившись… тоже не по душам, выбирал… А потому — одна канитель-с.

Голубые глаза молодой варшавянки блеснули задорным огоньком.

— У пана Викула богатый отец, все девушки в Томске должны быть от него без ума… Что значит пану прожить тьсячу-две рублей… И к чему пану жениться?!

Еще раз молодая, выпуклая грудь девушки соблазнительно наклонилась в сторону собеседника. И потные, влажные ладони большой руки Вишнякова жадно и трепетно мяли бесстрастную холодную ручку панны.

— А ежели бы осчастливить, а? — совсем осоловелым взглядом уставился Вишняков.

Панна Ядвига рассмеялась холодным, сухим смешком…

— Много желает пан Викул! Много ли денег у пана в бумажнике? Но пустите, вы больно жмете мои руки…

Предприимчивость молодого купчика была впору остановлена холодной рассудительностью польки.

— Принцесса моя египетская, скажи, что ты хочешь? Озолочу! Отдал бы тебе половину капиталов отцовских, да власти нет… А как тебя ценить — не знаю!

— Пять тысяч рублей. — отчеканила девушка пристально глядя на купчика…

Глава XXIV

Накануне счастья

Крупная цифра, названная полькой, несколько ошеломила нашего влюбленного.

«Ишь ты, шельма, — подумал он. — Не мелко плаваешь, какую цифру назвала! Пять тысяч Рублев… Дорогая пташка, стало быть!».

Однако купеческое самолюбие заговорило в нем. С грубостью, свойственной пьяному саврасу, он потянулся к панне Ядвиге и, блестя возбужденно глазами, хрипло прошептал:

— Что ж? Это мы могим. Велико кушанье — пять тыщ рублев! Для такой красавицы, однако, и десять не жалко. Полюби только!

Неожиданное возвращение Гудовича положило конец этой нежной сцене.

— Что это вы в темноте сидите? — спросил он, заглядывая в гостиную.

Викул Семенович смущенно поднялся с дивана.

— А мы тут с вашей сестрицей приятным разговором увлеклись, — пробормотал он.

Как ни был пьян купеческий сынок, но возвращение брата очаровательной польки уменьшило его любовный пыл и заставило убраться восвояси. Панна Ядвига сделала Гудовичу знак не задерживать гостя. По уходе Вишнякова она передала происшедшее Станиславу Андреевичу. Тот выслушал ее, одобрительно покачал головой. При первых же словах кузины у него промелькнула мысль: воспользоваться чувственным увлечением молодого кутилы с наибольшей выгодой. Он не высказал, однако ж, своих намерений и только спросил:

— Он серьезно согласился дать тебе пять тысяч?

Ядвига пожала плечами.

— Еще бы не согласился! Разве моя красота не стоит этих денег? Я одно только могу подумать, что у него нет этой суммы.

— Пять тысяч рублей он, положим, найдет. Для единственного наследника такого денежного туза, как Вишняков, это не большие деньги. Тот же Шварц сумеет их достать, сдерет только с бедного юнца процентиков двадцать годовых… Суть-то не в том, мне кажется, данный случай можно использовать иначе… Ну, да мы об этом после поговорим.

План, который наметил Гудович для более успешной эксплуатации нашего купеческого сынка, был, собственно говоря, не сложен. Гудович рассчитывал главным образом на глупую трусливость Вишнякова и на его боязнь скандала…

Спустя неделю после описанного нами вечера, молодой наследник вишняковских капиталов еще с утра находился в сильнейшей ажитации и в нервном ожидании. Хлопот у него в этот день было множество. Сегодняшний вечер сулил ему море неизъяснимого блаженства. Вчера пана Ядвига дала ему положительный ответ. Они условились о часе свидания, и блаженный час, о котором так долго думал Вишняков, был близок. Сегодня к обеду Шварц обещался достать ему нужные деньги — пять тысяч рублей. В ожидании приезда этого ловкого комиссионера Вишняков расхаживал по своему богато убранному кабинету и то и дело смотрел на часы. Нетерпение его росло с каждой минутой.

— А вдруг этот проклятый Шварц не сумеет достать денег? Что я тогда буду делать? С какой рожей появлюсь на глаза панне Ядвиге?! Скандал! Позор! Впрочем, нет, как не достал? Ведь надо-то пять тысяч, а заемное письмо на семь с половиной приготовлено. Ведь это что же? Дневной грабеж? Ведь, кабы не такой случай, нечто согласился бы я на такой жидовский процент? Эх, иудово племя! Знают, когда человеку худо приходится, тут и жмут… Одначе, пока что не позвонить ли к Ипатычу?

Вишняков энергично нажал кнопку звонка…

— Дома тятенька? — спросил он у появившейся горничной.

— В магазин уехамши…

Вишняков прошел в кабинет отца, где помещался телефон, и нервно завертел ручку аппарата.

— Дзинь… Станция? Дайте Н-ские номера…

— Дзинь… Откуда говорят? А, хорошо. Попросите к телефону самого хозяина… А, кто спрашивает? Вишняков, скажите. Виш-ня-ков… Поняла? Ну, то-то…

Через несколько минут задребезжал ответный ззонок. Викул Семенович взял трубку.

— Кто говорит? А, это ты, Ипатыч. Вот что, дорогой мой, слушай хорошенько. Ноне вечером я у тебя буду… Вдвоем… Понимаешь? Оставь для меня номер. Который? Все равно, который. Если угловой с мягкой мебелью слободен, то лучше его… А ежели не слободен, так два рядом оставляй… Чтобы из стенки не слыхать было… Да настрочи своих горничных, чтобы чистоту в номерах навели… Пылинку замечу, в порошок сотру… Опосля ставь в счете, сколько хошь, только сумей нашему нраву потрафить. Да, скажи, чтобы в номерах деколоном надушили, да чтоб белье постельное чище снегу было… Холодных закусок, шампанского и фруктов я тебе пришлю. Остальное, что требуется, сам добавишь. Главное, на то напирай, чтобы сервировка не подгадила. Чтобы все на отличку было. Ну, ладно… Прощай. Часов около девяти жди.

Вишняков вернулся на свою половину. К его великой радости на диване сидел Шварц и, судя по горделивому виду последнего, явившийся «со щитом», а не «на щите».

— Достал?

— Достал, друг любезный! Только умаялся же я, как собака. Насилу уломал жида — на безденежье жалуется, давай вот, подписывай заемное письмо. — Шварц небрежно бросил своему ученику толстую пачку сторублевых ассигнаций за банковской бандеролью, с иголочки.

— Вот, брат, — продолжал он, суетливо расправляя вексельную бумагу, — для тебя стараюсь. Смотри, даже новых денег для тебя привез. Нарочно в банк заезжал, а то ростовщик дал всякой рухляди, рваных, засаленных бумажек. Таких, что хорошенькой барышне и показать стыдно. Спасибо, кассир знакомый обменил. Ты их духами немножко спрысни, совсем другой вид получится. Вроде как бы бонбоньерки конфекте от Бронислава в пять тысяч рублей. Хе-хе-хе!

— Спасибо, дорогой мой, удружил, — пробормотал Вишняков, подписывая обязательство на 7500 рублей.

Увы, легкомысленный любитель прекрасного пола и не подозревал даже, что такая дружеская предупредительность Шварца стоила слишком дорого.

— Ну, прощай покуда!

— Как прощай? А за комиссию ты мне забыл? Эх, любовь даже память у парня отшибла!

— Прости, брат, и верно, забыл, — схватился Вишняков за бумажник. — Тебе сколько? Пятьсот рублей?

— Чего ты еще спрашиваешь? Разве не знаешь? Ведь было же условлено, — сказал недовольным тоном Шварц.

— На вот, покуда, триста рублей, а остальные— подожди, на днях отдам, а теперича денег в обрез, еще нужно шампанского да фруктов закупать.

— Послушай ты, чудак! Хоть бы сказал своему приятелю в виде благодарности, для какой бабы тебе такая куча денег понадобилась? Признайся, ведь я угадал, опять женщина замешалась, а? — поинтересовался Шварц, небрежно опуская в карман заработанный куртаж.

Поясним нашим читателям, что Вишняков, верный своему обещанию хранить тайну, данному панне Ядвиге, ни слова не говорил Шварцу, для кого именно предназначались эти деньги.

— Не для бабы, а для королевны такой, что ни в сказке сказать, ни пером описать! — глупо, самодовольно улыбнулся Вишняков…

Глава XXV

В чаду страсти

Ровно в восемь часов вечера у ворот квартиры Рудовича остановились щегольские санки с медвежьей полостью. Приехал Вишняков. Он сам правил прекрасной рысистой лошадью, не раз бравшей призы на конском ипподроме. У них было условлено с панной Ядвигой, что он, Вишняков, заедет за ней и пригласит ее покататься, пользуясь хорошей санной дорогой. Оставив лошадь на попечение дворника, Вишняков прошел в квартиру Гудовича. Последнего в этот вечер, по словам панны Ядвиги, не должно было быть дома. Он в компании Загорского и других охотников уехал в подгорное таежное село на медвежью облаву. Бросив на руки расторопного Семена дорогое скунсовое пальто, молодой купчик поспешил в гостиную. Там его уже ждали. Навстречу ему шла сама хозяйка квартиры, очаровательная панна Ядвига.

— Вы аккуратны, пан Викул, — лукаво улыбнулась она, протягивая свою маленькую, изящную ручку, Вишняков взглянул на собеседницу и даже онемел от восторга:

— Панночка, царица моя! Красота неописуемая, — пробормотал он, жадно впиваясь в протянутую ручку.

Такой галантности, присущей польской нации, научила его панна Ядвига. Она была хороша сегодня как никогда. Стройное молодое тело девушки, обвитое черным шелком, походило на черный мрамор, вышедший из-под резца великого художника. Это черное, скромное, и вместе с тем изящное платье — лучшая модель аристократической мастерской Варшавы — было отделано нежно-голубым гипюром. Эта голубая отделка походила на море незабудок, из которого белела девственная грудь девушки. Шея, гибкая и гордая в своих царственных поворотах, была перехвачена черной бархатной ленточкой с золотым медальоном. Пышные, золотые волосы панны Ядвиги были собраны в модную прическу, тоже украшенную черным бархатным бантом. И вся она, соблазнительно прекрасная, с высокой, ровно и спокойно дышащей грудью, с нежным румянцем лица, с томным и загадочным выражением голубых глаз была похожа на молодую новобрачную, еще не изведавшую сладких чар любви, но уже предвидящую их и рвущуюся к ним.

— Я сдержал свое слово, теперь за вами дело, — восторженно прошептал Вишняков, любуясь красотой девушки.

Она насмотрела куда-то в сторону и деланно наивно спросила:

— А деньги?

— Вот они, королевна моя! Полностью все пять тысяч рублей, извольте пересчитать.

И Вишняков дрожащими руками, расстегнув борт своего сюртука, вынул конверт с приготовленными деньгами.

Панна Ядвига густо покраснела и, все еще смотря в сторону, наклонилась к Вишнякову и, на мгновение прижавшись к нему всем своим горячим соблазнительным телом, застенчиво прошептала:

— Дай…

Эта мгновенная близость любимой девушки и это ласковое, интимное обращение на «ты» совсем отняли рассудок у бедного парня. Он не заметил, как пакетик с деньгами перешел в руки польки. Огненный поцелуй обжег ему щеку. Зашуршали шелковые юбки, и панна, как вспугнутая птичка, бросилась из гостиной. Вишняков сделал движение вперед.

— Иду одеваться и сейчас же мы едем, — бросила ему панна Ядвига, скрываясь в свою комнату. Затем до слуха Вишнякова донесся металлический звук щелкнувшего замка: панна Ядвига прятала в шифоньерку свою добычу. Через несколько минут она вышла в гостиную к ожидавшему ее Викулу Семеновичу, уже готовая ехать кататься. Семен молча, с бесстрастным видом проводил свою госпожу и ее поклонника. Заперев за ними дверь, он иронически улыбнулся…

Быстро мчал кровный рысак, управляемый искусными руками Вишнякова, маленькие саночки, легонькие, как перышко. Панна Ядвига прятала лицо в муфту и прижималась к своему спутнику. Часто и сильно стучал снег, взрываемый копытами рысака, о переднюю гряду санок. Мчались навстречу нашей счастливой паронке вереницы огоньков вдоль улиц, и плыл в вышине неба мутный серп луны.

Наконец, санки остановились у подъезда Н-ских номеров. Едва успел затрещать властный звонок Викулы Семеновича, как парадная дверь, ведущая под эту гостеприимную кровлю, была широко раскрыта перед богатым и уважаемым посетителем. В коридоре, ярко освещенном по случаю приезда такого почетного гостя, как Вишняков, толпились две горничные, сам хозяин номеров и какой-то мальчишка в белом поварском колпаке.

— Все готово, Ипатыч? — строгим тоном спросил Вишняков.

— Помилуйте-с, Викул Семенович, все в лучшем виде приготовлено! Пожалуйте-с, ваш любимый номерок, угловой-с. Довольны останетесь.

Панна Ядвига, защитив лицо от взоров любопытных густой вуалью, быстро прошла по коридору следом за Вишняковым. Хозяин номеров, с выражением расторопной угодливости на мелко изношенном лице, распахнул перед Вишняковым дверь углового номера.

— Чего прикажете, Викул Семенович?

— Скажите ребятам, чтобы лошадь в конюшню убрали да попоной пусть закроют, там у меня в санках лежит.

Войдя в номер, Вишняков помог своей спутнице раздеться. На столе, покрытом белой скатертью, уже были расставлены в красивом порядке разнообразные холодные закуски и стояла ваза с фруктами. К электрической лампочке посреди потолка был прикреплен цветной бумажный абажур, и от этого комната тонула в мягком розовом полусвете…

— Здесь очень мило! — воскликнула панна Ядвига, осмотрев номер. Она подошла к зеркалу и, оправляя прическу, продолжала:

— Ах, пан Викул, я так боюсь… Мне так непривычно все это. Как только я могла решиться на такой шаг?!

…Молодой купчик восхищенно смотрел на очаровательную польку и, предвкушая сладость победы, купленной такой дорогой ценой, не знал, с чего ему начать… Было подано замороженное шампанское, и золотистая влага заискрилась в бокалах.

— За ваше здоровье, моя царица! — поклонился Вишняков. Эту галантную фразу он часто слышал от своего руководителя по морю житейскому — от Шварца.

Панна Ядвига блеснула своими жемчужными зубками и весело возразила:

— Боюсь, что этот вечер неблагоприятно скажется на моем здоровье.

Она сделала несколько глотков и отставила бокал. Вишняков подвинул свой стул поближе и, прикоснувшись к белой, пухлой ручке собеседницы, укоризненно покачал головой.

— Что это вы, Ядвига Казимировна? Нешто это порядок? Али моим угощением брезгуете? Выкушайте-с все, с морозу-то оно полезно.

Молодая девушка принуждена была повиноваться. Осушив бокал, панна Ядвига обратила свое внимание на вазу с фруктами и стала чистить апельсин. Вишняков не терял времени и, подкрепив себя двумя-тремя бокалами шампанского, приступил к решительным действиям. Атака была проведена им довольно безыскусно: делая попытку обнять панну Ядвигу, он нечаянно уронил ее недопитый бокал. Вино разлилось по скатерти и несколько капелек попало на платье девушки. Этим обстоятельством панна Ядвига не замедлила воспользоваться, чтобы отдалить роковую минуту развязки. Она вскочила со стула и, вынув свой надушенный платочек, принялась вытирать пятна.

— Ах, какой вы неловкий, пан Викул! Вы испортили мне костюм, я на вас сердита, — и она бросила на своего обожателя полусердитый, полу-дразнящий взгляд, от которого у Викуля Семеновича голова пошла кругом. Он бросился к девушке и, обхватив ее дрожащими руками, страстно прошептал:

— Что платье… Десять новых купим… Озолочу, полюби только!

Разгоряченное алкоголем дыхание Вишнякова обожгло открытую грудь девушки и заставило ее брезгливо поморщиться. Между течи, чужие, грубые руки грубо и властно обнимали ее стан, горячие, влажные губы опьяненного страстью человека покрывали ее грудь и лицо жадными поцелуями. Девушка, смятая этим натиском, чувствуя, что не в силах сопротивляться долее, слабо трепетала в объятиях купившего ее богача.

— Пан Викул! Ах, пан Викул! Пустите, вы больно жмете мне плечи! Ну зачем же так… так грубо… Пустите! Пощадите мой девичий стыд!

Но Вишняков совсем не был расположен выпустить свою добычу. Страсть и вино настолько опьянили его, что он не понимал слов девушки. Увлекая ее к дивану, он тяжело и прерывисто дышал, сжигаемый возбуждением. Сопротивление девушки озлобило его. Это был момент наивысшего напряжения страсти, когда в человеке властно и неудержимо поднимается животный инстинкт, когда близость молодого тела окончательно заглушает все человеческое… Чувствуя себя в полной безопасности в этом грязном притоне тайного порока, Вишняков не церемонился более. Он с такой силой сжал руки девушки, что она закричала от боли.

— Будет тебе, что ты кочевряжишься?! Деньги брать умела… Молчи…

Звать на помощь было бесполезно, и девушка понимала это..

Глава XXVI

Жертва шантажа

…В этот момент раздался сильный стук в дверь номера.

— Отворите!

Вишняков с проклятием выпустил девушку и злобно прорычал;

— Кой черт там лезет? Чего надо?

И, недоумевая, кто бы мог быть этот дерзкий, так некстати помешавший ему, Вишняков резко повернул ключ, широко распахнул дверь, и… замер от изумления, смешанного с испугом. Перед ним стоял Гудович. Из-за его плеча выглядывала испуганная фигура, видимо, растерявшегося хозяина. Гудович, как был в пальто и шапке, шагнул вперед и, войдя в номер, запер за собой дверь.

— Что вижу я?! — воскликнул он, устремляя свой гневный взор на затрепетавшего купчика. — Вы? Здесь? И с моей сестрой? Так, значит, предчувствие не обмануло меня? О, гнусный, подлый негодяй!

Появление Станислава Андреевича было так неожиданно, его натиск так стремителен, что Вишняков, совершенно потерявшись, не знал, что ему делать и что говорить. Он, еще красный от недавнего возбуждения, с мокрыми, растрепанными волосами, с мутным, блуждающим взглядом, стоял, тяжело дыша и ухватясь за спинку стула.

Панна Ядвига прекрасно разыграла роль оскорбленной невинности. Громко рыдая и ломая руки, она бросилась на колени перед братом:

— О, брат мой, клянусь, я невинна. Пусть небо покарает меня, если я знала, что произойдет! Ох, я завлечена обманом! Брат мой, брат! Спаси меня! Насилие и позор ожидали меня здесь! Отомсти за мою поруганную честь этому негодяю!

Такой оборот дела окончательно лишил Вишнякова всякой способности соображать что-либо. Он глупо и виновато хлопал глазами.

— Вот так влез в кашу, — вертелось в его растерянном уме. — Вот те и пять тысяч! Пропала теперь моя головушка! Засудят проклятые поляки.

Гудович запер дверь на ключ и, опустив ключ в карман, вплотную подошел к Вишнякову.

— А! — начал он срывающимся от бешенства голодом, — так вот как вы отплатили за мое гостеприимство, за хлеб-соль! Низкий и презренный негодяй! Ты воспользовался молодостью и неопытностью моей сестры! Этой чистой голубицы! Под личиной добродушия и рыцарской предупредительности ты таил в себе гнусные планы? Бедную, неопытную девушку, доверчивую, как дитя, он завез в этот грязный притон для того, чтобы обесчестить ее! Бог правосудный! Отчего я до сих пор не размозжил ему голову?

Выкрикнув заключительные слова. Гудович с театральным эффектом взмахнул правой рукой, точно готовясь поразить кинжалом коварного обольстителя своей сестры.

Всей предыдущей сцены и патетических фраз было больше чем достаточно для нашего перепуганного купчика. Он бессильно опустился на стул и торопливо бормотал, выдвигая вперед руки, точно защищаясь от удара:

— Что вы-с, что вы-с, Станислав Андреевич! Промежду нас ничего не было. С чего вы взяли!

— Молчите! — наступал на него Гудович, — ваше присутствие с моей сестрой здесь, в этом разбойничьем гнезде, ясно говорит о ваших планах… А этот разорванный лиф? А эти слезы бедной девушки? О! О! Я застрелю вас, как бешеную собаку!

— Да! Да! Убей этого негодяя, только кровь может смыть бесчестие. Иезус Мария! Укрепите руку моего брата! — стонала и металась панна Ядвига.

Вишняков совсем осунулся. По натуре своей блудливый, как кошка, и трусливый, как заяц, он не возражал, не защищался, не жалел об отданных деньгах и думал только о том, как бы ему выбраться подобру-поздорову. Ему даже и в голову не пришло, что все это не более как искусно разыгранная комедия, цель которой — наглый шантаж. Он, вдвое сильнее физически, чем его противник, тем не менее дрожал, как пойманный карманный воришка.

— Слушай, ты! — заговорил после некоторой паузы Станислав Андреевич, — я бы мог убить тебя сейчас, и человеческие законы не поставили бы мне это в вину, но я жалею твоего старика-отца. седины которого ты так опозорил своим бесчестным поступком. Я предлагаю тебе другой исход — ты должен жениться на ней, этой несчастной жертве твоих низменных страстей! Пусть ужасная драма, разыгравшаяся в этих стенах, останется между нами. Никто, слышишь ли ты? Никто не должен знать и даже подозревать о случившемся. Ты дашь свое имя несчастной девушке — это единственный исход, если ты только не хочешь смерти.

Гудович остановился и пристально посмотрел на свою жертву, наблюдая за впечатлением, произведенным последними словами.

— Станислав Андреевич! Родной мой! Да нешто мне тятенька позволит! Расказните меня на этом месте, а только невозможно это. Да он мне теперича и все волосья повыдергает, заикнись только я про женитьбу!

— Что-о? Так ты отказываешься? Ты хочешь увильнуть от меня? Но нет, это тебе не удастся! Слушай. — Гудович заговорил, тоэжественно отчеканивая каждое слово, — слушай! Здесь, перед лицом оскорбленной тобой девушки, моей сестры, перед лицом невидимо присутствующего здесь Бога, я говорю тебе: иного выбора нет: смерть или брак!

Лицо Гудовича побледнело от сильного внутреннего напряжения, на лбу выступили маленькие капельки пота, губы нервически подергивались. Он ставил на карту многое. Он сознавал, что играет в опасную игру. Крепко сложенный и мускулистый Ришняков мог бы переломить его, как лучинку, мог бы. наконец, позвать на помощь хозяина, других свидетелей и выяснить шантаж. Тогда прощай не только мечты о присвоении половины вишняковских капиталов, но и самому Гудовичу пришлось бы плохо. Но недаром этот ловкий авантюрист хорошо изучил мягкую и податливую натуру купеческого сынка, опасная ставка была им выиграна.

— Как же сразу, вдруг, — слабо протестовал Вишняков, в глубине души все-таки надеясь так или иначе отделаться от неприятных последствий своего увлечения. — Я-то по себе не прочь, да вот тятеньку как уломать? Сами, чай, знаете, какой он у меня. Вдруг-то его не обойдешь. А по моему расположению к сестрице вашей, так я даже с полной готовностью-с. Только они-то как же-с? Может, им не по нраву.

Панна Ядвига, молча сидевшая на диване и внимательно наблюдавшая за происходящим, гордо произнесла:

— Мне выбирать нельзя. Вы обесчестили меня.

— Так, значит, вы согласны? — уже спокойным тоном произнес Гудович. — Вы назовете ее своей женой?

— Соглашаюсь, чего уж тут! — с отчаяньем махнул рукой Вишняков.

— В таком случае подпишите этот документ.

Гудович разложил вексельный бланк и протянул Вишнякову механическое перо с запасными чернилами, предусмотрительно захваченное им на этот случай.

— Что это такое? — отпрянул Викул Семенович.

— Вексель на пятьдесят тысяч рублей, — спокойно ответил Гудович. — Но не бойтесь — это пустая формальность, это только гарантия, что вы сдержите слово.

— Да нешто вы так мне не верите?

Гудович рассмеялся сардоническим смехом.

— Ха! Ха! Ха! Он говорит мне о своем слове! Человек, который так нагло и подло воспользовался моим доверием! Обманул беззащитную девушку, и этот человек еще толкует о честности! Нет, дорогой мой, на слово ваше не надеюсь. Вы подпишете этот документ, или…

Глаза Гудовича блеснули недобрым огоньком.

— Была не была, — подумал Вишняков, берясь за перо, — нешто мне впервой векселя-то подписывать. Авось, тятеньких капиталов хватит.

— Стойте, — прервал его Гудович, — и подпишитесь за своего отца. Пишите: Семен Назарович Вишняков, купец первой гильдии. Пишите, вам говорят!

— Как за отца? Ведь это же подлог! — испуганно посмотрел Вишняков на своего мучителя.

— Вы должны это написать…

— Не могу-с. Как хотите. Да за эдакую подпись и каторги понюхаешь. Да что вы-с! Неужто ли я не понимаю.

Наступило молчание.

И вдруг… по красному, измятому лицу напуганного парня поползла гримаса ужаса. Гудович, еще более бледный, чем был, медленно, не отрывая глаз от растерянного взора Викула Семеновича, вынул из кармана револьвер.

…Тихо стало в комнате, так тихо, что был слышен стук сердца из-под плотно застегнутого сюртука Вишнякова.

— Подписывайте, иначе — смерть!

И глупая жертва ловкого шантажиста послушно выполнила требуемое.

— Теперь он наш, — подумал Гудович, пряча роковой документ.

Глава XXVII

На блинах у Огнева

Петр Васильевич Огнев на масленой неделе устраивал у себя блины. Его целью было познакомить мистера Бальфура, недавно приехавшего в Томск, с остальными пайщиками Сибирско-Британской Компании. К двенадцати часам дня Петр Васильевич в наглухо застегнутом черном сюртуке, тщательно выбритый и надушенный, вошел в кабинет, где предполагался Завтрак. Стол был накрыт на пятнадцать приборов, по числу предполагающихся гостей. Внушительная батарея бутылок и ряд тарелок с разнообразными закусками свидетельствовали о широком гостеприимстве Огнева. Директор Сибирско-Британской Компании был не прочь пустить пыль в глаза, а тем более в исключительном случае, таком как чествование крупного пайщика, представителя английских капиталов. Недаром главный шеф кухни, французский. кулинар, совместно с самим хозяином гостиницы и Петром Васильевичем целых три часа обсуждали меню завтрака. Кроме блинов предполагалась уха из аршинных стерлядей, заливной осетр и многое другое, так что завтрак, по обилию и разнообразию блюд, мог бы сравниться с хорошим обедом. Главное, о чем хлопотал Огнев — были вина.

— Уж вы, Иван Гаврилович, — озабоченно говорил он хозяину, — насчет напитков озаботьтесь, Потому как, сами знаете, гость мой — человек заграничный, англичанин, и выпить не дурак. Коньяк поставьте самый наилучший — англичане его хлещут стаканами и толк в нем знают.

Расторопный, бывалый шеф успокоил самолюбивого амфитриона.

— Помилуйте-с, уж не извольте беспокоиться. И блюда английской кухни, ежели желаете, поставим. Опять же и портер — все будет как следует. Коньяк будет мартелевский, девятирублевый. Подадим ром, горячую воду и все, что нужно для грога.

— Ну, уж постарайтесь!

Уверения шефа, что все будет приготовлено на славу, не оказались лживыми. И кухня, и сервировка были под стать лучшему столичному ресторану. Огнев с заботливым видом осмотрел убранство стола, для чего-то понюхал даже розовую жирную семгу и одобрительно чмокнул губами. Закуски все были самого лучшего качества. Лучшее, что только можно было найти в гастрономических запасах гостиницы, — все красовалось на столе.

— Это что такое? — ткнул пальцем Огнев в одну из открытых жестянок.

— Это-с, кабачки фаршированные на водке-с, — торопливо объяснил лакей, взмахивая салфеткой.

Один за другим стали собираться гости, приглашенные к завтраку. Первым пришел Гудович. Явился Загорский, одетый, как всегда, с тем изысканным вкусом, который отличает людей аристократического происхождения. Пришли Раменский и Шанкевич, последний был в своей неизменной поддевке и пришел уж вполпьяна, далее в дверь кабинета просунулась нелепая физиономия Дубинина, явившегося во фраке и перчатках, что было, по его мнению, необходимо для участия в торжественном завтраке с английским миллионером. Вместо обычных орденов фрак Дубинина был украшен какой-то фантастической розеткой ярко-зеленого цвета. Войдя в кабинет, он широко расставил ноги и, не глядя ни на кого, процедил сквозь зубы:

— Э… Э… надеюсь, я не опоздал?

Его поза была настолько смешна, что присутствующие не удержались от улыбок. Шанкевич, бывший, как мы уже говорили, несколько навеселе, оказался экспансивнее других и громко рассмеялся, поднимаясь навстречу Дубинину.

— Что это вы, сударь мой, английского лорда из себя корчите? А? Ну и шут гороховый! Фрак на себя напялил! В перчатки вырядился! А это что такое? — и Шанкевич бесцеремонно ткнул пальцем в таинственную розетку.

Дубинин презрительно скосил глаза на него и, подвигаясь вперед, резко и с достоинством отчеканил:

— Вы, господин Шанкевич, забываться изволите и понапрасну тычете пальцами. Фрак, ежели вы желаете знать, в светском обществе принят, а посему нет ничего удивительного, что я являюсь в светском костюме с целью быть достойным собравшегося здесь общества и нашего английского компаньона.

Огнев, как радушный хозяин, поспешил замять неприятный разговор и, отвечая на крепкое, на английский манер, рукопожатие Дубинина, вставил:

— А что-то долгонько, однако, нет нашего мистера Бальфура. Сейчас уж четверть первого. Я предложил бы, господа, гостям выпить пока что по рюмочке.

Загорский отозвал в сторону Петра Васильевича и вполголоса заметил ему:

— Неудобно, дорогой мой, нужно подождать англичанина. Черт его знает, еще обидится, пожалуй.

Надо пояснить нашим читателям, что Сергей Николаевич Загорский до описываемого нами завтрака был уже довольно крупным пайщиком Сибирско-Британской Компании и принимал самое живейшее участие в ее делах, являясь правой рукой и помощником самого Огнева. Последний же, отдавая должное недюжинному уму и деловой предприимчивости Загорского, соединенными со светским тактом и умением подчинять себе людей, охотно слушался его советов и почти всегда соглашался с ним. Так было и на этот раз.

— А что ж, господа, без знаменитого гостям в честь которого я, как директор-распорядитель нашей компании, устраиваю завтрак, пожалуй, и неудобно.

— Так что ж, подождем, над нами не каплет, — ответили гости.

Один только Шанкевич, уже прицелившийся было выпить, неодобрительно крякнул:

— Черти бы побрали вашего англичанина! Самое теперь время по коньячку пройтись, адмиральский час.

В этот момент появившийся лакей торжественно доложил:

— Мистер Бальфур и ихний секретарь просят позволения войти.

— Проси! Проси! — заторопился Огнев, оправляя свой костюм.

Мистер Эдуард Бальфур — рослый, плечистый англичанин, вошел в сопровождении своего личного секретаря и переводчика и молча раскланялся с присутствующими. Оба англичанина были в черных сюртуках и светских галстуках. После обмена обычными приветствиями почетного гостя усадили за стол, и хозяин пиршества поспешил провозгласить тост за здоровие «высокоуважаемого сочлена Сибирско-Британской Компании».

Мистер Бальфур разговаривал на своем родном языке, внимательно наблюдая своих собеседников. Цель его настоящей поездки в Томск состояла в более детальном ознакомлении с зимними разведками компании. С начала весны, как мы говорили уже. предполагалось поставить экскаватор (землечерпательную машину) на одном из новых приисков компании. Необходимы были новые затраты, и Петр Васильевич Огнев сильно надеялся на помощь английских капиталистов.

Личный приезд мистера Бальфура являлся результатом переговоров, завязанных им с Лондоном. В интересах Огнева было заручиться доверием английского богача, являвшегося к тому же представителем одного из крупных металлургических трестов. Особенным вниманием гостя завладел, как и следовало ожидать, Сергей Николаевич Загорский. Он на прекрасном французском языке расспрашивал мистера Бальфура о его сибирских впечатлениях, мило шутил, провозглашал тосты за здоровье своих зарубежных друзей, одним слоном, был на высоте положения. Все присутствующие не отставали друг перед другом в выпивке, и от этого атмосфера становилась непринужденной и дружеской. Англичанин оказал должное внимание поданным блинам и особенно похвалил прекрасную зернистую икру.

— Вы. русские, умеете поесть, — заметил он, протягивая свою тарелку за второй порцией горячей, дымящейся ухи.

— И еще более — выпить, — иронически улыбнулся Станислав Андреевич, показывая глазами на утке порядочно захмелевшего Шанкевича.

— Англичане тоже мастера выпить, — неожиданно вырвалось у Дубинина.

Он выпил несколько рюмок английской горькой и джина, выбирая эти напитки из желания обнаружить свои симпатии ко всему английскому. Неуместно сорвавшаяся фраза, к счастью, осталась незамеченной, и Дубинин, желая поправиться, решил, что наступил момент сказать несколько теплых, прочувственных слов по адресу мистера Бальфура. Торжественность момента подчеркивалась тем обстоятельством, что как раз в это время на столе появился громадный сочный бифштекс, лучшее блюдо английской кухни, и какой-то томатный соус. Были поданы также глиняные кувшинчики с элем, и когда стаканы были наполнены, мистер Бальфур поднялся со своего места:

— Здесь, в далекой Сибири, мне приятно пить напиток моей родины, столь любезно предлагаемый сибирским радушием…

Петр Васильевич, также выпрямившись во весь рост, вежливо слушал англичанина, изображая своей особой самое благородное внимание. Что бы сказал далее мистер Бальфур, так и осталось тайной, ибо его перебил не утерпевший Дубинин.

— Милостивые государи, — заговорил он, весь красный от внутреннего волнения, — в этот, можно сказать, столь важный момент нашего сближения на почве научных истин…

— Как это научных истин? — недоумевающе спросил, уставившись на оратора своим осоловелым взглядом, Шанкевич.

— Очень просто-с, в смысле новейших машин-с, — сердито отрезал Дубинин.

— Позвольте, господа, не перебивайте оратора, — заступился Загорский, внутренне досадуя на нелепую речь доморощенного Цицерона.

Сэр Бальфур, прерванный на полуслове, густо покраснел и поспешил сделать несколько глотков из своего стакана.

— …На почве научных истин, — упрямо повторил Дубинин (речь у него была заучена, но теперь, сбитый с толку замечаниями Шанкевича, он начинал путаться). — Всякое культурное начинание приятно нам, ежели оно полезно… Англия всегда шла впереди… Изобретения, прогресс, и вообще, механика…

— Да будет тебе канитель-то тянуть, — уже совсем пьяно воскликнул Шанкевич, пытаясь раскурить потухшую сигарету.

— …А потому предлагаю выпить за представителя английской промышленности и дружественной нам нации, — твердо, по заученному, закончил свой спич Дубинин и, наклонясь через стол к Шанкевичу, злобно прошептал:

— Вы, господин Шанкевич, невежда и осел, и ежели бы мы сегодня не на такой деликатности время проводили, то быть бы вам от меня битым. Так-то-с!

— Ну, полноте, господа! Что это? — вмешался хозяин.

Его не на шутку шокировала эта сцена.

Англичане, будучи более трезвыми, чем остальные присутствующие, с любопытством наблюдали начинающуюся ссору…

В это время за дверями кабинета послышался какой-то шум: кто-то ломился в дверь, Но его не пускали.

— Нельзя-с, как можно-с без доклада! Позвольте-с! — раздавались протестующие голоса лакеев.

Глава XXVIII

Таежный волк

— Что?! Какие там доклады?! Мне Петьку Огнева нужно!

— Что это там за шум? Кто там кричит? — удивленно посмотрел на Огнева Загорский.

Дверь кабинета распахнулась, и ввалилась новая фигура. Это был мужчина высокого роста и могучего телосложения. Темно-синяя суконная поддевка облегала его крепкие члены. Бархатные шаровары были заправлены в высокие лакированные сапоги. Красная шелковая рубашка, перехваченная серебряным наборным поясом, красиво оттеняла смуглое, замечательно выразительное и подвижное лицо вошедшего. Трудно было определить его года. В густых, слегка вьющихся волосах кое-где белели серебряные нити. В углу, около глаз, пестрели морщинки, но общее выражение лица было открытое и юношески смелое. Молодой, веселый задор и легкая ирония подгулявшего человека светились во взгляде незнакомца. Он остановился около дверей и, пока улеглось движение, вызванное его приходом, молча и насмешливо улыбался.

— Простите, господа честные, — прервал, наконец, он неловкое молчание, — Простите, что так, попросту, без доклада, вошел к вам.

Голос у него был приятный, грудной, певучего тембра. В манере выговаривать слова сказывался лихой песенник, большой охотник покалякать в дружеской компании, и вообще — парень-рубаха.

Огнев узнал неожиданного посетителя, строго посмотрел на него и сердито возвысил тон:

— Чего ты ломишься, как оглашенный? Ежели дело ко мне имеешь, то мог бы в номер прийти, а здесь мы по частному случаю и о делах разговаривать некогда. Экий ты, брат, волк таежный, никакой образованности нет, — досадливо закончил Огнев, ища глазами лакея, чтобы сделать выговор за допущение незваного гостя.

— Стой, брат Петька! Погоди ругаться! Дай сказать, как дело было, — весело и оживленно заговорил незнакомец, подходя вплотную к столу. — Да давай, поздороваемся, что ли! Али важным барином стал? В сюртуке и при манишке ходишь! Как же, директор Сибирско-Британской Компании. Ах ты, шут гороховый!

— Однако что же это такое? Это слишком бесцеремонно, — возмутился Гудович.

— Извините, господа, — добродушно улыбнулся вошедший, — не обессудьте на простом слове. Позвольте познакомиться — Савелий Петров Бесшумных! Таежный волк, как верно изволил сказать господин директор, приискатель по всей форме, душа нараспашку. Только вчерась из своих палестин в сибирскую столицу прибыл и первым делом по святым местам с поклоном пошел… Я здесь в ресторации услышал, что старинный мой друг и благоприятель — Петр Васильевич Огнев — со своими товарищами блины изволит кушать. Дай, думаю, зайду. Авось, и для меня, старого забулдыги, чарка водки найдется.

Говоря это, непрошеный гость обошел вокруг стола и по очереди обменялся рукопожатиями с присутствующими.

— Ну, что ж. Садись, коли уж пришел! — пригласил его Огнев, однако далеко не любезным тоном.

Мистер Бальфур, с любопытством смотревший на оригинальную фигуру неожиданного посетителя, вполголоса спросил своего переводчика:

— Это, вероятно, тоже один из пайщиков?

Вопрос был предложен на английском языке, но Огнев инстинктивно угадал, о чем идет речь.

— Мистер Бальфур, надеюсь, извинит бесцеремонный приход моего приятеля. Человек он таежный и с городскими приличиями мало знаком…

Бесшумных, все время весело улыбавшийся, непринужденным движением взял стул и уселся с таким самоуверенным видом, как будто встретил здесь самый радушный прием.

— Ну, брат Петька! — заговорил он, обращаясь к Огневу. — Ежели бы ты знал, каких я новостей привез, прямо ахнул бы от удивления. Ну, да ладно, об этом потом. А теперь давай выпьем на радостном свидании! — И таежный волк протянул руку к первой попавшейся бутылке.

— Постой, — удержал его Петр Васильевич. — это вино слабое — лафит, тебе не по вкусу придется. Ты ведь, я знаю, покрепче любишь. Держи рюмку, я тебе коньяку налью.

— Ха! Ха! Ха! — рассмеялся приискатель. — Это ты правильно. Савка Бесшумных спирт гольем дует, а лафит что! Чуть было не ошибся бутылкой. Ну, будь здоров! С Масленицей!

И он с наслаждением опрокинул лафитный стаканчик дорогого заграничного коньяку, покрутил головой и одобрительно крякнул:

— Хорош коньяк! Так по всем суставам и ударило!

— Да за каким лешим тебя сюда принесло в Томск? — поинтересовался Огнев.

— Э, брат, дело большое есть. Такое дело, что не токмо в Томск, и в Питер поехал бы… Компаньона искать приехал.

— Заявки желаете продать? — вставил Раменский.

— Продать? Ну, нет, господин хороший, не продать! Савке Бесшумных, пьянице непутному, гулевану таежному, Бог счастья послал, так уж он его продавать не станет. Не-ет, не станет, да и капиталов у томского купечества таких не найдется, чтобы мою заявку купить, — беспечно заключил Бесшумных, оглядывая собеседников смеющимися глазами.

— Будет тебе хвастать, эко ботало осиново! — пренебрежительно заметил Огнев, занятый в это время наполнением бокалов золотистой влагой замороженного шампанского.

— Господа, прошу! — указал он рукой на вино, — холодненького.

Загорский слегка постучал ножом о тарелку и, привлекая всеобщее внимание, начал:

— Господа, я позволю себе сказать несколько слов приветствия по адресу нашего многоуважаемого гостя, сэра Эдуарда Бальфура.

Он сделал небольшую паузу и, когда в кабинете воцарилась торжественная тишина, продолжал:

— Господа, все собравшиеся здесь — пайщики Сибирско-Британской Компании во главе с директором-учредителем ее, достопочтенным Петром Васильевичем Огневым (легкий поклон в сторону последнего)…Все мы должны гордиться такой высокой честью, которую оказал нам мистер Бальфур, согласившись разделить наш скромный завтрак. Его благосклонное присутствие здесь, его дружеские, внимательные речи служат нам прочным залогом, что и в будущем наша, ныне окрепшая связь не порвется. Он, наш чужеземный гость, принес нам из своей далекой родины опыт и знание технического прогресса и смелый дух английской предприимчивости…

…Господа, я буду беспристрастен! Мы, сибирские горнопромышленники, к стыду своему, должны сознаться в нашей отсталости и рутинности! В нас нет духа инициативы, мы равнодушно попираем ногами неисчислимые отечественные богатства. Для того, чтобы вызвать к жизни доселе еще дремлющие силы молодой, девственной страны, какой является Сибирь, необходимо насадить в ней самую широкую промышленную деятельность. Чтобы не утомлять ваше внимание, я укажу на тот непреложный факт нашего неумения взяться за дело, который хорошо, господа, известен нам всем. Я говорю о нашей золотопромышленности. Сколько еще не исследованных горных богатств таится в недрах Сибири и так мало сделано нами в смысле разумной эксплуатации этих богатств. Пятьдесят лет тому назад наши отцы, наши деды извлекали из золотых россыпей колоссальные барыши, гребли, что называется, золото лопатой. Богатейшие россыпи разрабатывались ими настолько безрасчетно и так неумело, что даже и теперь старые галочные отвалы, старые эфеля могут служить источником выгодной эксплуатации. Пятнадцать лет тому назад в Сибири впервые стали разрабатываться рудные месторождения золота, а теперь сибирская золотопромышленность переживает тяжелую годину затишья. Колоссальные богатства, легко дававшиеся, исчерпаны, а взяться за дело, хотя и могущее дать хороший дивиденд, но требующее значительных затрат и смелой инициативы, мы не хотим. Вот почему я в особенности и с огромным удовольствием приветствую в лице сэра Эдуарда Бальфура наших английских друзей, смело идущих нам на помощь, вот почему я провозглашаю свой тост в честь старой Англии, в честь одного из лучших сынов ее — нашего уважаемого гостя!

Громкое, раскатистое «Ура» покрыло речь Загорского, задвигались стулья, зазвенело стекло бокалов. Мистер Бадьфур, чокаясь с присутствующими, односложно благодарил всех и крепко жал потные, горячие руки подгулявших пайщиков.

Савелий Петрович Бесшумных, которому очень понравилось красноречие Загорского, хотя многого из его речи он и не понял, быстро сорвался со своего места и с бокалом в руке подошел к Сергею Николаевичу.

— Эх, миляга! Больно хорошо ты сказал! Верно, что ногами попираем! Выпьем, брат! Эй, прислуживающий! Волоки дюжину шампанского. Али мы лыком шиты? Докажу по-нашему, по-сибирски! Сыпь, гуляй, пусть англичанин восчувствует!

Глава XXIX

Легенда о золотом ключе

Загорский снисходительно улыбнулся на эту шумную выходку экспансивного сибиряка.

— С чего это вы так раскутились? — спросил он.

— Эх, батя мой, плохо ты знаешь Савку Бесшумных! Спроси-ка вот своего директора, он тебе скажет, какие мы с ним коленца в молодые годы выкидывали, небу жарко!

— Погоди, Савелий, успеешь своим шампанским после распорядиться, — сделал недовольный жест Огнев, — садись пей.

Бесшумных подошел к своему старому приятелю и, опустив тяжелую руку ему на плечо, заставил последнего поморщиться от боли.

— Эх, у тебя лапа-то медвежья, пусти!

Савелий Петрович тряхнул головой и с каким-то диким восторгом заговорил:

— Зазнался ты, Петька! Важная птица, подумаешь — директор компании! Да знаешь ли ты, что я тебя со всей твоей компанией продам и выкуплю?! Ты, брат, не смотри, что Савка Бесшумных конюхом одет да по-ученому говорить не умеют. Шалишь, брат! Прошло то время, когда я к тебе на поклоны ездил да по пуду солонины у тебя Христом Богом вымаливал, прошло-о! Нас теперь голыми руками не бери-и!

— Что с тобой? Белены объелся? — отшатнулся от него Огнев.

— Петька, какие ты слова выговариваешь? Господа честные, верьте мне, от чистого сердца пришел, от чистого сердца угостить желаю. А то «белены», я те покажу, какая белена!

С этими словами Бесшумных сунул свою руку в карман широких шаровар и вынул небольшой замшевый мешочек.

— Вот она, белена-то где! Вот, смотрите все!

Он высыпал из мешочка на стол несколько кусков золотой руды, вернее, несколько кусков золота, настолько была богата эта руда. И вызывающе посмотрел на окружающих.

— Вот вам моя белена-то, какова?! Смотрите, люди добрые, и дивитесь! Видали вы где-нибудь богачество?

Образцы руды были на самом деле необыкновен. но богаты и напоминали скорее самородки, чем обломки золотосодержащей жилы. Волшебный блеск золота, казалось, моментально отрезвил всех и приковал их внимание к мужественной фигуре владельца этого золота. Огнев взял в руки один из образчиков руды, долго смотрел на него, покачивая головой, и, наконец, промолвил:

— Да-а, действительно! Ни в одной самой богатой жиле на Богом дарованном Иваницкого я не видел.

Раменский, даже побледневший от волнения, жадно ощупывал образцы.

— Ведь это что же? — говорил он, — ведь это, если такой руды в жиле хоть двухвершковый прослоек будет, так и то — богатство неслыханное.

— Двухвершковый прослоек?! — подхватил Бесшумных, — нет, батенька мой, жилка моя мощностью с поларшина, сажен этак на восемьдесят я ее проследил, как змейка в граните вьется, а золото везде сплошь одно, вот как в этих пробах. Ниже по ключу я еще нашел выход. Мощностью аршина два жила будет, золотом победнее, фунтика этак на полтора со ста пудов. Как вам, голуби мои, это нравится?

И Бесшумных, молодцевато подбоченившись, посмотрел на окружающих. Эффект его последних слов не поддается описанию: все просто даже рты разинули.

— Да где же ты, Савелий Петрович, такое богатство открыл? — тихо и подавленно спросил Огнев, не отрывая глаз от заманчиво блестящих кусочков руды.

— А там, брат Петька, где и мы с тобой, и отцы наши, и деды, пожалуй, искали, да только найти не могли. В заколдованном ключе, вот где!

— Будет тебе басни-то рассказывать! — недоверчиво посмотрел на него Огнев.

— Чего басни! Верно говорю — не нанялся тебе врать-то.

Тон его дышал искренностью — сомневаться далее было глупо.

— Да как же ты нашел? Разыскал-то как?

— А вот слушай, Петр Васильевич, и, вы, господа честные, слушайте: расскажу вам все как было. Может, из вас кто и не слыхал про этот золотой ключ?

— Признаюсь, я в первый раз слышу. Что это — легенда? — подвинулся к рассказчику Загорский.

— Не знаю, как вы там это назовете, а вот слушайте. В нашей Минусинской тайге недавно такой слух шел.

— Да промочи горло-то, Савелий Петрович, — предложил рассказчику Огнев, наливая стакан шампанского.

— И то дело, ну, будь здоров!… Так вот, говорю, слух такой шел, что где-то, не то по Абакану, не то по Тубылу, не то по Усу — ключ есть такой — золото прямо руками бери. Прямо так в русле и светился. Страшное богатство! Сказывали, что лет тридцать тому назад какой-то доверенный с приисковой партией ненароком этот ключ нашел. Обыкновенное дело, остановился разведкой. А чего уж тут разведывать, коли золото само от земли лезет. Увидал доверенный такое богатство, да и запало ему темное на ум. Чтоб, значит, от хозяина своего скрыть и ни с кем не поделиться, Подпоил он своих рабочих, человек шесть их, сказывают, было, да как напились и как спать завалились, поотрубал он им башки. Вот оно какое дело-то вышло. Нуте-с, подобравши своих ребят, доверенный наш домой поехал. Место — ключик этот — на ленту обозначил, засеки по деревьям сделал, чтобы в случае ежели партию вести, так не заблудиться. Сказывают, путался он по тайге, пока до жилого места добрался, недели две. Лошадь пала, сухари вышли, замотался парень. Первым делом, значит, в город направился, хлопотать о свидетельстве на золотопромышленность начал… А в те времена на этот счет строго было. Пока он выхлопатывал, да пока что — зима наступила. Сунулся было со своей партией по зимнему пути на лыжах — ничего не смог найти. Память у него, что ли, отшибло, или так уж Божье соизволенье было, только нет ключа, да и шабаш! По тайге-то шляючись, зимним временем застудился. Воротившись домой — занедужил и в ту же зиму помер. Не пошло, значит, впрок найденное богатство, зря только души загубил. Предъясняют так, что будто перед смертью он все это происшествие жене обсказал, ну а с того и пошел слух. И сколько, братец ты мой, этот самый ключ искали, никто ничего найти не может. Одно слово — заколдованный.

— Постой, — перебил рассказчика Огнев, — да ты-то каким манером на этот ключ натолкнулся?

Бесшумных самодовольно улыбнулся, хлебнул шампанского и, отерев усы, рассмеялся.

— Э, брат, какой ты прыткий! Держи карман шире, так тебе и сказал! Нет, Петр Васильевич, лиха беда найти было, а уж теперь я своего счастья из рук не выпущу, будьте благонадежны! Сюда, значит, в Томск, я приехал, чтобы компаньона себе хорошего подыскать, одному мне на это не подняться — ты ведь достатки мои знаешь.

…Казармы, то да се. А у меня в одном кармане — вошь на аркане, а в другом — блоха на цепи, поневоле к чужому дяде за деньгами пойдешь.

— Послушайте, многоуважаемый! — отодвинул свой стул Загорский, — да к чему вам искать-то, скажите только слово, и средства Сибирско-Британской Компании к вашим услугам! Мы охотно примем вас в число пайщиков, и, разумеется, наша компания сумеет повести эксплуатацию рудника вполне разумно и…

— Средства Сибирско-Британской Компании! Ха! Ха! Ха! Шутник же ты, миляга, как я на тебя посмотрю! Да ведь у вас, как и у меня, — здесь то пусто, да и тут-то не густо! — Бесшумных выразительно хлопнул себя по карманам. — Нет господа, компаньона мне надо денежного, такого, чтобы миллион чистоганом на стол выложил. Вот, дескать, Савелий Петрович, тебе за твое открытие, а там будем работать с тобой пополам, барыш и прибыль наша — поровну.

— Миллион! Что вы, почтеннейший, что вы! — встрепенулся Шанкевич. У него даже под ложечкой засосало от такой колоссальной цифры.

— А ты как думал? — отрезал ему Бесшумных, — да там, в моем ключе золото, чай, не на один десяток миллионов лежит! Вот как!

Загорский встал, подошел к счастливому обладателю таинственного Эльдорадо и вполне откровенным тоном произнес:

— Поздравляю вас, многоуважаемый, и вполне понимаю ваше желание угостить нас шампанским. Только уж одной дюжиной вы не отделаетесь, нет! Ведь вы теперь первый богач в мире.

— Голуби мои! — воскликнул Бесшумных, — да пейте в мою голову, пейте, сколько влезет! Эй, прислуживающий! Две дюжины шампанского!

Загорский и Гудович обменялись многозначительными взглядами.

Кутеж начал принимать крупные размеры.

Глава XXIX

В трактире Соломина

Вечером в тот же день, когда Петр Васильевич устраивал званые блины, на противоположном конце города в ресторане второго разряда, принадлежащем некоему Соломину, царило праздничное оживление. Обе комнаты заведения были полны народа. Публика — все, что называется, средняя, без больших капиталов в кармане: мелкие приказчики, мастеровые, управские писцы. Смешанный гул голосов, резкое щелканье биллиардных шаров, хлопанье раскупориваемых пивных бутылок — все это составляло своеобразную музыку, несомненно приятную для хозяйского уха. Торговля шла на славу. То и дело с разных концов заведения раздавались требования.

— Порцию блинов с икоркой да графинчик!

— Блинов на четверых!

— Дай-ка ты мне, мил человек, блинов десятка полтора.

— Человек! Пол дюжины пива!

— Графинчик с закуской!

Трое расторопных официантов в белых передниках сновали как угорелые из одного конца трактира в другой, еле успевая удовлетворять посетителей. Бедняги совсем с ног сбились. С самого раннего утра привалила публика, а к вечеру еще гуще стало. В тот момент, когда мы поднимаем эанавес над этим желанным пристанищем алчущих, двери трактира впустили новых гостей. Ввалилась какая-то большая, сильно подгулявшая кампания, по-видимому, зажиточные мещане-домовладельцы. Они приехали на двух тройках с бубенчиками и пестрыми коврами в кошевках. Оставив лошадей под присмотром дворника, мещане, не снимая верхнего платья, расположились на двух столиках, сдвинутых вместе, в первой комнате трактира. Они потребовали водки, пива и, как водится, блинов.

Вслед за ними вошел еще один посетитель. Это был молодой человек, одетый в драповое пальто с барашковым воротом и лакированные сапоги, засунутые в темные калоши. Он остановился и окинул присутствующих глазами, как будто искал какого-то знакомого. Прошел в следующую комнату и, не найдя того, кого искал, вполголоса обратился к лакею:

— Посади меня, братец, куда-нибудь. Кажись, все столы заняты.

Слуга указал ему на маленький угловой столик, на котором стояла недопитая бутылка пива.

— Сюда садитесь, пожалуйста. Здесь место свободное. Что прикажете-с?

Молодой человек не спеша расстегнул пальто, аккуратно расправил полы и сел на придвинутый ему стул.

— Дай карточку, — отрывисто сказал он, проводя рукой по своим черным волнистым волосам.

Постоянные посетители Гудовича узнали бы в этом молодом человеке лакея последнего — Семена. На масленице дела игорного дова поправились, и это косвенным образом отражалось и на собственных делишках Семена. Каждая ночь приносила ему порядочный доход в виде чаевых. Помимо этого дохода и жалованья, получаемого с Гудовича, он имел ежемесячно определенную сумму, выплачиваемую Заторским. (Семен, как увидят впоследствии наши читатели, играл роль негласного наблюдателя за действиями Гудовича и вообще за всем, что происходит в игорном доме). Загорский не слишком-то доверял Станиславу Андреевичу и поэтому счел необходимым учинить тайный надзор за своим помощником. Семен прекрасно исполнял данное ему поручение и добросовестно доносил своему принципиалу о каждом шаге Гудовича.

К чести Семена должны сказать, что он был беззаветно предан Загорскому, готов он был по первому его слову идти в огонь и в воду. Ниже мы поясним читателям, какую роль играл Загорский в судьбе Семена и какие странные отношения существовали между ними, а теперь перейдем к рассказу. Когда лакей принес карточку, Семен долго и тщательно рассматривал ее и, прочитывая названия кушаний, слегка шевелил губами, как это, замечается у малограмотных людей.

— Солянку мне, московскую, рыбную, скажем, да блинов порцию.

— Как прикажете-с, с икрой? С семгой?

Семен безразлично махнул рукой — все равно.

— С икрой хотя.

— Водочки прикажете?

— Само собой;

В ожидании заказанного Семен погрузился в глубокую задумчивость. За последнее время он переживал тяжелое душевное состояние. Надвигалась перемена жизни, грозила ему неприятными осложнениями. Сытая, спокойная жизнь, какую сн вел сейчас, обеспеченное материальное положение могли в недалеком будущем смениться на нечто более худшее и рискованное.

— Чего он хочет от меня? — размышлял Семен, подперев голову руками с видом человека, занятого решением трудной задачи. — Стало быть, он опять в Томске объявился. Дивно! Опять, стало быть, что-то замышляет… Крепись, брат Сенька! Будет тебе барским-то холуем быть да рублевки на чаек получать! Опять, пожалуй, за старое ремесло приняться придется. За «фомку» да за обух… Эх! — по красивому, выразительному лицу парня нетрудно было решить, что перспектива возвращения к старому «ремеслу» далеко не улыбалась ему.

Лакей принес блины, вазочку с черной икрой и графинчик.

Семен выпил одну за другой три рюмки, крякнул и принялся закусывать. В это время до его слуха донеслись слова, заставившие его насторожить внимание. Разговаривали за соседним столом в компании мещане.

— Я же тебе толком говорю, что деньги эти Кочеров жене передал, а та их и прижала.

— Будет зря языком-то болтать! Статочное ли дело, чтобы такую уйму деньжищ он бабе доверил! — сомневающимся тоном возразил один из собеседников, толстый, краснолицый мужчина в суконной чуйке, по-видимому, мелкий подрядчик.

— Правильно тебе говорю, вот потому-то ее убили, чтобы, значит, деньгами-то воспользоваться, — продолжал утверждать первый.

— А жалко все-таки Ивана Семеновича — славный парень был. Закрутился человек.

— Известное дело. Кабы поменьше по трактирам шлялся да с мамзелями хороводился — не то б оно и было.

— Глупая у него башка была, дырявая! — сердито заметил один из мещан, высокий сухощавый старик с резкими чертами смуглого лица, конный барышник и шулер по профессии.

— Не Ваньке Кочерову эти деньги достались, а тому, кто всем этим верховодил.

— Кому? Егорину?

— Егорину-у, — презрительным тоном протянул старик, — голова у него не на том месте зарублена. Нет, не Егорину, а еще кой-кому, — и старик принял таинственный вид.

— Да говори толком, Петрович, ежели знаешь чего. Любопытно ведь, — заинтересовались собеседники.

— Ох, рсбяты. Нельзя об этом разговор вести, попридержать надо язык-то. Лучше вот выпьемте-ка давайте.

Разговор за соседним столиком принял другое направление. Семен, все время внимательно прислушивающийся к разговору, тряхнул головой, точно хотел отогнать докучные мысли, и потянулся к графинчику. Занятый своими размышлениями, Семен не замечал, как из одного угла трактира чьи-то два любопытных глаза пристально наблюдали за ним. Случайно подняв голову, Семен увидал наблюдавшего за ним человека и слегка вздрогнул. Ему показалось, что он видит одного из своих старых приятелей из той жизни, вспоминать о которой ему было не особенно приятно.

— Нет, ты ошибся, Семен, — так только с лица схож. Нешто тот мог так одеваться, по одежде-то — настоящий барин. — Успокоив себя этим соображением, Семен принялся за поданную солянку.

— Здорово, товарищ! — вдруг раздалось чье-то восклицание над самым ухом Семена.

Тот оторопело обернулся и увидел перед собою какого-то незнакомца в простой шубе барнаулке и валенках. Последнее обстоятельство и сделало его приход незаметным для слуха Семена. Незнакомец преспокойно взял стул и уселся за столик без всяких лишних церемоний. С минуту длилось молчание. Семен внимательно рассматривал незнакомца. У него было смуглое, цыганского типа, лицо, густо заросшее черной, как смоль, бородой. И Семену в зтом холодном блеске глаз незнакомца почудилась скрытая угроза. Он невольно вздрогнул и отрывисто прошептал:

— Ты от него?

Незнакомец утвердительно кивнул головой.

— Я получил письмо и пришел сюда, — медленно заговорил Семен, понизив голос до полушепота, — пришел, чтобы узнать, что ему от меня нужно… Больше я ему не слуга и плясать под его дудку не намерен… — Сказано это было с хрзбростью отчаяния.

Незнакомец сдвинул брови и решительно произнес:

— Полно тебе дурака валять! Идем! Он ждет нас…

Неотразимое, ужасное влияние того человека, который звал Семена на личное свидание, было так велико, что последний, скрепя сердце, повиновался таинственному посланцу. Расплатившись с лакеем, они вышли из трактира, не замечая, как вслед за ними поднялся из своего угла тот самый человек, лицо которого показалось Семену знакомым. Молчаливый наблюдатель поспешил в свою очередь оставить трактир и пошел по следам заинтересовавших его лиц.

— Подожди, Сенька Козырь, ты не уйдешь от меня, — думал он.

Глава XXX

Таинственный дом

Читатели наши уже, вероятно, догадались, что слуга Гудовича был ни кто иной, как наш старый знакомый Сенька Козырь. Прежде чем приступить к описанию дальнейших событий, повторим то, что уже несколько знакомо читателям. Сенька Козырь, принимавший участие в ограблении артельщика на вокзальном шоссе, от неминуемого ареста после кутежа в «Европе» был опасен каким-то доброжелателем. Доброжелатель этот — Сергей Николаевич Загорский, выручая парня из беды, преследовал свои цели, какие именно — скажем впоследствии.

Теперь перейдем к нашему рассказу. Сенька Козырь, следуя за своим таинственным посетителем, угрюмо молчал и обдумывал положение вещей. Ему страшно не хотелось расставаться со своим барином — Загорским. И предстоящее свидание с бывшим начальником — атаманом шайки — пугало и тревожило его. Спутник Козыря, подняв высокий воротник шубы, прятал свое лицо, хотя в этом не было никакой необходимости, так как на улице стемнело.

— Возьмем извозчика, идти пешком очень далеко, — сказал он Козырю.

Тот промолчал, но, тем не менее, беспрекословно занял свое место на извозчичьих санках. Спутник Козыря назвал извозчику одну из отдаленных улиц окраины и затем, плотно закутавшись в шубу, всю дорогу молчал.

На улицах по случаю праздника было большое скппление публики. По тротуарам черной сплошной массой двигались гуляющие, а по улице в два ряда двигались разнообразные зимние экипажи. Начиная от щегольских парных саней миллионера и кончая старыми розвальнями, в которых сидеда целая куча ребятишек — видимо, семейство какого-нибудь ломового извозчика. Козырь рассеянно посматривал по сторонам и внутренне завидовал тем, которые ехали по тротуару и двигались им навстречу. Еще бы — все эти люди были свободны и могли делать что им вздумается, а он, Козырь, должен подчиняться чужой воле, должен быть слепым орудием в руках атамана. Если бы не боязнь понести большую ответственность за свой отказ, может быть, даже лишиться головы, Козырь охотно послал бы к черту и самого атамана и всех его таинственных посланцев.

Невеселое раздумье Семена не покинуло его и тогда когда они, расплатившись с извозчиком, пошли пешком. Окраина города — конечная цель их путешествия — не представляла из себя ничего привлекательного даже и в яркий солнечный день, а теперь, в этот поздний зимний вечер, и тем более. Тянулся голый пустырь, чернели какие-то маленькие невзрачные домишки. Далеко, где-то на противоположном конце площади, слабо мигал одинокий фонарный огонек. Место было глухое, самое подходящее для неожиданного нападения. Спутник Козыря уверенно шагал вперед, даже не оборачиваясь на последнего, будучи уверен, что Козырь не посмеет улизнуть. Бесконечно длинный, покосившийся местами полуразрушенный забор, вдоль которого шли наши путники, наконец, закончился. Вправо, на пустом темном горизонте, дрожали далекие огни фонарей около линии железной дороги. Влево чернела какая-то роща. Козырь, несмотря на все свое знакомство с томскими окраинами, не сразу понял, где они находятся.

— Куда это черт его понес? — подумал Козырь, видя, что его спутник круто повернул в сторону и прямо по снегу, без дороги, зашагал куда-то в глубину площади, огороженной забором. Из-за группы береговых деревьев, засыпанных снегом и неподвижно мрачных, выдвинулось какое-то строение. Судя по наружному виду, нельзя было предположить, что это жилой дом. Окна нижнего этажа были забиты досками, верхний этаж был также мрачен и не освещен и ничем не напоминал о присутствии жильцов. Спутник Козыря, подойдя к двери этого таинственного жилища, трижды постучал, видимо, условленным стуком. Через несколько минут дверь бесшумно отворилась и открыла вход в темные сени.

— Шагай за мной, да осторожнее, не то голову сломишь, — оказал Козырю его спутник. Он вынул из кармана небольшой потайной фонарик с электрической батареей и нажал кнопку. Тонкая полоска белого света осветила им путь, они поднялись по лестнице и очутились в одной из комнат верхнего этажа. Здесь, к удивлению своему, Козырь заметил, насколько позволил слабый свет, вполне приличную и даже богатую обстановку.

— Подожди тут, он сейчас придет, — и спутник Козыря вышел из комнаты.

Слышно было, как заскрипела лестница под его шагами, затем все стало тихо, так напряженно тихо, что Козырь слышал удары своего сердца. Прошло пять… десять минут, и вдруг какой-то странный бледно-голубой свет залил комнату и почти тотчас же Семен услышал чей-то резкий, властный голос.

— Сними шапку и подойди ко мне поближе. Узнаешь ли ты меня?

В десяти шагах от Семена, в противоположном углу комнаты стояла высокая фигура, закутаннная в черный плащ. Бледное, как мрамор, чело незнакомца гармонировало с черным бархатом маски, из-под которой сверкал огненный взгляд.

— Я — «человек в маске». Узнаешь ли ты меня? — повторил свой вопрос загадочный незнакомец, пронзая Семена своим взглядом, похожим на блеск стали. Мелодраматический эффект всей этой сцены, верно и умело рассчитанный. произвел должное действие на грубую невежественную натуру парня.

— Узнаю, атаман. Приказывайте. — глухо вымолвил он, смущенно вертя свою шапку.

Человек в маске, видимо, оставшись доволен таким ответом, продолжал уже более естественным тоном.

— Я вернулся, «Шайка мертвой головы» вновь откроет свои действия, и ты, Семен, будешь моим помощником. Мне известны твои способности. Я ценю твою смелость и находчивость. Готов ли ты исполнять мои приказания?

— Что ж, атаман, двум смертям не бывать, а одной не миновать, от петли не уйдешь, коли уж на роду написано. Не сробею…

— Ну, так слушай. Ты возвратишься к своему барину — Гудовичу и скажешь ему, что не можешь продолжать свою службу. Скажешь, что ты должен ехать из Томска. Вот тебе твой новый паспорт, в нем ты значишься нижегородским второй гильдии купцом Иваном Александровичем Разумным. Помни, что с настоящего момента это будет твое имя. Не забудь также, что ты приехал из России с целью ознакомиться с условиями местного рынка, например, орехи кедровые скупать, или пушнину. Вот тебе двести рублей денег на первые расходы. Завтра не позднее двух часов дня, простившись с Гудовичем, поезжай в Н-ские номера и займи там номер одиннадцатый. В этом номере ты найдешь свои вещи, якобы привезенные раньше с вокзала. Тут ты будешь жить, выдавая себя, как я уже говорил, за купца. Ты пьянствуй, не болтай лишнего с прислугой, одним словом, добросовестно выполняй свою роль. Понял?

— Понял, атаман, — ответил Козырь, пряча паспорт и деньги.

— А что ты будешь делать в этих номерах, узнаешь потом. Я буду передавать тебе свои распоряжения и указания письменно. Ты ведь грамотен?

— Как же-с, обучен! Только позвольте вам сказать, конечно, я работать с вами рад душой, только дельце одно есть…

Семен нерешительно замялся.

— Что такое, говори!

— Сказать так, что есть тут человек один. От большой беды он меня выручил. «Засыпался» я было после того фарта, когда, значит, артельщика-то похерили, так вот тот самый, значит, человек и вызволил меня. По гроб жизни я ему должен быть обязан. Так что должен я проститься с ним, значит, и обсказать ему, что еду…

— Никаких лишних разговоров! Помни, что ты — член шайки, и бойся ослушаться приказания атамана. Иди и делай, как я тебе сказал.

…Бледно-голубой свет, озарявший комнату, моментально сменился на темноту, и «Человек в маске» исчез.

Глава XXXI

Неудавшийся план

Вернемся теперь к Огневу и его компании, которых мы оставили в отдельном кабинете «России».

По требованию Бесшумных был подан целый поднос, заставленный бутылками шампанского.

— Пейте, ребята, пейте в мою голову, — кричал счастливый Савелий Петрович, — Пей и ты, англичанин! Чего глазами хлопаешь?!

Мистер Бальфур добродушно улыбнулся и осушил свой бокал.

— Желаю вам удачи, смелый пионер, — произнес он на английском языке.

Переводчик поспешил перевести эту фразу.

Растроганный Бесшумных полез целоваться с англичанами. Вскоре в кабинете стало жарко, душно от табачного дыма, шумно и очень весело. Все говорили, не слушая друг друга, перебивая один другого, сильно жестикулируя руками. Предметом столь горячих дебатов было, разумеется, счастливое открытие Бесшумных. Один только Загорский сохранял свое обычное хладнокровие и невозмутимость. Пил он, положим, исправно, не отступая от других, но действие винных паров нисколько не отзывалось на его крепкой голове. Пользуясь сильным опьянением других собутыльников, он, под шум и гам веселого кутежа, успел перемолвиться с Гудовичем несколькими краткими, но важными словами.

— Попробуйте опоить его, — шепнул он Гудовичу, указывая глазами на Савелия Петровича. — Попытайтесь что-нибудь разузнать.

…Зимние сумерки медленно, но настойчиво проникали в кабинет. Зажгли электричество. В. шестом часу вечера выяснилась полная невозможность продолжать это приятное времяпрепровождение: Шанкевич и еще кто-то из гостей давно уже спали мертвым сном на одном из диванов, Дубинин, на которого убийственно подействовали английские напитки, сдобренные порядочной долей шампанского, дремал, уткнув лицо в мокрую от вина скатерть. Раменский еще час назад уехал домой, сославшись на внезапную головную боль, хотя было очевидно, что он пьян мертвецки.

Англичан тоже порядочно поразобрало. Сэр Бальфур еще крепился кое-как, но секретарь его был уже совсем плох и потерял способность не только переводить, но даже и объясняться членораздельно. Огнев преспокойно спал, откинувшись на спинку кресла. Было очевидно, что пора расходиться. Савелий Петрович, выпивший не меньше других, если только не больше, держался, тем не менее, молодцом: сыпал шутками, рассказывал разные истории из таежной жизни, начинал петь, словом, разошелся человек вовсю. Загорский первый подал сигнал к уходу.

— Простите, дорогие мои, меня ждут, — пожал он Бесшумных руку, — надеюсь, наше знакомство продолжится. Позвольте вам вручить мою визитную карточку, я буду очень рад вас видеть у себя. Здесь указан мой адрес. В свою очередь, позвольте узнать, где остановились вы?

— Посидел бы, брат, еще с нами немного… Али недосуг? Ну, ладно, не задерживай, ступай! К тебе я беспременно зайду. Ты ко мне забегай.

Бесшумных назвал номера, в которых он остановился.

По уходе Загорского сэр Бальфур торжественно выпрямился во весь рост, проглотил стаканчик коньячку, взял своего секретаря под руку и совершенно трезво выговорил:

— Доброй ночи, джентльмены!

Гудович вежливо поклонился уходившим англичанам.

— Кой черт мы будем тут валандаться? Поедем лучше к девочкам. Ты, чай, всех томских красоток знаешь?! — предложил Савелий Петрович Гудовичу. Последний не замедлил согласиться.

В его планы входила как раз именно такая поездка. В обществе женщин, за бутылкой-другой дорогого коньяку трудно хранить тайны. Гудович отлично сознавал всю важность поручения, возложенного на него Загорским. Если бы ему удалось выпытать у Бесшумных, где находится этот легендарный Золотой ключ, то можно было бы, пожалуй, что-нибудь и сделать, тем или иным путем втереться к Савелию Петровичу в долю.

— Едемте, уважаемый Савелий Петрович! Рад быть вам полезным. Действительно, томские уголки. где можно приятно провести время, мне хорошо известны. Я знаю, например, двух сестер — очаровательные женщины! Поедемте к ним.

Расплатившись за шампанское и оставив своих охмелевших приятелей на попечение лакея, Бесшумных и Гудович отправились на поиски приключений. После ночи. проведенной у томских гейш — Розочки и Миночки, Гудович неоднократно бывал у них и успел завязать с ними самые дружеские отношения, особенно с младшей сестрой.

— Хорошо будет, если мы застанем их дома, — думал Гудович, пока хороший извозчик-лихач, взятый у подъезда гостиницы, несся по указанному адресу.

Судьба благоприятствовала Гудовичу. Сестры были дома и одевались, собираясь в театр. Гудович, забежавши в квартиру прежде своего спутника, объяснил сестрам истинное положение вещей, посулил им хороший барыш и, обращаясь к младшей, которую он считал наиболее умной и находчивой из сестер, предупредил:

— Ты уж, Розочка, постарайся. Употреби все свои усилия, чтобы споить этого черта. Правда, голова у него, кажется, из чугуна отлита, пьет, как в бездонную бочку льет… Ну, да ничего, авось, мы соединенными усилиями и накачаем молодца.

— Будь спокоен, Стасик, я сделаю все возможное, — отозвалась Розочка.

Она питала к Гудовичу чувство более нежное, чем дружба, и поэтому так охотно шла навстречу его желаниям. Получив руководящие указания, сестры приступили к энергичным действиям. Прежде всего они почли необходимым переменить свои туалеты. Черные платья с закрытыми лифами, надетые для театра, не могли, конечно, служить подходящими костюмами для интимного времяпрепровождения в обществе бутылок. Сестры удалились в свою спальню с целью переодеться.

Гудович, вводя своего спутника в гостиную, самым предупредительным образом предложил ему кресло и осведомился заискивающим тоном:

— Что мы будем пить, Савелий Петрович? Наши прелестные хозяйки сейчас выйдут, они пошли переодеться, чтобы с должным вниманием встретить такого почетного гостя, как вы. Пока же в ожидании их мы можем выпить.

Савелий Петрович с любопытством осматривал обстановку гостиной. Ему, знавшему продажных женщин только по домам терпимости, было как-то даже странно думать, что здесь, в этой обстановке, в этой вполне приличной по виду квартире, живут женщины, ласки которых можно купить так же, как и ласки зарегистрированных проституток.

— Вот она, городская жизнь, — думал таежник. — Глядеть-то как будто настоящие люди живут. И убранство в комнате, и все такое. Прислуга шубы снимает, а на деле-то, ан что?

— Может быть, вы мне позволите распорядиться шампанским? — спросил Гудович и, не ожидая ответа, крикнул в дверь, ведущую в прихожую:

— Филатовна! Бутылку шампанского и фрукты для барышень! Да поскорее, старая!

Бесшумных обратил свое внимание на портрет Розочки — прекрасно исполненную фотографию в голубой плюшевой раме. На фотографии Розочка выглядела совсем девочкой. Чистый, невинный лоб со скромно зачесанными волосами, открытый, доверчивый взгляд глаз, мягкие, девственные контуры бюста — все дышало в ней чистотой и трогательными впечатлениями юности.

— Кто это такая? — спросил Бесшумных.

— Это младшая сестра… Роза… Премиленькая девочка.

В честной душе старого таежного волка зашевелилось какое-то странное чувство сожаления и досады на самого себя.

— Так неужели и она тоже?

— Тоже продает свою любовь за деньги, хотите вы сказать? Да, разумеется… Это поразительно интересная женщина! Во всем Томске вы не найдете подобных. Свежесть, безусловная опрятность, а главное — огонек, батенька, огонек! Да, впрочем, вы сами убедитесь на деле…

Двери спальной отворились, и очаровательные хозяйки этого укромного уголка появились перед нашими героями во всем блеске своей красоты и своих туалетов.

— Рады гостям! — произнесла старшая из сестер — Милочка, обжигая Бесшумных томным, манящим взглядом…

Глава XXXII

Похищение бумажника

Обе сестры, Роза и Мина, были в платьях одинакового фасона. Прекрасно сшитые черные шелковые кофточки имели кружевные прорези на груди и плечах. Из-под легкой, сквозной ткани кружева соблазнительно светилось молодое молочно-белое тело. В комнате сразу запахло какими-то сильными, кружащими голову духами.

— Ну-с, познакомьтесь, господа! — засуетился Гудович. — Это вот мой приятель, богатый золотопромышленник Савелий Петрович Бесшумных. Роза и Мина — наши очаровательные сестрицы! Прошу любить да жаловать.

Последовал обмен рукопожатий. Когда маленькая, холодная ручка Розочки прикоснулась к широкой, мозолистой ладони таежника, последний на несколько мгновений задержал ее, пожимая так осторожно, точно боялся раздавить хрупкие пальчики.

— Ну, что же, Филатовна! — крикнул Гудович. — Когда же ты подашь шампанского?

— Несу, батюшка, несу! — отвечала старуха, появляясь из прихожей с подносом в руках.

Кроме шампансокго, были поданы фрукты: апельсины и виноград. Бесшумных вскоре освоился со своим новым положением. Роль сибиряка-золотопромышленника, не знающего счету деньгам, вполне подходила к его широкой натуре. Бесшумных принадлежал к числу таких людей, которые, не задумываясь, ставят последнюю копейку ребром. В молодости он покучивал часто и шибко, успел порастранжирить тот небольшой капиталец, который достался ему от отца. Все это создало Савелию Петровичу в минусинской тайге весьма нелестную репутацию. Теперь, когда неожиданное открытие сулило ему колоссальные барыши, стоя, так сказать, на пороге богатства, Савелий Петрович развернулся вовсю. Сюда, в Томск, он привез около двух тысяч рублей. Это были деньги, вырученные им от продажи нескольких фунтов золота, взятого из открытой жилы.

Беспечный по своей натуре, не заботившийся о завтрашнем дне, Савелий Петрович не жалел денег. В гостинице заплатил за шампанское что-то около полутора сот рублей и здесь, на квартире сестер, тоже не прочь был оставить сотню-другую. Сестрицы наши в чаянии щедрого вознаграждения наперебой старались занять богатого гостя. Были пущены в ход все цриемы тонкого кокетства. Смелые, вызывающие позы, красноречивые взгляды, увлекательный язык недомолвок, вольных жестов и таинственных, многообещающих улыбок — все это было пущено в ход с целью расшевелить, разжечь загулявшего приискателя. Были выпиты вторая и третья бутылки. Девушки раскраснелись, оживились, отчего стали еще интереснее.

— Ну и голова, черт его подери! Пьет и хоть бы в одном главу заметно было, — внутренне злился Гудович, начиная бояться, что ему не удастся подпоить Бесшумных до требуемого предела. — Тут сам, пожалуй, скорее напьешься, чем его споишь.

— Ну, девочки, нажимайте педаль! — обратился Гудович к Розе, которая в это время очищала апельсин.

— Может быть, вам спеть, господа? Стасик, принесите гитару, она там, у меня в спальной.

— Великолепное дело, барышня, — встрепенулся Бесшумных. — Лучше и придумать нельзя. Больно я охотник песни слушать, да и сам когда-то певал, люди говорят, неплохо. Спойте, барышня, спойте.

В руках Розочки появилась гитара, услужливо принесенная Гудовичем. Девушка взяла несколько вступительных аккордов, пробуя строй гитары.

— Что же вам спеть? — спросила она.

— Ну, это уж предоставляем на ваше усмотрение, — заметил Гудович, подливая в стакан Савелию Петровичу шампанского.

Розочка запела известный цыганский романс «Не уходи, побудь со мною».

Голосок у нее был небольшой, но довольно приятный, и владела она им умело. В этом сказывались частые посещения шантана, на эстраде которого нередко исполняют этот романс.

— Важно, барышня, поете! Славный у вас голосок! — похвалил импровизированную певицу Савелий Петрович. — По нашим таежным палестинам песен не услышишь. У нас там все простое поют, «Хаз-Булата», а то еще «Ничего мне на свете не надо» — простые песни.

— Спойте нам что-нибудь из ваших приисковых песен, — обратилась Розочка, протягивая гитару.

— А и то. Разве спеть? Тряхнуть стариной? Была, не была — повидалась! Только уж не обессудьте плохой песней. Голосу у меня противу прежнего и половины нет. Уходили парня матушка, да Дочка, да холодная таежная водица. Годков этак десяток назад взять, так первый песельник по всей округе был. Как затяну, бывало, проголосную, так со всего стана девушки сбегутся слушать. Эх, прошло времечко!

Савелий Петрович взял гитару, привычной рукой попробовал колки и заиграл. Играл он артистически, с сердечной теплотой и выразительностью, разнообразя мотив неожиданными и красивыми вариациями.

— «Вдоль по улице метелица метет. За-а-а метелицей мой миленький идет», — казалось, выговаривала гитара.

— Ах, это прелестно, какая восхитительная вещь! Вы так прекрасно играете! — восхищались сестры.

— У вас положительно громадный талант, Савелий Петрович! — подхватил Гудович, наполняя стаканы. — Предлагаю выпить за ваше здоровье.

Польщенный похвалами, не подозревающий никакой опасности, Бесшумных не заставил себя просить и залпом осушил свой стакан. Вино мало-помалу начинало сказываться и на его крепком организме. Видно было, что еще немного, и совсем затуманится буйная головушка. Заметив это, Гудович подмигнул Мине, и та перешла к решительным действиям. Ловким и гибким движением она прижала свою пышную грудь к широкому плечу Савелия Петровича и тихо, вкрадчиво прошептала ему:

— Дорогой мой, может быть, вы хотите отдохнуть?

— У меня кружится голова. Здесь так жарко и душно, — пробормотал Бесшумных.

Мина, не говоря ни слова, просунула руку под его локоть и позвала его за собой молчаливым и властным жестом.

Часа два спустя в этом тайном приюте дорогого и утонченного разврата было темно и тихо. Гудович в ожидании, пока его спутник уснет крепким сном, не раздеваясь прилег на диван в гостиной и слегка задремал. Его разбудило прикосновение женской руки. Мина, босоногая, в одной ночной рубашке, с распущенными волосами, теребила его за плечо, стараясь разбудить.

— А? Что? — встрепенулся Гудович. И сейчас же сообразив положение вещей, понизил голос до шепота.

— Что? Спит?

— Спит, как мертвый.

Гудович быстро скинул штиблеты и осторожно, на цыпочках прокрался вслед за Миной в спальню. Увернутая лампа под голубым абажуром давала неясный полусвет, достаточный, однако, для того, чтобы наш ловкий авантюрист мог выполнить свой план.

— Куда он бумажник засунул? Ты видела? — прошептал Гудович.

Убедившись, что ни в пиджаке, ни в поддевке, ни в шароварах бумажника нет, Гудович молча посмотрел на Мину.

— Под подушкой, — еле заметным движением губ ответила Мина.

Гудович сделал еще несколько шагов и остановился, прислушиваясь к ровному, тяжелому дыханию спящего. Медлить было нельзя. Осторожно, затаив дух, Гудович протянул руку под подушку и медленно, боясь произвести резкое движение, старался нащупать вожделенный бумажник. Наконец, это ему удалось. Тогда, цепко ухватившись двумя пальцами за уголок бумажника, он ловким, быстрым движением вытащил бумажник из-под подушки. Схватив свою драгоценную добычу, Гудович поспешил ретироваться из спальни. Пережитое волнение было так велико, что на лбу у него выступили капельки холодного пота, а сердце билось, как подстреленная птица. Он зажег в гостиной лампу, дрожащими руками раскрыл бумажник и стал рассматривать его содержимое. Но увы! Того, что он искал, здесь не было! В бумажнике оказались деньги — рублей около полутора тысяч, паспорт Савелия Петровича и еще кой-какие бумаги, но ничего такого, что могло бы иметь хоть некоторое отношение к открытию золотосодержащей жилы, сделанному Бесшумных. Ни одной цифры, ни одной буквы, могущих пролить свет на местонахождение колоссальных рудных богатств.

— Ведь должна, черт побери, быть у него какая-нибудь запись, какой-нибудь план местности! — внутренне бесился Гудович.

Сложив все, что было в бумажнике, обратно в таком же порядке, Гудович передал бумажник Мине:

— Сунь потихоньку опять под подушку! Сотняшку-другую, впрочем, можешь себе взять. Да, смотри, держи у меня язык за зубами.

Гудович был настолько раздосадован неудачей своего предприятия, что даже не захотел ночевать и поспешил домой. Дома его ждала новая неприятность.

Глава XXXIII

Таинственное письмо

Едва успел Гудович войти в дверь своей квартиры, как Семен, снявши с него шубу, заявил:

— Простите, барин, а больше мне у вас служить невозможно.

— Почему это? — удивился Гудович.

— Так уж дела сложились, и я рад бы душой, да не могу, произведите мне расчет.

Гудович, к которому, как помнят читатели, Семен поступил по рекомендации Загорского, не желая потерять хорошего слугу, решил прибегнуть к посредничеству Сергея Николаевича.

— Послушай, дорогой мой, — сказал он Семену, — ты, может быть, подождешь, пока я поговорю с Загорским?

— Нет, барин, уж увольте, никак не могу, требуется мне сейчас же на вокзал ехать, пожалуйте расчет.

Гудовичу волей-неволей пришлось выдать Семену следуемые ему деньги и паспорт. Рассчитавшись со своим барином, Семен (Сенька Козырь) поспешил выполнить инструкцию, данную ему таинственным атаманом — Человеком в маске.

Гудович поехал к Загорскому.

Последний встретил его в своем кабинете с совершенно растерянным и недоумевающим видом. Он не спросил даже, насколько был выполнен план Гудовича и удалось ли ему выкрасть у приискателя тайну его открытия.

— Влопались мы, похитрее нас кто-то нашелся. Вот, не угодно ли почитать?! — Загорский протянул Гудовичу лист бумаги, на котором печатными на машинке буквами значилось следующее:

«Милостивый государь! Мне известны ваши замыслы по отношению к одному лицу, фамилию которого я не считаю нужным называть. Должен вас предупредить, что без моей помощи вы не обойдетесь. Я приложу все свои усилия, поставлю на ноги подведомственных мне агентов и доведу это дело до конца. Мне, как человеку, стоящему вне закона, важно иметь в лице вашем такого соообщника, который в случае необходимости мог бы заявить законное право на россыпь, открытую этим человеком. За участие в этом деле я предлагаю вам двадцать пять процентов. Ведь риск и все затраты мои.

Горе вам, если вы задумаете действовать самостоятельно: кто противится мне, тот умирает. Ваше согласие должно выразиться в том, что вы ничего не предпримете без моих указаний. Мои последующие инструкции вы получите тем же путем, как и это письмо.

«Человек в маске».

Гудович внимательно прочел это таинственное послание, пожал плечами и недоумевающе посмотрел на Загорского.

— Как вам это нравится? — спросил тот.

— Мистификация, по-моему.

— Черт его знает. Странно только одно: как этот человек мог узнать о наших намерениях? Теперь я спрошу вашего совета, Станислав Андреевич.

— Позвольте, прежде всего я должен вам сказать, что мой план оказался неудачен. Я тщательно пересмотрел содержавшееся в его бумажнике и в карманах, но не нашел ничего, что могло бы быть нам полезным.

Загорский равнодушно выслушал это известие, как-то неопределенно улыбнулся и закурил папиросу.

— Что ж, будем сидеть у моря и ждать погоду?

— Почему же это? — возмутился Гудович.

— Посмотрим, что сделает этот «человек в маске».

— Послушайте, Сергей Николаевич, неужели вы придаете значение этому дурацкому письму? Какой это такой «человек в маске»?! Глупая шутка — мистификация, не больше.

Загорский помолчал несколько минут, сосредоточенно нахмурился и, понизив свой голос до полушепота, таинственно пояснил:

— Вы здесь недавно, в Томске, и поэтому вы не знаете многого такого, что может пролить свет на загадочное инкогнито, под которым скрывается этот главарь шайки. Шутить с ним опасно. Я не уверен даже, что вы или тот же Огнев не состоите его агентами. Посмотрим, повторяю, подождем! Для вас же лучше — меньше риска.

— Но вот этот принципал: ведь пока мы ждем, кто-нибудь другой может предупредить нас… Да, как вы получили это письмо?

— По городской почте, сегодня утром получил, — и Загорский протянул Гудовичу конверт, на котором был штемпель томской почтово-телеграфной конторы.

— Ну, ваше дело — ждать, боюсь, как бы дела не испортить. Сегодня у нас будет игра?

— Обязательно. И кстати, тут же я вас попрошу: съездите к Бесшумных, пригласите его. Может быть, очаровательные глазки вашей сестры сделают больше, чем это смогли сделать вы.

— Но все-таки меня страшно интересует, что это за «человек в маске». И как это он мог пронюхать про наше дело?

Загорский положил руку на плечо Станислава Андреевича и многозначительно произнес:

— Нужно считаться с обстоятельствами. Есть кто-нибудь и поумнее нас. Мне и самому кажется странной такая осведомленность. Хотя, знаете что, Станислав Андреевич, все это складывается к нашему благополучию!

Сообщники обменялись рукопожатиями и расстались до вечера…

Теперь перенесемся в Н-ские номера, где временно поселился Сенька Козырь. Наши читатели, вероятно, не забыли, что Козырь должен теперь играть роль коммерсанта, приехавшего из России для закупа продуктов местного рынка. На дверях № 11 красовалась визитная карточка, на которой любопытный мог бы прочесть следующее: «Иван Александрович Разумин — Нижний Новгород».

Сенька Козырь нашел эту карточку в саквояже, который был в числе багажа, оказавшегося в номере. Сеньке в его бурной и обильной приключениями жизни часто приходилось отрешаться от собственного «я» и быть все время тем, кем заставляли обстоятельства. Так и теперь, рассчитавшись с Гудовичем, Семен взял извозчика и поехал в Н-ские номера.

— Проводите меня в № 11, — сказал он горничной, встретившей его в коридоре.

— Ах, пожалуйте, номер готов, вы телеграфировали с вокзала? Багаж ваш давно получен.

Сенька Козырь утвердительно кивнул головой и проследовал за горничной в указанный номер. Здесь он нашел, кроме постельных принадлежностей, завернутых в парусиновый мешок, стянутый желтыми ремнями, небольшой саквояж и плетеную корзину.

— Самоварчик вам прикажете подать? — спросила горничная.

Желая выдержать свою роль, наш новоявленный коммерсант выразил полную готовность попить чайку. Когда горничная вышла, Козырь занялся рассмотрением багажа. В корзине он нашел необходимое белье, новую пиджачную пару, штиблеты. В саквояже среди прочих вещей ему попался небольшой конвертик с печатной подписью «А. И. Разумину». Сенька Козырь поспешил вскрыть это письмо, предполагая, что здесь скрывается инструкция от атамана. Вскрыв письмо, он прочел: «В десять часов вечера жди меня. «Человек в маске».

Глава XXXIV

Новая неудача

Медленно прошло время до вечера для нашего героя. Он решил никуда не выходить из номера, пока не получит инструкцию от атамана. Не вполне полагаясь на свои собственные силы, Сенька Козырь боялся повредить делу каким-либо неосторожным поступком или неуместной речью.

— Подожду уж его, — размышлял он. — Ежели какое дело есть, пускай сам все обскажет. А чует мое сердце, большая кутерьма будет.

Часа в четыре вечера в дверь номера осторожно постучались.

— Кто там? — спросил Козырь.

— Может быть, барин, обедать желаете? — послышался голос из-за двери.

Козырь ответил согласием.

— Не мешает подкрепиться, — думал он, — кто его знает, какая работа будет. А поесть-то все-таки надо. Натощак-то не больно весело.

Горничная подала ему обед. Обычный в номерах такого разбора: суп с фрикадельками, больше напоминавший, впрочем, мутную бурду, и рубленые котлеты.

Сенька Козырь, в бытность свою камергером у Гудовича, успел привыкнуть к хорошему столу и поэтому такое меню не могло ему понравиться.

— Однако, голубушка, повар у вас «подгулял», — заметил он.

Горничная, молодая еще и смазливая собой девица, стрельнула кокетливо взглядом в сторону красивого постояльца:

— У нас, кажется, не повар, а повариха. Больше ничего не потребуется?

— Покуда ничего.

— А самовар когда прикажете?

— Ну, девка, до чая я небольшой охотник, а вот пивца мне парочку принеси.

Горничная принесла требуемое и удалилась с несколько недовольным видом, поняв, что постоялец не нуждается в ее обществе.

Сенька Козырь, утолив жажду, прилег на кровать и, в ожидании прихода своего таинственного гостя, решил немного вздремнуть. Здесь, в этих грязных номерах, пользующихся сомнительной репутацией, ему невольно припомнилась прошлая жизнь, темные дела, совершаемые в столичных притонах такими же рыцарями, как и он сам. Многое припомнилось. Нельзя сказать, что воспоминания эти были неприятными. Мало-помалу усталость взяла свое, и Козырь заснул довольно крепко.

Его разбудило прикосновение чьей-то руки, тяжелой, как железо. Сенька Козырь вскочил и увидел перед собой «человека в маске». Атаман на этот раз был одет в зимнее пальто модного покроя и котиковую шапку. Черная бархатная полумаска придавала ему вид гуляки, заехавшего на маскарад, чтобы провести в этих номерах в обществе какой-нибудь легкомысленной особы женского пола несколько приятных минут.

— Задремал, парень? — отнесся он в сторону Козыря. — Ну, брат, на следующий раз не ложись спать, не заперев предварительно дверь. В нашей жизни такая неосторожность может дорого стоить. Но, однако, не будем терять времени.

«Человек в маске» понизил голос и продолжал, указывая на дверь, ведущую в соседний номер, заставленную комодом:

— Тут по соседству с тобой живет один золотопромышленник, некто Савелий Петрович Бесшумных. Он недавно приехал. Может, ты встречал его сегодня в коридоре? Такой высокий детина в поддевке?

Козырь отрицательно покачал головой.

— Признаться, атаман, я никуда не выходил сегодня. Как приехал, так все время в номере и сидел.

— Ну, слушай дальше, сегодня ночью его не будет дома. Проследи, когда он уйдет, проникни в его номер, это, кажется, нетрудно сделать, потому что дверь отворяется в твою сторону. Обыщи там все ящики у комода, все чемоданы. Деньги, если попадутся, не бери. Из вещей тоже ничего не трогай. Мне главным образом нужны бумаги. Деловые бумаги, понимаешь? Ну, так вот, поэтому все бумаги, которые тебе попадутся, должны быть взяты и представлены мне. Сделай это часам к двум ночи. К этому времени я вернусь и сам посмотрю взятые тобою документы. Работай так, чтобы не осталось следов, не производи беспорядка в вещах и имей в виду, что сегодня же надо будет все это уложить, как было…

— Пожалуй, комод или чемодан заперты, а у меня и инструмента нет. Ежели ломать замки — заметно будет.

— Я предвидел это, и поэтому принес тебе все, что нужно.

С этими словами «человек в маске» протянул Козырю связку металлических отмычек.

— Ну, действуй пока, а я пойду, — и атаман оставил Козыря.

Когда за ним захлопнулась дверь, Козырь не вытерпел и, рискуя навлечь на себя большую неприятность, поспешил удовлетворить свое любопытство. С этой целью он позвонил горничной и, когда последняя явилась, спросил ее:

— Ты видела сейчас господина, который заходил ко мне в номер, спрашивая какого-то знакомого? Ко мне он по ошибке зашел. Ты его не знаешь? Кто это такой?

— Какой господин? Действительно, я сейчас в пятый номер самовар подавала, проходил какой-то. По одежде, видать, барин, а с лица, признаться сказать, не заприметила. Мало ли к нам народу ходит. Воротник пальто у него поднят был, только я и видела, что борода черная торчит, большая такая борода.

Козырь не счел нужным продолжать и отпустил горничную.

— Ну и ловок же, однако, бороду успел нацепить. Вот, поди, погонись за ним! — подумал Сенька про атамана.

Оставшись один, наш герой прежде всего посмотрел на часы. Было десять минут двенадцатого. Козырь внимательно прислушался. Никакого шума из соседнего номера не доносилось. Очевидно, хозяин его либо спал, либо ушел куда-либо. Для проверки последнего обстоятельства Козырь вышел в коридор и прильнул глазами к замочной скважине в двери интересовавшего его номера. Дверь была заперта полным оборотом ключа, и потому Козырю ничего не пришлось увидеть.

С целью основательно убедиться, что владелец номера находится в отсутствии, Козырь выбрал одну из отмычек и осторожно вставил ее в отверстие замка. Теперь для него было ясно, что дверь на замке и, следовательно, он может хозяйничать в чужом доме вполне беспрепятственно. Сенька не стал терять золотого времени. Быстро войдя в свой номер и заперев за собой дверь, он отодвинул комод. Дверь к соседу была укреплена двумя гвоздями вверху и около пола. Отогнуть эти гвозди для Сеньки Козыря не составляло большого труда. Держа в левой руке огарок стеариновой свечи и связку отмычек, а в правой — тяжелый свинцовый кастет. Козырь проскользнул в открытую дверь.

В комнате было тихо и темно. Поставив свою свечку на пол, Сенька огляделся. Обстановка номера состояла из обычной мебели. Два-три стула, крозать, комод, два стола. В углу около дверей — умывальник. Багаж человека, живущего в этом номере, был очень скромным: большой кожаный чемодан, саквояж из серой парусины, еще какая-то мелочь. Сенька Козырь бросился прежде всего к чемодану и, к удивлению своему, нашел его незапертым. Правда, никаких ценных вещей, никаких документов, никаких ценных бумаг, ничего, кроме белья, в чемодане не оказалось. Козырь тщательно перерыл все содержимое чемодана, попробовал даже стенки, нет ли каких тайных мест, где бы могли храниться ценные бумаги.

Покончив с осмотром чемодана, Козырь перешел к комоду, ящики которого были также не заперты. В одном из них лежали мешочек с чаем и сахаром, начатая пачка спичек и коробка с гильзами. Остальные ящики были пусты. Сенька Козырь добросовестно выполнил приказание атамана. Он провозился около часа, пока не перерыл все в комнате. Никаких бумаг, кроме вчерашнего номера газеты, да счета из ресторана, в комнате не нашлось. Неудачник-громила сердито плюнул и прекратил поиски.

— Кой тут черт искать, коль не положено. Бумаги, говорит, ищи, а кой дурак оставит их в незапертом чемодане, ежели они большую ценность имеют… Он, чай, с собой в бумажнике их таскает. Эх, черт! Зря только время дотерял, — сердился Козырь, приводя в порядок разбросанные вещи.

Вернувшись в свой номер и скрыв следы ночной экспедиции, Козырь стал ожидать прихода атамана. Чтобы нечаянно не заснуть, он расхаживал по номеру и дымил папиросой. Время было далеко за полночь. Все в номерах спало глубоким сном. Нагоревшая свечка бросала колеблющиеся тени на грязные стены комнаты. Откуда-то из конца коридора донеслись обрывки пьяной песни, женского визгливого смеха. Должно быть, в каком-нибудь номере шел кутеж, что случалось здесь нередко. Слышно было, как мимо дверей прошлепала босыми нргами горничная, очевидно, подававшая пиво или водку в номер, из которого доносился шум.

— Долго нет моего атамана… Уж придет ли он? — подумал Козырь, глядя на часы. — Время не раннее, хотел в два прийти, а теперь пять минут третьего.

Не успел Козырь положить часы в жилетный карман, как его внимание было привлечено каким-то легким шорохом, раздавшимся за его спиной.

— Ну, как дела? — услышал Козырь голос атамана. Последний появился, как вчера, совершенно неожиданно, точно из земли вырос.

— Плохо, атаман! Все углы обшарил. Ничего не нашел. Никаких бумаг нет, — ответил Козырь.

— Хорошо ли ты смотрел?

— Как есть все обыскал. И в чемодане, и в комоде… Да и не заперто было. Видно, он при себе носит, ежели что есть.

С уст «человека в маске» сорвалось гневное проклятие. Намеченная жертва ускользнула из его рук. Сделав несколько шагов по комнате, атаман присел к столу и задумался, подперев голову рукой. Семен неподвижно стоял, храня почтительное молчание.

— Ну, ладно, — выговорил наконец «человек в маске», поднимаясь со стула. — Мы еще посмотрим, кто кого перехитрит. Травленый таежный волк этот парень, а все-таки он не уйдет от нас. Мы откроем эту тайну во что бы то ни стало, хотя бы для этого пришлось поджаривать ему пятки. Слушай, Козырь, у тебя есть револьвер?

— Нет, атаман…

— Ты его получишь. Завтра к тебе придет один из твоих старых знакомых по шайке «Мертвой головы». С ним будете неотступно следить за этим человеком. — Атаман указал рукой на дверь, ведущую в соседний номер. — Куда бы он ни пошел, что бы ни стал делать, вы должны это хорошо знать. Хорошо было бы тебе познакомиться, с ним под тем или иным предлогом. Легче изучить привычки. Парень он простой, любит выпить.

— Познакомиться можно, это очень просто.

— При первом же удобном случае нужно напасть на него где-нибудь в укромном уголке и взять все, что найдется в его карманах. Теперь у меня есть другой план. Посмотрим, кто кого!

— Да уж постараемся.

— Я ухожу. Выйди, Козырь, посмотри, нет ли кого в коридоре. Не следит ли кто?

Козырь поспешил выполнить это приказание, но когда он вернулся из коридора, в комнате уже никого не было. «Человек в маске» скрылся. Сенька Козырь бросился к двери в противоположной стене комнаты… Она была заперта!

Глава XXXV

Встреча старых друзей

Утомленный треволнениями минувшей ночи, Козырь на следующий день проспал бы, наверное, до полудня, но его разбудил стук в дверь.

— Вас спрашивают, — услышал он голос горничной.

Долгие годы скитаний по многим вертепам и притонам, где каждую минуту нужно было остерегаться полицейской облавы, затем служба в игорном доме, выработали в Козыре привычку спать не раздеваясь. Поэтому ему не пришлось тратить много времени на свой туалет, прежде чем встретить раннего посетителя. Быстро вскочив с кровати, Семен отворил дверь.

— Долго же ты спишь, Иван Александрович. Не купецкий, брат, все барыши проспишь, — заговорил, показываясь в дверях, мужчина огромного роста, одетый в оленью доху и шапку с наушниками.

Семен с изумлением отступил назад. Перед ним стоял его старый знакомый, товарищ по шайке «Мертвая голова» — Филька Кривой.

— Не узнал, паря! — продолжал неожиданный посетитель, входя в номер и плотно притворяя за собой двери.

— Ну, как не узнал! Старого дружка да не узнал. Скажешь тоже… — обрадованным тоном приветствовал Козырь своего гостя. — Я уже, брат, не чаял тебя и живым найти.

— Ну, давай лапу, поздороваемся! — протянул Филька свою громадную ручищу. Два головореза и ночные громилы, питавшие друг к другу некоторые товарищеские чувства, нежно пожали друг другу руки.

— Вот про кого мне вчерась атаман говорил. «Старый, говорит, знакомый придет»! А мне не в ум, кто такой. Ну, Филя, рад я тебя снова видеть. Аж сердце взыграло, ей, ей!

— Перво-наперво скажу тебе, Козырь, за какими делами пожаловал. Будем, брат, с тобой вместе этого зайца следить. Купец там, что ли, али приискатель какой.

— Возьмем его на прихватку в лучшем виде!

— Ладно. Знаю! После поговорим о деле. Авось, оно от нас не убежит. А теперь, товарищ наш любезный, поведайте нам про свою судьбу-долю. По каким городам гуляли? У какого целовальника вино брали?

Филька сбросил доху на кровать, с важностью развалился на стуле.

— Много я, брат, земли протопал, а вина перепил — и счета нет! — Здесь рассказчик сделал красноречивый жест рукою. Нам, дескать, это не в новинку, не в диковинку. — А только, промежду прочим говоря, ходил я по делам атамановым. Под его рукой то есть был. А уж тут много болтать не приходится. Сам знаешь атамановы правила. Коли вместе были, да вместе делили — забудь. А коли каждый за своим «фартом» ходил, помалкивай, так-то, братан.

— А теперича опять, значит, вместе работать будем! Дело! С таким орлом, как наш атаман, да с такими молодцами, как мы — кому совладать?!

— Знамо дело! Мы ли не парни «ах», гляди, тосковать будешь, — усмехнулся Филька.

— Ну, товарищ, на радостном свиданьице выпить непременно надоть, — предложил Козырь, нажимая кнопку электрического звонка.

— Вот что. умница, — скомандовал он явившейся горничной, — водки у нас можно достать?

— Есть, сколько прикажете?

— Открой бутылочку на первый раз, да закусить что ни на есть собери. Только попроворнее, красиво, шевели ножками! Прохлаждаться нам некогда!

— Грибы у нас есть, огурцы, стерлядь заливную можно подать, — перечислила горничная.

— Ну, вот и отлично. Только поскорее, голубушка.

— Как скоро, так сейчас, — кокетливо улыбнулась девица, исчезая из номера.

— Ишь ты, краля… — одобрительно крякнул Филька.

— А ты что, со своей-то бабой разошелся? — продолжал он, обращаясь к Козырю.

— Уехала она в свое место.

— Да и то сказать, разве нашему брату находиться есть когда? Нет, брат Филька, я теперь с бабами не связываюсь. Ну их к черту!

— Что ж, оно, пожалуй, лучше, — сентиментальным тоном заключил Филька. — Мало ли «фартовиков» бабы «засыпали»?!

Появление горничной прервало сердечные излияния. При виде объемистого графина с водкой единственный глаз Фильки блеснул, предвкушая удовольствие.

— Выпьем, товарищ! — угощал Козырь.

— Выпьем, закусим, а потом и за дело примемся.

Первые две-три рюмки были выпиты молча. Потом Козырь стал расспрашивать своего приятеля, не дал ли ему атаман каких-нибудь подробных указаний о плане дальнейших действий.

— Как мы за ним следить будем? Да я его еще и в глаза не видел, и какой он из себя, не знаю, купец-то этот самый.

— Савелий Петрович Бесшумных по прозвищу.

— Эт-то я знаю, сказывал мне атаман.

— Пораскинь мозгами, Семен, авось что и придумаешь. А мое дело какое? Я могу только этим делом орудовать, — и Филька протянул свои громадные, мозолистые руки.

Козырь молча наполнил рюмки и, чокнувшись с собеседником, покачал головой.

— Так-то оно так, да все же вдруг не придумаешь. Очки-то (паспорт) у тебя есть?

— Целых два, — самодовольно хлопнул себя по карману Филька. — Да как сказать, и для тебя у меня от атамана кое-что есть. Нако-сь, брат. — Филька протянул Козырю револьвер системы Смит Вессона и накладную бороду под цвет волос Козыря.

— Теперича вроде ряженото выйдешь?

Козырь усмехнулся и попробовал перед зеркалом приладить бороду.

— И то верно, сам себя не узнаешь, — пробормотал он, усмехаясь, восхищенный тем, как быстро изменилось его лицо от накладной бороды.

— Теперь настоящий купец, брюха только недостает, не отрастил еще.

— Ну тя к шуту! Спрячь ее пока. Садись допивать водку.

Графинчик скоро опустел, и товарищи вопросительно посмотрели друг на друга.

— Распорядиться, что ли? — предложил Козырь.

— А не много ли будет? — высказался неуверенно на предложение Филька.

Семену и самому хотелось выпить, но сознание, что в данном деле он играет роль руководителя, в некотором роде начальника над Филькой, побороло соблазн.

— Нет, парень, бражничать сейчас не время. Надо за дело приниматься. Ты вот что. Насупротив наших номеров есть пивная, ступай покуда туда, садись там поближе к окну и поглядывай. Как, значит, я выйду из номеров, и ты выходи и держись той стороны улицы. Который человек впереди меня выйдет, так и понимай, что это самый наш купец и есть. Я уже здесь как-никак, а прослежу его. Как он из номеров, так я за ним — шасть! Ко мне на улице ты не подходи, издалека примечай. А ежели и зайдем куда, тоже виду не показывай, что мы друг друга знаем.

— Ишь ты, какой! — восхитился Филька. — Словно весь век легавым был.

— Ну, это что! Дело знакомое, я, брат, еще в Петербурге, когда еще по младости лет «с верхов шарманил» (кража из наружных карманов), так уж и тогда со всеми ихними штучками знаком был. Там, парень, в Петербурге-то не Томску чета. Что ни шаг, то «шмель» (полицейский агент, имеющий наблюдение специально за карманными воришками).

— Ты вот что, — продолжал Сенька, вдохновленный этим воспоминанием, — примечай за мной. Ежели я остановлюсь, не подходи ко мне. Проходи мимо меня, не подавая виду. Что надо, я скажу на лету. Понял? Ну, сыпь в пивную.

Сообщники расстались. Оставшись один, Козырь стал ломать голову над тем, как ему проследить Бесшумных, оставаясь в то же время незамеченным. Судьба, очевидно, благоприятствовала злодейским замыслам шайки. Козырь вышел в коридор позвать горничную, чтобы распорядиться об обеде, В то же самое время дверь соседнего номера, в котором Сенька хозяйничал прошлой ночью, отворилась, и в коридоре показался Савелий Петрович Бесшумных. На нем были бешмет, подбитый мехом, и бобровая шапка. Он запер дверь номера и громко, во весь голос, крикнул:

— Луша, иди возьми ключ. Я сейчас ухожу.

Для Семена стало очевидным, что человек в бешмете и бобровой шапке именно тот, который ему нужен. Он посторонился слегка, чтобы дать дорогу Бесшумных, впиваясь внимательным взглядом в фигуру последнего. Ничего не подозревающая жертва коварных замыслов пошла к выходу, а Семен поспешил одеться. Подняв воротник и захватив с собой на всякий случай накладную бороду и револьвер, Козырь вышел из номера и, крикнув на ходу горничной, что он уходит до вечера, пустился в преследование своей жертвы. День был ясный и морозный. Не похоже было на последние дни масленицы. Бесшумных опередил своего преследователя всего на несколько сажен, так как задержался в сенях номеров, рассматривая афиши.

— Ну-ка, в добрый час! Вывози, кривая! — подумал Козырь, спускаясь с крыльца.

В то же время дверь пивной заскрипела блоком и вместе с клубами теплого воздуха выпустила громадную фигуру в оленьей дохе. Это был Филька. Травля началась. Бесшумных беспечно шел, насвистывая веселый мотивчик, глядя на встречавшихся ему открытым, добродушным взглядом. Ему, конечно, и в голову не приходило, что здесь, в этом большом и незнакомом городе, где порок и преступление свили себе порочное гнездо, кто-нибудь мог следить за ним, следить для того, чтобы вырвать его тайну.

Он был в самом хорошем расположении духа. Вчерашняя ночь, проведенная под гостеприимной кровлей Гудовича, отчасти за игорным столом, отчасти в обществе очаровательной панны Ядвиги, оставила самые приятные воспоминания. Компаньоны, руководствуясь известным расчетом, на первый раз пощадили его и уже дали возможность выиграть несколько десятков рублей, чтобы Бесшумных, воротясь в свой номер, не заметил ничего подозрительного.

Дойдя до угла переулка, выходя из него на большую улицу, Бесшумных в нерешительности постоял несколько минут и повернул направо. Импровизированные сыщики держались на почтительном расстоянии, но не выпускали его из вида.

Глава XXXVI

По следам жертвы

Несмотря на сравнительно ранний час, на Почтамтской царило праздничное оживление. Среди шумной толпы гуляющих высокая и крепкая фигура Бесшумных была видна издалека, так что преследование его не представляло большой трудности. Козырь на перекрестке улиц слегка замедлил шаг, чтобы дать пройти Фильке. Когда тот поравнялся с ним, Козырь односложно, глядя в сторону, уронил:

— Переходи на тот тротуар.

Сам он прошел вперед, не спуская глаз с бобровой шапки, заметно выделявшейся среди толпы.

Бесшумных, дойдя до парикмахерской, помещавшейся в одном из каменных домов в нижнем этаже, зашел в нее. Козырю не оставалось ничего другого, как ожидать обратного появления Бесшумных. Так он и сделал. Около ворот соседнего дома стояла лавочка, откуда было удобно наблюдать за дверью парикмахерской. Козырь устроил здесь временный наблюдательный пункт. Присев на лавочку с равнодушным видом утомленного человека, он, вынув портсигар, закурил. Филька с противоположной стороны улицы заметил маневры товарища и тоже остановился.

— Какого это он черта маячит взад и вперед. Сел бы, что ли! — внутренне злился Козырь на недогадливость своего товарища. — Слава тебе, Господи, насилу-то догадался, — увидел он, что Филька располагается на скамейке лестницы, ведущей к почтамту.

Прошло пять, десять, пятнадцать минут, а Бесшумных все еще не показывался из парикмахерской.

— Вот тоже, Бог дал — черт посунул, — думал Козырь, — дельце привалило, нечего сказать. Сиди тут, как дурак, да хлопай глазами. Эх, не люблю это. То ли дело, встретил где, в темном переулке, взял за горлец, да и баста! Тоже придумал наш атаман, и чего за ним по пятам ходить? Так и так не уйдет, наш будет!

Мимо Козыря двигались веселые парочки гуляющих, проходили, пошатываясь, люди в сильно приподнятом праздничном настроении, пробежала маленькая, бойкая гимназисточка с коньками на руке, с недетской кокетливостью прятавшая свое личико в белую муфточку. Ровным, размашистым шагом прошел блюститель порядка с полдюжиной медалей на черном сукне шинели. Козырь смотрел на все это безразличными глазами, курил, сердито сплевывал и поминутно оглядывался в сторону парикмахерской. Наконец, дверь последней отворилась, и Савелий Петрович Бесшумных вновь появился на тротуаре. Постояв немного, Бесшумных быстрыми шагами, лавируя среди вереницы катавшихся, перешел на другую сторону улицы. Козырь встал, небрежно отбросил окурок папиросы и небрежной походкой фланера отправился вновь по Почтамтской, держась того направления, по которому шел Бесшумных.

Филька, добросовестно выполнявший роль сыщика, также не упускал из виду преследуемого и двигался шагах в десяти сзади него.

Бесшумных, поравнявшись с пивным залом Крюгера, скрылся за дверью, ведущей под гостеприимную сень этого учреждения. Козырь поспешил перейти улицу и, встретившись с Филькой, шепнул ему:

— Заходи в пивную, я тоже зайду с другого хода.

Предоставив Фильке дверь, выходящую с Почтамтской улицы, Козырь прошел в пивной зал с другой стороны — с Подгорного переулка. Швейцар, расторопный малый в синем казакине, принял у Козыря его пальто и попросил снять калоши.

— А нечто так нельзя? — удивился Козырь. — Я же у вас преждё бывал, никогда не просили разуваться.

— Так это вы в другие двери заходили, с Почтамтской, там действительно можно в верхней одежде, а здесь нельзя.

— Чудной народ. Да нечто не все равно, в какие двери ты прошел? Честь-то ведь одна будет, да и вино-то не разное.

— Так уже заведено, — стоял на своем швейцар.

Козырю некогда было пускаться в препирательства. Он сбросил калоши и прошел во внутренние комнаты. Народу в пивном зале было не особенно много, пять или шесть человек, в том числе Бесшумных и Филька. Первый сидел за столиком у окна и заказывал официанту какое-то блюдо. Филька, поместившийся за соседним столиком, как был, в дохе и шапке-ушанке, тянул пиво. Козырь, не обменявшись ни одним взглядом со своим сообщником, прошел в дальний угол комнаты, защищенный от посторонних глаз спинкой дивана и банкой с искусственной пальмой. Здесь он также потребовал пива, и, когда последнее было подано, выпил залпом один стакан, и, закурив папиросу, погрузился в раздумье. Как ни привык он слепо подчиняться указаниям главаря шайки, как ни верил в ум и проницательность своего атамана, все-таки ему казалось странным предприятие, задуманное последним.

— Какие это ему бумаги понадобились? Векселя, что ли? Не похоже как будто. Да и сам-то Бесшумных на богача-то не смахивает: уже одно-то взять — в номеришках паршивеньких остановился — рубль в сутки. Опять же и то взять — багаж самый пустяковый… Чудно!

Филька на этот счет был совсем другого мнения. Его совсем не интересовало, кто этот Бесшумных и зачем он понадобился атаману, для него это было все равно. Приказано следить, ну и следи. «Пришить» велят — «пришей»! Какие тут разговоры?

Бесшумных между тем спокойно занялся поданным ему блюдом — битками, не подозревая, что две пары глаз сторожат каждое его движение. Машинально разжевывая куски мяса и прихлебывая пиво, он переживал в уме впечатления прошедшей ночи. Панна Ядвига была с ним так любезна, так увлекательно мила. На ней был такой ослепительный по изяществу и такой смелый по разрезу лифа костюм. У таежного волка, никогда еще не видавшего подобной красоты, выставленной в таких выгодных рамках, даже голова закружилась. Плохо он помнил, что он говорил ей, как отвечал на ее расспросы про таежное житье-бытье.

— Ох, ну да и девка же! — вспоминал Бесшумных, — огонь, а не девка! Как это она наклонилась вчера ко мне, да через плечо заглянула, это когда альбомы показывала? Так вся кровь ходуном и заходила. Насилу сдержал себя. Обнял бы ее раз-ладушку, крепко-накрепко целовал бы ее уста сахарные, миловал бы ее, лебедушку…! Эх! Хороша, Маша, да не наша… Прислуживающий, еще бутылочку пива!

Лакей, инстинктивно догадавшийся, что от этого гостя ему будет хорошая подачка, опрометью бросился исполнять приказание.

— Ишь, ты, дьявол, видно, долго еще здесь пробудет, — подумал Козырь. — Ну, да ничего, благо в тепле.

Предположения его, однако, не сбылись. Покончив с битками и допив вторую бутылку пива. Бесшумных подозвал лакея.

— Сколько с меня?

Пока он расплачивался, Козырь бросил на стол мелкую серебряную монету, прошел в швейцарскую, оделся и вышел на улицу. Время им было довольно искусно рассчитано. Едва он успел завернуть за угол, как увидел Бесшумных, тоже выходившего из пивного зала.

Савелий Петрович пошел вниз по Почтамтской по направлению к Ушайке. Филька и Козырь последовали за ним, как две гончие, выслеживающие зверя. Был момент, когда наши сыщики чуть было не потеряли из виду свою жертву. На углу Благовещенского переулка густая толпа гуляющих была задержана неожиданным эпизодом чисто масленичного характера: человек пять или шесть каких-то парней, пьяных вдребезги, в кошевке, запряженной парой лошадей, на самом углу столкнулись с извозчиком-лихачом тоже в парной упряжке. В извозчичьих санях сидели две девицы, чересчур крикливые костюмы которых и напудренные лица свидетельствовали о принадлежности их к какому-нибудь кафе-шантанному хору.

— Стой, стой! Куда прешь, лешева голова?! — ругался извозчик.

Парни отвечали тоже ругательствами. Произошло замешательство. По счастливой случайности Бесшумных успел перейти переулок раньше этого столкновения, так что преследователи остались сзади. Минута была решительная — жертва ускользнула.

Глава XXXVII

Преследование продолжается

Козырь энергично выругался. Нельзя было терпеть ни одной минуты, поэтому он, не ожидая конца разгоревшейся ссоры, свернул с тротуара в сторону и быстрыми шагами стал догонять Бесшумных.

Филька последовал его примеру. Судьба на этот раз покровительствовала нашим героям. На мосту Бесшумных перешел на другую сторону и повернул к цирку. Около Деревянного здания цирка стояла густая толпа. Был антракт дневного представления, и невзыскательная публика амфитеатра и галерки угощала себя сбитнями, орехами и даже водочкой, предупредительно запасенной ловкими парнями, торговавшими копченой рыбой. Среди густой разнохарактерной толпы, двигавшейся около цирка, было довольно трудно уследить, куда направится Бесшумных, но Козырь, тем не менее, блестящим образом исполнил это. Заметив еще издали, что Савелий Петрович переходит улицу по направлению к цирку, Козырь не замедлил сделать то же самое и остановился около лестницы, ступеньки которой вели от тротуара к дверям цирка. Бесшумных прошел мимо него, скользнув равнодушным взглядом по незнакомой фигуре и прямо направился в цирк. Около кассы была давка в полном смысле этого слова. Сегодня вечером имел быть последний «субботник» — блестящее гала-представление из лучших номеров циркового репертуара, как это обещалось на громадных афишах, расклеенных по городу, и кроме того, должна была состояться решительная борьба между двумя атлетами, любимцами публики.

Томичи, вообще падкие на зрелища подобного рода, положительно штурмовали кассу, тем более что сегодня был последний день масленичных развлечений. И жертве и преследователю пришлось порядочно поработать локтями, прежде чем попасть к окошечку кассы.

— Позвольте мне билет на сегодняшнее представление, которое вечером будет, — услышал Козырь переговор Бесшумных с кассиршей.

— Вам в какую цену? Дешевле двух рублей не будет…

— Все равно, давайте по два рубля.

Получив билет и расплатившись, Бесшумных отошел от кассы, где его место занял Козырь. Последний тоже потребовал билеты для себя и для Фильки.

— Сейчас только последний билет в два рубля продан, остались только кресла в три рубля… Может быть, вы возьмете ложу в шесть рублей, гораздо удобнее, — продолжала кассирша.

— И то верно, из ложи нам за ним следить лучше будет, — подумал Козырь. — Получите шесть рублей.

Запасшись билетами, Сенька стал разыскивать в толпе Фильку. Ходить дальше за Бесшумных не было смысла, все равно вечером в цирке встретится. Козырь не стал больше искать высокую фигуру Бесшумных, а протискивался в толпе, не мелькнет ли где доха товарища.

Филька, стоявший около дверей, заметил Козыря и вполголоса окликнул: «Куда прешь? Я здесь!»…

— Ладно, идем на улицу. Билеты купил, — многозначительно посмотрел Козырь на своего сообщника. Они направились к выходу.

— А тот где? — поинтересовался Филька, следуя за товарищем.

— После поговорим, шагай сейчас за мной, — односложно ответил Козырь.

Разговаривать в толпе о деле он не счел нужным и поэтому повел Фильку в пивную, помещавшуюся в угловом доме. Здесь наши приятели заняли укромный уголок в задней комнате пивной и заказали пиво.

— Ну, вот теперь можно и поговорить, — начал Семен, наполняя стаканы. — Видишь, какая штука, он сегодня вечером будет в цирке. Я тоже билет купил. Из цирка, когда пойдет, тут мы его и сцапаем.

— А может, он на извозчике поедет, тогда как? — высказал Филька предположение, которое показалось Козырю основательным.

— Правда, черт побери! Я было упустил это из виду. Ежели нам тоже извозчика брать, неудобно, хлопот много будет — ведь извозчиков придется как-никак в снег сковырнуть… Вот если бы лошадь у нас своя была, тогда другое дело. За милую душу обтяпали бы.

Филька самодовольно прищурил свой единственный глаз:

— За этим дело не станет.

Козырь вопросительно посмотрел на него.

— Чего ты говоришь?

— Лошадь найдем. Атаман на всякий случай упредил меня, знаем, где взять.

— С упряжью?

— Знамо не так. В выездных санках. Все честь честью! И армяк кучерской имеется.

— Ну, если так, то и толковать нечего. Подъезжай часам к одиннадцати к цирку. Становись в очередь, будто барина дожидаешься. А я за ним следить буду и, как выйдет он, крикну тебе.

— Ладно, подъеду. Как кричать будешь?

— Филиппка! — гаркну, чего тут долго думать.

— Ходит товарищ! — протянул свою лапу Филька. — Ну, я значит, сейчас к себе посыплю. Насчет коняки оборудую дело!

— Постой, — остановил его Козырь, — столковаться надо. Ежели он пешком пойдет, поезжай потихоньку, а я тоже за ним зашагаю. Ежели извозчика возьмет — накроем в темном переулке. Станови коня поперек улицы, извозчику — тумака по башке, а после того и за ездока возьмемся.

— Он, кажись, здоровый черт. Сразу-то, пожалуй, не возьмешь.

— Я за извозчика схвачусь, а ты его глуши, — решил Козырь, сознавая, что Филька гораздо успешнее выполнит это, чем он сам. — Только бы лошадь не понесла! В таком разе первым делом супонь перерезать… Ну, впервой что ли!..

Сообщники расстались до вечера. Филька отправился хлопотать относительно лошади, а Козырь провел остаток дня за бутылками. Ровно в восемь вечера он расплатился и пошел в цирк. Прежде чем занять свое место, Козырь завернул в уборную и нацепил бороду, вышел оттуда совершенно неузнаваемым. В буфете уже толкалось много народу, хотя до начала представления было минут пятнадцать. Из открытых дверей, ведущих в амфитеатр и партер, вырывались бравурные звуки марша.

Козырь остановился около входа, намереваясь проследить появление Бесшумных. Публика валом валила в цирк. Козыря поминутно толкали.

Глава XXXVIII

В цирке Стрепетова

— Эх, хороша была бы работа карманникам, — мелькнула у Козыря мысль при виде давки и толкотни в дверях цирка, — поживились бы ребята. Да, чай, так и есть, «блатная» публика тут наверняка… Чистят, поди карманы. Со стороны-то не заметить.

Публика продолжала заполнять цирковое фойе.

Мимо Козыря прошел, слегка задев его плечом, дежурный околоточный надзиратель, видимо, опытный полицейский служака со строгим, проницательным взглядом, с бравой военной выправкой.

Козырь моментально посторонился и инстинктивно, подчиняясь силе привычки, пощупал в кармане револьвер. В душе его проснулось профессиональное чувство осторожности и недоверия, боязнь за свою свободу. Полицейский прошел в цирк. Семен невольно усмехнулся своему движению.

— Эко, братец ты мой, что привычка значит! — подумал он, вновь занимая свой пост, — только завидишь светлые пуговицы, сейчас же душа в пятки просится. Вот так и кажется, что сгребет он тебя, раба божьего, за манишку, только ты в чистой воде и плавал. Тьфу, дурость, одно слово.

Гул перекрестного разговора, хлопанье дверей, пьяные возгласы, весь этот шум и гам заглушался раскатами духового оркестра. В фойе страшно накурено и несколько жарко, несмотря на то, что наружные двери, поминутно впускавшие все новых и новых посетителей, давали свободный доступ уличному холоду. Стоя около дверей, плотно прижавшись к стене, Козырь пропустил мимо себя не одну сотню зрителей разного пола, возраста и сословия. Если бы нашему герою пришла охота прислушиваться ко всем отрывкам разговора, к отдельным возгласам проходящей публики, то чего бы он только не наслушался, начиная с трогательного напоминания не оступиться и не зашибить ножку, сделанного каким-то мелким приказчиком своей подруге, миловидной модисточке, и кончая выразительным обещанием вышибить «дно», исходящим из уст рыжего детины по адресу другого парня. Но Козырю некогда было тратить время на эти сцены. Он напряг все свое внимание, боясь пропустить незамеченным Савелия Петровича.

Наконец, продребезжал третий звонок, возвестивший начало представления. Двери были закрыты. Оставаться долее в фойе цирка, не рискуя привлечь чьего-то внимания, было нельзя, поэтому Козырь решил отправиться в цирк, внутренне беспокоясь за успех своего предприятия.

— А вдруг да он раздумал в цирк идти. Может, какое дело задержало. Пожалуй, и так может выйти, что сегодня же он в ночь уедет из городу. Вот тогда фунт будет! — терзался Козырь мрачными предположениями. Он плохо понимал, что происходит на сцене, мысли его были заняты другим. Боязнь осрамиться перед атаманом своей неудачей мучила нашего героя. К этому еще примешивалось тревожное сознание личной ответственности перед главарем шайки, с которым, как это знал Семен, шутки были плохи. В антракте, после первого отделения, Козырь пошел в буфет, с горя хватил одну за другой три большие рюмки водки. Стало как будто повеселее.

— Авось, кривая вывезет, — успокаивал он себя, — может, в другой раз удастся.

Так или иначе, прежде чем окончательно уйти из цирка, он решил еще раз пройтись по фойе, поискать среди публики свою жертву. Не сделал он и двух шагов, как над его ухом раздался чей-то голос, до странности напоминавший голос атамана. Кто-то односложно произнес:

— Он здесь.

Козырь быстро посмотрел вокруг себя, надеясь увидеть того, кто это говорил. Но вокруг была такая давка, что определить человека, сказавшего вышеприведенную фразу, не было никакой возможности. Относилась ли эта фраза к Семену, или же тут произошла какая-то случайность, последний не мог сказать положительно. Тем не менее он, подчиняясь какому-то смутному предчувствию, вновь пошел в цирк и, к великой своей радости, увидел, наконец, среди публики, толпившейся в проходе, крупную, характерную фигуру Бесшумных.

— Ну, теперь, голубчик, ты от меня не уйдешь! — пробормотал Козырь, наблюдая, куда сядет Савелий Петрович.

— Теперь бы только Филька не сплоховал со своей лошадью, а уж я маху не дам.

Музыка заиграла меланхолический вальс. С резким шипением вспыхнули два матовых фонаря под потолком цирка. Глухо волновались черные ряды амфитеатра и галереи. В этот вечер был полный сбор, яблоку, что называется, упасть некуда. Никому, конечно, из сидящей здесь публики и в голову не приходило, что здесь же, отделенные друг от друга дощатым барьером, сидят два человека, из которых один не увидит завтрашнего утра. Кровавое злодеяние, обдуманное в голове бесшабашных громил, может быть совершено безо всяких задержек.

Бедняга извозчик, которому судьба предназначит везти Савелия Петровича, мерзнет на улице в ожидании седока, не подозревая, что может случиться с ним сегодня ночью. Сам же Савелий Петрович весело аплодирует шуткам клоуна, восхищается опасными сальто-мортале акробатов со всей экспансивностью, свойственной его натуре. Неожиданная смерть от рук наемных убийц щадит свою жертву, не тревожит ее смутными предчувствиями.

В конце второго отделения служащие цирка выкатили на тележке громадный суконный ковер и быстрыми, ловкими движениями разостлали его во всю ширину арены. «Сейчас будет борьба», — сказал кто-то позади Бесшумных.

Оркестр заиграл марш. Один за одним выходили на арену цирковые атлеты. Их было человек десять. Крепкие, мускулистые тела, затянутые в трико, глубоко вдавленные в плечи головы с низкими лбами и тупыми взглядами, какая-то особенная походка, тяжелая и вместе с тем пружинистая, точно стерегущая врага, производили впечатление чего-то грубого, звериного. Бесшумных в первый раз еще видел профессиональных борцов, поэтому он с особым любопытством приглядывался к ним. После обычных церемоний, предшествующих началу борьбы, на арене остались два борца, соперники, оспаривающие первый приз чемпионата. Они стояли друг перед другом, готовые ринуться один на другого при первом сигнале суден. Противники представляли собой резкий контраст. Один из них был высокий, широкоплечий шатен. Другой был юркий и подвижный блондинчик с лихо закрученными усиками, на целую голову ниже своего соперника.

На стороне шатена была грубая физическая сила, за блондином — ловкость и умение. Один надеялся на силу своих длинных, мускулистых рук, другой — на свое знание самых тонких приемов борьбы, на свою кошачью изворотливость. В партере и в ложах, повсюду шли горячие дебаты об исходе борьбы. Завязывали пари. Наконец, судьи подали сигнал, и борцы, обменявшись рукопожатиями, поменялись местами, приготовились к нападению. Публика напряженно ждала этого момента.

Глава XXXIX

В глухую полночь

Первым начал шатен. Его рослая, крепкая фигура сразу навалилась на юркого, гибкого противника. Можно было думать, что еще несколько мгновений, и грубая физическая сила восторжествует над ловкостью.

Однако произошло иначе. Тяжелый натиск громадной фигуры встретил должное сопротивление. Борьба продолжалась с короткими перерывами вот уже около сорока минут. Становилось очевидным, что здесь дело идет не на шутку. Премия со стороны цирка, крупные пари, которые держали борцы, профессиональное самолюбие — все это не могло не действовать на противников возбуждающим образом. Громкие крики зрителей, выражавших свой восторг перед тем или иным трюком, еще более способствовали их горячности и воодушевлению. Сенька Козырь плохо следил за перипетиями борьбы. Предстоящая «работа» казалась ему более серьезной и ответственной, причем настолько, что он не мог интересоваться победой того или иного борца. Факт присутствия Савелия Петровича в цирке еще не вполне успокоил Сеньку.

— Черт его знает, — думал он, — может еще все дело расстроиться, ежели он прямо из цирка домой поедет. Как тут к нему подступиться, место людное, электричество. В проулке тоже не больно-то удобно, извозчики стоят, пост близко.

Взрыв аплодисментов, потрясший все здание цирка, вывел Козыря из его раздумья. Громкие, оглушительные крики толпы, приветствовавшей победителя, смешивались с негодующими возгласами и свистками другой части публики, составляющей, так сказать, оппозицию.

— Неправильно! Перебороться! Долой!

— Браво, Мартынов!

Шум и гам поднялся невообразимый. Трудно было понять, кто и чего требует. Наиболее экспансивные зрители бросали свои места и стремились на арену, беспорядочно толкая друг друга.

— Эк, их прорвало, — покачал головой Козырь, — белены они, что ли объелись?!

Он привстал с места и, перегнувшись через барьер ложи, посмотрел в сторону своей жертвы. Савелий Петрович, увлеченный общим порывом, аплодировал вместе с другими. На увлекающуюся, горячую натуру таежного волка, к слову сказать, страстного любителя всех видов спорта, разыгравшаяся борьба произвела сильное впечатление. Наконец, благодаря усилиям цироковой администрации и увещеваниям наиболее благоразумной части публики, народные страсти улеглись.

Звонок возвестил начало антракта, публика повалила в фойе и буфет. Многие уже уходили домой, так как в третьем отделении должна была пойти пантомима, не представлявшая особого интереса. К числу последних принадлежал и Бесшумных. Он задержался несколько в толпе, наполнявшей фойе, но так как никого из знакомых не встретилось, направился к выходу. Следом за ним неотступно как тень шел Сенька Козырь. Ничего не подозревающая жертва и импровизированный сыщик одновременно поднялись на площадку тротуара.

— Куда он теперь, направо или налево? — колебался Козырь, держась выжидательной тактики.

— Подать прикажете, барин? — окликнул Савелия Петровича очередной извозчик.

Бесшумных не сразу ответил, он колебался. У него не было определенного плана на сегодняшнюю ночь. Предстояло две перспективы: либо пойти в номера и завалиться спать, благо в прошлую ночь мало спал, либо опять к Гудовичу поехать. Больно уж у него сестрица-то хороша. При воспоминании о голубых глазках хорошенькой панны в сердце старого таежника исчезло всякое колебание, и он решительно махнул рукой:

— Подавай, брат!

— Куда прикажете, барин?

Бесшумных назвал адрес.

Сенька Козырь успел при свете электрического фонаря разглядеть номер извозчика. Медлить было некогда. Каждая просроченная минута могла повлечь непоправимые последствия.

— Филлип! Подавай! Живо там, — крикнул Козырь, вызывая своего сообщника.

У них было условлено, что Филька должен стоять с лошадью на противоположной стороне улицы, напротив цирка. Услыхав голос товарища, Филька, бывший все время наготове, отделился из ряда остальных санок и подскакал к Козырю. Если бы было время обратить внимание на легкую, щегольскую кошевку, на хорошую лошадь в выездной упряжке и, наконец, на кучерский костюм самого Фильки, Козырь, наверное, бы удивился. Но ему некогда было разглядывать эти подробности. Нужно было догонять Савелия Петровича.

— Прямо! Наддай ходу! — кратко бросил Семен, заскакивая в кошеву.

Фильке нечего было повторять два раза, он шевельнул вожжи, молодецки свистнул, и лошадь — добрый рысистый конь, сразу вынес наших героев из полосы яркого света, отбрасываемого фонарями у циркового подъезда.

— Полегче, придержи маленько, — приказал Козырь, увидев впереди себя на расстоянии нескольких сажен извозчика с Савелием Петровичем.

Филька натянул вожжи и придержал молодую горячую лошадь.

— «Закладка»-то (кастет) у тебя есть? — спросил Козырь.

— А на кой мне ляд? И так снимем, — полуобернулся Филька к нему.

Такая самоуверенность не особенно понравилась Козырю. Он сердито выругался.

— Дурья твоя башка! А ежли он сам с закладом, тогда как? Черт одноглазый! Отсохли у тебя руки взять-то?

— Ну, ну, — успокоил его Филька, — авось и без инструментов обойдется.

Темная глухая ночь повисла над городом. В воздухе потеплело. Откуда-то из таежной глубины реяли пухлые снежинки. Улицы, по которым ехали наши герои, становились все глуше и глуше. Филька огляделся кругом и пробормотал:

— Так куда еще гнать-то! В лучшем виде здесь отделать можно. Накроем, что ли?

Козырь привстал в кошевке и испытующе посмотрел в темноту ночи. Улица спала мертвым сном. Никто не мог бы помешать нападению. Козырь расстегнул пальто, готовясь сбросить его в момент нападения.

— Сыпь, Филька! — ткнул он в бок своего товарища.

Между жертвой и преследователями было всего-навсего десяток сажен.

Глава ХХХХ

Нападение

Филька взмахнул бичом, и горячий, породистый рысак, оскорбленный ударом, сразу рванулся вперед, натягивая вожжи и бросая снежную пыль в лицо седокам.

— Левее держи! Обгоняй их! — крикнул Козырь, воодушевляясь перспективой предстоящей схватки.

Извозчичьи санки, в которых сидел Савелий Петрович, остались позади. Подчиняясь сильным рукам Фильки, рысак замедлил бег.

В то время, когда ночные бандиты готовились привести в исполнение свой злодейский замысел, Савелий Петрович Бесшумных был далек от всякой мысли об опасности. В глухих, таежных дебрях, лицом к лицу с девственой красотой тайги, среди опасностей пустынного края, он был готов ко всему, а здесь, в людном оживленном городе, в культурном центре Сибири, ему и в голову не приходило опасаться кого-либо или чего-либо.

Мерно ныряли извозчичьи санки по ухабам дороги, испорченной перед великопостной распутицей. Савелий Петрович, утомленный прошлой бессонной ночью, бурными впечатлениями зеленого поля и сменой разнообразных ощущений, которые ему дал цирк, с наслаждением вдыхал чистый ночной воздух. По странной ассоциации идей ему припомнилась глухая таежная тропа, по которой он частенько в молодые годы ходил к своей возлюбленной — дочери конюховского старосты на соседнем прииске. Мерная поступь иноходца также успокоила его и эти извозчичьи санки, ныряющие на ухабах.

— Где-то она теперь, эта Фрося? Фрося, как бы ты была жива, порадовалась бы на мое счастье. Послал мне Бог под старость жизни богачество, да куда его деть? С кем поделиться? Все эти, и Гудович, и сестрица его, и Загорский, все ведь они норовят меня на левую ногу обуть. Зависть их гложет, а и то сказать, нельзя не завидовать: было-то кому другому такое счастье? Вот того же Петрушку Огнева взять: мало он надо мной, сучья порода, куражился, измывался всячески? Придешь к нему, бывало: «Петр Васильевич! Одолжи до расстановки сотняшку, другую! Старателей рассчитать». Опять же и за спиртом часто ходил. Всякое бывало. Ну. а теперь Савку голыми руками не возьмешь… шалишь, обожжешься! Теперь, если я захочу, все они у меня под ногами ползать будут, как собаки, хвостами вилять… Потому капитал — сила!

Размышления Савелия Петровича были прерваны неожиданным появлением обгонявшей их кошевки.

— Ишь. тоже гулеваны какие-то завастривают. Масленицу провожают…

— Извозчик, погоняй! Не с простоквашей едешь!

Ночной Ванька — бляха номер 000 торопливо передернул вожжами и глухо пробормотал:

— Эх, барин, чует мое сердце недоброе. Знать, то нас лихие люди обгоняют.

Бесшумных удивленно возразил:

— Лихие люди? Да разве мы на большом тракту? Погоняй, брат, ничего…

— Что-то как будто сомнительно.

Безыскусная речь простого деревенского парня, недавнего извозчика, возымела должное действие. Савелий Петрович сунул руку в карман, где у него лежал револьвер, с которым он никогда не расставался.

— Пускай попробуют, — подумал он, расстегивая крючки бешмета. — Живо отстанут. Не на того напали. Шестой десяток на плечи навалился. а за себя еще постоим.

И припомнилось Савелию Петровичу, как лет пять тому назад в минусинской тайге пришлось ему помериться силами с целой ватагой охмелевших рабочих — чухонь. Круто они было за него взялись, всю рубашку располоснули, да еще ничего, Савка Бесшумных мог постоять за себя, отбился, а их человек двадцать было.

— Бог не выдаст, свинья не съест! Погоняй, извозчик!

Наши герои в это время тоже не дремали. Обогнав заморенную клячонку извозчика, Филька круто повернул своего рщсака, задерживая его бег, перекрыл дорогу преследуемым. Было темно и тихо, даже издалека не доносилось ни лая собак, ни стука колотушек ночных сторожей. Трудно было выбрать. более благоприятное время для неожиданного нападения. И ребята из шайки «Мертвой головы» отлично сознавали это.

— Стой, язви-тя в голову, задурила, черная немочь, — выругался Филька, делая вид, что не может справиться с лошадью. — Тпру-у-у! Гнедко, приехали! — Послушная и привычная к разбойничьему оклику лошадь остановилась, как вкопанная. Филька бросил вожжи, выскочил из кошевки. Его примеру последовал и Козырь, сбросивши с себя на бегу пальто, чтобы легче было действовать.

— Батюшки, караул! Грабят! — заорал благим матом извозчик, поняв истинные намерения людей. преградивших ему дорогу. Долго кричать ему не пришлось. Сенька Козырь, подбежав с левой стороны санок, одним движением руки сшиб его с сиденья. Филька, схватив лошадь извозчика под уздцы, взмахнул пером, отточенным, как бритва, и моментально перерезал супонь и правый гуж. Лошадь, ринувшаяся было вперед, забилась на месте, и вырвавшаяся дуга ударила ее по спине. Совершив свой подвиг с подрезанием гужей, на что потребовалось не более пятнадцати секунд, Филька бросился к седоку.

— Назад, сукины дети, перестреляю, как собак! — раздался гневный голос Савелия Петровича. Он понял, что дело разыгрывается не на шутку. Легким, моментальным движением сбросил с себя бешмет, выскочил из санок, становясь лицом к нападающим. Плохо пришлось бы Фильке, если бы не помощь Козыря. Последний, расправившись с извозчиком быстрее, чем он это предполагал, бросился на выручку своему товарищу. Употребить револьвер против револьвера Козырь не решался. Выстрелы могли вызвать появление нежелательных свидетелей кровавой драмы, которая должна была разыграться здесь. Но, между тем. медлить было нельзя. Смертоносное дуло натановского револьвера было направлено на Фильку, и каждая секунда премедления могла стоить жизни последнему. Филька же с отчаянностью, свойственной всем этим бесшабашным натурам, лез, что называется, на рожон. Еще бы секунда, и кривому рыцарю шайки «Мертвой головы» пришлось бы расстаться с этим прекрасным миром. Савелий Петрович отступил на шаг, вдавил каблук правой ноги в снег, подался несколько вперед и нажал собачку.

В этот момент Сенька Козырь с быстротой и ловкостью тигра, кидающегося на свою жертву, бросился вперед и сильным ударом парализовал руку, направляющую револьвер. Выстрел раздался, но не причинил никому вреда. Огненная полоса прорвала темноту ночи, а пуля засвистела куда-то вверх, в пространство.

— Стой, сволочь! Врешь, не на того напали, — схватил Бесшумных левой рукой Козыря, подминая его под себя.

— Филька, глуши! — прохрипел Сенька, барахтаясь в снегу.

Самый страшный варнацкий удар, нанесенный в «разбор» (между глаз, в переносицу), не мог сбить такого таежного волка. Он только слегка пошатнулся.

— Так, та-а-к, стой, ну, шутишь, не на того напали…

Савелий Петрович шагнул вперед и обрушил свой железный кулак на голову противника. Филька упал, как подкошенный косой.

— Много ли вас тут еще есть?

Сенька Козырь, оглушенный необычайным по силе толчком, кое-как поднялся на ноги и злобно, скрежеща зубами, вытащил свой револьвер. Теперь ему все равно. Его профессиональная честь, его самолюбие были задеты теми обстоятельствами, что один человек с голыми руками не только отбился от неожиданного нападения двух знаменитых героев темного мира, но даже поколотил их.

Он убьет его теперь, это все равно, пусть здесь соберется весь город, вся полиция, Сенька Козырь должен отомстить за свое поражение. Смитт-Вессон блеснул в руке Козыря, но в то же мгновение молодецкий удар Савелия Петровича лишил его возможности защищаться.

Глава XXXXI

В притоне шулеров

Падая, Козырь выронил пистолет. Этим обстоятельством поспешил воспользоваться Савелий Петрович. Он подхватил оброненное оружие и сунул его в карман. Если до последнего момента можно было сомневаться, на чьей стороне останется победа, то теперь, когда оба громилы были обезоружены, становилось очевидным, что им придется ретироваться с поля сражения.

Сенька Козырь, вскочивший было опять, тщетно шарил на притоптанном снегу свой револьвер. В это мгновение Савелий Петрович нанес сильный удар рукой по голове грабителя. Задержать ему, однако, нападавших не пришлось. Когда Савелий Петрович наклонился над неподвижно лежавшим извозчиком с целью убедиться, жив ли он или мертв. Филька бросился к своей лошади и вскочил в кошевку, его примеру последовал Козырь. Все это произошло так быстро, что Савелий Петрович не мог воспрепятствовать бегству грабителей.

— Погоди, собачий сын, мы ужо до тебя доберемся, — злобно прохрипел Филька, настегивая лошадь.

Рысак подхватил кошевку, и громилы скрылись в ночной темноте. Савелий Петрович разрядил им вслед в темноте наудачу два патрона, но выстрелы эти не принесли вреда тому, кому были предназначены.

Очутившись один среди глухой спящей улицы, над неподвижно чернеющей фигурой извозчика, Савелий Петрович перекрестился и глубоко вздохнул. После горячей, крутой расправы с грабителями кровь ходила в жилах ходуном, в висках сильно стучало.

— Фу… у! Ну, слава тебе, Господи! Дешево отделался, жалко вот только извозчика. Бедняга, кажется, насмерть зашибся. — Эти опасения оказались напрасными — извозчик был только оглушен ударом Козыря. Савелий Петрович ощупал голову извозчика и, убедившись, что следов поражения нет, принялся тереть ему лицо снегом. Средство это подействовало успешно, и через несколько минут извозчик открыл глаза.

— Что, брат, здорово тебя обработали? — участливо спросил Савелий Петрович, помогая ему подняться на ноги.

Извозчик молчал и трогал нос, как в лихорадке. Зубы у него выбивали отчаянную дробь.

— Накрой голову-то — зазябнешь, — протянул ему. Савелий Петрович шапку.

Извозчик машинально, видимо, плохо сознавая, что делает, нахлобучил шапку и пробормотал:

— Инда в глазах мутится. Мать Пресвятая Богородица! Микола Милостивый! Ох! Как еще жив остался!

На шум борьбы, на выстрелы с противоположного конца улицы показалась фигура всадника. Это был ночной объездчик. Расспросив в чем дело, объездной громко засвистел. Откуда-то издалека донеслись ответные гудки стражи.

Савелий Петрович назвал объездчику свою фамилию и указал номер, где остановился. Объездной помог извозчику распрячь лошадь, потом оба отправились в участок, захватив лошадь и бросив санки. Бесшумных же решил не возвращаться домой, а продолжить свой путь пешком. До квартиры Гудовича оставалось всего несколько кварталов. Савелий Петрович прошел это расстояние, зорко всматриваясь по сторонам, так как опасался нового нападения. Снаружи квартира Гудовича казалась погруженной в глубокий сон, ни один луч света не прорывался на улицу из-под опущенных штор. Савелий Петрович нажал кнопку звонка, и через несколько мгновений дверь была открыта. Поздние визиты ночью в этом доме были привычным явлением. Горничная, нанятая Гудовичем вместо ушедшего Семена, помогла Савелию Петровичу раздеться и, кокетливо улыбаясь, спросила:

— Что это вы так поздно, барышня заждалась вас.

— Лучше поздно, чем никогда, красавица моя, — весело ответил Савелий Петрович, приглаживая свои волосы перед большим простеночным зеркалом. С тех пор, как дела игорного дома приняли широкие размеры, Гудовичем были сделаны крупные изменения в обстановке квартиры. Гостиная, в которой обычно проходила игра, была убрана в восточном вкусе. Мягкие широкие диваны, тяжелые портьеры, пушистые ковры — все это представляло собой искусное сочетание двух цветов: красного и желтого. В душной атмосфере этой комнаты, душной от табачного дыма, от дыхания разгоряченных, взволнованных людей, от кремов и духов, которыми была пропитана вся мебель, эти богатые восточные ткани с яркими разводами создавали сильное впечатление. Пахло золотом и кровью. Это впечатление увеличивалось еще кровавым отблеском громадной висячей лампы над игорным столом, и ламповый абажур и сукно стола были также малинового цвета.

Новичок, попадавший в этот новый людный притон азарта, чувствовал себя в совершенно исключительной обстановке. Здесь все было рассчитано на то, чтобы ударить по нервам посетителей. И само сочетание цветов, обстановки, и таинственный полумрак, стоящий по углам гостиной — все это настраивало воображение особенным образом, действовало на мозг как тяжелый кошмар, сотканный из золота и крови…

К приходу Савелия Петровича игра была в полном разгаре. Из постоянных посетителей игорного дома здесь были Раменский, Петр Васильевич Огнев, молодой Вишняков. Здороваясь с присутствующими, Савелий Петрович заметил, к удивлению своему, фигуру сэра Эдуарда Бальфура, облаченного в безукоризненный вечерний костюм. Позади англичанина помещался его переводчик. Англичане были привезены Огневым.

Сэр Эдуард не принимал участия в игре. Он молча докуривал сигару и хладнокровно слушал дурной французский язык панны Ядвиги. Последняя была в этот вечер ослепительно прекрасна. Черное шелковое платье с низким вырезом лифа красиво оттеняло теплый мрамор ее плеч и бюста. О, если болтовня на плохом французском не была особенно занимательной для чопорного англичанина, то красота и грация очаровательной польки с успехом возмещали это.

— Отчего вы так поздно? Были в цирке? Да? — осведомился Гудович, обмениваясь с Савелием Петровичем крепким рукопожатием.

— И в цирке был. Но главное не в этом. Погодите, дайте перевести дух. Расскажу все по порядку. Здравствуй, Петя. Мое почтение, Ядвига Казимировна.

Панна Ядвига протянула Савелию Петровичу свою маленькую холеную ручку.

— Пан Савелий хочет рассказать что-нибудь интересное, пусть он сядет около меня и расскажет. — Голубые глаза красавицы ласково и доверчиво остановились на мужественном лице таежника.

— Постойте, прежде чем рассказать, подкрепите свои силы добрым глотком вина, — вмешался Станислав Андреевич, протягивая Бесшумных стакан замороженного шампанского.

— Спасибо на ласковом слове. За ваше здоровье, Ядвига Казимировна, — поклонился Савелий Петрович.

— Ну-с, господа, продолжал он, — чуть было мне сегодня бока не намяли.

— Как? Что такое? Где? — посыпались вопросы.

Савелий Петрович рассказал происшедшее.

— Вот что, господа, — закончил он, — уж подлинно говорится, что кому на роду написано, не обойдешь, не объедешь. Сколько я на своем веку в разных передрягах бывал, раза два тонул, один раз чуть было не сгорел живьем — лесным пожаром захватило, лошадь подо мной из засады застрелили, медведь под себя подминал, и сейчас на теле рубцы есть, а все Савелий Бесшумных жив. А тут вот теперь у вас в Томске чуть было каюк не дали… Не поберегись я малость, ну и крышка.

— Езус Мария, какие ужасы рассказывает Савелий! — всплеснула руками Ядвига Казимировна.

— Так ловко ты их отделал, Савелий Петрович! Молодчина, парень, люблю за ухватку. Это вот по-нашему, по-таежному, — похлопал рассказчика по плечу Огнев.

Мистер Бальфур, которому переводчик вкратце передал об эпизоде нападения, с любопытством спросил Савелия Петровича:

— Вы боролись один против двоих? Для этого надо иметь силу.

— Только вы, господа, еще не знаете, какие медвежьи лапы у моего приятеля, — пояснил Огнев.

— Ведь он в молодые-то годы подковы ломал. Чай и теперь сможет, а, Савелий Петрович?

Бесшумных беспечно тряхнул головой:

— Давно уж не пробовал. Вряд ли! Прошло наше время…

В этот момент в гостиной появилось новое лицо: Сергей Николаевич Загорский. При виде Бесшумных он нахмурил брови, но моментально овладел собой и, любезно улыбаясь, обменялся с присутствующими рукопожатиями.

— Пардон, господа. Станислав Андреевич, могу я просить вас на одну минутку? Мне нужно сказать вам несколько слов.

— К услугам пана. Продолжайте, господа, игру, мы сейчас вернемся.

Глава XXXXII

Жертва макао

Гудович и Загорский вышли в столовую.

— В чем дело, принципал? — торопливо спросил Гудович.

Сергей Николаевич отвел своего сообщника в угол комнаты и, понизив голос до шепота, заговорил:

— Давно он пришел? Рассказывал он что-нибудь? Значит, мы и сегодня потерпим неудачу?

Гудович удивленно поднял брови.

— Простите, я не понимаю вас. Бесшумных рассказывал о нападении, жертвой которого он едва не сделался. По дороге ко мне на него напали какие-то мошенники. Разве это имеет какое-либо отношение к нашему делу?

Загорский, не скрывая больше своего бешенства, злобно выругался.

— Черт побери! Разве вы не видите, что этот дурацкий план, задуманный «Человеком в маске», испортил все дело! Это его ребята устроили Бесшумных засаду. Но дурачье, олухи, не могли устроить ничего путного. Им не удалось напасть, и Савелий Петрович оказался победителем. Он обладает феноменальной силой. Проклятие на его голову, но все равно он от нас не уйдет. Мы должны его сегодня обыграть. Понимаете? Обобрать как липку! Чтобы ии одной копейки не осталось в кармане! Посмотрим, что он тогда запоет! Без денег в Москву не поедешь.

Гудович молча наклонил голову в знак своей полной готовности исполнить приказание Загорского.

— Нет ничего проще. У меня приготовлено шесть накладок. Этого вполне достаточно, чтобы пустить в трубу человека и с более толстым карманом, чем у него.

— Прекрасно. Дайте из них три мне, а остальными распорядитесь сами. Условным сигналом на эот раз пусть будут с вашей стороны слова «Двадцать пять рублей в банке и рубль сверх него». А я скажу: «Пошел, держитесь, господа!». Полагаю, что в две талии мы сумеем выставить этого господина. Ну, давайте же карты!

Гудович передал Сергею Николаевичу три накладки, состоявшие из искусно подобранных карт.

В предыдущих главах нашего романа, посвященных описанию тайн игорного дома, мы уже говорили, как составляются накладки, а потому избегаем повторения и перейдем к описанию дальнейших событий.

Положив подтасованные карты в правый карман смокинга так, чтобы их всегда было удобно достать, Загорский вернулся к игрокам.

— Ну, как дела? Кто кого обыгрывает? — весело заговорил он, подходя к столу.

Банк в это время держал Раменский. Понтировали Вишняков, Огнев и еще несколько человек. Игра шла начистоту, куши ставились, пока небольшие, азартное макао начиналось обычно тогда, когда за игорным столом присутствовал сам Загорский или его помощники — Гудович и Шварц.

Подойдя к столу, Сергей Николаевич занял свое обычное место и, положив перед собой бумажник, обратился к играющим:

— Позвольте, господа, присоединиться к вам?

— Сейчас мы доиграем талию, тогда и переменим места, — ответил Раменский, подбирая карты.

— Прекрасно, я могу подождать. Ядвига Казимировна, вы угостите нас чаем?

— О, конечно! Я сейчас пойду и распоряжусь подать. Но, может быть, пан Загорский выпьет шампанского, — любезно предложила хозяйка этого мошеннического притона, поднимаясь, чтобы сделать нужные распоряжения.

С некоторых пор в квартире Гудовича установилось обыкновение, что играющие выплачивали с каждого банка по десять процентов на покрытие необходимых расходов. Таким образом, и ужин, и шампанское приобретались за счет тех же лиц, карманы которых опустошались за зеленым полем. Талия была доиграна.

— Может быть, господа, распечатаем новые колоды? — предложил Загорский.

Правила игорного дома устанавливали смену карт до трех раз в течение ночи. За карты также собиралась определенная сумма.

— Да, конечно, — поддержали присутствующие.

— В таком случае я сейчас распоряжусь, — Гудович нажал кнопку.

— Луша, — приказал он явившейся горничной, — принесите нам карты. Там у меня в кабинете в письменном столе лежат…

— Господа, перед началом игры не хватить ли по рюмочке? Прошу в столовую.

— Что касается меня, то я предпочитаю чай, — ответил Загорский, закуривая папиросу.

— Идемте, господа, — еще раз повторил свое предложение гостеприимный хозяин.

В столовой на отдельном столике была сервирована разнообразная холодная закуска и возвышалась целая батарея бутылок. Когда рюмки были наполнены, Гудович обратился к Савелию Петровичу и полушутливым тоном предложил:

— Выпьемте, господа, за чудесное избавление нашего друга от опасности.

— Да, да! — подхватил Раменокий. — Все мы очень рады видеть нашего уважаемого Савелия Петровича здравым и невредимым. Ведь кто может поручиться за вероятный исход такого нападения? Черт побери, ведь мы не должны забывать, что в руках Савелия Петровича хранится ключ к золотому Эльдорадо. Его трагическая кончина унесла бы с собой тайну сделанного им открытия.

— Благодарю вас, господа, сердечно благодарю, — ответил простодушный таежник, не поняв иронии, звучавшей в словах Раменского.

Пропустив по рюмочке, игроки вернулись в гостиную. Гудович на правах хозяина распечатал колоды и разбросал веером карты.

— Прошу, господа! Выбирайте места. Началась новая игра…

— Сэр Эдуард, отчего вы не принимаете участия в макао? Боюсь, вам будет скучно смотреть на нас, — обратился к англичанину Загорский на безукоризненном французском языке.

— Я не люблю карт, — ответил тот, — и разве можно скучать в обществе такой прелестной особы, как наша хозяйка?

— Ну-с, начинайте, Петр Васильевич, ваша сдача.

Первое время игры Бесшумных воздерживался от крупных ставок, пробуя счастье, но потом, когда ставки начали увеличиваться, звон золотых монет и шелест ассигнаций разжег и его. Он поставил в банк сразу 50 рублей и проиграл.

— Где ж это видано, по первой карте бить, — беспечным тоном заметил он, передавая колоду и искоса посматривая в дальний угол гостиной, где на мягком диване расположились панна Ядвига и англичанин со своим переводчиком.

— Когда вы намерены ехать в Москву, Савелий Петрович? — вежливо осведомился Загорский, потрясая карты.

— Думаю послезавтра ехать. Нечего время терять зря. Погулял у вас в Томске — будет.

— Ну, я надеюсь, вы заедете на обратном пути?

— Всенепременно.

— Сколько там у вас осталось? Десять рублей идут!

…В общем Савелий Петрович был в проигрыше около ста рублей, как вдруг ему пришла счастливая талия. Он убил четыре карты и снял 80 рублей.

— Тяните дальше, — предложил Загорский, беря колоду.

— Будет с меня, — спокойно ответил Бесшумных, пересчитывая деньги.

— Раскаиваться будете, смотрите, я на ваше счастье стану играть, — произнес Загорский, приготовлен метать банк.

В этот момент он опустил накладку. Беря левой рукой колоду Карт и повертывая лицом к следующему партнеру, он быстрым движением вынул из кармана подтасованные карты и положил сверху колоды. Проделано это было с такою ловкостью, на которую способны только шулера и фокусники.

— Ну, на ваше счастье, Савелий Петрович, ставлю 100 рублей. Ведь по пятой карте иду.

Нужно ли говорить, что и пятая, и шестая, и седьмая карты были убиты?!

— Вот видите, Савелий Петрович, я вам говорил, не слушали, — усмехнулся Загорский. — Сколько вы на своей талии проигрывали? Так и быть, исключительно для вас протяну еще одну карточку — восьмую. Угодно вам восемьсот рублей?

Холодный пот выступил на лбу Савелия Петровича. Соблазн был слишком велик. После минутного колебания он решительно махнул рукой:

— Была не была, повидалась! Давайте!

Восьмой картой вышла чистая десятка. У присутствующих вырвался легкий крик изумления. Вот так талия задалась. Во имя рядовых карт. Савелий Петрович молча отсчитал требуемую сумму. Игра начала его затягивать. В течение последующих двух часов маневр, употребленный Загорским, применялся им и Гудовичем, еще несколько раз. Результатом его явилось опустошение карманов Савелия Петровича и других, не посвященных в тайну игроков. Убедившись, что он проигрался дотла, Савелий Петрович встал из-за стола и покачал головою.

— Вот так съездил в Москву, нечего сказать. Эх, дурная голова, как теперь быть, не знаю…

В это время сэр Бальфур, пристально наблюдавший за игрой, которая его заинтересовала больше, чем кокетливая болтовня польки, обратился к Савелию Петровичу через переводчика;

— Позвольте мне предложить свои услуги. Мы едем вместе с вами в Москву, где в настоящее время находится другой представитель нашего синдиката. Мы купим ваше открытие. Согласны?

Савелий Петрович с благодарностью пожал руку англичанину. Он был благодарен и обрадован этим предложением. Коварные замыслы Загорского не увенчались успехом. С отъездом Бесшумных в Москву исчезала всякая возможность овладеть тайной открытия.

Продолжения не последует?

Районная общественно-политическая газета «Томское предместье», публиковавшая роман «Человек в маске», 19 октября 1991 года сообщила:

«Должны разочаровать читателей, ожидающих продолжения романа В. Курицына (Не-Крестовского) «Человек в маске». Сотрудники редакции встретились с теми томичами, которые коллекционируют редкие издания или имеют их в так называемых «списках» (перепечатанными на машинке). Второй части романа ни у кого не оказалось.

Оставалась последняя надежда на научную библиотеку Томского университета. Там мы просмотрели подшивки газеты «Сибирская жизнь» начала нынешнего века, где сотрудничал В. Курицын. Тщетно. В научно-библиографическом отделе библиотеки нам выдали справку: в отделе редких книг имеются романы Не-Крестовского «Томские трущобы» (наша газета перепечатала его в 1990 году по «спискам») и «Человек в маске» — только первая часть.

Мы бы рады были ошибиться, но выходит, что «Человек в маске» оказался неоконченным романом. Несмотря на это, редакция продолжит поиски…».

Добавим к этому сообщению еще одно предположение: «Человек в маске» мог быть составной книгой общего романа «Томские трущобы». И, судя по всему, автор просто не успел написать вторую часть этой книги. Последовала скоротечная кончина…

Тем не менее издательство печатает «Человека в маске» как отдельную книгу.

Content

Не-Крестовский (В. Курицын)
Человек в маске
(Томские трущобы. Книга вторая)

Обреченный на пытку Пролог

Глава I Король биллиарда

Глава II В шантане

Глава III Веселящийся Томск

Глава IV Господин в поддевке

Глава V Ресторанный разгул

Глава VI Человек, поклявшийся разбогатеть

Глава VII …Продолжение предыдущей

Глава VIII Директор Сибирско-Британской К

Глава IX На ловца и зверь бежит

Глава X

Глава XI Модный притон

Глава XII Томские гейши

Глава XIII Дутые акции

Глава XIV У подрядчика из конюхов

Глава XV Труп в № 5

Глава XVI Загадочная драма

Глава XVII Общество обирания дураков

Глава XVIII Игорный дом

Глава XIX Рыцари зеленого поля

Глава XX Наши шулера

Глава XXI Живая приманка

Глава XXII Прекрасная полька

Глава XXIII Пять тысяч рублей за любовь

Глава XXIV Накануне счастья

Глава XXV В чаду страсти

Глава XXVI Жертва шантажа

Глава XXVII На блинах у Огнева

Глава XXVIII Таежный волк

Глава XXIX Легенда о золотом ключе

Глава XXIX В трактире Соломина

Глава XXX Таинственный дом

Глава XXXI Неудавшийся план

Глава XXXII Похищение бумажника

Глава XXXIII Таинственное письмо

Глава XXXIV Новая неудача

Глава XXXV Встреча старых друзей

Глава XXXVI По следам жертвы

Глава XXXVII Преследование продолжается

Глава XXXVIII В цирке Стрепетова

Глава XXXIX В глухую полночь

Глава ХХХХ Нападение

Глава XXXXI В притоне шулеров

Глава XXXXII Жертва макао

Продолжения не последует?