Джиллиан Макаллистер

Все, кроме правды

Gillian McAllister

EVERYTHING BUT THE TRUTH

Серия «Психологический триллер»

© Gillian McAllister, 2017

© Перевод. М. Б. Левин, 2017

© Издание на русском языке AST Publishers, 2018

* * *

Моему отцу.

Мы обещали друг другу, что никогда не расстанемся.

И теперь наши мысли навеки вместе – на печатных страницах.

Наш характер – это то, что мы делаем, думая, что никто нас не видит.

Х. Джексон Браун-младший

Все кончилось страшным обвинением. Никогда не думала, что могу такое сказать, но я швырнула в него этими словами, как гранатой. Все остальное было после: хлопнувшая дверь, каждое утро мысли о случившемся, невозможность забыть взгляд, брошенный им перед уходом.

Но начиналось – с любви. Легкой и радостной.

Я любила смотреть его профиль в Фейсбуке, когда его, застенчивого, неожиданно фотографировали на вечеринках и на этих кадрах он выглядел мрачным сурикатом. Я любила его ипохондрию – он часто звонил врачу со словами «это я» и смущался – по-своему, по-шотландски.

Я любила того человека, каким он хотел быть, – аккуратного и точного, который в порыве минимализма выбросил всю свою одежду, а потом, смущаясь, ходил докупать носки. Я любила и того человека, каким он старался не быть: всегда опаздывал, заправлял футболку в джинсы, в ожидании поезда приглаживал торчащие на затылке волосы, потому что дома не было времени уложить их гелем. Я любила его бессознательные действия, когда он протягивал руку, останавливая младшего брата у края дороги; выливал остатки молока в чай мне, а не себе. Я любила, когда он приходил из тренажерного зала в почтительном страхе перед «качками».

И конечно же, я любила его тело: маленькие уши, уголки рта, изогнутые в улыбке. Любила смотреть на его руки, когда он закатывал рукава рубашки.

Я любила еще многое – всякие мелочи. Мне нравилось, что он не умел свистеть. Разделяла его политические и религиозные взгляды: «Я не верю в Бога, но страшно его боюсь». Мне нравилось, что он не умел сидеть спокойно. Он, возможно, единственный, кто покупал печенье «Вэгон уилз», макал его в чай и называл это завтраком.

И любила, когда он смотрел из-под тяжелых век, улыбаясь своей особой, с ямочками, улыбкой – только для меня. Больше всего я любила именно это: его взгляд и улыбку – вот что было главное.

До ребенка.

И до обмана.

Часть первая

Кто?

Глава 1

Сейчас

Мы уже засыпали. Лежали как одно существо, тесно прижавшись друг к другу. Внезапная вспышка так ярко осветила комнату, что даже сквозь закрытые веки серое стало иссиня-белым.

Я села. Пуховое одеяло соскользнуло, и я покрылась мурашками. В доме Джека всегда было очень холодно. Я пыталась понять, что же засветилось.

Это был айпад, лежащий на прикроватной тумбочке.

Не знаю, зачем я решила посмотреть. Сквозь сон вылезла из-под одеяла и дотянулась до айпада, мое голое тело призраком отразилось в больших окнах еще до того, как я осознала, что делаю.

Документ 1

От кого: Чарли Мастерс

Кому: Джек Росс

Тема: Fwd: Зверское преступление Дугласа снова выходит на свет

Привет! Прости, что снова вытаскиваю твою историю, но решил, тебе нужно это посмотреть, чтобы быть в курсе.

Отправитель: Чарли Мастерс. Имя мне незнакомо. Я знала только родных Джека, но никого из друзей.

Я замерла, палец завис в воздухе. Одно касание – и я увижу письмо целиком. Наверное, промедлила лишнюю секунду, потому что экран потускнел и погас, я положила айпад на тумбочку, почти забыв о сообщении и своем мимолетном дурацком желании.

За окном стояла совершенно черная ньюкаслская ночь, скрывающая знакомый сельский пейзаж.

– Рейч, что ты там делаешь? – зевнул Джек.

Я любила его шотландский акцент и тихий, чуть хриплый голос и такой низкий, что даже малознакомые люди это отмечали.

Джек повернулся и, сев, зажег свет. Глядя на его темные растрепавшиеся волосы, бороду и волосатую грудь, я подумала, что он похож на пещерного человека.

– Какой-то гаджет включился, – сказала я.

– Наверное, кот балуется, – произнес Джек сонным голосом.

– Может быть, он как раз тут был, – соврала я и оглядела комнату.

Джек не украшал дом – по-настоящему, как я бы хотела. Единственная вещь на фоне голых кирпичей – даже штор не было – слегка загибающийся на уголках зернистый снимок УЗИ.

Он увидел, куда я смотрю.

– Что там Уолли делает? – спросил он.

Мы прозвали малыша Уолли, потому что никто из нас не мог разглядеть его на снимке[1]. Прозвище прижилось.

– Спит, – улыбнулась я. И застенчиво натянула одеяло до шеи, зная, что при свете лампы на груди особенно видны толстые синие вены, появившиеся у меня внезапно – почти за одну ночь.

Джек улыбнулся в ответ, потом встал и вышел из комнаты. Я смотрела, как он идет по коридору, – высокий и стройный, на оливковой коже играет льющийся из окна лунный свет. Он шел, шлепая босыми ногами, и у меня сердце пело, а внизу живота приятно тянуло, когда я видела его голым. И я снова была готова, хотя все уже произошло всего пару часов назад. Вот она – ненасытность недавних любовников.

Он вернулся через пару секунд с грелкой в одной руке и с рыжим котом Говардом в другой.

Джек недавно стал так делать – приносить грелку. Увидел, как я это делаю, и без слов взял эту обязанность на себя. Каждую ночь, где бы мы ни спали, у меня или у него, он с улыбкой приносил мне грелку.

– Говорила же тебе, что он тут, – показала я на кота.

Говард, который висел тряпочкой на руке Джека, вывернул голову и посмотрел на меня с недоумением.

– Зараза он, – сказал Джек, а Говард выскользнул из его руки на кровать.

Джек временно работал в Ньюкасле на журнал «Сити лайтс». Ненадолгое время переехал сюда из Шотландии. Первый раз придя к нему в гости, я спросила, зачем он завел кота. «Холостой мужчина, любитель котов?» – спросила я, поддразнивая. «В любом доме должен быть кот, – ответил он. – В каждом холостом доме. А кто не согласен, тот не прав».

Сейчас Джек сел рядом с Говардом и, глядя на меня, улыбнулся.

Я подумала, перестанет ли у меня когда-нибудь кружиться голова под его взглядом? Все время ходила как оглушенная, часто ловила себя на том, что радостно улыбаюсь себе в зеркале ванной, снимая косметику его мылом «Нивея».

Вместо того чтобы все это выразить словами, я спросила:

– Когда шторы повесишь?

И чувствовала себя глупой, выглядывая из-под пухового одеяла.

Джек всерьез задумался над моей просьбой, хотя ему самому, конечно, на шторы было наплевать.

– Когда окончательно сюда переедешь. Да и все равно соседи уже все видели. – Он иронично приподнял бровь.

Это была одна из наших шуток: как у нас много секса и как мы хорошо это умеем – так хорошо, что сделали ребенка.

– Ты какие хотела бы?

– Хорошие и плотные, – ответила я. – Свет меня будит.

– Считай, что сделано, – кивнул он и указал мне за спину. – Передай мне, а?

Я моргнула, сделав вид, что впервые заметила айпад и не держала его минуту назад, едва не открыв письмо. Взяв планшет в руки, я почувствовала, что он теплее обычного. Или мне так показалось.

Джек не включал его, экран оставался темным.

– В субботу начался сезон регби, – сказал он.

Я повернулась на бок, опершись на локоть. Говард устроился у меня в ногах, не шелковый и приятный, как обычные коты, а толстый и тяжелый, словно большой книжный том.

– Никогда не встречалась с регбистом, – усмехнулась я.

– Даже в школе?

Я презрительно фыркнула:

– Ты серьезно?

– Ой, я забыл, что твоя школа была в Бронксе! – иронично заметил Джек, и его рука, исчезнув под пуховым одеялом, легла мне на бедро.

Все мое тело напряглось в ожидании, в левой стороне закололо пузырьками, в животе завертелось огненное колесо фейерверка. Я пыталась сосредоточиться, но это было невозможно.

– Самая лучшая в Ньюкасле, – парировала я. – Не все же могут себе позволить пансион, у которого свой гимн и постоянно проживающий персонал. Расскажи еще раз, что вам давали на завтрак?

Это была одна из наших любимых игр, и я каждый раз заставляла Джека придумывать какое-нибудь новое причудливое блюдо и рассказывать об этом моим друзьям и родным. Сейчас он опустил голову, изображая смущение.

– Тигровые креветки с пак-чоем[2]? – предложил Джек и весело хмыкнул басовито и тихо, спрятав лицо в ладони. – Прошу занести в протокол, что мне стыдно.

– Пак-чой! – повторила я, хохоча. – Пак-чой!

– Невозможно же играть в лакросс, если не заправиться как следует пак-чоем.

– Наши учителя носили пуленепробиваемые жилеты, – сказала я.

– Не может быть!

– Один семестр, после того как Джонни Стил принес винтовку в школу.

– Вау, – произнес он одними губами и передвинул руку ниже, чуть перебирая пальцами, будто на пианино. Его рука лежала спокойно, расслабленно, а вот выражение лица на миг стало взволнованным. – Но все равно, как-нибудь в субботу ты должна ко мне присоединиться. Не на матч, это скучно, а после. Когда будем отмечать.

– О’кей, – согласилась я.

По позвоночнику пробежал новый разряд счастья. От нашего блестящего начала, когда в кафе не отрывали взгляда друг от друга, когда целовались около ресторанов, не замечая официантов, потому что были переполнены друг другом; от пробравшей нас дрожи того дня, когда, глядя на положительный тест на беременность, мы просто не знали, что друг другу сказать. И вот теперь начинается осень, и я собираюсь пойти в его клуб, как и положено девушке регбиста.

– Ты действительно хочешь представить меня своим знакомым?

Я говорила шутливо, но рука Джека перестала меня гладить, и он ее убрал.

– Если хочешь, – ответил он, глядя на меня, в уголках глаз появились лучики.

Уже прошло почти семь месяцев, а он все еще не познакомил меня со своими друзьями. Я беременна три месяца, и Уолли из двух клеточек вырос до четырех, до восьми, до зародыша размером с мандарин. И вот наконец-то я получила приглашение. Лучше поздно, чем никогда.

– Там рядом само здание клуба, где все потом выпивают. Но обстановка слегка грубоватая.

– Слишком много пак-чоя?

Джек тихо засмеялся:

– В основном мужского шовинизма. Но ты не обращай внимания.

– Ну, что поделаешь.

Он улыбнулся мне. Быстро, но искренне. Я улыбнулась в ответ, и какое-то время мы смотрели друг на друга.

Первым отвернулся он, и я увидела, как у него побелел кончик пальца, нажимающий кнопку home на айпаде. Что-то у него в лице изменилось… точнее, сначала что-то возникло и тут же исчезло, как если человек на вечеринке открыл дверь в дальнюю спальню, где оказалась парочка, и тут же ее захлопнул. Потом, не читая, удалил извещение, открыл приложение и стал читать Остен – кажется, он выбирал только книги, написанные женщинами, и от этого я его еще больше любила. Выражение его загорелого лица было совершенно нейтральным. Я еще секунду смотрела на его пухлые губы, потом отвернулась.

И лежала, глядя в окно без штор, думая, что за эмоция промелькнула на лице Джека, под вот этой нарочито нейтральной маской.

– Тебе письмо пришло? – решилась я. – Мне показалось, экран включился.

Я смотрела в окно.

– Нет-нет, – ответил Джек.

Наверное, именно в этот момент все и пошло наперекосяк.

Мне нечего было добавить. Да и что я могла сказать? Возможно, ошиблась, или это был спам, о чем он уже забыл. Или обычное рабочее письмо, а работу он обсуждать не хочет.

– Посмотри на это, – позвал меня Джек через пару секунд.

Я повернулась к нему. У него подергивалась одна из грудных мышц.

– Пальпитация[3], – он смотрел на меня. В его дыхании ощущался запах зубной пасты и кофе, который он допил десять минут назад. Такой у него был вечерний ритуал – кофе, шоколад и в кровать. Так он растягивал последнюю и лучшую часть нашего вечера.

– Мышечная фасцикуляция, – возразила я сонно, – подергивания. Излишний кофеин, или ты просто стал преждевременно сдавать.

И я тихо засмеялась этой нашей шутке.

В Шотландии Джек был политическим журналистом и судебным репортером, потом перешел к описанию путешествий и любил это больше. Он часто ругал сам себя, что всегда сдает материал с опозданием.

Он вставал в десять и делал то, что по утрам может себе позволить лишь человек свободной профессии: запускал стирку, правильно варил фильтрованный кофе, открывал почту. Работу заканчивал в четыре часа дня и смотрел телеигру Pointless[4] под чай с печеньем.

В тех случаях, когда мой бывший бойфренд Бен, учитель, уклончиво говорил: «проверка работ», «ненормированный рабочий день» или «вечера бесед с родителями», Джек вполне охотно признавал себя раздолбаем. «Да, я могу устроить себе выходной в среду, если мне захочется! – говорил он за ужином. – Лучшая работа в мире».

Но на самом деле Джек не всегда так делал. Неделями мог работать до полуночи, у него отрастала борода, а образ жизни становился ночным. Потом он выдавал пачку отличных статей – прекрасной прозы – и возвращался к прежней жизни.

– Миорелаксант прими, если хочешь, – сказала я, – бускопан.

– А поможет? – спросил он таким тоном, будто ему нравился этот разговор.

Классический ответ человека тревожного типа, прямо по учебнику. Ему это и нужно: ответ и заверение от доктора. Но он был моим любимым тревожным типом.

– Вообще-то мышечные подергивания – ничего серьезного, – ответила я. – Но помочь должно.

– Значит, я не собираюсь сбросить эту смертную оболочку? – уточнил он, и рука, обнимающая меня, слегка взъерошила мои волосы.

– Нет, – заверила я. – Хотя ты ужасный ипохондрик.

– Знаю. Но знакомство с врачом – это очень удобно.

Мы вернулись к прежней позе: он обнимал меня сзади, а Говард устроился между нами. Джек заснул сразу же, а я нет. Никогда сразу не засыпаю.

И это случилось снова, как всегда бывало, когда я, наконец, проваливалась в сон. Мне привиделся мальчик, сидящий передо мной на полу, катетер свисал у него из ноздри прозрачным червем. Он тянулся ко мне, но мои ладони прошли через него насквозь, и мальчик исчез, когда я проснулась.

Глава 2

В мыслях я все возвращалась к тому письму. Даже не к нему, а к взгляду и лжи, маленькой невинной лжи. Впервые он мне соврал, пусть о ерунде.

На работе, посреди пыльных сводов законов, я решила покопаться в сети по этому поводу.

Моя ближайшая подруга Одри помогла мне получить работу секретаря-машинистки у адвоката по врачебным ошибкам. Работа мне, конечно, не нравилась, хотя я с интересом читала заметки и была единственной, кто может разобрать врачебный почерк.

Я взяла толковый словарь и стала искать определение.

Документ 2

Зверский прил.

1. Свойственный зверю, характерный для него.

2. перен. Агрессивный, жестокий акт, связанный с физическим насилием или травмой

Я кивнула и закрыла словарь.

Так, интереса ради посмотрела. Из любопытства.

Глава 3

Я проснулась оттого, что меня осторожно трясли за плечо. Было утро субботы, в комнате стояла сероватая синева.

– Рейч, Рейч! – звал меня Джек.

Этот волнующий голос, его руки на моем теле напомнили мне наши ранние дни, до беременности. Он позвонил мне через пять минут после окончания нашего первого свидания, сказал, что хочет приготовить для меня ужин, и спросил, когда я буду свободна.

Завтра, ответила я. Мы не играли в игры. Я приехала прямо из офиса – в рабочем костюме, с поплывшим макияжем. Он готовил фахитас из курицы, стоя босой в кухне. Представил меня своему коту.

«Я думаю, вы поладите, – сказал он и поцеловал меня – без предисловий, глубоко и страстно, прямо в коридоре. Потом добавил: – Мне не хочется останавливаться, но Говард все мясо съест».

Я открыла глаза.

– Что такое? – спросила я, и воспоминание о той давней сцене растаяло.

– Нам пора.

– Куда?

– Деловой завтрак. Собеседование с этим музыкантом – насчет его фестиваля.

Не слова заставили меня открыть глаза, а интонация. Такой настойчивости я даже не ожидала. Посмотрела на часы, светящиеся зеленым у дальней стены.

– В семь утра?

– Время он предложил… – Джек замолчал, не отрывая от меня глаз. – Я люблю тебя.

Он, не стесняясь, часто говорил мне об этом. Такая демонстрация чувств меня всегда будоражила.

Я села, опираясь на подушки, почему-то думая о своих спутанных волосах, и посмотрела на него. В эти первые дни беременности я никак не могла проснуться. До полудня все перед глазами плыло. Открыла рот, хотела спросить, могу ли я остаться, но передумала. В той ли мы уже стадии? Я не знала. Дом был не мой – его родители купили ему это временное прибежище в Ньюкасле. Мы еще не жили вместе. Быть может, такое предложение прозвучало бы лениво и неуместно?

Я покачала головой. У нас будет ребенок. И в любом случае скоро мы будем жить вместе. Так что мы уже в этой стадии – нравится ему или нет.

– Езжай ты, – попросила я. – Присмотрю за Говардом, а тебе сделаю сэндвич с беконом.

Я улыбнулась ему. Он молчал, не ответив на мою улыбку.

Глаза у меня постепенно привыкли к тусклому свету, и я безошибочно определила промелькнувшую панику. Его взгляд стал, как у собаки, услышавшей шум у входной двери среди ночи.

– Нет-нет. Так не получится.

– Вполне получится, – уговаривала я.

– Пожалуйста, вставай, – тон его был странным, почти льстивым. – Понимаешь, меня подвезти надо.

И не столько его слова, сколько его вид заставил меня свесить ноги с кровати. Он стоял надо мной, сопя и поторапливая, переминаясь с ноги на ногу, как человек, который куда-то сильно опаздывает.

– Джек, тебе нужно начать водить. Нельзя же сдать экзамен и не садиться за руль без причины.

Не знаю, зачем это сказала, момент был неподходящий.

– Ты права, но я слишком давно не ездил, нужно заниматься с инструктором, – буркнул он. – Давай, давай, – поторопил он меня, – вот твои вещи.

Он держал их в охапке, подбирал мои грязные носки с пола, совал мне в руки. Вещей было много, лифчик вывалился у меня из рук на пол, и Джек вздохнул.

– Да оставь их тут.

– Нет.

Он нашел мою сумку и стал набивать ее, забирая у меня одежду. Лицо его было бесстрастно, но руки дрожали. Мне показалось, что он в панике.

– Что случилось? – спросила я, глядя на его руки.

– Да ничего, просто опаздываю. Я всегда опаздываю.

Это была правда, и я отступила. Оделась. А он все это время стоял в ожидании возле дверей спальни. Какое-то беспокойное утро субботы, подумала я и повторила вопрос:

– Что стряслось? Ты как-то странно себя ведешь.

– Да нет, просто опаздываю. – Он говорил настойчиво.

Что я могла сказать? Там, где могла поспорить, не стала – из-за Уолли. И чтобы сохранить мир, но еще и потому, что чувствовала себя ответственной за эту беременность. Я не хотела добавлять новые сложности к тем, что уже вызвала.

Джек обулся и вымыл руки. Всегда так делал.

– Грязные, – он улыбнулся, увидев, что я на него смотрю. – Туфли грязные.

– Я скоро тоже начну так делать, – пошутила я.

– Попробуй, это же совершенно логично.

Джек, стоявший спиной к раковине, поманил меня к себе, я подошла. Он был теплый, грудные мышцы твердели под моими пальцами. Джек на миг меня обнял, уткнулся лицом мне в шею, щекоча дыханием. Я надела туфли, он включил для меня воду.

Даже не заметила, что стала делать: закатала рукава до локтей, выдавила мыло и как следует вымыла между пальцами, с тыльной стороны, со стороны ладоней, вверх по предплечьям, до локтей, подняла руки вертикально.

– Ты прямо как в «Анатомии Грей»[5] это делаешь, – заметил Джек.

– Ага! – я смущенно засмеялась. – Когда тебя научат, как надо мыть руки, по-другому уже не можешь.

Я взяла кухонное полотенце и вытерла руки, стараясь не замечать взгляда, который бросил на меня Джек.

В общем, не прошло и пяти минут с момента, как меня разбудили, а я уже сидела в холодной машине, ненакрашенная и в джинсах, слишком неуютных для субботнего утра. Потому что в субботу утром должна быть пижама и кровать Джека. А не вот это.

– Куда едем? – спросила я.

– Я покажу, пока прямо.

Через полмили он попросил меня свернуть налево и заехать на парковку. Там было известное кафе, куда мы всё намеревались сходить на обед, но пока так и не собрались. В машине мы провели три минуты, идти было бы минут десять.

Джек сидел, откинувшись на сиденье, явно успокоившийся.

– Прости, – сказал он.

– Ты же опаздываешь…

Он быстро мне улыбнулся, выходя.

– Как всегда.

Я посмотрела на часы – четверть восьмого.

– Спасибо! – Джек заглянул в окно машины. – Потом заеду?

В руках он держал ключи от дома.

– О’кей, – кивнула я.

Он секунду промедлил, опираясь локтями на край окна. Приподнял брови и прикусил нижнюю губу. Казалось, Джек хочет меня поцеловать, но он опаздывал, и неудобно было лезть головой в машину. Так что он лишь вытянул руку, погладил меня по плечу.

Я смотрела ему вслед. У двери он повернулся и послал воздушный поцелуй. У меня внутри все потеплело от радости, но мысли вертелись, как мотор на холостом ходу. Что-то странное было в его поведении, подумала я, но отбросила это свое назойливое любопытство. Наверно, он действительно просто опаздывает. Раздолбай.

Джек толкнул дверь и сел за столик. Его никто не ждал.

* * *

В тот же вечер Джек пришел ко мне. В доме всегда сновал народ, так что он сумел пройти, не звоня в дверь. Я не возражала, для него оставляла дверь в квартиру незапертой.

Когда он зашел, я внимательно посмотрела на него. Джек не казался смущенным или раскаивающимся, улыбался и принес десерт.

– Пудинг принес! – торжествующе провозгласил он, балансируя им на ладони, как официант.

Я ничего не ответила. Когда он вошел, я вытаскивала белье из машины, в руке у меня было мокрое полотенце.

Джек увидел мое лицо, и его улыбка погасла.

Утреннее происшествие не выходило у меня из головы целый день.

– Ни свет ни заря, – начала я, – ты меня разбудил. – Я стала загибать пальцы. – Заставил собрать вещи, везти тебя, хотя легко мог пешком дойти.

Он ждал, пока я закончу, пудинг так и парил в воздухе.

– И ты был… ты на меня огрызался, будто сердился, – говорила я, и самой стало противно, какой у меня жалкий голос. – А там никто не ждал. Я видела это кафе, оно было пусто.

– Прости меня, – сказал он, на миг отворачиваясь и ставя пудинг на кухонный стол.

Когда Джек снова повернулся ко мне, то смотрел прямо и взгляда не отводил.

– И?

– Предпочитаю извинения без оправданий. Иначе они бессмысленны.

– Но почему ты?..

– Просто запаниковал, прости меня. Всегда опаздываю, и это так раздражает. Прости меня. Я не должен был заставлять тебя подвозить меня. Скоро начну сам ездить.

– Дело не в подвозить, а в том, как ты со мной обращался.

– Прости, – повторил он.

Я пожала плечами, снова взялась за белье. Он, конечно, извинился, но время назад не вернешь.

Джек подошел помочь, взял всю кучу вещей и понес к сушилке.

– А скоро это будут крохотные вещи Уолли, – сказал он. – Маленькие детские носочки.

Детские носочки. Он мне такое уже однажды говорил, в тот день, когда мы делали тест на беременность. В тот странный, неожиданный день, полный смешанных чувств.

Мы купили цифровой тест, Джек сказал, это лучше, потому что легко можно вообразить розовую полоску там, где ее нет. А нам нужно знать точно.

Я-то и так знала, хотя старалась не придавать значения сильной тошноте, задержке, непонятным приступам головокружения и той ночи, когда обошлись без презерватива.

Вернувшись ко мне домой, мы сели на край ванны, а тест, который тикал как бомба, положили на подоконник. Через две минуты внимательно вглядывались в результат: «Беременность 1–2».

Так и было написано.

Джек заговорил первым:

– Вот как.

– Ага, именно так. – Я взглянула на него.

Вот в этот момент все и переменилось.

Потом я могла бы рассказывать, что причина, по которой аборт никогда даже не рассматривался, – мое медицинское образование. Я знала, как это происходит, видела, как бывает. Вакуумное устройство, извлеченный материал, кремация в больнице.

Но на самом деле причина была не в этом. И уж конечно не в моей убежденности, что я стану хорошей матерью. Нет, не после того что случилось с моей мамой, с тем мальчиком. Я тогда спать не могла, все думала, смогу ли вновь поверить в себя. Буду ли когда-нибудь достойна доверия.

Так что да, причина была не в этом, а в выражении на лице Джека. Он смотрел на результаты теста с радостью. Поднес кулак ко рту, как увлеченный игрушкой ребенок, и когда посмотрел на меня, глаза у него сияли.

– Я знаю… это не идеально. Мы еще не так давно вместе. Но… – он показал на тест, где все еще было написано: «Беременность 1–2»: – вот это – ты и я.

– Это да, – я не могла сдержать улыбку.

– И мы с тобой – настоящие асы.

– Точно.

– И еще – детские носочки. Самый лучший аргумент в пользу детей.

– Носочки?

– Маленькие детские носочки, – повторил он. – Есть ли что-нибудь умилительнее?

Воспоминания того дня погасли. Я подошла к Джеку и молча стала вешать простыню.

– Если хочешь, я могу уйти. Ты злишься? Я понимаю, это нечестно, будить тебя было свинством. Прости меня.

Я задумалась над его предложением, но это было слишком трудно. Меня тянуло к нему. Хотелось, чтобы он помог мне развесить стирку, потом вместе есть десерт и смеяться при этом. И чтобы его теплое тело лежало рядом с моим сегодня ночью. Слишком трудно было устоять.

И вообще, он всегда умел извиняться.

Глава 4

Год назад

С этим мальчиком мы поладили сразу же. Ему было шестнадцать, когда он появился в нашей клинике. Он был моим первым пациентом после того, как меня недавно приняли в ординатуру, и я впервые принимала решения сама. Ладони вспотели.

Он коллекционировал футбольные карточки, у него их были сотни. Они выпадали из карманов, когда он ерзал на стуле. Сыпались на пол, и он поспешно их подбирал, тщательно раскладывая в только ему понятной последовательности. Выглядел он совсем ребенком, младше своих шестнадцати лет. Страстный коллекционер.

– Это Ральф Каллахан, – бормотал он про себя, челка падала ему на глаза.

Его мама глянула на меня.

– Простите. Он живет в этих проклятых семидесятых. – Она показала карточку на коленях у мальчика, где был изображен игрок с модной в то время прической маллет. – Собирает старые футбольные карточки.

– Очень ретро, – я кивнула в сторону карточек, – и хипово.

Мальчик улыбнулся. Кожа у него была белая, а волосы и ресницы – темные. Щеки румяные. Такой идеальный румянец можно было выгодно продавать, если разлить по бутылочкам.

По его словам, ему стало трудно бегать. Казалось, что двор неровный, и колено ныло во время игры. В отделение он вошел, прихрамывая, и мысленно я сразу же поставила грустный диагноз. Всего шестнадцать лет. Травм не было. Почти постоянные боли в колене, достаточно сильные, чтобы пойти к врачу. Остеосаркома – рак кости. Мальчик снял джинсы и надел халат. Одно колено было существенно больше другого, в этот момент все стало окончательно ясно.

Отправила его на снимки и смотрела вслед. Хромота усилилась, когда он сошел с розовато-серого ковра кабинета на виниловый пол больничного коридора. Здесь все и изменилось: от «это ерунда, скоро пройдет, недельки три, не больше» до «надо бы с этим разобраться».

В тот день я его больше не видела. Мы с Амритом, мужем Одри, вместе пили колу в обеденный перерыв, и я ему рассказала про мальчика. Он посочувствовал. А потом я про него забыла: было много пациентов, слишком много дел. Но он появился снова, в семь вечера. Уборщица мыла линолеум перед кабинетом компьютерной томографии, и в коридоре пахло мастикой и лимоном.

– Здравствуйте! – сказала мне мать мальчика. Она убирала в сумку бумаги, и лицо у нее было перекошенное. Волосы спутались, будто она дергала себя за них. В ушах у нее были серьги-обручи, и бледные тени на веках резко контрастировали с черной подводкой.

– Я думала, вы уже дома.

– Нас позвали после обследования… – Она нахмурилась, удивленная моей неосведомленностью.

Тут я увидела подтверждение своих мыслей – в морщинах на лице матери, содранной коже вокруг указательного пальца, в бумагах у нее в руке. Когда выписывают, то таких писем не дают. И я поняла – она уже знает.

– Ваш коллега, младший доктор, он говорил с нами после сканирования. Плохие новости.

Я кивнула.

Мальчик на нас не смотрел, он перебирал свои карточки.

– Сочувствую, – я протянула к ней руку. Мне хотелось ей сказать все, что я знаю: рак кости – не худший случай, это может стать мелким событием, о котором через двадцать лет мальчик упомянет потрясенной подружке, жизнь не всегда будет такой хаотичной и неуправляемой. Но вместо всего этого я написала свой мобильный номер на бланке рецепта и протянула ей: – Любые вопросы, в любое время.

В ее глазах не было благодарности. Она еще не понимала, не была готова.

Мальчик посмотрел на меня, и его синие глаза сияли:

– Доктор, тот, другой, сказал, что у него дома есть Ален Гоулинг!

– Ален Гоулинг? – переспросила я, глядя на него с любопытством.

Мальчик махнул в сторону стопкой карточек:

– Центральный нападающий Ньюкасла. Он обещал принести карточку в следующий раз. – Он замолчал и посмотрел на меня. – Это серьезно? – спросил он уже без подростковой мрачности.

Я взглянула на его мать.

– Посмотрим, – сказала она.

Глава 5

Сейчас

Мы познакомились в Ньюкасле, возле Монумента[6]. Был холодный март, прошел месяц после моего разрыва с Беном и лишь несколько месяцев после худшей зимы моей жизни.

Я – коренная джорди[7], и Джек – шотландец в командировке.

Забавно, конечно. Сколько раз ходила я мимо Монумента? Тысячи. Ходила за журналом «Смэш хитс» и сладостями, когда мне было одиннадцать и меня впервые отпустили в город одну. Ходила по пути в ночной клуб «Боут». Перестала ходить там, когда уехала в университет в Манчестер, и снова начала, когда вернулась. Монумент был для меня скорее личностью, а не элементом пейзажа.

А потом возле него я встретила Джека – лучшего человека, которого в жизни знала, отца моего ребенка. Оглядываясь в прошлое, не могу представить себе иного места, где я могла встретить мужчину, с которым захотела бы прожить всю жизнь. С Беном мы познакомились в школе, и наши отношения вполне соответствовали обстановке: провинциальные, мелкие и застенчивые.

А с Джеком мы сияли, целовались в супермаркете «Сайнсбериз» и смеялись. Мы были, как Монумент – ярко освещенный, гордо и высоко стоящий на фоне неба.

Джек приехал искать новые темы для журнала «Сити лайтс».

– Прошу прощения, – окликнул он меня.

И в этот момент моя жизнь сменила направление, хотя я тогда этого не поняла. Я была одна, без Бена, беспокоилась о своем будущем, а оно вот, стояло прямо передо мной, вдруг став определенным.

– Это же Монумент? – Джек показал мне телефон с открытой страницей Гугл-картинок. Там памятник выглядел иначе – ярко освещенный на фоне ночного неба.

В действительности он был пониже и несколько пообветшавшим.

– Да-да, – я погладила памятник, как хорошо знакомую собаку. – Это он.

– Я подумал, что лучше проверить. Он не совсем похож.

– Но это он.

Теперь я понимаю, что это был поступок очень в стиле Джека. Он любил перепроверять, даже когда был уверен. Всегда и все проверял: симптомы в Гугле, выключены ли конфорки у плиты, заперто ли окно в ванной. Я всегда этому удивлялась.

– Не волнуйтесь, – улыбнулась я. – Вы не местный?

Я узнала акцент – шотландский, а не джорди, но точнее я сказать не могла. Не знаю, что заставило возобновить логично закончившийся разговор. Точно не его карие глаза, темные почти до черноты – радужки сливались со зрачками, не широкие плечи, не щетина на лице, хотя все это еще понравилось. Наверное, сперва меня привлекла его скромность. Хвастун Бен сделал бы вид, что узнал Монумент, даже если бы слышал о нем впервые. А Джек был застенчив, не напускал на себя уверенности. Это меня в нем заинтересовало.

– Ну да, – сказал он. – Я здесь на три месяца, пишу для «Сити лайтс».

Так все и началось.

С этой минуты время стало делиться на два периода: с Джеком и без Джека. Второй следовало проводить быстрее, чтобы опять быть с ним. Сердце билось громче, когда я после работы ехала к его дому. И эти первые минуты были лучшими. Не потому что он встречал меня поцелуем, прижимаясь ко мне всем телом, но потому что время становилось наполненным, растягиваясь, как после приема лекарства.

Пять часов с Джеком – лучшего рецепта быть не могло.

На родину Джека – в маленький шотландский город Обан – мы приехали поздно вечером в пятницу, чтобы пойти на регби в субботу. Мы уже не просто приезжали в гости – жили на два города. Походы в ресторан и прогулки по сельским дорожкам постепенно сменились более обыденными домашними делами: Джек разбирал свои старые учебники на чердаке, а я даже завела там зубную щетку.

В Обане почти всегда был туман. Контуры стоящих в гавани кораблей расплывались: видны были только корпуса, а мачты таяли в беловатой дымке. Облака висели неподвижно над домом родителей Джека, словно прибитые, будто их оторвали от общей массы и повесили здесь.

Его команда устроила прощальный матч для друга, которому травма шеи не позволяла больше играть. Я не пошла на игру, Джек сказал не заморачиваться. «Приезжай после семи вечера. Матч закончится, и начнется празднование».

Так что вместо этого я в одиночку прошлась по магазинам, перебирая детские комбинезончики и носочки, а в клуб поехала, когда игра кончилась. Джек послал мне длинное сообщение с инструкциями, и я не могла не улыбнуться: он был писателем, а текст – его средством общения.

«Когда войдешь в парк, иди по дубовой аллее налево, потом обойди вокруг и подойди к белой, а не темно-синей боковой двери. Пройдешь мимо раздевалок и попадешь в суету импровизированного бара. Ищи меня там: я высок, темноволос и невероятно красив».

Я простояла снаружи добрых десять минут. Надо было сразу входить, но я слишком нервничала. Мы с Джеком ждем ребенка, но почему-то встреча с его друзьями пугала. Ни одного из них я ни разу не видела. Когда мы приезжали в Обан, его друзья всегда были заняты. Так что я перестала о них спрашивать – не из страха, а потому что было уже неловко. И вот сейчас мне предстоит с ними познакомиться.

Регби-клуб состоял из хорошо освещенного поля и обветшалого белого деревянного здания. В свете прожекторов клубился осенний туман, и от нагревателей на веранде шел пар. Там было не менее пятидесяти человек, которых я разглядела, когда глаза привыкли к сумраку. Они стояли, пили, курили, смотрели на траву.

– Привет? – раздался голос Джека, когда я замерла возле белой двери, держась за ручку.

Он возник рядом, похоже, только что из душа – волосы мокрые, – его горячие губы на моих в холодном воздухе. С веранды раздались приветственные возгласы, он улыбнулся и крепко обнял меня одной рукой за плечи, а другой гладил по спине. Я это обожала.

– Входи, познакомишься со всеми. – Он проводил меня на веранду по четырем шатким ступеням. Здесь пахло, как в конце лета: стриженым газоном, увядающей от жары травой. Пролитый сидр и сигареты. Мне это напомнило, как раньше мы с Кейт, моей сестрой, все лето ездили на велосипедах куда глаза глядят.

– Джей-Ди! – окликнул Джека крупный блондин. – Наконец-то ты нас познакомишь.

Я почувствовала, как Джек напрягся.

– Рейч, это Прайси. – Мы с Прайси пожали друг другу руки. – Прайси, это Рейчел.

Мое имя он произнес горделиво и со значением.

– Я много о вас слышал, – улыбнулся Прайси.

Может быть, так все говорят, но мне показалось, что это искренне. Джек приобнял меня за плечи. Мне понравилась эта теплая тяжесть, я улыбнулась.

Произнесено со значением: это Рейчел.

– Пойдем к бару? – предложил Джек.

Я взглянула на игровое поле, на мягкий вечер октября, который вскоре сменится бесконечным холодом, дождем и снегом зимы.

– Мне лимонад, – попросила я, – с ягодами.

Раньше я могла пропустить стаканчик вина, но это было до Джека и до Уолли. Учитывая, что Джек не пил, а мне было нельзя, мы предпочитали другие занятия. Раньше лето я проводила в уличных кафе, но в этом году был боулинг, мини-гольф и прогулки. Но оно было пьянящим, это лето.

– Пойдем, – позвал Джек.

И вот только тут до меня дошло, как Прайси назвал Джека. Я остановилась.

– Джей-Ди? – переспросила я у Прайси. Он же Джек Росс, без второго имени. – Почему не Джей-Ар?

– Это была моя любимая выпивка[8], – пояснил Джек.

Прайси посмотрел на него, потом кто-то хлопнул его по спине и он отвернулся. Джек показал в сторону бара и всю дорогу шел за мной, я спиной чувствовала его прикосновение. Кто-то пролил мне на руку холодное пиво.

Возле стойки я обернулась к Джеку:

– Но ты же не пьешь, «Джей-Ди».

– Я же сказал «была». Я пил, и прилично. – Он глянул на меня. – Тот еще был подарочек. Легкомысленный и полный идиот.

Я подошла к нему ближе. В первое время узнавать его было все равно как осматривать красивый английский сад: хочется найти новый кусочек, очередную тропинку, ведущую к следующему сюрпризу. И остановиться невозможно. Но этого я ему не сказала.

– Правда? Много пил? Не могу себе представить.

– Было дело. Но теперь у меня кот. – Он привлек меня к себе. – Я должен думать о нем.

Я не могла не улыбнуться. Мы оба любили делать вид, будто кот – отпрыск Джека. Хвалили, что тот хорошо спал, шутили, что торопимся отвезти его в детский сад. Еще одна из многих шуток, понятная только нам.

– Да, нехорошие привычки он бы приобрел с пьющим папашей.

– Вот именно. Начал бы выпивать с детства.

Джек улыбнулся. Руки у него были розовые, как на холоде, хотя у бара было тепло. Он меня поцеловал, и тут к нам подошли еще двое.

Они говорили с подчеркнуто аристократическим произношением, как многие врачи, с которыми мне приходилось работать за эти годы. И я всегда видела, что даже язык тела у этих людей другой.

Он будто говорил: «это мое место», где бы этот человек ни был.

– Я Роджер, – представился один из них, обращаясь ко мне. Он был высок и с неимоверно длинной шеей. Второй, Йен, тоже представился, и наступила неловкая пауза.

– Роджер – классический альфа-самец, – пояснил мне Джек.

– Не похоже, – засомневалась я.

Джек был выше и шире в плечах, чем эти двое.

– А ты ведь в душе бета-самец? – спросил Роджер.

Джек кивнул, застенчиво улыбаясь, и в этот момент я полюбила его еще больше, чем секунду назад.

– Среди горилл я был бы забитым и робким. Той обезьяной, которую все шпыняют. – Джек забавно наклонил голову, остальные засмеялись.

– Давно вы знакомы с Джей-Ди? – Йен обращался ко мне.

– Нет, недавно. С марта.

– А мы его сколько уже знаем? – Йен повернулся к Роджеру. – Двадцать лет? Двадцать пять? Каждую неделю виделись, пока он не слинял в Ньюкасл.

– Мы играли в категории младше девяти лет, вот еще с тех времен, – вспомнил Роджер.

– Значит, двадцать лет. Боже мой, мне все еще кажется, что мне двадцать один.

– Младше девяти. Звучит серьезно, – пошутила я.

– А чем ты занималась в таком возрасте? – поинтересовался Джек. Он часто обо мне спрашивал. Будто хотел, совершенно того не осознавая, знать все аспекты моей истории.

– Играла в скорую помощь Святого Иоанна[9], – ответила я, усмехнувшись. – Хотя у них был жуткий бардак, и меня это раздражало.

– Ты хотела этой конторой руководить? – спросил Джек.

– Очень.

– Я еще в футбол играл. Кроме регби, – вставил Роджер.

Но Джек не обратил внимания, он всегда продолжал говорить со мной, и тогда мне казалось, что есть только мы. От его интереса меня переполняла радость.

– Благодаря этому ты пошла в медицину?

– Ну да. Поиграв с куклами в докторов и сестер.

В ответ он улыбнулся мне и кивнул.

– Давай закажи даме выпить, – вмешался Роджер.

– Я буду лимонад, – повернулся к нему Джек.

– Время рыцарей закончилось? – усмехнулся Роджер.

Джек неохотно отвернулся от нас. И даже когда он стоял лицом к бару, опираясь на стойку, в пальцах зажата десятифунтовая бумажка, он все равно оборачивался и смотрел на нас.

– Так когда же у тебя были эти Джей-Ди годы? – не унималась я.

Джек резко обернулся, хотя уже начал делать заказ, и в итоге сказал «лимонад» не бармену, а нам.

– Какие годы? – спросил меня Роджер.

– Джей-Ди. Годы выпивки.

Роджер и его друг переглянулись в явном недоумении, потом снова посмотрели на меня. Джек отошел от стойки и оказался рядом со мной. Напитки он не забрал. Я посмотрела на него, недоумевая, но он не обратил внимания.

Короткий момент миновал, но я успела заметить не предназначенный мне взгляд, который бросил Джек. Отчасти предупреждение, отчасти вопрос: брови подняты, глаза широко открыты.

Не знаю, что заставило меня это сделать, но я демонстративно отвернулась, будто рассматривая здание клуба, а на самом деле украдкой глянула на Джека. Он сделал жест, который я толком не видела, но суть поняла. Он провел рукой по горлу: не пальцем, будто резал, а всей ладонью. Это означало – хватит.

Я повернулась к нему и нахмурилась, давая понять, что все видела; но его лицо было спокойным, взгляд такой же нежный и заботливый, как всегда.

– А где наш лимонад? – поинтересовалась я.

– Несут, – бросил он небрежно. И этот тон не соответствовал выражению на лице.

Я извинилась и, сделав вид, что у меня звонит телефон, отошла к своей машине.

Что это вообще было? Мне вдруг отчаянно понадобилось побыть одной, а лучше – поговорить с кем-то, кто меня хорошо знает.

Трава пружинила под ногами, как губка, под кустарником росли грибы. Я видела прожектора, туман, силуэты на балконе, иногда оранжевую дугу, когда кто-нибудь из курильщиков вынимал изо рта сигарету, выпуская струю дыма.

Рука легла на живот. Это не было тихое материнское прикосновение – я схватилась за него. У меня ребенок от человека, которого я едва знаю.

Мне нужно было поговорить с Одри, моей лучшей подругой. Мы вместе выросли, учились в одном университете. А потом она познакомилась с моим другом Амритом, который изучал акушерство. После этого я его почти не видела.

Я набрала ее номер.

– Что-то странное, – вздохнула я, когда она ответила. Слышно было, как она приглушила «Икс-Фактор» по телевизору и сказала Амриту, что это я.

– Привет, большой мальчик. – Это наша старая шутка. В тот день, когда они с Амритом взяли ипотеку, она мне сказала, что теперь точно стала взрослой, и мы в один голос произнесли: «Мы уже большие мальчики». Это было одним из тех невероятных проявлений долгой дружбы.

– Странное происходит, – повторила я.

Сделала шаг на месте, бедро заныло: это растягивались связки, приспосабливаясь к беременности, но я не могла принимать ибупрофен. Столько всего я не могла делать.

– В смысле?

– Я тут возле регби-клуба. В Обане.

Я закинула голову назад, стараясь успокоиться. Пыталась смотреть в шотландское небо, все еще синее в этот час октябрьского вечера – красивая белая ночь, – но защипало глаза, и я их закрыла. В моментально наступившей тьме мелькнуло мамино лицо, как это часто бывало. Интересно, где она сейчас.

– А, точно. И как оно?

– Очень странно.

– Он или ты?

– Он, его друзья. Они его даже иначе зовут: Джей-Ди.

– Джей-Ди? Почему?

– Говорит, когда-то это был его любимый алкоголь.

– И что? Ты вообще в порядке?

– Да ничего, хотя… не знаю.

Одри задумалась, я слышала это. Как когда в айфоне возникает и пропадает надпись «печатает», если отправитель стирает и начинает сообщение заново.

– Может, это у тебя… из-за беременности, – предположила она. – Ты же говорила, что плохо спишь, плачешь от рекламы туалетной бумаги. Не хочу быть совсем уж сексисткой, но…

Я пнула валяющийся на траве каштан. Какая-то пара села в машину и уехала, я попала в свет фар.

– Не знаю, – ответила я через пару секунд. – Только что в баре я поинтересовалась, когда вообще он пил. И тут стало странно, непонятный у них был вид.

Я села на капот своей машины, еще не остывший с того момента, как я приехала пятнадцать минут назад, полная надежд.

– Так что они ответили? – Одри говорила спокойно и как-то отстраненно.

– Ничего. Будто не поняли.

Мой голос звучал сдавленно, и это привлекло ее внимание. Она поняла, что я звоню не просто поболтать, на секунду выскочив для этого на улицу.

– Рейчел, что у вас там происходит?

– Просто у меня чувство, что однажды мой ребенок спросит про отца, а я не буду иметь понятия, что сказать. Совсем…

Тут у меня перехватило дыхание.

Я даже не рассказала ей об остальном, о чем размышляла во время ночной бессонницы. О том, чего мы лишились: заключения помолвки после нескольких лет ухаживания, радости попыток завести ребенка в медовый месяц. Все это не для нас. Для нас – сомнение на лицах собеседников. Знание, что ребенок получился случайно, а люди могут подумать: незапланированный – значит нежеланный.

– Да ладно, не морочь себе голову, – Одри пыталась меня успокоить. – Деткам надо девять месяцев, чтобы вылупиться, и это даст тебе время подготовиться. Очень скоро ты будешь знать Джека по-настоящему. И уж тем более к тому времени, как Уолли научится говорить.

– Понимаешь… он еще такой жест сделал… – Я поймала себя на том, что моя рука повторила его движение. Я поправила волосы и поежилась, сделала шаг в сторону, под ногой хрустнула ветка. – Будто велел им заткнуться.

– Серьезно?

Я закрыла глаза, ощущая вечерний воздух. Открыла и посмотрела в небо. Всего пара сотен миль от дома, а кажется, будто миллион.

– Я так думаю.

– Ты уверена? – В голосе Одри слышался скепсис.

Мы это уже проходили, с Беном, сразу после смерти мамы.

Я снова вспомнила жест Джека. Была так уверена… и все же. Может, он просто джемпер поправлял… Джек говорил, что ворот жмет, жаловался, что на фотографии в Фейсбуке выглядит в этом джемпере полным идиотом. Может, он не слышал. Может, и не беспокоился. Может быть… может быть, это я от обиды. А может, схожу с ума.

– Наверняка он ничего такого не делал. Будто он может себе такое позволить у тебя на глазах. Он… джентльмен, – сказала Одри. – Может, это как тогда с Беном.

– Может… – промямлила я.

Она отлично знала Бена, моего бывшего. Только она понимала все нюансы того, что у нас с ним было и что произошло на самом деле: в конечном счете, это мои обвинения прогнали его, – но и не только они. Она знала, что все оказалось к лучшему, на самом деле мы не были безумно влюблены друг в друга. И для меня он скорее был гарантией безопасности, чем бойфрендом. Про Джека она не знала ничего.

– Видимо, та же паранойя, – решила я.

– Те же старые грабли, – слышно было, что беспокойство ее отпустило. – Они самые. Страх, что кто-то на самом деле не тот, за кого себя выдает. Беспочвенный страх.

– Может, ты и права, – согласилась я.

– Да не стал бы он делать такой жест прямо у тебя на глазах. Хочешь с Амритом поговорить? – спросила она с надеждой.

Ему тоже меня не хватает, подумала я.

– Нет, мне пора возвращаться, извини.

Мы попрощались, и я вернулась к Джеку. Он приобнял меня за талию, наши ноги тесно соприкасались. В воздухе висело напряжение. Ничего конкретного, ничего осязаемого. Скорее, множество мелочей: внезапное и резкое молчание, когда я пришла, будто кто-то отключил звук посреди рассказа; взгляды друзей Джека и покашливание Прайси.

– Что-то не то сказала? – попыталась я пошутить, но прозвучало неестественно.

– Нет-нет, – улыбнулся мне Джек.

Разговор возобновился. Точнее, как мне показалось, начался заново. Один из друзей Джека рассказал о новой собаке своей девушки, и вскоре атмосфера стала совсем иной – доброжелательной и теплой. Но мне это только лишний раз напоминало, какой она была пару минут назад: не то чтобы враждебной, но будто кто-то прячется за шторой, надеясь, что его не обнаружат.

Я повернулась к Прайси, надеясь поговорить лично с ним:

– А что это было такое… насчет Джей-Ди?

Я успела заметить его реакцию, хотя он тут же взял себя в руки. Но сперва глаза блеснули, брови взметнулись – мгновенное потрясение.

– «Такое» – это какое?

– Ну вот, он стал сразу какой-то чудной… когда вы его назвали Джей-Ди. И потом, когда я переспросила.

Я чувствовала на себе взгляд Джека, но сама старалась на него не смотреть. У меня всего несколько секунд, пока он вмешался.

– Я ничего такого не заметил, – ответил Прайси, не отводя взгляда.

А потом посмотрел в сторону, приподняв бровь. Решил, что это я странная. Параноидальная девушка Джека.

Мне все это померещилось. Я подняла глаза на Джека, он на нас не смотрел, не обращал никакого внимания. Получалось, что и это я выдумала.

Ушли мы чуть позже половины десятого. Джек повел меня через множество шутливых комментариев и мимо раздевалки, где он забрал свою сумку.

– Так-так, – сказал из угла раздевалки высокий человек с прической в стиле афро. Он стоял с сумкой через плечо и телефоном в руке.

– Мы тебя не видели, – сказал Джек. – Это Рейчел, а это Чарли.

– Да, – Чарли протянул мне руку. – Мастерс, очень приятно.

Это был один из тех моментов, когда лишь через несколько минут слышишь, что было сказано, и даже тогда не осознаешь. Дошло до меня только, когда я уже включала поворотник, выезжая с парковки.

– Как вы с Уолли? – спросил Джек, гладя меня пальцами по бедру. Он завел себе привычку так нас называть. – Можно заехать поесть карри. Еще же не поздно?

Джек всегда что-нибудь такое предлагал. Мне это казалось декадентством, капризом, ведь меня воспитывал папа, который сам варил пиво, чтобы сэкономить. Отец был суетлив, бережлив и всегда использовал купоны для скидок. Любил каждую неделю проверять давление в шинах – хотя оно было всегда одно и то же, – без всякой причины, просто реликтовый рефлекс из семидесятых.

Мама какое-то время терпела, потом ей стало надоедать. На первом приеме в больнице она сразу сказала, что все время, что она будет лечиться, папа будет возмущаться платой за больничную парковку. Конечно, ничего такого не было. Но вот такой была мама. Веселая, но колючая, и колкости всегда направлены на папу.

У семьи Джека стиль жизни был совсем другой. Они еще не спали, когда мы возвращались поздно вечером, ели сыр с бисквитами, пили вино, смотрели платное кабельное. Будто круглый год – Рождество. Веселые и счастливые. И никаких едких замечаний.

– Давай, – согласилась я.

Повернула руль, и тут в мозгу щелкнуло. Наконец-то дошел сигнал, возникший с той самой минуты, как я познакомилась с мужчиной в раздевалке.

Чарли Мастерс. Его звали Чарли Мастерс.

Побуждаемая любопытством, я спросила:

– Твой коллега?

Я показала пальцем назад, на клуб. Джек откинулся на пассажирском сиденье, задорно глядя на меня.

– Представь, если бы мы здесь жили, – сказал он, глядя на мелькающие огни гавани.

– Ага.

– У нас будто двойное гражданство.

– Тебя, меня и Уолли?

– Ну да. Он будет шотландцем или англичанином?

Джек улыбнулся. В полутьме машины глаза казались совсем темными.

Эту тему он поднимал часто. Он все продлевал и продлевал свой контракт с «Сити лайтс», но нам надо было решать.

Мы избегали этого вопроса, поднимали его вот в такие моменты: в машине, или на вечеринках, или прямо перед сном. Всегда в неподходящее время.

– Обан – тихий город и плюс к тому в Шотландии бесплатная медицина, – сказал Джек.

Тут я не могла не засмеяться: Джек вечно сидел на антибиотиках, когда в них не было необходимости, проходил обследования, которые не нужны, и обращался к врачам, хотя и боялся.

– Верно, – ответила я рассеянно, думая о другом. Выждала секунду, давая ему продолжить, но он молчал. – Так что с Чарли?

Обгоняющая машина сверкнула фарами в зеркале заднего вида и умчалась вперед.

– Нет, мы с ним только в регби играем.

Я молчала, размышляла. Ну, так что из того, Рейчел? Приятель по клубу послал ему письмо? Я мотнула головой, стараясь сосредоточиться. Спросить о письме я не могла, поэтому спросила о прозвище:

– Кажется, ты был не очень доволен, когда я заговорила о твоем прозвище?

– Почему ты так решила?

Мне понравилось это «почему». Я устроилась на сиденье поудобнее. Мое любопытство снова было удовлетворено.

– Ну, просто выражение лица…

– Я был идиотом. Молодым и пьяным. Катались на магазинных тележках – ну все такое.

– Угу, – кивнула я. Это можно было понять. Хотелось бы мне, чтобы он узнал, что я вытворяла в молодости? Как мы с Одри, девятнадцатилетние, исполнили как-то раз настоящий викканский[10] ритуал в коридоре общежития, пока все остальные ушли в паб?

– Тут я тебя понимаю. Я не пила, но была той еще хулиганкой.

– Этого я не могу представить. – Джек ослепительно улыбнулся.

– Правда?

– Правда. Ты самая классная девушка в городе, – сказал он, но его интонация не соответствовала веселым словам. Она была напряженной. В ней чувствовался страх.

Дальше мы ехали молча.

Глава 6

Год назад

Я была дома, собиралась отсыпаться после ночной смены в больнице, ела ризотто. И тут вспомнила о том мальчике, и мне захотелось что-нибудь о нем поискать в Интернете.

Я никогда не искала информацию о пациентах, но с этим мальчиком было по-другому. И мне нужно было узнать о нем больше.

Я с легкостью нашла его в Твиттере. Он недавно запостил фотографию своей истории болезни с хэштегом #lovinglyf[11]. И получил шестнадцать ретвитов – читателей у него было прилично.

В дверях появился Бен. Для него было утро, для меня еще ночь, будто мы в разных полушариях. Он сел на диван рядом со мной, из-под задравшейся футболки выпирал круглый живот. И пахло от него кисло и сонно.

– Что ты делаешь? – спросил он.

Наверное, у меня был подозрительный вид. Я попыталась прикрыть ноутбук, чтобы Бен не видел, но он забрал его и поставил себе на колени. Компьютер у нас был общий, и по утрам он любил читать какой-то игровой форум.

– Что это? – Он прокрутил страницу вниз. Несколькими постами раньше мальчик отметил свое местоположение в больнице. Бен приподнял белесые брови:

– Вот как, – удивленный, он повернулся ко мне. – Это пациент?

– Ага.

– А разве это… разрешено?

– Общедоступная информация. – Я пожала плечами, доедая ужин.

– Тебе не следует такое смотреть, – он показал на селфи с голым торсом, которое запостил мальчик. Там было видно его безволосое тело. «У меня были волосы на теле, клянусь», – гласила подпись к снимку. – Зачем ты это делаешь? – В голосе Бена прозвучала нотка порицания.

– Не знаю, – пробормотала я, не пытаясь объясниться.

Дело в том, что моей маме тоже недавно поставили диагноз. Может, мне нужно было посмотреть на страдание, чтобы его понять. И исцелить.

– Серьезно, не стоит тебе этого делать, – повторил он, захлопывая ноутбук с легким щелчком.

Я промолчала.

Глава 7

Сейчас

Я решила узнать у Джека про то письмо для порядка. Мне просто хотелось убедиться, что это ерунда. Как повторный анализ крови для подтверждения, что проблема решена.

Я не стала спрашивать его вечером в кровати. Комнаты были холодные и гулкие, было слышно даже тиканье часов из комнаты его родителей, усиленное каменными стенами и пустотой.

И на следующий день, когда мы гуляли с огромными собаками его родителей, с Моцартом и Себастьяном, я его не спросила. Все нас обогнали, оставив под дождем, и наконец мы были одни, как никогда до этого в Обане.

Все выходные я боролась с желанием задать свой вопрос. Сама себя терзала, подмечая каждую возможность, и в животе сворачивался ком, – но не спросила. Точно так же было с Беном, когда я не сомневалась, что он меня обманывает. Всегда искала подтверждения. Рылась в его спортивной сумке, гадая, не найду ли распечатанную упаковку презервативов. Краем глаза заглядывала в его телефон, пытаясь разобрать сообщения. «Безумие», – говорил он, и так оно и было. «Неумение доверять, – сочувственно назвала это Одри. – Может быть, это как-то связано с твоей мамой?» И я тогда отвернулась, не в силах встретиться с ней взглядами. Дело было в том, что мама умерла. И оказалась не той, за кого себя выдавала. Вот так.

Дом у Россов был просторный, стоял среди гор Шотландии. Глядя на него снаружи, я ожидала каминов и покрывал на уютных диванах, но внутри дом выглядел иначе. Уютным он не был, но и современным тоже – оказался холодным, обветшалым и старым, с розовой ванной комнатой из восьмидесятых и коричневым диваном с продавленной спинкой. Тонкий слой пыли лежал почти повсюду, на полках стояли грязные стаканы. Дело было не в недостатке денег, а в чем-то еще, в каком-то снобизме. Как мне казалось, они хотели, чтобы дом выглядел неухоженным. Чтобы возникало ощущение правильной старины.

Так что, в конце концов, я решилась в тот момент, пока на огромной кухне Джек поздно вечером поджаривал тосты. Заняло это три минуты.

Его мама ходила туда-сюда: носила свежее выстиранное белье, хлопала дверью на улицу и наводила порядок в обувном шкафу. Вся семья Джека были совами.

– Мне тебя не хватало, – заметил Джек, когда я вошла в кухню.

Я только вышла из душа, настраиваясь на разговор.

Джек сидел в джинсах и в мягкой серой футболке. Босые ноги слегка шлепали по полу, когда он ходил по кухне.

– До чего же это смешно, – сказал он. Затем, обернувшись ко мне, добавил: – Ближе не подходи.

– Приветливо…

Я уже готовилась спросить его о письме, но остановилась. Сверху послышались шаги.

Это был Дэйви, младший брат Джека. У него были проблемы с учебой. Режим его дня был необычный, и часто он поднимался только после полудня. Любил космос и играл в World of Warcraft. Ко мне он относился хорошо, хотя мы редко пересекались. Иногда он спрашивал у меня, как дела, хотя, кажется, это его нервировало. О себе он тоже не любил рассказывать. Когда говорил, то слова будто сыпались: запутанно, нелогично, хаотично.

– Я серьезно, – добавил Джек. – Стой, где стоишь.

Вот тут я их увидела – дощечки с пружинками, выстроенные аккуратным рядом на оранжевом кафельном полу кухни. Выжженное клеймо V на каждой, в центре буквы крысиная морда.

Крысоловки.

– Эм…

Я не знала, что делать. У папы была ловушка, с помощью которой он спасал попавших в дом пауков и иногда шмелей, осторожно выпуская их потом на улицу.

– У нас тут проблема.

– С чем? – спросила я, хотя уже знала ответ.

– Крысы. Большие деревенские крысы. – Джек улыбнулся, изобразив волчий оскал. – Прости. Понимаю, это очень неприятно.

На первом курсе у Одри был бойфренд, который у себя в коридоре общежития держал клетку с двумя крысами. Когда она с ним порвала, мы его прозвали Роландом[12]. И каждый раз, когда он проходил мимо, мы смеялись. Счастливые времена, когда мы ели спагетти, жаловались на учебу и вместе красили ногти. Как будто это было в другой жизни.

– Началось все с мух.

– С мух?

– Ага. Сперва здесь летали мухи, штук двадцать. Потом за холодильником обнаружилась дохлая крыса, и мы достали с чердака крысоловки. Так бывает в конце каждого лета. Каждую осень они появляются, и мы ничего поделать не можем – слишком много укромных уголков: один загороди, другой найдут.

Я никогда не жила в сельской местности. Подростком слушала стук поездов метро и гул автобусов. А тут – жутковатая и туманная окраина Обана. Страдания издохшей за холодильником крысы. Ловушки. Чужой каменный дом.

– Мама с папой ждали, чтобы я приехал и поставил крысоловки, сами боятся.

– А ты боишься подергивания собственных грудных мышц, но крысы тебя не пугают?

– Верно.

Джек вытащил пятую ловушку, открыл, развернул ее, как книжку, и поставил на пол у моих ног.

– Они ночные твари, – пояснил он.

– А как они… – Я показала на крысоловку.

– Разбивает череп.

Он стоял, прислонившись к столу, и оглядывал крысоловки. Одну подвинул ногой. На каждой была какая-то капля.

– Арахисовое масло. – Джек заметил мой взгляд. – Они его любят.

– Боже мой, – произнесла я, глядя на пол и представляя себе, что тут будет утром. – Нельзя ли просто…

Джек не стал заканчивать мою фразу, не протянул мне руку, не стал утешать. Он только смотрел на меня с любопытством.

– Я хотела сказать… ты же их убьешь.

Мне не хотелось отвлекаться, уходить от темы письма, но я ничего не могла поделать.

– Рейч, у нас нет выбора. Иначе они будут всюду.

– Хм…

Я не могла оторвать взгляда от крысоловок, представляя себе утреннюю картину сломанных крысиных шей. Они умирают сразу или мучаются? Видят ли они смерть других крыс? Понимают ли они, что это такое – ловушки и что на них охотятся и убивают?

– Это, наверное… наверное, гормоны беременности, – промямлила я.

Ком застрял в горле. Со мной часто бывало, что эмоции одолевали. Ощущение странное.

– Ой, нет, только не плачь. – Джек одной рукой обнял меня за талию, другой погладил по голове. И я припала к его груди, мое дыхание тут же стало спокойнее. – Сельская жизнь, да? – шепнул он мне.

– Суровая, – кивнула я. – Особенно если тебя переполняют гормоны.

Интересно, мелькнула мысль, бывало ли так с моей матерью? Думаю, нет. Она никогда не хотела до меня дотронуться, обнять. Всегда держалась прямо и жестко. Никогда не забуду момент, когда она, умирая, потянулась к моей руке. Ее ладонь была холодной и костлявой, но мне понравилось это ощущение – касание материнской руки.

Джек издал невнятное сочувствующее мычание. И целый век мы стояли в полутемной кухне среди ловушек.

– Хочешь, я не буду этим заниматься? – спросил он. – Перестану, если ты против.

– Не надо, – ответила я.

– В последний раз, когда я делал это прошлой осенью, я еще был одинок.

– А сейчас вот-вот заведешь семью.

– Ага, – сказал он радостно, и по лицу его расползлась широкая улыбка. – Сам своему дурацкому счастью не верю.

Он сунул в тостер хлеб и сыр.

– Грубиян, – буркнула я, хотя в душе была довольна. – Разве не слышал, что надо держаться хладнокровно?

– Не могу. Рядом с тобой не получается.

В этот момент мама Джека, Синтия, крикнула, что надо покормить собак. Тогда я заговорила. Он стоял спиной ко мне, с пакетом корма в руках, и собаки нетерпеливо бежали к нему. Кажется, они знали, что надо избегать крысоловок. Джек завел с ними неторопливый разговор: «Сегодня вечером, господа, у нас в меню консоме из восстановленной говядины с гарниром из картонных сухарей. Не желают ли господа вина?» Собаки смотрели на него. Он повернулся ко мне с улыбкой, но я не могла достаточно сосредоточиться, чтобы поддержать шутку.

– Я кое-что видела у тебя на айпаде, – начала я. – Когда мы с тобой лежали в постели, в прошлые выходные. Письмо… от Чарли Мастерса.

Выдавить из себя слова «зверское преступление» я не могла.

Теперь собаки смотрели на меня и молчали. Внимательно. Джек смотрел на собак.

– Всегда хотел кошек. Собаки – они такие…

Я молчала.

– …такие примитивные. Посмотри на них, – он весело улыбался, глядя, как они следят за всеми его жестами. – Их только еда интересует. А котов – философия.

Я не могла не засмеяться. И он тоже смеялся, проигнорировав мой вопрос.

Я попробовала снова:

– Так что с письмом?

Я внимательно смотрела на Джека, но ничего: он не покраснел, не запнулся, рука его не задрожала и не остановилась, он не выронил корм и не отвернулся от меня.

– Что с ним?

Джек нагнулся и стал насыпать корм в миски. Моцарт лизнул ему руку, оставив на пальце влажное пятно. Джек цыкнул на него, потом погладил Себастьяна по спине. Моцарт сунул морду в пакет, и Джек рассмеялся.

Потом взгляд его черных глаз остановился на мне.

– Все никак не могу перестать о нем думать, – продолжала я. Мысли в голове выскакивали в беспорядке, налезая друг на друга, как лемминги, падающие с обрыва. – Я все гадала… там ведь было про Дугласа, который что-то сделал?

– Мэтт Дуглас – наш старый друг, – ответил Джек. – Он напал на одного типа, отлупил его возле бара.

– Вот как? – Я переспросила, но уже почувствовала, как уходит напряжение из шеи и плеч.

– Угу. Это было, конечно, странно.

Он выпрямился и убрал пакет с кормом.

На меня пахнуло маслом «Олбас» – у Джека была осенняя простуда, – и сладковатый аромат напомнил мне, как в детстве родители капали масло на мою подушку. У меня всегда глаза слезились от его запаха. И сестра его не любила, когда мы спали в одной комнате.

– Там было что-то про «зверское преступление», в том письме. Звучит серьезно, – я не могла остановиться. Про себя еще вспомнила, как Чарли извинялся, что вытащил эту историю.

– Ну, можно сказать, драка была зверская. – Джек нахмурился и пожал плечами. – И началась внезапно. Тот парень ударил Мэтта бутылкой, и Мэтт слишком сильно дал ему в зубы, так, что череп треснул.

– И зачем Чарли писать тебе об этом?

– Не знаю. Видимо, наткнулся на какую-то статью.

– Он же там извинялся, что снова ворошит эту историю.

– Да, это неприятно было. Для каждого из нас.

Конечно, извинения адресату, это не значит, что история о нем. Но ведь там было именно: «твою историю».

Я старалась не слишком пристально наблюдать за Джеком, но это было увлекательно. Кажется, ему было все равно, словно ничего необычного или он превосходный лжец. Лицо его было совершенно бесстрастно. И все же я не могла забыть, как его лицо изменилось, когда он только прочел письмо. Или мне это показалось?

Он погладил Моцарта, поднял на меня глаза и улыбнулся. Тост как раз был готов, и запах плавленого сыра вызвал у меня тошноту – привет от первого триместра. Разговор продолжился. Мне казалось, что наш диалог – это отплывающая лодка. Веревки быстро скользили из рук по мере того, как мы удалялись от берега, и скоро будет уже слишком поздно, чтобы притянуть лодку обратно. Это и заставило меня бросить якорь, остановить лодку:

– Так это не имеет к тебе отношения? – я натужно засмеялась. – Ты не был замешан?

Я не могла не спросить.

Джек медленно обернулся. Тост обжигал ему пальцы, и Джек бросил его на поднос. Я раскрыла все свои карты этим вопросом, но он не обратил внимания.

– Спать пойдем? – поинтересовался он.

Он не собирался отвечать. Ни слова. Да мне и не нужен был ответ, правда же? Риторический вопрос, неудачная шутка.

Пауза затянулась. Хотя он мог утверждать, что неловкости не было, но это не так. Я это чувствовала точно так же, как точное время, даже если только проснулась, или что у пациента случится остановка сердца. Просто была глубоко уверена. Джек продолжал возиться, стараясь не смотреть на меня. Я попыталась заполнить паузу.

– Не знаю, но я…

– Джек! – окликнула его мать, входя в кухню со стопкой книг. – Когда переедешь обратно, не мог бы забрать их в свою комнату? А то валяются тут.

Я повернулась к Синтии. Она почти всегда носила блузку и кардиган. Я никогда ни на ком не видела настоящую двойку, кроме как в американских фильмах пятидесятых годов.

Когда она вошла, я, как всегда, замолчала. Синтия меня в упор не видела, тоже, как всегда. Посмотрела снимок УЗИ, и на этом все, никогда не интересовалась, есть ли у меня братья и сестры, в каком университете я училась. Она постоянно использовала помаду одного и того же розового оттенка. Однажды утром я увидела ее ненакрашенной – она казалась привидением.

– Ну, мы еще не знаем, какие наши планы, – ответил Джек матери.

– Мы оба живем в Ньюкасле, – добавила я, не сдержавшись.

Его мать вздрогнула от моего произношения: они говорили название города с ударением на первый слог, но все местные знали, что правильно на второй.

– Ну, решим, – сказала она.

Я снова посмотрела на Джека. Он безмятежно резал тост, взгляд устремлен на стол. Я, конечно, мало его знала, но была уверена, что его мысли лихорадочно крутятся вокруг просьбы матери.

Три дня после нашего первого свидания я искала информацию о нем в Интернете. А кто бы так не делал? Я просмотрела его Фейсбук, потом поискала в Гугле – единственное, что удалось найти, его статьи и что-то про благотворительность. Я искала новости и фотографии мужчины, чьи губы впервые целовали меня на мосту Тайн два дня назад.

Фейсбук Джека был почти полностью скрытым, а проситься в друзья было еще рано, но я могла посмотреть его друзей. В результате я тщательно изучила профиль его матери, абсолютно завороженная этим процессом. Наверное, потому что моя мама умерла совсем недавно. Вот в тот момент у меня и сложилось мнение о ней.

Джек посмотрел на мать.

– Не думаю, что Рейч всерьез хочет переезжать сюда.

– Ну а ты?

– Нет, если она не захочет.

Он быстро оглянулся на меня. Мою маму он не упомянул, и я была рада этому.

Когда Синтия вышла, я повернулась к Джеку с выражением ожидания на лице. Но он на меня не смотрел, и в конце концов, пришлось спросить:

– Мы закончили? Про Дугласа?

– А что ты хочешь знать? Спрашивай.

Выражение лица Джека и его готовность говорить уняли мою тревогу, будто свечу задули. Письмо было о его друге. И это было настолько неважно, что он даже мне не ответил, когда я спросила. Значит, это была ерунда.

Но, как всегда бывает, на месте одной тревоги возникла другая – Обан.

– Твоя мама сказала… почему она думает?.. Я не могу переезжать. Отец, и вообще. Все так недавно случилось.

– Я знаю.

Он потянулся и открыл окно.

Потянуло туманным сельским воздухом, паутина на окне, подсвеченная уличными фонарями была покрыта каплями вечернего дождя. Настоящая осень.

Я вспомнила, как впервые рассказала Джеку о маме. Я выдавала ему информацию частями, понемногу: сначала про Бена, потом про маму. Мне не хотелось, чтобы он решил, что у меня проблемы – нерешенные и застарелые. Слушал он внимательно, не сводя с меня глаз.

Второй раз, когда мы говорили о маме, я плакала, рассказывая ему всю правду: я не всегда ее любила. Однажды она накричала на Кейт за проигранный теннисный матч, когда та пыталась перейти в большой спорт. И мне она говорила, что не надо идти в педиатрию, потому что это не престижно. Она постоянно цеплялась к отцу, и нас это смущало. После ее смерти он узнал, что у нее был роман с их общим другом. Это переменило все – их прошлое, наше будущее. Одна выплывшая наружу правда – и все сломалось.

– Это все запутанно, – сказал Джек. – Это твоя мама, она умерла, и ты ее любила. Хотя она и была неверной женой, и не всегда хорошо с тобой обращалась.

Он поднял ладони, как чаши весов. Тут я впервые поняла: обе стороны могут быть правы, а истина – сложная штука. Я могла любить ее, и мне могло не хватать ее, и я могла тосковать по ней – все одновременно.

Сейчас, у себя на кухне в Обане, Джек слегка мне улыбнулся:

– Пусть Уолли выбирает. Здесь чертовски пахнет горелым хлебом.

Он откусил большой кусок и протянул тост мне. Я тоже откусила, чувствуя зверский аппетит, хотя минуту назад так ужасно пахло подгоревшим. Джек осторожно снял у меня с подбородка ниточку сыра и облизнул палец. Потом спросил как ни в чем не бывало:

– А как получилось, что ты видела мою почту?

Я запнулась, не зная, что ответить, и он оставил тему.

Письмо Мэтта Дугласа было забыто. Я лежала в постели, живот чесался. Он был еще крошечным, но уже начинал ощущаться, кожа растягивалась. Спала я плохо.

И думала об Обане. Я совершенно не знала, как это – быть шотландцем. Не знала, за что выступает шотландская национальная партия, никогда не была на эдинбургском «Фриндже[13]», любила ясные весенние дни в Ньюкасле, закат над мостом Тайн. Мне нравилось звучание родного акцента.

Но, слушая обанскую ночь, я думала, что могу полюбить и это: постоянное ощущение осени, уют, клетчатые сувенирные лавки и смешные синие пятифунтовые бумажки[14]. Я прислушалась к тишине Обана: ни машин, ни самолетов, иногда ухнет сова.

И тут я услышала щелчок, как выстрел строительного пистолета, как звук ножа на точильном камне. От испуга я села в кровати, и Джек, не просыпаясь, взял меня за руку.

Я сидела, прислушиваясь. Одеяло упало. Услышала еще один выстрел.

Крысоловки.

Внизу погибали крысы.

Глава 8

В понедельник вечером мы вернулись в дом Джека в Ньюкасле, который купили его родители, когда он заключил контракт с «Сити лайтс» и ему нужно было несколько месяцев пожить возле центра города. Работа была временная, но они решили, что потом жилье можно будет сдать. Денег у них столько, что, если даже никто не захочет его снимать, это их не особенно огорчит.

Они нам купят дом в Обане, только бы мы переехали. Это было соблазнительно: настоящий дом, а не квартирка, стены которой дрожат от проезжающих мимо грузовиков.

Мы стояли в кухне. Одри должна была заехать за мной через пять минут. Поход в кино – ритуал, появившийся после смерти мамы, чтобы чем-то заменить отсутствие ее телефонных звонков. Мы смотрели все подряд. И каждый просмотренный фильм, каждое съеденное мороженое добавляло еще одну шутку в наш репертуар. У нас были шутки из мультфильма «История игрушек», и из «Безумного Макса», и из фильмов про инопланетян. Про все.

– В Обане я сплю намного лучше, – заметил Джек.

Он все чаще заводил этот разговор, почти каждый день, – об Обане и переезде.

– Если не считать крыс, – ответила я. В то утро Джек убрал их без единого слова, чтобы я не видела. – Это тебе Говард спать не дает, а не Ньюкасл.

Кот был одержим Джеком. Каждый день точно в восемь часов он ждал его пробуждения, и если Джек не вставал, начинал громко мяукать.

– Ты все выходные на автоматическую кормушку пялился? – спросил Джек через всю комнату, обращаясь к спящему на диване Говарду. Потом улыбнулся, достал из буфета стакан и наполнил его водой из крана.

– Ты по нему скучал. – Я накрыла ладонью его руку.

– Я либо по нему скучаю, либо по тебе. Кроме тех случаев, когда вы оба со мной. В моей постели.

– Говард, твоя вторая любовь.

– Мы могли бы жить здесь… Где угодно. Вместе.

– Может быть… только…

Я не могла объяснить собственных колебаний. Это было все, о чем я мечтала. Я познакомилась с его друзьями, с его семьей. Он впустил меня в свою жизнь. Я должна была быть счастлива.

Зазвонил домашний телефон. Джек взглянул на дисплей, где высветился номер, потом на меня.

– Не буду брать трубку, – сказал он скорее сам себе, чем мне.

Щелкнул автоответчик. У меня его никогда не было. Приходить и проверять сообщения – это мне всегда казалось сценой из «Секса в большом городе». «Говорит Джек. Сейчас меня нет дома. Пожалуйста, оставьте нам с Говардом сообщение».

Я улыбнулась этим словам, но потом мы услышали глубокий вдох и голос матери Джека.

– Привет! Я как раз… – Джек резко оживился, стал нажимать кнопки на трубке, но голос матери продолжал говорить: – …хотела тебе сказать…

Наконец он нажал кнопку ответа, хотя громкая связь осталась включенной.

– Привет, мам, мы тут с Рейчел! – поспешно начал Джек. – Расслабляемся.

Хотя это было не так. Мы стояли в кухне, пили воду, я собиралась уходить. Вряд ли это называется «расслабляемся».

Я нахмурилась, не сводя с него глаз. То ли мне показалось, то ли… нет. Вполне нормально сразу сказать, с кем ты. По крайней мере, в этом нет ничего странного. Или все же… Рейчел, хватит, зануда ты, одернула я себя. Бен никогда мне не изменял. Джек вообще ничего такого не сделал, это все у меня в голове. Кейт согласилась бы. Она говорила папе, что озабочена моим состоянием после разрыва с Беном. Он это передал мне в своем дипломатичном стиле. Я не отреагировала, но не забыла.

«Озабочена». Какой странный и многозначительный выбор слова.

– Отлично, Джек. Рада, что вы дома и все нормально.

– Ага, – он, наконец, сумел отключить громкую связь и заканчивал разговор.

– Проверяет, что мы нормально добрались, – сказал он мне, направляясь в гостиную и садясь рядом с Говардом.

Я смотрела ему вслед. Между кухней и гостиной была широкая арка, и комната была хорошо видна. Вот как раз такие вещи и вызывали у меня нежелание жить с Джеком. Мелочи, но они меня настораживали, обостряли интуицию. Ту, что заставляла открывать почту по ночам, размышлять о переглядках в регби-клубе.

Шестое чувство всегда со мной, я на нем врачебную карьеру построила. Результаты анализов и исследований и вот это – чутье. Они отлично сочетались. Я вспомнила о малышке Грейс.

«Кровь у нее хорошая, – сказала мне младший доктор Натали год назад. На левой штанине голубой медицинской формы у нее было масляное пятно. Мы как раз ели тосты, когда нас позвали посмотреть на анализы девочки. Натали не полагалось работать с новорожденными, но у нас не хватало рук.

Был август, она только закончила медшколу. Лицо у нее было серым от напряжения, губы потрескались. Поймав ее взгляд, я улыбнулась.

«Не всегда будешь так себя чувствовать, – сказала я ей, вставляя иглу в ногу Грейс и беря кровь. – Повторный анализ, – пояснила я. – Не нравится мне ее состояние».

«Спасибо. Я не так себе представляла работу врача».

Прядь длинных рыжих волос выбилась из пучка, когда она склонилась над результатами анализа, высматривая аномалию, которую не заметила.

Натали прошла медшколу на одном дыхании и без переэкзаменовок, я в этом не сомневалась. И вот она здесь, со мной, и легкая жизнь кончилась. Для нее было откровением, что на этой работе иногда нужно подойти к интубированному пациенту прежде, чем выпить утренний кофе. Она не понимала, как можно идти домой, ужинать, пить вино, отдыхать после всего, что здесь видела. Это все равно как с войны вернуться. Я тоже когда-то так себя чувствовала. Время и опыт – анестезия от всего этого. Но с меня это оцепенение сошло.

«Смотри, – начала я, а Натали тщательно изучала бумаги. – Нет, на нее посмотри».

Она подняла взгляд. Кожа у девочки была серая, цвета зимнего неба, на верхней губе виднелись капельки пота. Младенцы не должны потеть. И цвет у них не должен быть таким.

«Она больна», – сказала я.

Стоял липкий августовский день, когда все ощущается наоборот: внутри холодно, снаружи тепло, даже ночью, и у меня тоже на верхней губе выступил пот. Эти дни и ночи в дымке совершенно сюрреалистичны. Я завтракала, приходя домой, и сразу ложилась спать, потом ужинала, проснувшись. Сказать наоборот, тоже получалось неправильно: ужин, когда я приходила утром, и завтрак вечером. Выспаться не удавалось, собаки Бена постоянно меня будили.

Пришел повторный анализ Грейс: начался сепсис. Я была права, как и подсказывало мое чутье, которому я верила год за годом. В том месяце мама заболела, а умерла в октябре. Я не заметила начала болезни. Ни один врач не уловил бы: рак поджелудочной начинается почти бессимптомно.

И все-таки я же могла заметить? Разве не должен был инстинкт подсказать мне насчет собственной матери?

Я положила руку на живот и поклялась, что с Уолли буду смотреть в оба: все замечать и сразу действовать.

Из кухни я посмотрела в гостиную, где был Джек.

– Немножко нереально, правда? – окликнул меня Джек низким и чувственным голосом.

Я постаралась не поддаться ему. Не дать погасить то ощущение напряженности, какое всегда было у меня в доме Джека.

Говард теребил мягкую ткань его джемпера. Джек держал телефон, и экран светил ему на лицо.

– Что именно нереально? – переспросила я.

– То, что мы так счастливы.

Мы часто говорили о том, как мы счастливы, как нам повезло, как странно, что мы оба любим есть вишни в желе прямо из банки и не любим передачу The One Show.

– Да, – ответила я, не в силах сдержать улыбку. Почувствовала, как меняется настроение, уговорила себя уйти из темноты своих предположений в этот теплый свет.

Он похлопал по дивану рядом с собой, и я подошла. Джек смотрел в телефон – я видела, что там открыта переписка в Фейсбуке, хотя он быстро закрыл страницу. Похоже, это и решило дело.

Подспудное чувство, довольно смутное, сменилось конкретным действием. Я выждала несколько секунд перед тем, как спросить:

– Что там было?

– Там? – Джек обернулся ко мне.

– В сообщениях.

– Каких сообщениях?

– В личных сообщениях на Фейсбуке. У тебя они были открыты. А когда я подошла ближе – ты закрыл страницу.

– Не было такого.

Я сидела рядом с ним, ощущала запах его дезодоранта и шампуня. Пахло чудесно, но странно было сидеть так близко, когда разговор принял такой оборот. Будто сидишь на пляже и загораешь, хотя начался дождь.

– Ты закрыл сообщения, – повторила я. А потом, как героиня сериала, протянула руку ладонью вверх.

– Что это ты? – удивился Джек он смотрел то мне в глаза, то на мою ладонь.

– Хочу посмотреть эти сообщения.

– А я не хочу.

Он немного отодвинулся от меня.

– Тебе есть что скрывать? – спросила я, и все, что вызывало мое любопытство, стало складываться в нечто большее: письмо о зверском преступлении, кличка Джей-Ди…

– Нет, – он смотрел на меня в упор. – Но я не хочу, чтобы моя девушка проверяла мою переписку.

– Мне нужно увидеть эти сообщения. – Я была настойчива. Тревога последних недель взорвалась вулканом. Сейчас или никогда.

Джек взял телефон, лежавший на диване экраном вниз, открыл Фейсбук и протянул мне. На экране было семь сообщений: групповая рассылка регби-клуба, мама благодарила за приезд, приятель прислал картинку: писатель за пишущей машинкой… Я листала дальше. Ничего.

Ничего подозрительного или тревожного. Никакая подружка не шлет строчку поцелуев. Никто не присылает зловещих статей, которые рекомендует прочесть. Ничего.

Облегчение было огромным, как инъекция счастья. Ничего такого не было. И он мне это продемонстрировал.

– Боже мой, – сказала я, зажмурившись. – Прости, прости меня. Я…

Джек снова внимательно посмотрел на меня. Он был лучше Бена. Он не огрызался, не злился, а проявлял заинтересованность. Разглядывал меня.

– Ты помнишь Бена, – начала я. – Как только я ушла с работы, то стала обвинять его в изменах. А этого не было. Я обвиняла его в ужасных вещах. Однажды Бен взял запасные трусы в тренажерный зал, и я сказала – это потому, что он там завел бабу. Это было… – я посмотрела на Джека, проверяя, слушает ли он, – …это словно безумие. Я казалась невменяемой.

– Понимаю, – спокойно сказал Джек. – Ты думаешь, это связано с твоей мамой?

– Возможно, но не знаю точно. Наверное, да. Или от того, что я не принимала лекарства. Может, все вместе, стечение обстоятельств. Ощущение, что нельзя никому доверять… и ничего невозможно проверить. – Я сделала паузу, чувствуя, что начинает щипать глаза. – Прости меня. Я тебя люблю сильнее, чем Бена, и…

Джек положил руку мне на колено. Небрежно, будто на свое собственное.

– Тшш… – Он смотрел мне в глаза. – Никогда, никогда не буду тебя обманывать. – Он поднял три пальца: – Слово брауни[15].

– Ты был брауни? – хихикнула я.

– Ну нет. Я был мужественным бойскаутом-волчонком.

– Разумеется, – продолжала улыбаться я.

– Спасибо, что сказала мне о своем сумасшествии. Я думал, я один такой.

Вот это мне в нем особенно нравилось: что он понимает и прощает мои неврозы. Я придвинулась ближе. Он машинально приподнял руку, и я прижалась к его груди.

– Могу сказать тебе еще одну вещь?

Я старалась перейти эту грань, понять, что он за человек. И как можно быстрее, пока Уолли не появился на свет. Поэтому я хотела рассказать ему одно из ранних детских воспоминаний.

– Я буду очень рад, если ты расскажешь мне еще что-нибудь о себе.

Джек всегда любил слушать мои истории. Не просто кивал, как делал Бен, побуждая меня быстрее заканчивать рассказ. Не говорил: «Да, ты мне это уже рассказывала» или «Мне кажется, ты слишком на этом зацикливаешься».

– Когда мне было лет пять, я думала, что все, у кого большой живот, ждут ребенка.

Я ощутила, как он смеется, а кот недовольно заелозил.

– Ты невероятно милая, – Джек старался выглядеть серьезно, хотя вокруг глаз засветились лучики. – Так что мамы и папы…

– Один из них рожал ребенка. Они сами выбирали.

– Вот это равенство! А когда ты поняла?

– Уже в медшколе, – пошутила я, и он улыбнулся.

– Люблю узнавать новые черточки Рейчел.

Так он это называл.

После двух месяцев нашего знакомства он составил список и опубликовал его вместо еженедельной колонки под заголовком «Пятьдесят черточек моей девушки, которые я обожаю». Начиналось так: «1. Как она закидывает голову назад, когда смеется по-настоящему». Я читала со слезами на глазах. Никто и никогда ничего подобного для меня не делал.

– Давай мы сделаем это, – попросил он тихо, и я знала, что он имеет в виду под «этим» и «мы». И что-то в его откровенном желании, в его явной любви ко мне заставило меня согласиться.

– Я выставлю свою квартиру на продажу.

– И переедешь жить с нами?

Он расплылся в широкой улыбке, глаза сияли. Все его тело вдруг сразу стало спокойным, будто долгие месяцы жило в напряжении.

«С нами» стало решающим. С ним и с Говардом.

– Да, – сказала я.

– Но придется куда-нибудь переехать. На новое место.

Потом я все думала про Мэтта Дугласа. Взяла в ванную айфон, поискала о нем информацию в сети. Ни одного подходящего результата. Будто Мэтт Дуглас никогда ничего не делал: ни нападения, ни «зверского преступления». Но как я могла сказать об этом Джеку?

Я вбила в поиск заголовок письма, не удержалась. «Ничего не найдено».

Удовлетворенная результатом, я выключила телефон и со стуком уронила его на пол рядом с ванной.

Глава 9

Год назад

– Можно еще подождать, – говорила я мальчику. На ноге у него была фиксирующая конструкция, кожа в пятнах и синяках, будто покрытая черной плесенью. – Можем пока оставить фиксатор.

– Эта штука весит четыре кило, – ответил он. – Достала уже. И ведь нет гарантии, что кость вообще срастется.

– Да, – согласилась я. – Но альтернативой будет…

– Хочу избавиться от этого, – настаивал он, – покончить с этим. Не будем продлять мучения.

– Поговорю с твоей мамой. Не надо мне было обсуждать это наедине с тобой.

– Потому что я ребенок?

Широко разведя руки, я честно ответила:

– Да.

– Вы удалили почти всю кость. Давайте с этим закончим. – Он отвернулся от меня.

– Посмотрим, – я поправила ему постель, хотя это и не моя обязанность.

Он посмотрел на меня:

– Все это бессмысленно. И только отвлекает.

– Отвлекает?

– Вся эта чушь – насчет спасти ногу. Ни к чему тратить время, лекарства, все эти ресурсы. Не надо ее спасать. Я видел, какие сейчас протезы, прекрасно ее заменят. Давайте не упускать из виду главную цель.

– Поверь мне, ты в хороших руках. И никто не отвлекается.

– Рейч, мне очень страшно.

– Я знаю.

– А вам?

– Страшно ли мне? – переспросила я.

У него на подоконнике стояла ваза с подсолнухами. Конечно, не полагалось держать цветы их в палате – слишком большой риск микробного заражения для иммунноослабленного пациента. Но он сам собрал букет и так был ему рад, что я отступила от правил.

– Да. За меня. Только честно.

Он посмотрел на меня, глаза у него были темно-синие, почти фиолетовые.

Я ответила честно:

– Да. Я бы хотела, чтобы у тебя не было этого диагноза и мы могли гарантировать излечение и быстрое срастание твоих костей.

– Отрежьте ногу. Хотя бы с этим закончим.

– После операции будет совсем иное настроение. Обратно не пришьешь.

– Как говорится, «если есть у человека «зачем» жить, он вынесет любое «как».

– Откуда цитата?

– Ницше.

– Так ты, оказывается, нигилист?

На его лице появилась улыбка. Во время лечения он заинтересовался философией и все время выдавал что-нибудь такое. Мне это нравилось, я запоминала подобные моменты из бесед. Иногда это напоминало разговор с вундеркиндом или пророком.

– Нет, просто цитата нравится. Когда опять начнется химия, мне станет лучше.

Он был прав. Ампутацию провели через две недели. Хирург сказал, что у мальчика «неожиданно трезвый взгляд на жизнь». Такое ощущение, что он знал больше, чем любой из нас.

Об операции я в тот же день рассказала Бену. Он не всегда слушал рассказы о работе, а для выражения радости и соболезнования использовал одни и те же готовые фразы.

– А, тот, которого ты искала в Гугле, – кивнул Бен.

Он часто так отвечал, словно хотел подчеркнуть, как мы много разговариваем.

– Не знаю прям… С мамой… и вообще все – это как-то параллельно идет.

Маме поставили диагноз как раз перед тем, как я впервые увидела мальчика. У меня в сознании они были связаны.

У нее рак и у него. У мальчика гиперопекающая мама, а моя – пофигистка.

– Знаешь, что я тебе скажу, Рейч? – говорил Бен с заботой в голосе, но с интонацией человека, которого запутывают ненужными сложностями. – Не стоит так в этом копаться.

И включил свою игровую приставку.

Я ничего не ответила: он был прав.

Глава 10

Сейчас

В следующие выходные у отца Джека был день рождения.

Мы снова ехали по шоссе. Казалось, что мы с Джеком растянулись, как дешевая упаковочная пленка – пятнистая и замятая, – в попытках узнать друг друга, родственников, всех друзей и все сразу и до появления ребенка.

Наши отношения резко набрали скорость, будто мы запрыгнули в товарный поезд.

Жаль, что он мне в прошлый уик-энд не сказал о нашей следующей поездке. Хотя я могла и не запомнить этого, ведь даже не сразу могу вспомнить, когда у Джека день рождения.

Дорога занимала пять часов, все это время машину вела я. И естественно, все пять часов моросил дождь и работали дворники – гипнотизирующее зрелище, что тоже не облегчало вождения.

– Снова по M74, – сказала я между прочим.

– Да? Я и не знал.

– Как ты мог не знать? – покосилась я на него. Он застенчиво улыбался. Типичный неводитель. Ничего не знал – ни какая дорога куда ведет, ни как куда добраться.

У нас с Одри было свое словечко для взрослых, не водящих машину, – мы называли их «недоростки». У них был целый набор признаков. Например, это люди, которые не могут постирать или погладить одежду. «Недоросток», – иногда шептала мне Одри, когда в кино показывали очередного мужчину-мальчика.

Я про себя гадала, что она думает о Джеке.

– Но ты же получил права? – спросила я у него.

– Ага.

– И что? Больше никогда не садился за руль?

Я нахмурилась, когда это сказала. Обан все-таки не Лондон, там пришлось бы водить, ведь город довольно протяженный.

– Всегда был в стельку.

Джек вытянул ноги и одной рукой обнял меня за плечи.

– Понимаю, – улыбнулась я.

– Я водил до двадцати с чем-то лет. Немножко. А потом несколько лет назад перестал. Сейчас все навыки потерял.

– А почему перестал?

– Да просто отвык.

– Гм… я к тому, что в прошлые выходные мы тоже ездили по М74, вот и все.

– Хорошо, мистер Ворчун, – рассмеялся он.

– Я?

– Ага.

Он лениво потянулся. Его рука лежала у меня на плече. Было приятно и тепло. Хотя у меня на талии уже появился новый слой жирка, а я-то наивно думала, что будет только пузо.

– Просто дорога очень долгая. Хорошо бы было дома посидеть. Субботнее утро, расслабиться под «Нетфликс»[16]. – Я покосилась на него.

– Ты сказала – «расслабиться под «Нетфликс»?

– Да.

– Тебе же почти тридцать, – смеялся Джек.

– Ты вообще знаешь, о чем я?

– Знаю, знаю.

Я почувствовала, как приятное ощущение растекается по телу. Джек всегда производил на меня такой эффект.

– А отчего нам не «расслабиться под «Нетфликс» в Обане? – предложил он.

– Хм…

– Там же тоже дом, – добавил Джек, и дразняще-заигрывающая атмосфера испарилась.

Я могла это понять. Он жил в Ньюкасле всего лишь с того времени, как встретил меня. Семь месяцев, почти ничего.

Он даже толком не знал, как протекает Тайн, в отличие от местных жителей, всегда понимающих, слева река или справа. Его не воспитывал папа – урожденный джорди, – который любит сидеть и попивать коричневый ньюкаслский эль. Да и неинтересно это ему было. Там у него было временное пристанище, а потом он познакомился со мной, и тогда все переменилось. Но Джек не любил Ньюкасл, во всяком случае, не так, как любила этот город я. Ему он казался неряшливым, а местные жители – непонятными. Джек так не говорил, но я видела это по взглядам, которые он кидал на «изнанку» города: массовые холостяцкие вечеринки по субботам, магазин «Примарк» с граффити со словом «надежда» на стене, социальное жилье. Там ощущалась смертельная ненависть к Тэтчер. Обан был далеким, богатым и пустым – полная противоположность Ньюкаслу.

– Я экспат, – сказал он. – Кочевник. Иностранец.

– Да какой ты иностранец, – возразила я.

Хотя, может, он и был им.

Наступило молчание. Шел дождь, как всегда на этой дороге. Джек достал два печенья «Вэгон уилз».

– Поделиться не хочешь? – спросила я, меняя тему.

– Да, – ответил он, медленно протягивая мне одно. – Ты очень, очень особенный человек.

– Спасибо, – ответила я серьезно, беря у него печенье.

– С джемом. Самые лучшие. Их не так легко найти.

– А много их у тебя? – Его замечание меня развеселило. У него всегда был запас.

– Примерно сто штук, – ответил он, зевнув. – Один из сотрудников на кассе в супермаркете уверен, что у меня постоянные вечеринки.

Мы остановились на заправке. Он пошел за кофе и вернулся с подушкой для облегчения геморроя при беременности. Отдавая ее мне, он с трудом сдерживал смех.

– Увидел вот это и подумал о тебе, – сказал Джек, прикрывая рукой проказливую улыбку.

– Ну, спасибо. – Я взяла у него подушку. – Зачем она тебе так срочно понадобилась на заправке?

– Кто знает, когда может поразить геморрой, – засмеялся он.

Протянул мне кофе без кофеина – мой любимый «Старбакс карамель макиато», – а когда я его взяла, он повернул стаканчик другой стороной. На ней черным маркером было написано: «Рейчел лучше всех!»

– Ты попросил их это написать? – засмеялась я.

– Я им сказал, что это мое имя.

В Обане мы были в десять вечера.

Расслаблялись под «Нетфликс» – в одиннадцать.

Отец Джека, Тони, хотел прогуляться по случаю своего дня рождения. Синтия лихорадочно доделывала три вида кексов. Она была из тех людей, которые вечно заняты, но всякими пустяками. Из тех людей, над кем мы с сестрой тайком смеялись, когда в наши двадцать с небольшим были заняты настоящим делом: я – медициной, Кейт – теннисом. У нас в те времена все получалось, и это сделало нас высокомерными. Наша мать была госслужащей и все время работала. Так мы и росли.

Однажды, вскоре после маминой смерти, Кейт спросила меня, хотела ли я, чтобы все у нас было иначе: заботливая мать, которая устраивала бы пикники в саду и строила с нами домики. Я сказала «нет», не потому что это было правдой, а потому что мне не хотелось об этом говорить. И Кейт перестала спрашивать.

– Если мы идем гулять, то пора уже выходить, – поторапливал Тони.

– Почему ты пораньше не предупредил? – зашипела на него Синтия. – Для Дэйви, – добавила она.

Они ушли, дуясь друг на друга. Я посмотрела на Джека вопросительно.

– Брат не любит новых мест, – сказал Джек. – И куртку надевать не хочет.

– Не хочет? – переспросила я, мне было интересно о нем поговорить. Я не знала, какой у него диагноз. Были у меня некоторые предположения, но ни одно вроде бы не подходило.

– Просто он любит, чтобы все было без перемен, – пояснил Джек.

– И всегда он был такой?

– Да. – Джек оперся локтями на кухонный стол. – Странно было так расти, когда у тебя вот такой… особенный братец.

– Про своих пациентов я всегда интересовалась, как у них с братьями и сестрами. Они тоже страдают.

– Потому что ты была хорошим врачом, – кивнул Джек. – Но я не страдал на самом-то деле. Дэйви прекрасен, такой непосредственный! В пятнадцать лет он как-то на почте схватил маму за руку и спросил, почему вон у той женщины усы.

У Джека на щеках появились ямочки. Эта улыбка у него была для меня, для людей, которых он любит.

– А какой у него… – начала я.

– Аутизм. И еще кое-что. Он совсем как ребенок.

Тут появился Дэйви, тяжелыми шагами спускаясь по ступеням. Он был тощий, с длинными тонкими руками и ногами. Бледная кожа, темно-красные губы и ярко-синие глаза.

– Вот и ты, – сказал ему Джек ласково. – Прогуляться хочешь?

– Нет.

– Мы не просто так, у нас миссия. Как в игре World of Warcraft.

Дэйви посмотрел на него с подозрением.

– Правда? – спросил он ровным голосом.

– Да, друг. Ты возьмешь меня в состав своей миссии?

Я повернулась к Джеку, но он на меня не смотрел.

Редкий случай, когда ему было все равно, о чем я думаю. Например, что World of Warcraft – дурацкая игра.

– О’кей, – согласился Дэйви. – О’кей. Если… а это миссия гарнизона? С выходом?

– Конечно, – Джек улыбнулся Дэйви, тот смотрел на ботинки.

– О’кей.

– А сегодня – ты знаешь, что сегодня?

– Что?

– День мусора! – объявил Джек.

Дэйви любил вывозить наружу мусорные контейнеры. Он делал вид, будто это делают лошади.

– Ура! – Дэйви радостно взмахнул руками.

Я пошла в гостиную посмотреть погоду за большим окном. Стекла искажали вид: туман казался еще более гнетущим, то гуще, то реже – под каким углом смотреть. Вошла Синтия, чтобы надеть уличные сапоги, стоящие в углу.

– Где он? Снова глазеет на свою чертову родинку? Я его уже дважды на этом ловила.

– Джек?

– Да, Джек. Жуткий ипохондрик. Как это врачи называют – истерия?

– Так и есть – ипохондрия, – ответила я. – ОКР, обсессивно-компульсивное расстройство.

Когда я проходила общемедицинскую практику, то иногда рассказывала Одри про ипохондриков, которых там видела. Мы смеялись, обсуждая наше непрофессиональное поведение. Одри вспоминала самые забавные судебные дела, а я ей как-то рассказала о пациенте, который жаловался на «непонятное широко распространенное болевое ощущение на коже», а на самом деле он обгорел на солнце.

– Вот. Оно.

– Он всегда такой был? – спросила я, стараясь лучше понять Джека.

Тревога обычно не возникает из ничего, особенно с обсессивным компонентом. Что-то должно спровоцировать. У меня так было, и я без психиатра разобралась. Где-то в глубине моего разума мамин роман пустил корни, как стойкий сорняк, ядовитое растение. Именно из-за него я думала, что все не так, как кажется, но сопротивлялась этим мыслям. Я надеялась, что когда-нибудь Джек расскажет мне о своем прошлом. Я задумывалась об этом, когда он по три раза проверял, выключен ли газ.

– Джек? Да ничего подобного. Самый спокойный ребенок, какой только бывает, – сказала его мать.

Погода была дождливая, туманная. Но это не портило обаяние места, а даже усиливала его. Обан в туманную погоду смотрится лучше. Мне под пеленой тумана тоже было спокойнее.

Мы шли к озеру Лох-Мелфорт. Оно было ярко-синее, даже при мелком дожде, и волокнистые облака над ним плыли словно обрывки сахарной ваты. Шотландский вереск переливался розово-зеленым ярким узором.

Я думала, мы собираемся пройтись вокруг озера, но, когда дошли до него, я увидела, что это маленькое море. На том берегу едва виднелись холмы, а здесь вода плескалась о камень и сланец берега. И даже пахло морем.

Сразу на берегу стоял дом, не было ни палисадника, ни ограды, просто холм спускался прямо в воду. Мне нравилась эта простота в Шотландии. Я посмотрела на запад, на холм, через который мы только что прошли. Его покрывали вечнозеленые деревья, согнутые, извитые, вздымающиеся в тумане, кажущиеся выше, чем на самом деле. Облака неслись быстро, как в ускоренном видео. Воздух был сырым.

– Милая Шотландия? – спросил Джек, следя за моим взглядом.

Я кивнула.

Здесь были только мы: Джек, его родители, Дэйви. Собаки убежали вперед. Никого вокруг не было. Я одолжила макинтош у мамы Джека, который она молча передала мне в машине.

Дэйви побрел прочь. Он любил быть один, неразборчиво разговаривал сам с собой. То и дело он оборачивался и делал Джеку знаки, держа воображаемое оружие из World of Warcraft и укрываясь за деревьями.

Джек смеялся, кричал ему в ответ: «Берегись выводка драконов!» и «Бабах!»

– Ты играешь? – спросила я. – С Дэйви?

– Ну нет, это невозможно, ему все надо контролировать. Но я кое-что почитал об игре. Чтобы достучаться до него, говорить на его языке.

– Тогда, если Уолли станет гиком…

– То виноват буду я.

Мы отстали от остальных, Джек держал меня за руку, его ладонь была теплой и влажной от дождя.

– Смотри, – он подвел меня к кустарнику. Блестящие красные ягоды напоминали гранатовые семечки, необычно яркие при этой серой погоде. – Медвежья ягода, – он сорвал красный лист и дал мне. – Довольно редкое и очень шотландское растение.

Он выпрямился и улыбнулся.

– Интересно. – Я сунула руку под плащ и положила лист в карман кофты. Поверхность листа была шершавая, как мозолистая кожа.

Некоторое время мы шли молча, держась за руки. Он всегда протягивал мне руку, где бы мы ни были: в отделе сыра в супермаркете, на пути от машины до ресторана, даже если идти было меньше десяти шагов.

Вдоль озера нам навстречу шла другая пара. Мы прошли мимо. Пожилая женщина в лиловой флисовой кофте уставилась на Джека, ее живые голубые глаза ярко блестели. Выражение лица было странным – будто не верит своим глазам. Я моргнула, и вскоре они были уже позади нас.

Но что-то все-таки случилось. Через пару секунд кто-то закричал.

Это та женщина обернулась и кричала, но ветер уносил ее слова. А руками она показывала на нас с Джеком. Я инстинктивно двинулась к ней, но Джек протянул руку и остановил меня. Мне показалось, что он держал меня слишком крепко.

Но не только сильная хватка, было что-то еще. Он сгруппировался, будто собравшись перед ударом. Его родители остановились как вкопанные. И только у Дэйви был вид, передающий мое состояние: недоумение, желание выяснить, что происходит. Он быстро глянул на меня и отвел глаза – нечасто он встречался взглядом с другими. Синтия протянула руку, чтобы его остановить – в точности как Джек меня.

К нам подошел Тони, отец Джека. До того он был в хорошем настроении, радовался подаркам и прогулке, но сейчас его поведение резко переменилось. Глаза широко распахнуты, руки протянуты к нам.

– Зачем она здесь? – тихо спросил он у Джека.

Двое стояли примерно футах в двадцати и продолжали на нас смотреть. Женщина перестала кричать, она старалась убрать волосы за уши, на лице страдание.

– Не знаю, не знаю, – ответил Джек. – Мне не известно, где они теперь живут. Я не знал. – Он оглядывал озеро. – Я полагал, тут никого не будет.

Никогда я не видела Джека таким. Он был в отчаянии, заламывал руки, не отводя взгляда от женщины.

Ее кофта сливалась с вереском, волосы упали на лицо, прилипли, мокрые от дождя. И, будто что-то решив, она двинулась к нам. Почти бегом. Женщина приближалась к нам, то и дело поскальзываясь на траве и вереске, ветер развевал длинные седые волосы у нее за спиной. Я тут тоже оступалась: земля промокла, как губка, и уходила из-под ног неожиданно.

Отец обернулся к Джеку. Он всю жизнь занимался бизнесом – своя вискарня, – и было видно, что он умеет справляться с неожиданностями.

– Как они узнали?

Джек прищурился, глядя на женщину, идущую к нам широким шагом.

– Не думаю, что они узнали, – ответил он. – Не повезло.

– Давай отойдем с главной дороги, – позвал нас Тони, показывая на участок дороги вокруг озера, чуть более заросший, чем остальные.

Отвернувшись от женщины, мы неуверенно поднялись по склону. Я подчинилась, не зная, что еще делать. Ведь наверняка же вскоре кто-нибудь все объяснит…

Женщина остановилась у подножия склона, по которому поднимались мы. Муж кричал ей вслед, умоляя оставить нас в покое.

Я не думаю, что наш уход заставил ее отступить. Нет, по какой-то другой причине она выглядела опустошенной – отвернулась, закусила манжету кофты и зарыдала.

А потом, перед тем как решительно уйти, она повернулась и выкрикнула одну только фразу, хлестко прозвучавшую в шуме ветра и дождя.

– Как вы можете спать по ночам? – спросила она с сильным шотландским акцентом.

Не могу сказать, к кому это относилось. Упрек был брошен нам всем, стоящим на ветру.

Она отвернулась и пошла прочь, а мы двинулись дальше вокруг озера тропой, идущей повыше, обходя следы диких животных и растения, твердые стебли которых путались в ногах.

– Что это было? – спросила я у Джека тихо, когда женщина ушла.

Ее еще было видно вдали – она убирала волосы назад, тряся головой, сгибаясь под ветром.

Родители Джека обернулись и уставились на меня. На лицах у них было странное выражение, конечно, если я его не придумала. Кажется, это было осознание.

– Пусть тебя это не волнует, – сказал Джек сдавленным голосом.

– Кто она?

Джек обернулся к родителям:

– Просто тетка, затаившая злобу на отца.

Я моргнула. Вообразить себя в подобной семье я просто не могла. Против моего папы никто никогда не таил злобу – даже при его странных привычках выключать перед сном все электроприборы и каждое утро стучать по барометру.

Я перехватила взгляд, которым обменялись Джек с отцом. Что он значил, мне было непонятно, но казалось, нечто важное.

– Я купил землю возле ее дома, заплатил застройщику. Потом поставил там фабрику, – сказал Тони, слегка пожав плечами. – Фабрика дымит. А там нетронутая шотландская сельская местность, зеленый пояс. Дело дошло до суда, было очень неприятно. Не ожидал их увидеть снова. – Он махнул рукой в ту сторону, откуда пришли двое.

Он говорил снисходительно, будто считал женщину сумасшедшей хиппи или кем-нибудь в этом роде. Но я так не думала. У меня перед глазами стоял ее страдающий образ; запомнилось, как она убирала волосы от лица. Мне казалось, что она горевала. Такого я видела достаточно.

Синтия энергично кивала. Потом все отвернулись от меня, а ветер и дождь так разошлись, что больше вопросов я задавать не могла. Только Дэйви то и дело оборачивался ко мне и даже вытягивал шею. Его синие глаза блестели на осеннем солнце.

Потом я увидела, что Джек оставил у меня на руке синяки. Я их заметила, когда принимала душ.

– Ты ее тоже знал? – спросила я у Джека, когда мы были с ним одни.

Мы стояли на террасе, солнце садилось за прудом. «Замковый ров», – подразнила я Джека при первом приезде, и он застенчиво улыбнулся.

– Кого? – переспросил он, оборачиваясь. Джек пил сок, и его пальцы оставили на стакане следы. – Восхитительно, клубничный сок.

– Женщину у озера.

– А! Знал, да.

Я ждала. Он теребил волосы.

– В эти юридические дела были втянуты мы все. Просто ужас. По сути, папа отобрал кусок ее земли под свою фабрику. Это… она реагировала очень эмоционально.

– Не без причины, – заметила я.

– Да. Но мы создали кучу рабочих мест. Во время экономического спада, – продолжал Джек. – Хотя это было действительно ужасно. У меня из-за нее душа болела.

– Она тебя узнала.

– Да. Пока шло дело, она будто именно ко мне обращалась. Думала, что я ей сочувствую – тем более что так и было. Травматично вышло для всех.

– Похоже на то.

Мы замолкли.

– А был только Бен? – Джек глядел на меня искоса, поднося стакан ко рту.

– Только Бен?

– Из бывших, – он говорил обычным тоном, но, видя, что я насторожилась, добавил: – До меня вдруг дошло, что ни разу не спрашивал об этом.

– Да, – ответила я. – По сути, да. Настоящего бойфренда у меня до него не было. Мы были молоды. А у тебя?

– Никого серьезного. Ничего такого, как сейчас.

– Как что? – спросила я, зная, что напрашиваюсь на комплимент. Я ждала, что он свернет разговор на ребенка, поскольку это куда серьезнее, чем все прошлое.

Он так не сделал, а ответил, глядя на меня:

– Любовь.

– Никого до меня не любил? – спросила я, не в силах перестать улыбаться.

– Так – нет. – Он опустил глаза, ковыряя бетонный пол босой ногой. – Ты – необыкновенная.

Собаки во дворе бегали по лужам под прохладным осенним солнцем.

– А ты собачник? – Я все еще улыбалась.

– На самом деле нет. У нас всегда были кошки. И я хотел еще кошек. Они, кстати, ловили крыс.

– Тогда почему теперь собак держите? – Я гладила двумя пальцами шелковое ухо Моцарта. Интересно, подумала я лениво, будет ли так делать Уолли, когда ему будет год? Или два?

– Мы… не знаю. Просто завели собак несколько лет назад. Без причины.

Сказал так быстро, будто чуть не проговорился о том, о чем следовало молчать.

* * *

Мы все не ложились допоздна. Для меня это не было проблемой: я бросила попытки спать ночь напролет. Собственное тело в кровати ощущалось бесформенной кашей, и я просыпалась чуть ли не каждый час.

Даже Дэйви остался с нами. Он отложил свою миссию, хотя в основном молчал. Пожилую даму с озера не вспоминал никто.

Внизу все играли в настольную игру, я спустилась последней. Жаль, что при этом не было Кейт – она бы надо мной смеялась, а не ужасалась, что я не знаю, когда были последние выборы в Испании. У меня и Кейт с общей эрудицией было совершенно ужасно. Я однажды созналась, что не знаю, где на карте Ирак, а она не знает, как восходит солнце.

Джек тоже веселился, но еще, кажется, смутился, сразу же напомнил, что я работала в больнице.

– В какой области? – спросил Тони.

На нем были очки для чтения, и он посмотрел на меня сквозь них. Взгляд у него был несколько тяжелым – я бы не удивилась, узнав, что он когда-то работал дипломатом или занимался политикой. У него был вид очень серьезного и властного человека: седеющие волосы, складки на лбу, никаких морщин от смеха. Ничего похожего на Джека.

– Педиатрия.

– А сейчас ты кто?

Я запнулась. Синтия зажгла свечи, и свет менялся, когда шевелилось пламя.

Кто я? Женщина, девушка Джека, дочь, сестра, подруга.

– Ничего медицинского, – выбрала я ответ.

– Понятно, – сказал Тони. – Понятно, – второй раз он произнес эти слова медленнее.

Мы с Одри прозвали отца Джека «серебристая спина» – как доминантного самца стаи горилл, – хотя она его никогда не видела. Он должен держать все под контролем, руководить разговором.

– Здравоохранение слишком хлопотно? – продолжил он.

Именно такой была моя официальная отговорка. Долгие смены, судебные иски, график, лишающий социальной жизни, постоянное давление на психику. Хотя на самом деле все это меня никак не беспокоило.

– Да, – кивнула я. – Перестало радовать.

Мне хотелось рассказать обо всем, что заставило меня уйти. О событиях той чужой холодной зимы. О буре, разметавшей всю мою жизнь. Но я не стала, не могла так просто обсуждать смерть матери за настольной игрой. Объяснять, что я почувствовала, увидев, как родители Джека совместно готовят чай.

Укол ностальгии. Не говоря обо всем остальном.

Потом, когда все поднялись наверх, я пошла в коридор достать телефон из сумки. У меня была привычка брать его в постель, посмотреть Фейсбук, ответить на сообщения Кейт, она спросила: «Как тебе васильковые холмы?», выложить в Инстаграм свои уютные ножки в постели с Джеком. Это было приятное занятие для позднего вечера, когда мы с Джеком вместе.

Дэйви все еще был в гостиной в конце коридора – он любил задувать свечи. Одна из его странностей.

В гостиной еще светились янтарные отблески, мальчик обходил комнату, его тень падала на дальнюю стену. Когда Дэйви наклонялся задуть очередной огонек, видно было, как шевелятся волосы его густой и непослушной гривы. Он так часто расчесывал ее пальцами, что она почти всегда стояла дыбом. Мне были видны лишь его контуры в темноте – черные на оранжевом фоне, – но я увидела, что он поднял руку и тень шевельнулась. Потом этот жест повторился – Дэйви подзывал меня.

Я прошла по коридору, спустилась на три ступеньки в гостиную. Там горели только две свечи – высокая церковная свеча на каминной полке и свечка-таблетка в фонаре на подоконнике. Комната была почти погружена во тьму, Дэйви стоял в середине. Он был высоким, как Джек, но тощим и узкоплечим.

Дэйви поманил меня подойти поближе. Я осторожно приблизилась к нему в темноте.

– Ты же не знаешь? – спросил он, глядя вниз, на пыльную красную дорожку.

Я нажала на телефоне кнопку home, чтобы осветить помещение и рассмотреть Дэйви. Его лицо, красноватое от свечей, стало призрачным, сине-зеленым. На стене над камином висел портрет предка. Кто-то из прежних Россов, олицетворяющий передаваемую по наследству вискарню, основанную при королеве Виктории, и старые почтенные деньги, наращиваемые поколениями.

– Чего не знаю?

Я старалась не смотреть на жутковатый портрет за его спиной – очень похожий на Джека: тяжелый лоб, серьезные глаза, широкие плечи.

Дэйви смотрел в пол. Он вообще редко глядел на кого-нибудь, а сейчас точно не стал бы.

– Что было, что расстроило женщину.

– Женщину на озере?

Я смотрела на него, мысленно заклиная взглянуть на меня. Никогда еще я не слышала от него такой связной речи.

Дэйви не обратил внимания на мои слова, прошелся по комнате, задул свечу на камине. У меня погас экран телефона, и наступила темнота, чуть разгоняемая маленькой свечой на подоконнике, которая отражалась в окне, так что виднелись два крошечных огонька, хаотично мечущиеся в ночи.

– А что было?

Дэйви опять оставил без внимания вопрос и задул последнюю свечу.

Все стало черным.

– Про смерть, – сказал он. – О том, что… Джек спланировал.

И тут же Дэйви вышел из комнаты. Я тихо его окликнула, но он не остановился. Слышно было, как он поднялся по лестнице, скрипнула дверь, и я осталась одна.

К спальне Джека я взлетела стремительно, будто за мной гнались.

Дверь в комнату Дэйви была закрыта, изнутри слышались взрывы.

Джек сидел в кровати, держа в руках книжку Кейтлин Моран «Как быть женщиной».

– Дэйви сейчас кое-что сказал.

Джек загнул уголок страницы, но не встревожился.

– Про ту женщину, – добавила я.

– Какую женщину? – Джек покраснел.

– Он сказал, что женщина кричала из-за того, что случилось. Из-за чьей-то смерти. А потом добавил… – Я остановилась. – Потом сказал, что у тебя был план.

Я специально перефразировала слова Дейви.

Джек застыл с полуоткрытой книгой в руках и смотрел на меня.

– Господи! – воскликнул он. – Ты прости, он иногда пугает гостей и моих друзей.

– А что он имел в виду?

– Ничего, Рейч. Он не знает… сам не понимает, что говорит. Смысла в этом нет.

– Правда? – спросила я, припоминая произошедшее.

Да, может, и правда Дэйви не очень сам себя понимал. И потом: как часто он бывает в здравом рассудке? Вряд ли вообще когда-нибудь.

Я разделась и залезла под одеяло. Джек обнял меня, как всегда, и я протянула руку, чтобы выключить свет.

Закрыла глаза, притворяясь спящей. Через несколько минут дыхание Джека стало глубоким и ровным. Снаружи не было вообще никаких звуков. Совсем. Ни отзвуков далекой дороги, ни соседей. Тишина давила на уши.

И тогда я что-то услышала. Крик лисицы. Как детский плач в ночи.

Мне нужно было навестить Дэйви у него в комнате и спросить, что он имел в виду. Я не могла преодолеть любопытства, и это был единственный способ его увидеть. Из своей комнаты он выходил только по заранее известным поводам. На следующее утро, сославшись на недомогание из-за беременности, я поднялась наверх, но остановилась возле двери Дэйви.

Слышны были взрывы, шум звездолетов, иногда хохот самого Дэйви. Я постучала и осторожно открыла дверь. Было темно, все шторы задернуты.

Он не поднял глаз, не шевельнулся, никак не отреагировал на мое присутствие.

– Дэйви! – позвала я, оглядывая через плечо коридор, – Дэйви!

Он меня не замечал. Я стояла в нескольких футах от него, неловко прикрывая живот руками. Комната была большая, набитая предметами, связанными с различными его увлечениями: с космосом, компьютерными играми, фотографиями и плакатами из журналов по всем стенам.

Видимо, Дэйви закончил уровень, потому что игровая консоль затихла и он поднял глаза. Не то чтобы на меня, но на экран больше не смотрел. На нем были спортивные штаны, футболка, ноги босые. Никогда не видела его в домашней одежде.

– Мне хотелось бы знать… когда мы с тобой вчера были внизу… что ты имел в виду? – спросила я сбивчиво.

Он ничего не ответил, и я чуть приблизилась к нему:

– Дэйви, прости, но когда ты говорил про то, что Джек спланировал – что ты имел в виду?

Я старалась говорить тихо и быстро, ведь надо только выяснить и тут же уйти.

Как только я назвала имя Джека, Дэйви быстро обернулся ко мне. На долю секунды встретился со мной взглядом. И прошептал:

– Неприятности.

– Нет, Дэйви, нет, никаких неприятностей.

– Неприятности, – прошептал он, потом встал, зажимая уши, и крикнул: – Я не смогу играть, если снова неприятности!

– Нет, я только хотела…

– Неприятности! – взвыл Дэйви, подбежал к игровой консоли и закрыл ее руками.

– Что ты здесь делаешь? – прозвучал у меня за спиной ледяной голос.

Я обернулась, это был Джек.

– Да… просто зашла, – забормотала я.

У Джека в руке был стакан с чем-то оранжевым.

– Тут витамины, тебе от утренней тошноты. – На лице его была ярость. – Что ты здесь делаешь?

Он подошел к Дэйви и присел рядом, стараясь поймать его взгляд.

– Никаких неприятностей, приятель. Совсем. Никаких неприятностей.

Дэйви быстро закивал, будто успокоившись, и сел обратно на кровать. Я медленно попятилась за дверь, дошла до нашей комнаты. Щеки у меня горели.

Джек пришел через несколько минут. Он ничего не сказал, только взмахнул руками, будто спрашивая: «Ну?»

– Извини меня. Я только…

– Так нельзя, – перебил он меня. – Нельзя просто так с ним заговаривать. Входить в его пространство. Он не может… в общем, с ним так нельзя.

– Я знаю, что виновата, – сказала я.

Джек поставил стакан на комод и больше не стал ничего говорить. Я смотрела ему в глаза. Значит, он не слышал. Я медленно выдохнула через нос. Он не знал, про что я спрашивала Дэйви, что выясняла. Я легла на кровать, больше ничего не сказав.

Больше так делать нельзя.

Глава 11

Я прислушивалась к тиканью часов, тихому жужжанию включающегося компьютера. Я закончила письмо, начатое накануне, и положила его на стул моего руководителя. Он этого терпеть не мог, но иначе забывал важные документы; они терялись среди книг, судебных бумаг и писем, загромождающих его стол. В больнице такой неорганизованности не потерпели бы.

– Рейчел! – Он как раз вошел в комнату. Его звали Пол, но он любил, чтобы я называла его мистер Гринт.

Я вздрогнула. Я слушала медицинскую передачу через наушники и почувствовала себя виноватой, хотя еще даже девяти часов не было. Он глянул на меня пренебрежительно, потом взял со стула письмо и прочел.

– Нет-нет, – сказал он, подняв его вверх и подходя ко мне. – Я продиктовал «гипергликемические».

– Да, – ответила я.

– А ты напечатала «гипо». Исправь, пожалуйста.

Я просмотрела письмо: «Истица страдает от повторяющихся гипогликемических эпизодов и должна всегда иметь при себе шоколадку».

Я взглянула на Пола. Он читал что-то в телефоне, нетерпеливо вздыхая, пока его древний компьютер медленно просыпался. Пол никогда его не выключал, потому что запускать приходилось слишком долго. Подергав мышь, он снова громко вздохнул.

Я внимательно посмотрела на письмо. В нем все было правильно. Я встала, чувствуя себя неудобно в туфлях на каблуках, снова села. Но нет, Пол ведь не прав – я снова встала, – надо ему сказать.

– Там «гипо», – я подошла к нему и пыталась найти на его столе место для письма. – «Гипо» – значит «ниже».

– Нет, там «гипер». Ипохондрик, точнее, гипохондрик – человек, слишком озабоченный собственным здоровьем. «Гипо» – слишком.

– «Гипо» означает «ниже», а «хондрия» – это живот. Ипохондрией называется тревожное чувство под ложечкой. «Гипотония» – это пониженное кровяное давление, а «гипер» – как в слове «гиперактивный» – «слишком высокий».

Я попыталась сделать извиняющееся лицо. Нарушила субординацию, не спорю, но хотя бы он не будет ни перед кем, кроме меня, выглядеть идиотом.

– Верно, верно, – заморгал он. Брови у него были черные, чуть подернутые белыми ниточками. – У тебя же медицинское образование, да?

– Да, – ответила я, будто «медицинское образование» может быть итогом всех этих лет: утро, когда в пустом животе плещется желудочный сок, а я еду на самые тяжелые свои экзамены, ночные смены в Престоне, поскольку больница этого города относится к деканату Манчестера, рождения и смерти, веселые разговоры в кухне.

– Медсестрой работала?

Я не стала отвечать: чем меньше скажешь, тем лучше.

Он протянул мне письмо, неподписанное. Я нахмурилась.

– Я здесь неверно назван. Надо писать РП-1. У нас в конторе есть еще один руководящий партнер.

Я подавила желание закатить глаза. Неужто это важно?

– Переделай, пожалуйста, – сказал он сухо и что-то впечатал в свое расписание.

Вечером мы ходили на «Хоппингс» – это большая ярмарка в районе Таун-Мур. В этом году она началась позже обычного – в середине октября, но солнце светило и грело, как будто в осень перенесли летний день.

Детьми мы с Кейт бывали на этой ярмарке каждую осень. Я помню, как однажды мама купила мне сладкой ваты на палочке. Кейт безумно любила яблоки в карамели – одно из ранних ее пристрастий, – и она даже пыталась (с катастрофическими последствиями) сама их делать, когда ей было четырнадцать.

Мы пришли поздно, когда солнце уже садилось и по траве гуляли его оранжевые лучи. Ранний вечер после работы мы вместе провели в ванне – одно из наших любимых мест. Джек читал какой-то полицейский роман, их он поглощал взахлеб. Книга разогрелась в пару, от нее шел запах старой бумаги. Я читала вслух какой-то журнал, и мы смеялись над колонкой советов с неграмотными медицинскими рекомендациями.

– Книга дурацкая, – заметил он. – Дознаватель и следователь не может быть одним и тем же лицом.

Он фыркнул и бросил книгу на пол возле ванны. Следующая его фраза заставила меня посмотреть на него:

– Я это знаю из всех этих судебных репортажей, – быстро добавил он. – «Мелкие кражи в окрестностях Обана».

Меня зацепил темп фразы. Почему-то казалось, что ей предшествовал ворох поспешных панических мыслей.

Я все еще об этом думала, когда на «Хоппингсе» он обернулся ко мне и сказал:

– Рискованно выглядит.

Он показал вверх. Над нами высился ярмарочный аттракцион. На концах металлических спиц висели сиденья, вращаясь вокруг центральной стойки. Вращение замедлялось – они опускались ниже, потом скорость движения увеличивалась – они взлетали, подобно тому, как открывается и закрывается зонтик.

– Наверняка его сперва испытали, – сказала я.

– Гм…

Джек наморщил лоб, разглядывая конструкцию. Сиденья снова начали спуск, и он вздрогнул.

– Никогда не видела, чтобы кто-нибудь попал в больницу из-за ярмарочных аттракционов, – успокоила я его.

– Никогда?

– Никогда.

Наши взгляды встретились, и мы долго смотрели друг на друга, стоя на солнце. Всегда так бывало: губы переставали говорить, но общение продолжалось глазами.

Владелец какого-то киоска протянул нам мяч. Кожа у мужчины была коричневой от долгого пребывания в жарких дальних странах, а возраст его было трудно определить – от двадцати пяти до пятидесяти лет.

Джек, отмахнувшись, обошел его, взял меня за руку и дважды оглянулся через плечо.

– Так что, ты не катаешься на каруселях и не бросаешь мячики по кокосам? – спросила я.

Он, как обычно, ответил уклончиво. Джек вообще был застенчив и мог уйти из магазина, если с ним кто-нибудь заговорит.

Он глянул на поля, на яркую после дождей траву.

– Давай лучше погуляем, – буркнул он. – Вот мое любимое занятие – бродить где-нибудь с тобой.

Он снова взял меня за руку.

Я сделала селфи с ним, Джек состроил жуткую физиономию, выпятив нижнюю губу.

– А еще удивляешься, почему на фотографиях в Фейсбуке ты всегда получаешься с дурацким выражением, – я увеличила фотографию и показала ему.

– Ничего не могу поделать. Как будто лицо становится мордой тролля. Сама посмотри, – он достал телефон и открыл Фейсбук.

Джек был активным пользователем. Любил делать многословные публикации, делился иногда чужими феминистскими статьями, что мне нравилось. Всегда отмечал меня в статьях о парах, о тайнах долгоживущих браков, о скрытой психологии спальных поз. Очень любил выставлять напоказ все про нас, был откровенен, очень гордился.

Джек передал мне телефон и показал на свою фотографию. Я ее уже видела, но не сказала ему об этом. Мне нравилось смотреть его социальные сети, читать все его самые интересные мысли. На снимке он был с двумя другими репортерами «Сити лайтс», которые нормально улыбались, а Джек на фотографии сгорбился и состроил гримасу.

Как только я посмотрела, он забрал телефон у меня из рук.

– Да уж, неудачный кадр. Но ты на меня посмотри. Раздулась, как шар.

У меня даже руки стали толще, как мне казалось, а уж груди – наверняка. Они набирали размер с тревожной скоростью.

– У тебя прекрасный цветущий вид. Не могла бы ты мне дать мастер-класс по улыбке? До появления Уолли?

– Мне твоя улыбка нравится, – ответила я ему. – Ты прекрасен.

На траве перед нами сидели две женщины и складывали башню из деревянных палочек. Небо было синее после заката, и я поежилась, когда теплый ветер погладил мои голые плечи. Может быть, подумала я, глядя вслед девушке в коротеньких джинсовых шортах, это последний теплый день года, а потом – осень и зима. В школе я следила за временами года, всегда знала, когда начинает темнеть и когда день снова увеличивается. Но потом была медшкола и работа младшим врачом, когда дни и ночи менялись местами. Так что сейчас я с трудом вспоминала, какой вообще месяц.

– Мисс, давайте сюда, ведь наверняка попадете! – окликнул меня зазывала, мимо чьего прилавка мы проходили. У него был акцент, средний между ирландским и джордийским: резкое «р», но певучие гласные.

Джек аж подпрыгнул. Может, и не подпрыгнул, но точно вздрогнул.

– Ну уж нет, – засмеялась я, вспоминая игры в нетбол[17] в школе, когда девочки из команды старались не давать мне мяча.

– Ты же даже носки в корзину для белья не можешь закинуть, – сказал Джек, хитро мне улыбнувшись.

– А тут не бросок, а стрельба. Вот смотри.

– А! – Джек остановился и оглядел прилавок. – Ни в коем случае.

Он окинул взглядом стенд, при этом выглядел мужественным первопроходцем в своей рубашке цвета хаки, очках от солнца, сдвинутых на голову.

– Хочу попробовать.

– Ни в коем случае, – повторил он уже жестче.

Тут я на него посмотрела. Лицо его было бледным. «Серая бледность», как мы это называли на работе – очень специфический оттенок.

– Что с тобой? – спросила я, глянув на бисеринки пота над верхней губой, которые он машинально смахнул.

– Да ничего, просто не люблю ружей.

– Человек с тревожностью, который не любит ружей, – засмеялась я. – Вряд ли ты первый такой.

– Вполне возможно.

– А почему ты их не любишь?

Он промедлил на мельчайшую долю мгновения – я заметила только потому, что смотрела пристально.

– Потому что они опасны.

– Но не эти ж «воздушки», – сказала я, он не ответил. – Ты стрелял из ружья когда-нибудь?

Он скромно пожал плечами:

– Ну да, по тарелочкам. Я же аристократ.

– Конечно. Я же забыла, что вы выезжаете пострелять с Мэллори и собаками.

– Мэллори? Кто такой Мэллори?

Он приоткрыл рот, уголки губ поднялись вверх – живая иллюстрация смеющегося человека.

– Общее обозначение аристократа.

– Понятно. У меня было дерево для тренировки в стрельбе. К окончанию университета попадал в него из любой точки сада.

– А теперь боишься.

– Боюсь. Стрельба по дереву – это была ошибка. – Голос его был мрачен, горек и черен, как деготь.

– А почему?

– Она пугала Дэйви.

– Но почему это была ошибка?

Джек промолчал. Он не отводил глаз от прилавка, хотя уже был не так бледен. Я нахмурилась, не могла найти смысла в его словах.

– Что переменилось? – попробовала я снова. – Отчего ты стал таким тревожным?

Джек обнял меня за плечи, его пальцы гладили мою кожу. И тут же по всему телу пошли мурашки, я надеялась, он не заметит.

– Не знаю. Жизнь. Ладно, в общем, выбери другой аттракцион. Что будем пытаться выиграть? Хочешь большую мягкую игрушку и рыбу в мешке? – Он повернулся ко мне.

– Нет, я хочу только тебя, – заявила я в приступе храбрости, ожидая чего-то романтического.

Он же придал лицу выражение, как на фотографии из Фейсбука, наклонился надо мной, жутко скалясь.

– Этого ты хочешь? – спросил Джек, все еще сохраняя гримасу.

– Да.

Мы ушли с ярмарки, не оглядываясь.

В этот вечер, когда я потянулась к пакетику чая, шум чайника заглушил звук телевизора в гостиной, меня испугал резкий хлопок – это Говард проходил через кошачий лаз в двери. Глянув вверх, я увидела отражение своего лица в потемневшем окне кухни.

И до меня дошло – когда я увидела свое бледное лицо и округлившиеся напуганные глаза, – то было такое же выражение, которое появилось у Джека при виде ружей. Это был страх.

Глава 12

Мы сидели у сестры дома, неподалеку от центра города. Кейт объездила весь мир, играя в теннис, и лишь недавно закончила карьеру. Она достигла ранга 608, но он перестал расти – на этом уровне ей уже не удавалось выигрывать. За сезон она откатилась назад в рейтинге, ей было тридцать, и она решила бросить спорт.

– Кто не может играть – тот тренирует, – сухо сказала Кейт в первый вечер после своего возвращения.

В тех случаях, когда у нее появлялась цель, она становилась неистовой. На следующий день после маминых похорон Кейт играла матч – и выиграла. Я часто думала, не чувствовала ли она вину, что во время маминой болезни она столько времени отсутствовала. Но спросить я не решилась.

В кухне был включен телевизор, настроенный на какой-то спортивный канал. Шел открытый чемпионат Валенсии. Кейт смотрела на экран со странным выражением лица. У нее была привычка часами смотреть собственные прошлые матчи – папа их для нее записывал.

Вернувшись домой, Кейт со своим мужем Мезом открыла грибную ферму – предприятие, которое папе казалось невероятно забавным. Мез был убежден, что заработает состояние. Грибы они выращивали в гараже. Маме бы это точно не понравилось – так думали мы с Кейт. Она беспорядок не любила.

Сейчас мы сидели за кухонным столом у Кейт.

– Я тут раздобыл фильм, нового Джеймса Бонда. Который сейчас в кино идет, – отец хитро мне подмигнул через стол.

Он всегда старался на чем-нибудь сэкономить, любил бережливость, говорил, что каждый раз чувствует, будто опять «победил систему». Однажды перед своим отпуском отец подсунул купон в «Макдоналдс» мне под дверь, потому что сам не успевал его использовать.

После смерти мамы это усугубилось. Иногда, входя в старый дом с красной входной дверью в центре Ньюкасла, где все комнаты оставались полны мамиными вещами, я почти ждала, что сейчас ее увижу. Иногда меня охватывал ужас, что мама узнает о моей работе секретарем и о незапланированной беременности. Но в другие моменты я вспоминала, как мы с ней любили вместе смотреть сериал «Истории из роддома», и ощущение потери накатывало вновь. Будто меня похитили и перевезли куда-то в чужое и пустое место.

– Класс, – сказал Джек, и я перехватила его взгляд.

Он терпеть не мог бондиану – называл ее сексистской. «Женщин к концу либо убивают, либо затыкают им рот, – говорил он мне. – Чушь собачья».

Джек болтал ногой, глаза бегали – язык его тела выдавал тревогу. В конце концов, это именно он – бойфренд, который сделал меня беременной. Отец смотрел на него недоуменно и несколько настороженно. Джек на наших сборищах старался себя вести самым лучшим образом. Во всяком случае, так я думала.

– Я его скачал, это незаконно. Экранная копия, – сказал папа, театрально подаваясь вперед. – Он все еще идет в кино.

Отец радовался своей экономии, а мне на миг стало неловко. У Джека дома подавали благородные сыры, десертные вина и чатни домашнего приготовления. А здесь – смотрели нелегально скачанные фильмы и сидели за кухонным столом под флуоресцентной лампой без абажура. Совсем не та атмосфера. Интересно, что думал по этому поводу Джек, и как мы будем воспитывать Уолли, и не придется ли ему ехать в далекую частную школу – учиться среди потомков шотландской аристократии.

– Я надеялся сделать это новой традицией, – заявил папа.

У нас с отцом и Кейт была традиция ходить куда-нибудь и есть пудинг по вторникам. Однажды вечером, когда умерла мама и всем было тяжело, мы сели и решили, что вторник – самый противный день недели и надо с этим что-то делать. В тот первый вторник мы пошли в ресторан и заказали десерт и с тех пор старались эту традицию поддерживать.

Наш папа был человеком привычки, так что всегда искал повод для новых традиций. Давайте начнем смотреть кино по пятницам или делать салат по субботам, а мы закатывали глаза.

– А давай не будем смотреть Бонда, – сказала ему Кейт. – А то мы никогда не разговариваем, а все недавние фильмы я видела.

– Она правда их все видела, – поддержал ее Мез.

Муж Кейт один из самых моих любимых людей. Единственный, кто не доставал меня по поводу всех перемен после смерти матери: что я бросила медицину, порвала с Беном, переехала в собственную квартиру. Он меня не осуждал, и я его за это очень любила. У него было бледное лицо и всегда слегка печальные темные глаза.

– Сыграем в настольную игру? – предложила Кейт. – У нас есть новая.

Я едва подавила улыбку. Кейт – одержимая. В первую очередь, конечно, теннисом, но еще и информационными технологиями, и немножко вязанием, и даже резьбой по дереву. Два месяца подряд занималась йогой по три раза в неделю, а потом как отрезало. Этой осенью у нее появились новый пунктик: настольные игры.

Скоро увлечение сменится и будет бадминтон, карты, а возможно, икебана или велосипед.

– Ты уверена, что готова оконфузиться на глазах Джека Росса? – спросила я сестру, покосившись на Джека.

– Абсолютно уверена.

Она его всегда называла «Джек Росс, журналист», с того первого раза, когда я ей о нем рассказывала.

Когда Кейт доставала игровую доску, у нее на руках звякали золотые браслеты. Сейчас она часто такое носила, то, что не могла себе позволить раньше.

– У нас все еще планируется встреча с твоими родителями в следующие выходные? – спросил отец.

Он поднял стакан, и кубики льда в нем зазвенели. За его спиной стояли весы, он взвешивал свои порции еды. Кейт однажды его назвала «воплощением анального аккуратизма».

Я вся сжалась. Совсем забыла о предложении, которое сделал папа, как только оправился от потрясения и узнал о моей беременности. Но я пыталась его отговорить. Ну, зачем нам встречаться семьями? Хотя, похоже, обе стороны этого хотят. Вежливая фраза «Вы должны приехать в Обан погостить», переданная через Джека, постепенно обрастала определенными планами. Отцу сейчас это было нужно даже больше, чем раньше. Ему стало не хватать общения после смерти мамы, несмотря на то что они друг друга раздражали.

И теперь этим небрежным жестам вежливости придавалось громадное значение, папа их воспринимал как искренние.

Джек покосился на меня:

– Да, уточню еще раз, но, конечно, да. В прошлый раз они об этом говорили. – Голос его был излишне четок и звучал фальшиво.

Накануне первой встречи с моим отцом он спросил меня:

– А что, если я совсем все испорчу?

– Что самое худшее может произойти? – поинтересовалась я.

– Он меня возненавидит, мы станем причиной «раскола в семье», и каждому нужна будет психотерапия, – тут же ответил Джек. Потом посмотрел на меня, извиняясь. – Прости, у меня слишком хорошо получается представлять наихудший исход.

– Это да, – согласилась я.

– Я хочу сказать… ты – она.

– Что значит, что я – она? – Я чувствовала, что не могу сдержать улыбку.

Он посмотрел на меня в упор.

– Я так никогда еще…

– Что?

– Я так люблю тебя. Это просто безумие. – Он поднял руки перед собой. – Понимаю, что говорю как полный кретин, но зато правду.

Я сейчас улыбнулась этому воспоминанию, глядя, как он серьезно кивает папе.

– У них самые разные планы. Экскурсия по городу и еще многое другое.

Он нервно стучал пальцами по столу.

– Так что возьми свои спортивные штаны, – засмеялась Кейт.

Это одна из наших любимых семейных историй – как папа однажды купил туристические штаны, отстегивающиеся у колен, и приобрел только три четверти их. За последней частью ему пришлось возвращаться в магазин, к нашему общему веселью. «Платить они меня не заставили, но пришлось предъявить карту клиента», – заявлял он гордо.

– Хочешь поехать? – предложила я Кейт и со значением посмотрела на нее.

Мы пытались сделать так, чтобы отец не чувствовал себя одиноким родителем, чтобы не проводил слишком много времени один.

– А почему бы нет? Поеду, – согласилась она, раскладывая игру. – Хочу посмотреть, как пройдет у родителей это оригинальное первое свидание.

Я не смогла сдержать смех.

Одна из самых длительных одержимостей Кейт – наблюдать за людьми. «Мир тенниса – рай для популярной психологии», – сказала она однажды.

– Ты как нелюбимая сестра, – заметила Кейт.

– Нелюбимая?

– Ну, знаешь сама. Подобно незаконному случайному ребенку.

Она перевела взгляд на мой живот.

Я знала, что Кейт просто шутит. Мы действительно всем говорили, что это случайно, однако знали, что не так. Я была врачом. Вероятность беременности с одного раза – 2,5 %, а это слишком много, если беременность нежелательна. И все же мы не были ни глупы, ни беспечны. Мы так решили.

Язык Джека касался моего бедра, тогда, в июне, в самый долгий день года. Небо еще розовело, хотя время приближалось к одиннадцати. Ночь была теплой, дыхание Джека – горячим и щекотным. Следовало бы остановиться, и он даже что-то сказал про презервативы, но нас уже несло.

И тогда я сказала фразу, которую всегда буду помнить. Слова, от которых получился Уолли:

– Ребенок от тебя – не самое худшее, что может случиться.

Я так его любила, и ощущение это переполняло меня.

Джек скользнул по мне вверх, посмотрел в глаза:

– Полностью согласен.

Так все и получилось.

Нет, мы не были глупы, но даже если и так, то не в том смысле, в каком думали некоторые.

– Незаконный, да. Мне придется на ней жениться, – сказал Джек, беря меня за руку.

Кейт мне улыбнулась, находясь по другую сторону стола, я видела выражение счастья у нее на лице: в изгибе ее бровей, в сверкнувшей улыбке.

Джек меня любит – это я понимала. Он был так прост в этой любви ко мне.

– Ты бы нашей маме понравился – Отец отсалютовал Джеку стаканом, и я почувствовала, как моя грудь наполняется счастьем.

– Правда, – Кейт снова улыбнулась. Она вытащила карточку игры с вопросом и направила ее на Джека. – Мистер Росс…

– Мы же еще не начали!

Я попыталась выхватить карточку из ее руки.

– Мистер Росс! – повторила она, уворачиваясь. – История, география?

– Желтая карточка, – ответил он. – Желтый мне нравится.

– Какая страна пережила мощное землетрясение в январе 2010 года?

– Ну, это… – Он запнулся.

Я посмотрела на него с удивлением. Сама я мало читала новостей и не смотрела их по телевизору; после работы включала повторы сериала «Друзья». Но это даже я знала. А Джек – журналист. Должен же знать. Не может не знать…

Кейт тоже посмотрела на Джека.

– Даю подсказку. Начинается на «г», кончается на «и»…

Джек смотрел на свои руки. Я оглянулась на Кейт и губами спросила: «Гаити»? Кейт быстро кивнула.

– Провал в памяти? – сочувственно спросила я у Джека.

У меня такое все время случалось на ранней стадии беременности: мне вернули чек, потому что я поставила на нем дату 1995, записала себе дату встречи с менеджером и начисто забыла о теме встречи. Пришлось переспрашивать. Ощущение было – будто с ума схожу. И я отлично понимала людей, с которыми это происходит.

Джек посмотрел на меня. Я ожидала на его лице выражения благодарности, быть может, смущения, но увидела гнев, – он тут же погас, как только мы встретились взглядами, но я была уверена, что видела это.

– Я был… – начал он и резко себя оборвал.

– Ты был?..

– Я не знаю ответа, – сухо произнес он. – Уж простите.

– Это Гаити, – объявила Кейт.

– Я был… – начал он снова.

– Что ты был? – Я обернулась к Джеку.

Он положил руку на стол… нет, хлопнул, ударил ладонью. У отца в стакане качнулся джин-тоник, звякнули льдинки.

– Я… – мне хотелось снять возникшее напряжение, но не могла придумать, что сказать.

– Так где ты был? – спросил Мез, прищурившись.

У него под глазами всегда были темные круги, будто размазанная косметика. Он выглядел как стареющая рок-звезда, а не владелец грибной фермы. И еще Меза отличала принципиальность, но вел он себя слишком задиристо. Всегда делился политическими статьям на Фейсбуке, задирал фанатов, когда смотрел матчи команды «Ньюкасл юнайтед», много раз ввязывался в драки.

Так что, конечно, это Мез надавил, переспрашивая Джека, – никто другой такого не сделал бы. Папа и Кейт опустили глаза от неловкости, папа стал водить пальцем по краю стакана, пока тот не зазвенел.

– Ничего, – ответил Джек. – Ничего.

– Ладно, а грубить не обязательно.

– Верно.

– Гаити, – повторил Мез, подстегнутый мрачной реакцией Джека. – Самая страшная катастрофа года. Погуглил бы.

– Есть много причин, – заметил Джек, – почему человек может чего-то не знать.

– Серьезно, друг, тут незачем в позу становиться.

– А нет никакой позы. – Джек снова хлопнул двумя ладонями по столу.

И несколько секунд все молчали. Тишина была мучительная.

У меня загудел телефон, разрядив атмосферу. Сообщение от Амрита: спрашивает, не могу ли я с ним в ближайшее время поболтать, а то он по мне скучает. Я не ответила. Не моя вина, что каждый раз, когда я вижу его имя, то вспоминаю выражение на лице моего консультанта, иней под ногами, когда я уезжаю из больницы в последний раз. Все ту же мысль, снова и снова: «Что я наделала?»

Джек, не обращая ни на кого внимания, допил лимонад и стал наливать себе новую порцию. Отец следил, как он ходит по кухне. Я пыталась перехватить взгляд отца – извиниться.

Извиниться за все, что было: мамину смерть, что бросила медицину, встречу и расставание с Беном, мою беременность. Весь этот год я вела задушевные беседы с отцом, но слишком много на него повесила и заставила переживать. Он избегал встречаться со мной взглядом.

Мы начали играть всерьез. Напряженность рассеялась, но не до конца – как вечно висящие туманы в Обане.

После игры Мез пошел поливать грибы, и я присоединилась к нему. Мне он всегда нравился – может быть, даже больше, чем Кейт.

Мез и Кейт все еще были влюбленными, смеялись над каждой шуткой друг друга, никогда не подкалывали один другого на людях. Через пару недель после нашего с Беном разрыва мы ходили в китайский ресторан. Пока выбирали между тостом с креветками и уткой по-пекински, Мез наклонился и чмокнул Кейт в плечо. Я просто застыла, таращась на влажный след на коже. Мне было неловко быть свидетельницей такого порыва. В то же время я бесстыдно хотела того, что было у них. И это, в частности, влекло меня к Джеку.

– Ого! – восхитилась я. – Не видела грибов с момента посадки.

Они действительно выглядели очень впечатляюще. Мез выращивал их в гараже, который постоянно расширял.

Освещение было тусклым. Грибы росли в шесть рядов, друг на друге, как многоярусные кровати. Белые шляпки торчали из земли выпученными глазами, ножки – они потемнее – почти не были видны в полумраке. Они росли на использованной кофейной гуще – «утилизация с улучшением», называл это Мез. Потом их продавали как подарки «вырасти сам».

– Мои детки. Жаль, что их обязательно надо все время поливать, чертовски тяжелая работа. Кейт мне говорила, что ты умеешь обращаться со шприцами?

– Я? Да, конечно.

Он мне подал шприц, который я подарила сестре пару лет назад – чтобы добавлять в пирог лимонный сок. Без иглы, но так совсем настоящий. Трубка с черными делениями, синий наконечник.

Я наполнила его водой из-под крана, потом подняла вверх, слегка постучала и нажала на поршень, выгоняя пузырек воздуха.

– Надо же. Прямо как в «На игле», – сказал Мез.

– Нужно вытеснить воздух, – буркнула я. Потом подошла к грибнице и ввела воду в четырех местах вокруг гриба. – Если так делать, то вода в почву лучше проникнет.

Мез смотрел на меня так, как когда-то люди на мои медицинские навыки: я зашивала дыру на пальто идеальным прерывистым швом, потому что накануне точно так накладывала швы на чью-то поврежденную руку. Спрашивала у Кейт, распространяется ли боль в плече и сопровождается ли тошнотой. Осматривала у кого-нибудь на вечеринке родинку, определяя, нет ли неправильности краев. Не пользуясь справочником, называла для мамы точные дозы лекарства.

– Ты прям хипстер, – сказала я, протягивая руку и ощупывая особенно длинный гриб, шляпка которого торчала в проходе. Он был шелковистый и теплый, в помещении пахло грунтом и сыростью.

– Я знаю, – улыбнулся Мез. – Планирую потом начать варить крафтовое пиво.

– И поставить улей в саду?

– Возможно, – он включил красную лампу. – А ты вообще как, в порядке? Решила просто поразвлечься с поливкой?

Он взял металлический бак и пустил в него струйкой воду. Она зажурчала тихо и приятно, будто ручеек.

– Я… – начав говорить, я остановилась и посмотрела на Меза. Он выключил воду, обернулся ко мне. – С Джеком так…

Дальше я не продолжила. Скажи еще слово – и все это станет реальным. Я не могла. Но и не надо было.

– Понимаю, – кивнул Мез, – это видно.

– Я его не знаю. А его ребенок… ведь он уже есть.

– Я рад, что ты про это заговорила. Ты ему доверяешь?

Я поморщилась. Ну, зачем так сразу?

– Не знаю, – ответила я. – А что?

– Я спросил только потому, что у меня доверия к нему нет.

– А… – протянула я, ничего другого не могла сказать.

Слезы, страх и печаль толклись у меня в горле, прорастая и увеличиваясь, как окружающие нас грибы, множились, заполняли пространство. Одри считала, что я неуравновешенная – даже сумасшедшая. Воображаю себе всякое. Но Мез поддерживал мои сомнения. Кто же из них прав? Я думала об этом в полумраке гаража. Одри более разумна, не так легко увлекается.

– И почему же? – спросила я.

Мез ничего не ответил, но едва слышно вздохнул. Подошел ближе и положил холодную руку мне на плечо.

– Почему? – повторила я вопрос.

Не могла удержаться из-за выражения жалости на его лице и этих слов. Тревога сидела где-то у меня внутри, рядом с Уолли. На меня, грохоча, надвигались перемены, и все события этой осени, казалось, произошли в один миг. Роман, беременность. Будто моя жизнь стала немым черно-белым фильмом, который проматывают с удвоенной скоростью.

– Я бы не стал говорить, если бы ты сама не сказала. Но я видел, как он на кого-то орал.

– Да? Когда?

– На той неделе. На мосту Миллениум, он сидел в «Старбаксе» неподалеку. Вылетел оттуда разъяренный.

– А на кого он орал?

– На какого-то мужика.

– Отчего ты его не окликнул?

– Он был далеко от меня. Я его видел через два окна. И на ходу не слишком хорошо его рассмотрел. Но это было очень странно.

– Какого числа это было? Я его спрошу.

– Вот даты не помню, – засмеялся он и сменил тон, за что я ему была благодарна. – На прошлой неделе где-то. Он же сам должен знать? Как часто Джек на кого-нибудь орет?

Дверь гаража приоткрылась, и в свете из коридора мелькнули светлые волосы Кейт.

– У вас все нормально? – спросил она, приоткрывая дверь шире. – Вы уже целый век тут торчите.

– Просвещаю ее насчет Джека, – ответил Мез, отворачиваясь и заливая воду в очередной желоб.

– А! Обо всем произошедшем? – спросила Кейт, показав большим пальцем себе за плечо. На пальце блеснуло кованое серебряное кольцо.

Дверь тихо закрылась, и мы снова оказались в темноте.

– Не знаю, – с трудом ответила я на вопрос Меза.

– Я рассказывал, что видел на мосту, – пояснил он Кейт.

– Я о другом подумала. – Кейт подвинулась ближе и положила руку на плечо мужа.

Я приподняла брови:

– О другом?

– У нас же пунктик, – улыбнулась Кейт. – Что-то есть, но я не знаю, что.

– Пунктик? – переспросила я. – Господи, не допусти, чтобы боевой луч пунктика Кейт нацелился на Джека, прошу тебя! Он не Броуди из сериала «Родина», он не нацелен на разрушение.

– Боевой луч? – переспросила она, хмурясь. Я ее обидела.

– Ну, ты же… ну, сама понимаешь. Когда у тебя что-нибудь становится пунктиком…

Кейт не стала отвечать:

– Посмотри его телефон.

– В смысле?

– Посмотри, что он с ним делает.

– Да ладно…

У меня живот сводило при мысли о конфликте с Джеком. Из-за Уолли. Из-за того, что так критично, так важно, чтобы все мы ладили.

Я вспомнила случай, когда потребовала его телефон.

Он тогда лежал на диване экраном вниз, и Джек мне его передал, отчего сразу наступило облегчение. Но что, если он открыл сообщения Фейсбука специально для меня, чтобы показать мне только их. А настоящего доступа к его телефону у меня никогда не было.

– Только действуй осторожно, – предостерег Мез, – не торопясь. В конце концов, ты же его едва знаешь.

С этим спорить не приходилось.

Затем мы стали смотреть кино.

Я сидела рядом с Джеком, он придвинулся ко мне ближе, наши ноги соприкасались, он обнимал меня за плечи. Джек всегда сидел так рядом со мной. И все время подрагивал коленом. Казалось, от него исходит нервная энергия, но не волной, а мелкими брызгами, пропитывающими все вокруг. В сексистские моменты фильма он вздыхал.

Кино шло уже час, когда загудел его телефон. Он лежал экраном вниз на рыжем диване Кейт. Джек взял его и что-то набрал. Комната была освещена лишь телевизором и телефоном, и поэтому все отвлеклись.

Я чуть повернула голову в его сторону, и Джек тут же наклонил телефон к себе, прикрыл от меня. Едва заметное движение, но очевидное.

Я нахмурилась, и он отложил телефон.

Когда кино кончилось, Джек потянулся, а Кейт включила большой свет.

– Мы, пожалуй, пойдем, – сказала я, глянув на часы.

– Надо отлить, – сказал он мне тихо. – Слишком много лимонада, меня распирает.

Я не смогла сдержать смех.

– Дикарь!

Он сделал два шага от меня, потом остановился, будто наткнулся на порог, на стену, на невидимое силовое поле.

– Кстати, – произнес он деланно-небрежно, оборачиваясь. Я услышала это лишь потому, что ждала его, иначе бы не заметила.

Протянув левую руку, он обернулся, наклонился к подлокотнику дивана, будто бы забыл там что-то ценное. Может, так и было? Взяв телефон, он сунул его в задний карман джинсов и исчез за дверью. Я видела прямоугольный выпирающий контур телефона. Вытащить бы его тихонько…

Когда я подняла глаза, Мез смотрел на меня с другой стороны комнаты, приподняв брови. Выражения глаз его я не видела. Кейт все еще стояла возле выключателя, задумчиво глядя на нас обоих. Друг на друга они не смотрели. Оба смотрели на меня.

Честно говоря, не мысль о его телефоне заставила меня снова забить его имя в поиске. Другие мелочи, незначительная ерунда. Странная встреча в кафе, что он на кого-то наорал. Если есть что-то действительно ужасное, Гугл мне скажет: если эта его вспыльчивость когда-нибудь доводила до серьезной беды.

Конечно, я его уже гуглила, в самом начале, но тогда это был интерес, а не паранойя. Ничего не нашла, но ведь я и не прошлась по всем ссылкам. Может, не достаточно внимательно подошла к делу?

Как только мы вернулись, я пошла в ванную, решительно настроенная так и поступить. Даже не сняла пальто.

И там, прислонившись к его идеально чистой раковине, ввела его имя.

Джек Росс.

Первые результаты были знакомы: спонсорская страница, сообщающая, что в прошлом году он жертвовал в общество борьбы с болезнью Паркинсона, участие в благотворительном забеге. Я улыбнулась: он терпеть не мог бегать. «Какой смысл? – говорил он. – Прибегаешь туда, откуда выбежал». Но в благотворительном забеге участвовал.

Я посмотрела на фотографию. Маленькая, размытая. Человек не был похож на Джека. Я сделала скриншот, потом увеличила фотографию. Что-то было в ней неправильное. Осанка не его. Да, я сейчас гуглила его имя, обсуждала с родными и копалась в его биографии. Но тело Джека я знала лучше всех. Руки он держал не так, всегда стоял, чуть вывернув их тыльной стороной вперед. А человек на фотографии держал руки ровно по швам.

Я покачала головой. Наверное, ошиблась.

Просмотрела остальные ссылки. Статьи и снова статьи. В основном для местных туристических сайтов, одна для «Гардиан». Несколько для «Сити лайтс». Романтическое эссе, как Джек встретил в Ньюкасле меня, ее он мне отправил по почте.

И ничего больше.

Глава 13

Значит, надо добраться до его телефона.

Джулс Оливер в прошлые выходные призналась газете «Телеграф», что иногда проверяет текстовые сообщения Джейми[18]. Я поймала себя на мысли, что уж если эта шикарная, здоровая, одетая в «Боден»[19] женщина иногда опускается до проверки телефона своего мужа, то почему мне нельзя?

Быть может, я считала, что это приемлемо, потому что это всего лишь телефон, кусочек электроники. Не то что лезть в дневник или в ящик с бельем и не в замочную скважину подглядывать.

Возможно, повлияла моя научная жилка, въедливость врача, который любит докапываться – смотреть результаты анализов, биопсий, глубже и глубже, пока не найдет верного ответа.

Или все из-за того, как он обращался с телефоном. Мне не хотелось давать волю инстинкту, но игнорировать его полностью было трудно.

Я смотрела, как Джек вводит пароль, – искоса подглядывала, не поворачивая головы. Это заняло три дня. Узнавала цифры по одной: 6865. Запомнила так же легко, как сохраняла в памяти дозы и взаимодействия лекарств.

Единственный момент, когда я могла добраться до телефона, – ночью. Все остальное время Джек непрерывно держал его при себе: в кармане джинсов, или в руке, или экраном вниз на подлокотнике дивана. Он держал телефон, открывая банки с кормом для Говарда; на подоконнике в ванной, когда брился; клал в карман пальто, запирая двери. А когда готовил еду, телефон был на кухонном столе, несмотря даже на то, что его могло забрызгать жиром от сковородки.

Но ночью телефон оставался без внимания. Стоял на зарядке без присмотра.

Это было просто. У нас одинаковые айфоны, так что, когда я отсоединила телефон от зарядки, мой палец уже лежал на кнопке выключения, чтобы экран не засветился. Я решила унести телефон с собой в ванную, хотя был риск, что Джек проснется и не найдет телефона. Скажу, что мне стало нехорошо, сошлюсь на Уолли.

Телефон был у меня в руках, и я стояла, прислонившись к раковине. Дверь была заперта. Я провела по экрану пальцем, ввела пароль и стала читать.

ДОКУМЕНТ 3

Текстовые сообщения.

Марша: Привет, Джек! Хочу сообщить, что чек тебе (наконец-то!) отправили. Жутко извиняюсь!

Джек: Ничего страшного, большое спасибо. Чек на НДС тоже отправили?

Марси: Прости, нет. Сделаю прямо сейчас.

Мама: У Дэйви температура.

Джек: Только этого не хватало!

Мама: Ну да. Но вроде бы он ничего.

Джек: Отлично.

Ветеринарная клиника «Белый крест»: Говард Росс. Подошел срок вакцинации.

Майк: Играем в субботу, или ты занят, Джей-Ди?

Джек: Готов. Я в стартовом составе? Или в запасных из-за возраста и здоровья?

Майк: Надо посмотреть на твои результаты. Собрание решит, и я тебе сообщу.

Джек: Ха! Ну, спасибо.

Гэвин Келли: Привет! Можешь приехать ко мне в офис на следующей неделе?

Джек: Да. А зачем?

Гэвин: Есть что обсудить. Нужно защитить твою позицию.

Джек: Ты все еще в Лорне?

Гэвин: Ага, там же. В субботу после обеда?

Джек: Да, наверное, смогу выбраться. 5?

Гэвин: Тогда и увидимся. Мои наилучшие.

Джек: Слегка опаздываю.

Я вышла из сообщений и открыла браузер. Погуглила Лорн – городок рядом с Обаном. Погуглила Гэвина – юрист.

Сообщения получены чуть раньше выходных, которые мы провели вместе. Встречался ли он в тот день с Гэвином? Я вспомнила тот день – ходила в магазин для мам и малышей. «Приезжай после 19.00» – так тогда сказал Джек. Вот почему он не пригласил меня на саму игру. А может, поэтому мы там вообще оказались. Он даже не играл в регби, только сделал вид.

Перед вечеринкой в клубе Джек встречался с юристом. Теперь это очевидно. А потом… я сглотнула, мне стало нехорошо от этого двуличия, когда я вспомнила мокрые волосы и мятный запах, – он принял душ, чтобы выглядело, будто он играл, хотя даже не выходил на поле.

И конечно, Джулс-черт-ее-побери-Оливер не сказала, что главная проблема в просмотре чужих сообщений вот какая: если ты не найдешь чего-то без сомнения уличающего, то ничего у тебя нет. Тебе не с чем выступить открыто, а руки у тебя нечисты.

Глава 14

Мы сидели в «Старбаксе», Одри подвинула мне чашку. Молочная жидкость плеснула через край.

– «Осенний кофе», как сказал бариста, – Одри закатила глаза. – Дождь и лужи.

Мы обе пили тыквенный латте с пряностями. Автоматические двери, будто обладая собственным разумом, открывались и закрывались, когда мимо них проходили ничего не замечавшие пешеходы. На улице шел дождь, в новостях обещали много дождей этой осенью. Рекордное количество осадков.

– Как прошел день рождения Серебристой Спины? – спросила Одри.

– Мучительно, – ответила я, скривившись. – Постоянная демонстрация доминантности.

– Боже мой, – она посмотрела на меня, как умеют лучшие подруги, приглашая к разговору.

Я ей рассказала все. Она слушала, глядя на меня внимательно – у нее были глаза юриста: анализирующие, иногда задумчивые. Я выкладывала информацию, будто строила карточный домик своих подозрений.

– Я уверена, что почти все, о чем ты рассказала – стечение обстоятельств, – сказала она с уверенной улыбкой. – Его привычка таскать везде телефон. С юристом, скорее всего, виделся насчет возврата налогов; с кем-то в городе поругался – да может, его просто толкнули. Ничего это не значит. Ведь так?

Одри крутила кольцо на большом пальце. Она, в отличие от меня, любила моду.

– Вот не знаю. Я…

У меня не получалось найти правильные слова. Факты говорили, что он ни в чем не виновен, ничего против него нет, стечение обстоятельств. И мне следует в это поверить и игнорировать ложную интуицию – она меня уже доводила до беды. При отсутствии твердых фактов обращаешь внимание совсем на другое: не на само письмо, а на выражение лица Джека, как он сделал долгий вздох; не в странном прозвище, всплывшем в регби-клубе, а в реакции на это прозвище.

Да, нелогична эта интуиция, но игнорировать ее трудно. Когда-то она была для меня важной – подкрепленная результатами анализов, спасала жизни больных. И они никогда друг другу не противоречили – инстинкт и наука.

Пока не тот случай с Беном и работой. Инстинкт не сработал, я на него больше не могла полагаться. Как алкоголик, который знает, что, как бы ему ни хотелось, даже одного стаканчика нельзя ни за что. Вот и я сейчас должна изо всех сил игнорировать собственные мысли.

Мой рассказ дошел до конкретного примера:

– Письмо, которое я увидела. Там говорилось про «Зверское преступление Дугласа», но его не существует. Никаких следов. А в сообщении формулировка была такая, будто это о Джеке. Там говорилось «прости», там говорилось «твоя история».

– Ну да, его история – если история его друга. И не обо всех нападениях всегда сообщают.

– О зверских сообщают.

Одри пожала плечами, помешивая кофе деревянной палочкой.

– Газеты что попало обзывают зверством.

Я выпрямилась. Это было в точку. Одри права, такие заголовки мелькают каждый божий день, а я веду себя смешно. Наивно.

– И разве он не был судебным репортером? Может, не сообщил о своем приятеле?

– Да, может быть… – Я замолчала. Может быть, я с ума сошла, и все это совершенно безосновательно. – Как-то утром он меня разбудил и заставил отвезти его за милю от дома. За полмили. – Вот же, думала я, факты. Вот они. – Джек делал вид, что все это очень срочно, чтобы вытащить меня из дома. Вел себя так, будто опаздывает. Но я думаю, что он не опаздывал.

– Ага. Значит, вы были оба у него дома?

– Да.

– И ты думаешь, он не хотел, чтобы ты оставалась там одна?

Я отодвинулась от стола. Я не знала и совершенно растерялась.

– Думаешь? – спросила я. – У него была деловая встреча, но он на нее не опаздывал. Сказал, что торопится, чтобы я вышла из дома, хотел убедиться, что я не осталась его ждать.

– Может, и так, – кивнула она. – Но я хотела сказать, что это нормально. Мы с Амритом уже сто лет не оставались по одному в доме другого. Год, наверное. Я все еще писаю при закрытой двери.

Я улыбнулась:

– Надеюсь, я всегда буду закрывать дверь.

Тут она совсем развалила мой карточный домик.

– Все это ерунда, правда ведь? То, что он боится оружия и эта сумасшедшая тетка в Обане. Телефон берет с собой в туалет – ну, так может, он там в шарики играет. Письмо от приятеля. Что на самом деле не так? Что-то действительно серьезное случилось или нет?

– Типа чего? – спросила я.

Но ведь она не видела ту непонятную ярость, что пронеслась по его лицу свирепой летней бурей. Не была свидетелем паники в его глазах, когда он играл с нами в настолку и не знал, – что вообще необъяснимо, – о страшной катастрофе, случившейся несколько лет назад. Одри не могла видеть, как побелели его губы, когда он читал письмо с извинениями за напоминания.

– Да, тот еще год у тебя выдался…

– О чем ты? – хотя я точно знала, о чем она.

– Мама, потом Бен, потеря работы… новый роман. И ребенок.

Я быстро кивнула, сморгнула слезы, стараясь не обижаться. Через все это Одри прошла вместе со мной, очень переживала за маму и поддерживала меня, когда я бросила Бена. Она знала обо всем. Одри было известно, что иногда мама заставляла меня чувствовать собственную ничтожность, когда говорила, что родственники спрашивают, отчего я до сих пор не замужем.

Одри знала, что я звонила только из чувства долга, что ездила навестить отца, когда точно знала, что мама не дома. Но именно Одри держала меня за руку на похоронах, и крепче, чем Бен. Потому что она тоже понимала, что такое утрата.

Одри была вторым человеком, кому я рассказала о своей беременности. Мы встретились, чтобы погулять вдоль реки, и я ей рассказала. И она не была ни удивлена, ни встревожена, не видела ничего плохого в случившемся. Какая я ей благодарна за такую реакцию. Солнце припекало, мы шли между семьями с детьми, мимо людей с рожками мороженого. Она мне сказала, чтобы я не вздумала такое есть, от мороженого часто бывают пищевые отравления. Я засмеялась.

– Из меня плохая выйдет мать, – заявила я тогда ни с того ни с сего. – Вряд ли у меня была хорошая ролевая модель.

Она только отмахнулась и лизнула мороженое. Мне нравится, что Одри небрежно относилась к худшим моим страхам, будто это мелочь, несущественные капризы.

– Не делать чего-то все же страшнее, чем делать, – заметила она.

Я обдумала ее слова, вспоминая женщин, которых видела на занятиях по акушерству и гинекологии. Ни одна из них не говорила, что жалеет о рожденных детях, но много было жалоб, что они так и не попытались или что слишком долго тянули. Это печальная сторона жизни женщины.

– Можно ждать, пока все будет идеально, а можно просто взять и сделать. Вроде бы сейчас самое время, ну, или почти. Тебе не шестнадцать, ты любишь Джека. Остальное додумай сама.

– Да, – согласилась я. – Это правда.

Рисковать всем этим я не хотела. Я видела в клиниках таких женщин «с пустыми руками». Тело – удивительный биологический механизм, рождение детей еще удивительнее – самая загадочная область медицины, другим не сравняться.

Сейчас мне дан шанс, и я им воспользуюсь.

Но… вот тот мальчик. Мы о нем не говорили, хотя я хотела бы. Спросить Одри, что она думает, считает ли, что мне больше нельзя доверять. Но меня что-то остановило. И я не смогла спросить.

– После всего, что было, – говорила она, – ты, быть может… ну, не знаю. Потеряла уверенность в себе.

– Уверенность в себе? – Я вздрогнула, понимая, о чем она говорит.

Когда-то мы всюду бывали вместе – я с Беном и Одри с Амритом. Например, однажды на Пасху мы жили в доме-фургоне в Уэльсе и заполночь играли в настолку «Карты против человечества». Потом я бросила медицину, стала подозрительна и невыносима, и Одри пыталась меня уговорить не ссориться с Беном, но у нее не получалось. Бен ушел от меня, а я почти сразу встретила Джека, и все. Все переменилось.

– Ты думаешь, я снова схожу с ума? – спросила я ровным голосом.

– Нет… в общем, нет. А ты сама себя чувствуешь как – здравомыслящей?

– Да.

– Слушай, ну это же нормально. В отпуске, например, как когда на Бали ездили, у меня совсем крышу сносит.

– Правда?

– Да, потому что я не… ну, не знаю. Наверное, не работаю над делами, но у меня в мозгу уже образовались все эти привычки докапываться до правды. Не даю работы мозгу, поэтому и возникают тревоги, глупости всякие. Но я возвращаюсь и обнаруживаю, что, конечно, дом не сгорел.

– Хм.

– А потом я иду на работу, и все становится нормально. Может, ты просто…

– Недостаточно стимулирована?

– Ага. Может, тебе в жизни нужна медицина. Чтобы быть собой. Потому что ты находишь удовлетворение в исследованиях, в решении задач. А может, осознание, что твоя мама не была такой, как она говорила, – это могло только все усилить – твое стремление докапываться до сути.

– Так получается, это я без медицины схожу с ума?

– Нет! Я только хотела сказать, что для твоего мозга непривычно работать на холостом ходу. У тебя был тяжелый год. А сейчас радуйся, что у тебя есть Джек.

Она наклонилась, дотронулась до моей руки. Мне были приятны ее сочувствие и ее прикосновение.

Может быть, Одри и права. Когда я оставила медицину, меня так стало заносить, что бойфренд сбежал. Возможно, это начинается снова, а я слишком путалась, чтобы это понять.

Наверно, виновато огромное горе. Мама умерла всего год назад. Вероятно, мне стоит сходить к специалисту.

– Ты думаешь, это из-за мамы? – спросила я.

Она пожала плечами:

– Может быть. Это большое горе.

– Не ощущается оно таким. Не знаю, но… я по ней скучаю не настолько сильно, как надо бы, – призналась я в том, в чем могла признаться только Одри.

– Да это нормально, Рейч, на самом-то деле. Иногда… с ней было трудно. Она тебя заставляла чувствовать себя незначительной. Но не вываливай это на Джека.

– Так что, мне его не спрашивать?

– Спрашивать о чем?

– Ну, выложить все факты, – я представляла себе, что это история болезни. Нет конкретных результатов анализов, подтверждающих снимков УЗИ, гистологии, но все остальное есть: уплотнение, сероватая бледность, анемия, предсмертные хрипы.

Нет, Рейчел, сказала я себе, ничего этого нет.

– Ни в коем случае, – ответила Одри своим серьезным адвокатским тоном. – Это было бы безумие.

– Да? Вот нутром чую…

Моя рука опустилась к животу, и я почувствовала складку жира. К моему смущению, сразу подкатили слезы.

– Ой, нет, – простонала Одри, углядев выражение на моем лице.

Я подняла глаза. На лице Одри озабоченный вид сменился задумчивым, и она надолго замолчала.

– Послушай, Рейч, – наконец сказала она. – Можно сделать кое-что еще.

– Мм?..

Двери открылись, и потянуло холодом, Одри плотнее запахнула пальто.

– Если за ним что-то тянется криминальное, всегда найдутся способы выяснить, и для этого ничего особенного не требуется. Никто никогда не узнает.

– Что за способы?

– Если за ним вообще что-то числится, то есть способы узнать. Только недавно принят «закон Клэр»[20], – ее голос стал вкрадчивым.

Я нахмурилась. Что-то я про это видела: убийство, родители жертвы устроили кампанию. Убийство, домашнее насилие, «дно» общества. Не мой старбаксовый мир среднего класса.

– Это как погуглить его, – продолжала Одри. – То есть сделать так, чтобы полиция поискала его по своей базе. Ты просто звонишь и делаешь запрос. А тебе придет ответ, есть ли за ним преступления. Никто даже знать не будет. – Она пожала плечами. – Но решать тебе.

– А что бы сделала ты? – Решимость меня покинула. Фактов же нет, совсем. А вот предложение Одри делало это уже серьезным делом. – Кажется… не знаю… Может, это слишком…

Одри протянула ко мне руки, ее обручальное кольцо блеснуло на свету. На свадьбе я изображала ее «шафера». Моя речь была полна наших общих шуточек, непонятных остальным, а Одри рыдала от смеха.

– Через двадцать лет все так будут делать, – сказала она. – А что такого?

Я посмотрела на нее. Вероятно, ей не слишком хотелось весь вечер четверга сидеть в «Старбаксе» из-за моих предчувствий и предоставлять мне юридическую помощь. Ее слегка раздраженный, нетерпеливый вид напомнил мне Джека в доме у Кейт. Только у нее раздражение было в десять раз меньше чем у него, в тысячу раз.

Я помешала латте палочкой и наблюдала, как напиток темнеет. Может быть, мне вообще никогда не станет известно, значат ли эти мелочи что-нибудь. А я должна знать.

Я снова посмотрела на подругу:

– Так и сделаю.

Придя домой, я сразу поискала информацию о «законе Клэр» и подала запрос.

И тут же почистила историю поиска в браузере.

Глава 15

Это было в уик-энд, когда наши семьи знакомились. Мы поехали в пятницу. Папа и Кейт должны были приехать на следующий день и остаться до вторника, чтобы съездить на север.

За первую часть дороги я не сказала практически ни слова. Джек сидел с холодным видом, скрестив руки на груди. Не помню у него привычки к такой позе. Автомобильные поездки в Обан всегда занимают много времени. В замкнутом пространстве машины время тянулось вяло и медленно, в голове не было никаких мыслей.

После пары часов молчания я в сотый раз вспомнила рассказ Меза, как Джек на кого-то орал, и решила прояснить этот вопрос.

– Мез кое-что про тебя сказал, – начала я.

– Вот как?

– Да, когда мы грибы поливали.

– И чего? – Джек крутил радио, пытаясь найти новую станцию вместо потерянного сигнала. – Будем в итоге слушать прогноз погоды, – буркнул он.

– Сказал, что видел, как ты орал на кого-то.

Джек посмотрел на меня почти с веселым удивлением:

– Орал?

– Да. Он видел тебя в центре города, и ты на кого-то орал.

– Я? – Веселое удивление сменилось откровенной улыбкой до ушей. – Не знаю, случалось ли мне вообще за всю жизнь на кого-нибудь орать.

– Никогда?

– Тебя беспокоит, что я терроризирую население? Может, это было, когда не работал Твиттер, и я сошел с ума.

– Не надо шутить. Он же тебя на самом деле видел.

– Когда это было?

– Две-три недели назад.

– Честно, не представляю… что я вообще делал на позапрошлой неделе? – Джек задумался. – У меня была срочная работа, я практически в город не выходил.

Я тоже вспомнила. Он жил на тостах и кофе, в постоянном стрекоте клавиатуры.

– Не выходил, – согласилась я.

– Орал… – повторил Джек.

Я вспомнила Бена, как начала его обвинять. Это было сразу после мамы, после того, как бросила медицину. Он сперва фыркал, отмахивался презрительно. Совсем не так, как Джек. Не воспринимал всерьез. А Джек воспринял.

Но это же не значит, что Джек врет, подумала я, глядя на него. Он тоже меня рассматривал, поглядывая искоса.

Я подумала о поданной вчера заявке по «закону Клэр». Рано еще надеяться, что ее уже рассмотрели.

Лил октябрьский дождь. Когда мы выезжали, ветровое стекло было засыпано листьями. Но потом остался один, безжалостно мотаемый туда-сюда, едва не улизнувший из-под дворника, но снова прилипший к стеклу. В конце концов, он порвался пополам, и одна половина улетела, дрожа на ветру.

Было субботнее утро, ясный и солнечный осенний день, и это было странно.

Мы лежали в постели, «закон Клэр» был забыт.

– Знаешь, о чем я первым делом утром думаю? – спросил он.

– О чем?

Сама я размышляла о том, что субботнее утро – возможно лучший момент целой недели.

– Я думаю: «О чем сегодня надо побеспокоиться?» – ответил Джек.

– Это твоя первая мысль?

– Ага. И как только что-нибудь придумаю, я снова доволен.

– Это ненормально. И даже грустно почему-то, – заметила я, хотя сердце у меня пело. – Мне не хотелось, чтобы ты всегда был встревожен. Хотя и люблю узнавать про тебя такие мелочи.

Он посмотрел на стенные часы:

– Ой, скоро все приедут. И решат, что мы разгильдяи.

– Мы и есть разгильдяи.

– Это у нас семейное. Потому-то я всегда опаздываю.

– Да уж.

Мне приходилось много раз ему угрожать, что уеду без него, когда я уже сидела в машине с включенным двигателем, а он все еще собирался.

– Я об этом читал. Опаздывающие забывают учесть время, которое проходит между основными задачами. И потому мы думаем, что выйти из дому или пройти от станции до кафе – это ноль минут.

– Я про это уже читала в твоем Твиттере.

– Следишь за мной? – Джек попытался приподнять бровь, но не смог удержаться от смеха. – Не умею флиртовать. Я грубиян.

Конечно, сейчас, в постели, мои подозрения были за тысячи миль отсюда. Родителей Джека не было дома – они ушли за покупками: сыр, конфеты, вино. Мы могли бы пойти вместе, но Джек хотел оказаться в доме раньше их. Он всегда стремился получить как можно больше свободного времени в Обане.

В конце концов, Джек встал и пошел в душ, а я еще несколько минут лежала в теплой постели, слушая его. Он мылся молча, никогда не пел – слишком стеснялся.

Я встала, ежась от холода, и пошла делать кофе. Усталость окутывала меня туманом, я опять недостаточно спала. Может быть, беременность готовила меня к материнству. Я радовалась при мысли, как буду держать сонного новорожденного. Нашего.

– Извини, взяла твой халат, – сообщила я в дверь ванной, откуда доносился запах мяты, как из парилки.

– Наверняка тебе он идет больше, – откликнулся Джек. – Когда они приедут?

– Через час или раньше.

Хотя я была довольна, но о предстоящей встрече думать не хотелось, и напоминание вызвало нервную дрожь. Как будто в животе клубок змей. И эти змеи в лучшем случае просто тянули меня вниз, а в худшем – проснулись, задергались, переплетаясь, и вызывали тошноту. Трудно сказать, что именно вызвало их к жизни. Может быть, предвосхищение семейной встречи, неловкая натянутость, постоянное напряжение, поддержание разговора, идеальное дипломатическое поведение, никто себе не может позволить даже легкого подшучивания. Вероятно, все это из-за различия наших семей. Возможно, я боялась, что папа начнет громко рассуждать про последнюю акцию в супермаркете, пока отец Джека будет переливать в графин дорогой виски. Трудно сказать.

Я пошла в ванную и смотрела, как Джек намыливает руки.

– Меня ночью Моцарт разбудил, – сказал он. – Пришел и голову положил мне на грудь. Я подумал, что у меня инфаркт.

Я засмеялась, закрыла за собой дверь ванной и спустилась вниз.

Время было самое подходящее. Спускаясь на последнюю ступень, услышала, как стукнул почтовый ящик. Дэйви был у себя в комнате. Я была одна.

За секунду я оказалась у входной двери, ощутив босыми ногами колючий коврик, и забрала почту. Руки замерли прежде, чем мозг осознал, что не так.

В адресе жирным шрифтом: «Дж. Дуглас».

Меня будто током дернуло: Дуглас, Дуглас, Дуглас.

Глава 16

Год назад

– Могу начать со слова из семи букв, – сказал мальчик.

Моя смена закончилась час назад.

– Серьезно? У меня четыре «А».

Он начал выкладывать фишки «Эрудита». Процесс этот был медленным – подставка стояла у него на груди, провода мешались.

CARPETS[21] – выложил он через звезду в середине и закашлялся.

Мальчик проходил последний курс химиотерапии. Мы считали, что лечение дает хорошие результаты.

Я выложила свои буквы AGA[22], приставив их сверху к букве S в CARPETS.

– Шикарно, – усмехнулся он. – Печи или армейские генералы?

– Генералы.

Улыбка была ему к лицу. Под глазами у него виднелись отчетливые пятна винного цвета. Они исчезали, когда он улыбался, и мальчик становился больше похож на себя прежнего: владеющего методами деления многозначных чисел, любящего футбольные карточки, а еще – с нетерпением ожидающий пятницы, когда мама вечером приносила ему жареную курицу – к большому неодобрению сестер. Но он, ведущий войну со смертью, уже переменился, хотя это было только начало его лечения.

Он хорошо знал свои недостатки и сильные стороны. Иногда бывал ироничен. Рассуждал, какая музыка ему интересна, какие хорошие книжки ему стоило бы прочесть. Мальчик снова улыбнулся – на опухших от гормонов щеках появились непривычные ямочки, – потом дописал мое AGAS до AGASTACHE. И уронил руки вдоль тела, измотанный трудной работой: брать буквы и выкладывать их на лежащую у него на животе доску.

– Очков немного, но слово мне все равно нравится, – сказал он.

– Ух ты, боже мой! Придется мне сдаваться. Если это входит в мои обязанности врача, то я не справилась.

– Просто я очень, очень талантливый.

Он шутил, но был, в общем, в этом уверен. И о своих умениях говорил как о данности: хорошо справляюсь с математикой, и плохо – с раком.

– А что такое «агастейч»? Только не говори, что это медицинский термин.

– Произносится «агастахе». Нет, не медицинский, это цветок.

– Слишком много знаешь: физика, математика, латинские названия цветов.

– Это греческое.

– Вообще-то по правилам иностранные слова не разрешаются.

– Не надо меня штрафовать за то, что я умный.

Я засмеялась, и он тоже, но его смех перешел в судорожный кашель.

– Давно ты так кашляешь? – спросила я.

– Несколько дней, ничего серьезного. У мамы была простуда.

– Ну ладно.

– А где вы живете? – ему было любопытно.

Этот интерес был мне хорошо знаком. Я часто задумывалась о своих лекторах и консультантах. «Кто они?» – думала я про себя, смотрела, как они, уходя, проверяют телефоны и садятся в машины, где на зеркале болтаются освежители воздуха сумасшедших расцветок.

– Недалеко, – ответила я, – минут десять езды.

– Вы всегда хотели быть врачом?

Я посмотрела на него:

– А что, ты тоже хочешь?

– Да нет… просто медицина, она… не знаю.

– Какая?

– Слаборазвитая, что ли. Хирург, который мне ногу отрезал, делал это чуть ли не банальной садовой пилой.

Да, пожалуй, справедливая оценка. В медицине часто важнее случайность, а не точная наука. Иногда лекарства действуют там, где мы этого не ожидали, и остается только пожать плечами.

Я посмотрела на кровать. Одеяло свалилось, обнажив культю, как неожиданно показывается из-под воды утес в море. Там должно быть еще тело, но ничего не было. Я надеялась, что мне это всегда будет странно и волнительно, что это будет меня расстраивать, даже когда его – моего первого трудного пациента – уже выпишут из больницы.

– Да, – согласилась я. – Медицина на самом деле не наука, а искусство.

– Твои родители врачи?

– Упаси бог! – Я засмеялась, представив себе отца в больничной среде. – Папа айтишник, а мама… – начала я, не успев подумать, и тут же об этом пожалела. В окно светили фонари парковки, раздражая глаза, и я подошла закрыть шторы.

Мальчик поелозил в кровати, глядя на меня.

– А мама?

– Умерла от рака, – быстро ответила я. – Вот только.

Меня даже смутило, как недавно это было – всего месяц назад. Он мог бы спросить, почему я тогда работаю. Но жизнь продолжается, хотя на душе тяжело, даже когда я каждый вечер заезжаю к отцу.

– Чертов рак, – сказал он тихо с интонацией взрослого. – Всюду он.

– Знаю. Знаю.

Он поднял руку почесать облысевшую голову и выглядел так похоже на маму перед смертью – слишком худой, совершенно лысый. Мне пришлось отвернуться.

– Это, наверное, трудно? Лечить раковых больных?

Я моргнула. Не помню, чтобы кто-нибудь такое спрашивал. Видимо, у взрослых есть запретные темы, которых у него не было.

– Да, – почти шепотом сказала я. – Но это все равно хорошее дело.

Я поежилась, несколько смутившись. В тесной палате было полутемно.

Он слегка улыбнулся и сменил тему.

– Рейч, хотите посмотреть на крутую штуку?

Он задрал свою черную футболку. Под ней оказалась вытатуированная на ребрах футбольная карточка. «Ньюкасл юнайтед».

– За Город! – засмеялся он.

Я встала, наклонилась ближе.

– Когда ты это сделал? – удивилась я.

– На прошлой неделе. Решил отметить середину пути.

Схема его химиотерапии была долгой. Дольше, чем у всех моих прежних пациентов.

– И мама тебе разрешила? – Я была в ужасе. Последствия татуировки у человека с ослабленным иммунитетом могут быть самые худшие. – Ты же целую вечность не сможешь кровь сдавать.

Я поймала себя на том, что делаю ему выговор, и заставила себя остановиться – я ему не родитель.

– Ну конечно, она не знает, – он усмехнулся и опустил футболку, закрыв татуировку.

Я не могла избавиться от стандартных мыслей: как это будет выглядеть в его шестьдесят, когда интерес к футбольным карточкам пройдет. Что, если он захочет вообще забыть, что у него был рак?

– Не говорите ей, прошу вас, – добавил он быстро.

Я размышляла, скажется ли это на лечении. Скорее всего, нет.

– Хорошо, – сказала я. Сохраню его тайну.

Я снова наклонилась к нему, он опять задрал футболку. Вроде бы воспаления не было. Я посмотрела ему в глаза, почему-то выражение моего лица вызвало у него смех, который закончился приступом кашля. Что-то меня насторожило. Слишком хорошо откашливался, очень много мокроты.

– Погоди, – попросила я, снимая с шеи стетоскоп и прикладывая к его груди. – Дыши.

Он все еще кашлял, пытаясь совладать с дыханием. Звук этого кашля мне не нравился.

– Что это? – спросила я у Бена, как только он вернулся домой.

Передо мной на столе лежала старая «нокиа».

Бен был в пабе, куда он неизменно ходил каждый четверг с друзьями-айтишниками. Он посмотрел на телефон, и на лице у него отразилось недоумение.

– Мой старый телефон, – ответил Бен, удивленный, будто ему показали фокус.

– Он завалился за спинку дивана.

– И что?

– Почему он там был? Это второй телефон?

Лицо у него стало озадаченным, потом сердитым. Между бровями появилась складка.

– Нет, ничего подобного. А что?

– У тебя есть второй телефон.

– Я достал этот телефон, чтобы найти старые пароли, которые в него записывал.

Я уставилась на телефон, включила его, но он был заблокирован кодом.

– Можешь мне показать? – попросила я.

– Зачем?

Вид у Бена стал такой страдающий, будто я ему причинила физическую боль. Вот тут мои подозрения исчезли. Сразу было видно, что он не врет. И зачем я спросила?

– Прости меня.

– Ты думаешь, что я тебе изменяю?

– Прости.

– Это из-за…

Он глянул через плечо, будто на что-то показывая.

Я сразу поняла, о чем он – мама. Отец нашел электронные письма всего пару недель назад. И не только письма, еще и сообщения в телефоне. Мерзкие сообщения, которые мама посылала их общему другу. Она этой грязью нас всех предала.

– Нет. Просто увидела телефон и подумала… всякое.

Но я поняла, что в его словах был смысл. Поспешные выводы – это на меня не похоже. Обычно я рассматривала все обстоятельства. Что же со мной творилось?

– Рейч, может, тебе стоит с кем-то поговорить? Насчет мамы. Это же было так внезапно…

– Не надо психоанализа, – попросила я. – Пожалуйста.

Глава 17

Сейчас

Я обернулась на лестницу, прислушалась. Уловила звук выключаемого душа. Он сейчас оденется, у меня минута. Я должна посмотреть письмо – необъяснимое письмо Дугласу. Я обязана во всем этом разобраться и не останавливаться, продолжать движение, как марафонец.

Разорвав конверт, я вытащила письмо.

Совершить это преступное действие оказалось просто, как купить пинту молока.

ДОКУМЕНТ 4

www.scottishreview.co.uk

Дж. Дуглас

«Пайн-Нидлз»

Калланах-Роуд

Обан

PA34 4PG

Уважаемый м-р Дуглас!

Конкурс романов

Хотим сообщить Вам о нашем литературном конкурсе романов, начинающемся в январе следующего года. Поскольку Вы были автором «Скоттиш ревью», мы хотим, чтобы Вы узнали первым. Конкурс будут судить лучшие литературные агенты, приз – 500 фунтов стерлингов. Объем романа от 50 000 до 100 000 слов, последний срок подачи работ – 31 марта.

С нетерпением ждем Вашего участия! Более подробную информацию можно найти на нашем сайте (адрес в начале письма).

Скоттиш ревью

Я провела пальцем по строкам. По имени адресата. Может быть, это не для него? Старое письмо, для прежнего жильца. Но… Дуглас. Писатель.

Я читала и перечитывала, думая, что пропустила что-то. Конечно, мне была известна фамилия моего бойфренда – фамилия, которая будет у Уолли.

В Фейсбуке он был Джек Росс, в Твиттере – @jrosswriter. Он даже шутил, что однажды его спутали с Джонатаном Россом[23] и нахамили. Фамилия его родителей была Росс: вся прочая почта была адресована мистеру и миссис Росс. Брат Дэйви был Дэйви Росс. «Чего же ты так уперлась? – сказала я сама себе. – Возьми себя в руки».

Эти несвязные мысли о фамилии моего бойфренда кружились словно стервятники над трупом: пикировали, отхватывая куски. Появилась другая мысль – Джек получает странные письма про Дугласа и сам, похоже, иногда называет себя Дугласом.

Я вложила письмо в конверт, нашла в кухонном ящике клейкую ленту и запечатала его. Положила всю почту обратно на коврик. И потом остановилась в коридоре, ожидая шагов Джека на лестнице.

Услышав их, я сразу стала действовать. Я помнила этот прилив адреналина, когда гипоталамус велит надпочечникам включиться, и помнила, как он полезен. Я не стала размышлять о находке и переживать на эту тему. Мне хотелось все исправить, как врачу, спешащему с каталкой на помощь пациенту.

Я решительно вышла в холл.

– Там почта, – бросила я через плечо, пока он спускался. Сумела произнести это с улыбкой, хотя и застывшей.

Джек заколебался, и это меня приободрило. Он замедлил шаг, остановился на ступеньке, потом протянул правую руку в мою сторону, будто не давая перейти оживленную дорогу.

Я стояла с письмами в руках, перебирая их, будто впервые вижу.

– Погоди-ка, – сказала я с деланной небрежностью. – Два для твоих родителей, одно для Дэйви. А вот это? Может, тебе?

Я протянула ему подозрительный конверт.

– Да-да, мне, – сказал Джек, но объяснять не стал, а пошел в кухню и налил воды в чайник, стоя ко мне спиной. – Тебе с кофеином, или ты уже свой дневной лимит исчерпала?

Вот такой он был внимательный: знал, что я люблю настоящие кофе и чай, но волновался за Уолли.

– Кажется, здесь был какой-то модный травяной чай. – Джек копался в шкафчиках.

– Но тут написано «Дж. Дуглас»? – удивилась я, делая вид, что разговор о чем-то неважном.

Надо ли задавать такие вопросы? Я уже не могла вспомнить, каково это – быть в нормальных отношениях. Это уже допрос или еще терпимо?

Я задержала дыхание, ожидая разгадки этой маленькой тайны. Гадая, что будет дальше. Сработает или нет.

И тут зазвонил мой телефон. Это был папа. Он всегда мне звонил, еще не до конца живя в двадцать первом веке, когда можно посылать сообщения. Я, конечно, ответила.

– Мы в графстве Аргайл.

– О’кей, – ответила я без всякого выражения.

– Есть какие-то указания? Дороги здесь очень петляют.

– Позвони, если будет нужно подсказать.

– Со мной еще и Кейт.

– Я знаю.

Руками я подгоняла его заканчивать, хотя он меня не видел.

– Да, и мы не знали, везти вино или как. Эти же, они же знатоки и любители виски? Но если везти виски не их фабрики…

– До скорого, – сказала я, сбрасывая звонок, и повернулась к Джеку.

Письмо все еще было у меня в руке, но Джек, к сожалению, воспользовался тем, что я отвлеклась, и отвернулся в сторону.

– Отец сказал, что они уже близко? Я слышал, как он что-то похожее произносил.

Он улыбнулся.

Я посмотрела на телефон, будто там могли быть ответы, потом снова на Джека. Он смотрел на меня с ожиданием. И взгляд у него были дружеским, а не настороженным; надежный и теплый.

– Кажется, подъезжают.

– Понятия не имею, куда девались мама с папой. Тебе, впрочем, стоило бы еще что-нибудь надеть, – заметил он, обернувшись ко мне и указывая на мой халат.

В этом жесте было что-то интимное, собственническое. А потом он отвернулся, открыл посудомойку и начал ее загружать, хотя грязными были только одна тарелка и нож. Прибежали собаки, как всегда, когда кто-то гремел посудой.

– Ну-ну, ребятки, не надо. Еще десять часов вам до ужина. Десять, десять. – Джек посмотрел на меня и улыбнулся застенчиво. – Правда, прожорливые?

Шевельнулся Уолли – одно из первых его движений. Не первое, но почти. Как будто меня изнутри погладили перышком, было приятно. Я сперва на это не обратила внимания, а потом решила, что это внутреннее подтверждение, будто Уолли мне говорит: «да, ты права, мне тоже это кажется странным».

– Мне кажется, мы не договорили, – я подвинула к нему письмо, словно Джек – трудный пациент, не желающий принимать лекарство.

Он быстро на него глянул, забрал у меня из рук, содрал ленту. Пальцы его задержались на миг над ней, будто он о чем-то догадался. Потом вытащил письмо. Скрестил ноги, стоя у кухонного стола, – настолько свободная поза, что я подумала, не считает ли он, что разговор у нас совсем не такой, каким должен быть… Вздохнул, глядя на кафель пола. Я смотрела на его руку. Она двигалась: кончики пальцев слегка дрожали, будто он лихорадочно о чем-то думает.

– Я подписывал работы двумя фамилиями, – сказал он наконец, но пауза перед этим казалась вечной. – Дуглас – это для новостей и политики, а Росс – для путешествий. Так что вполне могу проходить у них под обеими фамилиями. Но о политике я больше не пишу. Предпочитаю путешествия. А это просто маркетинг.

Джек держал письмо между указательным и средним пальцами. Слова его были небрежны, но не интонация. Спросить ли его про Мэтта Дугласа?

Он посмотрел на меня, смял письмо, поднял крышку мусорного ведра и бросил туда бумагу. Включил чайник, и тот зашумел. Собаки вздрогнули и вышли из кухни.

– Может, кофе без кофеина? Не могу найти чай.

Он показал мне кружку. Я кивнула, не зная, что еще делать. Мысли роились, как мухи, садясь на факты и тут же взлетая.

– А почему Дуглас?

– Девичья фамилия матери. О нет! Теперь ты знаешь ответы на все мои секретные вопросы.

Джек не сделал ничего, чего я ожидала. Не стал суетиться или нервничать. Легко разъяснил вопрос с Дугласом. Не попросил меня не лезть не в свое дело. Может быть, я ошибаюсь. Может, я просто сошла с ума, залезла в глухие дебри собственного воображения.

– Но это… Дуглас… Мэтт Дуглас, – сказала я, не удержавшись.

– А что? – сказал он небрежно. – Мэтт Дуглас, нападение, большая драка.

Он обернулся ко мне и улыбнулся – дружески, но зловеще из-за произносимых слов. Будь на его месте кто-нибудь другой, я бы сочла такую улыбку угрозой.

Я внимательно глядела, высматривая малейший признак, что он врет. Любопытство превращалось в подозрительность, как медленно твердеющий в огне глиняный горшок.

Нельзя было на него давить. Мои обвинения могли все разрушить. Как всегда бывало. Я вспомнила, как посмотрел на меня Бен после моего последнего обвинения в том, что он поздно вернулся.

«Больше я этого терпеть не буду», – сказал он тогда просто и печально. Не сердился, не бесился.

На здоровые отношения обвинения действуют как кирка на кусок льда.

Я посмотрела на Джека, на его позу и жесты: открытые, доверчивые и счастливые. Обычное субботнее утро, в которое я узнала о рабочих псевдонимах своего бойфренда. Так ведь?

Джек налил себе кофе. Он попросил меня достать молоко, и я передала его, все время думая: «Как же тебя зовут?»

– Так где они сейчас едут? – спросил Джек и посмотрел на запястье, будто на часы, хотя рука у него была голая и блестела от воды после душа.

– Не знаю.

Я была не способна провести встречу между нашими родителями, как и водить самолет или танцевать в «Лебедином озере».

– Дуглас – самая распространенная шотландская фамилия. А вторая – Росс, – Джек снова улыбнулся. – Вот я из самых распространенных.

– Ага, рабочий класс, – сказала я машинально, а потом извинилась и вышла, оставив кофе остывать на столе.

Глава 18

У меня было меньше пяти минут. Потом, в зависимости от найденного, может быть, придется все отменить. Сказать отцу, чтобы разворачивал машину.

Мой телефон валялся на кровати. Я сходила за ним наверх и вернулась в гостиную, села у окна, чтобы видеть подъездную дорожку. Телефон я держала как шкатулку с сокровищами, собираясь спросить не у Джека, а у Гугла.

Джек все еще возился в кухне.

Возможно, мне просто надо было уехать, но это бы насторожило его, смутило меня и было неприятно всем. Я рисковать не могла. А вдруг это все ерунда? Я проверю прямо сейчас, за эти пять минут, и буду знать.

Уже почти. Ниточка вилась, удлинялась, ее надо было только потянуть. Я ввела в поиск «Джек Дуглас».

– Забыли кофе, мадам. Лучший декаф для лучшей в мире беременной. – Джек принес мне кркжку и тут же, к счастью, исчез.

Я хотела сказать, что смотрю, чем можно заняться в Обане, но сдержалась. Хороший лжец не дает лишних объяснений.

Посмотрела на экран, когда Джек снова вышел, и ввела: «Джек Дуглас преступление». Ничего. Убрала кавычки – и получила миллион ответов. Ну да, самая распространенная фамилия – Дуглас. А я надеялась узнать, кто тот человек и что он сделал.

Все же я стала пробираться через этот лес результатов, поглядывая на дверь – не вернулся ли Джек.

Джек Дуглас (продюсер звукозаписей) – Википедия, свобод…

Джек Дуглас LinkedIn

Джек Дуглас Microphone Lab

Я досадливо вздохнула, щелкнув только по последней ссылке. Открылся сайт Джека Дугласа, продюсера звукозаписей, который улыбался и держал пару микрофонов.

– Они уже близко? – Джек появился снова и смотрел на меня. Я все еще была в халате. – Оставайся так, если хочешь.

Его взгляд задержался на телефоне у меня в руках, чуть сильнее прижат к груди, чем я обычно держу, но он ничего не сказал.

– Ты не позвонишь папе? – попросила я и не смогла удержаться от лжи: – Я тут веду срочный поиск об Обане.

– Да ну? – ухмыльнулся он. – Магазинчика «Лондис» и единственного тайского ресторана будет мало?

– Маловато.

Он достал свой телефон, набрал номер и вышел из гостиной.

– Это Джек, – представился он, и я услышала бас отца в ответ.

Снова глянув на результаты поиска, я ввела в окно поиска «Зверское преступление Дугласа снова выходит на свет».

Результатов не было, но зато Гугл предложил бестолковую замену: «Возможно, вы имели в виду Зверства Инквизиции снова выходят на свет?

Я поморщилась и стала искать «Зверское преступление Джека Дугласа».

Один результат. Я с нетерпением открыла статью «Геральд Скотланд». На передний план выскочила реклама, я попыталась читать вокруг нее.

9 января 2001

Присяжные признали … зверское преступление Джека Дугласа, сорока одного года, сказал судья Бенсон…

Сорока одного? Статья 2001 года, из чего получается, что сейчас мистеру Дугласу хорошо за пятьдесят.

Я закатила глаза к небу. Что я вообще хотела найти? Клеймящее преступление? Да, он иногда использовал девичью фамилию матери, и что? Да, его друг кого-то избил, и что, черт возьми? Дуглас – самая распространенная в Шотландии фамилия, Джек сам так сказал.

Джек снова появился в дверях.

– Какого цвета должны быть веки? – спросил он, и вид у него был встревоженный.

– Что?

– Какого цвета они должны быть, когда ты их закрываешь?

– Н-ну, розовые, – я все еще глядела в телефон. – Они еще далеко?

– Очень близко. Я за последнее время съел кучу железа, а у меня они белые.

– Правда, белые?

Джек отпрянул назад – он всегда так делал, когда паниковал. Как конь.

– Да, правда. А что это значит?

Как будто Джеков было два: один в моей голове, и этот – мягкий, ранимый, тревожный, забавный человек, стоящий сейчас передо мной.

– Ты хочешь сказать, что, по-твоему, у тебя в организме обычно нет железа? И при этом ты ощущаешь себя совершенно здоровым?

– Может быть.

– Веки белые? Или светло-розовые?

– Н-ну…

– Белые или нет?

– Нет.

– Тогда с тобой все в порядке.

– Да. Да. – Но Джек с места не сдвинулся. – Спасибо. Ты точно самая классная.

В другой ситуации я бы улыбнулась – он иногда применял такие обороты, сленг. Но на этот раз я не отреагировала.

Он поднялся наверх, собаки пошли за ним. Они всюду следовали за ним.

Оттуда он крикнул:

– Твой отец будет здесь через пять минут!

Холодными непослушными руками, с комом под ложечкой я ввела запрос снова, на этот раз введя «Джек Дуглас» и «Зверское преступление» по отдельности. И добавила звездочку – такой способ сказать Гуглу, что ты не уверена в одном из слов. Я этому научилась, когда была беспомощным начинающим доктором и гуглила редкие заболевания, не зная точно, как они пишутся.

Вы имели в виду «Джон Дуглас»?

Я уставилась на экран. Джон? Джон… Ну конечно же! «Джон» и «Джек» часто одно и то же имя, особенно в Шотландии.

В дверь позвонили.

– Приехали! – крикнул Джек, загрохотал вниз по лестнице и открыл дверь, сердечно произнес: – Привет!

Собаки потопали за ним, и я краем сознания отметила суматоху: собаки лезут вперед, на лице папы выражение легкого изумления.

– Рейч, ты еще даже не оделась. – Кейт вошла в гостиную.

Я посмотрела на нее.

– Так я же беременна, – едва улыбнулась я. – Оставьте меня в покое.

– Ты не выглядишь как беременная. Ты выглядишь как безработная, – заметила она. – Этот дом безумен, как будто тут Национальный фонд объектов исторического интереса распоряжается. И вообще оденься, я тебе и так одолжение делаю, что сюда приехала. Нянькой для отца.

Обычно я бы кивнула и сказала спасибо, но сейчас этого не сделала. Вместо того отвернулась от нее и щелкнула на предложенную Гуглом замену.

И смотрела, как загружаются результаты поиска. Джон Дуглас.

Бинго.

Глава 19

– Нет, серьезно, почему ты не одета? – еще раз спросила Кейт. – Где родители Джека?

– В магазине. Вы рано приехали.

– Да, папа тебе сказал, что выехал позже, чем было на самом деле. Он скорректировал время, думал, будем вечно ехать. А тебе нужно одеться. Он всю дорогу был так взволнован.

– Погоди. Я только…

Я быстро крутила страницы результатов, потом щелкнула ссылку, где были слова «Джон Дуглас» и «зверское преступление». Сайт какого-то таблоида стал медленно загружаться.

ДОКУМЕНТ 5

HTTP 404: Файл не найден.

Страница не найдена.

Страница, которую вы ищете, была перемещена, переименована или временно недоступна. Попробуйте одно из следующих действий: если вы ввели адрес в адресной строке, убедитесь, что он введен без ошибок…

Я молча встала и пошла наверх, села на край кровати Джека, держа айфон на коленях.

Потом погуглила «Джон Дуглас».

Результаты были иные. Статьи о благотворительных мероприятиях. Статьи, написанные Джоном на политические темы: острые и разумные комментарии на тему количественного послабления Центробанка, о Шотландской национальной партии, лейбористах, консерваторах. Репортажи из зала суда Обана. Еще благотворительные мероприятия.

Это был он. Я узнала его манеру письма.

И фотография Джека с подписью «Перспективный писатель Дж. Дуглас». Зернистая и нерезкая, но это точно он. И держал он… что это было? Приз писателю. Приз Дж. Дугласа.

Мой Джек.

Я пролистала результаты. На пятой странице была ссылка «Появление Дугласа в суде». «Статья не найдена». И следующая тоже. Я открыла шестую страницу результатов. Среди благотворительных концертов и политики, в самом низу. Я кликнула по ней, но снова вылезла ошибка 404. На первых шести страницах результатов Гугла таких статей было четыре. Я их перебирала, как роется грабитель в чужой комнате. Но в некотором виртуальном смысле, разве не это я и делала?..

Ни одна ссылка никуда не вела. Все – 404. И все-таки я тщательно вглядывалась в сохраненные фрагменты.

ДОКУМЕНТ 6

«Скоттиш стар» – новости в Твиттере – Дуглас: друг или враг?

@ScottishStarNews: Джон Дуглас был у себя дома в Обане в декаб…

Несчастье в Обане – что же на самом деле случилось? – кэш статьи «Гардиан» на Stumble Upon

Вечер, начавшийся для м-ра Дугласа обычно, закончился на свидетельском…

Джон Дуглас: профиль человека, который…

Гостевой блог: Джон Дуглас – политический корреспондент и судебный репортер с университетским дипломом. Но сейчас он также…

Враг в тумане – новые архивы

Джон Дуглас совершил преступление, которое никто не считает себя способным совершить. Но как…

Комментарий блогера на «День Дугласа 2»: Что называется самозащитой?

Джон Дуглас в Высшем уголовном суде в Глазго заявил о самозащите с оправданным применением силы…

– Что ты делаешь? – Джек появился из ниоткуда. – Ты какая-то напряженная. И не одета, – добавил он.

Я уставилась на него. Кто этот человек?

– Рейч?

– А, ничего.

Я выключила телефон. Надо посмотреть какую-нибудь статью из этих подробнее. Что, если я не права? Что, если это какой-то другой Джон Дуглас? Я же не знаю, что это точно он. Я не видела ни статей целиком, ни уличающих фотографий. Это может быть жуткое совпадение – с этой его распространенной фамилией.

– Ты готова? – спросил Джек.

Я оделась механическими движениями, как манекен в магазине, машинально просовывая руки в рукава кардигана.

– Ты идешь? – прокричал папа с площадки лестницы.

– Да, – ответила я.

Не знала, что же еще делать. Наверное, могла бы задержаться еще подольше, продолжить поиски, но не стала. Проявила слабость, лишь бы сохранить мир. Когда я собирала волосы в хвост, пришли его родители. Я слышала, как они знакомятся с моей родней.

Я спустилась, и Джек на меня уставился, нахмурившись, но тут же его лицо прояснилось, как только мы с ним встретились взглядами.

– В кой-то веке опаздываю не я, а ты, – сказал он. – Это одно из твоих тайных свойств?

В уголках его глаз показались лучики.

– Нет, – ответила я.

Мне придется с ним поговорить, спросить его. Но вместе с тем я чувствовала еще что-то, в чем мне стыдно было признаться: я хотела оставить все как есть, притвориться, что ничего сейчас не обнаружила. Еще немного побыть в любви. Вот почему, наверное, я осталась. Потому что любила его. Любила смотреть, как он стоит внизу лестницы в затрепанных кедах, и руки у него мокрые – наверняка их мыл от «обувных микробов».

– Когда колеблешься между двумя возможностями, – учил Кейт ее тренер по теннису, – никогда не пытайся сделать что-то среднее. Либо – либо.

Но я так не поступила. Я могла сделать вид, что ничего не произошло или выступить открыто, но вместо того выбрала середину. Останусь, поймаю его наедине и тогда спрошу, надеясь, что он все разъяснит. И тогда буду решать, что дальше.

Я мысленно репетировала эту схватку. Буду искренне беззаботной, обойдусь без подробностей. Письмо про зверство не выходило из головы, оно было таким значительным, что я даже запомнила весь заголовок. Таким значительным, что я, непринужденно сидя на ковре в коридоре дома его родителей, все время ожидала снова увидеть «Дуглас». Детали размывались у меня в мыслях, как дождь на окнах в Обане, а я проигрывала идеальный – киношный – вариант нашего разговора.

Он мне все расскажет.

И все это окажется ерундой, полной ерундой.

Вот только я не могла себе представить, как именно это произойдет.

Глава 20

Родители Джека разгружали в кухне сумку с покупками. Папа и Кейт сидели за столом, чувствуя себя неловко. Себастьян положил голову папе на колени.

– Чувствую себя мистером Дарси, – сказал Джек.

– Мистером Дарси? – переспросила Кейт.

– Ну, в смысле, знакомимся семьями, – пояснил он и улыбнулся, небрежно опираясь на стену. В Обане Джек держался свободнее, был больше похож на себя. – Как в девятнадцатом веке.

Его родители уже устроили нам экскурсию. Мы спустились по каменным ступеням от дверей дома. Я заметила момент, когда до папы дошло, что Россы богаты. Он посмотрел вверх, будто следя за шариком, вырвавшимся из детской руки и улетающим в небо. Затем перевел взгляд вдоль дорожки, по лестнице, по фасаду дома и дальше на лес за домом, тоже принадлежащий им.

Обычные признаки богатства: новенькие машины на дорожке, каменная статуя женщины смотрит на нас из четвертого слева окна на втором этаже, большая газонокосилка, брошенная на траве перед домом.

– По нынешним обычаям нам бы полагалось знакомиться уже на свадьбе, – засмеялась мама Джека, бросив едва заметный взгляд на мой живот. Хотя был в этом смехе оттенок неодобрения.

Джек заметил этот взгляд, и атмосфера сгустилась. Наверное, дело было в том, что эти люди, его консервативные родители, знали теперь о нашей более чем беспечной половой жизни, и я была ее символом.

– Идеальная ситуация, – сказал отец Джека.

– А мне кажется, мы все правильно делаем, – Джек улыбнулся мне. – Мы с моей девушкой, – добавил он, поймав мой взгляд.

Его родители закончили распаковывать покупки и стояли гордо, как львы, глядя на моего папу.

А он смотрел на них тревожно, будто антилопа, готовая бежать.

Очень нескоро мы с Джеком оказались наконец одни. Было уже около полуночи, снаружи совсем стемнело. Если бы мы находились в саду, то собственных рук бы не увидели. Но мы сидели в гостиной, тускло светился камин – угольки уже без пламени.

Я пыталась загрузить эти статьи каждый раз, когда оказывалась одна – в туалете или в кухне под предлогом заваривания чая. И каждый раз не удавалось. Возникла мысль спросить у него. Но это изменит все и навсегда. Для меня и для Уолли, если я в чем-то обвиню его отца. А я наверняка ошибаюсь, катастрофически ошибаюсь. Так ведь уже бывало.

В гостиную вошла Кейт, и Джек вздрогнул. Он стоял у окна, я сидела в кресле.

– Ты как? – спросила я у нее, отвлекаясь от мысли об открытии, о котором нельзя рассказать.

– Знаешь, я собиралась увильнуть. Не хотела приезжать. Прости. Познакомиться с ними было интересно, но ехать далеко. Но потом я поругалась с Мезом и потому смылась.

Я повернулась к ней удивленно, отключившись от своих размышлений.

– Как так?

Не помнила, чтобы Мез и Кейт ссорились. Ни одного раза. Не было ни напряженной атмосферы, ни язвительных замечаний. Хватит драматических событий в нашем семействе, подумала я. По крайней мере, на время.

– Он иногда бывает такой самодовольный и самоуверенный.

Как ни нравился мне Мез, с этим я не могла не согласиться. Не тот мужчина, которого я бы себе выбрала. Вдумчивый и очень серьезный, совершенно не веселый или забавный, как Джек. И не слишком широких взглядов.

– И он мне не пишет. – Кейт взмахнула в темноте телефоном.

– Напиши ты, – я уже возвращалась к своим мыслям.

В створчатом окне отражались переливающиеся угольки. Кейт ушла, шлепая босыми ногами по каменному полу, и мы с Джеком снова остались одни.

– Как там Уолли? – спросил он тихо.

Я не могла не улыбнуться, но глаза у меня наполнились слезами.

– Как-то странно я себя чувствую, – призналась я, смахивая слезу.

Джек тут же отошел от окна и, втиснувшись в кресло, сел рядом со мной.

– У тебя начинаются капризы беременных? – тон сочувственный.

– Иногда такое чувство, будто я не знаю, кто ты. – Я уже не могла сдержать слез, меня стали трясти всхлипывания – как истерический припадок, который никак не начнется.

– Ну что такое? – Джек говорил тихо, со своим шотландским акцентом, обняв меня за плечи, не за растущий живот: это было объятие только для меня – не для Уолли – для нас с Джеком. Это было приятно.

– Да просто… все так быстро.

– Так ведь и быстро, – прошептал он мне на ухо. – На самом деле быстро.

– Мы какие-то глупые были, – обернулась я к нему. Джек смотрел, прищурившись, не на меня – на окна, на что-то вдали. – У меня такое чувство… кто ты?

– Я?

Он повернулся ко мне – глаза темные, смотрят прямо. Темные, как угли в огне. Как обанская ночь за окном.

– История с Дугласом. Я даже не знала, что ты использовал эту фамилию. А Джек? Это твое настоящее имя?

Он помолчал, глядя на меня.

– Джон, – сказал он наконец. – Я подписывался именем Джон Дуглас.

Снова смешанные чувства. Он говорит мне правду. Но ведь он был Джоном Дугласом.

– Видишь, я даже не знала этого, – соврала я.

Джек стер слезу у меня со щеки. Его глаза смотрели прямо в мои; он медленно заморгал, шевельнулся в кресле и ласково притянул меня к себе. В этом кресле, в темноте, мы ощущали себя одним существом. Это было настоящее – так с ним сидеть, чувствовать тепло его тела и легкое дыхание, щекочущее лицо.

– Клянусь, нет ничего, что тебе нужно было бы знать.

Джек не отводил взгляда. У него были длинные темные и абсолютно прямые ресницы.

В этот момент я тут чуть ему не рассказала про того мальчика. Может быть, он должен знать, подумала я с уколом совести. Ведь я ношу его ребенка. Может быть, ему следует знать, что мне нельзя доверять. In loco parentis[24].

Но я ничего не сказала.

Джек меня поцеловал слегка, потом сильнее. У меня в животе стало жарко, словно вспыхнул костер. Я отклонилась от него, он смотрел на меня.

Он ничего не скрывал от меня.

Утром мне пришло письмо по электронной почте.

ДОКУМЕНТ 7

Лично и конфиденциально.

Только по электронному адресу: rachelanderson1@gmail.com

Номер для ссылок: AK/46248/JR 197

Уважаемая мисс Андерсон!

Конфиденциально: запрос в рамках программы раскрытия информации по преступлениям, связанным с насилием в семье.

В ответ на Ваш запрос от 29 октября в рамках упомянутой выше программы мы просмотрели всю относящуюся к делу Документацию и подтверждаем следующее:

Джек Росс: Абердин, Соединенное Королевство: осужден не был.

Джек Росс: Бирмингем, Соединенное Королевство: осужден не был.

Джек Росс: Корнуэлл, Соединенное Королевство: осужден не был.

Джек Росс: Кардиф, Соединенное Королевство: осужден не был.

Джек Росс: Эдинбург, Соединенное Королевство: осужден не был.

Джек Росс: Энфилд, Соединенное Королевство: осужден не был.

Джек Росс: Лондон, Соединенное Королевство: осужден не был.

Джек Росс: Оркней, Соединенное Королевство: осужден не был.

Джек Росс: Престон, Соединенное Королевство: осужден не был.

Джек Росс: Сомерсет, Соединенное Королевство: осужден не был.

Джек Росс: Саффолк, Соединенное Королевство: осужден не был.

Джек Росс: Абердин, Соединенное Королевство: осужден не был.

Если у Вас есть какие-либо вопросы, свяжитесь с нами по приведенному ниже телефону и укажите приведенный выше номер для ссылок.

Вы также можете воспользоваться нашим сайтом по приведенному ниже адресу. В случае отсутствия от Вас дальнейшей информации Ваш запрос будет закрыт по истечении 28 дней.

С наилучшими пожеланиями,

Никола Смит

Сотрудник службы информации.

Письмо я тут же удалила. Все равно имя не то.

Глава 21

Мы гуляли вдоль высокого берега, возвращаясь в Обан к воскресному обеду. Я пыталась скрыть, что у меня ноют ноги даже от такой очень легкой нагрузки.

Мы с Кейт шли отдельно от остальных.

– Штучки беременности, – тяжело выдохнула я.

– Зато волосы у тебя изумительные, – заметила она.

– Правда?

– Да. Густые и блестящие.

Я улыбнулась:

– Лучший путь к сердцу девушки – похвалить ее волосы.

Мы миновали башню Мак-Кейга – выходящее на гавань строение, похожее на Колизей, с большими овальными проемами вместо окон. Мы настолько всех опередили, что присели в одном из проемов отдохнуть. Ширина его позволяла сидеть рядом, болтая ногами.

– Должна признать, что Обан симпатичный город, – заметила Кейт.

Дождя не было, но в воздухе висел тончайший туман, возможно, это брызги прибоя. Иногда трудно было сказать – это погодное явление или просто постоянная атмосфера западного побережья. Небо было непроницаемое, белое, и таким оно отражалось в море – бледно-сером, насколько хватал взгляд.

– Маме бы понравилось, – кивнула я.

– Да, – тихо согласилась Кейт, она любила замки и все, с ними связанное. – Помнишь?

Она похлопала по камню.

– Ага. А папа терпеть не мог, когда его по ним таскали.

Сестра ответила не сразу. Горе странная вещь: издалека кажется таким огромным, а вблизи – просто день идет за днем.

– Ты какая-то сама не своя в эти дни, – сказала Кейт.

– Мне уже лучше.

И это была правда. Разговор с Джеком помог.

Будучи высказанной, тревога почти исчезла, будто у меня имелась нехорошая тайна, которую нужно было раскрыть, или болезнь викторианских времен, требующая кровопускания. И сейчас, сидя с Кейт на этих старинных камнях, я и думать не хотела об этих статьях и их обрывках.

Джек бы мне сказал. Он был со мной честен и не стал бы врать.

– Интересно, смогла бы я запустить мяч сквозь эти проемы, – задумчиво сказала Кейт. Это было в ее стиле – мило и очень миролюбиво.

– Если кто и смог бы, так это только ты, – я посмотрела на сестру. На прогулку она надела перчатки с совиной головой. – Ручаюсь, ты уже много лет перчаток не носила.

– Не носила, – кивнула она.

Там, где проводились турниры, было тепло. Она носила шорты круглый год, появлялась в них зимой в неоновом свете ньюксаслского аэропорта.

– Да нет, не выйдет. С меткостью у меня плохо.

– Плохо для теннисиста, но намного лучше, чем у большинства, – возразила я.

Кейт пожала плечами. Она считала свою жизнь провалом, хотя все прочие полагали, что успех был достигнут. Мы обе называли себя неудачницами: попробовали – и не смогли. Папа же был убежден, что его дочери достигли успеха – просто не в том, в чем планировали. Мы с ним не соглашались.

– А что все-таки сделал Мез?

– Повел себя очень самодовольно.

– Как именно?

– Как придурок.

– Не говори так. Вы ведь женаты, – попросила я, будто это что-то значило с моральной точки зрения.

Кейт резко развернулась ко мне:

– И что?

– Ну…

– Он бывает иногда совсем придурком, – сказала она. – Ты не знаешь, даже понятия не имеешь, каким он может быть воинственным. Все связанное с теннисом он совершенно не воспринимает. Сейчас я дома, и теперь все совсем по-другому. Оказывается, вопреки общему мнению, я не стану звездой тенниса. А что это для меня значит – до него не доходит. Талдычит, что я должна жить дальше и мыслить позитивно.

– Не говори так. Вы же с Мезом – это же…

Я не могла согласиться с Кейт. Их брак я считала идеальным и не хотела слышать другого.

– Это же что?

– Патронус – мой защитный образ, – улыбнулась я.

Мы с Кейт любили книги про Гарри Поттера. Коллеге-теннисисту, который ее упрекнул однажды в незрелости, она сказала: «Это очень важная часть моей жизни, понятно?!»

Тут я вспомнила, как Мез в Фейсбуке задирает людей, имеющих иные политические взгляды. Но он мне нравился: принципиален, уверен в себе и всегда поступает правильно.

Но этим его поведение не ограничивалось: он возмущался, искал поводы для спора. Я почти всегда с ним соглашалась, но, возможно, это было не так важно. Наверняка дело обстояло по-другому, когда он видел Джека на улице. Сейчас об этом как-то даже думать смешно, казалось мне. Зачем бы Джеку на кого-то орать? Разве я слышала, чтобы он на кого-нибудь повышал голос?

– Это не так, – вздохнула Кейт.

После этих слов, когда я узнала, что и они иногда несчастливы, недотягивают до совершенства… в общем, все стало как-то сразу чуть хуже.

– Поругались, обсуждая, какое образование давать гипотетическому ребенку, – пояснила сестра.

Она нащупала на стене мох и стала гладить его пальцем. Интересно, как он там вырос.

– И кто чего хотел?

Кейт махнула рукой:

– Не важно. Важно лишь, что он на меня накинулся.

– Прям накинулся?

– Да нет, просто орал. – Она глянула на меня. – Я знаю, тебе Мез нравится. Но он вел себя как глупый мальчишка, нарывающийся на драку. Ходил за мной, орал про свое чертово мнение.

Последнее слово было пропитано отвращением. Я подумала, что оно часто употребляется у них дома – для объяснения и защиты его поведения. Мез всегда защищался, ссылаясь на свое мнение. Вот почему он мне так нравился: я это могла понять. Мне каждый свой рабочий день приходилось иметь мнение по разным вопросам: что делать дальше, инфекция или нет у пациента на койке С, назначить радиотерапию локальную или облучение всего мозга?

Но, похоже, даже мой любимец Мез оказался с червоточинкой. «Он на меня накинулся».

– Да, – сказала я, – это ужасно.

Я подтянула колени к груди, сидела, свернувшись, как улитка, рядом с Кейт на холодной каменной стене. Было сыро, но мне было все равно. Джек бы никогда со мной так не поступил, думала я. Не стал за мной ходить с такой агрессией.

– И что ты будешь делать?

– Ничего. Не знаю. Я его люблю, – ответила она.

– Мне он тоже нравится. Он моя слабость.

Мы какое-то время сидели в молчании. Что мы могли сделать? Все мы ради любви идем на компромиссы.

– Терпеть не могу эти чертовы грибы, – заявила Кейт секунду спустя.

Я засмеялась.

Она обернулась ко мне с улыбкой, глаза у нее светились.

– Я их даже есть не люблю.

– В этом поздно признаваться.

Но до меня дошло: что значит любить. Когда человек становится любимым.

С Беном я думала, что любовь – это значит жить вместе и с удовольствием. Мне нравилась его внешность, поведение, и доставляло удовольствие то, что он говорил. И мы строили совместную жизнь, словно танец, движениям которого необходимо следовать.

Но потом в моей жизни появился Джек, и все переменилось. В первые недели меня охватила любовная горячка. Это был восторг, но напряженный, как когда наблюдаешь за родами или опасной операцией. В те первые дни не было ничего лучше, чем перечитывать сообщения от Джека, или выключать свет, но не спать, а снова и снова переживать все наши поцелуи. Они были так же сладки, те фантазии, тот период моей жизни. Вопреки всему, что случилось перед этим. Навеки запомню это время.

– Я понимаю, – сказала я. – Ты на меня посмотри – залетевшую.

Кейт вздохнула:

– Я мирюсь с его безобразиями, потому что люблю его. Все просто. Хотя и грустно.

Я вспомнила, когда она познакомилась с Мезом.

«Я тут с одним мальчиком познакомилась», – объявила Кейт на следующий день после чьей-то свадьбы. Она была загорелая, счастливая, слегка самодовольная. Он объявился на следующий день и стал ездить с ней на все турниры.

– Понимаю.

Я действительно понимала, что ради этого чувства мы готовы на все, мы обе. Мы все.

Я закинула голову и посмотрела на небо. Если бы пару недель назад меня спросили об их отношениях, я бы сказала, что это то, о чем можно мечтать, это полное совершенство. Забавно, как меняются вещи, если на них посмотреть в новом ракурсе, словно возникают оптические иллюзии. Всякий свою собственную историю рассматривает не так, как другие.

– Какие у тебя чувства по поводу того, что ты станешь мамой? – спросила Кейт негромко.

Я задумалась. Ветер Обана растрепал мои волосы, разметал их по лицу. Они пахли шампунем Джека, которым я их мыла. Дешевый шампунь с яблочным ароматизатором. Мне он нравился.

– Тревожные.

– У нас была не лучшая ролевая модель.

– Да, – кивнула я. – Не сама материнская. Хотя мне и неприятно такое говорить, – созналась я, поднося руку к лицу, чтобы убрать перепутанные волосы.

– Сложно все. Идеальной она не была.

– Я думаю, что буду либо слишком отстраненной, как она, либо чересчур опекающей. Такое чувство, что как-то надо будет это преодолеть. Будто я немножко тронулась.

– Тронулась?

– Ага. Все время что-то подозреваю. Как тогда с Беном.

– Я знаю, это, наверное, из-за мамы. – Ее ответ был едва различим из-за ветра.

– Может. Так все перепутано… мне кажется, я себе воображаю всякое.

– Про Джека?

– Да…

Я рассказала о его фамилии, рассказала про исчезнувшие статьи и что я не знаю, связаны ли они с ним.

– Так надо попробовать Wayback Machine[25], – небрежно предложила сестра.

– Что?

– Wayback Machine. Я этим сервисом часто пользовалась. Или же Даркнет[26].

– Даркнет?

– Да. Теннисисты им пользуются. Для покупки наркотиков. Нужен специальный браузер – «Тор» называется. И тогда можешь искать то, чего на поисковиках нет. Глубокая нелегальная сеть. Только пять процентов Интернета, который мы видим на Гугле, это реальный Интернет. А остальное – теневой, подполье.

– Ни черта себе.

– Я им не пользовалась. Но Wayback Machine попробуй в любом случае. Это вполне законно, – засмеялась Кейт.

– А для чего оно тебе было нужно?

– Посмотреть старые протоколы тренировок моих соперниц, – призналась она, смутившись. – И их удаленные твиты.

– Так что это все-таки такое?

– Твои статьи удалены, да?

– Да.

– Так это как корзина всего Интернета. Снимок Интернета до удаления информации.

Она ввела адрес в телефоне и передала его мне.

ДОКУМЕНТ 8

Wayback Machine: Советы по применению.

Wayback Machine – средство Интернета, дающее вам доступ к неприглядному теневому миру Сети. Большинство сайтов периодически архивируются. Перейдите на главную страницу Wayback Machine и введите URL пропавшей страницы. После этого можете ввести дату, по состоянию на которую вы бы хотели увидеть данную страницу.

Сайт, который вы создали в 14 лет? Доступен. Старые записи из сетевого дневника, которые вы удалили? Тоже можно. Все, что было удалено из Интернета – удалено навсегда, – на самом деле никуда не делось. Все здесь, вы можете это посмотреть – и совершенно бесплатно.

– Так что вводи адреса этих статей, – сказала Кейт. – Архив с какой-нибудь из них там будет.

Кейт не знала подробностей, и ее спокойствие передалось мне. Под открытым небом Обана, когда Джек дал клятву, глядя мне в глаза, текст этих статей перестал иметь значение.

– В любом случае не впадай в паранойю, – продолжала Кейт. – Наверняка это все из-за мамы и той истории. Мне тоже тяжело. Без тенниса. И без нее.

– Ага. В горле защипало при мысли о том, как мама звонила мне каждый понедельник, пусть даже ей нечего было сказать.

– Из тебя получится отличная мамочка, можешь мне поверить. Ты очень сознательна, работала в больнице. Это дело трудное.

Я кивнула. Не сказав ей при этом, что была недостаточно хороша в своей работе.

Иногда я думала о ребенке во мне, как о том мальчике в больнице. Возможно, мне придется заплатить за то, что сделала. Быть наказанной. Мне придется искупить вину своим ребенком.

Сердце заколотилось при этой мысли. Вот я сомневаюсь по поводу Джека, желаю узнать о нем больше, а в глубине наших отношений имеется огромная тайна, о которой он не догадывается.

Джек даже не знает, что есть какая-то тайна. Совершенно ни о чем не подозревает.

Глава 22

Постепенно я осознавала, что поиски надо продолжать. Как будто бы вчерашняя клятва Джека была обезболивающим уколом, но его действие постепенно кончалось.

Мы с Кейт молча шли дальше, и я все думала о том, как пристально посмотрел на меня Джек, и этот взгляд придал мне уверенности. Но, как всегда, это чувство со временем теряет силу.

Я подумала, что можно просто одним глазком заглянуть в статьи, и он не узнает, а моя тревога пройдет. И все пойдет дальше своим чередом. Я не переставала думать, что произойдет, если в статьях будет что-то, чего мне не хочется видеть. Я уже заранее всякого напридумывала.

Но после прогулки мне не удалось остаться одной. Сперва был обед. Потом отец Джека настоял на походе в виски-бар на набережной. Дэйви не хотел идти, раскричался на парковке у ресторана, что хочет домой, но Джек его уговорил.

И все это время телефон был со мной. Я могла бы скрыться в туалете, скопировать адрес какой-нибудь статьи и вставить его в Wayback Machine, но что-то меня останавливало.

Бар, выбранный Тони, был красив, украшен гирляндами огней, бегущих по потолку. Он находился в бухте, но на высоком берегу, так что туман со стороны океана проплывал над вершинами утесов и медленно приближался к нам. В любой другой день я бы часами сидела и смотрела на эти облака, но тут не могла дождаться минуты, когда останусь одна.

Мы сидели внутри бара, хотя некоторые храбрецы остались снаружи. Чтобы согреться, они потирали руки, держа их над горящими свечками, дрожащими под порывами морского ветра. Из окон от пола до потолка открывался вид на бушующий пенный океан. Закат окрашивал воду красным, и на все вокруг ложился странный вересково-лиловый отсвет.

Я сидела рядом с Джеком и нервничала. Он приобнял меня за плечи, от его джемпера исходил холод. Прилив медленно приближался, линия мокрого песка поднималась по пляжу все выше и выше.

– Рад познакомиться с твоей родней, – Тони поднял бокал. – То, что твое, мимо тебя не проскочит, – сказал он с шотландским акцентом.

Я ему улыбнулась, но внутренне поморщилась. Что он хотел этим сказать?

Синтия тоже подняла бокал, засмеявшись. Они всегда так делали – чисто шотландские шуточки для своих.

Родители Джека стали болтать с папой, Кейт стояла у стойки, мы с Джеком и Дэйви сидели рядом. Дэйви бесцельно копался в телефоне – он часто так делал, кажется, даже толком ничего не читая. Доставал телефон, рылся в нем и убирал. Снова и снова. Дэйви иногда получал сообщения, но никогда на них не отвечал. Он не пишет, говорил мне Джек. Умеет, но не пишет.

Через минуту Дэйви резко поднял голову:

– Хочу задуть ту свечу, – он глядел в дальний угол зала.

– Ой, – сказал Джек тихо. – Не сейчас.

Я проследила за взглядом Дэйви. Только на одном столе горела свеча – тонкая свечка, восковые капли которой падали в старую винную бутылку. Поза Дэйви переменилась: он сидел напряженно, как собака, ждущая, когда бросят мяч.

– Это их свечка, и они хотят, чтобы она горела, – убеждал его Джек.

– Я ее потушу. – Дэйви начал вставать со стула.

Джек посмотрел на него, потом на меня, потом на сидящую пару, на той стороне зала.

– Постой, – попросил он и пошел к столику.

Я с удовольствием смотрела на его узкую талию, широкие плечи – спина выглядела как перевернутый треугольник, большие ладони.

Мне нравилась его походка, и его одежда, и как он протянул руку к тем людям, смотрящим на него. Слов я не слышала, но он показал на нас, они улыбнулись, потом кивнули с понимающим видом.

Джек вернулся со свечой.

– Это была их свеча. Так что давай, получай удовольствие.

Дэйви ответил Джеку широкой, искренней улыбкой, набрал побольше воздуха и задул свечу. Медленно вдохнул, глядя на вьющийся дымок. Запах этот будет мне вечно напоминать предрождественскую службу в церкви, когда я была маленькой: свечка, вставленная в апельсин, сотни их, задутых одновременно. Дэйви трогал остывающий воск, сминал его в шарики.

Джек повернулся ко мне:

– Где мы будем через год?

Я посчитала в уме, как всегда. Это было уже не просто время, а время: «Сколько еще до Уолли?» или «Сколько тогда Уолли будет?»

– Уолли будет семь с половиной месяцев, – сказала я.

– Быстро считаешь, – улыбнулся мне Джек. – А что делают дети семи с половиной месяцев?

Он говорил протяжно, специально для меня – низкий, тихий, доверительный голос.

– Они улыбаются, сидят, начинают есть твердую пищу.

– Интересно, какой он будет?

– Это так странно, да? Все возможно: от цвета волос до телосложения, какую еду будет любить, какой работой станет заниматься, окажется смешливым или сентиментальным, либо то и другое.

– Да уж. И еще он будет мной и тобой. Вместе. Интересно, когда он съест свой первый «Вэгон уилз»?

– Он еще может оказаться девочкой, – заметила я, хотя ощущала, что Уолли будет мальчиком. – И, кроме того, такого печенья тогда уже не будет.

Джек жил в страхе, что «Вэгон уилз» перестанут выпускать. Он состроил поддельную гримасу ужаса.

– Не говори так никогда!

– Надеюсь, он будет больше на тебя похож, – в тот момент я так и думала. С чертами Джека: его прямые темные ресницы, почти черные радужки, скромный юмор, его тревожность и нерешительность. Джек берет с собой в душ чашку кофе – так ему проще одновременно и успокоиться, и проснуться, говорил он. Как много того, что я в нем любила!

– Ни за что. Ты прекрасна, – он начал загибать пальцы. – Умнее меня, привлекательнее, круче меня.

– Я не крутая.

– Еще какая, – произнес он и, протянув руку, убрал у меня с глаз прядь волос. – Суперкрутая.

В такой интимный момент я не смогла удержаться и в последний раз перед тем, как вернуться в дом его родителей и прочитать те статьи, спросила:

– То, что мы вчера говорили, остается в силе? Про нас с тобой?

– Конечно, – сказал Джек, ни секунды не промедлив, и накрыл мою руку ладонью. Она была прохладная и чуть влажная от банки колы. Поглядев мне в глаза, он улыбнулся.

Предвестьим гибели стала эта улыбка. Похоронный звон зазвучал вечером и не прекращался до утра.

Глава 23

Год назад

– Мне очень тяжело это говорить, но рак прогрессирует.

Фраза, которую ни один врач не хочет произносить и ни один пациент не хочет слышать.

Глаза мальчика широко раскрылись, он инстинктивно обернулся к матери – как совсем недавно обернулась я к своей в этой же самой приемной.

– Что это значит? – спросила она.

– Боюсь, что лечить его можно, но вылечить уже нельзя. У него метастазы в легких, – из-за этого и кашель.

Он вырос, стал фанатом музыки, человеком шестнадцати лет, который называл себя социалистом, мог любую мелодию подобрать и сыграть на гитаре, разнести тебя в шахматы за пятнадцать минут. И этот мальчик был смертельно болен. Я была совершенно уверена, что он не доживет до семнадцати лет. Рак его не реагировал на химиотерапию, метастазы появлялись даже в процессе лечения. Первичный диагноз был поставлен всего три месяца назад, даже меньше.

Я смотрела на них – они были в полном ужасе, в сильной растерянности. Мое известие словно порыв бури сбил их с ног, и они старались подняться. Никогда им не вернуться к прежнему неведению. Когда что-то узнаешь, больше уже не обманешь свой мозг. Никогда.

– Но вы же мне ногу отрезали, – кивнул он на свой черно-серый протез, который едва угадывался под джинсами. – Вводили мне химию. Как же он мог прогрессировать?

– Он распространяется, – я смотрела ему в глаза.

Так и было – это как дунуть на одуванчик. У мальчика рак оказался злой, агрессивный, и жил в нем долго, пока мы смогли его вырезать и найти препарат, который стал действовать. Это поразительно, когда лечение действует и болезнь не распространяется. Потому что для нее хватит единственного стойкого семени, заброшенного дующими в теле ветрами.

– А что же… – начал он. – А как же выпускные школьные экзамены? И я хотел увидеть группу Foals.

Я уставилась на свои колени. В свои двадцать восемь я еще интересовалась, какие группы сейчас выступают.

Но я не ответила, не смогла. Все вот это будет отключено, как свет. Ожидания будущего станут сжиматься и медленно исчезнут. Скоро он не сможет заказать билет на концерт раньше, чем за месяц, потом за неделю. А затем, только за полчаса – договориться с другом о встрече. А дальше – совсем ничего.

И никогда.

– Мы постараемся сдерживать развитие болезни, сколько сможем, – я пыталась опять переключиться в режим доктора.

– Но есть же… другие методы терапии? Облучение, другая химия? А нельзя разве… ну, просто вырезать все это? – спросила мать.

– Это все можно сделать, – сказала я и увидела, что мальчик просиял. – Все эти возможности есть. Но вы должны понять: искоренить болезнь не удастся.

Я старалась говорить предельно ясно. В конечном счете, это меньшее зло, хотя не каждый врач так считает.

– Значит, это смертельно, – сказала она.

– Мы предпочитаем говорить «неизлечимо». Кто знает, кому какой срок отведен?

А мальчик смотрел прямо на меня, и его темно-синие глаза ярко сверкали в солнечном свете, падавшем из окна.

– И что теперь? – прямо спросил он у меня.

Я вспомнила вечера, проведенные с ним, когда у него была нейтропения[27], как мы играли в «Эрудит», болтали. И в груди сгустился ледяной клубок печали.

Мальчик подался вперед, опустил голову между колен на секунду и издал какой-то нечеловеческий звук. Потом вдруг протянул руку к моему столу, схватил тяжелое стеклянное пресс-папье и запустил его в угол комнаты.

Мама посмотрела на мальчика в ужасе. А он глядел на меня, будто вообще ничего не случилось.

– Люди живут годами с неизлечимым раком, – пробормотала его мать. – Правда ведь?

И вот так началось балансирование между медициной и искусством замедлить смерть, между продолжительностью и качеством жизни. Нет смысла продлевать жизнь на два года, если все время, каждую секунду тебя будет тошнить от химии. Я это знала, но все-таки в глубине души мне хотелось выторговать мальчику как можно больше, будто сделку с дьяволом заключить.

– Да, правда, – подтвердила я, но голос предательски подсел.

Живут, но не с таким раком, как у него или как у мамы был – агрессивным и устремленным.

Я могла наговорить много банальностей: в наши дни это можно считать хронической болезнью: статистика не определяет каждый отдельный случай; часто люди выигрывают, не имея никаких шансов. Но говорить все это ему было неправильно, потому что в его случае я ни во что такое не верила.

Я видела маму с мальчиком еще раз поздно вечером, закрывая кабинет перед уходом. Они шли мимо, хромая, мальчик кашлял. Меня они не заметили.

К ним подошла медсестра.

– Вот это прими, – она протянула назначенную таблетку химиотерапии. – Тебе поможет.

– Врачи ведь с этим умеют справляться? – спросила мать.

– А как же! – Сестра сложила руки на пышной груди. – Естественно. Я знала одного – пятнадцать лет с метастазами в костях прожил. Сейчас не то, что раньше было.

Она протянула руку и слегка хлопнула мальчика по плечу.

Я видела, как на его лице отразилось облегчение. Он медленно моргнул, а когда открыл глаза, на лице появилась улыбка.

Я хотела вмешаться. Сказать им, как агрессивна саркома Юинга. Насколько высок уровень опухолевых маркеров у него в крови. Но не стала. Я промолчала, глядя на них.

Размышляла.

Глава 24

Сейчас

Была полночь, и я наконец-то уединилась в одной из ванных комнат дома Россов. Телефон я взяла с собой – я не переоделась, и он был надежно спрятан в кармане джинсов. Джек был в постели. Я надеялась, что он, как часто бывало, уже заснул, не дожидаясь меня. Все остальные тоже разошлись по спальням, и я приступила к поиску. Телефон был полностью заряжен, пароль от вай-фая мне известен.

Один из кранов с холодной водой – медный, а может, латунный, – подтекал. Снаружи в стену колотила ветка дерева. Слышался чей-то храп и ощущался запах виски, который будто сочился из стен дома.

Я посмотрела на телефон и собралась с духом.

ДОКУМЕНТ 9

Не стану вам рассказывать, как бесполезна полиция, когда сообщаешь о непрестанно повторяющихся кражах со взломом.

Давайте просто посмотрим на дело Джона Дугласа. В общем, это был человек, которого несколько раз грабили. Полиция не отвечала на постоянные призывы о помощи, пока грабители не пришли снова и Джон Дуглас убил одного из них выстрелом в голову.

Прочитав этот пост в блоге, я долго сидела на краю ванной. Так, Рейчел, думай, говорила я себе. Но у меня не получалось. Не думалось. И почему стала искать ночью? Почему в Обане? Почему в тот выходной, когда папа и Кейт крепко спали в гостевых спальнях?

Он кого-то застрелил. Я нашла это на сайте какого-то блогера. Одно упоминание на весь пост. Стала читать комментарии – не могла остановиться. Один из них был от автора исходной публикации. Я сумела найти скриншот статьи о Дугласе, который он опубликовал в комментариях. Я увеличила картинку и стала внимательно читать каждое слово.

ЖУРНАЛИСТ ВЫХОДИТ НА СВОБОДУ ПОСЛЕ УБИЙСТВА РЕБЕНКА

Летучий шотландец

10 апреля 2010 года

ШОТЛАНДСКИЙ журналист вышел свободным с процесса об убийстве в Высшем суде в Глазго. Вердикт «не…

[Чтобы прочитать эту статью и все наши статьи, зарегистрируйтесь для получения полного доступа. Если у вас уже есть регистрация, введите логин и пароль.]

Убийство.

Джек кого-то убил.

Могло ли это быть правдой? Хотя у меня не было такой уверенности, но возникло чувство, что мир перевернулся. Я не могла поверить, что все в нем осталось как прежде. Что вот эта ванна стоит на месте, кран также течет, и светится экран моего телефона, и все спят.

Окно запотело, я его протерла. Пруд за домом был зеленовато-черным, как оникс. Уж не здесь ли это было? Стрельба, убийство, смерть.

И тут же, прямо в ванной комнате, со мной впервые случилась паническая атака. Я читала о таком, когда училась в медицинской школе. Понимала механизм: внезапное высвобождение адреналина, будто резкое открытие мощного крана. Мозжечковая миндалина активизируется в режим «бей или беги». Но до сих пор я их никогда не испытывала.

Мой бойфренд кого-то убил. Моего ребенка. Меня.

Что делать?

Я не могла дышать. Господи! Я не могла дышать.

Не знаю, как я переждала ночь.

Раньше мне случалось совсем не спать, лишь когда мне за это платили. Часы дежурства – искаженные и перепутанные.

На этот раз было совсем иначе. Время тянулось, как мед, капающий с ложки. Казалось, что прошла целая вечность, пока наступило два часа ночи, потом три. Джек сопел рядом со мной, и всю ночь я лежала и смотрела на него. К утру у меня осталась только одна мысль: значит, ты великолепно умеешь врать.

И все мои надежды, рациональные объяснения его поступков, все несовпадения, на которые я закрывала глаза, списывая на свою паранойю, оказались ошибочными.

Я была слепа.

На следующий день мне никак не удавалось поймать его одного на достаточно долгое время. Каждый раз, когда мы все садились за стол, у меня дрожали колени. Я не могла есть. В животе было едко и тошно. Джек тронул меня за руку, когда мы возвращались с ланча, и я вздрогнула. Время текло мимо нас, как обанские туманы – так медленно, будто совсем остановилось.

– Давай сбежим прогуляться, – наконец предложила я Джеку.

Он пил чай с родителями за кухонным столом, на котором лежали два рога, – длинные и тонкие, – стоившие наверняка целое состояние. Таким был весь этот дом: никаких бумаг, рассыпанных монет, упаковок от печенья. Только странные украшения, большие статуи, старинные предметы.

– Прогуляться? – повернулся ко мне удивленный Джек.

Он не был похож на человека, который готов выйти на улицу: в мягких серых тренировочных штанах, волосы растрепаны, босиком. Утро давно кончилось, но он часто не переодевался из домашнего, если не было крайней необходимости. Это у него называлось – день фрилансера.

– Пойдем к тем лодкам в бухте.

В гавани стояли лодки, и от дома до них можно было дойти пешком. Мы все собирались туда сходить, но всегда было недостаточно сухо.

– О’кей, – согласился Джек.

Он всегда был рад сделать все, что я хочу. Чтобы мне было приятно.

Я подумала, что все-таки надо уехать. Любая другая на моем месте так бы и сделала. Выстрел из той ночи в Обане всю жизнь будет звенеть под шипящий аккомпанемент лжи. Но я не уехала. Я осталась. Хотела, чтобы он мне рассказал, что случилось, и тогда я смогу ему поверить. Голова была тяжелая от недосыпания, ноги гудели.

С нами вышел отец Джека. Россы все время следили за домом. Казалось, что каждый день кто-нибудь что-то делает: красит оконные рамы, собирает яблоки в саду, убирает подъездную дорожку. Отец Джека стал сгребать листья с газона.

– Гостеприимно, – саркастически заметил Джек.

Он имел в виду, что со стороны его отца было невежливо заниматься листьями, когда мой отец сидит в доме, ощущая себя не в своей тарелке. Папа вообще, как я: читает «Гардиан», любит «Нетфликс» и слишком часто смотрит в айфон. Аккуратен, но без фанатизма. Отлично озвучивает внутренние монологи своего кота. Часто ходит в пижаме по выходным, но не ленив. Так ли уж много значит для него прошлое?

Нет, все это не так, как бы я этого ни хотела, но значит много, больше всего прочего.

– Пойдем отсюда, – сказал мне Джек, приподняв бровь.

День был теплый, хорошее начало недели, и я взяла Джека за руку. Они у него всегда были холодные, и мне это нравилось. Сейчас я с ним поговорю, но подожду еще минутку, когда будет подходящее время. Мы все еще влюблены друг в друга, и я хотела насладиться последними мгновениями наших отношений, как бабьим летом перед осенью.

На какое-то время я еще хотела остаться той Рейчел, которой была – половинкой пары «Рейчел и Джек». Не представляла, как перестать с ним перешучиваться, перестать прижиматься к любимому месту между шеей и плечом и ловить его взгляды.

– Так грести ты будешь? – спросил Джек. – Мои грабли с собой-то не справляются.

Он всегда так делал – принижал себя, хотя был широкоплечим и мускулистым.

– А где же галантность? – улыбнулась я.

– Да я так, просто у меня мышцы торса слабые. – Он состроил физиономию, как на своей фотографии в Фейсбуке, и я тихо засмеялась.

Мы прошли через рощу, перешагивая через вылезшие из земли корни деревьев, и я оглянулась на дом. Это произошло здесь?

– Когда вы сюда переехали? – спросила я.

– Несколько лет назад.

– А…

Может быть, они после этого и переехали. Из-за воспоминаний.

Гавань изгибалась подковой, окруженная пабами и ресторанами, из которых струился дымок в прохладный осенний воздух. На галечном берегу стоял одинокий рыбак; за пять фунтов он сдавал в аренду миниатюрные утлые лодочки. Пока мы стояли в очереди, я все думала, с чего начать разговор.

Лучи осеннего янтарного света косо освещали причал. На губах и во рту ощущался привкус соли. Волосы сразу же слиплись – такая у меня прическа на выходные.

Я не стала говорить намеками – как бывало в разговоре с родителями, у чьих детей не было улучшения при лечении. Я говорила что-то вроде «хотелось бы это исключить», когда анализ проводился целенаправленно – потому что именно «это» я и подозревала. Я могла бы ему сказать, что он может говорить мне все, что я хотела бы знать его лучше, что у меня тоже есть прошлое. Так было бы намного лучше.

Но я только попросила:

– Мне бы хотелось прочитать твои статьи под именем Дугласа.

Мы сидели в лодке, лавки были мокрые, холодная вода пропитывала мои джинсы.

– Мои политические статьи? – удивился он.

Джек правильно предполагал, что политика меня не интересует, и в нормальном состоянии мне совсем не захотелось бы гуглить его и читать написанные им статьи. Я редко читала даже рассказы о путешествиях Джека Росса. В них не было его – его историй и юмора, это были рассказы о барах и ресторанах, в которых иногда проскальзывал отблеск его своеобразного юмора – как мелькнет невероятное сходство в портрете и тут же исчезнет. Это была его жалкая копия. Я думала, что я сумела его убедить, что когда-нибудь прочитаю эти статьи, но по его вздернутой брови поняла, что это не так.

– Ага, немножко интернет-преследования, – призналась я, и эта фраза была куда ближе к истине.

Рыбак оттолкнул нашу лодку, и она легко поплыла.

Джек, не глядя на меня, потянулся к веслам. Уключины, в которых они держались, чуть проржавели по краям.

– И как тебе понравилось то, что ты увидела? – но голос его звучал сдавленно.

– Вообще-то я и еще кое-что видела…

И больше ничего не надо было говорить.

Он весь переменился. Резко выпрямился, напряженный, как кролик, услышавший стрельбу.

Глава 25

– Я тебе говорил, что использую два псевдонима, – сказал он, игнорируя и перебивая мое бормотание.

Тон был извиняющийся. Джек знал, что его поймали, и сейчас притворялся.

– Я видела о тебе статью в Интернете.

– Благотворительные мероприятия? Я говорил, мне, чтобы писать о политике…

– Нет, кое-что другое.

– А, да, постой. Может быть…

На этот раз дело было не в тоне его голоса, не в том, что он притворялся, будто старается вспомнить, когда на самом деле все знал. Это все мне, конечно, не понравилось, но главное было другое – его постепенное отступление. Вместо того чтобы посмотреть мне в глаза и сказать: «Ты про выстрел?» – он цедил слова по капле, и от этого было еще хуже.

– Что может быть? – спросила я, чувствуя себя идиоткой.

Сильная волна ударила в лодку, резко качнув ее. Нас накрыло брызгами.

– Вон там, – Джек указал через море на возвышение. – Это Баллимор.

– Да. Баллимор. Как твое настоящее имя? То, что в свидетельстве о рождении?

– Джон Росс, – он избегал встречаться со мной взглядом.

– А Дуглас – девичья фамилия твоей мамы?

– Да, – он посмотрел на меня.

– А я думаю, что твое имя – Джон Дуглас.

Пауза.

– Да, ты меня поймала. Так и есть. Мамина девичья фамилия – Росс. Это важно?

– Да, – ответила я тихо.

Он ничего не сказал. Его имя – не Джон Росс. Он мне врал с самого начала.

Я попыталась об этом не думать.

– То, что я видела… там про суд, – сказала я.

Меня смущала собственная осторожность формулировок и отсутствие злости. Почему меня сейчас, в этой ситуации, волнует, что он думает? Но ведь волнует… Во рту был металлический привкус. Разговор набирал ход, и я не могла его остановить.

– И что?

Я скривилась, наморщила нос, изображая комическое недоумение, будто мне не было нужно, чтобы он ответил.

Джек отвел глаза, смотрел вокруг: мне за спину, на магазины и пабы, то вдруг в небо, то вниз, на весла. Пытался вытащить выбившуюся ниточку из перчатки, но она не поддавалась.

– Там было… сказано… что ты кого-то застрелил.

Вокруг плескалась вода – серая сталь с бликами голубого неба, выглядевшими как осколки стекла. С берега, со стороны ресторанов, доносился запах: сырая и жареная рыба, уксус, шипящее масло на сковородке. Ощущался запах соли на раковинах, лежавших на берегу, к нему примешивался аромат дезодоранта Джека, а также плесени с гниющего дерева – от лодки.

– Это был ты?

Он посмотрел прямо на меня. Я ощущала его страх, как если бы он был вынут из груди у Джека и выложен прямо передо мной. Нет, не может быть. Это я тоже придумала, вообразила. Ну, пусть я ошиблась. И это другой Джон Дуглас.

Или он был автором статьи, и потому туда попало его имя.

Или все это было подстроено.

Догадки громоздились одна на другую, и ни одна не казалась правдоподобной.

Но я молилась, как пациент, ожидающий результата биопсии.

– Рейч, что ты видела?

Может, я все не так поняла. Собрав мелкие кусочки информации, неверно их сложила, как конспиролог, убежденный, что никто не высаживался на Луну или что в Зоне 51[28] живут инопланетяне. Должно быть логическое объяснение – как тогда, когда я лечила пациентку от постоянных синяков, и все мы были убеждены, что ее дома бьют, а на самом деле у нее был синдром Элерса – Данлоса, при котором появляются следы на коже.

И тут мне просто не приходило в голову очевидное и простое решение, которое объясняло бы все. Но это же не значит, что его нет.

Я смотрела на Джека и ждала, с трудом сдерживая слезы, спазм, пережимающий горло.

– Ты… ты кого-то убил? – спросила я.

Перед Джеком стояла другая я – из прошлого, – готовая сорваться и броситься, которая не была знакома с ним и уж тем более не была от него беременна. Она находилась на берегу и орала: «Как это все с тобой случилось? Как вышло, что тебе пришлось задавать такой вопрос?» Отчаянно замахав руками, она закричала: «Прекрати! Ты все разрушаешь своей паранойей. Этот вопрос ты уже не сможешь взять обратно!»

Я открыла рот, собираясь отказаться от своих вопросов. Да, у него два имени. Да, человек с похожим именем кого-то сто лет назад убил. Но это не один и тот же человек. Не может быть один и тот же. Я же знаю его, он не мог.

Но я не успела. Джек посмотрел на меня, и глаза у него покраснели.

– Да, – сказал он.

Часть вторая

Что?

Глава 26

– Был декабрь, – начал Джек.

В свете бледного дня Обана его лицо стало серым. Опустился туман, превратив оранжевый солнечный свет в белый, больше похожий на отсвет фар приближающейся машины.

– К тому моменту нас уже три раза грабили. Унесли мамин ноутбук, все ее фотографии пропали. И у Дэйви тоже, его игрушки… – он запнулся и добавил: – Гаджеты.

И понимающе засмеялся – это очень в его духе, – он знал, что у подростков не бывает игрушек, которые стоит красть.

– Мы жили тогда… не там, где сейчас, уже потом переехали. Это было в горах, далеко от города. Ты, наверное, знаешь. Пресса подняла большой шум, потому что это был особняк. Значит, мы богатые и нас можно грабить.

Рот его дернулся, скривился в досадливой улыбке.

– Едва ли я читала про это.

Я не стала говорить, что старалась докопаться до этого.

– А как ты узнала?

– Из Интернета.

Джек нахмурился и, к моему разочарованию, не оставил тему:

– Там ничего не должно быть.

– Кое-что есть. Обрывки, куски какие-то.

– Ладно. – Джек помолчал, глядя на воду, потом продолжил свой рассказ: – Ну, так вот, в тот момент я находился дома вместе с Дэйви, мне было тогда двадцать пять лет. Не знаю, Рейч, наверное, я злился. У тебя когда-нибудь грабили квартиру?

– Нет.

– Ну, это ощущается как насилие. Хуже, чем может быть. Свое барахло я бы отдал, и наплевать. Но тут дело другое. Во второй раз открыли мамин ящик с бельем. Ничего не взяли, только все пересмотрели. В ванной комнате все перевернули. Мы подозревали, кто это. Одна семья, которая всегда присутствовала в суде, когда я делал репортажи. Возможно, это они. А на следующий раз мама их застала. Одного она запомнила в лицо – его звали Олдридж. Так что на третий раз мама знала, что это опять он.

Я нахмурилась. Можно было понять, почему взломщик прошел по всему их дому – ценные предметы имелись почти в каждой пыльной комнате: сувениры из путешествий, вещи, полученные по наследству, луки со стрелами на стенах. Но вслух я этого не сказала, конечно, промолчала.

– Олдридж был такой… своеобразный. Очень низенький и жилистый. – Джек состроил гримасу, рука его, опущенная за борт лодки, была всего в футе от воды. – Они не просто жили рядом, мы их знали. Обан – город маленький. Встречались на главной улице, они смеялись и издевались над нами.

Я недоуменно помотала головой. Трудно было уследить за его мыслями. Мне нужна была Одри: она бы смогла заставить Джека излагать события в хронологическом порядке. Ох, как же мне нужна была Одри!

Я запахнула пальто на животе, на Уолли, чувствуя сейчас себя совершенно одинокой – в лодке с этим чужим человеком. Как там его? Джек? Джон?

Становилось холоднее.

Джек, пока рассказывал, вел лодку по кругу, лениво шевеля одним веслом. Как будто кругами водил меня вокруг случившегося.

– Мы о них сообщали в полицию. В две тысячи восьмом и в девятом. В девятом даже дважды. В первый раз нам не было известно, кто они, и их не могли преследовать по суду. А во второй раз мама знала одного и на опознании указала на него.

Я ей помог и показал фотографию из газеты. Это было нехорошо, но я это сделал. Ли Олдридж, но его все называли Олдридж, был привлечен к суду, но оправдан – у него имелось алиби. Потом, в две тысячи девятом, после третьего ограбления, на следующий день после ареста, подозреваемые спросили на улице у мамы, не пропали ли у нее какие-нибудь украшения? Они все родственники и прикрывали друг друга, говорили, что в тот момент были в другом месте.

Мы даже видеонаблюдение установили к третьему разу. Но у полиции не было уверенности; изображение зернистое, сказали полисмены, а у подозреваемых алиби. И они как всегда отмазались. Хотя не мне бы говорить, – сказал он, и тень горькой улыбки мелькнула у него на губах.

– Что было дальше? – спросила я, хотя на самом деле хотелось узнать о другом: «Как все это привело к тому, что ты нацелил ствол ему в голову?»

Но я не задала этот вопрос. Было бы забавно и даже увлекательно, если бы происходило не со мной. Вот история, которая для Джека началась еще в две тысячи восьмом году, а для меня происходила только в этой лодчонке посреди моря. Хотя нет: началась с письма, которое я увидела среди ночи.

Джек заговорил не сразу.

– Так вот. Никого не было дома, Дэйви спал у себя наверху. Его все происходящее пугало, постоянно замки проверял. Мы завели псов сторожить дом. Но они оказались бесполезными подлизами.

Начинало темнеть. Лодочник махал руками, указывая, чтобы мы вернулись, но Джек не обращал на него внимания. Он отвел лодку подальше от берега. Вышла луна, рябая на фоне ясного неба.

– Они, черт бы их побрал, вломились в дом, Рейч. Я сразу понял, кто это, как только услышал шум. Это могли быть только они. Наш дом был единственным на мили вокруг. Совершенно изолированный, и они это знали – Ли Олдридж и Доминик Халл.

У меня мурашки пошли по коже, когда я себе это представила. Мне трудно было вообразить, что двое мужиков входят в мой дом, будто они просто вернулись к себе из магазина. Какой это ужас. Какое бы отчаяние меня охватило, если бы подобное случилось в четвертый раз. Насколько загнанной я бы себя чувствовала.

– И это были те же люди?

– Да.

Те же самые люди. Это… нет, я не могла вынести такую мысль. Но я не сделала бы так, как поступил Джек. Никогда, ни за что.

Мы отплыли довольно далеко от берега. Море вокруг было серо-стальное, огни берега тускнели, отдаляясь.

И тут я подумала о том, что бы я сделала. Мой мозг попытался провести сравнение, но я его остановила. Нет-нет.

– Я им сказал, куда им идти, кричал на них. Они чем-то в меня бросили – маминой статуэткой из Таиланда.

Джек упомянул это между делом, будто в любом доме всегда можно найти подвернувшуюся под руку статуэтку, но я не стала шутить по этому поводу. Он тоже не улыбнулся, побледнел, волосы казались еще темнее. И вид у него был усталый.

– И была борьба? – спросила я, настолько незнакомая с такими ситуациями, что стала использовать слова из газет: «борьба, подозреваемый, обвиняемый».

– Да, – Джек уставился на весла, потом заморгал, тяжело выдохнул и посмотрел на меня. – Ружье – пневматическое – лежало на верху книжного шкафа в кабинете. Я его всегда туда клал после тренировок. В саду того дома есть дерево с сотнями дырок. Пресса опубликовала фотографию, а мои упражнения в стрельбе назвали «подготовкой».

– Боже мой! – воскликнула я, но подумала, что в его интонации есть что-то странное. Все это звучало отработанно, отрепетированно.

– Я это сделал, не думая. Вот так все было на самом деле.

Я не высказала свои мысли: что такое не должно было считаться нормальным, что мне не понятно, как пневматическое оружие может нанести такое повреждение; что я все еще потрясена трансформацией, произошедшей с моим возлюбленным непосредственно на моих глазах. И чем дольше я молчала, тем больше возникало у меня вопросов. Если Джек так хорошо стреляет, то почему он случайно попал грабителю в голову? Как у него в завязавшейся борьбе хватило времени, чтобы достать ружье с книжного шкафа? Он, конечно, высокий, но не великан.

Вопросы роились у меня в голове, как пациенты в субботний вечер в отделении скорой помощи. Но я не стала их задавать, а вместо этого только пробормотала:

– Я… не знаю, что тут сказать. Как вышло, что…

– Что я его застрелил? Сейчас расскажу.

В его голосе не было ни вызова, ни неловкости. Так отвечает политик, добравшийся до вопроса, на который готов отвечать весь вечер.

– Он копался в наших вещах. Отключал провода в кабинете, вытаскивал из розеток. Я его взял за шиворот. Его напарник сбежал, а он на меня замахнулся статуэткой. Я схватил ружье и выстрелил не глядя.

– Не глядя? – переспросила я. Факты вертелись у меня в голове, я пыталась их упорядочить, как симптомы у пациента. – Я думала, они в тебя ее бросили, эту скульптуру?

– Нет.

– Но ты же только сказал, что они в тебя ею бросили.

– Их было две.

Я долго смотрела на него.

– В общем, я его застрелил. Доминика Халла, – в конце концов, сказал Джек. – Быстро. Я не стал рисковать, оценивать ситуацию, что, по мнению суда, должен был сделать. Это была самозащита. Обвинителю следовало доказать, что я, вне всякого сомнения, имел намерение убить или же был преступно неосторожен. Но как только я заявил, что это самооборона, то вступили в действие прецеденты, говорящие, что опровергать такое заявление должно обвинение. А если останется сомнение – что это, возможно, действительно была самооборона – то присяжные должны вынести оправдательный вердикт. Таков закон.

Он говорил с легкостью – юридические термины и процедуры были ему хорошо знакомы.

– А это было маловероятно, риск низкий. Я никогда не думал, что из воздушки можно убить человека. И просто выстрелил, пока он мне ничего не успел сделать.

– И тогда он…

Я не могла избавиться от этой формулировки. «Преступно неосторожен». Не могла и перестать думать о тренировочном дереве. На ярмарке он назвал его «ошибкой».

– Все об этом спрашивают.

– О чем?

– Что было потом? Как он умер? Как я понял, что он мертв?

– Кто все? – я отвлеклась от своего первого вопроса.

В голове возникали все новые вопросы, отпихивая друг друга. Кто еще знает? Я узнала последняя? И еще вопрос, самый несущественный, но очень информативный. Почему вся семья изменила фамилию? И мне что, называть его теперь Джоном?

– Полиция, адвокаты, мама, папа, кое-кто еще, газеты. Я просто говорил: «Без комментариев».

– Но ты знал? Знал, что убил его?

Я бы действовала осмотрительнее, если бы меня не захлестнул гнев. Потом он станет бурным, энергичным, злобным, подобно лаве с лопающимися пузырями. Но тогда этого еще не было.

– Я выстрелил ему в висок, когда тот попытался меня схватить.

Джек не ответил на мой вопрос. Никогда не отвечал. Я пыталась его направить, но он не подчинялся, специально или неосознанно. У меня было ощущение, что меня, против моей воли, выносит в открытое море.

Не могла не вспомнить мальчика – как он посмотрел на меня, когда я уже взялась за ручку двери. Но это было другое. Другое.

– Я вызвал «Скорую», – продолжал он. – Но и так было понятно. Пощупал пульс. Ощущение было, будто я в фильм попал. И до меня еще долго не доходило – что же за ужас я наделал. Но это я сразу понял, хотя он еще двигался. Вытекло немножко крови, но не это главное. Пуля прошла в мозг, это его убило.

Так и должно было быть, подумала я. Она прошла височную долю. Самый мягкий участок черепа, самый опасный.

– Меня обвинили в тот же вечер. В убийстве.

Тут Джек посмотрел мне прямо в глаза – впервые с момента своего признания. Он сидел лицом к уходящему солнцу, и узкий луч подчеркнул цвет его карих глаз, они стали почти золотистыми, как у наблюдающего льва.

Мы оба поняли – шифрованное сообщение в обмене взглядами. Я точно знала, что он имеет в виду. Даже когда все осмотры показывают норму и кровь хорошая, смерть может проявиться каким-то другим признаком: нечто среднее между отсутствием теплоты тела и отчетливой бледностью кожи. Иногда она наступала, сразу отнимая жизнь, а иногда подкрадывалась тихо и медленно, как кот на охоте. Я отлично поняла, что он имеет в виду.

Единственная разница, конечно, в том, что я пыталась спасать жизнь, а он ее отнял. Но в остальном это было то же самое.

После пяти минут молчания Джек спросил меня, о чем я думаю.

Я ответила, что ни о чем.

Тогда он рассказал про остальное. Что его настоящее имя – Джон Майкл Дуглас; что он соврал насчет своего друга, обвиненного в нападении, зверским преступлением был именно его поступок. Он не был осужден, поскольку присяжные сочли его действия самообороной. Его оправдание вызвало раздражение прессы, и та на него ополчилась – так он приобрел дурную славу.

– Такое было время, – добавил Джек, когда уже стало так темно и холодно, что мы оба дрожали, а у него посинели губы.

По его тону было понятно, что эта фраза была сказана кем-то еще. Может быть, сочувствующим родственником или даже адвокатом.

– Как раз была кампания против такого рода вещей. Всех этих обезумевших американцев с огнестрельным оружием.

– Да-да, – пробормотала я безучастно.

– Масса обвинительных решений – просто политика, – совершенно серьезно проговорил он.

Джек был серьезнее, чем всегда: не объяснял свое преступление, а защищал его. Я ждала раскаяния – и не дождалась.

– Просто дико не повезло. Это ж какое нужно невезение, чтобы убить человека из пневматики? – Голос Джека совершенно не соответствовал легкомыслию его слов. Он был печален, даже подавлен.

Но вот сожаления в голосе я не услышала.

Я посмотрела на Джека, на его руки, держащие весла, на мокрые туфли, на скрещенные в лодыжках ноги в носках с рыжими кошками, которые я купила ему месяц назад, – носков серьезной расцветки он не носил.

– А все же, почему тебя обвинили? – спросила я.

– Для галочки, – ответил он угрюмо.

– То есть – просто не повезло?

– Не знаю. Говорю же, была такая политика тогда.

– Но скажи, Джек, – я назвала его так, хотя это и не было на самом деле его именем, – откуда мне знать, что ты сейчас мне не врешь?

Глаза у него потемнели. Он почесал лоб, глядя на дно лодки.

– Не знаю, что сказать, чтобы убедить тебя на этот раз. – Он посмотрел на меня. Его лицо помрачнело. Он широко развел руками, потом опустил их на весла. – Не знаю. Надеюсь, ты сама поймешь, что я не вру. Надеюсь, ты знаешь, что я тебя люблю.

Когда мы вернулись к берегу, я решила пройтись в одиночестве. Стемнело, но мне было все равно.

Я сидела на краю утеса, свесив ноги, размышляла, потом набрала номер Одри.

– Джек застрелил грабителя у себя в доме. И был оправдан.

– Черт возьми! – Она даже не спросила, как я узнала, просто еще раз повторила: – Черт возьми.

И мы замолчали обе.

– Ответ на запрос по «закону Клэр» получила? – спросила она наконец. – Я думаю, он пустой, раз его оправдали.

– Да, но пустой он потому, что имя и фамилия были изменены.

– Он его убил? Грабителя?

– Да.

– Убийство? Или непреднамеренное?

– Убийство.

Мы снова замолчали.

– Но он же был оправдан. И, по крайней мере, он не бил женщин. Никого не преследовал и не насиловал, – заговорила Одри. – А это… я не знаю. Не знаю, что бы я сделала, если бы в мой дом кто-нибудь вломился.

Мне очень нравилась широта взглядов Одри. У меня в душе появилась надежда, и я переспросила: «Правда, не знаешь?» Ко всему этому я была не готова. И еще кое-что меня беспокоило. Не само это преступление, а то, как Джек о нем рассказывал, его реакция. И нежелание обо всем говорить. И ложь. Это всегда так: проблема не в создании жертвы, попавшей в паучью сеть, а в самой паутине. Вот почему я злилась.

– Да, не знаю, – подтвердила Одри.

И моментально тучи у меня в мыслях рассеялись. Если моя лучшая подруга, юрист, может это понять, тогда и я, возможно, смогу. Но вообще-то Одри сама совершала неоднозначные поступки. В университете, на заре своих отношений с Амритом, она переспала с другим парнем, и Амрит до сих пор об этом не знает. Я ему хотела рассказать во время множества наших ночных смен, но так и не решилась. Одри на это смотрела совсем не так, как я. Она сказала бы, что случай вряд ли исключительный, и вообще: никто не пострадает, если не будет знать о прошлом.

Я снова подумала о том человеке, что лежал мертвым в кабинете родителей Джека, а потом был унесен в мешке для трупов. И я поняла, что от этого воспоминания мне никогда не избавиться, даже если я уйду от Джека.

Никогда. Ведь мой ребенок всегда будет связан с этим человеком. Уолли будет носителем его генов. Впервые я ощутила Уолли не как мое, а как наше. Мне хотелось убежать прочь с моим ребенком, уберечь его от опасности.

Возникали новые мысли. А если бы Уолли стал грабителем? Сбитый с толку юнец? Я сжалась, положила руку на живот. И был бы зверски убит за то, что проник в чужой дом украсть игровую приставку. Разве это справедливо? Разве можно так считать? В больнице я бы лечила и грабителя, и убийцу, и террориста. Я бы им помогала.

– Что-то странное в этом всем, – сказала я, помолчав. – Это… даже не знаю. Джек очень уклончив в разговорах на эту тему.

– Уклончив? Джек тебе врал. Он же должен теперь прощения просить.

Я посмотрела в небо. Да, должен, с этим я согласна. Возможно, мне еще не все известно. Может, это сделал Дэйви? Или Джек – ради Дэйви? Может быть, поэтому Дэйви говорил, что он в беде?

Как бы я хотела это знать. Как жаль, что не знаю.

– Рейчел! – позвала меня мать Джека.

– Да?

Я стояла в кухне одна. Все остальные были в гостиной. Не могла себя заставить сказать своим, что мы уезжаем на день раньше – не только из-за неловкости, которую это бы создало, а еще из-за Джека и из-за Уолли. Я на очень многое не обращала внимания из-за своей любви к ним. Хочу, чтобы Уолли приходил из школы к обоим своим родителям. И из-за Джека. Вот просто – из-за него.

Мать Джека зашла в кухню с веником и стала подметать оранжевый кафельный пол. Она тщательно убирала комнату и тут тихо сказала:

– Мы не любим, когда раскапывают старые скелеты.

Эта метафора сбила меня с толку, пока я не поняла: она знает, что я знаю. Наверное, он ей сказал. Интересно, так ли это было с каждой девушкой, которую Джек приводил домой? Возможно, все они первое время были счастливы, пока обо всем не узнавали. Потом с ними было вот так: сердито стояли в кухне, чтобы никому не мешаться, или же болтались по дому со странным видом.

– Не любите? – переспросила я, вставая.

Мать Джека шагнула ко мне, и я увидела, что она не хочет напугать меня – лицо у нее было доброе.

– Джек сделал страшную вещь. Но мы хотим жить дальше. И смотреть вперед, а не назад.

Я нахмурилась.

– О’кей, – сказала я. Слишком быстро, слишком покладисто, не успев понять, что значили ее слова – больше не должно быть вопросов. Это невероятное событие будет безмолвно находиться в центре наших отношений; оно такое огромное, что нам за ним ничего видно не будет.

– Как ты? – спросил тихо и грустно Джек, входя в комнату и закрывая за собой дверь. Он оставил меня в покое почти на целый час и только потом вернулся. – Я всем сказал, что ты заболела.

– Опять врешь. Я уверена, ты им все рассказал.

– Да, они знают. Но я все равно сообщил, что ты плохо себя чувствуешь. В любом случае они не хотят это обсуждать.

– Я должна уехать. Оставить тебя. – Я глянула в его сторону.

– Я… – Джек беспомощно развел руками. – Я не хочу, чтобы ты так делала.

Голос был слабый, шотландский акцент усилился.

– Как его фамилия? – резко спросила я, указав рукой на портрет. Лицо мое горело, голос был слишком громкий.

– Дуглас. Мы все сменили фамилию. После. Когда давление прессы стало невыносимым.

– Ого. – Я не могла смотреть на Джека, у меня едва получалось говорить. – Сколько же ты мне врал? – закричала я, уставившись на него.

Джек сидел по-турецки на кровати, нервно пощипывая одеяло. Что-то странно-детское было в этом жесте.

– Ну…

– Сколько?

– На самом деле – один раз. Но – крупно.

– Чудовищно. Я сидела в кресле, ты на меня смотрел. И ты поклялся… – голос дрогнул.

Та ложь значит не больше, чем все прочие. Но каждый раз, как я вспоминала тот момент, когда мы встретились взглядами, у меня сдавливало в груди.

Он отвернулся, прикусив губу, трясущейся рукой убрал волосы. Дэйви делал точно так же.

– Я знаю, что виноват. Это было из чувства самосохранения, и оправдания этому нет.

Вот это было настоящее извинение – в отличие от момента признания преступления.

– Так не пойдет, – сказала я.

– Рейч, ты не знаешь, понятия не имеешь, каково это. Проклятые репортеры… – он показал рукой за окно, в черную обанскую ночь. Шотландское «р» громко перекатывалось в слове «репортеры», – они там лагерем встали. Даже сейчас они иногда объявляются. Это была охота на ведьм. Мы переехали, нам всем пришлось взять мамину девичью фамилию.

– И ты думал, что я никогда не узнаю?

– Нет, я… – Джек вытянулся во весь рост, запустил пятерню в волосы. – Я бы тебе…

– Мы с Уолли имеем право знать.

– Я понимаю. Между нами все так быстро стало серьезным…

Он не договорил. Но даже сейчас, в момент ссоры, мне стало на миг приятно, когда я поймала его взгляд и Джек неуверенно улыбнулся.

– Дело не в Уолли. Только в тебе. То, что я к тебе чувствовал, – это всегда было серьезно. Как будто мы созданы друг для друга. Мы должны быть вместе, правда же?

Я отвела глаза.

– Ты мне врал: про свое имя, о своем прошлом и о том, что ты пережил. У тебя был адвокат. Ты находился под следствием. А в тюрьме ты сидел? Я же даже не знаю.

– Нет, Рейчел. Клянусь. Это все.

– Не сидел?

– Ты можешь себе представить меня в тюрьме? Как бы я выжил?

– Это правда, – согласилась я.

– Я этого не планировал. Со мной произошло плохое событие, и я просто на него отреагировал. И вся жизнь тут же переменилась, но это все равно я. – И добавил чуть тише: – По-прежнему твой.

– Это ты знаешь свою историю и что случилось. А я – нет. Мне ничего не известно.

Я посмотрела на него, и он не отвел взгляда. Это была правда.

Это была наша история, но больше его, чем моя. Для него она началась много лет назад, для меня – только сейчас. Когда эта история закончится? Когда наши пути разойдутся – сегодня, завтра, через год? Стану ли я единственной девушкой, которой он рассказал правду, или очередной в длинном списке тех, кто не смог примириться с его прошлым? Какая версия будет правильная: моя – «у моего парня было страшное прошлое» или же его – «моя девушка не желала отпустить прошлое в прошлое»?

Через некоторое время мы спустились вниз – вдвоем. Джек с улыбкой передал мне травяной чай, и мы посмотрели фильм, но вели себя как деревянные, будто играли в плохой пьесе.

И все это время, пока перед нами мелькал фильм, освещая гостиную синим и белым, я думала: пусть это и была охота на ведьм, но это еще не значит, что ты – не ведьма.

Глава 27

Главной проблемой было то, что я не могла себя заставить прекратить собирать о нем информацию – после того как узнала о Wayback Machine, хотя всплывало уже и мало информации.

Не сразу, но я узнала имя жертвы.

Я это делала ночью, когда не спала. Дефицит сна, конечно, не помогал. Амрит звонил мне пару раз совсем поздно вечером, но я не могла заставить себя поговорить с ним, хотя еще и не ложилась. Лучше вообще никогда не видеть никого из тех, с кем я когда-то работала. Так было легче.

Через несколько дней, время было около десяти вечера, я открыла ноутбук и стала читать.

Я нашла скриншоты еще двух статей. В одной было фото Джека. Наконец-то результат после многих часов охоты.

Скоро я уже знала наизусть все мелкие фрагменты текстов, которые мне удалось найти, а также зернистых фотографий. Фото из Фейсбука Доминика, снятое на фоне большой рождественской елки, его руки воздеты к небу. Снимок Джека во время стрельбы по дереву – он усмехается, держа ружье в руках.

Спрятанные в Интернете реликты. Спрятанные и сохраненные.

ДОКУМЕНТ 10

ДЖОН ДУГЛАС: ДРУГ ИЛИ ВРАГ?

«Гардиан»

9 апреля 2010

Джон Дуглас, двадцати пяти лет, в эту декабрьскую ночь находился у себя дома в Обане и понятия не имел, что его постигнет.

Откуда бы он мог знать? Говорит, что услышал, как грабители вламываются в дом в четвертый раз меньше чем за два года, и отреагировал.

КЕМ БЫЛ ДОМИНИК ХАЛЛ?

«Дейли мейл»

8 апреля 2010

Семья Халл живет скромно на мрачной окраине восточного Обана. Мать Доминика пригласила меня в квартиру с двумя спальнями, провела мимо плетеного коричневого ковра и серой софы прямо в комнату Доминика.

Здесь все хранится так, будто он и не выходил. Повсюду висят тексты песен, в основном рэп и хип-хоп. Он их аккуратно обводил в рамки.

Остальное ничем не примечательно. Играл на игровой приставке. Любил машины, по комнате у него разбросаны вырванные из журналов фотографии последних моделей. Но вот какие слова я не могу забыть: «он сам писал стихи, писал рэп», – сказала мне его мать. Его похоронили с блокнотом. Вот таким был Доминик Халл. Вот таким его и будут помнить.

http://thenewsinbrief.blogspot.com

Дуглас: LiveBlog

День четвертый

8 апреля 2010

09:23. Только что мимо меня прошел Джон Дуглас. Он совсем не такой, как я себе его представлял. Да, он высокий и мускулистый, и у него именно тот сосредоточенный взгляд, который виден на газетной фотографии – полицейском снимке, сделанном по дороге, когда ехали на неудачное слушание об освобождении под залог. Но когда он проходил мимо, подняв руку в защитном жесте, я увидел в его глазах еще кое-что: спокойную уверенность.

Исправлено.

Каждый раз, когда я натыкалась на историю о нем, меня трясло от имени «Джон». Не знаю, почему это казалось таким важным.

Очень было легко его гуглить. И никто никогда и знать не будет.

На неделе Одри и Кейт взяли меня с собой в бассейн – они все-таки решили вмешаться. Я им сказала, что мы с Джеком не разошлись, и они только кивнули. Одри знала причину, Кейт – нет.

Кейт пошла плавать, а мы с Одри остались стоять на мелкой стороне бассейна по пояс в воде.

– Отлично у нее получается, – заметила Одри.

Кейт раз за разом проплывала бассейн, не останавливаясь. Тело у нее было гибкое и мускулистое.

– Она много плавала в качестве тренировки для тенниса.

– А, да. Помню. И вставала в пять, кажется?

– Ага.

Мне было приятно, что она помнила все о моей жизни. О нашей совместной истории.

Наверное, что-то вызвало у нее воспоминание, так как после паузы она спросила:

– Скучаешь по Амриту? По совместной работе? Вам всегда было очень весело.

– Да, – грустно сказала я, вспомнив все наши совместно распитые диетические «колы».

Мне не хватало даже того, что я раньше терпеть не могла: постоянной вымученной усталости от посменной работы, невозможности строить твердые планы, вечных опозданий к ужину. И всего остального. Всех странностей, связанных с врачебной работой: сидишь на хэллоуинской вечеринке, а полчаса назад ты кому-то накладывала швы; слушаешь рассказы об офисной работе, в то время как твоя связана с самыми экстремальными моментами человеческой жизни – рождением и смертью, предсмертные слова, бьющееся на операции сердце пациента, одни люди, слышащие голоса, а другие, не желающие больше жить.

Я посмотрела на Одри. Воздух в бассейне был теплым и липким, на коже стали видны вены, широкие и толстые. Как ни странно, мне даже недоставало уколов, особенно у взрослых, когда нажимаешь и чувствуешь, что нашла вену. Этот навык нельзя утратить, это как с велосипедом, в этом я была уверена. И так легко было бы вернуться к своей работе, но не вернусь.

Одри сменила тему:

– Я хотела бы понять, что у вас сейчас с Джеком, хотя с виду все не очень. Знаю, ты считаешь, что Бен мне сильно нравился, но никогда я тебя не видела такой, как когда ты с Джеком. Рядом с ним ты вся светишься.

– Да, – улыбнулась я. – Славно. Тебе все-таки нравился Бен.

Она отошла на пару шагов, шевеля руками в воде.

Я вспомнила тот вечер, когда он ушел окончательно. Это было ужасно, но не настолько, как я ожидала. Я только что завязала с медициной, и обвинения, которые из меня вырывались, достигли пика. От них он и сбежал, а я ничего не ощущала, кроме досады. Помню, открыла холодильник и бессмысленно уставилась на запотевшую бутылку с водой.

И лишь на следующий день я начала чувствовать облегчение: больше не надо мириться с чужими бесконечными играми на приставке, с бесконечной возней с автомобилем, можно валяться, занимая собственную кровать целиком, можно переехать, снять квартиру, купить котенка или щенка.

Это не была любовь, поняла я на третьи сутки. Потому чувствовала себя так легко. Я его прогнала из-за собственной паранойи, но оно вышло к лучшему. Мы не любили друг друга. Не по-настоящему.

– Иногда я о нем думаю, знаешь ли. – Голос Одри был странным.

– О Бене? – я удивилась.

– Нет, о Крисе. Ну, ты знаешь.

Я знала – парень, с которым она переспала. Почти никогда его не упоминала. Может, Одри хотела мне показать сейчас, что никто не совершенен.

Я кивнула, вспомнив тот самый момент в университете, когда она вышла из его комнаты, которая была прямо напротив моей. Тогда я только познакомила ее с Амритом, и мне казалось, что они без ума друг от друга, уже сходили на пять свиданий.

Мне не надо было ничего ей говорить, я только вопросительно посмотрела. «Это ерунда, – сказала она, закрывая за собой дверь. – Амрит в отъезде».

После мы это вообще не обсуждали. Но я стала смотреть на нее чуть иначе. Чуть-чуть. И продолжала думать о произошедшем, даже когда произносила речь у них на свадьбе и множество раз, работая в одной смене с Амритом.

– Ты об этом жалеешь? – спросила я.

Одри, очень высокая и обычно сутулившаяся, выпрямилась. Совсем не выглядит как юрист, поймала я себя на мысли.

– Разумеется. Ужасно себя чувствую из-за этого. Особенно когда думаю про вас с Джеком. Если ты лжец, это как-то… оправдано.

– Оправдано? – возмутилась я.

– Нет, не то, но… вот смотри: я знаю, как сильно люблю Амрита. И потому понимаю, как мало значило то, другое. Мне это очевидно, а он, – если я ему расскажу – так это не воспримет. Не поймет, насколько это было незначительно.

– Может быть, от этого еще хуже – от незначительности?

– Может быть.

Я посмотрела на нее. Она зачерпнула воды и плеснула на плечо. Наступило тяжелое молчание.

– Так все-таки как же ты будешь с Джеком? – спросила Одри.

– Останусь. Я его люблю. И ребенка.

Уолли – был центром всего. Вот почему я пустила все на самотек, не стала перепроверять снова и снова, пока не будет полной уверенности – как обычно делала на работе. Я слепо пыталась накладывать салфетки на рану настолько глубокую, что без швов не обойтись.

Глава 28

Год назад

Мать мальчика пришла ко мне, когда я как раз задергивала шторы у койки девочки, успешно поправлявшейся от менингита.

– Здравствуйте! – сказала я ей.

Вид у нее был, словно она собиралась начать переговоры на миллион фунтов. Я насторожилась и отвела ее в служебное помещение – комнатку с диваном, где я спала во время ночных дежурств, если выпадал шанс.

– Ему делают на химию. Паллиативную, временно облегчающую болезнь.

– Да, я знаю.

– Но вчера мы видели на обходе консультанта.

– Дэниела Кертиса?

– Да, кажется. Он произнес воодушевительную речь насчет того, какой уже достигнут прогресс. И что если сможем сдержать опухоль, то нет причин ему не жить еще годы. Десятилетия.

– Да. Если удастся сдержать рост опухоли.

– А вы не можете это сделать?

– Мы делаем все, что можем.

– Я хочу знать конкретно, что вы предпримете. Что будете делать, чтобы она не росла.

Я замялась.

– Н-ну… такая саркома, как у него, не слишком легко вгоняется в ремиссию. Вам следует знать, что процент выживаемости в этой категории составляет двадцать из ста. Продолжительность жизни увеличивается до пяти лет.

Я это высказала без обиняков и из доброты. Лучше ей узнать сразу, чтобы она могла с этим свыкнуться. И радоваться тому времени, что у него еще осталось.

– Двадцать – не ноль, – заявила она. Протянула руку, потрогала жалюзи, чуть раздвинула и выглянула в окно.

Она на меня не смотрела, а надо было, чтобы, глядя на меня, она поняла, что я говорю. Мы бы хотели, чтобы было иначе, но нет. Прогноз для мальчика оказался плохим, хуже, чем у других пациентов на такой стадии болезни.

Лучше всего если бы мама поняла сейчас это, чтобы мы могли создать ему комфортные условия. Тогда они смогли бы примириться со смертью, и мальчик бы ушел спокойно. Такого исхода я хотела для них, и это все, на что мы могли рассчитывать.

– Да, но в его случае есть некоторые конкретные детали: повышенная температура и общее нездоровье. И когда мы выявили болезнь, она уже сильно прогрессировала. Мне очень не хочется такого говорить, но вы должны понять, сколько времени у вас есть и как все будет происходить.

Она издала какой-то ужасный животный звук – начала осознавать правду.

– Так химия может не помочь?

Я кивнула.

Она на секунду задумалась.

– Кажется, так легко остановить рост опухоли.

– Нет, это не так просто, – сказала я. – И очень жаль, что непросто.

– После консультанта он воодушевился. Но я знаю, что он хочет спросить у вас.

– О своем прогнозе?

– Да.

Я стала вертеть в руках стетоскоп. К нему была пристегнута обезьянка – маленьким детям на осмотре это нравилось.

– О’кей. С удовольствием с ним об этом поговорю.

Посмотрю его аккаунты в сети еще раз, решила я. Проверю его настрой. Социальная сеть – окно в чужую душу.

Я посмотрела сквозь жалюзи. Мальчик сидел в кресле для химии.

Его мать глянула на меня. У нее был завивка в стиле восьмидесятых и глаза густо подведены карандашом. Она помолчала и потом спросила:

– Кому будет лучше?

Интонация женщины, которая много лет говорила за своего ребенка. И он оставался ребенком – в глазах закона и медико-юридического мира. Мальчик был несовершеннолетним.

– После чего именно?

– После того, что вы ему скажете.

Я посмотрела ей в глаза, в ее прищуре была угроза.

– Мне вообще-то нужно ваше согласие, чтобы обсуждать с ним что-либо подобное, – я обдумывала происходящее снова и снова.

Должен он сам получить эти известия или нет, зависело от многого: возраста, зрелости, желания знать или нет, и хочет ли его мать, чтобы он знал. Но пока ему нет восемнадцати, решение зависит от нее.

– Я не хочу, чтобы он знал, сколько ему осталось. Это для него плохо, – сказала она.

– И все же вам надо еще раз об этом подумать, – ответила я после паузы. – Мне не хотелось бы лгать, если он меня спросит. Он же может спросить еще кого-нибудь – тех, кто с ним проходит химию. Или поищет в Интернете, если захочет узнать.

Она досадливо моргнула.

– Слушайте, – она взяла меня за руку. Пальцы у нее были ледяные, даже через халат это ощущалось. – Инструкция для вас: ни под каким видом не говорить ему ни слова.

– Я думаю, нам нужно собрать совещание. С консультантом и с юристом.

– Хорошо. Но вы ему ничего говорить не будете. Он взбодрился, он думает, что у него впереди годы.

Я глянула через стекло – мальчик что-то набирал в телефоне. Про себя подумала, что у него вряд ли есть даже несколько месяцев.

Очень неловкий и неприятный был этот разговор утром вторника. Потом, на рапорте врачей, мне пришлось все это повторить как можно подробнее. Я описала события, но контекста передать не могла.

Словами все не выразишь. Зажатый у нее в руке парковочный билет, который она теребила и к концу нашего разговора его уголок загнулся. Не могла я описать ее почерневшие слезы от потекшей туши. Я только записала слова и сказала, что они были произнесены эмоционально. Без контекста.

– Я не даю согласия на то, чтобы вы ему сообщили, что он умирает, – сказала мать.

Яснее не скажешь. Нет согласия – нет информации. Я направилась к двери.

Классический случай отрицания: сама не хочет смотреть в глаза фактам и ему тоже не дает.

Больницы Ньюкасла Фонд НСЗ

Номер НСЗ: 0246503/6

Эпикриз:

Примечание: Пациенту ни при каких обстоятельствах не следует сообщать ничего относительно его прогноза.

Глава 29

Сейчас

Через два дня я звонила Одри около десяти вечера.

Весь день я снова вела поиск в Интернете, и оказалось, что это просто. Совсем не как прятаться в кустах возле дома Джека или ездить мимо его работы. Хотя, может, и то же самое.

– Я как раз о тебе думала, – обрадовалась подруга. – Торчу на работе, черт бы ее побрал. Сейчас отсылаю текст особой важности.

– Почему ты на работе в такое время?

Часто у нее были более длительные смены, чем раньше у меня, и без дополнительной оплаты. Одри часто, когда я еще работала в больнице, говорила, что она отрабатывает сразу полные дневные смены и ночные.

– Представление информации, – объяснила она. – Для Адама.

Адам – ее начальник, один из партнеров в фирме. Со мной он ни разу не разговаривал, хотя я там работала почти год.

– Даже не знаю, о чем ты говоришь, – сказала я.

– Не буду тебя этим загружать. Что там у тебя? Как Джек?

– Я тут еще статей почитала, – призналась я.

– Зачем?

– Просто пытаюсь найти как можно больше материалов о том, что же происходило тогда. Он об этом говорит так уклончиво. Ощущение такое, будто он не все мне рассказывает.

– Это несправедливо.

– Вот именно.

– Я все хотела спросить: как он выкрутился?

– Говоришь как типичный юрист. Выкрутился он… – я медленно пролистала статью, – «самозащита». На самом деле я не знаю, не могу точно понять. Тут только снимки экрана, а где сами статьи, я не знаю.

– Это тоже сработает. Если прочтешь решение суда, будешь знать, почему его оправдали. Погоди-ка…

Хлопнула дверь, тихий стук, потом шаги, стук каблуков по мрамору. Она вышла в фойе – одна, скорее всего. Мне это фойе очень не нравилось, и каждый раз я напрягалась, когда проходила через него. Совсем не так, как в больницах.

– Поищи, – попросила Одри.

– Что поискать?

– Вводи точно, как я скажу.

– О’кей.

– Королевский адвокат против Дугласа, 2010.

– О’кей. – Я набрала запрос. – Ничего нет.

– Ладно, открой сайт с юридическими отчетами Шотландии. Потом в окно поиска введи эту фразу. Используй мои данные для входа – у нас есть доступ ко всем отчетам. – Понизив голос, она сказала: – Одри Капур, пароль: «Амритсолнышко1».

– Сработало, – ответила я.

Загрузилось. Большой кусок текста, мелким шрифтом, без разбивки на абзацы.

– Тут должно быть лишь изложение основных вопросов, не само решение. Что там после слова «вердикт»?

Я прочла:

– «Не доказано».

Наступила длительная, напряженная пауза.

– Не доказано? – повторила Одри.

– Да, так тут написано. Одри, ты меня пугаешь. Скажи что-нибудь. Объясни!

– Ты знаешь, что значит вердикт «не доказано»?

– Нет, наверное.

– Он отличается от «невиновен».

– В смысле?

– Очень дурной вердикт, Рейч, – сказала она тихо.

– Какой? – переспросила я, похолодев.

– Это… это необычно. Он не говорил, почему? Обычно…

– Обычно что?

– Это не значит «невиновен», Рейч. Такой вердикт существует только в Шотландии. Погугли.

Дрожащими пальцами я выполнила ее совет.

ДОКУМЕНТ 11

«Не доказано» – это вердикт, выносимый только шотландскими судами. Суд может закончиться одним из трех вердиктов: «невиновен», что ведет к оправданию, «виновен», что ведет к осуждению, и «не доказано». Фактически «не доказано» ведет к оправданию, хотя его не следует путать с «не виновен». Обычно его выносят в случае, когда судья или присяжные недостаточно убеждены в невиновности подсудимого, чтобы вынести вердикт «невиновен», но не обладают достаточными уликами, чтобы приговор был обвинительным.

– Что это значит? – я почувствовала, как от страха в животе возникают спазмы. – Я не поняла.

– Это все равно оправдание, – быстро заверила меня Одри. – Пока, Сэм. Доверенность отправлю на подпись, как только будет составлена, – сказала она кому-то и вернулась к разговору: – В Шотландии есть два способа отмазаться: «невиновен» и «не доказано». В вердикте «не доказано»… есть некоторая неоднозначность.

– То есть он не был признан невиновным? – дошло до меня наконец.

– Не был.

– Ничего себе.

– Понимаю. Прости, Рейч.

Разница между «невиновен» и «не доказано» была для меня тогда шире Атлантики. Она была важна, хотя я и не понимала, не видела, почему, как будто бы двигаешься по комнате в темноте вслепую, распознаешь мебель на ощупь, но не знаешь, где стены.

– Дурной вердикт, – повторила я хмуро. Мое лицо залилось краской, щеки загорелись, как будто я села в горячую воду. «Судья или присяжные недостаточно убеждены в невиновности подсудимого, чтобы вынести вердикт «невиновен», но не обладают достаточными уликами, чтобы приговор был обвинительным».

Я попыталась вспомнить, что именно говорил мне Джек. Он сказал, что его признали невиновным? Нет, кажется, не говорил. Он сказал – оправдали, что формально верно. Но он врал, когда сообщал мне подробности, и это ему с рук не сойдет.

Я прокрутила фотографии на экране. Последняя – селфи с Говардом. Они вместе лежали в кровати, кот расположился на сгибе руки Джека. Этот снимок он прислал мне по почте с подписью «Команда».

– Как жаль, что он мне так нравится, – буркнула я. – Такой веселый!

– Ничего нет опаснее, чем веселый мужчина, – заметила Одри.

– Верно, – вздохнула я. – Он мне скажет, что все это в прошлом. Если я спрошу.

– Тебе известно, почему он был оправдан?

– Нет. Я на самом деле никаких деталей не знаю. В одной из статей было что-то насчет адекватного применения силы. И Джек тоже неясно объяснял, говорил, что такая была тогда политика.

– Знаешь, что мы можем сделать?

Вот это «мы» меня порадовало.

– Нет. Что?

Я лежала на кровати, слегка теребя штору и глядя в ньюкаслскую ночь. Вок-кафе на другой стороне улицы освещало спальню розовато-красным цветом. Мне нравилась эта моя квартира в центре.

– Можем заказать протокол суда, – сказала Одри. – Любой может. Это общедоступные документы.

Я выглянула из окна и посмотрела на небо, белевшее от городских огней.

Он не был «невиновен». И не сказал мне этого.

Еще одна ложь, даже когда говорил правду. Неужто думал, что я не узнаю?

– Закажи, – попросила я.

ДОКУМЕНТ 12

Из Википедии: Так как вердикт «не доказано» подразумевает вину, но не ведет к формальному осуждению, обвиняемый часто выглядит как морально виновный… у всех вердиктов «не доказано» есть нечто общее: это серьезное сомнение относительно личности подсудимого либо же самих доказательств.

Запрос в Гугле: примеры вердиктов «не доказано».

Адламонтское убийство. Монсон работал тьютором, и 10 августа 1893 года увел своего подопечного Хамбороу на целый день пострелять. Днем в имении услышали выстрел, и свидетели видели, как Монсон уходит с ружьем. Позднее видели, как он чистил ружье. За две недели до смерти Хамбороу оформил два полиса страхования жизни на имя жены Монсона. Монсон же утверждал, что Хамбороу сам случайно застрелился. На суде преступление Монсона было признано не доказанным.

Мадлен Смит. В начале 1855 года Смит, вопреки тогдашним обычаям, встречалась с французом, которого ее родители не одобряли. Француз по имени Л'Анжелье внезапно прекратил их отношения. Смит видели в аптеке, где она покупала мышьяк и расписалась за него как М. С. Смит. Л'Анжелье умер 23 марта 1857 года от отравления мышьяком. Присяжные на суде вынесли вердикт «не доказано». Невозможно было подтвердить, исключив все разумные сомнения, что Смит и Л'Анжелье виделись непосредственно перед его смертью.

Запрос в Гугле: недавние вердикты «не доказано».

Дэйв Граймс: Граймс, судимый в марте 2013 за изнасилование, вышел на свободу в результате вердикта «не доказано». Катрина Эванс, обвинявшая его в изнасиловании, сказала: «Это – холодная жестокость по отношению к жертве. Это никакая не ничейная земля между виной и невиновностью. Это жестокость по отношению ко всем».

Я набрала сообщение Одри: «Не могу найти ни одного случая «не доказано», когда бы я не думала, что подсудимый это сделал».

Ответ пришел немедленно: «Я знаю».

Глава 30

Я заснула рано, и мне снился Доминик Халл. Проснулась среди ночи, вспоминая сон: он падает с шаткой лестницы в каком-то несуществующем доме. Ввела в Фейсбуке его имя.

Профиль у него был открыт и наполнен памятными сообщениями. Люди писали «нам тебя будет не хватать» и «надеемся, тебе там весело, дружище».

Я просмотрела их все до конца, до самого 2010 года, когда начались его собственные посты. Вот так вот – из мертвых в живые.

Не знаю, что я ожидала увидеть. Высказывания о людях и трагедиях, быть может. Злорадства насчет ограбленных. Или вообще ничего. Игры из Фейсбука и плохо написанные статусы.

Но я не ожидала еще одной находки. Содержательные, лаконичные, остроумные посты, все в рифму.

Вы меня видите на бирже труда,

Не читали вы моего дневника.

А я рэп пишу, как течет вода,

Внутренние рифмы, как у Тупака.

Я прокрутила дальше. Местами бывало почти поэтично.

На вечернем асфальте отблеск огня,

Пришла бы ты обнять меня.

Я перешла к фотографиям. На многих он позировал, выставив бицепс и с сигаретой во рту. Но всегда при Доминике был маленький коричневый и потертый блокнот. Сбоку к нему была пристегнута шариковая ручка. Парень, наверное, был писателем. Да, он мог быть грабителем и хулиганом, но этим не исчерпывалась его жизнь, заполненная тем, что было для него важно. Родные и друзья. Стихи, которые «лайкали» на Фейсбуке десятки его друзей.

Я перешла к страничкам его родителей. У них профили тоже были открыты. Было видно, что они активисты. Не только за отмену признания «адекватной самообороны», но и вообще за упразднение самого вердикта «не доказано» – хотя нигде конкретно на дело Джека они не ссылались. Они говорили, что этот вердикт увеличивает неопределенность. Они создавали петиции и проекты по сбору денег, чтобы вердикт отменили. Наверное, поэтому снова всплыло «зверское преступление» Джека. Они лоббировали новый закон в парламенте Шотландии.

В каждом новом посте они отмечали тегом своего сына. На рождественских фотографиях, где он мог бы быть, стояла отметка «Доминик Халл», словно сын как призрак стоял над ними.

Я смотрела на их утрату, их личную трагедию, но неловкости не испытывала. Все это было публично и потому не казалось неправильным.

Конечно же, были похороны. И гроб мог оказаться белым – Доминик все же был ребенком. Как мой пациент, мой мальчик.

Пока я лежала, стараясь снова уснуть, Джек прислал мне сообщение. В нем было селфи. Он выглядел бы сексуально, если бы не надутые губы и деланная хмурая гримаса. Я не могла удержаться от смеха, радуясь, что вижу его темные глаза почти в реальном времени.

Он прислал текст: «Лучше, чем фото на Фейсбуке?» Потом тут же позвонил мне, наверное, как только увидел, что я прочла.

– Привет, – сказал он низким голосом. – Знаешь, плохо так жить.

– Так – это как?

– Вместе, но… непонятно как. Не вместе, не лучшие друзья.

– Мы вполне друзья, – я тихо засмеялась. – Просто был шок от того, что ты мне врал.

И тут я предоставила ему единственную возможность мне все рассказать, а надо было дать больше – как крысоловки расставить. Проверить, скажет ли он мне… Но я не стала.

– Я еще почитала. Ты не был признан невиновным.

Джек на долю секунды запнулся. И это было важно – как промедлить на долю секунды перед тем, как нажать на тормоз, когда пешеход перебегает перед тобой дорогу, или оказаться на платформе, когда двери поезда закрываются. Маленькая разница, но существенная, меняющая жизнь.

– Вердикт – «не доказано». Что это значит?

– Ну да.

– В каком смысле «да»?

Я посмотрела вокруг. Все было так, как прежде: полотняные шторы, не закрывающие всех городских огней, аккуратное покрывало на кровати, гравюра с клятвой Гиппократа на стене. Но все переменилось.

Опять.

– Ну, в Шотландии бывает три вердикта, – пояснил Джек.

– Я знаю.

– Рейч, там практически никакой разницы. Оба означают невиновность.

– Правда?

Джек грустно и многозначительно вздохнул. Но я не стала отвлекаться: сейчас он не притворялся.

– Рейч, это ничего не значит. Ну, в смысле, все то же самое…

– Гм, – произнесла я, желая, чтобы Джек продолжал, молясь, что он не получает извещения, если кто-нибудь заказывает протокол его процесса. – Это все-таки кое-что значит. Конкретно – что в твоей невиновности есть существенные сомнения.

К моему удивлению, Джек засмеялся:

– Ага, я бы именно так и сказал. После суда.

Его смех резанул своей неуместностью.

– Почему «не доказано»?

– Вот не знаю, честно, – он задумался. – Я думаю, что, возможно, была такая политика.

– Какая?

– Ну, я был напуган. Говорят, что порог самообороны ниже, когда… когда к тебе вломились. Когда ты перепуган.

– Да, – сказала я вполголоса и впервые ощутила проблеск сочувствия, как появляются утром первые лучи рассвета, как мелькает сквозь голые осенние ветви вспышка далекого фейерверка. Это действительно пугает, когда в твой дом постоянно вламываются.

Я попыталась представить себе, лежа в своей квартире, чтобы я чувствовала, услышав, что внизу хлопнула дверь. Наверное, хлынул бы адреналин. Может быть, я бы пошла туда, где громилы. И был бы крик, драка, следы борьбы.

Кто знает, что бы я сделала? Кто может предсказать?

– Меня хотели оправдать, но убивать человека всегда неправильно. Какой бы ты ни был невезучий или как бы часто тебя ни грабили. Так что, решили они, отпустить его отпустим, но пусть выглядит так, что он виноват. Как намек общественности. Не знаю, Рейч. Я тебя прошу, не надо… Я люблю тебя. Клянусь, могу сделать тебя счастливой. Мы же были так счастливы вместе. Прошу тебя, не надо…

– Почему ты мне не сказал? Ты же клялся, что рассказал все.

– Потому что… я не хотел, чтобы ты во мне сомневалась, – грустно ответил он.

– Откуда я знаю, что ты теперь говоришь правду? Вполне может быть, что ты опять врешь.

Джек ничего на это не сказал, только повторил:

– Прости.

Еще одно «прости».

Мы еще какое-то время поговорили.

Я выглянула на улицу и увидела лысого человека с серьгой и в футболке «Ньюкасл юнайтед» – «первосортный джорди», назвал бы его Джек. В вок-кафе затишье, и один из поваров вышел подметать. Он был в клетчатых брюках, на голове наушники.

– Как там Уолли? – спросил Джек.

– Отлично.

– А я ходил в поликлинику и чувствую себя как пережеванный.

– В какую больницу?

– В Лорне. Только ты не смейся, это было на самом деле страшно, – он заговорил тише.

– А что случилось?

– Острая боль в боку, справа.

– Почему ты не позвонил мне?

– Ты бы мне сказала, чтобы не ходил.

– Где именно в боку?

– Над косточкой. Там, где мягко.

– Понятно. Боль в районе правой подвздошной впадины, и ты решил, что у тебя аппендицит.

– Да. Я на самом деле думал, что он прорвался.

– Если бы это случилось, у тебя бы сомнений не осталось, можешь мне поверить. – Слова сами сорвались у меня с языка, и что-то было очень хорошее в этой бессознательности: медицина никуда не делась, она была со мной, во мне. – А когда вставал, боль прекращалась?

– Да, становилось лучше.

– Могу сказать уже по одному этому, что у тебя был не аппендицит. Первый признак – не можешь стоять прямо.

Я говорила по телефону, но мысленно была с ним в кабинете врача. Я чувствовала запах дезинфекции, видела компьютер с вытертыми клавишами. Джек лежал на койке, отвечая на мои вопросы, а я не смотрела на часы и не пыталась заставить себя отложить чтение «Хаффингтон пост» до обеденного перерыва или вознаградить себя печеньем за окончание внесения большого объема информации. Я бы полностью в это ушла, когда наука и исследование встречаются с искусством – при рассказе пациента о его симптомах. Боль пропускается через фильтр переживания, что для одного десять по десятибалльной шкале, для другого – четыре.

Сейчас мне этого так не хватало, что я закрыла глаза и пожелала, как никогда за всю жизнь, чтобы можно было вернуться. Не к работе – в прошлое.

– Но ведь справа, – сказал Джек.

– Аппендицит может проявляться болью в любом боку, знаешь ли. Просто чуть чаще бывает справа.

Меня атаковали воспоминания о медицине. О попытках помощи людям. До меня дошло, что страх – недостаточный повод для того, что сделал Джек. Мне тоже случалось бояться во многих случаях: молодые пациенты не реагировали на реанимацию, на моих глазах бледнели и худели пожилые пациенты, которых приходилось переводить в хоспис, пациенты на химии подхватывали простуду. Хотя мне было страшно, я им помогала. Не делала того, что сделал он.

– Так какой диагноз тебе поставили? – Я старалась отвлечься от мыслей о нем.

Джек секунду помолчал и ответил:

– Задержка газов.

Я услышала в его голосе смущение и не могла сдержать смешок.

– Назначение: имодиум и пропукаться?

– В общем, да.

Мы оба замолчали. Было слышно его дыхание.

Это мне напомнило, как я лежала рядом с ним, в его объятиях, ощущая спиной его теплое тело, и была такой счастливой. И защищенной.

Я подумала о мальчике – он никогда не уходил из моих мыслей.

– Тебе снится Доминик? Я иногда вижу во сне… пациентов, которых потеряла.

Я никогда еще не подходила так близко к тому, чтобы поговорить с Джеком о мальчике. Я всегда была очень убедительна, когда жаловалась на долгие часы работы, на бесполезную систему здравоохранения, на юридическое крючкотворство, в атмосфере которого мы вынуждены были работать. И Джек ни разу не спросил меня напрямую, почему я ушла. Он мне доверял.

– Снится? – переспросил он. – Нет.

Я нахмурилась. Однако сон уже овладел мной, телефон приятно грел ухо, и трудно было полностью разобраться в эмоциях.

– Нет?

– Нет, – повторил Джек.

И через несколько минут мы попрощались.

Глава 31

Год назад

– Консультант сказал, что я могу прожить годы, – радостно сообщил мальчик. – Годы и годы, десятки лет. Любой человек может и под автобус попасть. Никто не знает, сколько ему осталось.

Я подошла к нему, вежливо улыбаясь. У мальчика снова повысилась температура, и его оставили в стационаре на ночь. На улице уже темнело, окно было распахнуто настежь, хотя наступила зима. Последняя его зима, в чем я не сомневалась. Я почитала его записи в Твиттере, он был на душевном подъеме. Приятно это было видеть, но и горько – потому что он ошибался.

– А сейчас, – мальчик смотрел на меня, – я хочу знать, что думаете вы. А не какой-то консультант по общей онкологии, который меня не лечил.

Яснее сказать было невозможно. Мы находились одни, и он понимал, что к чему.

– Вот не уверена, – соврала я, – что на твоем месте хотела бы это знать.

– Да, но вы не умираете.

Мальчик заморгал, сглотнул слюну, и я увидела, как его глаза наполнились слезами. Никогда не видела, чтобы он плакал. Ни разу – до сих пор.

– Я его чувствую, понимаешь? – он поднес руку к груди. – Рак внутри, он как тяжесть. И я хочу знать, когда конец.

С этой позицией я была полностью согласна. Если бы я могла, то тоже хотела это знать.

– Вопрос очень не простой. Может, ты о нем еще подумаешь? Мы побеседуем с твоей мамой и с тем консультантом, потом соберемся и обсудим все вместе, что для тебя лучше.

– А давайте мы с вами, и больше ни с кем, обсудим здесь и сейчас, что для меня лучше? – предложил он. – Не будем ждать, пока мне будет восемнадцать.

Он был очень красноречив, и у него всегда все получалось, – математика, естествознание, язык. Мог бы стать писателем, врачом, юристом.

– Ты же знаешь, что я ничего не могу сказать без присутствия твоей матери – и без ее согласия. Ты…

– Знаю, знаю. Я несовершеннолетний, а вы нет. Я маленький, вы большая. Да.

– Я могу потерять работу, если тебе скажу.

– Речь идет о том, что дороже работы.

Я ничего на это не сказала. Он всегда умел до меня достучаться. И в процессе химиотерапии тоже допытывался.

Обращался ко мне как к человеку, а не как к врачу.

Он заговорил мягче:

– Рейч, мне нужно знать, когда это кончится. Иначе у меня не получается радоваться жизни. Такое чувство, будто я с ума схожу. Все время живу с этой мыслью… – он задохнулся, успокоил дыхание. – Пусть не так все положительно, как говорил консультант, но я хочу знать. Для меня так лучше будет.

– Знаю, – ответила я. – Прости.

– Пожалуйста, скажите мне.

– Ты же знаешь, что я не могу. Твоя мать приняла решение… и оно действует.

– Но… я же ей не скажу, – он умолял. – Я просто хочу знать средний прогноз по статистике, чтобы свою жизнь спланировать. Успокоиться, если впереди годы. И привести все в порядок, если остались месяцы. Сделать кое-какие записи, письма людям. Решить, какая музыка будет на моих похоронах. Я имею право знать. Это же мое тело, это же я. – Он засмеялся застенчиво. – Я, а не вы.

Он глядел на меня в упор, и я, в конце концов, тоже посмотрела ему в глаза. За окном потемнело, но небо все еще оставалось светлым.

– Переночуйте с этой мыслью, ладно? – попросил он.

Глава 32

Сейчас

Во вторник по нашей традиции я и Кейт встречались с папой в кафе, находящемся за углом от его дома, хотя он его терпеть не мог. Ему не нравился там персонал – «Семь человек набрали, и только четверо что-то делают!» – и оформление помещения: «Зачем покупать такое красивое место, а навешивать по стенам сорок зеркал?» Но все же мы встречались в этом кафе, шутили над этим.

– Должен сказать, – заметил папа, – что это даже приятно, что вы теперь не высокого полета птицы. Хотя ваша мама такого бы не одобрила.

– Ну, спасибо! – возмутилась Кейт, но с улыбкой. – И правда, не одобрила бы.

Хорошо, что можно было над этим посмеяться. Сохранить чувства – не дать смерти затемнить нашу память о матери.

Кейт вытянула ногу. Она все еще была в спортивной одежде, хотя у тренера рабочий день продолжается лишь пока светло, так что сейчас ее занятия заканчивались в пять, и я теперь тоже всегда заканчиваю к пяти.

– Раньше, бывало, месяцами не виделись, – сказал папа. – Когда вы обе были заняты.

– Знаю, – как бы я ни тосковала по медицине, сейчас была рада, что он больше не один.

– Рейч вернется на работу, – сообщила Кейт.

Отец округлил глаза:

– Правда?

Он многое знал о мальчике, меньше Амрита и моих коллег, но больше других, больше, чем Кейт.

– Нет, – ответила я. – Не знаю, как бы я вернулась.

И тут я вдруг вспомнила, как в последний раз видела мальчика и что было после этого. В мерцающем свете кафе я поежилась.

– Пойду закажу на стойке, – решила Кейт. – Всем мороженого?

Я кивнула, не в силах ничего сказать.

– Я думал, это все было связано с мамой, – начал папа. – Раковый больной, первый пациент в ординатуре.

Меня тронули его слова.

– Ты все сама… и почти сразу после… – он запнулся.

– После мамы?

– Ты прости. Я только подумал, что наверняка трудно было лечить ракового пациента. Ты же с ним уйму времени проводила, видела, как он проходит через то же самое. Про это было трудно даже слушать.

– Да.

– Так что, быть может, тебе просто надо с кем-нибудь об этом поговорить?

– Мне не надо, – ответила я.

У него над головой качалась медная лампа.

– Глупое место, – он оглянулся вокруг. – Эта дурацкая лампа того и гляди по голове стукнет.

– Но ведь она… не была уже прежней мамой. После того.

Нам всем пришлось переосмыслить ее образ в те последующие недели. Я до сих пор этого не могла понять. Иногда даже жалела, что папа нам рассказал. Лучше бы скрывал ее измену.

– Но ведь это тоже утрата? – Он медленно вздохнул и пожал плечами. – Сложно это. И почти сразу тот мальчик, а потом разрыв с Беном… слишком много перемен разом.

– Теперь мне лучше. Медицина – это кошмар, несовместимый с нормальной жизнью.

Он кивнул, поднес руку к щетинистой бороде.

– А Джек?

– А что Джек?

– Ну, ясно же, что не все у вас лучезарно. В Обане ты была очень грустная.

– Мне и сейчас грустно, – подтвердила я севшим голосом. Ни ему, ни Кейт я не говорила, что именно случилось. Но им обоим было ясно – что-то произошло. – Ты знаешь, я думала, что Бен мне изменяет.

Эти слова словно вылетели и легли на стол перед нами. Папа их внимательно обдумал.

– А так и было?

– Не знаю, думаю, нет. Но я положила конец нашим отношениям, обвинив его.

Папа выпрямился и задумчиво кивнул.

– А потом…

– А потом все остальное. Но сейчас я опять это делаю. Обвиняю Джека…

– Нет, Рейчел, не надо. Не следует думать, что он… Что он, как она…

– Ведь мы понятия не имели. О том, что мама…

– Да, не имели. Человек – создание сложное. Но это не отменяет того, какая она была хорошая.

– Не отменяет? Для тебя? – спросила я.

– Полностью не отменяет. Только частично.

Я не могла на него смотреть и разглядывала клетчатую скатерть, чувствуя, как наполняются слезами глаза. Кейт стояла у бара, и по ее виду сразу было ясно, что она теннисистка. Я задалась вопросом, что сейчас думает о наших историях папа? Считает ли он нас все равно успешными? В частности, меня, беременную от человека, которого я знаю меньше года?

– С Джеком все нормально, – сказала я мрачно. – У нас все хорошо.

Я взяла солонку со стола и подержала ее на ладони.

– Ты уверена?

– Да.

Я вернулась к себе и снова полезла в Интернет. Надо как можно скорее остановиться, подумала я про себя, щелкая мышью на историю про Джека Росса, восходящего молодого писателя, получившего премию за статью в журнале «Тайм фо ю[29]».

Читая ее, я нахмурилась. Что-то здесь выглядело не так. Я мотнула головой – не получалось понять, что именно. Провела пальцем вдоль экрана. Подпись «Джек Росс» появилась у него еще в 2010 году. Тогда это имело смысл: все-таки он сменил фамилию. Но что-то еще было неясным. Да, название журнала – какое-то слишком общее, безликое.

Я ввела в Гугл: «Журнал Тайм фор ю».

Ничего. Ничего существенного. Какой-то журнал, которым владела компания AIESEC UK с подзаголовком «Самое время для вас просветиться», но назывался журнал иначе.

Я ввела в поиск название журнала и имя Джека, потом стала искать его статьи и ту, которая была лауреатом премии: «Рестораны севера со звездами Мишлен».

Ничего. Джек такой статьи не писал.

Я пролистала статью о его премии до конца и посмотрела название компании – «Уайт уош». Погуглила название и нашла именно то, о чем догадывалась: «Уайт уош – отмывание репутаций».

Он заплатил кому-то за написание этой статьи и продвижение ее в поиске Гугла. Я вспомнила еще одну – про благотворительный марафон – с фотографией низкого качества, где он был на себя не похож. Я тут же набрала его номер.

– Ты кому-то платил за липовые статьи про себя?

– Да, – Джек не поинтересовался, зачем мне это понадобилось в десять часов вечера. – Компании, занимающейся SEO.

– SEO?

– Поисковая оптимизация. Знаешь? Это для того, чтобы высокие позиции были в поиске.

– Значит, ты кому-то заплатил за написание фейковой статьи и продвижение ее вверх – чтобы никто не знал, что ты не тот, за кого себя выдаешь?

Потом я поняла, что он хотел меня перебить. Я это слышала: не по возгласам или бормотанию, но по учащенному дыханию и абсолютному молчанию с его стороны.

– Это чтобы ты не выглядел как начинающий журналист в своей первой статье? – В моем голосе звучала надежда, и даже печаль.

Он еще секунду помедлил.

– Да, – отвечал он медленно, в манере терпеливого преподавателя. – Но и еще, чтобы другие статьи ушли вниз в поиске. Это был основной мотив им заплатить. Хотя я понимаю, как ты узнала, – он засмеялся. – Эти негодяи оставили в конце собственную рекламу.

– Основной мотив?

– Да, статья была бонусом. Я хотел, чтобы Джек Росс выглядел реально – фотография и все прочее, – как нормальный человек.

Фото с марафона, фото лауреата премии… Постановочные, липовые.

– Но…

– Но главное, зачем я их нанимал – чтобы остальное обо мне в Гугле было дальше в поиске. Удалить материалы о суде, убрать Джона Дугласа – или хотя бы то, что он сделал.

«Он». Джек говорил о себе в третьем лице.

– Понимаешь, – продолжал он, – я пытался еще какое-то время писать, как Джон Дуглас. Думал, что он сможет дистанцироваться от этого преступления. Но это не удалось. Я полагаю, ты сама видела. Трудно удалить кого-нибудь или что-нибудь из Интернета насовсем. Следы остаются, что-то было заархивировано, хотя мы старались, как могли, этому помешать. Но все время всплывало что-то еще. Можно попросить кого-то опустить статью вниз в поисковике, но кто-то другой сделает скриншот и выложит его в Твиттер, ты и не узнаешь. Так что я сменил имя – это было последнее средство.

– А как их можно было удалить? – спросила я, вспомнив бессчетные «404: страница не найдена», выдаваемые при поиске. – Разве они не… это же просто журналистика?

Я даже невольно скривилась от такого лицемерия: Джек, сам журналист, пытается подвергнуть цензуре других журналистов, но я подавила это порицание. Джек не пишет проблемных статей, не лезет в чужую частную жизнь. Он пишет о ресторанах, лучших видах Рима, а также об ощущениях при переходе по мосту между островами Агиос Состис и Закинф. Джек не папарацци.

– Если ты не осужден, удаления некоторых статей можно добиться, заявив, что это клевета. Не знаю насчет законов, клеветы и прочего, но если пригрозить, то обычно убирают. Так что отец кого-то нанял для этого, а ты знаешь, он влиятелен в бизнесе Обана.

– Понятно.

– А если не удается их убрать, ты их давишь.

– Давишь?

– Снижаешь их рейтинг так, что они в поиске не появляются. «Уайт уош» знает про алгоритмы Гугла все. Я даже сейчас рад, что это сделал. Могу продолжать работу журналиста, и ничто не будет мешать.

Он замолчал. Знал, что сказал достаточно. Почему-то эта манипуляция с поисковиками была более зловещей, чем угроза газетам – изменение естественного порядка. Так что люди вроде меня – ни о чем не подозревающие и желающие знать, что случилось, – не найдут статей и бросят поиски, столкнувшись с трудностями. Они запутаются и будут думать, что это кто-то другой.

Джек, видимо, считал, что будто после смены имени его преступление станет чьим-то еще. Возможно, это необходимо, чтобы сжиться со столь ужасным фактом. Но мне казалось, что это плохо – хладнокровная манипуляция.

Статьи, которые мне в конце концов удалось найти, были на самых последних страницах результатов поиска. Но я была настойчивой.

И дело было не только в невнятном юридическом термине, означающем неосуждение, а еще и в целенаправленных действиях Джека. Он все сделал, чтобы сбить людей с толку, представляя факты в ложном свете. И от этого все становилось еще хуже.

– Рейч? – позвал он.

– Да. Это все кажется… ну, не знаю. Мутным – так выразился бы отец. Но так оно и есть. Другого слова не найдешь.

– Знаю, – согласился Джек тихо, и голос его звучал сокрушенно и, может быть, еще и сконфуженно. – Ты полагаешь, что тебе хватило бы цельности стоять в зале суда и говорить правду: «Вот я такая, как есть, нравится вам или нет». Ты думаешь, что не стала бы прятать газетные статьи и продолжала бы жить под тем же именем. Но среди них были такие, из тех, что ты не видела…

Я не стала его разубеждать, что видела не все. Как бы я ему сказала, что воспользовалась сайтом, который отслеживает материалы, архивируя их незаметно для авторов, что делала запрос по «закону Клэр», заказала протокол суда… Да и вообще, а вдруг действительно были еще хуже?

– Они меня растерзали – газеты. Я не мог допустить, чтобы это продолжалось. Было ощущение, будто меня постоянно ворошат, как кучу мусора. И тогда друг моего адвоката предложил помощь. Казалось, что так будет легче, чем жить все время под прицелом и никогда не вернуться к работе. Мама с папой ему заплатили.

Я уставилась в окно. Был тот момент осени, когда листья плывут вниз, как огромные снежинки, оставляя на асфальте отпечатки больших ладоней. Он купил себе новую личность, право на частную жизнь, невиновность. Случись такое со мной, у меня бы денег не хватило.

– Мне пора, – сказала я.

Потом он мне прислал длинное сообщение. Типичный Джек – всегда предпочитал общаться письменно и многословно – вместо личного обсуждения.

«Знаю, что все это похоже на бред сумасшедшего. Но клянусь, что я не наркобарон и не мафиози. Я все тот же твой Джек, которому несколько лет назад чертовски не повезло. И клянусь, что всегда буду твоим Джеком».

Я ответила немедленно. Поверила ему, хотелось верить.

Глава 33

– Для чего ты тренировался стрелять? – спросила я.

Иногда я так делала – уточняла мелкие детали, переосмысляла информацию.

Был воскресный день середины ноября. Деревья стояли в расцвете своей осенней красоты, но еще несколько дней, и листья опадут. Мы ходили по туристическому местечку, которое Джек должен был описать: имитация викторианской деревни с подлинными старинными велосипедами с разными колесами, старой мельницей и вполне реальными деревенскими торговыми лавками, где продавцами работали актеры в костюмах.

– В смысле? – На его потемневшем лице мелькнуло раздражение, губы сжались. Но когда Джек взглянул на меня, то заставил себя улыбнуться.

– Ты тренировался без всякой цели? А когда начал?

Он резко развернулся ко мне. Глаза его на солнце казались янтарными.

Из дома перед нами вышла женщина в викторианских юбках.

– Доброго вам утра, – сказала она.

Мы не ответили. Небо было яркое, по-осеннему синее, воздух холодный и свежий.

– Ты решила, что я это делал, чтобы точнее людей отстреливать? – спросил он и убрал волосы назад от лица.

Джек взял меня за руку, и мы вошли в старое школьное здание. Там было пусто, классы отгорожены стеклянными окнами, так что нам только и оставалось смотреть на ряды старых темных парт в этих странных закрытых классах. Я поежилась. Было тихо и прохладно, пахло деревом, карандашами и старым камнем. И никого вокруг.

– Нет, – ответила я.

Джек все еще держал меня за руку. В тот день я испытывала двоякие чувства. Во мне вызывали радость и наслаждение вид его волнистых волос, красивого тела, смешные замечания, исходивший от него аромат чистоты. Вместе с тем меня мучили страдание и злоба из-за его резких кратких ответов, будто мне нельзя было думать о его преступлении, словно я ему досаждала.

– Это было хобби, Рейч, – сказал он кратко.

Я только надеялась, он не спросит, откуда у меня сведения, никогда не обнаружит историю моих поисков. В лучшем случае это бы его обидело, в худшем – всполошило. Я не могла ввести в строку поиска ни единой буквы без того, чтобы Гугл не предложил что-нибудь, относящееся к Джону, к вердикту «не доказано» или к Доминику.

Мы сидели на скамейке в школьной раздевалке. Перед нами висели викторианские школьные ранцы. Проходившая мимо женщина в старинном костюме нам кивнула.

– Все путем, – сказал ей Джек. Он всегда так здоровался с каждым, с преувеличенным шотландским акцентом.

– Помнишь, Мез видел, что я орал на кого-то в кафе?

Я обернулась к нему в удивлении. Джек практически никогда не давал объяснений.

– Ну да, – промямлила я.

– Один репортеришка меня узнал, хотел эксклюзива.

– Узнал тебя? – переспросила я. – Значит, это громкое было дело, а я о нем вообще не слышала.

– Он шотландец, а в Шотландии это много обсуждалось.

– И какой эксклюзив?

– «Выслушать мою версию». Чертовы таблоиды. Я не выдержал и сорвался. Они как пиявки, на чужих несчастьях наживаются.

Я вспомнила журналистов во время следствия по делу мальчика. Я отлично его понимала.

Несколько секунд мы молчали.

– Расскажи мне что-нибудь. Что-нибудь о Джеке.

Прозвучало капризно, как щебет любовников, хотя это было не так. Это был отчаянный поиск. Мне хотелось узнать его. Я снова была будто на эскалаторе в аэропорту, пытаясь ускорить движение, сделать неорганичное органичным – как компания, которая провела пять слияний, и затем делает вид, что оно само получилось.

– А что ты хочешь узнать? Как сильно я тебя люблю? Сейчас я посчитаю…

– Нет, про тебя. Какой бы был твой последний ужин? Прощальный перед смертью?

– Пак-чой, – тут же ответил он. Пак-чой вошел в список вещей, про которые мы любили шутить. – Или бифштекс из вырезки? Каковы правила?

– Три любых блюда на твой выбор.

– Но мне же умирать. Я ничего не хочу.

Он глянул на меня украдкой.

Это правда, была у него такая особенность – если волновался, то не мог есть.

– Ну, это гипотетически. Можешь считать, что спрашиваю тебя о любимых блюдах.

Джек долго молчал и наконец сказал:

– Сорок восемь наггетсов из «Макдоналдса», но при этом у меня должно быть похмелье.

– Ну-ка поясни.

– Вкуснее всего за всю жизнь мне случилось поесть на следующий день после восемнадцатого дня рождения. Я тогда учился в колледже Феттс. На следующий день после дня рождения мой приятель, умевший водить, в пять часов вечера отвез нас в «Макдоналдс». На меня вдруг напал волчий голод. Я заказал сорок восемь наггетсов и все съел.

Я не смогла сдержать смех. Одновременно постаралась не заметить, что он не смог удержаться от упоминания престижной школы.

– И это была лучшая еда за всю жизнь? Восстановленная курятина?

– Ага. А у тебя?

У меня пискнул телефон – Амрит. Я открыла его сообщения, которые были без ответов, и Джек это увидел.

– Ты не отвечаешь, – заметил он.

Я пожала плечами, и он не стал продолжать тему. Слишком это было трудно. Надо было бы рассказывать все: и про мальчика, и про мою ошибку.

– Вряд ли перед смертью у тебя будет время на похмелье.

– Наверно, не будет.

– Ты ведь вообще сейчас не пьешь?

– Нет.

– Это потому, что в тот вечер был пьян?

Джек, к его чести, сразу понял, о чем я, и не стал делать непонимающий вид, хотя и закатил глаза.

– Терпеть не могу говорить об этом.

– Я знаю. Твоя мама…

– Что?

– Она же не хочет, чтобы ты об этом упоминал? – Я вспомнила, как его мать энергично махала веником, когда говорила, что надо оставить тему, и уклончивое объяснение его отца у озера. Не говоря про все остальное: счета за очистку репутации и гонорары адвоката. – Но что бы ни думали твои родители, ты можешь мне рассказать. Ты не обязан им повиноваться.

Это было лишнее.

– Мои родители?! – возмутился он.

– Прости. Но тогда, у озера – он сам вмешался.

– Конечно, вмешался. Это была бабушка Доминика, как ты, наверно, уже догадалась. Ты теперь каждый день будешь меня подвергать перекрестному допросу?

– Нет.

Он помолчал.

– Отчасти да, – сказал он наконец, – любил иногда выпить. В тот вечер пил пиво, но пьяным не был.

– И? – тихо спросила я, не желая спугнуть его признание, как будто уличного кота подманивала из подворотни.

– Все дело во вкусе.

– Чего?

– Чего угодно, пива, вина. Вкус разный, но все равно алкоголь. Это и ощущение отвязанности.

– И как, приятное ощущение?

Я едва могла его вспомнить. Сейчас для меня это была чистая теория. Интересно, что я выпью первым делом, когда можно будет? Просекко? Подниму бокал за Уолли?

– Последний раз, когда у меня было это чувство, кончился тем, что я стоял над трупом. Так что не знаю. Я виделся с одной женщиной по этому поводу – специалистом по когнитивному поведению. Так глупо это было. Ее мнение: у меня эти воспоминания хранятся в травматическом месте. Так что теперь даже глоток алкоголя вызывает панику. Поэтому я и не вожу машину – тоже риск. Допустим, я кого-то собью и не увижу? И окажусь в той же ситуации. Я все делаю, все возможное, чтобы такого избежать.

Я кивнула. Скорее всего, посттравматический синдром. Во многом это было облегчение, то, что он травмирован. Все его спокойные объяснения были вызваны чем-то совсем иным: хаосом, раскаянием. Я бы удивилась, если бы человек с таким анамнезом не был бы травмирован.

Я часто с этим сталкивалась у раковых пациентов. Начиналась ремиссия, а тревожность у них зашкаливала. Больные никогда не могли этого понять: почему так случается, когда кризис уже закончился.

– И как все ощущалось потом?

Он ответил сразу же:

– Странно, будто все перевернулось.

– В смысле, твоя жизнь?

– Ну, и она тоже. Это же было не только мертвое тело, процесс, это все вообще. Пресса, подначки в Фейсбуке, и наш дом выглядел иначе. Просто все переменилось.

Джек протянул руку, толкнул винтажный рюкзак. Тот закачался. Крюк, на котором он висел, поскрипывал.

– Ты тогда не был зарегистрирован в Фейсбуке, – сказала я машинально, хотя это значило открыть ему карты, а мне этого не хотелось.

Он зарегистрировался позже. В 2010 году. Я, помнится, еще подумала, что это странно.

– Тогда меня звали Джон Дуглас. Тот аккаунт закрыт.

И это не помогло. Хотя он и закрыл целую жизнь.

– Точно, – кивнула я.

– Потом наступило Рождество. И мы чувствовали себя спокойно и безопасно – ты себе не представляешь, как важно это было. За это пришлось заплатить огромную цену, зато стало безопасно. Мы не прислушивались, взламывают ли замки, не планировали расходы на превращение памятника архитектуры в банальную коробку с пластиковыми окнами и не ссорились по этому поводу с этим чертовым городским советом. Столько было мерзости из-за этих взломов – и вдруг все кончилось.

Мне стало холодно стоять в раздевалке. Все эти слова. Облегчение. Он чувствовал облегчение от того, что кого-то убил. Совершил самосуд! Убил ради удобства. Разве это может быть правдой? Неужели Джек все это спланировал заранее? С намерением убить?

Я подумала об Уолли внутри меня – частичке Джека и меня. Вспомнила о том, какие чувства вызывал у меня Джек. Он – все самое дорогое. Он любит мои странности, во сне обнимает меня и придвигает поближе к себе.

Я должна все это принять и жить дальше. Ради Уолли. Это же ужасно, когда тебя постоянно грабят. Они дрались, все произошло случайно. Необычная ситуация, смягчающие обстоятельства. Он же не злой человек. Мы должны жить дальше. Я обернулась к нему.

– И как прошло Рождество?

– Ничего особенного, спокойно. Моросил дождь, мы вышли прогуляться, особо не разговаривали. Начиналась вся эта юридическая волокита, но возможности отдохнуть у нас не было. Мы хотели знать результат. Дэйви капризничал, хотя у него был с собой любимый кубик Рубика. – Джек стиснул мою руку. – Довольна?

– Да, – сказала я, и было видно, как его отпустило напряжение.

Его левая рука скользнула по моему пальто, он расстегнул пуговицу, рука проникла внутрь. Она была холодная, но мне все равно понравилось.

– Как он? Мы же еще не знаем пол ребенка, давай узнаем на следующей неделе, да? Хочу сюрприз.

Живот уже ощущался плотным под его руками. Вскоре он округлится, и будет заметна моя беременность.

– Я могу посмотреть снимки.

– Правда?

– Да. Это похоже либо на черепаху, либо на гамбургер.

– А который мальчик?

– Черепаха, – улыбнулась я.

Его лицо из угрюмого стало радостным, появились ямочки на щеках. Он широко улыбнулся.

– Какую фамилию будет носить Уолли? – тихо спросила я.

Джек остановился, улыбка его погасла, будто солнце зашло за тучу.

– Я…

– Вот именно, – я посмотрела на свои руки. Ногти были обгрызены.

– Уолли Росс-Дуглас-Андерсон? – наконец предложил Джек.

– Можно объединить – Дугроссон.

– Мне нравится. Еще одно новое имя.

Но почему-то его смех задел меня. Как первая крошечная трещинка на скорлупе яйца. Это было не смешно, ни капли. Скажем ли мы нашему ребенку, что его отец кого-то убил и сменил фамилию, чтобы замести следы? Или скроем от него? Не знаю, что было бы хуже.

– Черт, да ничего смешного нет, – резко оборвала его я.

Мои слова будто разделили нас. Джек немедленно отодвинулся от меня, от нас.

– Я это отлично понимаю, – сказал он.

Сама знаю, что была несправедлива. Сначала шутила как хотела, а потом рявкнула на него за то же.

– Что случилось?

– Ничего, ничего. Просто такое чувство… – Я остановилась, глядя на него.

Год назад я еще не знала этого человека. В этот день в прошлом году он жил своей жизнью в Обане, а я – в Ньюкасле, и он ничего для меня не значил. Иногда возникало чувство, будто моя жизнь – книга, которую подменили другой. Я работала врачом, у меня был бойфренд по имени Бен. И вдруг оказалась беременной секретаршей, а имя моего бойфренда могла бы назвать не сразу. Нам нужно было время. Если бы удалось выиграть время, думала я, разглядывая торчащие передо мной деревянные колышки-вешалки. Года – полтора, и мы бы все утрясли.

– Иногда у меня чувство, будто я тебя совсем не знаю, – заметила я.

– Но ты же меня знаешь. – Он придвинулся ближе, прижавшись ко мне. – Что ты хочешь узнать?

Тут я чуть не задала еще некоторые из назревших вопросов. Например, о сообщениях адвоката. Но не стала. После его признания нельзя было давить на наши новые, еще осторожные, нормальные отношения. Они были, как яйцо, которое легко можно раздавить в ладони.

Я запрокинула голову. Что нужно знать, чтобы быть уверенной в человеке? Я не могла ответить на это.

– Какая у тебя любимая книга, – спросила я наконец.

На самом деле это ничего не значило. Вопрос из серии «какой диск с музыкой возьмешь на необитаемый остров» или любимый цвет. Он мне не даст того, что мне нужно знать. Хороший ли человек Джек? Что у него в голове? Как он будет реагировать, если я его разозлю? Насколько легко прощает? Что будет делать, столкнувшись с ситуацией, когда правильный выбор ведет к трудностям? Вот это важные вопросы, но я не могла их задать. А если даже спросила, он бы ответил то, что я хочу услышать – как плохой кандидат на собеседовании, у которого единственный недостаток – перфекционизм.

– Гм, можно не притворяться?

– Желательно.

Я почувствовала оживление, будто бутылку газировки открыла. Я люблю его, и только это важно. А не его прошлое. Не буду читать этот дурацкий судебный протокол. Зачем оно мне?

– «Бриджит Джонс», – сказал он.

– Ну нет. Ты сумел дочитать «Волчий зал». Так что наверняка нет.

Он поднял руки.

– Знаю, знаю. Но не могу вспомнить другого такого приятного уик-энда, как когда читал эту книгу. У меня ребра болели от хохота.

Я хихикнула, придвинулась к нему.

– А у меня – «Гарри Поттер».

– Пара литературных дураков. Хорошо, что ты не назвала Шекспира или еще кого. Вот это мне в тебе тоже нравится, что ты ничего из себя не строишь.

Теперь я знала его любимую книгу. Не ту, о которой он говорит на званых обедах, а настоящую любимую книгу, что даже он стыдится назвать.

Я подумала, что это важно – мы поднялись еще на одну ступень по лестнице взаимного узнавания.

Но на самом деле, конечно, это было не так. Прежде всего потому, что информация о его любимой книге не имела никакого значения.

Глава 34

Было утро дня, когда планировалось УЗИ на двадцать первой неделе. Я сидела в ванне, вся в воде, только колени и лицо выставив наружу. В доме у Джека было холодно.

Но он этого не ощущал. Я тоже иногда люблю контрасты: теплая кровать – наши холодные носы; холодный воздух – мое жаркое тело в горячей воде.

– Привет, – Джек зашел в ванную комнату почистить зубы. – Вау! – засмеялся он.

– Что такое?

– Никогда не видел, чтобы человек так лежал в ванне, только лицо наружу. Как гиппопотам.

– Ну, спасибо! – возмутилась я, но тоже засмеялась.

– Ждешь, когда тебе снова покажут Уолли? – спросил Джек. – Представляешь, он вылизал дно моей чайной чашки! – Говард, как всегда, шел следом за ним.

– Феромоны твои лижет.

Джек засмеялся тем низким голосом, который я так любила.

– Ты его смущаешь. Посмотри, – он показал на Говарда. – Хромает.

Я посмотрела на кота. Он действительно едва заметно прихрамывал.

Перегнувшись через край ванны, я взяла его на руки. Пропальпировала бока, живот. Как будто снова ощупываю пациента, быстро и умело, и руки сами вспомнили все движения. Время будто замедлилось, я прошлась пальцами вдоль ноги кота.

Говард никак не реагировал, просто мурлыкал у меня на руках. Я держала его черную мохнатую лапку.

– Если тут все как у людей, то он в норме. Никаких чувствительных мест на плюсневых костях или фалангах. – Я надавила на пятку. – В пятке трещин нет. Большеберцовая и малоберцовая кости в норме. Хотя у котов они, наверное, иначе называются, – добавила я, отпуская Говарда.

– И ты все это знаешь? – спросил Джек.

– Ага. Плохим я была бы врачом, если бы не знала кости ноги.

Джек все еще на меня смотрел с непонятным, грустным выражением на лице.

Я тщательно собралась, будто на первое свидание. Размотала банное полотенце и надела лифчик, разглядывая себя в зеркале. Будто в преддверии обследования, мой живот выпирал впервые за все время беременности.

– Смотри, – показала я Джеку.

– Вижу.

– Будто миску проглотила.

– Ты прекрасна.

– Беременность – волшебное время, – сказала я, беря с комода белье. – Но все трусы оказываются малы.

Джек поднял палец.

– Сам себе не верю, что мог забыть.

И стал рыться в рюкзаке. Когда он что-то писал, то носил его с собой повсюду – ноутбук, кружка из «Старбакса», блокнот.

Послышалось шуршание, и он достал пакет из «Топшопа».

– Подарок матери моего ребенка, – он с улыбкой передал пакет мне.

Я запустила туда руку, нащупала вешалку и шуршащий подарок.

– Ты его завернул, – удивилась я.

– Ага, только у тебя клейкой ленты не нашлось, а я собирался тебе это подарить после того, как мы вернулись из Обана. Так что использовал вот эту штуку.

Я посмотрела на подарок – маленький, аккуратно завернутый – и провела пальцем по краям. Он был заклеен прозрачным лейкопластырем.

– Это же пластырь, – улыбнулась я.

– Ой, прости.

– Да нет, ничего.

На меня нахлынули воспоминания. В череде ночных смен, готовя подарок на Рождество для Кейт, я его завернула в синие медицинские салфетки и замотала таким же лейкопластырем.

«Ну, спасибо!» – сказала она тогда саркастически, но все улыбнулись. От меня такого ожидали. Она же в ответ подарила мне на следующий год пять теннисных мячей.

Я сняла обертку с двух пар трусов и развернула их. На одних было написано «МЯСО». На других на заду был курносый нос и написано «МОПСЯ».

– Ух ты! – засмеялась я.

– У них не было для беременных, поэтому я взял большие.

– Мясо ты этакое!

– Я просто хочу, чтобы тебе было удобно.

Он потянулся к тем, на которых написано было «Мясо», и перевернул. На широком заду был нарисован мультяшный гамбургер.

– Думаю, именно эти надо надеть на УЗИ. – Я смеялась, натягивая их на себя.

Джек снял бирку, слегка касаясь меня прохладными руками.

– Нас сочтут хулиганами и вызовут социальную службу.

Я обернулась и поймала свое отражение в зеркале. Круглый живот, старый лифчик и огромные трусы с гамбургером.

– Ты похожа на человека, который навел в своей жизни порядок, – заметил Джек, прикрывая ладонью нахальную усмешку.

– Они, кстати, и правда удобные.

Я натянула джинсы, Джек помог надеть футболку, и мы поехали.

На пассажирском сиденье лежало адресованное мне письмо, я сама его там оставила. Собиралась открыть по дороге на работу, но забыла. Джек, ни слова не говоря, передал его мне.

Я тогда этого не знала, но в конверте скрывался хорошо мне знакомый зеленоватый логотип. Перед тем, как запустить мотор, я открыла письмо. Оно было от Генерального медицинского совета. Сообщалось, что прошло больше года, и, если я до весны не предприму никаких действий, моя врачебная квалификация будет понижена.

Я похолодела, зубы застучали. Я думала, что этого не случится. Я все время платила взносы, считала, до понижения еще очень далеко. Но вот оно – синим по белому. И скоро все кончится, все, для чего я работала, все будет зря. Эти чертовы бесконечные клинические экзамены. Все мои умения: собирать анамнез, прощупать живот и найти источник боли, поставить катетер в плохую вену – именно меня все просили сделать такую работу. Это было мое призвание – и оно пропадет. Сдохнет, как придорожный пес.

– Понижение? – спросил Джек, читая у меня через плечо.

– Ага, если не развиваешься профессионально. Или не платишь лицензионных сборов.

– И ты потеряешь все?

– Да.

Я не могла на него смотреть.

Видимо, все мои чувства отразились на лице. Будто бы я должна выбросить самые дорогие для себя вещи или отдать Говарда новому хозяину.

– Боже мой, Рейч! Ты уверена?

– Более чем, – я сложила конверт и убрала письмо в бардачок, подальше. Не могла я о нем говорить сейчас.

– И тебе придется снова вернуться в медшколу? Проделать все снова?

– Нет.

– Ну, так еще ничего.

– Потому что я не хочу быть врачом.

– Но пришлось бы – если бы хотела?

– Честно говоря, даже не знаю. Понятия не имею, какова процедура.

Я повернула ключ зажигания. Хотела сменить тему, отвлечь его и себя от перспективы еще тридцать лет печатать извещения о совещаниях для юристов.

– Смотри, – я указала на окно кладовой.

Задняя дверь была выкрашена в зеленый цвет, рядом с ней стояла садовая лейка. А из окна смотрел одинокий Говард своими большими глазами.

– Ну и жирный же он, – засмеялся Джек. Шея у Говарда казалась огромной.

– Неудачный ракурс.

– Странные чувства у меня от этого письма, – сказал Джек, застегивая темно-зеленую толстовку с капюшоном.

Я его впервые видела в теплой куртке, потому что мы познакомились прошлой весной. Он выглядел отлично. Слегка с шиком, как хипстер. Неотразимо.

– Успокойся. Поверь мне – сейчас никто не хочет быть врачом в системе национального здравоохранения.

Он молчал довольно долго. Я уже думала, что Джек не ответит, но он все же произнес:

– Да, понятно.

Но я все время поглядывала на бардачок – перед глазами у меня было это письмо. И когда мы приехали в больницу, я вытащила письмо и сунула к себе в карман, пока Джек платил у парковочного автомата. Может, я смогла бы продолжить свою профессиональную деятельность и подменять ушедших в отпуск.

Может быть.

Дорогу до кабинета УЗИ я знала. К счастью, это было другое отделение и мне не пришлось встречаться с бывшими коллегами, проходить мимо своего старого блока Б-1 или третьей палаты слева, где это случилось.

– Боже мой, пять фунтов за два часа, – вздохнул Джек, скармливая автомату монетки.

– Скажи спасибо правительству.

– Я и говорю.

После этого письма атмосфера между нами стала странной. Я чувствовала не просто небольшую вину, она уже начала сменяться гневом. Джек не знал моей истории. Вообще мало кто знал. Но это же другое, говорила я себе. Все дело в нюансах. И это совсем не то, что его поступок.

Ответственную за УЗИ звали Сандра. Я, кажется, видела ее в больничной столовой. У нее были черные волосы и полно веснушек.

Кабинет был тускло освещен, висели точно такие же жалюзи, как в тех палатах, где я лечила мальчика. В нашей больнице Королевы Виктории стоял отчетливый своеобразный запах. Я привыкла к нему и не замечала его, чувствовала себя как дома. Но сейчас, придя на обследование, заметила его снова: лимон, жидкость для полов и антисептик, как во всех больницах, кофе, коврового покрытия из палат, где можно было поспать, после их уборки. Еще примешивался горячий душный воздух от старых компьютеров в кабинетах.

Сандра возилась со своим компьютером. Он был в спящем режиме, и она дергала мышью туда-сюда с досадливой улыбкой. Компьютер ожил.

– А, Рейчел Андерсон! Кажется, я вас узнала. – Она обернулась ко мне с улыбкой, Джек приподнял брови. – Теперь понятно, почему я вас раньше не видела.

Я неуверенно кивнула, но поправлять ее не стала. Многие женщины-врачи рано уходят в отпуск по беременности. Для некоторых наша работа слишком трудна, чтобы выполнять ее в таком положении. После пятнадцатичасовой смены и без того все ноет и болит, а тут еще и тошнота. Для медицины нужен крепкий желудок.

Я не стала развеивать ее заблуждения: что я замужем, не бросила работу за месяцы до того, как забеременела, оставив себя даже без пособия по беременности. Это не имело значения, хотя на самом деле для меня это было очень важно.

Я взглянула на Джека, он смотрел на экран. Поймала себя на мысли: с ним никогда такого не будет, никто не скажет «А, да это же Джек Росс!» Он сменил имя, стал другой личностью. Интересно, естественно ли для него теперь отзываться на Джека, а не на Джона?

– Прошу прощения, – извинилась Сандра, потому что компьютер снова заснул. – Придется подождать. Очень сильно тормозит.

– Хорошо это помню. Ничего, значит, не поменялось?

– Если бы. Вы в педиатрии были ординатором, да?

– Да.

И невольно ощутила прилив гордости. Пусть теперь это кончилось, пусть все позади, но я здесь работала. Я была Рейчел Андерсон, бакалавр медицины и хирургии, член Королевской коллегии педиатров.

Сандра снова дернула мышью, но ничего не изменилось.

Она протянула руку, раздвинула тонкие металлические жалюзи.

– Снег собирается, – Она указала на паучьи ветки ноябрьских деревьев – голые, будто только что из душа.

А у меня мысли уже были о другом – я пыталась что-то понять, но пока не знала что.

Я посмотрела в небо. Белое, затянутое облаками, с красновато-оранжевым отсветом. Хотя в это утро было тепло.

– Вряд ли, – ответил Джек. – Слишком тепло же.

– Вот как раз моя мысль, – поддержала я.

– Помните, когда в прошлый раз приличный снег шел? – спросила Сандра. – И только сейчас люди готовы к повторению, да? Несколько лет назад. Две тысячи девятый? Да, девятый, потому что Джулия как раз родилась…

Компьютер пискнул.

– Готовы к работе, – объявила Сандра.

Я легла на койку и расстегнула джинсы. Гель был холодным и влажным, джинсовая ткань стала прилипать к телу.

– Сейчас увижу Уолли, – сказал мне Джек.

Он сидел у меня в ногах с ожидающим видом, подавшись вперед.

Я все еще смотрела на небо между полосами жалюзи. Просветы были так малы, что я почти ничего не видела. Собирается идти снег. А потом, после зимы, появится на свет Уолли. Наш ребенок.

Сандра приложила датчик к моему животу, и помещение наполнилось приглушенным шумом. А потом – мы услышали. Стук сердца, несущийся как поезд.

Джек подпрыгнул, схватился за голову.

– Ты смотри! – крикнул он.

Мне захотелось встать, обнять его и посмотреть, какого замечательного младенца мы сотворили.

– Ох!

Я не ожидала, что буду растрогана – ультразвуковых снимков видела больше, чем могла бы сосчитать – но разволновалась. Вот это – Уолли – наполовину я, наполовину Джек. Как будто наше будущее разворачивалось перед нами. Мы ему покажем Обан. У него будет едва-едва заметный шотландский акцент, волосы темные, как у Джека. Я его стану учить основам анатомии, а Джек – грамматике. А потом, когда Уолли ляжет спать, мы с Джеком будем сидеть вдвоем, рядом друг с другом, и любоваться на него. Я была так счастлива, представляя это будущее, что, казалось, могла летать.

Видимо, Джек ощущал то же самое, потому что посмотрел на меня и со слезами на глазах сказал:

– Ребенок с тобой – это лучшее, что может быть на свете.

– Знаю, – я разрывалась между желанием скорее закончить обследование и чтобы Джек обнял бы меня, а вместе с тем хотела, чтобы оно продолжалось и мы могли смотреть на Уолли.

– Надеюсь, что он будет совсем как ты, – добавил он.

Сандра улыбнулась. Я была горда: за Уолли, Джека, нас и за нашу жизнь втроем.

– Подойди сюда, – позвала я Джека.

Сандра отодвинулась, пропуская его, и Джек встал у меня в изголовье, держа меня за руку.

– Невыносимо ждать еще двадцать недель, – он радостно улыбался.

– Они пролетят – не заметишь.

Сердце Уолли продолжало колотиться, мы смотрели на экран, разглядывая его руки и ноги и как он лежит на спине.

Это он большой палец во рту держит? Мы смотрели на позвоночник, на крошечные ножки. На форму его носа. Ни он, ни я не хотели прекращать это, но через некоторое время Сандра приподняла брови и сообщила, что вообще-то ее ждут другие пациенты.

Мы с Джеком хихикали и целовались в лифте по дороге к выходу, прижимаясь друг к другу. Гель, пропитавший мою футболку, испачкал его рубашку, и мы шутили, что ему тоже сделали УЗИ.

Глава 35

– А ты помнишь тот снег? – спросила я между прочим, когда мы ехали домой. – В Шотландии он тоже был?

– Нет, кажется, нет.

– Да ну, не мог же не быть. Здесь был ужас.

Сандра вроде бы сказала, две тысячи девятый. Вроде бы так. Выпало много снега. Дороги были закрыты, каждый вечер в новостях про это передавали. Переменился весь север Европы. Никто не знал, где тротуары, да это стало неважно – машин на улицах не было.

Магазины распродали все санки. Мы с папой на противнях катались по сугробам на Таун-Мур. Гараж нельзя было открыть – дверь завалило. И так было всю вторую неделю января. Люди начали запасаться консервами. А потом все растаяло, и все вздохнули с облегчением. И даже сейчас людям меньше хочется снега, чем раньше: все помнят, как рождественский снегопад завалил весь север. С тех пор такого снега не было.

– Это же было сразу после… – сказал Джек.

– Ага, – согласилась я. – Но ты же говорил… что на Рождество моросил дождик.

Я посмотрела на него, он побледнел.

Ведь он же это говорил? Скучные каникулы, моросящий дождик. Вышли погулять. Да никто никуда не выходил, мело беспощадно. Как он мог забыть? Не знать? Как могла буря не зацепить Шотландию? Точно помню, что все Соединенное Королевство накрыло. Снежное затмение.

Гаити. Потом было землетрясение на Гаити. И про него он тоже не знал.

– Ну, я… – Джек неловко извернулся, доставая телефон.

– Где ты был?

Выражение его лица сказало мне все, что я хотела знать.

Он был в тюрьме.

Эта мысль поразила меня, словно обрушилась лавина – его не отпустили под залог.

И тут поднялась новая волна гнева, переполнила, как ванну. Медленно, каплями, потом нарастая, и наконец, большие потоки начали перехлестывать через борт. Я верила всему, а это была ложь на лжи, а сверху громоздилась следующая. Моросило, да. Слишком много подробностей, надо сразу было заметить. Кто вообще будет говорить, какая была погода, когда его спрашивают, как прошло Рождество?

Господи, он опять мне врал. Может быть, не явно, но ведь так даже хуже? Уклончиво, незаметно. Как густеет дым, а ты этого не замечаешь, пока вдруг оказывается, что дышать не можешь.

Радость от УЗИ разлетелась вдребезги, исчез прекрасный момент ощущения, что впереди нас ждет будущее. Мы не можем день прожить, обследование сделать, чтобы не всплыла ложь. Когда же это закончится?

Вранье – это было самое худшее. Мне казалось, что наконец-то мы достигли честности, я уже знаю все. Думала, что мы на одной стороне. Но оказывается, он мне не доверяет, что-то скрывает. Между нами оставался барьер, и им был Джек.

Но было что-то еще, почти нематериальное. Наверное, даже проще было принять, что в декабре несколько лет назад он совершил ужасную ошибку, чем примириться с тем, что он находился в тюрьме. Я могла не понимать до конца события одного-единственного вечера, но сейчас, когда узнала, что он сидел, до меня дошло, что я не знала о целом периоде его жизни.

Где он был? В какой тюрьме? Как долго? И каково там было?

Его задержали, поместили под арест. Так поступило с ним государство, сочтя, что это наилучший вариант. И тут я вспомнила строчку в одной из статей, которую бессознательно сохранила в памяти. «По дороге на неудачные слушания об освобождении под залог». Боже мой, это же постоянно было передо мной!

Какое-то время я помолчала – думала. Футболка была липкой от геля, и мне хотелось попасть домой, переодеться и не говорить с Джеком.

Я приехала к своей квартире. Джек ничего не сказал.

– Мне нужно переодеться, – сухо сказала я. – Гель очень неприятный.

– Еще бы.

И снова я поймала себя на мысли, как бы все было, если бы мы не оказались в этой ситуации. И он на самом деле был Джеком и не убил человека несколько лет назад. Если бы мы подождали пару лет, заключили помолвку, сыграли свадьбу, я бы забеременела в медовый месяц на Мальдивах. Может быть, тогда мы переехали в совместно купленный дом в пригороде. Детская была бы уже заранее обставлена, цвета нейтральные, деревянная кроватка, детский стульчик с пушистым белым покрывалом. Джек хотел бы назвать ребенка каким-нибудь жутким именем, а я настаивала на более традиционном. Он бы предложил «Мальдив» – по месту зачатия младенца, и я бы стукнула его жирафихой Софи, лежащей в детской корзинке рядом с кроватью.

Все бы было не как сейчас. Все могло быть иначе. Так, как сейчас, я бы никому не пожелала.

Глава 36

Он вошел вслед за мной. Я была слишком раздражена, чтобы его остановить, и не хотела беременной ссориться на улице.

Я закрыла дверь, Джек прислонился к кухонному столу. Он был в джинсах, подвернутых снизу, и белой кофте с длинными рукавами. Выглядел великолепно, только толстовку держал неуклюже, перебросив через сцепленные руки.

– Ты был в тюрьме?

Джек взглянул на меня. Голова его чуть наклонилась вперед, но выражение лица не изменилось. По глазам было видно, как несутся его мысли. Промедлив, он спросил:

– Снег выдал?

Это был критический момент.

Все стихло, только слышно было, как разогревается бойлер.

– Твоя реакция на мой вопрос.

– Да, был. Я сидел в тюрьме.

– Ты говорил, что нет. Когда я спрашивала.

Я вспомнила эту ложь: «Нет, Рейчел. Клянусь».

Я вздрогнула.

Где же пролегла эта черта? Когда я решила, что все слишком далеко зашло? Сначала думала, что худшее, когда я не знала его имени. Потом, что все кончилось той ложью, глядя в глаза. И вот я снова сдвигаю границы. Все, здесь должен быть конец. Ярость вскипела во мне.

– Прости, я виноват.

Я не могла себе этого даже представить. Вот этот человек, которого я, казалось, хорошо знала – фрилансер, ведущий типичную жизнь среднего класса, любитель котов, дорогой одежды и лимонада из бузины. Я знала и многие другие мелочи, характерные именно для Джека. Он держал средство от блох для Говарда вместе со своими лекарствами в шкафчике в ванной. Он копировал себе в Твиттер феминистские высказывания актрисы Эммы Уотсон. Всегда говорил, что я умнее его. Этот человек – мой бойфренд – сидел в тюрьме. И снова и снова лгал нам – Уолли и мне. За что он так с нами?

– Мне было стыдно, – он все еще смотрел на меня. – Фотографии, на которых я в наручниках, убрали из результатов поиска. Это как быть гражданином второго сорта. Люди меня боялись. И не хотели, чтобы их со мной видели. Это бывает только с другими, понимаешь? С теми, кто поступает плохо. И вот – таким оказался я. Думал уехать куда-нибудь подальше, но Дэйви…

– Не могу себе представить.

Я и правда не могла. Как не могла и представить, что я не рассказала бы ему. Вот он стоит у меня в кухне, полностью в моем мире, и во мне – его ребенок. Но я не имела доступа к его жизни. Ничего не знала. Он сознательно меня исключил, при этом знал, как мне будет больно.

– Вот откуда ипохондрия. Никто мне там не помогал. У меня были кровотечения из носа, и всем было плевать, хотя продолжались они часами. Вероятно, это был стресс, но если ты не подыхаешь, то всем плевать. Ты там сам по себе.

Я кивнула. Это мне было понятно. Тревога о здоровье почти всегда возникает после травматического события, когда кажется, что на карту поставлено все, и ты остаешься один на один с этой ситуацией.

– Все смотрели телевизор, а я на часы. Мне это все еще иногда снится. Когда я вышел, то иногда замечал, даже через месяцы, что живу по тюремному меню – пюре по вторникам. Хотя на самом деле я могу выбирать обед и выходить из комнаты раньше девяти утра.

Джек смотрел на меня грустными глазами.

– Надо было сказать мне, когда я спрашивала.

– Я знаю.

– А это уже все?

– Да. Все до конца.

Но прозвучало лживо – и тут ярость вырвалась наружу.

– Ты это уже столько раз говорил! – Меня трясло от всхлипов, будто я пропустила начало плача и стала сразу рыдать. – Я же не уходила – тебя не бросила: ни когда узнала, что у тебя другое имя, ни когда выяснила, что ты сделал и как ты врал снова и снова, и про вердикт, и я…

Джек подошел ко мне, попытался обнять меня, но я сбросила его руки.

– Не могу, не могу! Я тебя люблю. Любила. Но я не могу!

Казалось, будто у меня грудь сейчас треснет от этого страдания.

– Нет, Рейч. Не надо.

– В чем же дело? – крикнула я, а он продолжал пытаться обнять меня. Я отклонилась назад, посмотрела в его покрасневшие глаза. – Что же ты такого плохого сделал в ту ночь, что продолжаешь врать снова и снова?

Он опустил глаза, избегая моего взгляда. Я ждала ответа, но не получила его. Но я получила другое – решение, как поступить.

Я не жалела, что спала с ним, целовала его, открывала для себя Шотландию. С радостью приняла беременность. Вообще не жалела ни о чем, даже что встретила его. Если бы я лишь вежливо ответила незнакомому шотландцу, где Монумент, и пошла бы дальше – тогда бы я жалела.

И с этой мыслью я попросила его уйти.

Он тщательно закрыл за собой дверь, и щетка на нижнем ее краю тихо прошуршала по ковру.

Часть третья

Почему?

Глава 37

Я постучала в дверь Меза. Я шаталась, как призрак, не в силах оставаться в своей клаустрофобной квартире, нуждалась в обществе, в отвлекающей болтовне.

Кейт сегодня была в теннисном клубе. В субботу вечером там всегда проходил матч юниоров.

– Грибы! – донесся голос Меза.

Я невольно улыбнулась. Открыла дверь, прошла по деревянному полу коридора в гараж. Там было довольно темно, грибы стали больше, их белые круги казались в полутьме глазами каких-то тварей.

– Привет, – сказал он.

После разрыва с Джеком прошло два дня. Весь первый день меня тошнило, я беспрерывно вспоминала нашу весну и лето, все сделанные нами глупости. На следующий день от всей души жалела, что вообще увидела то первое письмо, узнала об этом, что из-за медицины была так одержима мыслью изучить его историю. И если бы мама не умерла, я бы не узнала, что человек не всегда тот, кем кажется. Может, я бы еще оставалась с Беном и была в счастливом неведении.

И о потерях Джека я тоже думала. Он мог бы избежать этого, усадив меня возле Монумента и все рассказав. Я бы тогда сама составила мнение, или потом, когда я впервые спросила, или даже во второй раз.

А если уж желать поменять прошлое, то Джек мог вообще всего этого избежать, переехав, сменив дом. Или быть настойчивее с полицией и не сидеть дома в тот вечер, не хранить ружье. Да вообще как угодно.

Мне очень многого не хватало связанного с ним: как он прикрывал рот, когда смеялся, будто делал что-то неприличное, глупых селфи, Говарда.

И будущее я тоже оплакивала. Уолли не сможет встречать Рождество с обоими родителями, наряженный как Санта-Клаус или как рождественский пудинг. Никогда не придется ему раздраженно уворачиваться от поцелуев родителей на детской площадке. Дни рождения будут распределяться между нами поочередно, или мы оба будем чувствовать себя неловко. Все события, все, что случалось в школе, Уолли придется рассказывать два раза, и одному из нас достанется сокращенный пересказ. Он почувствует себя независимым существенно раньше, чем его сверстники, осознает неустойчивость эмоций одно из родителей в присутствии другого.

Уолли никогда не будет чувствовать себя маленьким и защищенным, когда мы оба рядом. Я подумала, что и сама многого лишусь, если опеку поделить между нами: половины первого шага, первого смеха…

Глаза переполнились слезами, и я стала задыхаться. Боль была двойная: я любила Джека. И Уолли его любил.

И это было хуже всего.

– Ты в порядке? – спросил Мез, высовываясь из-за грибной грядки.

Его северный певучий акцент так напоминал Джека, что я снова всхлипнула открыто и громко.

Мез обнял меня. От него шел родной, семейный запах: стиральный порошок Кейт и знакомый запах дома, освежитель воздуха в холле, свеча в ванной комнате. Он был в кофте с длинными рукавами, которые, как всегда, оказались коротковаты.

– Мы с Джеком разошлись.

– Я знаю. Знаю.

Тут я зарыдала еще сильнее. Конечно, все знали. Мы с самого начала были обречены.

– Он сделал кое-что, и мы не смогли этого преодолеть.

– Очень тебе сочувствую, – пробормотал Мез.

– Я загубила жизнь Уолли, – всхлипнула я.

– Нет, нет. Не надо крайностей. Пусть Джек был неудачный бойфренд – это мое предположение, – но, в общем, человек он не плохой.

– Да? – произнесла я.

– Ну, сама смотри: например, ты знаешь, что твой отец тебя любит и хочет тебе лучшего, но также порой он бывает педантичным идиотом. – Мез отступил от меня на шаг, его рука дружески коснулась моего плеча, потом он снова взял лейку. – Но ты не волнуйся, Джеку все равно можно доверять. Не в том смысле, как бойфренду – что он тебе не будет врать или изменять, – но как отцу своего ребенка. Можешь верить, что он будет поступать, как лучше для Уолли. Понимаешь? Это же целый спектр возможностей – где можно доверять, где нет.

– Нет, – ответила я, не до конца понимая, о чем он, – все кажется совсем неправильным.

– У нас с Кейт сейчас тоже не ладно, – вздохнул Мез.

Он со стуком поставил лейку и стал возиться со скользкими мешочками удобрений.

– Знаю.

– Я перешел черту. Она меня не простила. Это было… наверное, со смертью вашей мамы стало тяжело.

– Знаю. Это очень непросто. Смерть все усложняет.

– Это точно.

– Так какую черту ты перешел?

– Она говорит, что я на нее поднял руку.

Я слышала в его голосе сомнение. Так вот почему она его не простила.

– А ты поднял?

– Нет. Мы просто ссорились. По поводу школ, политики. Глупо это было. Я, наверное, был слишком самодовольным.

– Так что же ты сделал?

– Не знаю. Кричал много.

– Гм.

Однажды «Скорая» привезла женщину, избитую своим партнером. Она посмотрела на меня – один глаз заплыл начинающимся кровоподтеком, и сказала: «Мужчины не понимают, каково это – все время находиться в присутствии человека, которого боишься».

– Крик тоже можно считать насилием, – сказала я. – Особенно когда кричит только один и другого не слушает.

Мез пожал плечами.

Мне бы тоже невозможно было так жить, подумала я. Может, я глупая или много из себя строю. Слишком высокие стандарты.

– Мы женаты, – заметил он кратко.

Странно было узнать, что мой зять так вспыльчив. Он не слышал и не понимал, что нельзя кричать на женщину. И Кейт тоже не без недостатков. Она его дразнила, провоцировала ссоры – я сама это видела. Они не были идеальной парой, между ними имелись трещины. И кто мог знать, долго ли это партнерство продлится? Умеем ли мы вообще успешно общаться? Вряд ли. Я поежилась как от холода, в гараже стоял запах почвы для грибов. У всех у нас все наперекосяк.

– Дай ей передохнуть, – предложила я. – Она только что рассталась с делом всей своей жизни.

– У нее отлично получилось. Она радоваться должна, что так хорошо вышло.

Я только посмотрела на него. Тут скрипнула дверная ручка.

Это вернулась Кейт, она сегодня пришла пораньше. На ней была спортивная форма, на голове пропотевшая повязка. Вот такой она для меня всегда и останется. В обычной одежде и с распущенными волосами Кейт выглядела непривычно – как балерина в выходной день.

– Выиграла? – спросила я.

Кейт снова стала энергичнее с виду. Тренерская работа, видимо, ей подходила.

– Да, мои девочки выиграли.

Кейт прошла мимо Меза, не сказав ни слова, и встала рядом со мной. Протянув руку, пощупала гриб.

– Скоро урожай будем снимать. Тебе придется помочь. Только учти – у них корешки похожи на медузу.

– Нет уж, спасибо, – буркнула я.

Кейт мне улыбнулась.

– Чем намерена заниматься?

– Ныть. Скучаю без Джека.

– Знаю. – Ее неоново-розовая повязка светилась в темноте. Какое-то время Кейт помолчала. – Это же провал, правда? При всем различии отношений получилось то же самое.

– Для меня – нет. Не провал, а разбитое сердце.

– И это хуже всего, – тихо ответила Кейт.

Она сглотнула, глянув на Меза.

И тут я увидела, что, как бы ни злились они сейчас друг на друга, под их отношениями есть основа. Мез лучше других знал, как тяжело переживает Кейт свою неудачу в теннисе, хотя сам был рад окончанию ее карьеры.

У нас с Джеком этого не было. Никогда. Он ничего не знал про больного мальчика – мой самый крупный провал.

Мы не знали друг друга.

И каково это было для Кейт – признать поражение и вернуться домой? Осознать, что ей надо заняться чем-то другим. Передать эстафету и тренировать других вместо того, чтобы играть самой. Это было очень сурово для ее самооценки – как удар гильотины.

– Мой тренер по поводу неудач говорил, что просто нужно играть следующий мяч, и следующий, и следующий, пока не будет получаться лучше. Мама то же самое сказала бы. Роди ребенка, вернись в медицину – просто продолжай.

Я посмотрела на Меза, поливающего грядки, и мысленно вернулась к моменту ухода Джека.

– Уолли будет из разбитой семьи, – прошептала я.

В гараже стало так тихо, что слышно было, как вода просачивается через слои почвы, все тише и тише, потом стихает совсем.

– Разбитая семья – это какая? – спросил Мез. – В которой родители все время ругаются и никак не разойдутся? Или где мама с папой вместе никогда не жили, но оба счастливы, пусть даже с другими? Что тут разбитого?

Может быть, он прав и у Уолли все будет хорошо.

Но у меня не будет. Никогда.

Приехав домой, я сразу легла спать, хотя было еще рано. Его отсутствие – это боль, тяжесть в груди. Проверила телефон – ничего. И тут на секунду сердце сдавила тоска по маме.

Всхлипывая, я набрала сообщение «Все хреново» и отправила отцу.

«Бери пример с меня, – написал он тут же. – Научился находить в жизни положительные стороны даже в этом вашем двадцать первом веке».

Я в ответ на это слабо улыбнулась и заснула, чувствуя, как Уолли во мне крутит сальто. Мое единственное утешение – я не одинока.

Глава 38

Год назад

Всю ночь я обдумывала его просьбу, и она все так же мне не нравилась. Если бы это случилось спонтанно, если бы я просто не сдержалась, тогда все случившееся было бы менее значимо.

– Рейчел, – позвал он, когда я наутро вошла в его палату.

Мальчик выглядел лучше, – как искусственно выращенный цветок, расцветающий в теплице, – но я знала, что это ненадолго. Снаружи сыпал первый снег – большие рождественские снежинки. Снег шел в тот день всего несколько минут, а потом прекратился.

– Привет, – сказала я.

– Вы подумали?

Я встретила его взгляд. Волосы у него так и не отросли, голова была лысая, с легким пушком возле висков. Глаза остались прежними – кошачьими и удлиненными, но в остальном нельзя было узнать того мальчишку, что пришел на первый прием.

– Зачем тебе знать? – спросила я.

– Я должен знать.

– Ты не сможешь потом забыть этого. Оно останется с тобой навсегда. Изменит все, что ты делаешь.

– Рейч, я вас умоляю. Прямо сейчас моя жизнь не стоит того, чтобы ее проживать. И мне все равно, если консультант говорил иначе. Вы про мой рак знаете больше любого другого. И я хочу знать, что думаете вы. Скажите мне, прошу тебя. Пожалуйста, просто скажите. А то я совсем с ума схожу.

Я колебалась, выжидая.

– Рейч? – позвал он.

Мальчик уже слабел, просто сам еще этого не знал. Я видела признаки. Он был зависим от телефона, но стал проверять его намного реже. Непрестанно глушил колу, вопреки предупреждениям доброжелательных сестер, у него и сейчас на столике стояла недопитая открытая бутылка. В субботу вечером он пропустил трансляцию матча, потому что заснул.

В открытое окно задувал холодный ветерок. Был почти самый короткий день года. Пейзаж за окном напоминал зимнюю открытку, на земле лежал иней. Странный был вечер. Мальчик лежал в двухместной палате, вторая койка пустовала. Темноту разгонял только свет от лампочки для чтения.

Я едва могла смотреть на него – еще одна причина, по которой меня нельзя было назвать хорошим врачом. Смерть уже прокралась в палату и сидела у мальчика на коленях или рядом с ним на стуле для посетителей.

– Давайте, Рейч. Вы же знаете, что я «выдержу», или как вы там про это говорите.

Я беспомощно пожала плечами:

– Это и правда не мне решать.

– Смотрите: все вот это, – мальчик обвел круг тонкой рукой. Локоть торчал как теннисный мяч Кейт, ладони розовели. Он сильно потерял вес. – Вся эта бюрократия, больничные бумаги, те, кто должен за меня решать: закон, суды, врачи, сестры, мама, и только в конце… – Он наклонился на кровати, поднес руку, как мог, ближе к полу. Это стоило ему заметных усилий. – И только в конце я. Вот тут. И вопрос о прогнозе, который касается меня. – Я не знала, что сказать. – Так что, я прав?

– Да, – кивнула я. Ни его логике, ни его красноречию нечего было противопоставить.

Дело в том, что я и сама считала: у него есть право знать, – если он того хочет, – что его время ограничено. И врать ему – неправильно. Он имел право знать, когда «что-то» будет для него последним: повидать лучшего друга, сходить на концерт. Его последняя игра в «эрудит».

Он должен знать.

И еще я думала, что он с этим справиться. Инстинкт подсказывал мне, что сможет. А его мать слишком сильно защищает его от реальности.

Я доверяла своим инстинктам.

Он сжал губы в ниточку. Они были совершенно белые – не знаю, от анемии или от возмущения.

– Рейч, прошу вас, – давил он. – Я должен знать.

– Месяцы… месяцы…

Он посмотрел на меня, спокойный с виду.

– Сколько?

– У тебя очаги в легких и в костном мозгу. Я бы сказала, что поражена кровь. Тебе надо… в общем, надо приводить дела в порядок.

– И они меня… от чего именно я умру? – Он смотрел на меня большими глазами.

– Не стоит об этом.

– Но я хочу знать. Я должен знать, против чего борюсь. Сколько месяцев будет еще нормально?

– Два или три. А потом появится жидкость в легких.

– Это она меня и убьет?

– И опухоли в легких. Так я предполагаю.

– То есть я… я утону? – Он глядел на меня в упор. – Рейч! Мне нужно знать признаки приближения. Чтобы… попрощаться.

– Да.

– Черт, – сказал он. – Два-три месяца. А потом… потом я утону.

У него приоткрылся рот. С перепуганным видом он пытался сесть прямо.

Я не могла оторвать от него глаз. Он был совершенно потрясен, и это сделала я. Ужас окатил меня холодным душем. Обратно слова уже не возьмешь.

Мальчик смотрел на свои руки, а я, крепко зажмурившись – и впервые за всю мою профессиональную жизнь захотела шагнуть назад во времени. Пару минут, хотя бы пару секунд и сделать так, чтобы этого не было.

Я не могла говорить. Я попала на территорию, где нет карты. Поступила против правил Совета здравоохранения. Сделала то, чего не стал бы делать консультант – и все потому, что решила, будто так правильно. Глядя на мальчика, сидящего передо мной – именно мальчика, ребенка, никак не взрослого мужчину, я не могла понять, как решилась на такое.

Как я могла ему сказать? Как я это объясню другим?

У меня пискнул пейджер, я посмотрела на него. Остановка сердца у пациента в другой палате.

– Как ты? – обратилась я к мальчику.

– Спасибо, – произнес он, соединяя ладони, как в молитве, трубки капельницы тянулись за ними. – Спасибо, что рискнули своей работой и сказали мне. Теперь я могу дальше планировать жизнь. Еще раз спасибо, Рейч.

Глава 39

Сейчас

Почему-то после разрыва с Джеком усилилась моя одержимость поиском ответов. В ванне, в кровати, за завтраком я вспоминала, где еще не смотрела.

«Хорошо ли я просмотрела сохраненную страницу Фейсбука Джона Дугласа на Wayback Machine?» – вдруг приходила мне мысль, пока я наливала чайник. А что, если погуглить его ник в Твиттере и посмотреть, не зарегистрирован ли он под ним на других сайтах?

Даже забавно: трудностей, связанных с Джеком, было больше, чем радости за все время наших отношений. Он кого-то убил и соврал об этом.

Но все же я думала о другом. Как мы с ним лежали в постели и наши ноги переплетались. Какую красивую прозу он писал. Вспомнила тот случай, когда я спутала его горячий шоколад с говяжьим соусом «Бовриль», и Джек сказал, что польщен моим мнением о нем как об альфа-самце, пьющем «Бовриль».

Вспомнила, как он всегда входил в мою квартиру, не постучав. Знал о своем особом положении и что у него неограниченный доступ в мою жизнь, что я никогда не закрою перед ним дверь.

Наверное, поэтому я продолжала поиски. Не потому что загадка не разгадана, а потому что так сильно любила его. Мы расстались, но я по-прежнему любила, хотела быть рядом с ним. И продолжала искать.

Наверное, надо было делать что-то другое. Говорить с подругами, плакать. Читать его старые сообщения с разбитым сердцем, а не с охотничьим азартом. Собственно, так я себя и ощущала – половинкой человека, ведущего без него свою бессмысленную жизнь. Вкус еды не чувствовался совсем.

Вот это, видимо, и называется нашествием призраков – когда расстаешься без окончания. То есть без прощания. Все это было ко мне применимо.

Меня осаждали призраки. Он мне ничего толком не объяснил. Я чувствовала себя наполовину в той жизни, а в этой ощущала себя призраком, перед которым могут не открыться автоматические двери, будто, ложась на диван, могу просочиться сквозь него. Конечно, другие видели во мне женщину, ушедшую по собственной воле, из-за того, что ей врали, но это было не так. Ничего похожего на наш разрыв с Беном. Как-то раз, через неделю после ухода Бена, я медленно шла с работы домой. Плелась не спеша, фотографируя зимнее небо, с любопытством отмечая новое ощущение свободы – осторожное, чуть испуганное, но все же воодушевляющее.

А без Джека я многого не чувствовала. Не могла даже вспомнить, какое занятие мне когда-нибудь доставляло радость, была половинкой человека и даже меньше.

Отдушиной для меня стал Интернет. Я смотрела, когда и что постил Джек на Фейсбуке. Мы оставались там друзьями. Он бы не сделал такого враждебного поступка, не удалил бы меня, и я прокрутила все его посты до самого первого. Раньше я уже так делала, но сейчас щелкнула «все посты» вместо «популярные», и их оказалось намного больше.

Мое внимание привлекла запись на стене, сделанная Дунканом Джеймсом. «Привет. Я тебя знаю по форуму СОС. Как жизнь?»

Джек не ответил.

Я погуглила «Форум СОС». Существенных результатов не было, но на другом форуме нашлась фраза: «Форум СОС вынужден был уйти в подполье после судебного преследования за посты, опубликованные в 2008. Кто в теме, тот знает, как его найти ;-)».

Вот тут я и задумалась, вспомнив, что говорила Кейт. Про теневую сеть. Как назывался браузер? «Тор». Точно. Я была рада своей хорошей памяти, которая раньше помогала мне учиться в медшколе и спасать больных.

Можно же просто посмотреть. И никто никогда не узнает.

Я вошла на сайт «Тора». Заголовок его гласил «Анонимность онлайн».

Скачала «Тор» – там было написано: «луковая маршрутизация второго поколения» (Интернет – штука очень загадочная), поискала форум, а дальше все было просто.

Я получила запрос на присоединение к форуму. Не думая, нажала «зарегистрироваться», потом сообразила, что под текущим адресом регистрироваться нельзя. Создала новый почтовый ящик – findingout1986[30] – и паролем указала номер своей банковской карты. Вошла обратно на форум. Сделал запрос «пневматика», нашла пост пользователя с именем Sprat9 и начала читать.

ДОКУМЕНТ 13

Sprat9: Я тоже, Roller. Я все думаю о нем каждый божий день. В то время года, когда это случилось, я думаю о тех днях, что привели к тому, и о днях после того. Хуже всего – годовщина. Как и его день рождения.

Подумать только, я его не знал, дата эта ничего для меня не значила. В другие времена года думаю о том, что могло бы быть с ним сейчас. Иногда эти мысли нападают на меня случайно: в нормальном хорошем настроении, в ресторане: собираюсь сделать заказ – и вдруг вижу, как широко раскрываются его глаза перед тем, как это случилось. Неверие. Это было неверие. Иногда перед тем, когда выключить свет, я думаю, как известили его родителей – ночной звонок, опознание тела, рваная рана, которую оставляет пневматика.

Тогда я не сразу выключаю свет.

Так что ответов, боюсь, у меня нет. Но здесь, по другую от тебя сторону океана, есть человек, который тебя понимает.

Рядом с именем пользователя было обозначено: Постов: 120. Сто двадцать постов на каком-то форуме?

Джек никогда ничего подобного не говорил, он иногда отзывался о людях на форумах презрительно.

«Они постепенно замыкаются в своей узкой группке и, в конце концов, отделяются от мира, – как-то сказал он в ресторане, когда нам принесли закуски. – Жуть какая-то. Сумасшедшая субкультура».

Я тогда совсем не заинтересовалась, откуда он знает.

Сейчас я стала читать дальше.

Sprat9: На этой неделе я мучил себя старыми постами парня, которого я убил. Кажется, я его нашел. Он был поэтом.

JonnyJ19: Откуда ты знаешь, что это он?

Sprat9: Знаю.

JonnyJ19: Можешь нам показать его пост?

Sprat9: Был один, с планами на рождественские каникулы. Он хотел песню написать. Рэп.

JonnyJ19: Друг, нельзя всю жизнь прожить, разглядывая все это. Надо жить дальше. Между твоими действиями и его жизнью существует причинно-следственная связь, но это не значит, что ты отвечаешь за его жизнь. Не значит.

Sprat9: Не значит?

JonnyJ19: Я помню все обстоятельства твоей ситуации и, кажется, знаю, кто ты. Понимаю, как это должно быть для тебя тяжело. Со мной в машине сидел друг, когда я врезался, и он погиб. Твой случай куда сложнее. Может, тебе стоит к кому-нибудь обратиться?

Не в том было дело, что он писал, а в том, как. В его тоне. Джек был полон печали, сожалением, которого он ни разу при мне не выразил. Вот здесь, в безопасной клетке теневой сети, Джек был настоящим.

Глава 40

Когда в промозглую субботу я вернулась от Кейт, из своей квартиры показалась соседка. У Кейт мы вспоминали маму, то, что нам в ней нравилось, что не изменила ни ее смерть, ни ее неверность. Вспоминали, с какой одержимостью она собирала магнитики изо всех мест, где бывала в отпуске. Они облепили холодильник как ракушки.

Нам нравилась ее прямота, честность в роли матери. Интересно, что она сказала бы мне теперь, что посоветовала. Она звонила ровно в шесть вечера каждое воскресенье. Минута в минуту. Проявляя не в словах, а в поступках свою надежность и любовь.

– Рейчел, я тут за тебя получила и расписалась, – сказала мне соседка.

Она была девушка беспокойная, слишком озабоченная тем, что происходило в доме, мне с трудом удавалось быстро заканчивать с ней разговоры. Она любила обсуждать, как и почему возникла необходимость обслуживать здание не раз в год, а два.

– Спасибо.

Протянув руку, я взяла у нее пакет. На нем была наклейка «Королевская почта – специальная доставка». Я его перевернула, посмотрела с любопытством, и тут до меня дошло. Синий штамп суда Глазго.

Это был протокол суда. Я его бросила в сумку – толстый и тяжелый пакет. Без единого слова ушла к себе. Соседка меня окликнула, но я не ответила.

Попыталась его не читать. Потому что это ужасно – вот так вторгаться в частную жизнь Джека. И мне незачем было знать. Он ушел, все в прошлом.

Но за эту долгую, холодную, депрессивную осень я узнала, что у меня нет силы воли. Когда снова и снова надо было принимать решения, я опять терпела крах, как курильщик, вынужденный сидеть возле новенькой пачки сигарет и зажигалки. Устоять было невозможно.

Да и вообще, какая девушка могла высидеть наедине с протоколом судебного процесса, где ее бывшего бойфренда обвиняли в убийстве, и не прочесть его? Я не смогла.

Я приготовила чай, набрала ванну, сыграла два круга онлайн игры «Слова с друзьями» против Кейт. Потом, стараясь себя отвлечь, послала Одри скриншот заголовка новости Би-Би-Си о человеке, который собирал картинку сурикатов из всех назойливых объявлений, озаглавив их: «Странный Ричард II». Но понятно было, что, несмотря на все это, я вскрою пакет и прочту каждое слово.

Пузырчатая обертка внутри пакета тянулась и упиралась, в конце концов, я ее разорвала зубами. Протокол был слишком велик для степлера и потому был перетянут резинками.

Одна пачка была озаглавлена «прокурор/обвинение», вторая «защита» и третья «приговор». Я разложила их перед собой на полу гостиной между пары грязных старых кружек и носков, которые сняла, когда как-то вечером смотрела телевизор.

Прочла письмо.

Уважаемая мисс Андерсон!

Прилагаю протокол процесса «Адвокат ее величества против Джона Майкла Дугласа», который проходил с 5 по 9 апреля 2010 года. Сбор за эту услугу равен £312. Прошу Вас заплатить чеком в течение 14 дней на адрес Шотландской службы судов и трибуналов. Если у Вас есть какие-либо вопросы, обращайтесь ко мне.

Искренне Ваш…

Внизу был номер телефона и веб-адрес, и ничего больше.

Я начала читать.

ДОКУМЕНТ 14

РАССМОТРЕНИЕ ДЕЛА

АДВОКАТ ЕЕ ВЕЛИЧЕСТВА

против

ДЖОНА МАЙКЛА ДУГЛАСА

ВЫСШИЙ УГОЛОВНЫЙ СУД

5–9 апреля 2010 года

Представитель обвинения: Нина Смит, королевский адвокат

Представитель защиты: Майкл Фитцпатрик, королевский адвокат

Судья: Достопочтенный лорд Оруэлл

Выдержки из обвинительного заключения прокурора

Детектив-инспектор Берр, допрос.

Нина Смит: Пожалуйста, назовите для протокола свое имя и адрес.

Шарлотта Берр: Детектив-инспектор Шарлотта Элизабет Берр, жетон 9630 полиции Стретчклайда, Обанское отделение, Олбени-стрит, Обан, Шотландия.

НС: Какова была ваша роль в расследовании, касающемся обвиняемого Джона Дугласа?

ШБ: Я исследовала все улики и вещественные доказательства, представленные в деле обвиняемого.

НС: И что входило в этот список?

ШБ: Прослушивание звонка обвиняемого в службу спасения, его интервью с отказом от комментариев, вещественные доказательства, связанные с информацией о том вечере.

НС: Сначала расскажите о звонке. Как держал себя обвиняемый в процессе разговора?

ШБ: Спокойно. Он был очень спокоен.

НС: Обвинение сейчас воспроизведет запись этого разговора.

Запись разговора – вещественное доказательство CB 1

ДжД: Пожалуйста, полицию и «Скорую»… тут произошел несчастный случай. С проникшим в дом. У него кровотечение. Небольшое.

Оператор 999: Медленнее, пожалуйста. Сообщите ваш адрес.

ДжД: Хайлендс, Обан. Большой дом на холме.

O: «Скорая» и полиция к вам едут. Что случилось?

ДжД: Доминик Халл. Он… у него пулевое ранение.

O: Куда он ранен?

ДжД: В голову. В голову.

O: Кровь идет?

ДжД: Да. Немного.

O: Ему следует приподнять голову. С какой стороны пулевое ранение?

ДжД: Справа.

O: Поверните его на левый бок, левую руку положите под голову. У вас есть чем перевязать рану? Перевяжите как можно туже.

Анна Уайли, перекрестный допрос

Нина Смит: Сообщите, пожалуйста, ваше отношение к подсудимому.

Анна Уайли: Я психиатр со стороны защиты.

НС: Подсудимый был склонен к гневу? Вспышкам? Срывам.

АУ: Я бы сказала, что нет.

НС: Но вы могли подтвердить… что вспышки у него бывали?

АУ: Да, он явно потерял над собой контроль в очень стрессовой ситуации у себя дома в Обане, но…

НС: Да или нет?

АУ: Да.

НС: Так что можно утверждать, что подсудимый склонен к вспышкам? Что он вспыльчив?

Майкл Фитцпатрик: Протестую. Моя коллега, похоже, дает собственные показания.

НС: Поставлю вопрос иначе. Что, по вашему мнению, говорит этот эпизод о вспыльчивости подсудимого?

АУ: Полагаю, можно утверждать, что у него бывают приступы вспыльчивости. Но ведь у всех так?..

НС: Больше вопросов не имею.

Ли Олдридж, допрос

Нина Смит: Можете ли вы подтвердить, что присутствовали в доме Дугласов в тот вечер, когда был убит Доминик Халл?

Ли Олдридж: Да, я там был. Какое-то время.

НС: Доминик Халл когда-нибудь раньше грабил дом Дугласов?

ЛО: Насколько я знаю, нет.

НС: А бывал ли он раньше в этом доме?

ЛО: Нет. Некоторые из нас бывали, но он ни разу. Он был новичок.

НС: Вы могли бы нам рассказать по порядку, что случилось?

ЛО: Мы вошли в дом Дугласов.

[Долгая пауза]

НС: Все нормально, мистер Олдридж. Обвинения с вас сняты. Как вы проникли внутрь?

ЛО: Дверь была открыта. Не просто не заперта, а открыта настежь.

НС: Что подтверждает наш свидетель, живущий в ближайшем доме.

ЛО: Да.

НС: Вы считали, что дом пуст?

ЛО: Нет, мы не знали. Просто увидели открытую дверь. Но мы все равно его… ну, осматривали.

НС: Что вы увидели?

ЛО: Это была задняя дверь, в оранжерею, наверху на большом холме. Ее за мили видно. Было около полуночи.

НС: И что вы сделали?

ЛО: Увидели, что дверь открыта, и вошли. Не подумали ни о чем. Взяли Доминика на первую попытку. Легкую.

НС: И что случилось потом?

ЛО: Мы вошли в эту заднюю дверь. Там было темно. Мы решили, что мистера Дугласа нет. Но тут включился свет. И кажется… ну…

НС: Да?

ЛО: Ну, показалось…

НС: Вы не могли бы закончить фразу?

ЛО: Что мистер Дуглас нас ждал.

Майкл Фитцпатрик: Протестую. Свидетель не может знать мыслей моего подзащитного.

Достопочтенный лорд Оруэлл: Протест удовлетворен.

ЛО: А мне что делать?

Достопочтенный лорд Оруэлл: Присяжные должны не принимать во внимание заданный вопрос и ответ свидетеля и никак не учитывать их в рассмотрении дела.

НС: Что сделал обвиняемый – мистер Дуглас?

ЛО: Он включил свет в другом конце дома, чтобы нас заманить. Чтобы мы думали, будто он там. А сам открыл дверь и ждал. Он, блин, нас ждал в темноте. Наготове.

НС: И что тогда?

ЛО: Он включил свет, и я увидела его, сидящего в кресле, с воздушкой в руках. Готового стрелять.

НС: И что было тогда?

ЛО: Доминик – он был жутко заведен – вбежал, пробежал через дом в кабинет, мне кажется. Застыв на месте, я смотрел на Джона и в коридор.

НС: И мистер Дуглас вам что-нибудь сказал?

ЛО: Да.

НС: Что?

ЛО: Он сказал… чтобы мы дальше не совались.

НС: Что случилось после этого?

ЛО: Я сбежал прочь. Я от страха обделался, мисс.

НС: И что вы слышали?

ЛО: Воздушку. Я бежал по насыпям, скользя на мокрой траве, и услышал выстрел. Но не вернулся. Я был слишком напуган.

НС: И как по-вашему, была ли там борьба?

МФ: Протестую. Откуда свидетель может знать?

СО: Протест отклонен. Будьте добры ответить, мистер Олдридж.

ЛО: [после паузы] Нет.

НС: Сколько, по-вашему, прошло времени между вашим уходом и выстрелом?

ЛО: Пятнадцать секунд.

НС: Пятнадцать секунд?

ЛО: Да, примерно так.

Джон Дуглас, перекрестный допрос

Джон Дуглас: Клянусь свидетельствовать только правду, всю правду и ничего… и ничего, кроме правды, и да поможет мне Бог.

Нина Смит: Доброе утро, мистер Дуглас.

ДжД: [Молчит.]

НС: Дверь была открыта, мистер Дуглас?

ДжД: [Молчит.]

НС: Мистер Дуглас? Вы пытались их туда заманить?

ДжД: Да, дверь была не заперта. Да, она была открыта.

НС: Вы пытались их заманить?

ДжД: Да.

НС: Вы их ждали?

ДжД: Да.

НС: Вы держали ружье?

ДжД: Да.

НС: В темноте?

ДжД: Да.

НС: Вы включили свет и направили на них ружье?

ДжД: Да.

НС: Вы намеревались их убить?

ДжД: Нет. Нет.

НС: Почему вы спустили курок, мистер Дуглас? Пожалуйста, скажите своими словами.

ДжД: Я…

[Краткий перерыв.]

Джон Дуглас, перекрестный допрос: возобновлен после небольшого перерыва, сделанного, чтобы мистер Дуглас пришел в себя.

Джон Дуглас: Простите, я… я путаюсь, да? Была борьба. Он на меня замахнулся – статуэткой. Я думал, он меня ударит. И я выстрелил. Это была самооборона. Они были у меня в доме, они не имели права там быть. Пусть даже я их заманил. Пусть даже все пошло не так.

Выдержка из приговора

Достопочтенный лорд Оруэлл: Так как присяжные единогласно вынесли вердикт «не доказано», вы, Джон Дуглас, освобождаетесь из-под стражи. К сожалению, вы уже провели четыре месяца в тюрьме. Однако важно отметить, что подобные серьезные дела расследуются тщательно, и каждому ясно, что справедливость торжествует.

Глава 41

Я ощущала эту правду животом, как что-то материальное, как будто у меня внутри колодец, в который бросили камень, и появляется рябь.

Он все спланировал.

Я еще долго сидела после прочтения множества листов протоколов. Пять дней, восемь часов в день. Все записано, слово в слово. И я прочла все до буквы.

Я не знала, сколько прошло времени – правда, не знала. Солнце село, пройдя по комнате справа налево. Потом за ним следом потянулся лунный свет.

За окном уже стемнело. Я неохотно включила свет, потому что глаза уже болели от чтения в сумерках.

Я не существовала, Рейчел не было: не ела, не пила, сидела в центре гостиной. Страницы лежали вокруг меня, как циферблат и я медленно, часовой стрелкой поворачивалась за ними, отмечая уходящее время. Я была этими страницами. Вскоре они здорово растрепались – когда я перечитывала показания, как старые книги. Свидетели, как призраки, выходили к трибуне, когда я перечитывала их показания.

Болели тазобедренные суставы, глаза жгло. Я даже с ночных смен такой усталой себя не чувствовала, а может, еще и с медицинской школы. Даже выпирающий живот болел. Оно и понятно: я не кормила Уолли. И спала недостаточно.

Ладно, сказала я себе, оглядывая усыпанную уликами комнату. Они были разбросаны вокруг меня, как будто я конспиролог, катящийся к полному безумию. Это нагромождение бумаг было похожее на гнездо, на логово дикого зверя.

Ноги затекли от долгого сидения по-турецки и перегрелись от участка пола, где проходили трубы отопления. Я встала. Вмятина на ковре, где я сидела, распрямилась.

Он это запланировал.

Я вспомнила, что говорил Дэйви: «Что Джек запланировал».

Они знали обо всем.

Он открыл дверь и сел в темноте с ружьем в руке.

У меня плечи покрылись мурашками. Ведь я с ним была одна. Вспомнила, что оставалась с ним наедине в Обане, в пустом доме. С этим человеком, который запланировал убийство мальчишки.

Не говоря уже обо всем остальном. Все, что он мне сказал с момента знакомства, было ложью: его имя, вердикт, мотив преступления. Утверждал, что он не сидел в тюрьме, они его многократно грабили, хотя на самом деле Доминик впервые был у него в доме. И он все это спланировал.

Все было ложью.

А на самом деле случилось вот что: он их заманил, чтобы проучить. И потом убил человека.

Глава 42

Можно было решить, что после этого я остановилась и все закончилось. Казалось бы, эта шокирующая информация – запланированное им убийство – должна была меня остановить.

Но я не прекратила. Мне надо было еще, как алкоголику в запое. Я хотела разузнать все до конца, выяснить в деталях, чтобы быть уверенной: я знаю самое худшее про то, что сделал отец моего ребенка. Как и полиция, найдя тело, обыскивает весь дом, проверяет, нет ли второго.

Я отчаянно рвалась проверить, что ничего хуже нет. Но я жаждала другого. Откровения процесса так меня потрясли, что я хотела получить что-то иное – от Джека, какое-то искупление. Мне нужно было то его раскаяние, которое я видела на форуме. Оно пьянило. Я его жаждала, сильно и долго. Мне нужно было перейти эту черту, которую никто не пересекает, и которая, вполне возможно, незаконна.

Получить доступ к его почте оказалось неожиданно легко. Все началось с электронного письма, и им же заканчивалось.

Забыли пароль? Ответьте на два из трех следующих секретных вопросов:

Место вашего рождения?

Девичья фамилия вашей матери?

Название вашей средней школы?

Я чуть не засмеялась – так это оказалось легко. Может быть, подумала я с иронической улыбкой, все же я его знаю?

Я ввела ответы.

Место вашего рождения?

Девичья фамилия вашей матери? Росс

Название вашей средней школы? Феттес

Спасибо. Теперь смените, пожалуйста, ваш пароль.

Я ввела какую-то чушь, без разницы. Он все равно будет менять пароль, подумает, что его взломали.

Стала читать. Спешила, пусть даже не было нужды. Начала сверху. Переписка с издателями, за которыми он гонялся.

Я посмотрела еще несколько писем – тоже по работе.

Рассылка из регби-клуба: в четверг будет вечеринка с карри.

Я ввела в строке поиска «Доминик» и нажала «ввод».

Он сменил адрес, но не заводил новый аккаунт. Все было здесь – перенесено. Вся история.

ДОКУМЕНТ 15

Это не было так, как люди себе представляют. Точно не было.

Наверху был мой младший брат Дэйви, он неспособен к обучению. Пресса этого не узнала, потому что он был не дееспособен для свидетельских показаний. Но он там был, и я хотел его защитить. Отчасти. Но это не все.

Быть может, события начались двумя годами раньше. В Обан переехала новая семья. Место это такое, что приезжие всегда будут заметны. Небольшой город – изолированный, я бы сказал. Семья по фамилии Халлс. Я не знаю, сколько их там было – восемь, девять. Да и сейчас не знаю. Места для публики сливалась в одно лицо, и мой адвокат мне советовал на них не смотреть.

При первом взломе они украли наши ключи, которые наивно были оставлены в двери изнутри. Они разбили стекло, просунули руку и повернули ключ, а потом вошли – как почтальон с пакетом или приятель-сосед. Прихватили три связки ключей и уехали на наших машинах.

Мы, конечно, обратились в страховую. Машины заменили. Окно починили.

Но жизнь не стала прежней. В тот вечер, когда это случилось, окно забили досками. Невозможно было сразу вызвать ремонтника, да и такое стекло приходится искать неделями. Ветер задувал в щели досок, ночью стоял треск и стук. Дэйви, мой брат, то и дело спускался вниз посмотреть.

И даже потом, через несколько месяцев, когда мы хотели купить новый компьютер, ощущения у нас были другими. Как мы могли что-нибудь покупать – «мак» или телевизор с большим экраном, – если знали, что привлечем внимание этих людей? И все же.

Нам посоветовали жить дальше – так мы и поступили.

Ограбление во второй раз снова все изменило. Они вошли через заднюю дверь. Еще одно разбитое окно, на этот раз другое. Оставалось еще сорок окон – Дэйви посчитал.

Значит, еще сорок ограблений со взломом?

На этот раз они взяли новый компьютер и айпад.

Совет не разрешил нам вставлять пластиковые окна. Дом в реестре памятников, сказали нам, и согласия мы не получим.

Мы не сомневались, что это будет повторяться и дальше.

Пресса считала, что нам надо переехать. Но это же не так просто? Все было устроено удобно для Дэйви, а кроме того, нас возмущало: «Почему мы должны?» Учитывая произошедшие взломы, вы бы подумали то же самое. Не могли же мы знать всего, что будет дальше. Откуда бы?

На третий раз мама их застала и узнала Олдриджа.

Плохо все стало на четвертом взломе. Для всех. Для Доминика.

Мне трудно недооценить ту злость, что копится после таких происшествий. Она всюду была со мной. Не только из-за этих ограблений, но и из-за бесконечных запросов документов от страховой компании, полицейских рапортов, замены окон и еще кое-чего. Правду говорят, что это вроде изнасилования. Дом – продолжение нас самих, насилие над ним – насилие над нами.

Мы не знали, как это прекратить. Даже если мы переехали – они бы нас нашли. Мы были самой богатой семьей в Обане, и это знали все. Видели бы вы всю переписку по электронной почте, звонки, наши заявления в полицию – и все это было без результатов. «Что же нам делать?» – спросила меня мама в полной растерянности, когда это случилось снова.

Да, конечно, мы не должны были так поступить. Но существовала проблема, и она не решалась.

Потом наступило первое декабря.

Дорогие мистер и миссис Халл! Не думал, что когда-нибудь придется мне писать подобное.

Такое начало, конечно, клише – но это правда. Клише часто бывают верными.

Конечно, я последний человек, от кого вы хотели бы получить письмо, но мне необходимо было вам написать. Я не собираюсь объяснять – вы вряд ли поймете, да и не должны понимать, – но я хочу сказать вам, что Доминик не страдал. Он не умер в страхе и умер быстро. К сожалению, он ничего не сказал, умирая. Пуля…

Я была рада, что письмо не закончено. Интересно, что привело к появлению таких черновиков. Какая-то психотерапия?

Я набрала другие ключевые слова: «взлом», «ограбление».

Результатов оказалось больше сотни.

ДОКУМЕНТ 16

casey.jones@scotland.police.uk

С прискорбием узнал о втором взломе вашего дома.

… Это проблемная семья. Я попробую выяснить, что есть на них по прежнему их адресу. Мы запросим разрешения на снятие отпечатков пальцев, но должен предупредить, я не уверен, что это может быть сделано, ведь живущие там люди подтверждают алиби друг друга.

orders@CCTV4U.co.uk

Спасибо за ваш запрос по поводу системы видеонаблюдения и уличных сенсорных фонарей и выражаем сочувствие по поводу взлома вашего дома.

Они реагируют на движение. Желаете сделать заказ?

j. douglas@gmail.com

Нужен слесарь для замены замка после взлома. Не можете ли прислать кого-нибудь срочно?

info@oban.scotland.gov.uk

С сожалением информирую Вас, что запрос о согласии на установку двойных стеклопакетов отклонен, несмотря на случившийся в вашем доме взлом. Внешний вид зданий, внесенных в реестр Обана, должен быть единообразен для сохранения архитектурного облика.

Если вы желаете оспорить это решение…

И так далее, и так далее. Особенно много места занимала переписка с полицией. Была цепочка писем о неудавшемся опознании после первого взлома, но хуже стало после второго случая.

Тон полицейских писем в стиле «что вы хотите, чтобы мы сделали?», отчаяние Дугласов и количество писем от них вызвали у меня возмущение. Они заказали видеосистемы, фонари, датчики. Меняли замки, снова вставляли окна – только чтобы их продолжали разбивать. Двойные стеклопакеты им не разрешили – несовместимо с внешним видом здания.

Во мне шевельнулось сочувствие.

Вы вышли из аккаунта.

Надпись появилась в верхней строке.

Я не поняла почему.

Глава 43

Я отодвинула ноутбук и подтянула колени к груди, сидя среди мусора своих тайных поисков. Протокол суда валялся по всей комнате, будто мощный вихрь рванул пачку бумаг и разметал их вокруг. Ноутбук был открыт на аккаунте, из которого я вышла. Квартира выглядела так, словно ее хозяйка шизофреничка.

Я смотрела и думала только о том, как случилось, что наши чудесные отношения – когда мы вместе смеялись над прыжками Говарда среди ночи, держась за руки под одеялом, – превратились вот в это.

Через десять минут открылась входная дверь, я ее не заперла.

Это был он. Я вздрогнула.

Человек, который намеренно заманил к себе тех мальчишек. Как киллер, как психопат.

Джек знал код домофона. Мне нельзя было проникнуть в его мир без взлома, а ему в мой, оказывается, можно.

Он оперся ладонями на кухонный стол.

– Что… – я заговорила первая.

– Что ты делаешь? – перебил меня он.

Он выглядел большим, внушительным, стоя у меня в кухне. Я себе представила следующий заголовок о нем: «Беременная женщина найдена…»

Нет. Я мотнула головой. Он никогда меня пальцем не тронет. Но почему у меня такая уверенность?

– Чего ты хочешь? – спросила я, невольно оглянувшись.

Он слишком быстро приехал, так что я не могла хоть как-то прибраться. Я надеялась, что он не заметит. Подумаешь, валяются какие-то бумаги. Но я посмотрела на все его глазами и испугалась.

Разбросанные повсюду страницы. Окно входа в его почтовый ящик у меня на ноутбуке.

– Рейч? – позвал он.

Сделал несколько шагов в комнату, опустился на ковер, как археолог, собирающийся достать нечто исторически важное. В его жестах сквозила скрытая ярость, и меня она заворожила.

Джек посмотрел на меня, и наши взгляды пересеклись.

– Ты в мою почту влезла? – спросил он и тут обратил внимание на протоколы суда. Он протянул руку, взял растрепанные, захватанные страницы.

– Это что… какое-то досье? – Джек резко выпрямился и в упор посмотрел на меня. – Что это? – повторил он вопрос.

При виде этих страниц в его руках злость во мне вспыхнула с новой силой. Он вот так же на меня смотрел, раз за разом, и врал. Он же все запланировал, но не считал уместным мне это рассказать.

– Ты же, черт возьми, заманил этих взломщиков, – процедила я. – Ты на них ловушки расставил.

Глаза у него округлились.

– И ты мне ничего не говорил, – продолжала я, занимая агрессивно-оборонительную позицию. – Ты ничего не объяснял.

– Так это… мой процесс?

Джек снова посмотрел на страницы.

Ну, конечно же, он не понял сразу. Страницы какого-то неразборчивого перекрестного допроса. Наверное, он ни разу не видел его в записи.

– Да, – я уже его не боялась. Злость придала мне смелости.

– Где ты…

К моему удивлению, Джек был сбит с толку – я заполучила протокол в руки, заказала у него за спиной. И с полным правом.

Теперь мне придется жить с тем фактом, что я на это способна. Как и Джек живет. Странно и жутко, как складываются обстоятельства. Я заморгала. Неужто всего минуту назад я считала оправданным взламывать почту своего бойфренда? Сама себя не узнавала – до чего же я опустилась.

– Я его заказала. Скажи, что случилось с этими парнями, Джек?

– Ты входила в мою почту? Гугл показал… я увидел IP-адрес нового входа. Там был идентификатор твоего провайдера – Центральный Ньюкасл. Это ты была? Я потому и приехал, чтобы знать.

– Ты планировал заманить Доминика и убить его? Ты их и правда ждал? Если так, как тебе, черт возьми, удалось вывернуться? – злобно сказала я. – Наверняка блестящий адвокат у тебя был, змея какая-то.

Лицо у Джека потемнело. Он уставился на пол, судорожно вздохнул, потом снова посмотрел на меня.

– Ты мне скажи. Ты же сделала запрос по закону о свободе информации, а не просто спросила меня.

– Тебя спросила?! – орала я.

– Я не обязан перед тобой оправдываться за то, в чем был оправдан, – огрызнулся Джек.

– Тебя не оправдали. Вердикта «не виновен» не было.

Его губы сжались. Если бы смотреть только на рот, а не на руки, напряженно прижатые к бокам и на широко и агрессивно расставленные ноги, можно было бы притвориться, что мы счастливы; он просто губы облизывает и сейчас меня поцелует.

Я смотрела на его рот, и только на него.

– Я был оправдан, Рейчел. И если ты с этим не согласна, то вряд ли нам есть что сказать друг другу. Ты заказываешь на меня материалы, читаешь мою личную почту.

– Да. Я… да.

Глаза защипало.

– Ты не та, кем я тебя считал, – грустно сказал он. Глаза его потемнели.

– И ты не тот.

Уголки рта у него опустились. Он потер рукой лоб и произнес:

– Господи, я же тебя любил.

И от этой фразы у меня сердце разрывалось больше, чем от всего прочего. Чем от всей его лжи, вместе взятой.

– А как же Уолли?

– Я же не сказал… что мы больше не увидимся, – ответил Джек, фыркнув почти презрительно.

Очень жестоким был этот смешок. Совсем не такой, как его басовитый тихий смех, который я так любила.

– Но что будет?

– Не знаю, Рейч. Совместное родительство? Разделение пятьдесят на пятьдесят? Не знаю. Давай не сейчас. – Он сделал глубокий вдох и медленно выдохнул ртом, как курильщик. – Я должен решить, на какой мы стадии. Потом уже все остальное.

– Ладно.

– Репортеры поступили примерно как ты, – бросил он. – Они, заразы, «взломали вашу голосовую почту». Код – 6865, если хочешь составить им компанию.

Я покраснела. Код совпадал с паролем для разблокирования его телефона, и я его знала. Но не сказала ему.

– А может, тебе мой банковский пин-код нужен? – добавил он.

Джек отчитывал меня. Печально, но казалось, что он принял боевую стойку, как разъярившийся кот. И тут меня кольнул страх – что он мог бы еще сделать, что уже сделал.

Может быть, я когда-нибудь войду в его дом, и он возьмет меня на прицел, подумалось мне. Он врал обо всем, почему и этого не сделать?

Может быть, он и правда способен поднять на нас руку.

– Ты убил человека, – прошептала я. – А я не права, что пытаюсь узнать больше? Ты же закрытая книга.

– Ты меня совсем не знаешь! – взревел Джек, полностью переключаясь на свой шотландский тон. Я шагнула назад, инстинктивно закрыв рукой живот. – Совсем не знаешь, – повторил он уже тише. Взглянул на мой живот и тут же снова поднял глаза.

– С чего я должна верить, что ты хороший человек, если кого-то убил? Я сколько работала, спасала жизни, а ты убил. И ты задумал убийство, черт тебя побери. Дэйви мне почти прямо сказал, а ты ответил, что он сумасшедший. А я его снова спросила, хоть ты и не позволял. Ты все запланировал. Злой умысел и заранее обдуманное намерение! – выкрикивала я слова из протоколов суда. – Злой умысел!

Он посмотрел на меня таким взглядом, что я подумала, будто он уже никогда не скажет мне ни слова.

– Я не обязан все это выслушивать.

– Так и не выслушивай! Убирайся!

Но вопреки злости во мне пробуждалось что-то новое, существенное: я лазила в его почту, может ли вообще для такого быть оправдание?

– Ты нашла, что искала? – спросил он у меня, обернувшись по пути к двери.

Глаза его выглядели как холодные камни. Может быть, из-за почты, но и по другой причине: я созналась в том, что снова спросила Дэйви. Он в лице переменился, когда услышал об этом.

– Скорее нет, чем да, – призналась я.

Хотя самое грустное было в том, что в действительности я нашла: грустные письма, повторные полицейские расследования. Этого оказалось для меня почти достаточно. Я начала испытывать те чувства, которые должна испытывать девушка к своему бойфренду: понимание, сочувствие, любовь.

– Ну, если хочешь узнать еще что-нибудь, обратись к моему судебному делу, – сказал Джек. – Ты думаешь, я чертов убийца? – Злое слово, произнесенное с шотландским акцентом, обожгло как плетью. – Ну, так и пошла ты к черту…

Он прошел по комнате, открыл дверь и ушел.

И все.

Глава 44

Год назад

Вечером следующего дня я опять зашла к мальчику. Хотела его видеть, лишний раз проведать, даже если это покажется ему навязчивым.

– Как дела? – спросил он.

Мальчик сидел и читал книгу. Я глянула на обложку: «Виновата ложь».

– Роман для подростков? – спросила я, показав на книжку.

Попыталась завязать разговор, убедиться, что пациент в нормальном состоянии. Чтобы он поговорил со мной о Фрейде и Марксе, обо всем, о чем любил говорить.

– Ага.

Он положил книгу, растянулся на кровати и посмотрел на меня.

– Вы-то как? – Мальчик улыбался, и я подумала, что он в порядке.

– Героически выдерживаю ночные смены, – я тоже улыбнулась, стоя в дверях.

– Не сомневаюсь, – ответил он и потянулся к пульту. – Ничего в это время интересного.

– Да уж, – ответила я. – Ты не устал? Может, тебе холодно?

Я глянула на окно.

– Всегда был совой, – он поглядел на меня, на телевизор и опять на меня. – Вы не могли бы вот это поправить?

Он показал на подставку телевизора. Это была длинная крепкая штанга, изогнутая в середине под сорок пять градусов.

– Хорошо, – кивнула я. – Хотя это точно не входит в мои должностные обязанности.

– Вы хороший человек, Рейчел, – сказал он тихо.

– Как ты себя чувствуешь после… после нашего разговора?

Он посмотрел мне в глаза.

– Спасибо. Хорошо чувствую. Вы правильно сделали, что мне рассказала. И я этого не забуду.

Он кивнул, мрачно отвернулся, как делают подростки, когда стараются скрыть появившиеся на глазах слезы.

– Так нормально? – я повернула штангу.

Он посмотрел оценивающим взглядом:

– Чуть повыше. Я его наклоню и буду смотреть лежа. Устал.

Я подумала, что ему становится хуже. Я регулировала держатель, чтобы ему было удобнее, а рак шел своим ходом.

Телевизор оказался на высоте шести футов от пола, и мальчика это, кажется, устроило. Можно будет смотреть его лежа и дремать. Все больше и больше времени проводя во сне.

Когда я уходила, он благодарно смотрел мне вслед.

Я задержала руку на двери на долю секунды больше обычного.

Глава 45

Сейчас

Вынудили меня к этому несколько моментов: уход Джека и открытие, что он все это планировал.

Мысли не останавливались.

Мне захотелось рассмотреть себя, как под лупой. Джек не был совершенным. Мез и Кейт тоже не безупречны. Отношения моих родителей были далеко не идеальными. У моей матери имелась тайная жизнь.

Да и я несовершенна. Мне захотелось проследить свой путь, вернуть себя к той, кем я была.

Я вернулась туда, где сбилась с дороги, словно изучала объявление о пропавшем человеке. Рейчел Андерсон. Возраст: 29 лет. Небольшого роста. Вес средний. В последний раз ее видели возле больницы Королевы Виктории.

Наверное, именно этот возврат заставил меня тщательно все вспомнить. В той части больницы я не была с того дня, как это случилось. С тех пор ни разу не ступила на линолеум блока «Б-1», где тогда работала. Отделение «Джи», никогда этого не забуду.

Было поздно, и я ехала прямо туда, по привычке – налево с круговой развязки, тут же показать направо и свернуть с дороги «Б».

Я помню эту радость езды по хорошо знакомой дороге; поворот за угол как раз с нужной скоростью, плавное движение руля, словно скольжение шелкового шарфа под пальцами.

Я знала, что никого там не будет – персонала вечно не хватало. Подъехала к своему блоку сзади. Все мои любимые парковочные места были пусты. Одно в тени большого дерева, другое, широкое, на углу. Я припарковалась под деревом с паучьими безлистными ветками и осталась сидеть на водительском сиденье, глядя на дверь больницы.

Я никогда не входила через главный вход. Да и едва ли кто из врачей им пользовался. У нас были свои любимые двери возле наших отделений, и все действия выполнялись на автопилоте.

Я ввела код C 2578Y, распахнула дверь, толкнула следующую, брызнула на руки спиртовым гелем и открыла последнюю дверь. Иногда, после длинных смен, когда выпадала большая нагрузка, я у себя дома пыталась нажать несуществующий диспенсер спиртового геля, толкая ладонью стену, пока не понимала, где нахожусь. В те времена такое случалось сплошь и рядом. Было тяжело, но сейчас я вспоминаю об этом с теплотой. Так ведь всегда бывает?

Один из единственных случаев, когда я по работе пересеклась с Амритом, произошел, когда в результате двадцатичетырехнедельной беременности родился мальчик по имени Адам. Мы практически жили в больнице, о расписании дежурств забыли. А потом, после того как мальчика из интенсивной терапии перевели в обычное отделение, я вышла выпить чаю, чтобы отметить это событие. Вспоминалось самое худшее: реанимация снова и снова, лекарства, которые не действуют, дефект сердца, не желающий зарастать.

Я целый месяц без пейджера в туалет не выходила. Не имела понятия, какая погода на улице. Все больше и больше приносила в больницу белья и носков и все меньше времени проводила дома. Но тогда, за чашкой чая, стала вспоминать и хорошее. Те радости от работы врача, о которых я и не знала, что они бывают, пока не пришлось их испытать.

Общий – совместный с родителями Адама – восторг, когда он в отделении интенсивной терапии сделал свой первый вдох. А потом, намного позже, мне предстояло узнать и другие радости. Пирушка со всеми, где мы произносили за него тосты.

Встреча с ним через год. Он уверенно ходил, был занят книжкой про Груффало. Понимание, что дело того стоило: все профессиональные действия в течение этих месяцев, самоотдача для спасения жизни человеку. Радостно было увидеть, как он серьезно протягивает мне печеную фасолину на завтраке в свой день рождения.

Я допила чай, ощущая густой вкус танина, и заснула на траве. Никогда у меня не было лучшего сна. Я заснула перед зданием, на газоне под балконом, и какая-то сестра вызвала реанимацию. Все решили, что я спрыгнула. Как потом мы все смеялись, а я сонно протирала глаза.

Сейчас я смотрела на дверь. Одна, в конце ноября, рядом с больницей. Никто не входил и не выходил, но ведь было уже около девяти вечера. И потом я его увидала – Амрита. Он часто выходил на улицу – прийти в себя после родов. Очень переживал. И так хорошо делал свою работу, что на эти его случайные исчезновения никто не обращал внимания.

Луна медленно появлялась на небе.

И тут на меня налетел вихрь мыслей, всех сразу, и таких важных, рождающих тревогу, что я согнулась бы пополам, если бы Уолли уже не был таким большим.

Месяц назад, когда мне еще были не известны подробности преступления Джека, о ранениях жертвы, я могла бы – если точно угадать время – войти в Гугл по старому своему паролю Национальной системы здравоохранения, и поискать материалы по жертве. Это было легко. Тогда я прочла бы о траектории пули, какая именно доля головного мозга была поражена и с какой силой. Ознакомилась с отчетом о вскрытии. Если бы было на несколько недель раньше, я бы это сделала.

И как не ужасно мне было, я чувствовала, как мой разум пытается это оправдать. Джек скрывал от меня. Я имела право знать, но перешла все границы. Я вспомнила, как следила за Твиттером мальчика. Нет, я поступала так не только по отношению к Джеку. Это было непростительно.

Я лезла в чужую жизнь, исследовала ее.

Все случилось разом. Только что было тихо, луна освещала струившийся пар из вентиляции рядом с больничной столовой, свет из окон вдоль коридора имел натриево-желтую окраску, и тут я увидела – Амрит на меня смотрит.

Не успев подумать, что делаю, я уже выходила из машины и шла к нему, поднимая руку в стеснительном приветствии. Он был в хирургической форме – она служила отличной пижамой. Мне нравилась форма: медицинский запах, мягкость от изношенности, свободный покрой. Но всю свою рабочую одежду я выбросила.

Он посмотрел на меня.

– С возвращением, – сказал он просто. – Я знал, что ты придешь.

Глава 46

Год назад

Меня не позвали в его палату. Не было вызова из реанимации или громкой сирены – ничего вообще, никакого предупреждения. Я в тот вечер зашла еще раз без особой причины – посмотреть, как он, посидеть с ним, проверить, что все в порядке.

Посмотреть, удалось ли ему поспать.

Сейчас я бы могла сказать, что уже знала, когда подходила к палате, но нет, на самом деле мне ничего не было известно.

Дверь в его комнату я открыла, не сбавляя шага, хотела посоветовать ему читать «Войну и мир» для расширения словарного запаса, а не книжки для подростков, если хочет меня разбить в «эрудит».

Открыла – и застыла как вкопанная.

Шарф болельщика «Ньюкасл юнайтед», с которым он не расставался.

На нем и висел. На подставке телевизора, над натекшей лужицей мочи.

Вокруг меня закрутился какой-то цирк. Позвали консультанта, он пришел заспанный, с опухшими глазами. Сестры стояли, дрожа и ежась, пока консультант его осматривал. И конечно, позвонили матери мальчика.

– Ведь будет следствие, да? – спросил у меня кто-то из сестер.

Я стояла отдельно от них от всех, одна, в самом темном углу комнаты, глядя на последствия. Шарф. Штанга телевизора, которую я подрегулировала. Пол мыли шваброй. На тело, положенное на кровать, будто мальчик был жив, я не смотрела.

В коридоре послышался голос его матери. Я отвернулась к стене, обхватив себя руками.

Худшего момента не было в моей жизни.

– Что случилось, что случилось?! – кричала она. – Пустите меня туда! – донесся ее крик.

Дэниел, консультант, прервал осмотр тела, взглянул на меня и пошел к двери. Мне полагалось идти с ним. Но как я могла ей сказать, что я натворила?

– Он оставил записку, – тихо сказал мне консультант.

– Правда?

Я инстинктивно протянула руку.

– Для нее, – уточнил он и посмотрел на меня так, будто хотел что-то спросить.

Она стояла одна в коридоре, зажав в руке сумку и слегка раскачиваясь. Сумка почти касалась пола. Я закрыла глаза – медленно моргнула – и собралась.

– Нам нужно поговорить где-нибудь, – сказал Дэниел.

– Что случилось? Где он? Что с ним? У него была температура, но он хорошо себя чувствовал. Мы играли в «сапера».

– Пойдемте сюда, – позвал Дэниел.

Я не могла не восхититься его самообладанием. Меня сильно трясло.

Мать смотрела на нас с ожиданием, глаза стеклянные, и я увидела, что она уже знает. Только старается не допустить этой мысли. Не смеет думать.

– Мне очень, очень жаль, – начал он, ее взгляд поник прежде, чем Дэниел договорил.

– Нет! – бросила она. – Как? Как?

Я вся напряглась, будто так могла сдержать ее эмоции, пока Дэниел нанесет удар.

– Мне очень прискорбно это говорить, но он сам лишил себя жизни. Ночью. Мои соболезнования.

Она ничего не сказала. И лицо осталось прежним. Потом она закашлялась, будто задыхаясь. Закрыла лицо руками и взвыла, – как он когда-то у меня в кабинете.

А я лихорадочно вспоминала: татуировку, швыряние пресс-папье. Цитировал мне Маркса, как взрослый. Но на самом деле – притворялся. Не хватило ему стойкости. Он оказался незрелым, неустойчивым. И мне надо было продолжать молчать, а не выставлять себя столь жестоко честной. Интуиция подвела. Катастрофически. Это я его убила.

Пусть у меня на руках нет крови, но мальчика убила я. Это сделала я.

Кровь бросилась в лицо, и я снова села. Дэниел поглядел на меня раздраженно. А мать мальчика повернулась ко мне, моргая и не веря.

Потом она это произнесла – сопоставив смерть ее ребенка и мою реакцию на нее.

– Вы ему сказали.

Она говорила спокойно, но не сводя с меня глаз.

Мне ничего не оставалось – только сказать правду.

– Да.

Я хотела добавить, что очень сожалею, что ошиблась, но не смогла.

Она отвела от меня взгляд.

– Зачем? – спросила она, глядя в окно. – Я вам… говорила так не делать.

– Что ему сказала? – вмешался Дэниел.

– Его прогноз.

Он наморщил лоб:

– Откуда вы знали его прогноз?

– Я ему сказала то, что знала.

– Но это же догадки. Рак ведь так непредсказуем.

При этих словах мать завыла сильнее.

Лицо Дэниела стало непроницаемым.

– Нам нужно поговорить наедине. – Он повернулся ко мне, приподняв бровь.

Было понятно, что Дэниел просит меня уйти. Я встала, задержалась у дверей, ожидая какой-то развязки, но мать мальчика на меня не смотрела.

– Я сделала для него все, что могла, – сказала я сиплым голосом. – Все, что нужно было для его лечения. Все в его… интересах.

– Ну, так вы ошиблись. Видите, что он сделал… – она запнулась. – А как?

Дэниел понял сразу. Он куда лучше меня понимал и подтексты, и людей.

– Повесился. Мне очень жаль.

И я вышла. Это, конечно, неправильно, но остаться тоже было бы нельзя.

Не нужно было говорить мальчику, но я не уверена, что было правильно и дальше лгать. В таких ситуациях ничего не помогает. И нет ничего правильного.

Вскоре после того, как мама мальчика вошла на него посмотреть, Дэниел отстранил меня от работы. Я его не видела до самого следствия, где меня допрашивал какой-то высокомерный юрист.

Последние слова, которые я сказала Дэниелу, когда уходила, когда меня оторвали от моих пациентов, были такие: «Когда будешь осматривать Мейзи на третьей койке, не забудь, чтобы у тебя на стетоскопе была обезьянка. Мейзи ее любит, ей так легче».

Глава 47

Сейчас

Мы стояли на парковке, был холодный ноябрьский вечер.

– Что будешь делать? – спросил Амрит.

Он был в новых ярко-белых штанах.

– Что? Ничего, – ответила я.

– Ну, не будешь же ты и дальше тайно бродить по больничной парковке?

Я обернулась к нему. Он глядел в небо.

– Мне просто этого не хватает.

Молча присев рядом с Амритом, я вспомнила Джека. Я ведь точно так же поступила, оказалась таким же самоуправцем – решила, что законы медицинской этики не для меня писаны. Но разве он или я – плохие люди? Я – нет. Хотела как лучше. Просто запуталась.

Но разве я рассказала ему о своем прошлом? Нет. Но Джек в моей почте не копался.

При этой мысли я вздрогнула, как от боли. Вторжение в чью-то частную жизнь никогда не приносит хорошего. А забыла об этом в своей отчаянной погоне за правдой.

Но это, безусловно, было плохо, и щеки у меня горели от стыда.

Я все смотрела на окошко напротив, где это случилось, почти ожидая, что мальчик сейчас в нем покажется. Или не он, а Доминик Халл, который протягивал одну руку, чтобы постучать, а в другой держал блокнот.

Ведь они оба могли быть одним человеком. Примерно тот же возраст, даже внешне похожи: копна темных волос, эта дурацкая манера стоять, слегка сгорбившись.

Я подобрала камешек с асфальта, покрутила в пальцах, выпустила. Все совсем перепуталось, и кто знает, что теперь хорошо и что плохо?

Я повернулась к Амриту.

– Мы с Джеком расстались. И меня потянуло прийти сюда. Домой.

– Медицина – не выбор. Медицина – призвание. И когда она зовет тебя, то ответ «нет» ее не устраивает.

– Но что же мне делать? – Я смотрела на него – одного из немногих, кто знал. – Я же не могу вернуться.

– Почему? – спросил он негромко. – Ты сделала ошибку, но, боже мой, все мы ошибаемся. Помнишь, как я нагрузил водителя той женщины тройной летальной дозой морфина?

– То была арифметическая ошибка, а у меня – намеренный поступок. К тому же мы тогда успели тебя перепроверить, как раз вовремя. – Я снова подобрала камешек, нацарапала им на земле рисунок. Живот упирался, будто перед собой я держала большой шар. – Фактически я его убила.

– Это не было намеренно, – возразил он. – Понятно же… да, ты в тот момент хотела что-то сделать, но все равно это могла быть ошибка. Никто о тебе плохо не думает, Рейч. Ты ушла, прежде чем тебе успели это сказать.

Я снова уронила камешек, и он прокатился несколько дюймов, чуть дальше, чем можно достать рукой. Я подумала о Джеке, держащем ружье. Ведь это же тоже могло быть ошибкой?

И могла бы я такое понять, хотя всю жизнь занималась лечением людей, а не их повреждением?

Я не знала, как прощать, но могла бы научиться.

И начать с себя.

– Следствие, вопросы юристов. Заключение. Коронер вслух прочел, как это было, что сделала я, что сделал мальчик. Юристы Фонда сказали: Коллегия врачей и хирургов может по этому поводу что-нибудь предпринять.

– Однако не предприняла, и Общий медицинский совет тоже. Просто больше так не делай – в смысле, не поступай импульсивно, – пояснил Амрит. – Но ты нужна. В хороших врачах всегда есть потребность.

– Не уверена, что смогу вернуться. Слишком я заледенела.

И вот тогда я заплакала крупными тяжелыми слезами. Кажется, мне не случалось плакать с самого детства – медицина высушила у меня слезы. Трудно плакать об обычных вещах, если повидать все, что довелось нам.

– Я любила этого мальчика, – прошептала я сквозь слезы.

Амрит обнял меня за плечи, придвинулся ко мне ближе. От него пахло дезинфекцией, резким спиртовым гелем.

– Моя первая смерть была адом. Помнишь? Младенец по имени Сэм. Миниатюрный, но совершенный, абсолютно гармоничный. Для смерти не имелось причин, он даже не был особо недоношенным. Отслойка плаценты. Ребенок вышел – выскользнул – белым. И неподвижным. Я тогда сразу понял. Мы над ним работали сорок пять минут, и все это время мать кричала. Я потом вышел и ударился головой о фонарный столб. Вот такой синяк был. Неблагодарная эта работа: ни на какой другой не видишь, как несправедлив это мир, как он бессмыслен – и в то же время полон смысла.

– Сэма я помню. – Я помнила все смерти, но особенно – младенческие. – Его родители на следующий год родили другого?

– Да, – кивнул Амрит.

– Ну как я могу вернуться?

Амрит не удивился этому вопросу.

– А как ты можешь не вернуться?

– Но если я снова захочу стать врачом…

– Снова? Ты им не переставала быть.

– Да?

– Да. Это же не то, что ты делаешь. Это то, кто ты есть. Ты слишком много переживаешь.

Я не могла не улыбнуться. Бен то же самое говорил, и это была правда.

А если посмотреть на все иначе. Может быть, я назойливо любопытна или заблуждалась. Вероятно, слишком много переживала за людей, за их лечение, пыталась разгадать их поведение. Мальчик, Джек, даже Бен. Расплата за мальчика своим ребенком и за маму – мальчиком. Мамин роман вызвал у меня паранойю и подозрения, что Бен мне изменяет, но что-то было во мне самой – почва, в которой проросло это семя. Может быть, слишком волнуюсь, слишком любознательна, подозрительна. Возможно, много анализирую.

Не уважаю границы. Неспособна применить их по отношению к себе. Может, эта любознательность делает меня лучше как врача – и одновременно хуже. Какая разница? Я усвоила урок.

Больше никогда не вторгаться в частную жизнь.

– Одри мне изменила, – сказал вдруг Амрит после недолгого молчания. Я глянула на него искоса. – В университете, – добавил он. – Давно, еще в самом начале.

Я ничего не сказала. Когда узнаешь что-нибудь ужасное, то один их худших моментов – если выясняется, что все прочие знали или подозревали.

– Очень плохо, когда такое случается. Это отравляет все. Но что можно сделать? Собираешься и топаешь дальше. – Он усмехнулся.

– Это она тебе сказала?

Амрит мотнул головой:

– Он. Гад ползучий.

– Гм.

– Это странное ощущение, когда на самом лучшем в твоей жизни есть вот такое пятно. – Он посмотрел на меня. – И все равно это не значит, что ты убежишь. Ты останешься. Или вернешься.

– Может быть, вернусь, – пробормотала я.

– Ты помнишь записку, которую обсуждали на следствии? И помнишь, что там было?

– Да, – я и правда вспомнила.

ДОКУМЕНТ 17

В смерти моей прошу никого не винить, кроме рака. Я просто возвращаю себе контроль над событиями. Как сказал однажды Юм: возможность действовать или не действовать согласно собственной воле.

Я всегда буду всех вас любить.

– Его мать приезжала снова. Позже, намного позже. После следствия. Она говорила о тебе – я пытался тебе рассказать.

Я вспомнила его звонки и сообщения.

– Да, было дело.

– У нее теперь философское настроение. Она знает, что ты не хотела ему зла.

– Она меня ненавидит.

– Может быть. Ты лишила ее прощания с ним. Но она знает, что ее сын все равно бы умер и, видимо, предпочел умереть так.

– Повешение – страшная смерть. – Я пыталась сдержать слезы. – Он наверняка успел пожалеть об этом, оттого и обмочился. От страха. Исправить он уже ничего не мог, когда оттолкнул табуретку. Но пожалел. Он действовал импульсивно. Как ребенок.

– Нет, Рейч, нет, – тихо произнес Амрит.

Но ничего больше говорить не стал и просто сидел рядом со мной, глядя в небо.

И почему-то этого было достаточно.

Я изменила свою точку зрения: от твердого убеждения, что поступала правильно, до уверенности в обратном. Теперь я понимала и ни за что бы этого не сделала – а она, наверное, чувствовала такое же. Мы все постоянно переписываем свою жизнь. Переосмысливаем вещи и события, по-иному видим трагедии и успехи. Их вид меняется, как контуры дюн, когда смотришь на них с разных точек дороги жизни. Так было и у Кейт, и у Джека. И у меня тоже.

Джек вступился за Дэйви, забыв обо всем, чтобы защитить его от грабителей. И мама мальчика тоже за него вступилась. И я тоже за него, только иначе. Все мы отчасти действовали ради других, и все, быть может, ошиблись.

– Сколько же трагедий рождает каждый из нас за свою жизнь? – спросил Амрит, будто прочитав мои мысли.

– Не знаю.

– Массу. Только одни заметнее других.

Он всегда был мудр, Амрит. Когда не изощрялся насчет работы и шипучих напитков. Я и забыла, до чего же он симпатичный.

Я подумала о Джеке, прошедшего через все препоны юридической системы, а потом взглянула на себя. Мы оба были виноваты, это несомненно. Являлись главной причиной смерти наших жертв, в равной степени пораженные злом: врач, действующий против желания родителей пациента, и человек, заманивший грабителя в засаду. Я вздрогнула.

И тут до меня вдруг дошло, что это не Джеку я не верила, а себе. После всего: мамы, Бена, мальчика – и теперь Джека. Когда не веришь сама себе, никому другому тоже верить не сможешь.

Глава 48

Свой разрыв я в основном обсуждала с Мезом. Когда я приходила, Кейт тихо исчезала, уступая мне место.

Как-то воскресным зимним днем в декабре мы с Мезом пошли погулять в парк Джесмонда Дина. Голову кружил запах гниющих листьев, удобрений и подсыпанной земли.

Мез подобно старшему брату взял для меня латте, отказавшись от пряничного сиропа.

– Рождество уже близко видимо, – сказал он, подавая мне чашку.

– Похоже на то, – согласилась я, и живот у меня дернулся. Скоро наступит следующий год, и Уолли вот-вот появится.

Я была вполне готова. Корзина-переноска стояла у меня рядом с кроватью. Я постоянно напоминала себе, что ни о чем заранее волноваться не нужно, и все будет хорошо.

Но что меня угнетало – это сухие деловые тексты от Джека с планами на рождение ребенка и предстоящие обследования. Там, где раньше было все то, что меня в Джеке радовало – его юмор, поцелуи, даже его кот – сейчас осталось лишь несколько вежливых немногословных текстовых сообщений. Вместо того чтобы изучать его жесты, выражение лица, я рассматривала двойные пробелы после точек – грамматическое правило, которое он готов был защищать ценой жизни. В сообщениях говорилось что-то вроде: «Надеюсь, ты чувствуешь себя хорошо» и «Дай мне знать, если что-нибудь изменится».

Я ощущала себя призраком в собственной квартире, бродила бесцельно, не в силах ничем заниматься. Мне все еще представлялось, как он целует меня по вечерам, когда я лежала в ванне.

– Как там мистер Росс? – спросил Мез.

– Не знаю. Кажется, хорошо. Вернулся на время в Обан, но у него все еще контракт с «Сити лайтс».

– А как Уолли?

Мез откинул ногой сухой лист.

Я провела рукой по животу. Он был тугой, как надутый шарик. Странно было представлять себе ребенка, угнездившегося среди моих внутренностей.

– Не знаю, – ответила я. – Надо будет об этом поговорить.

Но, конечно, мы с Джеком не могли бы в достаточной мере поддерживать какие-то отношения. Как нам преодолеть самую большую коммуникационную трудность – соблюсти цивилизованность после разрыва? Совместно воспитывать ребенка? Как будто у нас не было общей истории, эмоций, любви. Я все еще иногда по ночам плакала, вспоминая лучшие моменты: день знакомства, первое свидание – и все, с этим связанное, вспыхивало, как залп фейерверка.

Слишком много воспоминаний для столь кратких отношений.

Не то обычное, что было с Беном: его рубашки в гардеробе, пара зимних сапог на антресолях, общий банковский счет. У нас с Джеком было другое. Более яркое, мне кажется. Остались в памяти отдельные моменты из каждодневной совместной жизни. Как он смотрел на мост Тайн в тот вечер, когда мы впервые поцеловались, и во рту был вкус пасты и чеснока. Ямка на моей постели, напоминающая Говарда. Установленный перерыв в расписании моего утра, когда я читала его твиты. То место в кровати, где полагалось быть его телу; когда наши пальцы переплетались, и у меня за спиной ощущалась его твердая грудь. Джек никогда ничего от меня не требовал, не волновался насчет Уолли и как же мы будем справляться. Не спрашивал, почему я оставила медицину, никогда не ждал, что я найду себе работу лучше.

Теперь я даже не могла проходить вблизи Монумента и старалась избегать этой дороги, даже если приходилось идти далеко в обход.

– Разберетесь, – сказал Мез. – Даже нам с Кейт приходится с таким бороться.

– Даже вам с Кейт, – повторила я и улыбнулась. – Опять все хорошо?

– Да. Я извинился. Жаль, что Джек не может.

– Он извинился.

– Вот как.

– Не в этом дело. Я верю, что он не будет вести себя как козел или создавать трудности. В этом я не сомневаюсь.

Я была уверена, что он будет разумным, великодушным, добрым. Конечно, будет. Все его действия об этом свидетельствовали. Как он иногда готовил ужин и первыми приносил мою тарелку и фужер. Джек тщательно следил за своей реакцией на положительный результат теста на беременность, зная, что я ее запомню навсегда. Он писал статьи о феминизме и посылал в «Индепендент», хотя там их и не принимали. Джек никогда не пропускал прививок у Говарда. Он всегда хотел того, что будет лучше для Уолли. Во многом, очень во многом он был хорошим.

Разве я не думала тогда, возле больницы, что ни один из нас не плохой? Мы были в экстремальной ситуации – только и всего. И хотя у меня на стене висит клятва Гиппократа, разве она всегда применима? Разве не может человек ошибиться?

Да, иногда ошибки бывают катастрофическими. Как у меня и у Джека. Я рвалась понять, что сделал Джек, пыталась это оправдать – и упустила из виду очевидное: надо было просто это принять и простить – ради Уолли. Ради нашей общей семьи.

– Ты веришь, что он будет хорошим отцом?

– Да, – ответила я. – И не только. Я вообще ему верю – полностью, – что он хороший.

Я это сказала, не успев подумать. Но поняла, что действительно в него верю и знаю это. Он сожалел о том, что сделал.

Он никогда и ни за что не совершил бы преступления, если бы его не поставили в исключительное положение.

Это было очевидно. А может быть, правда была в том, что я решила доверять Джеку.

– Ты доверяешь ему? – спросил Мез, медленно отводя чашку ото рта.

Он смотрел прямо на меня. В слабом зимнем солнце сияли его растрепанные иссиня-черные волосы.

– Да.

Это не умонастроение – может, да или нет – это было решение. Следовало бы все делать иначе: доверие – это не то, чего можно добиться, взламывая чужую почту. Оно может прийти со временем – и с опытом.

– Если ты ему доверяешь, – сказал Мез, вторя моим мыслям, – то, что ты тут делаешь без него?

– Не знаю, – ответила я. – Понятия не имею.

Вечером я съездила к маме на могилу. Надгробие я увидела сразу, как увидела бы ее живую в полной комнате народу.

Сидя на холоде у могилы, я рассказала маме все – говорила и говорила, – пока не осипла. Рассказала о ее смерти. Как видела, что она вянет и усыхает, пока не стала едва видна на фоне подушек. И о том, что было после. Посетовала, что обижалась, когда она меня передразнивала.

Кажется, мама поняла. И даже извинилась.

Вспомнила, как было хорошо, когда она регулярно мне звонила, что переживала за меня, интересовалась.

Это мама, наверное, тоже поняла.

Я ей рассказала про Бена. Про то, в чем его обвиняла, вероятно, зря, хотя я никогда так и не узнаю.

А потом про мальчика и про свою ошибку.

Я ее почти видела, пока говорила. Ее глаза, похожие на мои, поза собранная и слегка напряженная, как всегда, когда она внимательно слушала.

«Насчет Бена не переживай, – сказала бы она. – Вы и так бы расстались».

Перед уходом я закрыла глаза и представила себе, что снова увидела Бена. Я бы извинилась, попыталась объяснить, что ничего личного тут не было. Все произошло из-за маминой смерти, а также из-за больного мальчика. Я стала параноиком от переизбытка плохих новостей и оттого, что мой мир – родители и работа – уходил из-под ног как зыбучий песок.

Он бы понял, я думаю. Бен всегда мыслил логично. А когда понимал, то начинал сопереживать.

Не знаю, что сказала бы мама про все остальное – слишком оно все запутано, чтобы его расплести. Но по поводу Бена мне было легче, когда я уходила. Решить один вопрос – лучше, чем не решить ни одного.

Глава 49

Потребовалось две анкеты и неделя времени – и вот я здесь. Снова младшая, но это понятно. Ошибка, перерыв в работе, смена специальности – все это не могло не сказаться. Я снова стала субординатором второго года, а не ординатором. Но мне было все равно. Система здравоохранения приняла меня обратно, как любящая мать, не задавая вопросов, хотя мне и предстояло рожать через три месяца.

Папа мне прислал сообщение: «Удачи. Мама была бы рада».

Я смахнула слезу: «Была бы, конечно. Точно это знаю».

Хоспис пахнет не так, как больница. Здесь запах жареного, духов, внешнего мира. Меньше дезинфекции, меньше медицины. Я посмотрела на свою форму: даже самого большого размера, мне она была тесновата в талии.

Потрогала стетоскоп, ощутила прохладу металла возле горла.

– Привет, Джеймс! – сказала я парню в койке номер семь.

Он лежал, глядя в сад хосписа, где было много стриженых кустов и фонтанов. Иногда, ночью или в дневное затишье, слышалось журчание воды. Было и такое, чего не встретишь в больницах: кормушки для птиц за окнами, коробка со сластями для пациентов у медсестер. И еще всякое негигиеничное: подушки, животные, которых приводят радовать и развлекать пациентов. В хосписе все знают – сюда ложатся умирать. Но это не было таким гнетущим, как я предполагала. Уход из жизни здесь был более мирным, чем в больнице, и лекарства давали для комфорта, а не по суровой необходимости.

– Мне от них дико в туалет хочется, – Джеймс показал на фонтаны во дворе.

У него был муковисцидоз. Он всегда знал, что его жизнь может быть короткой, но надеялся, что она будет осмысленной. И другие вещи его, впрочем, тоже интересовали. Джеймс так любил «M&M’s», что в Лондоне ходил в «Мир M&M’s». Еще у него была цветовая слепота.

Джеймс играл в хоккей и на банджо.

Одет он был в линялые джинсы и белую футболку. На груди из-под нее выбивались волосы.

Джеймс поступил только вчера. На кровати валялся брошенный айпад.

– Никогда не думал, что это будет вот так.

Он сидел на кровати по-турецки, вид у него был немного усталый, слегка бледный, но совершенно здоровый. Однако мы исчерпали возможности лечения. Долго это не продлится.

– «Так» – это как? – спросила я, улыбнувшись.

Посмотрела на планшет на стене – не в изножье кровати. Это была не больничная койка – деревянная. И это огромная разница.

– Да так. На универ похоже. Бильярдный стол. Нет особого запаха… в больницах пахнет смертью.

– Не пахнет, – согласилась я. – Паллиативное лечение не означает немедленный конец жизни. Оно сопряжено с множеством приятных вещей.

И снова меня кольнула боль. Мама этих приятных вещей получила мало – ее слишком быстро унесла болезнь.

Еще несколько лет назад я бы ни за что не захотела работать в хосписе. Но это – перекресток, где встречается медицина с искусством. Обезболивающие, которые позволяют людям смеяться, создают ощущение комфорта, состояние полного душевного мира в последние моменты. Есть возможность определять, когда лечить и когда перестать. Быть полностью честной. Дать пациенту возможность все решать самому.

Тут почти все время занимаешься не лечением, а иными вещами. Партия в шахматы с подростком, который от смеха сгибается пополам. Прогулки по саду, с нового эпизода сериала. Иногда приходится приносить человеку яичницу с ветчиной – потому что ему так захотелось или он слегка отощал.

Джеймс нажал кнопку на айпаде, и прибор ожил. На экран было оповещение о письме. Ожили старые воспоминания.

Он посмотрел, увидел мой взгляд, спросил с улыбкой:

– Что случилось?

– Ничего.

Парень посмотрел на меня, наморщил лоб и странно улыбнулся:

– А все-таки?

– Не бери в голову. Ты мне напомнил одного человека. И о том, что случилось сто лет назад.

– Похоже, человек был для тебя важен. Поведай мне свои тайны – я унесу их с собой в могилу.

Я тихо засмеялась:

– Не говори так.

– Твой близкий знакомый?

– Да, – ответила я.

– Ну, что ж. Приходится делать то, что приходится.

– Мы к концу совместной жизни оказались слишком разными или слишком одинаковыми. И еще, понимаешь, время неверно рассчитали.

И это была правда. Наши отношения не выдержали испытания слишком быстрым ходом транспортера – не всякие отношения выдерживают. Наш багаж потянул нас по этой ленте, но нас при ее движении выбросило.

– Все это уже позади. – Я посмотрела ему в глаза, он продолжил: – Но все-таки жизнь одна, ты это знаешь?

Я мерила ему давление и смотрела в сад хосписа. Деревья чуть шевелились на ветерке.

Я спровоцировала самоубийство пациента. Джек пристрелил грабителя, которого совершенно не обязан был убивать. Жизнь каждого из нас была бы проще, если бы мы на этих перекрестках поступили по-другому. Ведь наши действия повлекли катастрофические последствия.

Но чего мы заслуживали? Позорного процесса? Полного краха карьеры?

Мы допустили ошибки. Могут ли нас понять те, которых не грабили снова и снова или которым не приходилось постоянно лгать умирающему мальчику?

Нам не повезло с обстоятельствами – Джеку и мне. Мы оба были виновны. Но не везет лишь некоторым из нас. Если бы Джека не грабили, он и мухи не обидел. Он не был отчаянным и опасным – по крайней мере, я таким его не считала.

А эти юристы, этот коронер, который расследовал смерть мальчика, построили целую картину произошедшего, взяв лишь существенные, уличающие нас моменты. Только те, что им подходили.

Остальное они отбросили, будто отрезали, замазали поля картины.

Но ведь они не знали… Их там даже не было.

Они могли пытаться реконструировать события, но получалась только копия. Бледное факсимиле правды, даже если вызывать экспертов по баллистике и запискам самоубийц, экспертов по кражам со взломом и по развитию саркомы Юинга. Их не было там, где я приняла решение сказать мальчику правду, и не оказались в том месте, где Джек в долю секунды поспешил действовать.

Джек не был там, где я приняла решение. А я там, где он пошел на преступление.

Все, что мы могли, это попытаться понять, простить и идти дальше.

Он их заманил. Разве я этого не понимала? Хотел их напугать, чтобы они прекратили вламываться в дом.

Отчаяние привело его к этому. Он не хотел, чтобы так все вышло. Но сорвался, и не за долю секунды. За месяцы взломов и вторжений.

И его, и мои действия были намеренными. Я, в конце концов, свыклась со своей мыслью.

А кроме того, разве мне были непонятны качества, которые проявились в Джеке? Забота, желание защитить?

И если бы даже я не понимала их, могла ли я его простить?

Может быть. Если действительно любишь человека, то возможно.

– Жизнь одна, – сказала я Джеймсу.

– Моя кончена. А твоя нет, Рейч.

– Рейч. Мне это имя нравится.

Единственным пациентом, который меня так называл, был мальчик.

Джеймс улыбнулся и подмигнул мне, я вышла из его палаты, направляясь к следующему пациенту.

Доверие – просто доверие. И прощение. Я, наконец, это поняла, хотя и слишком поздно.

Глава 50

Через два месяца

Он не позвонил в дверь – никогда не звонил.

Я услышала шум в коридоре и уже шла через захламленный холл – забитый молокоотсосами, детскими ванночками и много чем еще, – как он сам открыл дверь.

Его нижняя губа дрожала, как у ребенка, трясущейся рукой Джек отвел назад волосы. Они отросли и на концах завивались колечками.

– Меня надо было признать виновным, – сказал он. Его шотландский акцент стал сильнее, и слова было почти не разобрать. – Я виновен. Вот это и скрываю.

Он держал синий пластиковый ящик и показал на него.

– Что? – спросила я. Его губы задрожали сильнее, на глазах появились слезы. Я отступила на шаг в тревоге и споткнулась о валявшуюся на полу муслиновую тряпку. – Ты о чем?

Джек сел на большой синий мяч, который купила для меня Одри. Вытер слезу ладонью.

Я выключила медицинскую передачу, которую слушала по радио. Она касалась действия кофеина на сердечный ритм, и я не хотела волновать Джека.

Я пыталась насладиться последними неделями одинокой жизни: читала книги, смотрела популярные фильмы, которые почему-то пропустила. Но все это меня совершенно не радовало. Я чувствовала себя одинокой – в этом и была проблема. Я даже не могла прихватить приятельницу и посидеть в баре – слишком много было бы осудительных взглядов. Мне нельзя было попить лимонаду в баре «Ллойдс» в субботу вечером: полагалось наслаждаться домашним уютом вместе с мужем, читать вслух книгу о младенцах, весело есть горячее карри и ананас и пить чертов малиновый чай.

Одри не оставляла меня вниманием. Она каждый день посылала сообщения, иногда чуть ли не каждый час – рассказывала мне о новом коллеге. «Подозреваю, что он из недоростков. Приносит с собой детские йогурты и ставит в рабочий холодильник(???)».

Одри всегда умела меня рассмешить, но мое одиночество было похоже на глыбу льда: требовалось много времени, чтобы она растаяла; и снова быстро замерзала, как только прекращался контакт.

Это даже не было одиночество, строго говоря – с ним я умею справляться. Случалось мне жить одной. Нет, это было другое: параллельно с моим текущим безрадостным существованием протекала другая жизнь, в которой мы с Джеком не расстались.

Мы оживленно ходили по магазинам, отмечали на Фейсбуке приближение даты родов, теряли ночью сон, волнуясь о последующей перемене жизни.

Это было сравнение между мной – одинокой как кит в ванне в понедельник, вторник, среду – и той, когда я смеюсь, а Джек осторожно массирует мне живот. Вот это меня больше всего расстраивало. Я никогда больше не буду беременна первым ребенком. Мы ограбили друг друга на эту чистую радость – как Ли Олдридж и его подельники, – взломали дверь и украли что хотели.

Джек досадливо повел рукой:

– В суде я соврал. Все хуже, чем то, что ты читала. – Он со стуком поставил ящик на пол. Потом, как человек, вытащивший из себя демона, подался вперед, опершись локтями о колени, и всхлипнул. – Я так хотел, чтобы это кончилось!

Я стояла над ним, не зная что сказать. На улице начало темнеть. Прошло три месяца, как я его не видела. И вот он вдруг у меня в гостиной, сидящий на шаре для рожениц.

– Может быть, начнешь с самого начала? – Я говорила сочувственно, как с пациентом с долгой болезнью.

Во всем мире были только мы в моей тускло освещенной квартире, в тесной кухне гудел холодильник. Подходящая обстановка для разговора вдвоем.

Почти втроем.

– Это было в Обане, вечером в декабре… – начал он и рассказал свою историю.

Я услышала ее от него. Это была не моя история о нем из обрывков статей и писем. Его история.

– Дэйви был наверху. Я хотел… даже не знаю. Иногда у меня к нему отношение было совсем родительское. Его так расстраивали эти ограбления, и я чувствовал, что-то должен сделать, как-то их прекратить, как львица отпугивает хищников.

У меня перехватило горло. Не важно, не важно, уговаривала я себя. Мы разошлись. Все равно ничего бы не вышло.

Но это для меня было важнее, чем все остальное. И для Уолли, по-видимому, тоже.

– Я их видел. Не Доминика – других. Олдриджа и его мать, Паулин. В тот же день, чуть раньше. Просто на набережной, в гавани. – Он махнул рукой себе за спину, будто мы стояли там, в Обане. – Рядом с лодками, на самом-то деле, ну, где мы…

– Понимаю.

– И он мне кое-что сказал. Про Дэйви.

– Что? – спросила я, сев на пол напротив Джека, будто собираясь молиться ему.

Он – наверное рассеянно – протянул руку и коснулся моего плеча.

Я посмотрела на него. Мой взгляд скользнул по темным губам, карим глазам, спутанным волосам. Джек снова был с бородой. Интересно, у него подходит срок сдачи статьи, или он просто печален, как я?

– Олдридж сказал, как само собой разумеющееся, что в следующий раз заставит Дэйви просто отдать ему все барахло. Потому что он…

Джек не договорил. Самое печальное, что Олдридж оказывался, скорее всего, прав. Дэйви вполне можно было уговорить расстаться с его бесценным имуществом. Тогда, вероятно, это даже не являлось преступлением, хотя это было ужасно.

– Он сказал, что мы страховую претензию предъявить не сможем. Потому что Дэйви им сам все даст. В подарок.

Джек снова заплакал, слезы капали ему на колени, на большой синий шар, на котором он сидел.

– Черт, не могу я сидеть на этой штуке, – сказал он, соскальзывая на пол рядом со мной.

И его рука легла мне на колено. Щекотно и приятно – вот как это ощущалось. Будто от колена волна счастья расходилась по телу.

Мы сидели по-турецки, глядя друг на друга.

– Я помню, – продолжал Джек, – горели рождественские огоньки, и Олдридж стоял напротив очень яркой витрины, мне были видны его глаза. Я ему тогда не ответил и потом никому ничего не рассказал. Видимо, Олдридж тоже.

– А почему? Разве это не провокация? Полиция могла бы понять.

– Как я кого-то застрелил, потому что мне намекали на обстоятельства, связанные с младшим братом? Это могло сделать только хуже. Ты же не знаешь, как оно на самом деле. Полиции – ей абсолютно наплевать. Если произошла провокация – значит, была не только оборона. Да и они бы все отрицали…

Они все создавали алиби друг другу, так что никого никогда ни за что бы не осудили. Все было отлично состряпано, и если даже доходило до суда, присяжные им верили. Поэтому они и могли вот так нам угрожать прямо посреди улицы.

– Так что же?

– Тогда я составил план. И в тот вечер оставил дверь открытой – настежь. Мама с папой в тот день ушли, а Дэйви был наверху, занят своими делами. Оставлю дверь открытой, думал я, и с ними разберусь. Напугаю.

Я ждала, но Джек несколько минут молчал. Слышно было только его глубокое и ровное дыхание.

Плакать он перестал, хотя руки у него дрожали.

– Прости, – сказал он. – Очень тяжело… снова это переживать. В тот день моя жизнь изменилась навсегда. Стала намного хуже.

– Не навсегда, – возразила я тихо. – Так не должно быть.

Мы несколько секунд смотрели друг на друга. Глаза его были спокойны. Не бегали. Может быть, он и не лгал.

Мы пересели на софу.

– Я их не боялся, – сказал Джек, откидываясь назад.

Он снял туфли – это было приятно: Джек чувствовал себя как дома, и остался в носках с рыжими котами.

– Не думал, что они меня тронут. Я опасался, что они будут грабить нас снова и снова, наш дом не будет нашим. Дэйви будет их бояться, они его обидят. Вот таким был мой страх.

– Да.

– Вот я и оставил дверь. Самую доступную. Когда-нибудь покажу тебе, если захочешь. Это было на вершине холма.

– Я видела на фотографии.

– Конечно, видела, – он слегка улыбнулся. – В общем, очевидно было, что дверь открыта. Я сидел…

Он замолчал, задумался.

– Я сделал вот что, – в этот день, когда их увидел, в четыре часа дня уже было темно, – я включил свет в дальней комнате, мы ее называли каморкой, и включил телевизор. Вышел наружу, к подножию холма, и убедился, что свет был виден снаружи. – Я нахмурилась, не понимая его. Джек протянул ко мне руку. – Я не думал, что это случится. Составил глупый план. Вышел наружу и тут же их увидел. У них были эти… налобные фонари, с какими в багажники лазают. Сперва я подумал, что мне померещилось, просто огоньки в темноте. А потом снова они, уже ближе. Так что дальше все пошло по моему плану.

– По твоему плану?

Он вдохнул, выдохнул. Помолчал.

– Я их поймал в ловушку, – голос у него осип. – И из нормального мужика в дурной ситуации стал… не знаю. Гадом каким-то, монстром.

У меня похолодели руки.

– Заманил в ловушку?

– Не совсем. Но сделал так, чтобы они прошли мимо меня и я их напугал. Там был коридор вдоль всего дома – от оранжереи с открытой дверью к лестнице. Знал, что они там пойдут, думая, что я в каморке, совсем с другой стороны. Так что я ждал в темноте. В коридоре, по которому они должны были пройти. Ждал с ружьем в руках.

– Рассказывай дальше.

– Они вошли. Помню, не прошло и пяти минут. Помню мысль: «Не могу поверить, что вся эта чушь творится на самом деле». Такой глупый был план, но он удался. Ну, очевидно, не до конца. Они прокрались мимо. Доминик от возбуждения побежал вперед. Я включил свет – там рядом в коридоре лампа – и сказал: «Еще шаг – стреляю».

– Ты это сказал?

Я застыла. Меня затрясло.

– Нет-нет, – ответил он, увидев, как изменилось у меня лицо. – Не сделал бы я этого, даже не собирался. Боже мой, мне хотелось только их напугать. – Снова посмотрел на меня, потом, подняв глаза наверх. – Понимаю, как это звучит. Но, Рейч, я был в полном отчаянии, – он подался вперед, чуть оживившись, – я даже не думал, что это опасно и чем может кончиться. Чувствовал себя хозяином положения и ни в кого стрелять не собирался. Я даже не знал, что сама по себе такая угроза – уже преступление. Думал, что подожду их с ружьем и отпугну. Они же всего лишь молодежь – сопляки. Все мы были молодыми. Хотел разобраться с ними прежде, чем вернутся родители. И сказать им, что все позади.

– Я знала, что ты рассказывал не то. Говорил, что в тебя бросили статуэтку, а потом сказал, что он все еще ее держал.

– Понимаю. Я говорил тебе неправду. Мне не хотелось, чтобы ты знала, что я их заманил. Это была ошибка.

– Но что же не получилось? В твоем плане?

– Они его вроде как принимали в свою банду. Обучали. Доминику было шестнадцать и, как сказал Олдридж, это его первое ограбление. Выбрали они наш дом, потому что влезть в него не составляло труда, даже если дверь заперта. Так сказал Олдридж. Грабители разозлились, когда поняли, что я их ждал в засаде. Очень враждебная создалась атмосфера. И я все никак не мог прогнать мысль о том, что Олдридж сказал про Дэйви. Они остановились. Застыли. Доминик обозвал меня психом. И это было последнее, что он сказал. Последнее… Они повернули обратно по коридору, в оранжерею. И уже почти вышли – Олдридж сбежал, Доминик остался один.

Я закрыла глаза. «Пожалуйста, не убивай его, когда будет выходить, ну пожалуйста».

– Частично проблема была в том, что я уже был на взводе. С этим ружьем, наведенным им вслед. Никогда не направлял ни на кого оружия. Никогда. Не знаю, как это вышло, и тут… в общем, тогда и случилось.

– Что? – спросила я хрипло.

– Доминик. Он… он повернулся. Дернулся в мою сторону, только чуть-чуть. И физиономия была совершенно дьявольская. Издевательская.

– И ты сорвался? От злости?

– Я подумал, что он сейчас на меня набросится, – сказал он, глядя на меня умоляющими глазами. – Но это правда, что борьбы не было, – сказал он и весь обмяк на софе, будто ком нагретого воска.

– Ты намеревался его убить?

– В тот момент я подумал, что все пропало, теперь это навсегда, Дэйви будет вечно бояться и не станет даже контейнеры вывозить, – помнишь же, как он это любит. А потом просто выстрелил. Вот это и есть правда.

Месяцы мучений и взломов – все это накопилось, и вдруг я увидел выход. И просто спустил курок. Не было борьбы. И статуэтки не было, – сказал он печально. – Это я в суде рассказал. А потом – тебе. Но статуэтку я вложил ему в руку, уже когда его убил и понял, что нет доказательств, будто он пытался на меня напасть. Так что на ней были отпечатки пальцев. И я целился ему в висок. Сейчас об этом жалею.

Глава 51

Я уставилась на свои колени. Отчаяние. Джек был в отчаянии. Как мальчик искал выхода не там, где надо было.

– Ты жалеешь об этом?

Джек поднял голову.

– Каждый божий день.

Я кивнула. Мне этого оказалось достаточно. Все мы, – каковы бы ни были наши моральные принципы, взгляды, призвание, – делаем ошибки.

– Я думала, ты расскажешь, что это сделал Дэйви, а ты принял вину на себя.

Джек снова затряс головой.

– Нет, случилось не это. Но… но самое травматичное, не говоря уже о том, что оборвалась чужая жизнь, – он снова глотнул и заплакал, – это признать, что я себя не знаю. После этого каждую ночь, когда ложился спать, мне казалось, что будто со мной рядом незнакомец. Я не знал своих моральных границ, не знал, на что способен.

– Я понимаю тебя. У меня у самой так было.

– У тебя?

– Из медицины я ушла не из-за Джереми Ханта[31] или Национальной системы здравоохранения, не по причине недоплаченных рабочих часов, а из-за огромной ошибки.

– Какой?

Глаза его стали настороженными, и мне было понятно, почему. Все это время я распутывала его дело, читала о нем, стала так одержима его преступлением, будто сама была безупречна. И вот, когда прошли месяцы, я, наконец, говорила ему, что я не такова, какой казалась.

– Я сообщила несовершеннолетнему пациенту прогноз болезни вопреки воле его матери. Я его хорошо знала, но этого было делать нельзя, потому что он оказался психически неустойчивым. Я ему сообщила, что у него впереди не годы, а месяцы, и рассказала, как он умрет. После нашего разговора он повесился.

Джек помолчал, глядя на меня.

– Понимаю, – сказал он. – Мальчик.

– Да, мальчик.

– Ты иногда говорила об Элайдже во сне. Я не хотел спрашивать.

Это вызвало у меня слезы. Джек не стал допытываться о моем преступлении. Потому что он – хороший.

– Да, Элайджа.

– Ну, кто я такой, чтобы это обсуждать? – сказал он. – Вряд ли это то же самое, что сделано мной.

– Иногда ощущается именно так. – Я почувствовала, как спадает напряжение с каждой мышцы тела. Я была права, что в него верила. Он разумный, уравновешенный человек.

Джек не воспользовался случаем с мальчиком как предлогом, чтобы возмущенно выбежать, заявив, что я не была с ним честна, в отличие от него. Он достойный человек.

– Ты прости меня за… за это хакерство, – сказала я. – Это даже не я совсем. Просто, ну… не знаю. Отчаянно хотела понять тебя.

– Не объясняйся, – перебил Джек. – Не хочу знать, поэтому и ушел. Потому что не знал тебя. Мы были знакомы совсем недолго. И тут ты вторгаешься в мою жизнь, заставляешь меня рассказывать, а я даже не знаю, насколько искренне твое поведение. Мне нужны были миллионы моментов, чтобы понять, что ты… что ты хорошая.

– Аналогично. Я пыталась найти эти моменты, читая о тебе. Надо было просто… Боже мой, узнать тебя. Постепенно. А я спешила, потому что Уолли должен появиться, и все казалось так срочно. А надо было успокоиться. Поверить тебе в то, что ты мне расскажешь.

– Ты никогда ничего вообще не говорила. Про Элайджу.

– Я знаю, извини. Я просто…

Вот до этого момента мы дошли.

Какое-то время сидели молча.

– Вот так, – сказал Джек.

– Вот так.

Наконец я знала. Он мне рассказал все, – я не сомневалась – это было очевидно: трясущиеся руки, слезы, открытость. Признание своей неправоты. Наконец он был честен. Открылось худшее.

Обвинение говорило правду: Джек заманил этих парней. И он намеревался стрелять. Борьбы не было, самозащиты – в глазах закона – тоже. Он стрелял прицельно.

Джек должен был получить вердикт «виновен», а не «не доказано». В этих весьма конкретных обстоятельствах он был убийцей.

Но был ли он плохим человеком? Ведь никогда ничего подобного больше не сделал бы, в этом я была уверена. Не только из-за того, что его больше не поставили бы в эти жуткие обстоятельства, но и потому, что он выучил урок. Так что надо ли его было послать в тюрьму пожизненно? Может быть, ведь он отнял жизнь. Но кому бы от этого стало лучше?

И пусть даже худшее случилось, это уже не казалось столь важным. Он мне рассказал правду, и я ему поверила. Это значило больше, чем прошлое, чем преступление, чем намерение.

– Ты теперь знаешь, – сказал он мне. – Мама и папа и, наверное, Дэйви знают. Мы согласились, что в суде я буду лгать. Но кроме нас не знает никто.

И это «нас» мне понравилось.

Позже я рассказала ему, что было после мальчика. Про его похороны и как я оставила все, связанное с работой. Он мне рассказал, что родители Халла пытались оспорить закон о невозможности повторного привлечения к суду, о чем ему и сообщил тогда адвокат Гэвин. В этой последней апелляции им было отказано.

Он мне рассказал, что сейчас повторно учится водить, что недавно сумел выпить пива. Я спросила, не рассматривал ли он вариант не звонить 999, а спрятать тело Доминика. Он сказал, что нет, сама мысль об этом была отталкивающей.

Джек показал содержимое своего синего ящика – там было полно статей. Он сказал, что я могу их читать, но они мне были не нужны. Это его дело.

Личное.

– Можешь смотреть, когда хочешь.

– Мне не нужно, – ответила я, хотя была довольна, что он предложил. – Где ты это прятал?

– Привез с собой из Шотландии. Не знаю, зачем. Не могу их выбросить. Забавно, правда? Мы заплатили тысячи фунтов, чтобы все убрать из сети. Мы сменили фамилию. Но расстаться с этой коробочкой я не могу. Будет так, будто я ничему не научился. Мне она нужна.

– А где же она была?

– В моем платяном шкафу. Я испугался, как бы ты ее не нашла – в тот день, когда заставил тебя отвезти меня в кафе. Какой же я был дурак! – сказал он, качая головой. – Мне вдруг стало страшно, что если ты останешься одна, то что-нибудь найдешь. В компьютере, в доме. Я же знал, что у тебя есть какие-то подозрения. И подумал, что ты станешь искать.

Я пожала плечами:

– Могла бы.

– Так что когда я проснулся и вспомнил про встречу, то притворился, что опаздываю – чтобы ты меня отвезла. А там сидел сорок минут один, когда ты меня высадила, и чувствовал себя последней сволочью. Кем надо быть, чтобы так поступить с беременной подругой?

– Придурком, – я широко улыбнулась.

Он повернулся ко мне, приблизился и смотрел на меня. А потом протянул руку и очень бережно убрал с моего лица прядь волос.

И ни он, ни я больше не боялись.

Глава 52

Это началось в субботу утром, когда мы лежали в кровати в компании Говарда. Тупая боль в пояснице.

Я приняла парацетамол, обернулась к Джеку и сказала:

– Беременность отбирает у тебя сперва талию, потом – лодыжки и, в конце концов, – спину.

– Странно как-то: накатывает и отпускает, – отметила я несколько позже.

Мы оба читали. Говард лежал между нами животом кверху.

– Может быть, последняя наша тихая суббота, – сказал Джек, поворачиваясь ко мне и кладя «Белые зубы»[32] на кровать.

Я уже неделю перехаживала.

– Ни в коем случае. На следующей неделе Уолли будет лежать вот здесь, – я показала на середину кровати. – Рядом с Говардом. И надо будет коту объяснить, что значит быть старшим братом. Но суббота все равно будет тихой.

Джек улыбнулся, шире открыл глаза, они посветлели. Он медленно потянулся погладить живот Говарда. Тот этого не любил и всеми четырьмя лапами обхватывал руку, нарушившую его пространство.

– У тебя будет братик или сестричка, – обратился Джек к коту. – Но мама с папой не станут любить тебя меньше.

– Старшему ребенку полагается символический подарок.

– Какой, например? Праздничный обед?

– Именно что, – я потянулась и вздрогнула, потому что опять спину прихватило. – Мясо в желе – его истинная любовь.

– Как ты сказала? Накатывает и отпускает?

– Да нет, я тревожный ипохондрик, – я отмахнулась и села. – Не обращай внимания.

– Накатывает и отпускает волнами? – допытывался он. – Как схватка?

– Я… Ох ты ж!

– Я думал, это ты у нас доктор.

– Правильно думал, – ответила я, улыбнувшись.

Меня скрутила очередная схватка – от спины и боков к животу.

– Неизбежный Уолли.

– Ну, так что? – спросил Джек. – Мы рожаем?

– Именно это мы и делаем, – я чувствовала себя самой счастливой за всю свою жизнь, пусть и на пике схватки.

– Интересно, дадут ли мне валиума? – Джек сел рядом со мной.

Я шлепнула его по руке, смеясь, не в силах остановиться.

– Рано пока. Еще долго-долго.

Джек обернулся ко мне, подняв брови:

– А не пора ли нам сейчас уже выметаться?

– Не-а. Подождем, пока интервал не станет несколько минут, а то сейчас меня просто отправят обратно.

– Правда? – Джек вытаращил глаза. – Но ты же… это… рожаешь? Это же опасно?

Я тихо засмеялась.

– Пойду приму ванну, – сказала я и голая пошла через коридор.

Шаги стали тяжелее. Я не привыкла еще к своим увеличенным размерам, натыкалась на дверные рамы и часто задевала торчащий живот локтями. Принимая душ, не могла наклониться и достать до чего хочется, сгибалась на несколько дюймов – и все. Странным было это время, непривычным собственное тело.

Я переехала в ньюкаслский дом Джека. Он перешел в «Сити лайтс» на постоянную работу. Перестал быть фрилансером и вставал каждое утро в семь тридцать. Мы, наконец, повесили шторы, я научилась справляться с термостатом.

– Говард без тебя скучал, – Джек принес кота в ванную. Тот имел озадаченный вид, морщил рыжий лоб. – Ему его ночной процедуры не хватало.

– А я скучала без него.

Голос у меня изменился, стал высоким – счастливым. Я опять была с Джеком и снова стала врачом – такого сочетания у меня еще не было. Джек мне слал сообщения во время смен – забавные мемы, которые хотел мне показать, интересные статьи о медицинской этике, актуальные медицинские вопросы. Я их все читала и с радостью отвечала за чашкой чая на перерывах.

Приходя домой, заставала его за готовкой, Говард терся о ноги.

Кот протянул лапу и хлопнул меня по лицу.

– Эй! – возмутилась я.

А Джек засмеялся.

– Он тобой недоволен, что ты мои письма читала.

В этом замечании была иголочка. Наверное, всегда теперь будет.

Он часто об этом вспоминал, задавал мне вопросы про этот хакерский поступок. Я краснела, отвечая. Иногда он смотрел на меня грустно – будто я тоже совершила над ним насилие, прокралась к нему в ночи.

Но ведь и я иногда смотрела на него грустно. Думая, что он был убийцей, вспоминая все вранье, что он мне наговорил.

– Это он тобой недоволен, что ты полгода мне правды не говорил, – парировала я.

Мы переглянулись, и оба промолчали.

Джек застенчиво кашлянул и осторожно меня поцеловал.

Жизнь не идеальна, но это наша жизнь.

Глава 53

Уолтер Дуглас родился второго апреля. Начали распускаться листья на концах веточек, будто деревья сбросили зимние перчатки. И теплое ощущение скольжения в конце последней трудной потуги – маневра, которому я учила очень многих женщин. Мир оказался переориентирован. Как будто вспыхнул узкий прожектор, нацеленный на Уолли, и все прочие огни мира стали тускнеть. Посреди сцены остались под ярким лучом только Уолли, Джек и я.

И все, что я думала о материнстве, оказалось неверным. Конечно, на меня можно было положиться – это самая естественная в мире вещь. Инстинкт полностью взял на себя управление – это не было, как с мальчиком. Уолли был моим, по-настоящему. Жалко, что мама этого не видела – не узнала, как изменилась я. Благодаря и вопреки ей.

Ничего из стандартных событий не произошло. Вес Уолли я даже припомнить не могу, мы были словно пьяные от усталости.

Не было фотографий Уолли у меня на груди и Джек на заднем плане. Мы не вешали пост в Фейсбуке. Просто быть родителями – это оказался такой вид счастья, которого я не ожидала совершенно. Теплое и спокойное. Устроиться в свежестираных пижамах на диване у Джека, немедленно задремать. Уолли на груди у Джека – это зрелище стоило родов. От Уолли пахло восхитительно: теплым молоком, лавандой и горячими ванночками. Я не могла от него оторвать взгляда: крошечные ногти, лобик – у него тяжелый лоб, как у Джека, – и чуть удлиненный второй палец на ноге. Это у него от Кейт и от мамы.

Мы словно сто лет уже никого не видели – кроме нас никого не существовало. Приятные завтраки, лежание на диване, спортивный канал по телевизору, сейчас выключенный. И разглядывание Уолли. Больше мы ничего не делали.

– Какие мы грустные, – сказала я, разглядывая ножки Уолли. – Только грустим, ничего больше не делаем.

Пискнул мой лэптоп. Запрос миссии от Дэйви.

– Ты среди немногих избранных, – заметил Джек. – Он вряд ли еще с кем-нибудь играет.

Я подумала о той минуте, которая тогда была у нас с Дэйви в гостиной. Без него, быть может, ничего и не узнала. Я была ему благодарна и надеялась, что он это знает. Из его родителей ни один не извинился, ну и пусть. Мне это было не нужно.

Джек наклонился надо мной. Уолли спал, кривясь во сне, шевеля ножками, как гусеница. Джек убрал темные волосы у него со лба, стал восхитительный запах младенца чуть сильнее.

– Такой рожицы он еще не строил, – улыбнулся Джек.

С пола на диван запрыгнул Говард, устроился у Джека на коленях.

– Тебя тоже очень любят, – сказал Джек коту.

Мы оба засмеялись, а Уолли зевнул.

Одри написала мне сообщение: «Молодец! Наконец начала настоящую жизнь. Даст Бог, вырастет ни странным, ни недоростком, а нормальным».

Я над этим текстом заплакала, потому что была психованной от гормонов. Джек мне сделал настоящий, хороший чай с кофеином.

– Собираюсь совершить выход во внешний мир, – объявила я, вставая.

Уолли пошевелился, но не проснулся. Я снова начинала ощущать тело как свое собственное, хотя живот все еще был чужой: вихляющийся, пухлый, незнакомый. Но остальное возвращалось.

– Правда? – спросил Джек.

– Только в сад.

Мне трудно было бы сформулировать причину, зачем я хочу выйти. Было ощущение, будто в мире опять полно того, что предстоит мне в первый раз – теперь в вместе с Уолли: выход с ним в сад, первое мытье головы, его первый чих. Этой весной для меня жизнь начиналась снова.

Я подошла с ним к задней двери, чтобы выйти и ощутить раннюю весну. Переложив ребенка на одну руку, другой повернула ключ – но дверь все равно не открывалась. Я оглянулась.

– Пойдем вынесем Уолли в сад первый раз? – предложила я.

Джек сидел на диване, глядя в телефон; уже не поворачивал его к себе, раз уж мне все было известно. Я видела «Слово с друзьями» на экране, синее и желтое. Он играл с Кейт, хотя, подозреваю, иногда ее подменял Мез.

– Конечно! – Джек вскочил как пружина, поскользнулся в носках на деревянном полу. На этих носках были панды, что вызвало у меня улыбку. – Погоди минуту. Знаю, что это противоречит «правилам пожарной безопасности», но я кучу замков туда поставил, когда родители купили дом.

Джек замолчал, глядя на меня. Его озабоченный взгляд, как я теперь понимаю, означал, что Джек думал о Доминике, об ограблениях, обо всем, что было. Он покопался в большом деревянном ящике в гостиной и появился с четырьмя ключами. Потом отодвинул засов.

– Ты свободна! – сказал он со смехом.

– Кажется, в твоем саду я вообще не была, – ответила я, глядя на Уолли, не обращая внимания на произошедшее. Ребенок открыл глаза – они были темно-синие – и прищурился.

Ноги в балетках у меня сразу промокли в весенних лужах; я смотрела, как садится солнце над садом. Сильнее запахнув пальто, стала разглядывать оранжевое небо на закате.

И вот тут до меня дошло. Замки – это было сделано для меня.

Все мои искания, слежка, пережевывание фактов оказались напрасными – комплект замков, который встроил Джек на заднюю дверь, расставил все по местам. Он не хотел, чтобы его снова грабили. И, как ни странно, эти ржавые ключи, которые Джек надежно держал в руках, улыбаясь Уолли и мне, они были для нас. Он на все готов для родителей, сказал Джек тогда, когда поставил крысоловки. Он на все был готов для Дэйви, чтобы его защитить, и для нас с Уолли. Это его самое уязвимое место, но и самый большой источник силы.

Я была виновна. И Джек тоже. В конечном счете, виновны мы оба. Каждый по-своему. Причиняли кому-то страдание, вызывали конфликты.

Через несколько минут мы вернулись в дом – замерзли.

– Больше выходить не будем? – спросил Джек.

Я кивнула, все еще ничего не говоря.

Он стал поворачивать ключи в замках – на это ушло почти пять минут. С финальным скрежетом вогнал на место щеколду.

Мы уединились в доме. Мне было все о нем известно, в том числе о его недостатках.

Мир остался снаружи, а Джек оградил нас от него.

Мы были в безопасности в своем доме.

Благодарности

Ух, вот наконец книга закончена! И теперь я хочу поблагодарить всех, кто участвовал в создании моей книги.

Прежде выражаю признательность Клэр Уоллес. Спасибо тебе. Спасибо, что поддерживала меня и помогала в работе над этим романом. За редактирование. За съеденный пополам бутерброд с авокадо, когда мы обсуждали страшные преступления и узлы сюжета. За поздние сообщения, за бесконечные игры в «Слово с друзьями» и, конечно, за организацию для меня контракта на издание книги. Без тебя я не смогла бы сделать все это. К тому же, хочу признаться, я и не предполагала, что найду на трудном пути такого друга.

Благодарю тебя, Наоми Перри, за то, что включилась в работу, за твои координированные действия и моментальные ответы на электронные письма. Спасибо блестящей команде агентства авторских прав «Дарли Андерсон» за безграничный энтузиазм и восхитительное письмо «Мы продали права на русский перевод!».

Выражаю признательность всей рабочей группе издательства «Майкл Джозеф».

Ким, которая приобрела мой роман «Все, кроме правды» и сделала тот день в феврале лучшим в моей жизни. За вдумчивую редакторскую правку и революционные изменения (которых я ни одного не отвергла – наверное, ты из нас двоих лучший писатель). Максине – спасибо за редактирование, за мудрость, которой она со мной делилась. Мне неимоверно повезло работать с тобой, и это была истинная радость. Шэну Морли Джонсу, моему блестящему редактору, который гуглил для меня «Валенсия оупен». Группе продаж, маркетинга и рекламы издательства «Майкл Джозеф» – за неустанную усердную работу и за энтузиазм.

Книга «Все, кроме правды» не появилась бы на свет без некоторых людей, сыгравших в ее создании особую роль. Благодарю Дарин Миллар за прочтение черновика параллельно с учебником Армстронга и за советы по уголовному праву (шотландскому, а не какому-нибудь). Я наверняка была твоим самым трудным случаем. Не знаю, смогу ли я когда-нибудь тебя отблагодарить. Спасибо Сами Саба-Дэйвис – за чтение первоначального варианта и любезное исправление медицинских ошибок, за дальнейший интерес к работе. За немедленные ответы на все мои невероятно невнятные и зачастую нелепые вопросы.

Моя благодарность Крису Приддлу за терпеливые многочасовые разговоры во время барбекю о его теннисной карьере. Прости, что я все это перенесла в книгу.

Компании «Эспрессо машрум» – за позволение задавать идиотские вопросы о грибах (вопросов было столько, что мне послали по почте образцы для самостоятельного выращивания).

И еще спасибо тем, кто отвечал на вопросы по уголовному праву, полицейским процедурам, пневматическому оружию, медицинским анализам и всему остальному. Очень много людей, чтобы назвать их поименно, и я вас всех благодарю.

А теперь – личные благодарности. Маме и папе – первым, кому я позвонила в тот день, когда стала автором, ожидающим публикации. Мне трудно придумать лучший титул.

Моей сестре Сюзанне за ее неиссякаемое терпение, с которым она читала мои послания: «А что будет, если…» Как же мне повезло, что ты стала врачом!

И снова папе – за бесконечные неиссякаемые чашки чаю и за прогулки. За слова: «Но каков же все-таки этот персонаж?» и «Нет, такого не могло бы быть». На самом деле твое имя должно быть на обложке рядом с моим.

Друзьям и родным, которым приходилось слушать мои мрачные и радостные монологи за многие годы взлетов и падений, прежде чем я получила контракт.

И конечно, группе «Писатели Думсдея» – за поддержку, интерес и сопереживание в процессе совместного исследования неизвестных вопросов книгоиздательства.

Моим первым читателям, Валери и Тому. Спасибо за ранние похвалы и тактично предложенные изменения.

Литераторам, которые уделили время чтению ранних вариантов, оценке и комментариям. Никогда не перестану поражаться, насколько писательская общественность готова поддержать и помочь – особенно дебютантам. Спасибо.

И последнее, самое важное: Дэйвиду. Я не могла бы написать книгу о любви, если бы не знала тебя.

Примечания

1

«Где Уолли?» – серия детских книг, в которых нужно найти героя – Уолли – на картинках, где изображено множество людей. (Здесь и далее прим. редактора.)

2

Пак-чой – китайская листовая капуста.

3

Пальпитация – усиленное сердцебиение.

4

Pointless – британская телеигра, цель в которой предположить наименее популярный ответ и заработать наименьшее количество баллов.

5

«Анатомия Грей» («Анатомия страсти») – американский телесериал, в центре сюжета которого жизнь и работа врачей госпиталя, в котором и разворачиваются основные действия.

6

Монумент – памятник графу Чарльзу Грею, установленный в центре Ньюкасла в поддержку избирательной реформы 1832 года. Итоговый проект закона был предложен Ч. Греем, который в то время был премьер-министром Великобритании.

7

Джорди – уроженец Северо-Восточной Англии и также название диалекта данной территории.

8

«Джек Дэниелс» – сорт виски. (Прим. перевод.)

9

Скорая помощь Святого Иоанна – международная организация, объединяющая большое количество организаций в разных странах, занимающихся обучением и оказанием первой медицинской помощи.

10

Викка – западная неоязыческая религия, основанная на почитании природы.

11

Люблю жизнь (англ., искаж.).

12

Крыса Роланд – кукольный персонаж британской телепрограммы.

13

Фриндж – крупнейший в мире фестиваль искусств. Ежегодно проходит в Эдинбурге начиная с 1947 года.

14

Банк Шотландии печатает собственные пятифунтовые банкноты голубого цвета.

15

Брауни – девочки-скауты.

16

Нетфликс – американская развлекательная компания, поставщик кабельных фильмов и сериалов.

17

Нетбол – традиционно женский вид спорта, изначально вариация баскетбола.

18

Джейми Оливер – английский повар, ресторатор, телеведущий, автор популярных книг по кулинарии. Женат на модели Джульетт «Джул» Оливер.

19

Боден – английская марка одежды, обуви, аксессуаров.

20

Закон, позволяющий женщинам проверять полицейское досье своих партнеров. Закон был назван в честь Клэр Вуд, которая была убита в 2009 году своим партнером. Как выяснилось позднее, он неоднократно попадал в полицию за насилие в отношении женщин.

21

Ковры (англ.).

22

Господин, генерал (англ.). Популярная марка кухонных плит в Великобритании.

23

Джонатан Росс – британский теле– и радиоведущий.

24

Вместо родителей (лат.). Термин из ювенальной юстиции, означающий право организации (например, школы) или третьих лиц возлагать на себя функции и ответственность родителей, действуя в интересах детей.

25

Wayback Machine. Архив Интернета. Содержание веб-страниц время от времени фиксируется, что позволяет посмотреть, как выглядела та или иная страница раньше, даже если она больше не существует.

26

Даркнет – скрытые веб-страницы, которые не индексируются поиском. Соединение возможно только между доверенными пользователями.

27

Нейтропения – снижение уровня нейтровильных лейкоцитов в крови, приводящее к повышению восприимчивости к бактериям и грибам, уменьшению сопротивляемости организма к инфекции и снижению иммунитета.

28

Зона 51 – военная база в США на юго-западе штата Невада. Вероятно используется для экспериментов в области воздухоплавания и систем вооружения. Секретность базы сделала ее предметом многочисленных теорий заговоров, в особенности об НЛО.

29

Time for you – Время для вас (англ.).

30

Разоблачать, раскрывать (англ.).

31

Джереми Ричард Стриншем Хант – британский политик, член Консервативной партии, министр здравоохранения (2012 – настоящее время).

32

Роман Зеди Смит.

Content

Джиллиан Макаллистер
Все, кроме правды

Часть первая Кто?

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Часть вторая Что?

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Часть третья Почему?

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Глава 53

Благодарности

Примечания