Олег Мятелков

Соленый периметр

От автора

"Периметр" государства - его граница. Как утверждают справочники, две трети границы нашей страны приходится на море. Две трети - "соленый периметр"...

Где море - там флот. Ну, а где флот, там и люди - смелые, чистые люди высокого долга, беззаветно влюбленные в свое нелегкое дело.

За тридцать лет службы автору этих строк посчастливилось пройти по всему, за исключением Каспия, "соленому периметру" державы. Десятки ситуаций, сотни знакомств, тысячи встреч с прекрасными людьми, одетыми во флотскую форму. За героями, с которыми встретится читатель, всегда стоят живые и очень симпатичные автору прототипы, ибо тогда, когда, произошло событие, родившее прозвище "Кентавр", лично он, автор, стоял дежурным по соединению. В конце концов, совсем не важна истинность имен и фамилий - я отлично помню лица героев своего повествования.

"Соленый периметр"... Не только из-за вкуса океанской воды - в нем соль трудной, но такой благородной и важной работы - защиты Отечества.

Капитан 2-го ранга запаса О. Мятелков.

________________________

Содержание:

"Мы, подводники..."

Тридцать две гайки

"Академия подводных наук"

"...Плюс патентное бюро!"

Нечто о героизме

"Здравствуй, сынок!"

"Кентавр"

"ЧП" на рассвете

Её сделали умелые руки...

Её сделали другие, но тоже умелые руки...

...Еще пол часа и всплытие

- Ну как, механик, думаешь - получится?

...Ванина била дрожь

Углекислота

Семьсот двадцать третье...

Холодно

Их лодка не вышла на связь

Все готово...

Сколько у нас воздуха?

Курс - к родным берегам

Соленый периметр

(Сборник рассказов о подводниках)

"Мы, подводники..."

Матрос сидел за столом в Ленинской комнате и что-то писал. За окнами свирепо гудел ветер, а здесь было спокойно, тихо, и ровным теплом дышали батареи.

- Это еще что такое? - В голосе вошедшего офицера прозвучало неудовольствие. - В Ленинской комнате - и в шинели!..

- Виноват. - Матрос смущенно встал из-за стола. Холодно, замерз чего-то...

И он пошел к двери, на ходу расстегивая крючки.

"Замерз чего-то"... Ну что же, ему можно было поверить. Всего несколько дней назад эта подводная лодка вернулась из очень долгого плавания. Привычными для моряков были и "форма ноль" - трусы да тапочки, и беспощадное солнце над стальной палубой в нечастые моменты всплытия, и "прохладный" тридцатиградусный забортный душ в отсеке. Вот потому нормальный зимний ветерок заставляет их, крепких, здоровых парней, сейчас зябко ежиться отвыкли!

Пройдут годы. Когда-нибудь можно будет назвать и эти цифры - сутки, мили, тонны... И какой-нибудь сегодняшний первогодок еще скажет внуку: "Было такое, было... В одна тысяча девятьсот... где-то в восьмидесятых, точно!"

Так будет. А пока...

Тридцать две гайки

Третьи сутки бушевал шторм. Волна, отороченная мутно белеющим кружевом пены, прокатывалась по надстройке и, разрезанная надвое рубкой, соскальзывала за борт.

"Баллов шесть, не меньше...- мелькнула непроизвольная мысль, и офицер беспокойно посмотрел назад. - Как же не вовремя..."

Вышло из строя одно из уплотняющих устройств.

Обстановка была сложной. Наверху шел шторм, а "бойкость" района не давала командиру возможности спокойно ожидать улучшения погоды. Надо было решаться...

Информация командира была короткой. Необходимо устранить неисправность. Работать придется на верхней палубе, ночью и в шторм. Пойдут добровольцы.

Ими оказалась вся команда. Выбрали лучших.

Про Ивана Федорова офицер сказал мне коротко: "Он все может".

Вместе с коммунистом старшиной 1-й статьи Федоровым пошел и второй. Им был тоже молодой коммунист, отличный подводник, старший матрос Абаев.

... Снова по кормовой надстройке с шумом прошел водяной вал. В следующую секунду два желтых пятна света скользнули по мокрому блестящему металлу. Раздался лязг откинувшегося лючка, и два, вот уже два горящих глазка аварийных фонариков нырнули вниз, под палубу надстройки. Офицер на мостике нажал тангенту:

- Центральный, запишите: "Начат ремонт устройства..."

Потянулись невыносимо длинные минуты ожидания...

Эту, да и другую работу они уже делали, заблаговременно предвидя возможные неполадки. Командир БЧ-5 не раз и не два заставлял мотористов отдавать эти тридцать две гайки и производить нужные действия. В базе все получалось быстро и четко. Но здесь...

Не было в базе этой кромешной темноты, которую с трудом пробивает слабый свет аварийного фонарика. Не было волн, с беспощадной методичностью обрушивающихся плотными струями сверху и исподволь подкрадывающихся снизу.

Напряженно, но спокойно наблюдают за всем командир и старший помощник.

В ограждении рубки, держа в руках страхующие концы, замерли обеспечивающие. Товарищи, друзья готовы в любой миг прийти на помощь.

Где-то внизу стоят на посту акустики, трюмные, рулевые, электрики весь корабль напряженно следит за храбрецами, и каждая гайка, становящаяся на место, снимает часть этого напряжения...

...Вахтенный центрального поста поставил точку и отодвинул журнал. На страницу легла запись: "Окончен ремонт устройства..." Между записями о начале и конце работы прошло время в три раза меньше, чем предполагалось вначале.

И вот уже опять безлюдна захлестываемая волной лодочная надстройка. Два еле слышных за шумом шторма лязгающих удара - последняя проверка! - и лодка, облегченно вздохнув, тяжело оседает. Все круче наклоняясь, двинулась вперед рубка, уходя, словно в тоннель, в толщу океанских глубин. Еще минута, и снова пустынен океан, беснующийся под черным небом. Где-то там, под волной, могучий корабль уверенно ложится на заданный курс...

Уезжая домой, Федоров и Абаев увезут с собой ценный подарок - память об этой ночи. И еще раз эта ночь вспомнится подводникам, когда какой-нибудь "молодой", пыхтя и поругиваясь: "Вот же затянули, черти!.." - будет отдавать тридцать две гайки, поставленные однажды в неведомой точке океана.

"Академия подводных наук"

Заместитель командира по политчасти остановил разлетевшегося куда-то командира моторной группы:

- Ну, как дела, Борис Гаврилович?

В голосе капитана 3-го ранга явно чувствовался какой-то подвох, поэтому старший лейтенант, искоса глянув на начальство, нарочито бодро доложил:

- Все отлично!

- Все, говорите? А конференция?!

Старший лейтенант повеселел. Начался оживленный разговор...

...О сдаче экзаменов на классность решили еще в самом начале похода. Конечно, составили планы подготовки, взяли обязательства.

Но коммунистам и комсомольскому активу этого показалось мало. Пусть вокруг океан с его жарой и штормами, пусть моряки несут трудную и ответственную вахту - все равно подготовка к экзаменам должна быть фундаментальной, "академической". И естественно, сразу же возникла мысль о проведении в условиях плавания технической конференции экипажа по устройству своего корабля. Подготовка ее и была партийным поручением старшего лейтенанта Павлюка.

Прошло всего несколько дней, и на столе в кают-компании, в рубке, а то и просто на участках с более или менее ровной поверхностью зашелестела бумага, покрываясь строгими линиями чертежей. Зашуршали листами описания, потому что сразу тринадцать лучших специалистов сели за доклады.

А пока шла подготовка, неугомонный комсомольский актив взялся за молодежь. Технические викторины, вопросы только для молодых - а ну, кто лучший? Золотую медаль победителя, которую заменила шоколадка, получил и распробовал матрос Терентьев.

По решению бюро составили перечень вопросов по устройству отсеков. Цель - выявление лучшего знатока во время состязаний, которые и состоялись через несколько дней. К сожалению, рукописная история корабля не донесла для нас имен победителей...

Наконец в торжественной (если не обращать внимания на "легкомыслие" формы - трусы да сандалии!) обстановке открылась техническая конференция. Было все: и вступительное слово, и развернутые, с наглядными пособиями, доклады, и вопросы докладчикам, и даже требования соблюдать регламент. Длилась конференция два дня, и ни штормы, ни иные внешние причины не осмелились прервать ее.

А потом были и экзамены. Сидели за столом все командиры боевых частей, и каждый сдающий подвергался строгому перекрестному "допросу". Пожалуй, ни одна "базовская" комиссия не работала на экзаменах так требовательно, как эти свои собственные командиры и товарищи! Но самое важное, что никто из экзаменующихся этому не удивлялся, ибо океан каждому дал понять - так надо. Так надо для дела! И старшина 1-й статьи Дабуев, отвечая, по словам командира БЧ-5, как "профессор", твердо знал: здесь, на боевом корабле, его знания нужны нашему государству не меньше, чем знания настоящего ученого.

Ушло в море не так уж много классных специалистов. Пришло обратно почти втрое больше - испытанных морем, работой и службой.

Таким он был, дальний поход - настоящая "академия подводных наук".

"...Плюс патентное бюро!"

- Академия? - улыбается командир боевой части. - Можно, конечно, и так... Но... Видите ли, большинство из возникающих в походе технических проблем требуют не только осмысления, объяснения, - чем, собственно, и занимается в основном академическая наука! - но и практического решения. Обязательно! Причем, заметьте, при крайне ограниченной материальной базе ни складов, ни заводов в океане нет! И вот здесь, - капитан 3-го ранга многозначительно поднимает палец, - начинается творчество. Нужна смелость в решениях, нужно, скажем так, инженерное остроумие, сметливость... У наших моряков этих талантов - непочатый край!

Я давно знаком с капитаном 3-го ранга Николаем Лебедевым. По его же выражению, "крестьянский сын", ныне - первоклассный инженер-механик, он безупречно "повелевает" тысячами и тысячами лошадиных сил энергетической установки своего корабля.

- Вот, помню, прибегает штурман: помогите, механики, "выбивает" генератор! Ну, вместе сели, "раскидали" машину. Нужна, оказывается, стальная лента. Да такая, что и в ЗИПах не бывает! Что делать? И тут мой мичман Коля Семашко - спокойный такой умница! - говорит вдруг: "Есть!" - и лезет в свой сундучок. Достает оттуда... складной метр - из стальных пластинок, знаете? "Годится?" Смотрим: как будто для того и был сделан!

Теперь другая задача: как закрепить? Так - нельзя, этак - не получается... И опять же нашли выход: разрезали кусок кабеля и свинцом из оболочки зашпаклевали! И ведь до сих пор генератор - как часы!

Вспомнив что-то, Николай Иванович смеется:

- Смешно, конечно, но... Полетела однажды гибкая муфта. И ремонт несложен, и материал простенький требуется - толстая резина, а весь корабль перерыли - нет такой! Не на складе же! А через два часа докладывают: "Все в строю!" Выясняю: моряки пошарили по рундучкам и нашли чьи-то ботинки с толстенными "пижонскими" резиновыми каблуками. Из тех каблуков и вырезали деталь! Как уж они с владельцем потом объяснялись - не знаю, но от меня было им поощрение за поиск и смекалку! Вряд ли тема "Введение каблука в современную электронику" достойна диссертации, но мы с тем агрегатом горюшка потом не знали!

Офицер задумывается и, посерьезнев, продолжает:

- Встречались, конечно, и посерьезнее задачки. Помню, забарахлил у меня один преобразователь. Что ни делали - все впустую. И тут вдруг появляется у меня мыслишка: а не образуется ли здесь меднозакисный полупроводник? Техника-то новая, опыта по использованию еще не накопили! На свой риск и страх поменял полярность. Смотрим: полный порядок! А недавно вижу в магазине книжечку, сугубо теоретическую. Полистал. Три строчки: в таких-то условиях, при высокой температуре и влажности вероятно такое-то физико-химическое явление. Да, пришлось самого себя по голове погладить: молодец, догадался! А сколько было похожих ситуаций - и не вспомнить... Так что "Академия подводных наук" - это, конечно, звучит, но справедливости ради надо прибавить: плюс патентное бюро, экспериментальный цех, ну и артель "Подводник Левша"! А что? У меня есть умелец, который в свободное от вахты время сделал точную копию значка "Мастер спорта СССР". Для чего - понятно: такому кавалеру на танцах отказа не будет!

Спрашиваю его: девушки-то, мол, интересуются небось - по какому виду мастер? Он смеется:

"Говорю им: по альпинизму. Жаль, говорю, что у вас тут гор нету, а то можно было бы потренироваться. Вместе! Вот такие вот деятели служат. Скажу откровенно, золотой народ! Нет, не только мои, так сказать, подчиненные. Весь экипаж! Море, оно, знаете, всю накипь с души, все лишнее смывает, остается ядро, а оно - крепкое, чистое, здоровое... Вон хоть наших коков возьмите...

Нечто о героизме

Спросите у любой девушки:

- Летчики, они кто - герои?

- Конечно!

- А ракетчики?

- Само собой!

- А... коки?

Уверен, что в своей женской неосведомленности ваша собеседница лишь пожмет плечиками - может, конечно, но...

И зря пожмет, потому что нет, пожалуй, на лодке столь же физически тяжелой да и такой ответственной работы, как у коков.

В отсеках плюс тридцать. Считайте, что в крошечном подводном камбузе вдвое больше. За бортом - семь баллов, и то же самое, хотя и в меньшем масштабе, в кипящих бачках электроплиты. Четырежды в сутки надо точно к назначенному сроку накормить не один десяток крепких, здоровых парней, у которых ни жара, ни качка не снижает аппетита, накормить так, чтобы день за днем поддерживался у экипажа высокий боевой и жизненный тонус. И если к тому же учесть, что на лодке нет гигантских крейсерских рефрижераторов, то вам, наверное, станет ясно, что работа коков требует искусства. Ибо разве это не искусство - приготовить из сухого или консервированного продукта нечто не только питательное, но еще и вкусное!

А они это могли - и главный старшина Иван Маркин, и старший матрос Николай Артюков. За время похода не было у экипажа претензий к работе своих "кормильцев". Конечно, страна дает на стол военному моряку все лучшее, что имеет. Но есть в тонком искусстве кулинарии нечто такое, что... Говоря откровенно, кто не знает, что домашние обеды - это не "общепит"! И ребята старались...

Грузят на лодку хлеб. Выпечен "по науке", законсервирован чуть ли не в вакууме, упакован на автоматической линии. Через год, через два вскрыл оболочку, разогрел "по инструкции" - приятного аппетита!

Ели, похваливали. Однако когда Иван собственноручно пек булочки, то в отсек приходили специально - понюхать! И становились эти простецкое - "Как мама пекла!" - булочки чуть ли не праздником. Я уж не говорю о пирожках. "Пища богов!", по выражению штурмана.

Да, есть продукты. Есть научные нормы. Есть утверждение меню. Но если есть еще и душа...

Плов - блюдо общеизвестное: рис, мясо, того-сего немножко... Экипаж держал пари: в меню сегодня плов. Какой? Бухарский, бакинский, туркменский? И - ошибался: бачковые опять приносили новый, допустим, ходжентский. Или ереванский. Тот же рис, то же мясо, а вот это самое "того-сего немножечко" иное. Вкусно? Да. Но еще важнее, что-новинка. Что есть пусть маленькая, но приятная неожиданность в монотонной напряженности будней.

На корабль выдается соки. Разные! А все-таки лучше всего шел квас свой, корабельный, "фирменный"! Они ухитрились проращивать лук. Потом вдруг выяснилось, что экипаж есть его не желает: "Пусть лучше растет!" Приходили на "плантацию", смотрели на живую зелень и задумчиво молчали...

Вот такие они, коки. Но были они не только исключительно добросовестными, но еще и мужественными людьми.

Море коварно. В любую минуту оно может поставить человека в очень трудное положение.

Во время изменения курса лодку сильно качнуло. Плеснувший горячий бульон попал на Николая Артюкова. Положение было серьезным - в условиях жары и влажности заживление шло медленно, и корабельный доктор опасался даже, что возникнет необходимость в пересадке кожи. Конечно, в экипаже не нашлось человека, который не согласился бы ради здоровья товарища подвергнуться болезненной операции.

К счастью, обошлось без этого: молодой организм справился с травмой. Недолго пробыл старший матрос на положении больного, мужественно перенося медицинские процедуры. Заторопился к своей работе на камбузе, хотя наверняка еще очень болела в камбузной жаре молодая кожа. А как же, ведь не пассажир он на своем корабле!

Когда-то подводные лодки еще только начинали осваивать дальние районы. Один из первых экипажей был отмечен правительственными наградами. И высшие из них получили командир корабля, инженер-механик и... кок.

Так пусть же знают и помнят это те, кто, говоря о героических профессиях, забывает назвать корабельного "кормильца". "Кок-подводник" это, ей-богу, звучит гордо!

"Здравствуй, сынок!"

Дни шли за днями, и все дальше уходила родная земля. Все более непривычными для глаза становились цифры координат, заносимые штурманом в вахтенный журнал...

Есть у психологов научный термин, который в условиях дальнего похода становится жизненно важным вопросом: психологическая совместимость. Выполнение задач в условиях замкнутого пространства, ограниченной смены впечатлений и вынужденного общения с одним и тем же кругом людей требует от человека повышенной душевной стойкости, уважения и понимания других. Иными словами - высокого уровня дружбы. И если она есть, то это значит, что проблема психологической совместимости для этого коллектива решена. К этой цели - поддержке на корабле дружбы, духа высокого товарищества, атмосферы хорошего настроения - были направлены усилия командиров, партийной и комсомольской организаций.

...Самый обычный день. Время к обеду, и, звеня бачками, уже потянулись к камбузу очередные (и внеочередные) бачковые.

Внезапно в отсеках включается динамики трансляции, и голос офицера оповещает корабль, что сегодня у радиометриста Юрия Завадского - день рождения. Командование поздравляет "новорожденного" и желает ему всяческих благ.

Тут же, в центральном, Юрию вручается подарок - пластиковый мешочек с банкой компота, печеньем, шоколадом. К обеду он получает торт, изготовленный коками, и деликатес - персональную жареную картошку! И еще один сюрприз ждал сегодня старшего матроса - баяниста, певца, любимца всего экипажа, - из динамика донесся бесконечно родной материнский голос: "Здравствуй, сынок..." Заботами заместителя командира по политчасти еще перед походом был запрошен и получен от матери Юрия рулончик драгоценной пленки. Легко понять, что чувствовал сам именинник, да и любой из моряков-подводников, слушая женский голос, ставший для экипажа в эти минуты голосом матери-Родины.

Многие моряки-подводники отпраздновали свой день рождения в океане. Лучшее, что имел, дарил корабль своим именинникам, и главное - свое искреннее дружеское внимание и заботу. Звучали записанные на пленку голоса близких, и детские голосишки трогали не только отцов - каждый подводника особенно ясно понимал в эти минуты, что он находится в океане ради спокойного, безоблачного счастья всех людей великой страны. ...Столы были накрыты, как обычно, во всех жилых отсеках, но сели за них вперемежку матросы, офицеры, старшины. В двух отсеках стояли чудом попавшие сюда елки, украшенные с чисто морской смекалкой всем, что нашлось в чемоданах. Поблескивали на ветках гирлянды, сделанные из оплетки кабеля, и снег из ваты индивидуальных пакетов был очень похож на настоящий.

И вот сошлись стрелки часов. Через тысячекилометровые расстояния, через шумы, трески и разноязычную речь пробились в отсечные динамики спокойные и такие родные звуки - над заснеженными голубыми елями, над древними и вечными стенами Кремля били куранты...

И сдвинулись над узкими столами кружки со штатным подводным "цинандали" - члены братской семьи-экипажа поздравляли друг друга со вступлением в Новый год.

По всем отсекам прошел командир, поздравив каждого с праздником. И люди, сидящие в рубках, стоящие у станций, на боевых постах, взаимно желали друг другу и своему командиру успеха, здоровья и счастья - счастья сопричастности к тому великому делу, что делает вся наша страна.

Свободные от вахты веселились, пели песни под баян неугомонного Юрия Завадского. А лодка шла заданным курсом, и при очередном подвсплытии можно было увидеть в перископ, как над темным, лаковым океаном встает месяц почти такой же, как над далекой Россией. Только - рожками вверх...

* * *

Да, каждый дальний поход достоин целой повести. Этот - тем более. И пусть не будут в обиде те, чьи славные дела не названы здесь, - ни одно из них не будет забыто. Главным же мне кажется то, что услышал я в последнем разговоре с Николаем Невским - одним из самых молодых членов экипажа.

- Пришел я на лодку незадолго перед выходом. И вот сразу в такое плавание...

- Ну и как впечатление от океана?

- Отличное! Столько увидеть, узнать, понять за такое время - так ведь не каждому повезет!

- А если снова? И туда же, а то и дальше?

Он негромко, но убежденно говорит:

- Хоть завтра. Мы же - подводники!..

Идет время. И сейчас, когда пишутся эти строки, славный корабль снова, наверное, несет свою вахту далеко от родных берегов, в неведомой точке Мирового океана. Так надо. Подводники охраняют мир.

"Кентавр"

"Здравствуй, мама. У меня все нормально..."

Валька вздыхает, кладет ручку и откидывается назад. Едва слышно скрипит тугая кожа узенького диванчика. В отсеке стоит тишина, которую только подчеркивает доносящееся из-за переборки звонкое постукивание: Серега Рыжов мастерит что-то в соседнем отсеке, благо мотористов - "мотылей", по-корабельному, - в отсеке сейчас нет. От недалекой камбузной плиты, экономно всунутой в отсечную "шхеру", еще тянет теплом и чем-то вкусным. Всего полдня назад лодка пришла с моря и, освеженная большой приборкой, отпустила экипаж в базу. Валька - из невеликого числа оставшейся на корабле вахты.

"Нормально"... Какое уж там "нормально"! С чего все началось? Как там сказал Экзюпери - мы родом из детства? Так, получается...

Да... А ведь, между прочим, с нее, с мамочки, все и началось. С нее! Даже наедине с самим собой Валька не может позволить себе сказать это слово, но оно так и маячит где-то на задворках, - "эгоизм"...

Ох, как же она, мама, берегла свой покой! И, оказывается, самый лучший для того способ - запретить! "Мама, можно в футбол?" - "Это же так грубо пинаться, толкаться. Нет". - "Мама, я пойду на речку?" - "Нет-нет, это опасно!" - "Мама, можно?..." - "Нет - я же так за тебя волнуюсь!" Да, волноваться она не любила...

Вот так оно и шло: ребята играли, купались, дрались, а он, "Лерик", читал, рисовал и играл в зоологическое лото. Зато уж мамочка была спокойна: ребенок - рядом! Эх, мама, мама!..

Таким он и пришел в школу - "профессором", безнадежно отставшим от одноклассников в их сугубо мужских делах. Приходилось уже сознательно внушать себе: ничего, он покажет себя в ином, более достойном деле! Сейчас Валька с грустью вспоминает, как он, дурак, радовался, получал освобождение от физо. Вот еще: бегать на дистанциях, неизменно приходя последним, неловко швырять грязный мяч, потешая класс, мешком висеть на перекладине - да зачем ему это надо? Ему -чемпиону математических олимпиад, "ходячей энциклопедии", по Наташкиному выражению! И слова сейчас вспоминаются его, Валькины, снисходительно - небрежные: "Сила есть - ума не надо!" Подразумевалось, что он-то, Валерий Сизов, не из тех, кто будет строить свою жизнь напряжением бицепсов, трицепсов и иных многоглавых мышц: чего-чего, а уж того, что называется "серым веществом", у него предостаточно! Да и век-то какой идет двадцатый!

Да... А вышло, что и не хватило его, "вещества". На полбалла не хватило до той заветной цифры, после которой корявый термин "абитуриент" меняется на звонкое слово "студент". Потом был год в какой-то унылой конторе - для стажа! - а весной вдруг грянула для него, для Вальки, лихая, с присвистом, песня: "А для тебя, р-родная, есть почта пол-левая"... В общем, труба позвала! И вот уже на тебе почти что модный ремень с якорем и звездой на бляхе, на зябнущей голове - бескозырка без ленточки, и ты можешь считать себя первым лишь тогда, когда видишь грудь четвертого: "Р-равняйсь! Смир-рна! Для встречи спр-рава!.." И называлась все это - "учебный отряд"...

Вот там-то оно впервые и появилось всерьез, это ощущение, неполноценность. Нет, учеба шла хорошо, даже более чем, но вот остальное!

О занятиях физподготовкой даже сейчас стыдно вспоминать. Освобождений здесь не было - какое там! - и Валька стал в смене кем-то вроде Олега Попова: "Спешите видеть: Сизов не брусьях! Анонс: Сизов и штанга! Любимец публики прыгает через гимнастическую лошадь: масса эмоций и здоровый смех!" Да, вот так оно и было...

А весло?! Валька тогда понял, почему самых отъявленных негодяев ссылали раньше на галеры.

Четырехметровый деревянный "движитель" десятивесельного баркаса стал для него настоящим кошмаром. Больше того: весло казалось неким символом издевательства над здравым смыслом вообще! Век электроники, атомной энергии, космических свершений - и тут же рядом тяжеленная деревяшка, дико изматывающая работа:"Нав-вались!!!" Распухшие пальцы, лопнувшие пузыри на ладонях, словно изломанное на дыбе тело - жутко вспомнить! Правда, кое-какая силенка потом появилась, этого не отнимешь...

И все-таки самым трудным для него было не это. Главным оказалось то, что он, Валька, начал катастрофически быстро терять уважение к самому себе. Над ним - над ним! - смеялись. Правда, без злобы, добродушно, даже сочувственно, но смеялись же! Было, однако, и хуже...

В одно из воскресений, помнится, проводили общий заплыв, тренировались к Дню флота. Где-то на середине дистанции Валька с нее сошел: повис на борту страхующего яла, чувствуя, что не в силах шевельнуть ни ногой, ни рукой. Ребята тогда сочувственно промолчали, но через два дня, когда смену по штормовой тревоге бросили на спасение плавсредств, Вальку из строя вывели: ненадежен. Забившись в щель между стеллажами в баталерке, он ревел, как второклассник...

Валька сник. Это слово, пожалуй, наиболее точно соответствовало состоянию, в котором он тогда пребывал. И все-таки он еще не терял надежды: вот будет выпуск, будет служба на боевом корабле, и уж там-то! А оказалось... Оказалось, что и здесь, на лодке, Валька ощущает ту же свою... второсортность, что ли? Служба то и дело требовала действий, уверенных и энергичных. И - не получалось! Нет, не в физических нагрузках суть - силы, как ни странно, у Вальки хватало на любые операции! Мучило другое - какая-то проклятая робость в обращении с отданными ему в подчинение могучими силами. Он боялся их, как еще в школе боялся мальчишек, заранее зная: "они" сильнее его! Все!

Он брался, например, за клапан воздуха высокого давления, отлично понимая, что ни на что другое, кроме как "открыть - закрыть" клапан, не способен. Валька решительно проворачивал вентиль, раздавался неистовый "штатный" рев, а у него начинали дрожать руки и почему-то холодело в животе. Казалось, что вот-вот что-то должно случиться и, когда "это" произойдет, он, Валька, не сумеет ничего сделать, ничего! Он не верил себе, в сознании уже четко определилось: любой его успех - случаен. На самом же деле он просто не способен виделись взгляды - снисходительные, насмешливые, сочувственные... Может быть, их и не было вовсе, но Валька их видел. Самому себе можно было признаться: хотелось пророй исчезнуть, уйти куда угодно из этого мира жестких прямых линий. "Как Паниковскому - закрыть глаза!" - с горьким злорадством думает о себе Валька...

Лязгает переборочная дверь. Шлепая сандалиями, по отсеку идет Серега Рыжов. Останавливается в проеме выгородки:

- Конспект на родину?

- Да вот... - растерянно говорит Валька и кладет руку на лист. - Матери надо написать.

- Ха! - подмигивает Серега. - Матери! Да не смотрю я, не смотрю... Матери! Матери - открыточку в месяц, и порядок! Травишь небось какой-нибудь про шторма да тайфуны! По себе знаю: такое иной раз загнешь, что потом сам удивляешься - и чего это без ордена ходишь?

- А что это у тебя? - уводит Валька разговор в сторону.

- Это? - Серега разжимает грязные пальцы. На ладони лежит непонятная железка. - Послесарил маленько: чегой-то блокировка барахлит. Вот - ума ей добавил, пойдет, как молодая! Ну ладно, пиши дальше, писатель!

И снова в отсеке тишина. И снова повис в бессилии кончик ручки над белым, как флаг капитуляции, листом бумаги.

Может, об этом вообще лучше не писать? О чем тогда? О службе - нельзя, хотя она вообще-то и очень интересная - подводник же! О товарищах? О товарищах... Вальке все время кажется, что они, эти, в общем-то, отличные парни, видят его насквозь - его неловкость, постоянную его тайную робость, боязнь в чем-то не сдюжить, промахнуться... Правда, молчат. Из снисхождения?

Взять того же Серегу Рыжова, по прозвищу Мухомор, соседа по койке. Ну да - Серега понятия не имеет о теореме Ферма, считает, что Гайна, Гвиана и Гвинея - одно и то же, и ржет от слов "черная дыра", столь ныне популярных. Все это так. Но зато он, Серега, спокойненько, словно игрушку, крутит метровый ходовой переключатель, бесстрашно лезет в любую коробку и напряжение определяет чуть ли не пальцем: "Во шибануло - на все двести двадцать!" У него потрясающая реакция, завидный аппетит при любом числе баллов и неистощимый оптимизм на пестрой от веснушек - "Мухомор"! - круглой физиономии. Вот и сейчас: "Ума ей добавил!" Раз - и "добавил"! Взял молоток, зубило, рашпиль и добавил! Отличный он парень, Серега, но он - свой этому миру. В отличие от Вальки, он вошел в него, как болт в гайку, и именно потому Вальке с ним и такими, как он, трудно, как трудно, наверное, приемышу в хорошей, доброй, но в чем-то чужой для него семье... Валька снова вздыхает. Потом решительно закрывает тетрадку и идет в центральный пост. Через час ему заступать на верхнюю вахту, так что нужно привести себя в порядок. Валька влезает в шахту рубочного люка, и воздушный поток мягко, по плотно садится ему на плечи - идет вентиляция аккумуляторной батареи...

Поднявшись на мостик, Валька протискивается в узком проходе ограждения рубки и, скрипнув трапом, выходит на пирс.

Над бухтой лежит ночь, и в этой кромешной тьме якорные огни лодки кажутся неожиданно уютными, почти что домашними. У борта корабля еле слышно посапывает море, и шаги вахтенного на пирсе слышны отчетливо и гулко. Через час Валькина очередь размеренно и спокойно двигаться вдоль по-ночному тихого корабля. Однако сейчас верхний вахтенный явно чем-то взволнован. Он то останавливается, то торопливо идет, почти бежит, от одного края пирса к другому.

Валька идет к нему.

- Э, ты чего, Симагин?

- Тихо, - шипит вахтенный. - Слушай!

Валька замирает. Шмелем гудит зарядовый щит, изредка плещет между сваями вода, где-то далеко постукивает движок...

- Так ничего же... - говорит Валька, но Симагин яростно трясет кулаком перед его носом. И тут Валька слышит... Странные звуки доносятся снизу, от самой воды, - тихий протяжный вздох, осторожное всхрапывание, ритмичные всплески...

- Слышу! - возбужденно шепчет Валька. - А что это?!

- Так сам же не пойму, - тоже шепотом отзывается Симагин. - Минут десять назад появилось. И ходит, и ходит... Дельфин, что ли?

- Слушай, - торопится Валька, - ты тут наблюдай, а я сейчас на лодку. Прожектор на рубке врубим, понял?

- Ага, - облегченно трясет головой Симагин. - Надо ж посмотреть! Может, диверсант какой, а мы тут лопушим!..

- Диверсант! Ну, ты даешь! Так он тебе и покажется, жди! Ты, в общем, следи давай!

После не особенно-то внятного Валькиного доклада почти весь лодочный наряд во главе с дежурным по кораблю мичманом Гусем лезет наверх. Ставится на место прожектор. Тут же от начала пирса доносится голос Симагина:

- К вам оно идет, по правому борту!

Вспыхивает прожектор. Тьма вокруг прожекторного луча сгущается еще больше, но в конце его на воде загорается ярко-зеленый овал. Овал движется, и вот в изумрудного цвета пятно, словно солист на сцену, вплывает нечто белое, фыркающее и просто невозможное - именно здесь и именно сейчас...

- Ничего себе диверсант! - изумленно говорит кто-то.

"Диверсант" - конь. Его торчащая из воды голова кажется в свете прожектора отливкой из серебра с чернью, и только раздувающиеся ноздри, нервно прядающие уши и лихорадочный блеск глаз выдают, что конь жив, к тому же измучен и испуган. Ослепленный прожектором, он подплывает к борту корабля. Слышатся подводные удары копыт о корпус, и конь движется вправо, снова и снова наталкиваясь на сталь борта...

- Так! - решительно говорит мичман. - Вырубить прожектор! Нижней вахте - вниз, Асваров - за старшего. Я - на доклад.

Спустившись с рубки на пирс, он торопливо идет к будочке телефона.

Вахта, однако, вниз не торопится...

- Это что - морская кавалерия? Морская пехота есть, так теперь и...

- Как его угораздило-то?

- Как-как!.. Колхозный это конь. Сам видел - пасутся они ночью в том вон лесочке...

- Ну-у?

- Испугался, видно, чего-то и рванул! В темноте со стенки и свалился! Да-а... Что с ним теперь-то будет? Стенка вокруг всей бухты идет. Не выбраться ему.

- Это точно, что не выбраться... Кран бы!

- Кран? А как ты его в воде застропишь? Петлю на шею - так оно же и выйдет, погибнет коняга...

- Не, парни: шлюпку надо. Или катер!

- А зачем?

- Ну как же: привязать его головой к транцу, чтоб дышал, и буксировать потихоньку из бухты, вокруг волнолома. Справа-то пляж начинается! Там он на берег и выйдет.

- Во, точно! Эх, жалко конягу, а?

Валька не принимал участия в разговоре. Какая-то смутная тоска легла ему на сердце. Да, прямо перед ним обреченно мечется прекрасное и доброе существо... Оно совершенно беспомощно, оно даже не понимает, что произошло, и отэтой его беззащитности перед обстоятельствами Вальке делается еще больнее - не поможешь, не посоветуешь...

- Полундра, мичман идет!

Вахта торопливо ускользает вниз. Валька остается на месте: ему можно, его вахта - верхняя.

Мичман, сопя, лезет на мостик:

- Где он?

- К корме ушел. Вон плещет... Ну, что там, товарищ мичман?

- А! - Мичман остервенело стучит кулаком по планширю ограждения. Весла у них, видишь ли, сушатся. Чтоб у них у самих!.. - Он длинно и затейливо аттестует положение дел. - Вот, дескать, утром "добро" дадут, тогда уж!.. Так ведь не доживет он до утра!

Валька догадывается, что мичману пришла в голову та же идея отбуксировать коня к пляжу. Правда, плавсредства на их дивизионе не было, но они есть на той стороне бухты, у катеров. И вот... Эх, люди! Вальке представилось, как на том конце провода кто-то недоуменно пожал плечами: "Лошадь плавает? Ну и что? Мы-то тут при чем?" А потом еще небось подмигнул соседу: "Подводникам уже лошади мерещиться стали! Во дают!"

- А к оперативному и не пробиться, - помолчав, говорит мичман. - Видно, в море что-то... Ну, что ты тут поделаешь, а? - Он с отчаянием машет рукой: - Нет, не могу я на него смотреть! Душу надрывает! Не могу! - И, бормоча что-то, мичман лезет в люк. Приостанавливается: - Сизов, тоже вниз, понял? Ах ты, горе-то какое, а?

- Есть вниз, - говорит Валька и в последний раз смотрит с рубки на темную воду.

Фырканье снова приближается. Конь плывет, прижимаясь к самому борту лодки, - он ищет, мучительно ищет хоть кусочек тверди под копыта, но тверди нет, и конь наваливается всем туловищем на полого уходящую под воду сталь борта - хоть и слабая, но все же поддержка изнемогающему телу...

Душу вдруг охватывает какая-то отчаянная волна. Жалость? Да, конечно! Но не только она. То, что камнем лежит на душе, - горечь уязвленного самолюбия, нестерпимое желание утвердиться, победить в себе то, чего стыдишься сам и в чем боишься признаться, - все это подошло к пределу и требует действия. Сейчас Вальке кажется, что они в чем-то похожи - он и этот попавший в беду конь: им обоим нужно почувствовать твердь под ногами! Что и как будет с Валькой - уже не важно. Но теперь он просто обязан сказать себе эти слова: "Я - могу!" Он быстро разделся. Где-то здесь рулевые хранят банку с солидолом - говорят, при холоде помогает! Валька ощупью находит банку и размазывает по телу густую жирную мазь: май - не июль! Потом он торопливо спускается вниз, на надстройку, и, цепляясь за вырезы шпигатов, почти бесшумно погружается в нестерпимо холодную темную воду.

Валька подплывает к коню. В неясном отблеске яркого огня он видит, как тот испуганно косится на него. Потом конь громко фыркает и неожиданно ржет коротко и тоненько, как жеребенок. Валька протягивает руку, чувствуя, как заструилась между пальцами густая грива. Он зажимает в кулак жесткую прядь и начинает загребать правой рукой. Конь послушно движется рядом.

Они отплывают от борта лодки и разворачиваются в сторону мигалки у выхода из бухты. Отсюда, с поверхности воды, мерцающая желтая звездочка кажется лежащей почти у самого горизонта.

Сначала Валька усиленно работает свободной правой рукой, но потом понимает, что его помощь коню еще не нужна - настолько свободно и мощно движется вперед его крепкое туловище. Даже здесь, у самой поверхности, Валька чувствует, как скользят по телу водовороты, рожденные энергичной работой конских копыт.

Все идет как надо. Холод уже не ощущается, тем более что Вальку то и дело прижимает к мягкому и даже тут, в воде, заметно теплому боку коня. Лодка осталась у них "за кормой", справа медленно движутся бесформенные черные тени - беспорядочно громоздящиеся бетонные кубы волнолома.

Чувство какой-то отрешенности охватывает Вальку. Мир преобразился, он поделен сейчас пополам: они, двое живых, и охватившее их, кажущееся безграничным темное пространство. Не на сто метров - куда-то в бесконечность отодвинулся корабль, и не только он сам, но и суетные Валькины претензии к жизни, разъедающие душу сомнения и страхи. Все стало примитивно простым: они должны одолеть этот холодный, жгуче-соленый мрак! Все жестко задано, предопределено: уже не повернуть назад, не сделать ни привала, ни отчаянного рывка, есть лишь работа, размеренная и непрестанная - вдох - выдох, гребок пауза, согнуться - выпрямиться... Ничего, кроме этой работы, не приведет его к цели. И только вместе с конем - иначе Вальке хоть и не живи на свете!

Неожиданно уши коня, его "затылок", вода вокруг загораются яркими бликами. "Прожектор!" - понимает Валька. Сзади, со стороны летящего к ним луча, доносится крик:

- Сизов!!! Назад! Брось коня! Приказываю - назад!

"Бросить коня? - думает Валька. - Сейчас, когда я решился?! Ну уж нет! Нет! Шумите? Испугались? То-то..."

Но тут он вдруг со стыдом ловит себя на совершенно неуместном и неправедном злорадстве: да что же плохого они сделали ему, эти ребята? Был ли хоть случай, чтобы кто-нибудь вслух сказал ему то, о чем постоянно думает он сам, терзаясь собственным "самоедством"? Да разве сам Валька, будь он сейчас на корабле, не орал бы так же надсадно вслед дураку, пустившемуся в рискованную авантюру? Ведь то, что он сделал, - это ЧП, чрезвычайное происшествие! Чем бы оно не кончилось, хорошему человеку мичману Гусю не миновать неприятностей! А его, Вальки, командиру - лейтенанту Гнатюку, эрудиту и остроумцу? А командиру корабля?! "Ваш матрос?" - скажут ему, и человек, перед которым Валька благоговеет, сухо ответит: "Так точно, мой". Как же все в этом мире непросто! И все-таки Валька продолжает загребать правой рукой, потому что как-то подспудно, вопреки всякой логике, уверен, что именно этого всем им от Вальки и надо!..

Прожектор гаснет. Теперь уже отчетливо видно, что мигающая звездочка на выходе стала ближе.

Море, море... Какое же оно разное, море! Назойливо всплывает давнее воспоминание: Валька впервые в жизни входит в спокойную, теплую, уходящую к горизонту зеленоватую воду. Вокруг толкотня, шум, визг, какой-то совершенно базарный гам, но все это проходит мимо, тонет в огромности очевидного - вот оно, море!.. И море добродушно - снисходительно принимает его в себя, оглаживает спину прохладной ладонью, зажигает искры на мокрых ресницах, дарит, не скупясь, соль "со свово стола"... Конечно, потом, через неделю, все это стало привычным, но та первая встреча - как первая любовь... Почти!

Что-то вдруг происходит: конь судорожно дергается, Вальку, держащего за его гриву, тоже бросает вверх. Что это - грунт под копытами? Однако в следующее мгновение голова коня с шумом уходит под воду. Еще через секунду она снова появляется на поверхности - оскаленная, фыркающая... "Скала! осеняет догадка. - Откатившийся от волнолома куб!" Мористее же надо: конь здесь все равно не выберется, а ноги себе поломает! И ему заодно... Валька начинает энергично работать правой рукой, левой толкает упругую, скользкую шею коня. Они сдвигаются влево...

В нос бьет неприятным запахом, рука путается в каком-то тряпье. Море бухты... "Списанное", - как сказал бы о нем мичман Гусь. Молчаливое, тысячекратно перемолотое винтами десятков кораблей базы, оно уже не радуется и не негодует. Запертое в бетонной чаше базы, море, похоже, смирилось и безропотно несет на себе все, что в него попадает, - пятна нефти и масла, камбузные отходы, какой-то хлам, неизбежно скапливающийся около стоянок кораблей. Даже грунт здесь - Валька уверен - черный, липкий и - неживой, исполосованный обрывками тросов и кабелей, заваленный битым стеклом, сгнившим деревом и проржавевшим железом. Море стало здесь... полуручным, но попробуй выйди с ним, с этим морем, один на один! Ошибка, твоя слабость - и оно с тем же угрюмым спокойствием навсегда возьмет тебя к себе...

Слева, из-за дальнего еще мола, вдруг выплывает зеленый огонек. "Такси!" - мелькает совершенно идиотская мысль. Огонек замедляется, останавливается, чуть правее его загорается второй, красный, огонь, и до Вальки доходит, что это ходовые огни: какое-то суденышко входит в гавань.

Он усмехается про себя: вот уже и "встречное движение": корабль, похоже, катер, идет в бухту, они - навстречу. Разошлись левыми бортами так, наверное можно было бы написать в вахтенном журнале, если бы он вел таковой в своем... "спасательный рейсе". Может, крикнуть им что-нибудь, когда они поравняются? "Привет от Нептуна!" - допустим... То-то парни обалдеют.

И тут Валька с ужасом понимает, что этот катер или буксир идет прямо на них! Что рулевой их просто-напросто не видит - ни коня, ни Вальки: не машину же он ведет с включенным дальним светом! Что через минуту сталь борта ударит по ним, а бешеная бронза винтов доделает все остальное.. Это же!..

В сторону!!! Немедленно, немедленно в сторону! Разжав руку и оттолкнувшись, сделать двадцать... нет - десять лихорадочных гребков, на пределе сил, и вот уже за спиной прорычит двигатель, прошумит взрезанная скальпелем-форштевнем вода... Конь? Ну что, что- конь?! Он, Валька, уже сделал для него все, что мог, все!.. Все?! А что же он, сделал? Привел коня сюда, чтобы убить? Подставить его под удар, а самому?.. И что потом? Нет, дело даже не в том, что скажут о нем на корабле - открыто скажут, прямо в лицо! Что скажет себе он сам: снова "сошел с дистанции"? Опять испугался, не справился, не... сдюжил в деле - в настоящем, мужском деле?! И как потом жить?..

Валька закрывает глаза и, сумасшедше работая рукой и ногами, тянет, тянет коня за гриву - давай же, давай, голубчик, миленький, разворачивайся, так, так, еще, еще... Пошли, ну, пошли же, умница ты, вот, хорошо!..

Валька не выдерживает, открывает глаза. Яркие огни - огненно-красный и ядовито-зеленый - поднялись над морем, надвигаются все ближе и ближе. Уже врывается в уши рокот машины, уже явственно шипит белесый бурун под носом корабля... Ну же - работай, работай!!!

Суденышко проходит совсем рядом - маленький тупоносый портовый буксирчик. Волна от него накатывается на них, конь фыркает и задирает голову. Качаясь на волне, Валька распластанной лягушкой бессильно висит рядом. Потом, минуту спустя, начинает загребать правой, какой-то ватной, рукой, снова выводя коня на "заданный курс". Сердце еще дико колотится, и он начинает повторять очень занимавшую его когда-то формулу аутотренинга: "Я спокоен, мое сердце работает ровно, я абсолютно спокоен..."

Они медленно двигаются дальше. Все ближе мигающий огонь на конце мола. Брызги, падающие на Валькины ресницы, превращают огонь в расплывчатую хвостатую волна открытого моря - холодная, злая, и конь, захлебываясь, всхрапывает все чаще и чаще. Валька начинает замерзать...

Из-за темного края волнолома медленно выдвигается светлая полоса далекого горизонта. Впереди, чуть правее ее, - выход. За ним - последняя прямая, прямо к пологому берегу пляжа. Вламываясь в лабиринты каменных глыб, впереди ревет открытое море...

Они уже начали поворот вправо, между мигалкой и краем волнолома, когда Валька внезапно чувствует острую боль в правой ноге. Судорога иглой прошила икру и воткнулась в бедро.

Такое бывало с ним и раньше. И каждый раз Вальку мучила не только сама боль, но и ощущение бессилия, какой-то младенческой беспомощности и беззащитности перед нею. Ни удара, ни раны, абсолютно послушное тело, и вдруг словно нож входит в мышцу, и ты уже полукалека, неуклюже тянущий за собой деревяшку-ногу. Но тогда рядом всегда были люди и Валька твердо знал: что бы ни случилось, его поддержат, помогут...

Спасут, наконец!

Но здесь... Нарастающая боль и это черное бездушное пространство вокруг, объединившись, вселяют в душу страх, от которого уже не уйти отчаянным рывком. Похоже, что-то подобное испытывает и конь, потому что в почти беспрерывный храп его вплетается стон - самый настоящий жалобный стон... Что? Что еще и с ним, с конем, с конем, - обессилел, тонет?! Вот теперь всё...

Нет, конь еще идет, идет... Отпустить его? Ему же полегче станет!... И потом - ну, есть же у него, у коня, инстинкт, ведь совсем уже немного осталось! А самому - рвануть, как-нибудь добарахтаться, докарабкаться, хоть кончиками пальцев ухватиться за такой надежный, твердый, неколебимый бетон. Пусть ударит волной о камень, резанет по коже острым ребром, но пусть поддержит, не даст погрузиться в полный и окончательный мрак.

Нельзя же так бездарно, глупо...

Валька бессмысленно крутит головой, и вдруг справа загораются две светлые точки - там, на черных глыбах.

Сквозь плеск и шум доносится голос:

- Валюха! Идешь? Не боись, тут мы! Уже немножко осталось!

Господи, да как же это?.. Вальке хочется не то зареветь, не то засмеяться: ребята! Как же он мог забыть, что они есть на свете? Значит... Значит, пока он тут, как пишут в газетах, "противостоял стихиям", они, рискуя свернуть шею, уже карабкались по этому головоломному нагромождению каменных пирамид волнолома - ночью, неся перед собою аварийные фонарики! Вот же они стоят, всего в сотне метров, и если понадобиться, то... А зачем? И конь - "на плаву", и сам он, Валька, не параличный же! И они ж ему верят! Верят! Этак спокойно, без паники:

"Давай, немножко осталось!" У них же и сомнения нет в том, что он "дает" как положено - как моряк, подводник, как мужчина, наконец! Значит, всё - норма? Ах же вы, ребята, ребята!...

Валька задирает голову и, как ему кажется, лихо кричит:

- Полный по!..

Бьет в лицо волна, Валька, поперхнувшись, замолкает, кашляет, но все же кончает:

- ...порядок! Курс - в базу!

Ногу по-прежнему скручивает болью. Но это уже не та боль, что была пару минут тому назад. Она стала всего лишь трудным обстоятельством, но - не более. А уж с ним-то, с "обстоятельством", он должен - и сможет! справиться сам. И ни черта с ним не может случиться, если рядом - ну почти рядом! - люди, ребята, парни, готовые немедленно броситься на помощь! Кстати, и конь - Гнедко, Буланый, Холстомер, может быть! - замолчал, напрягся в последнем усилии, умница, сам движется куда надо!

Последняя прямая. Волна сейчас накатывается сбоку, даже почти что сзади. Море, как бы там ни было, но покоренное-таки их тяжким трудом, само помогает теперь коню и Вальке добраться до цели. И он почему-то вспоминает вчерашнее утро, их всплытие в конце похода...

Лодка "вылезла" в середине неистово кипящего гигантского котла, в рев и свист колючего ветра, в косо летящий ливень сорванной им с волн пены и брызг. Носовая надстройка лодки то и дело зарывалась в толщу надвигающегося водяного холма. Белым взрывом вставала волна у ограждения рубки, вода половодьем выпирала на мостик, шипящими потоками низвергаясь в стальные лабиринты ограждения. Еще через секунду затихал гулкий рокот двигателей, вода накрывала газоотводы...

Выход наверх экипажу был запрещен, был даже задраен верхний рубочный люк, но Вальке, срочно вызванному на мостик, удалось глянуть на разгневанный океан. Зрелище это восхищало, ужасало, но вместе с тем оно же дарило и какую-то высокую гордость личной сопричастности к сражению, которое вела одухотворенная сталь корабля с бессмысленной яростью стихий.

Вот, кажется, все: волна накрыла надстройку, от островка рубки и до самого горизонта - лишь мятущаяся, серая с белым, вода. Даже сверху, с козырька рубки, рушатся водопады, заставляя вахтенного офицера, сигнальщика и его, Вальку, вжиматься в ребристый закуток у репитера гирокомпаса. Но проходит секунда, вторая, и расступается море, величественно, могучим китом, всплывает из-под него носовая надстройка, и десятки белоснежных струй из шпигатов - словно спокойный и облегченный выдох... Снова гулко грохочут двигатели, и тут же со щелчком оживает динамик: "Мостик! Товсь: даем кофе!" Затянутый в резину сигнальщик Витя Агапов, выбрав момент, быстро открывает люк - навстречу поднятому вверх термосу. Живет корабль, а море... что море: мы ведь все равно придем куда надо!

Волнолом остается позади. Валька, не отпуская гривы, перемещается на другую сторону "Холстомера". Работая здоровой ногой, всем телом, помогает коню в отчаянном его стремлении к цели. Голова коня почти по уши ушла в воду, двигается он толчками...

Мельком Валька замечает два светляка, ползущих теперь вдоль невидимого сейчас пляжа. Стянутые холодом губы раздвигает улыбка: "Ребята"!

И конь вдруг вздрагивает. Его словно кидает вперед, голова коня вылезает из воды - вся, целиком! На секунду конь замирает, затем снова начинает двигаться вперед, но уже не вплавь: это - шаги, неуверенные, рывками, но настоящие шаги по настоящей, хотя и скрытой под водой, земле. Вот и Валька с чувством ни с чем не сравнимой радости, величайшего счастья ощущает под пятками податливую зыбкость песчаного грунта. Приникнув к дрожащей лошадиной шее, Валька, подпрыгивая, движется к кромке прибоя.

Они останавливаются на полосе смутно белеющей в темноте пены. Конь, свесив голову, тяжело дышит. Валька, прижавшись к его боку, слышит, как гулко и часто колотится сердце. Не понять только - чье...

Все ближе шум торопливых шагов,все ярче светят фонари. Звучат наперебой два голоса - басовитый гусевский и, со звонкой хрипотцой, Сереги Рыжова:

- Сизов, живой?! Ну, Сизов!.. Ну, так тебя вдоль и поперек!..

- Валюха, во ты выдал! Надо же, а?

- Что же это ты делаешь, Сизов?! Что же это ты себе позволяешь? Гауптвахта по тебе плачет, понял?!

- Ну, ты молоток, Валюха, а? Да я бы лично...

- Гауптвахта - это тебе еще мало, Сизов! Ремень бы с тебя снять да пряжкой, пряжкой!..

- Валюха, а как...

- Рыжов, прекрати!!! Молчать!

Пауза. Мичам шумно переводит дух, снимает фуражку, вытирает со лба пот. Крутит головой:

- Тоже мне - "молоток"! Тем бы молотком да по дурному кумполу: ведь жизни - жизни! - мог бы лишиться! "Молоток"! Чэпэ ведь: тревога объявлена, оперативный рвет и мечет. Катерники шестерку свою в пять минут спустили, и не вспомнили, что весла крашеные. Сейчас сюда примчатся! Ну, Сизов, ну, Сизов! Тоже мне: у него, вишь, у одного душа болит, без него не сделали бы как надо! Не знаю, как там командир про тебя решит - его дело, но ты у меня из трюмов теперь не вылезешь, пока вся дурь из башки не выйдет! На всю катушку тебе выдам, Сизов! И тебе бы, Рыжов, тоже стоило: два сапога - пара! Вдогонку, видишь, наладился! Сколько бы ты шлепал в том жилете? Час, два?

- Так ведь, товарищ мичман... Виноват!

- "Виноват"!.. Молодые вы еще, глупые... С девками - это вы можете, а на остальное мозгов - как у мыша! Вот утоп бы он, утоп на наших глазах, по глупости своей - что бы матери его сказали?! Молчишь? Ох, салажня... Мичман, похоже, все-таки "отходит". Он придвигается к понурившемуся коню и начинает оглаживать его, укоризненно бормоча что-то. Конь вздыхает. Валька, нагнувшись, трех онемевшую от боли ногу.

- Ну, что, - говорит мичман, - пошли... "молотки"! И ты давай! - Он шлепает по влажному боку коня. Конь медленно бредет в темноту. - Пошли. Будет завтра всем нам сабантуй! Тот еще сабантуй! А пока - служба... Чего хромаешь, Сизов? Судорога схватила? Всего бы тебя... судорогой, чтоб глупость свою запомнил! Ну ладно: придешь на лодку - иголкой ткни, поможет. Эх ты, кентавр!

-Кто-кто, товарищ мичман? - оживляется Серега.

- Кентавр, говорю. Зверь такой, сказочный! На картинах раньше рисовали: туловище лошадиное, а голова человечья...

- Кентавр! - резвится Серега. - Как-как? Туловище человечье, а голова лошадиная? Вылитый ты, Валюха! Надо же: кентавр!

- Всё, дробь! - говорит мичман. - Ты, Сизов, сейчас оденешься, обогреешься, обсушишься и - на вахту. Ногу свою в порядок приводи: полчаса еще - успеешь!

- Как... как полчаса?!

- Ну да, - мичман подносит фонарик к запястью, - двадцать три тридцать пять. До нолей - двадцать пять минут, хватит тебе!

- Хватит, - машинально соглашается Валька. Он потрясен: то, что произошло с ним, улеглось, оказывается, в какие-то двадцать минут!.. Треть окружности циферблата...

Они идут по темному песку. Вдоль их пути с шипеньем расстилаются полотнища пены...

- Слышь, Валюха, - шепчит Серега, - а ты что - на разряд плаваешь? Нет?! Ну, ты силен! Не, я бы так... Что ты! Без жилета, холодища такая! Да, галету хочешь? Придем когда, свитер у меня возьмешь, водолазный.

Теплый. Ну, ты выдал, а?!

Валька идет и улыбается про себя. Все это, конечно, будет - разговор с командиром, взыскание, комсомольское собрание... Пусть, заработал! Валька даже знает, за что его будут ругать: за легкомыслие, за самовольство... За дурь, наконец! Но - не за проступок. Ибо его, проступка, у него не было, и прекрасные люди, что его окружают, понимают это отлично! В конце концов, они и сами такие же...

И еще. Валька знает, что теперь до конца службы он для ребят - Кентавр. Это тоже точно! Ну, что же - нормальное прозвище. Ничуть не хуже, чем, например, Мухомор! А?

"ЧП" на рассвете

Её сделали умелые руки...

Её сделали умелые руки: сварили крепкий корпус, осторожно залили в него расплавленную желтую, похожую на мыло, массу, установили хитроумную аппаратуру, что высунула наружу чувствительные свинцовые рожки и длинный нерв - антенну.

Потом другие руки прокатили ее по палубе корабля, и где-то в заданном районе моря, обозначенном на секретной карте двумя латинскими буквами, мина тяжело плюхнулась в волну и ушла вниз. Корабль торопливо пошел дальше, а она осталась висеть в темной глубине, вцепившись якорем в песчаный грунт...

Спустя еще несколько дней над тем же районом моря загромыхали артиллерийские залпы. Небо исчертили инверсионные следы боевых самолетов и ракет класса "воздух - земля". Черный дым от горящей на воде нефти закрыл горизонт. Газеты скупо говорили о "региональном вооруженном конфликте"...

А потом море тщательно утюжили трудяги-тральщики. Штурмана со вздохом облегчения стали аккуратно перечеркивать на своих картах тревожную красную надпись: "Опасный для плавания район"...

Но мина чудом уцелела. Шли годы. Металл якорного троса разъела ржавчина, и однажды, в черную беззвездную ночь, она всплыла наверх. Словно осматриваясь, она покрутила своей бесформенной от наросших водорослей головой и медленно тронулась на север, волоча за собой жало антенны.

Море было пустынным...

Её сделали другие, но тоже умелые руки...

Ее сделали другие, но тоже умелые руки: сварили крепкий стальной корпус, установили в нем могучие машины и умные приборы, покрыли белой эмалью переборки и прикрепили бронзовую табличку с номером корабля.

Каждый раз, спускаясь по крутому береговому трапу, командир с нежностью смотрел на ее узкий изящный корпус, вытянувшийся вдоль базового пирса. Он часто ловил себя на несбыточном желании: увидеть однажды свою лодку со стороны - там, в глубине, невесомо летящую в зеленоватых толщах океана. Конечно, командир отлично знал, как будет двигаться его корабль, когда боцман начнет менять глубину, а рулевой - курс. Но увидеть собственными глазами, как огромное и в то же время стремительное тело корабля начнет, чуть накренившись, описывать виток гигантской спирали, взмывая из темной зелени глубин к тусклому пятну солнца, - это было бы для него зрелищем удивительным и прекрасным...

Старший помощник встретил командира на носовой надстройке:

- Товарищ командир, лодка к бою и походу готова! Скользнув вслед за командиром в узкую дверцу, добавил неофициально:

- Тут, Лев Александрович, час назад молодого электрика прислали... Механик меня уговаривает в море его взять. Пусть, дескать, сразу окунется!..

- Ну что же... добро, пусть идет. Это только на пользу! - отозвался командир. И каким-то сразу отвердевшим голосом скомандовал:

- По местам стоять, со швартовов сниматься!

Еще через полчаса лодка, погрузившись, прямо из дифферентовочного полигона двинулась к югу.

...Еще полчаса и всплытие

Командир устало провел рукой по щеке - явственно ощущалась ладонью вылезшая за последние сутки щетина. Ну ничего: еще полчаса - и всплытие. Тогда побреемся...

На душе было покойно: все, что было сделано, сделано отлично! Какой же толковый, хороший народ подобрался на корабле, честное слово! И даже этот, молодой электрик... как его?.. Да, Ванин! Ведь только что пришел, а так хорошо держался, когда сыграли аварийную тревогу! Молодец! И "подводное крещение" отменно выдержал...

Командир улыбнулся, вспомнив, как вчера Ванина вызвали в центральный и, согласно традиции, "окрестили" по-подводному, как каждого новичка, впервые участвующего в погружении.

В этот раз трюмные расстарались, добыв где-то синюю эмалированную кружку прямо-таки уникальных размеров. Боцман набрал в кружку воды из краника глубиномеров, сказал что-то торжественное и, подмигнув остальным, вручил сосуд Ванину.

Тот бестрепетно принял его и неторопливо, со вкусом, выпил - чуть не литр горько-соленой влаги! Брови присутствующих изумленно полезли вверх, а Ванин аккуратно поставил кружку и, немного подумав, сказал:

- А что - ничего. Почти что пепси-кола! Разрешите идти?

Да, с ним, пожалуй, шутить особо не будут - серьезный, похоже, товарищ!..

Командир посмотрел на часы - время! Нетерпеливо поднялся, подошел к пульту внутренней связи, нажал тангенту:

- Акустик?

- Горизонт чист! - торопливо отозвался динамик.

- Есть. Ну что, механик, - командир повернулся к командиру БЧ-5, будем всплывать?

Из динамиков в отсеки корабля вырвалась долгожданная, всегда волнующая и чуточку тревожная команда: - По местам стоять, к всплытию!

И почти тотчас же она вернулась в центральный пост разноголосым возбужденным эхом:

- Есть... по местам стоять... к всплытию!..

Зашелестели указатели горизонтальных рулей. Коротко заверещали телеграфы, и стрелки тахометров нехотя поползли вправо - винты ускорили вращение. Быстро, словно пианист по клавишам, "пробежался" по клапанам трюмный - все в порядке. И вот вздрогнули стрелки глубиномеров...

Был спокоен горизонт, и было пустынным море. На бледном рассветном небе апельсиново горело освещенное невидимым снизу солнцем одинокое облачко. Редкие здесь чайки безбоязненно садились отдохнуть на мохнатый шар, тяжело ворочающийся в волнах, и мягкие рыбьи тела то и дело касались тонкого длинного тросика, уходящего от шара вниз, в темную прозелень глубин.

Но вот рыба испуганно метнулась в сторону. Снизу начало надвигаться что-то огромное, тускло поблескивающее, наполняющее толщу воды невнятным гулом. Оно росло, приближалось, и ничто, кажется, не могло преградить ему дорогу наверх...

Металл корабля коснулся антенны...

Над морем встал водяной столб. Потом он опал, выпустив облако дыма, и раскатившийся окрест плотный рычащий гул взрыва поднял с волны в воздух крикливую стаю чаек.

Покричав и беспорядочно пометавшись, чайки снова, одна за другой, сели на воду...

Море было пустынным.

Ну как, механик, думаешь - получится?

- Ну как, механик, думаешь - получится?

Командир сидел прямо на палубе, упираясь ногами в шахту перископа. В тусклом свете аварийного освещения отсек казался круто уходящим вниз тёмным тоннелем.

Инженер оторвался от записной книжки, в которой что-то торопливо писал, посмотрел вверх, где над его головой блекло светились зеленоватые диски приборов, и вздохнул:

- Не знаю. Как грунт... Сколько его там, этого чёртового ила? Если б еще носом воткнулись, тогда винтами бы помогли - батарея-то пока держится! А кормой... Стабилизаторы, рули, винты - все держит. Одним словом, ситуация...

Да, ситуация была серьезной. Мина рванула по корме, сверху. Если бы она была снизу, то... Не хотелось даже думать, что было бы, если бы она оказалась снизу, под корпусом корабля!

Но она была на поверхности, и основной удар ее ушел вверх, в рассветное небо. Правда, и того, что пошло вниз, было достаточно, чтобы легко, как спичечный коробок, швырнуть тысячетонный корабль. Но не это оказалось самым серьезным: взрывная волна, сдвинув, повредила кормовой люк, и море ворвалось в корабль ревущей струей, в считанные секунды заполнив кормовой отсек.

И за эти вот секунды люди в отсеке, стоя по пояс, по плечи, по горлу в воде, успели-таки намертво затянуть задрайки! Сейчас только тонкие игольчатые струйки били из-под массивной круглой плиты люка.

Но все-таки самым серьезным было другое. Толчок взрыва, усиленный тяжестью вошедшей в отсек воды, кинул корабль вниз, к грунту. Задрав нос, лодка глубоко вошла кормой в многометровый слой вязкого тяжелого ила. Он-то, словно капкан, и держал корабль на глубине...

- Ну что же... Еще раз! Как говорится, с богом!

Командир, скользя по крутизне палубы, шагнул к раструбам переговорных труб:

- По местам стоять, к всплытию!

В непривычной тишине голос его прозвучал неожиданно громко. Откликаясь, забились в жерлах переговором... В четвертом...

Вот доложил предпоследний, и командир вдруг понял, что нет у него сейчас большей мечты, нестерпимее желания, чем услышать из кормового знакомую бойкую скороговорку: "...в отсеке по местам стоят..." Тишина. Помолчав, он повернулся к механику, скомандовал негромко:

- Продуть балласт!

С шипением, переходящим в странный унылый вой, в трубы из баллонов высокого давления вырвался воздух. Сейчас он войдет в цистерны и мягко, но неумолимо начнет сжимать замершую в них воду. Медленно, потом все быстрее и быстрее заструится вода из открытых кингстонов, и заполняющиеся воздухом цистерны потянут лодку вверх, вверх...

Командир и все, кто был рядом, не отрывали глаз от стрелки глубиномера - вот сейчас, сейчас... Вздрогнул корпус, вой воздуха в трубопроводах стал еще пронзительней. Мелко задрожала палуба под ногами. Сейчас... Что-то вдруг глухо зашумело за бортом, забулькало, забормотало... Командир бросил быстрый взгляд на механика. Тот со вздохом кивнул - да, так.

- Стоп дуть!

Шипение смолкло. Только из-за бортов все еще доносился невнятный шелест.

- Не вышло. - Командир устало потер подбородок.

- Дифферент, - отозвался механик. - Цистерны полностью не продуваются...

Да, не вышло. Из-за аварийного дифферента - продольного наклонения корабля - воздух не смог "выгнать" воду из всего объема цистерн: дойдя до поднявшихся вверх кингстонов, он свободно уходил в воду, еще и сейчас глухо шумя за бортом. Грунт по-прежнему цепко держал корабль.

Командир повернулся к ждущим раструбам переговорных труб:

- Говорит командир. Товарищи подводники, у корабля сейчас нелегкое положение. Поэтому...

...Ванина била дрожь

...Напрасно он стискивал кулаки, напрягал мышцы, чтобы унять предательскую вибрацию всего тела, она снова и снова накатывала на него...

Видно, что-то почувствовал даже лежащий на верхней койке старшина команды (фамилию его Николай еще не успел запомнить), потому что он вдруг зашевелился и неожиданно положил руку на голову Николая:

- Э, брат, да ты совсем замерз! Подожди-ка...

Заскрипели наверху пружины, и старшина тяжело задышал совсем рядом.

- И я, дурак, совсем забыл... Ты же ведь мокрый, как цуцик! Ребята, у кого бушлаты здесь? Молодой-то наш замерз совсем...

В немощном свете единственной на отсек лампочки зашевелились темные фигуры.

Вот уже много часов лежат они на койках, лежат не шевелясь, экономя силы, стараясь как можно меньше тратить драгоценный сейчас кислород кислород, которого так много там, наверху, над толщей воды, сдавившей корабль...

Еще раз пыталась всплыть лодка, но все было напрасным. Только еще выше вздыбился нос, круче стал наклон палубы. Теперь, чтобы пройти по отсеку, приходилось подтягиваться на руках, хватаясь за маховики клапанов.

Совсем рядом, у комингса концевого отсека, стояло черное зеркало воды. В тишине тоненько журчали струйки, вытекающие из-под крышки люка...

Когда это случилось, он все же сумел, как мог, помочь ребятам затянуть нижнюю крышку. Потом он вместе со всеми перебрался в соседний, свой отсек. Сейчас он лежал на койке, корчась от озноба, который пробрался, кажется, в самые тонкие косточки...

- Ну-ка давай, молодой, накрывайся!

Ванин почувствовал, как чьи-то руки накрывают его сразу несколькими теплыми, пропахшими табаком и соляром бушлатами.

- Вот так... Сейчас согреешься. Зовут-то тебя как?

- Николай...

- Хорошо. Вот и у меня батю тоже так зовут, и я, значит, Николаич. А откуда?

- Из Владимирской области...

- Э, да мы с тобой почти земляки - я ведь из Ивановской! В смысле - из самого Иванова. Город невест! Девочки у нас, я тебе скажу, - сила! Вот придем в базу - дам адресочек. У меня там, это самое, знакомых пол-Иванова! На койке напротив кто-то заворочался, пробормотал, ни к кому, собственно, не обращаясь:

- Придем... Придем ли?

В голосе старшины сразу прорезалась жесткость:

- А ну-ка прекрати, Южаков! Ты что? Мы-то все бывали в переделках, а Коля - молодой, невесть что может подумать. А ты, это самое, пузыри пускаешь - придем ли? Придем, об чем речь... Командир же ясно сказал - будем ждать помощи. Да, может, уже сейчас водолазы наверху и к спуску готовятся! А ты - придем ли... И, это самое... ежели еще будешь мне всякие мысли выдавать, я ведь тоже могу... "выдать"! Усек?

- А я чего? Я ничего...

Николай слушал и чувствовал, как медленно уходит куда-то напряжение, стянувшее мышцы, как затихает дрожь, побежденная охватывающим тело благодатным теплом. "Николаич"... Он так и не успел еще толком познакомиться с ребятами, тем более - со старшиной команды. Помнил только озабоченный взгляд, которым он встретил новичка. Потом старшина пропал куда-то, лазил по батарее, ненадолго появился в отсеке и снова исчез, обругав какой-то подшипник на вентиляторе. И вот сейчас старшина сидит рядом и говорит о чем-то, спокойно и неторопливо, делая вид, что не замечает, как еще прокатывается по мускулам Николая крупная дрожь...

- Слушай, а ты, это самое, рисовать не умеешь? Умеешь?! Это ж здорово: свой художник в отсеке! А то, понимаешь, "Боевой листок" - и тот выпустить некому!.. Ну, теперь - порядок! Ты, значит, запомни: такое будет твое комсомольское поручение!

Николай чувствует, как жарко прилила к лицу кровь:

- А я не комсомолец...

- Не комсомолец? - искренне удивляется старшина. - Это как же так? У нас, понимаешь, такая группа дружная...

- Отличная команда! - слышится слева чей-то голос.

- Да, отличная команда, комсомольская, я - уже кандидат, а ты, это самое, вне рядов... Как-то не так получается! Ну, ничего, вот послужишь...

И тут Николай вдруг понимает, что сейчас он просто не может быть "вне рядов". В самом деле, как же так: теперь, когда решается, наверное, - что бы там ни говорил старшина! - вопрос жизни и смерти, он же не может быть "вне рядов"!

Сейчас они вместе, заодно - коммунисты, комсомольцы и вот он "беспартийный". Как это - "беспартийный"? Ведь только какая-то мальчишеская фронда, дурацкое самолюбие заставляли его раньше стараться быть "не как все". Ребята вступали в комсомол... Что же, пусть! А я вот - особый! Ну, не как все. Не могу, видите ли, быть "как все"! И из-за этого забыл, что был Павка Корчагин, были краснодонцы, целинники, что комсомол - это ведь не собрания, не взносы, а ком-со-мол! Коммунистический союз молодежи! Если разобраться, какая же это, в сущности, глупая мысль - "не как все"...

А сейчас? Как же теперь быть "вне рядов"? Ведь это никак не возможно "не как все"! Нужно-то именно "как все" - как командир, как старшина, как эти еще малознакомые ребята, что спокойно лежат рядом, быть таким, чтобы можно было сказать самому себе: "Я тоже был в тех же рядах..." Кстати, еще отец говорил, что он вступил в партию на сороковом году жизни именно перед боем...

- Товарищ старшина, а можно сейчас подать заявление?

Старшина молчит, потом раздумчиво произносит:

- Как тут, это самое, с формальной стороны - не знаю. Но по существу... Парни, как решим?

Подводники говорят, и Николай чувствует, как теплая волна признательности заполняет душу.

- Все ясно, - наконец говорит старшина. - Как зам секретаря открываю комсомольское собрание группы. С коек не вставать, протокол напишем после. Повестка дня, значит, такая: прием в члены ВЛКСМ матроса Николая...ага матроса Ванина Николая. Кто против? Нету. Расскажите свою биографию, товарищ Ванин...

Углекислота

- Ну как, доктор? - Голос командира подчеркнуто будничен, словно дело, о котором он спрашивал, тоже буднично и обыкновенно.

- Растет, товарищ командир.

- Растет... Растет, а в то же время, хочешь не хочешь, надо экономить. Задачка...

Новая опасность пришла на корабль. Углекислота. Дыхание людей, лежащих в темных, холодных отсеках, несло с собой тяжелые частицы углекислого газа. Они опускались вниз, словно заливая сначала трюмы, поднимаясь выше и выше невидимым, но грозным наводнением. Медленно и неотвратимо росла цифра содержания углекислоты в воздухе отсеков.

И, лишаясь кислорода, словно бы редел воздух, становясь каким-то разбавленным, жидким, от которого учащалось дыхание, выступали на лицах холодные бусинки пота и нарастающим прибоем начинало шуметь в ушах.

В отсеках беззвучно работали регенерационные установки. Похожие на листы картона пластины регенерационного вещества исправно поглощали углекислый газ, выделяя в отсеки драгоценный кислород. Но их было уже слишком мало, и их надо жестко экономить, растянуть до того момента, когда кораблю придет помощь...

- Нет, не имеем права. Не имеем мы права полностью включить все установки! И нечего смотреть на меня так, доктор, я не хуже вас понимаю, что людям трудно!

Командир откинулся назад, к тумбе перископа, по которой медленно стекали крупные блестящие капли. Еще раз тихо сказал:

- Не имеем права...- и устало закрыл глаза.

Еще несколько часов, и его моряки начнут дышать тяжелее, так, как дышит сейчас он, крупный, здоровый человек, единственный, кто не соблюдает собственного приказа лежать неподвижно.

Сколько раз он уже прошел по отсекам! Было очень трудно спокойно выдерживать десятки вопросительных, доверчивых или настороженных взглядов, ждущих от него, командира, каких-то приказов, команд, действий, способных вытащить корабль наверх, к воздуху и солнцу. А он шутил, кому-то улыбался, кого-то распекал - словом, вел себя как обычно. Но в следующий обход взгляды встречали его снова...

И вот теперь - углекислота... Командир вспомнил, как еще в школе рассказывали им о какой-то пещере в Италии, наполненной этим газом. За особую плату падкие до острых ощущений туристы могли видеть, как в этом невидимом газовом "наводнении" гибли очередная жертва - бродячая собака. Да, только собака...

Потом, помнится, они на уроке по очереди дули в трубочку, проходящую через известковый раствор,и он мутнел от углекислоты в их дыхании. Учительница поднимала палец и многозначительно говорила: "Химическая реакция!" В воде шла реакция... Вода - и реакция...

Какая-то смутная догадка мелькнула вдруг: "Вода - и реакция... Вода и..." Ну да - реакция поглощения в пластинах идет с помощью воды - водяного пара в воздухе отсеков. И если увеличить количество этой воды, то, может быть...

Командир встал:

- Вот что, Калмыков...

Поднял голову забывшийся в тяжелой дремоте мичман-трюмный.

- Есть, товарищ командир...

- Так, Возьмите отработанную - отработанную! - регенерацию, расставьте по борту и обрызгайте водой. Пресной водой, ясно?

- Есть! - ничуть не удивившись, сказал мичман.

Пухлые, мягкие, отработавшие свое пластины длинными рядами выстроились вдоль борта центрального, встали на коробках и приборах. На каждую щедро плеснули водой из кружки. - А теперь, доктор, - замеры. Каждые четверть часа - замеры.

Командир снова замер у тумбы перископа.

Через пятнадцать минут доктор сделал первый замер. Долго смотрел на показания прибора, потом вздохнул:

- Растет, проклятая...

- Терпение, доктор, не так быстро... - Командир говорил, почти не разжимая губ.

После второго замера доктор, словно еще не веря себе, торопливо пробормотал:

- Не может быть!

Тщательно проделав нужные операции, он почему-то шепотом сказал:

- Падает... Честное слово, падает!

И уже громко, ликующе закричал:

- Падает! На четверть процента меньше стало! Работает химия!

А еще через пять минут во всех отсеках уже слышны были возбужденные голоса:

- А эту куда поставить?

- Осторожней - мягкая же она!

- А морской что - нельзя?

- Куда льешь столько? Объяснили же - полкружки на пластину...

И командиру, конечно же, только казалось, что из оживших раструбов переговорных труб вместе с этими голосами начал вливаться в центральный пост свежий, чистый воздух - воздух надежды...

Семьсот двадцать третье...

- Осторожно! Не плещи... Семьсот двадцать третье...

Николай принимает ведро - банку из-под сухарей с проволочной дужкой и, цепляясь за клапана, лезет с ним вверх по вздыбившейся палубе. Чьи-то руки уже тянутся к ведру, и, подхваченное ими, оно продолжает плыть вверх, к слабо светящемуся проему переборочной двери.

На секунду Николай расслабленно замирает, привалившись к углу главной станции гребных электродвигателей.

Стучит в ушах кровь, нестерпимо горят ладони, а пальцы, кажется, остались навек сведенными, вцепившимися в дужку... какого там?.. да, семьсот двадцать третьего по счету ведра с водой...

- Ну! Уснул?! - раздается снизу хриплый, раздраженный голос, и Николай торопливо сползает по мокрой палубе. В ладонь врезается веревочная дужка нового ведра, сделанного из какой-то огромной круглой жестянки. Чувствуя, как отчаянно колотится сердце, Николай опять ползет вверх...

- Семьсот... двадцать... четвертое...

Снизу и сверху слышатся негромкое звяканье, плеск, шарканье подошв и тяжелое дыхание. Вдоль редкой цепочки людей, вставших в полутемных отсеках, плывут и плывут вверх ведра, наскоро сделанные из всего, что нашлось на боевых постах.

Да, принять это решение было нелегко: перенести на руках из кормового отсека в центральный, вознесенный дифферентом на уровень чуть ли не третьего этажа, более десятка тонн вошедшей в лодку воды. Трудно, но нужно. Осушительный насос центрального - единственный, который мог бы сейчас откачать воду за борт, - из-за высоты не "брал". Спустить его к уровню воды невозможно. Значит, оставалось одно: вот этими ведрами поднять воду вверх, к насосу.

И она пошла. Измученные, усталые люди встали в цепь, и вот уже который час одно за другим бесконечной чередой идут вдоль нее ведра: вверх - полные, вниз - пустые.

Где-то, в самом низу, у переборочной двери в кормовой отсек, первый в цепочке погружает ведро в холодную маслянистую воду. Здесь, в центральном, эта вода с шумом падает из ведра в трюм - тысяча первое... тысяча второе... тысяча третье...

Николай замечает, что работать, стало чуть легче, - кажется, что палуба менее круто поднимается вверх. Он не успевает еще понять, почему это произошло, когда слышит тот же хрипловатый голос. Сейчас в нем звучит явное удовлетворение:

- Ну вот и дифферент уменьшился. Натаскали, значит, в центральный водички, ежели она уже свой вес показывает!

Вон в чем дело! Не зря, значит, вздулись на ладонях саднящие пузыри. Не зря подкашиваются от усталости ноги и испуганным кроликом мечется в груди сердце. Оказывается, можно было сделать это, казавшееся невозможным, осушить вот этими жалкими ведрами и собственными одеревеневшими руками целый отсек...

Осушить? Ой, нет еще: снизу опять тянутся к Николаю чьи-то руки с серой банкой из-под регенерации. Через дрожащий ее край плещет на палубу мутная, с запахом топлива, вода...

- Тысяча... двадцать второе...

Холодно

...Инженер-механик подносит озябшие пальцы ко рту. Даже в тусклом свете двух лампочек видно, как окутывает руку облако пара.

Замерли всегда теплые от работы механизмы. Включены электрогрелки. В лодку просачивается вечный холод океанских глубин - промозглый, равнодушный. От плеска воды, падающей из очередного ведра в трюм, становится, кажется, еще холоднее.

Морякам лучше: им даже жарко от работы. А их - командира и инженера-механика-подводники деликатно, но твердо не пустили в цепочку "водопровода", как, усмехнувшись, сказал кто-то.

- Вы извините, пожалуйста, - сказал инженеру дюжий старшина команды мотористов, бесцеремонно отбирая у него ведро.

- У нас рук хватит и силы - тоже. А вы... вы думайте, товарищ капитан-лейтенант! Мы же вас с командиром так верим! Придумайте что-нибудь! Ведь не может же быть, чтоб нам наш корабль - исправный же он! - бросать придется, если помощь не подоспеет. Всякое ж бывало, и у вас всегда все здорово получалось! Придумайте, а!

И вот сейчас механик сидит, привалившись к клапанам станции всплытия. Сидит и мучительно ищет выхода.

Хорошо, скоро будет осушена корма. В центральном взвоет насос, и вода из лодки уйдет туда, откуда пришла. Корма явно станет легче, да и весь корабль тоже. Но насколько? Конечно, мы сразу же попытаемся вырваться из вязкого капкана, но воздуха в баллонах осталось мало, и первая же неудача может оказаться вообще последней...

Помощь. Да, на помощь надеяться надо. Но ведь кто знает, что делается там, наверху? Конечно, океан уже давно прочесывают спасатели и все готово, чтобы вытащить нас из ловушки. Но если на море лег туман? Если, срывая пену, ревет наверху жестокий шторм и среди гигантских волн, словно иголка в сене, затерялся выпущенный с лодки аварийный буй? Нет, рассчитывать только лишь на помощь извне рискованно. Надо искать, искать, искать...

Ил... Тяжелый, липкий, словно непролазная весенняя грязь, в которой тонут самые могучие самосвалы. По илу ползают уже успокоившиеся крабы и незаметно для себя перебираются на косо торчащий корпус корабля. Они трогают клешнями леерные тросики, перебираются через трубопроводы, и самый шустрый уже устроился на постоянное жительство под вьюшкой швартового устройства... Только потом, когда водолазы, готовясь поднимать уже обезлюдевшую лодку, начнут промывать гидромониторами туннели, крабы... Стоп! В этом... в этом что-то есть - "промывать"... Да, ил не уберешь лопатой, его промывают струей воды... струей воды... Да ну, чушь какая - где же ее сейчас взять, струю воды? Не полезешь же в гидрокомбинезоне со шлангом за борт! Нет, это не то, совсем не то... Хотя... зачем же лезть? Что за трубопроводы выходят в корме наружу? Так - осушения. Нет, не пойдет - выходят в цистерну. Паровая - тоже ничего не выйдет: откуда сейчас взяться пару? Эта - тоже нет... Воздушная? Нет воздушной. А... к аппаратам? Воздух... Воздух и...торпедные аппараты. Воздух и кормовые торпедные аппараты!!! Вот же оно - решение!

Механик лихорадочно делает расчеты. Конечно! Как он не подумал об этом раньше? Да-да, открываются крышки - торпед там уже нет! - могучая волна воздуха высокого давления словно взрывом разбрасывает вокруг кормы илистую трясину. И вот уже свободны лопасти могучих винтов, и электродвигатели начинают тащить освобожденный корабль вверх...

- Товарищ командир, - стараясь говорить спокойно, обращается инженер-механик к командиру, - есть одна мысль. Я предлагаю...

Заглушая его, в отсеке вдруг резко звонит телефон. Звук идет из молчавшего до сих пор аппарата аварийной связи...

- Ну вот, - очень спокойно говорит командир, - и нашли нас спасатели.

Из переговорных труб доносится счастливное "ура"...

Их лодка не вышла на связь

В первый отсек - настоящее паломничество. Моряки приходят, садятся и, подняв кверху счастливо улыбающиеся лица, слушают, как лучшую музыку, грохот и скрежет металла - снаружи на корпусе работают водолазы.

То и дело звонит аварийный телефон. Тогда все замирают, прислушиваясь к разговору, который ведет командир или старпом со спасателями. Каждое слово, пришедшее сверху, мгновенно становится известным каждому и рождает в них огромную волну благодарности к ребятам, затянутым в тугую водолазную резину. Спасатели!

- Заводят буксирный конец!

- Сейчас сказали: готовьтесь, потянем!

- Сам командующий передал: молодцы, мол, подводники!

Николай тоже побывал в первом. С замирающим сердцем слушал тяжелое буханье свинцовых подошв над головой, веселые звонки телефона и даже вместе с другими принял из торпедного аппарата "посылку" - тяжелый мокрый контейнер, набитый теплыми толстыми свитерами.

Какими-то далекими, чужими кажутся ему сейчас недавние отчаянные его мысли о... В общем, понятно. Да разве может случиться такое, если в трудную минуту вся сила государства спешит тебе на помощь?!

Их лодка не вышла на связь. И тотчас зазвенели в штабах телефоны, сотни людей заняли свое место по боевому расписанию - с кораблем случилось несчастье! С воем взлетели с аэродромов самолеты, изменили курс корабли, вздыбив за кормой буруны "самого полного" - на поиск, скорее! Сам командующий, государственный человек, обремененный тысячью важных дел, думает сейчас именно о них - о Николае Ванине и его товарищах, делает все, чтобы вырвать их из океанских глубин к солнцу, к свежему морскому ветру, к жизни, долгой и счастливой!

Ну что же, теперь ты - должник, матрос Николай Ванин. Должник перед очень и очень многими: перед ребятами, поддержавшими тебя в трудный час, перед теми, кто работает наверху, перед всем флотом и всем государством. И платить этот долг нужно будет честно - службой, работой, всей своей жизнью...

- Так. Скоро будем ход давать. Надо проверить изоляцию.

Старшина испытующе смотрит на Николая:

- Учили, как на главном изоляцию замерять?

- Ну а как же, товарищ старшина, конечно, учили!

Он очень волнуется: как-никак первое ответственное задание по специальности на своем корабле!

- Хорошо. Матрос Ванин, замерить сопротивление изоляции вентилятора главного гребного!

- Есть замерить сопротивление изоляции вентилятора главного гребного! Какого борта?

- Как это "какого"? Обоих.

- Есть обоих!

Матрос Ванин берет мегометр и идет к станции.

Все готово...

Заведены на нос лодки буксирные концы. Мощный корабль-спасатель, с кормы которого уходят вниз, к лодке, стальные тросы, готов дать ход. Ушли в сторону другие корабли обеспечения.

Командир ведет последний разговор по телефону:

- Если пойдем плохо - не рвите. Следите по динамометру. У меня все готово - помогу вам, попробую "раскопаться". Когда сойдем с грунта, давайте ход, чтобы мне вас снизу рубкой не стукнуть! Ну всё. Поехали!

Под кормой спасателя закрутились водовороты, и первый бурун, вскипая пеной, пошел назад. Вздрогнула и, натягиваясь, заскребла по борту сталь буксировочных концов. Вот они выпрямились, уходя наискось в воду, напряглись словно струны. С кормы, с мостика смотрят назад люди, туда, где под толщей воды должна сейчас медленно сдвинуться с места подводная лодка. Бурун за кормой спасателя становится выше, летят брызги, буксирные тросы начинают, кажется, даже звенеть от напряжения. Мучительно тянутся минуты...

У полосатого лодочного буя, лежащего сейчас на борту спасателя, склонился офицер. Он что-то говорит по телефону - сначала по одному, потом по другому. Бурун за кормой опадает, расслабленно провисают буксирные тросы...

Офицер чуть растерянно пожимает плечами:

- Ну что же, пусть пробуют...

Сколько у нас воздуха?

- Да, судя по динамометру, нагрузка у них на пределе. Неосторожный рывок - и лопнут их буксирные... Во засели, а?

Командир задумчиво посмотрел на инженера-механика. Оба сидели рядом с аварийным телефоном, и телефонная трубка еще хранила тепло командирской руки.

Только что сверху сообщили: вполне возможно, что буксирные концы могут не выдержать, - с такой силой держит лодку грунт. Правда, спасатели тут же поспешили обнадежить подводников, что водолазы готовы снова к немедленному спуску, что новые концы будут заведены в кратчайший срок, но... Словом, работы угрожали затянуться. К тому же, как нехотя сказали сверху, резко ухудшается погода...

- Ну что же, будем, значит, работать сами, дорогой мой инженер. Сколько у нас воздуха?

Капитан-лейтенант назвал цифру. Ему не надо было смотреть на приборы: величину оставшегося запаса ВВД он помнил постоянно. Так в пустыне человек всегда помнит, сколько у него воды...

- Н-да, не густо. Будем рисковать. Подключить на магистраль командирские группы!

В крепких руках трюмных закрутились маховики клапанов, и в корабельную систему с шипением пошел воздух из баллонов "командирских групп" последний, неприкосновенный запас ВВД, право на расход которого дано только лично командиру корабля.

- Командира БЧ-три - в кормовой отсек! Кормовые торпедные аппараты приготовить к выстрелу!

Здесь было очень светло. Может быть, так просто казалось после долгого пребывания в других, полутемных, отсеках, и полностью включенное нормальное освещение виделось сейчас каким-то праздничным. Но вполне может быть, что ощущение приподнятости возникло и потому, что торпедисты работали сейчас особенно споро и напряженно.

Да, вот пришло и их время. От того, как тщательно проверят и подготовят они свои аппараты, будет зависеть сейчас очень многое. Еще и еще раз осмотрели торпедисты свои системы, озабоченно поглядывали на приборы, крутили ручки приводов.

Наконец в центральном посту услышали чуть задыхающийся, но звонкий голос офицера-минера:

- Кормовые торпедные аппараты готовы к выстрелу!

Командир посмотрел на инженера-механика и вдруг лукаво подмигнул:

- Слушай, а ведь есть прямой шанс попасть в "Морской сборник"! Только вот неизвестно - положительными или отрицательными... Сейчас выясним!

И, пригнувшись к переговорной трубе, скомандовал властно, громко и твердо:

- Аппараты - пли!!!

Корабль, косо уходящий в грунт, вздрогнул. Еще через несколько секунд из-под его кормы, зарывшейся в ил, начали вдруг вылезать, распухая, гигантские клубы черной, как тушь, мути. Вторично вздрогнула лодка, и еще выше, плотнее стала завеса жидкого ила, поблескивающая миллионами пузырьков, стремительно мчащихся кверху.

И за этой непроницаемой завесой никто уже не смог бы разглядеть, как медленно отделилась от грунта корма лодки, как корабль, увлекаемый воздушными пузырями, оставшимися в цистернах, начал свое медленное, плавное, но неудержимое движение вверх...

Курс - к родным берегам

Над морем летел свежий ветер, гоня перед собою бесконечную покорную череду волн. От этой гонки волны, как запаленные скакуны, начинали покрываться пеной, и ветер, словно озорной мальчишка, срывал ее с загривков волн, чтобы бросить на стальной борт корабля.

Вот ему захотелось стащить пилотку с головы вахтенного офицера, потом он попытался загнать обратно в черное жерло газоотвода голубой дымок выхлопа - не вышло ни то ни другое! Но вот ветер выждал момент и очень метко запустил в лицо Николаю полновесную горсть прозрачных брызг - хорошо!

Николай стоит под козырьком мостика и ощущает... нет, впитывает в себя этот великолепный мир, в котором он живет и который вдруг открылся ему сейчас невиданно ярким, наполненным тысячами оттенков красок, звуков и запахов.

Справа и слева от лодки чертят небо покачивающиеся мачты кораблей обеспечения. Николай смотрит на них, и в душе его снова и снова поднимается волна благодарности к этим людям, буднично и спокойно делающим свое благородное дело. "Спасатели..." "Скорая помощь" океана!

Из люка неторопливо вылезает на мостик командир корабля. Встает рядом, достает из кармана куртки сигареты.

- Курите, матрос Ванин?

Николай от неожиданности смущается, теряется, но потом громко выпаливает:

- Никак нет, товарищ командир, некурящий!

- Правильно, Ванин. Для подводника курить - самое вредное дело! Командир с наслаждением затягивается. Потом, словно оправдываясь, говорит: Не могу бросить... Прямо хоть лечись!

Осмелев, Николай застенчиво произносит:

- А вы бы к гипнотизеру, товарищ командир... Я читал - знаете, как они здорово лечат!

- К гипнотизеру? - озадаченно произнес командир.

- Так точно! Я вот, помню, читал про такой случай...

И разговор идет дальше, и нет сейчас командира и подчиненного - есть два взрослых, уважающих друг друга человека из одного экипажа, связанных общей бедой и общей победой...

А корабли идут, и гладкие кильватерные дорожки уходят к самому горизонту, словно тропинки, проложенные богатырями.

Курс - к родным берегам.

Конец

Content

Олег Мятелков
Соленый периметр

От автора

Соленый периметр (Сборник рассказов о подводниках)

"Мы, подводники..."

Тридцать две гайки

"Академия подводных наук"

"...Плюс патентное бюро!"

Нечто о героизме

"Здравствуй, сынок!"

"Кентавр"

"ЧП" на рассвете

Её сделали умелые руки...

Её сделали другие, но тоже умелые руки...

...Еще полчаса и всплытие

Ну как, механик, думаешь - получится?

...Ванина била дрожь

Углекислота

Семьсот двадцать третье...

Холодно

Их лодка не вышла на связь

Все готово...

Сколько у нас воздуха?

Курс - к родным берегам