Курицын Валентин Владимирович

В зареве пожара

В зареве пожара (роман-хроника из событий 1905 года)

Пролог. Побеждённые

…Серый зимний день.

…Тёмно-свинцовое небо низко опустилось над широкой, занесённой снегами долиной.

Печально и безжизненно вокруг.

…В воздухе кружился мелкий сухой снежок.

…Ветер уныло гудел в оледенелых телеграфных проволоках.

Гнал по полотну линии столбы снежной пыли…

Там, где долина суживалась цепью гор, раскидывались постройки большой деповской станции.

Многочисленные станционные пути были засыпаны снегом и загромождены вагонами.

Громадные ворота депо, раскрытые настежь, угрюмо чернели на грязно-сером фоне стен, выложенных из дикого камня.

Около депо стояло несколько паровозов, из которых давно был выпущен пар.

Стёкла в окнах здания были во многих местах разбиты.

Переплёты рам и самые стены депо хранили следы пуль.

…На станции не замечалось обычного оживления.

Вся она точно вымерла.

Окна жилых домов были закрыты ставнями.

Двери станционного пакгауза заколочены досками.

Саженях в ста от станции пути были завалены опрокинутым подвижным составом: крытыми вагонами и платформами.

Снег около этой импровизированной баррикады был плотно утоптан.

Местами виднелись кровавые пятна.

…Повсюду, и на путях, и на перроне, и около станционных построек стояли часовые.

Серые солдатские фигуры сливались с наступающими сумерками.

Часовые зябко поводили плечами, стараясь держаться спиною к ветру.

Мерно шагали по замёрзшему скрипевшему снегу и с чувством глухой вражды косились на опрокинутые вагоны, которые их заставили караулить…

Одно из окон аппаратной комнаты, выходившее на перрон, было освещено.

Розовый отблеск пробивался сквозь заиндевевшее стекло и падал на платформу.

Около самого окна стоял часовой.

Он переминался с ноги на ногу и прятал лицо в башлык.

По временам, когда дверь станции с визгом распахивалась, часовой напряжённо вытягивался и неловко стукал прикладом о платформу.

Торопливо, деловой походкой проходили жандармы, позвякивая шпорами, хранив на лице озабоченное, сосредоточенное выражение.

Визжал дверной блок, с шумом захлопывалась дверь, и опять всё затихало.

Часовой ёжился, тоскливо вздыхал и беззвучно шевелил губами.

— О, Господи! С утра маковой росинки не было. Скоро ли смена-то? Ветрено, холодно… Ну и сторона сибирская, чтоб ей ни дна, ни покрышки!

…В аппаратной — большой, неуютной комнате — скупо мерцала лампа под жестяным зелёным абажуром.

Молоденький белокурый телеграфист с бледным, растерянным лицом, низко наклоняясь над столом, выстукивал телеграмму.

Руки его заметно дрожали.

Он напряжённо следил за развёртывавшейся лентой, испещрённой черточками.

Аппарат стучал мелко, дробно, как будто испуганно…

По комнате взад и вперёд расхаживал молодой офицер в гвардейской форме.

Его красивое лицо выражало скуку и нетерпение.

Шаги были вялы и нерешительны, как у человека, который не знает, как ему убить время.

Он поминутно закуривал, щёлкая массивной крышкой серебряного портсигара.

По временам наклонялся над аппаратом и смотрел через плечо телеграфиста.

Тот ёжился и дрожащими пальцами откидывал ленту.

…Офицер вынул из кармана узких рейтуз изящные золотые часы и нетерпеливо пожал плечами.

— Удивительно, как они копаются!

Точно в ответ на это восклицание за дверью послышалась возня и лёгкое покашливание.

Вошли фельдфебель и жандармский вахмистр.

Фельдфебель отряхнул снег с шинели и отрапортовал сиплым басом:

— Готово, вашескородие!

— Наконец-то! Могли бы, кажется, сделать поскорее.

— Так что позвольте доложить, вашескородие, земля очинно мёрзлая… Насилу выкопали.

— Всё готово? — сухо, официальным тоном осведомился офицер…

— Так точно, вашескородие. Взвод, как приказано по наряду, опять же могилы, — торопливо скороговоркой начал фельдфебель, но офицер перебил его, с оттенком досады махнул рукой.

— Ну, хорошо… Идём!

Они направились к большому продолговатому зданию, черневшемуся несколько поодаль от платформы.

Здание это было окружено цепью часовых.

Внутри, в большой голой комнате с высоким потолком и закоптелыми стенами, сидело и лежало несколько человек.

Здесь было холодно и темно.

Комната эта, служившая ранее помещением для кондукторских бригад, уже несколько дней не отапливалась.

На полу и на стенах выступал морозный иней.

…В темноте слышались подавленные вздохи, односложные фразы.

Говорили тихо.

…Из дальнего угла доносились какие-то слабые ноющие звуки: точно кто-то всхлипывал или бредил во сне.

…Дверь отворилась.

По стенам заметался свет фонарей, принесённых солдатами.

Послышался оклик:

— Встать!

Кучка людей зашевелилась.

Вахмистр держал в руках список.

Свет фонаря прыгал по серым обшлагам его шинели, по смятой бумаге.

— Кондратьев Иван! — медленно прочёл жандарм.

Из кучки выделился высокий, сухощавый парень по внешности, деповской слесарь.

Он сделал несколько шагов вперёд, нервно кутая шею в старый, рваный шарф.

…Кто-то глубоко и протяжно вздохнул.

Жандарм нахмурился, откашлялся и продолжал:

— Сокольский Александр!

Брюнет с густой проседью, в тужурке с путейскими кантами и в полушубке, накинутом на плечи, бодрой, размеренной походкой подошёл к дверям.

— Здесь, — отозвался он низким грудным баритоном.

Фельдфебель поднял фонарь и осветил его лицо.

Сокольский смотрел, не опуская глаз.

Ни гнева, ни волнения не отражалось в этом спокойном, точно углублённом в себя взгляде.

Видно было, что мысли его витают далеко…

Он поправил рукой окровавленную перевязку, закрывавшую половину лба и спросил, не обращаясь ни к кому:

— Итти?

— Сюда, сюда, к сторонке, — почему-то ужасно засуетился фельдфебель.

Сокольский встал на указанное ему место.

Офицер, вздрогнувший лишь только была произнесена фамилия вызываемого, смотрел на него широко раскрытыми глазами.

Цепкий, леденящий ужас сжимал сердце офицера и покрывал его лоб клейким потом.

Надвигался нелепый, кровавый кошмар…

Трудно было дышать, точно не хватало воздуха…

В висках сыпалась дробь, как от тысячи маленьких, невидимых молоточков.

Вся душа была охвачена, заполнена одной мыслью, отчётливо ясной и мучительно тягостной:

— Брат, брат…

Порыв ветра налетел из сеней.

Пламя оплывших свечей, вставленных в фонари неумелыми руками, заколебалось.

…Опять послышался чей-то протяжный, тоскующий вздох.

…Было тихо и жутко…

Точно холодное веяние смерти пронеслось над головами обречённых…

Часть первая. Весенние грозы

Глава I. На панели

…Падал снег.

…Мокрый, тяжёлый снег. Ещё с обеда в воздухе закружились, как белые пушистые мухи, одинокие снежинки. А к вечеру снег повалил так сильно, что за его волнующейся туманной сеткой мягко стушевались, слились с ночной темнотой контуры городских построек.

…Ремнев торопливо шагал по занесённому снегом тротуару. Прятал перезябшие руки в карманы старенького осеннего пальто и досадливо прислушивался к надоедливому всхлипыванию растаявшего снега в левой старой галоше.

…Путь ему предстоял немалый. Почти через весь город.

Впрочем, он не думал о физической усталости. Он давно уже привык к таким ночным экскурсиям.

Правда, скверная погода: снег мокрый, тротуары осклизли, но это, пожалуй, ещё и лучше: не так нужно опасаться слежки.

В такую темень и непогодь легче всего проскользнуть незамеченным.

…Был десятый час зимнего вечера. Чтобы сократить расстояние и выиграть время, Ремнев изменил свой обычный маршрут и свернул на Большую улицу.

Даже и здесь было относительно мало прохожих. Мокрая погода не располагала к прогулке. Пешеходы ускоряли свои шаги, пряча лица в поднятые воротники.

…У подъезда клуба дремало несколько извозчиков. Их шершавые лошадёнки, санки с полостями, армяки и шапки — всё было покрыто толстым слоем снега.

…Машинально на ходу Ремнев посмотрел на освещенную витрину часового магазина.

— Ого, уже без пяти десять, задержался я у Лорда… Раньше полуночи домой не попаду. Нужно нажать на педаль.

Он нервно повёл плечами, встряхнул снег, густо облепивший башлык, и энергичнее захлопал стоптанными галошами.

…Справа потянулись ярко освещённые окна пивной лавки.

…Матовый электрический шар подъезда, чёрные полосы зелёных коленкоровых занавесок, закрывавших половину окон.

В окнах бильярдной комнаты мелькнули силуэты игроков. Метнулась в глаза часть вывески, запорошенная снегом.

— …Горячие закуски, — прочёл Ремнев.

Воображению сильно проголодавшегося человека невольно, мимолётно, но отчётливо, как на световом экране, представились дымящиеся сосиски с пряно-кислым соусом из капусты.

— Да, горячие закуски, — повторил Ремнев. — Недурственно бы… Человеку в равной степени необходимы как горячая пища, так и горячие напитки.

— …Один из тысячи застольных афоризмов этого забулдыги Лорда… Увы, действительно, нужно сознаться, что фунт ситника и той микроскопической дозы колбасы, которую я имел сегодня на обед, совершенно недостаточно для желудка здорового пролетария… Чёрт меня побери, если я не ухитрюсь подстрелить милейшую Рахиль на пару ржавых селёдок… Лучше ведь у них в лавчонке не водится.

Развлекая себя такими соображениями гастрономического свойства, Ремнев, однако, не забывал, что ему каждую минуту грозит перспектива получить в самом недалёком будущем не только бесплатный стол, но и готовую камеру.

Вот почему он вздрогнул и насторожился, когда нащупал глазами в нескольких шагах впереди себя высокую фигуру в пальто и барашковой шапке. Обладатель этого головного убора шёл медленно, неуверенными, точно ждущими чего-то, шагами.

Ремнев был достаточно опытен, чтобы не понять с первого же взгляда с кем он имеет дело. Ему, в его прошлом, уходящем в тёмную, многотрудную даль нелегального существования, не раз и не два приходилось сталкиваться с такими субъектами…

…Он замедлил шаги, намереваясь было свернуть в переулок, но тотчас же понял, что путь к отступлению ему отрезан.

На углу переулка торчала другая фигура, плотно закутанная башлыком.

— Делать нечего, пойду прямо, возможно, что «они» не заинтересуются мной.

И тут же с оттенком досады мысленно обругал себя.

— Дёрнула меня нелёгкая по Большой пойти… Оригинал нужно сдать непременно сегодня же, а эти молодчики будут, пожалуй, за мной кружить до самого утра… Скверно… Ба, вот идея! Раньше мне это нередко удавалось. Попробуем!

Он увидел в отблеске уличного фонаря одиноко бредущую женщину. Костюм и манеры не оставляли сомнений о её профессии.

…Догнал, наклонился вперёд и преувеличенно громко окликнул:

— Барышня, не позволите ли пройтись? Променаж на благородный манер устроит?

Рассмеялся сиплым пьяным смешком и фамильярно протянул руку.

Жалкая ночная проститутка в коротенькой драповой кофтёнке повернула в сторону Ремнева своё худое, грубо набеленное лицо и посмотрела взглядом оценщика.

В глазах на минуту мелькнула радость голодного желудка, но тотчас же погасла.

— Тоже гость, — с пренебрежением подумала она, рассмотрев далеко не презентабельный костюм Ремнева.

— Шаромыжник какой-нибудь…

Заметив выцветший околыш фуражки, мысленно добавила:

— Скубент загулящий… Знаем мы их! С дырой в кармане, а туда же прогуляться!

…Вялым, заученным жестом подобрала мокрый подол платья и молча пошла дальше.

— Так как же, барышня, — настаивал Ремнев, — распили бы парочку пивца!

Она презрительно скосила глаза и буркнула через плечо:

— Мне и одной нескучно…

Ремнев переменил тон.

— Ну и ладно, другую найдём.

Женщина уже обиженно фыркнула.

— Ах, пожалуйста! Кавалер какой выискался… Оставьте при себе ваши разговоры: мы не из таких!

Ремнев махнул рукой.

— Сорвалось, — подумал он, косясь на молчаливого наблюдателя.

Тот шёл с видом беспечного фланёра и вдруг повернулся, слегка задев Ремнева плечом. Отблеск витрины пал на лицо последнего…

Глава II. Преследование

— Ах, пардон, извините, пожалуйста, обеспокоил я Вас, — раздался над самым ухом Ремнева слащавый, вкрадчивый голос.

Чужие, напряжённо равнодушные глаза быстро охватили лицо Ремнева.

От этого торопливо делового, но внешне безучастного взгляда в душе Ремнева зашевелилось неприятное чувство, точно он неожиданно дотронулся рукой до чего-то холодного и склизлого.

Он отшатнулся в сторону и пошёл, слегка покачиваясь и насвистывая сквозь зубы.

— Влопался, чёрт побери! Теперь он от меня не отстанет… По нюху догадался!

…Пройдя сажень пятьдесят, Ремнев осторожно оглянулся. Подозрения его сбылись: барашковая шапка, вся облепленная мокрым снегом, мелькала позади в лунном свете фонарей.

…Ремнев с досадой плюнул и ещё раз обругал себя за опрометчивость.

— Да, теперь от него не скоро отвяжешься… Вот история! В типографии ждут, листки должны быть готовы к утру. Придётся сделать крюк.

И Ремнев решительно повернул в сторону, противоположную намеченной цели.

Он намеревался завести своего преследователя в глухие улицы окраины и, пользуясь темнотой, скрыться от него незаметным образом…

…Прошёл по слабо освещённому переулку и на минуту остановился. Было тихо. Падал мокрый тяжёлый снег. Сзади по тротуару отрывисто шлёпали чьи-то шаги…

Ползёт… Ладно, я же тебя проманежу! Хороший моцион сделаешь.

Опять зашагал.

Выплывали и уходили назад тёмные очертания домов, заборы, скамейки…

Развёртывалась площадь, посреди которой уныло гудел большой белый шар.

В отблеске электричества пухлые снежинки походили на длинные красные нити причудливого серпантина, разбрасываемого невидимой рукой.

…Резко чернела железная решётка сквера на фоне голубого снега, покрывавшего и площадь и тротуар…

Ремнев шагал всё быстрее и быстрее. Уже не оглядывался, вполне уверенный, что «тот» не теряет его из вида.

Поравнялся со столбом, на котором гудел фонарь. Бледно-жёлтая полоса света клином вонзалась в темноту деревьев. Выделялись две-три берёзки, все засыпанные снегом, белые и печальные…

Дальше, за углом сквера, стлались чёрные молчаливые тени. Справа — освещённая площадь, слева — мрак и тишина…

Ремнев опять свернул в сторону. Оставил позади себя тёмный переулок и вышел на другую улицу.

…Остановился, прислушался.

…Всё ближе и ближе слышались шаги. Дробные, торопливые шаги.

…Воображению, настроенному тревожно, рисовался теперь уже не один, а несколько человек, усталых, запыхавшихся, проникнутых горячим желанием во что бы то ни стало выследить, не упустить…

Ремнев был уже порядочно утомлён. Озлоблен непредвиденной задержкой. Инстинктивно рука его нащупала в правом кармане пальто холодную ручку револьвера. На минуту он задумался, потом махнул рукой и проворчал:

— А, ну их всех к чёрту!

Почти сейчас же улыбнулся.

Удачная мысль пришла.

В памяти всплыла маленькая, грязноватая пивная на углу соседней улицы.

…Низкий прилавок, заставленный бутылками.

…Седая борода сидельца…

…Тёмный коридорчик, идя по которому натыкаешься на корзины пива.

…Дверь узенькая, обитая рваной кочмой. Двор, а за ним пустырь…

— Ловко! — совсем по-юношески обрадовался Ремнев, — пускай посидит… Ну и спотел же я: шея мокрая…

…Через пять минут он входил в пивную.

Жалобно заскрипела дверь.

Брякнул колокольчик.

…Сразу пахнуло в лицо кислым, спёртым воздухом, махоркой…

За маленьким столиком около самой двери дремал, бессильно опустив голову, совершенно пьяный мастеровой, судя по фартуку, запачканному глиной, — печник. Перед ним возвышалась целая батарея опорожнённых бутылок.

Больше посетителей не было.

Навстречу Ремневу поднялся из-за стойки высокий старик с длинной седой бородой — сиделец.

Он вопросительно посмотрел на вошедшего.

— Пивка бутылочку?

— Да… Поскорее только!

— Какого прикажете?

— Мартовского, — машинально ответил Ремнев, посмотрев на дверь.

Не успел он выпить первый стакан, как в пивной появился новый посетитель. Остановился у порога, отряхнул снег с пальто и шапки и вежливо отнесся к хозяину:

— Бутылочку баварского, потеплее…

Помолчав немного, обвёл глазами присутствующих и вкрадчиво заметил:

— Ну, и погодка… Всего запорошило!

Никто не отозвался.

Ремнев, сидя вполоборота к двери, быстро и внимательно осмотрел разговорчивого посетителя.

— «Он»… Ну, посмотрим…

Неторопливо вынул из кармана старенький кожаный портсигар и закурил. Медленно отпил ещё полстакана, обдумывая дальнейшие детали.

«Он» по наружности и по костюму походил на загулявшего приказчика, одетого с аляповатым франтовством. Высокий модный воротничок, пёстрый галстух… На руках перстни.

Лицо круглое, розовое, самодовольное. Усики нафабрены. Выдавали его только глаза: вкрадчивые и наглые, вяло-сонные, но зоркие.

Заметив, что Ремнев закурил, он тоже достал портсигар и с развязностью слегка подгулявшего человека, подошёл к нему.

— Па-а-звольте, закурить!

— Спички на стойке, — сухо ответил Ремнев.

— Виноват-с, тысячу извинений!

…Закурил, отошёл от стойки, захватив смятую вчерашнюю газету.

— Посмотрим, что про войну пишут, — пробормотал он, развёртывая лист. — Как наше православное воинство с япошками управляется…

Помолчал и со вздохом добавил:

— Эх, война, война, сколько народу зря перелобанили!

Пьяный мастеровой при этих словах очнулся и посмотрел мутным, осоловелым взглядом.

— Што война? Кто тут про войну? — прохрипел он, наваливаясь на стол и роняя бутылку.

Франт с усиками презрительно покосился на него и продолжал, уже прямо обращаясь к Ремневу.

— Вам, господин студент, как человеку учёному, предположительно думать, лучше известно, что вся эта самая война — одно пустое кровопролитие… Опять же в рассуждении финансов статья неподходящая… Так ли я говорю?

Ремнев не отвечал.

Глава III. След спутан

В разговор вмешался сиделец.

— Позвольте заметить: слова ваши неправильные, — обратился он к франту довольно суровым тоном. — Как же это так? Ежели теперь война, то, стало быть, должны мы все, весь русский народ, Господа Бога о даровании победы молить, как наше дело правое… А насчёт финансов разговоры говорить… Шатание умов через это происходит. Вот что-с!

Он подошёл к столику, за которым сидел успевший опять заснуть мастеровой, и ткнул последнего в бок.

— Земляк, а земляк! Шёл бы ты домой. Здесь спать не полагается…

Пьяный промычал что-то себе под нос и ещё ниже опустил голову.

Забрав пустые бутылки, хозяин вернулся за стойку.

— А ежели насчёт кровопролития — так на то и война. Это уж дело известное! Зачем солдат присягу принимает? Чтобы, значит, не щадя живота своего, защищать престол и отечество от врагов…

— Внешних и внутренних, — усмехнулся про себя Ремнев.

Он вполне обдумал свой план.

Вылил в стакан остатки пива, залпом осушил его и громко крикнул:

— Ещё бутылку!

— Подаю…

Наступила пауза.

Ремнев рассчитано медленным движением подвинул к себе бутылку, налил полстакана, подождав, когда отстоится пена, отпил и закурил…

Всё это он проделал спокойно, не спеша, как человек, которому некуда торопиться.

Спокойно вполголоса спросил:

— А где у нас… выйти, хозяин?

— По коридору, первая дверь налево.

— Огонь там есть?

— Фонарь горит.

Ремнев поднялся и вышел в коридор.

Путь ему был знаком.

Осторожно нащупал дверь, выходившую на двор, и тихо потянул за скобку.

Ещё минута — и над его головой мутное ночное небо.

…Впереди чернел забор. Ремнев, легко и бесшумно подтянувшись на мускулах, перемахнул через это препятствие.

Ноги увязли по колена в мягкий пушистый снег. Одна галоша осталась в сугробе. Он, не обращая на это внимание, бросился бежать. Нужно было пересечь пустырь сажень пятьдесят в поперечнике. От угла пустыря начинались постройки двух улиц.

Ремнев, выбравшись на твёрдую накатанную дорогу, побежал мерным гимнастическим шагом, прижав локти к бокам и соразмеряя дыхание. Здесь, на окраине, улицы были пустынны и темны. Изредка лишь попадались фонари, да и те давали мало света, что в трёх шагах от них ничего нельзя было рассмотреть…

— Ну, теперь можно переменить аллюр, — подумал Ремнев, замедляя шаг. — Теперь я в безопасности… Пока «он» попадёт на мой настоящий след, я уже буду у цели… Жаль, однако, сколько времени зря потерял…

Вероятно, Мейчик уже запер свою лавку. Придётся стучать со двора. Последнее предположение Ремнева оказалось, к счастью для него, ошибочным.

Мейчик ещё не спал. Дверь лавки, полуприкрытая деревянными створами, бросала на дорогу узенькую полоску света.

Подходя к дому, Ремнев поднял голову и осмотрел фасад верхнего этажа.

— Всё благополучно, — кивнул он головой, убедившись, что сигнал безопасности находится на обычном месте.

Он спокойно, как запоздалый покупатель, вошёл в лавку.

Лавчонка по виду была самая обыкновенная. Такие бакалейные торговли с продажею круп и муки на окраинах города, заселённых беднотой, составляют обычное явление. За прилавком дремал хозяин.

Когда буркнул колокольчик над дверью, он поднял голову и, узнав Ремнева, спросил недовольным тоном:

— Отчего так поздно? Я хотел закрыть лавку в одиннадцать…

Ремнев откинул башлык.

— Следили, — кратко пояснил он.

Впалые чёрные глаза Мейчика оживились.

— Где?

— С Большой улицы прилип один…

— Спутали след?

— Разумеется… Получите оригинал. К утру нужно оттиснуть возможно большее количество экземпляров. Хватит ли у вас бумаги?

Мейчик опустил в карман небольшой конверт, переданный Ремневым, и нетерпеливо пожал плечами.

— Дело не в бумаге. Работать некому. Инженер совсем плох. Со вчерашнего утра лежит наверху.

— Всё то же: грудь и кашель? — участливо осведомился Ремнев.

— Да… Должно быть, бедняга недолго протянет… Поговорите там в городе; нужно будет его кем-нибудь заменить.

— Я говорил уже… Нет людей — вот беда. Предполагали было назначить одного, важнецкий парнюга, из наборщиков, так тот нужен в пропагандистской группе… Впрочем, я завтра ещё раз скажу… Есть у вас что-нибудь для передачи?

— Нет, пока ничего не нужно… А вот возьмите рецепт — это инженеру лекарство… Раньше трёх часов дня листки не будут готовы. Занесу я сам. Вы к этому времени приготовьте лекарство. Возьмите деньги.

Мейчик порылся в ящике кассы и отсчитал несколько двугривенных.

— Ну, а теперь, уважаемый товарищ, — шутливо начал Ремнев, — давайте мне фунта два-три хлеба, да ещё чего-нибудь из съестного. Финансы мои иссякли…

Мейчик кивнул головой и молча отрезал большой кусок ситника. Прикинул его на весах. Отвесил также колбасы и всё это аккуратно завернул в бумагу.

Его тонкие, слабые и изящные, как у женщины, пальцы двигались плавно и уверенно. Он исполнял свою роль лавочника так просто и естественно, что можно было подумать, что человек этот с детства сроднился с прилавком.

— Спасибо… Так постарайтесь же оттиснуть возможно больше.

— Рахиль поможет набрать, я буду печатать…

Ремнев опять закутался в башлык.

— До свидания…

— Постойте! Значит, банкет завтра?

— Да, если только он вообще состоится. Наши возлагают большие надежды.

На нервном, выразительном лице Мейчика мелькнула страдальческая улыбка.

— Большие надежды! — покачал он головой. — Самообольщение и больше ничего. Не понимаю я этих банкетов. Все эти толки о «весне» кажутся мне странными, наивными и жалкими…

— Ну, ну, — добродушно рассмеялся Ремнев, — не волнуйтесь! Знаете поговорку: маленькая рыбка всегда лучше большого таракана. Банкет затевается грандиозный. Будет самый цвет интеллигенции. Начнутся речи. Тут-то мы и срежем этих буржуйчиков. Можно будет с большой выгодой использовать момент. Время самое подходящее… Нет, как хотите, а в воздухе действительно пахнет весной!

Глава IV. Тайная типография

Мейчик пожал плечами.

— Хороша весна: на два аршина снегу! Впрочем, что с вами толковать, вы ведь неисправимый идеалист. Но что думают господа-комитетчики, не понимаю, положительно не понимаю! Без арестов дело не обойдётся. Работников и без этого мало, а они рискуют и этими немногими. Это безрассудно!

Ремнев сдержанно улыбнулся и покачал головой.

— Какой вы, однако, брюзга, Мейчик, — заметил он. — Во всём вы ухитряетесь видеть только дурную сторону. Это узко и, простите, даже глупо.

Худое, некрасивое лицо Ремнева слегка порозовело. Как и всегда, лишь только речь коснулась партийной тактики, он вышел из рамок сдержанности.

— Вы только подумайте, Мейчик: завтра наша местная группа сделает первое открытое выступление. Ведь это не то, что говорить в немногочисленной кучке избранных. Завтра мы попробуем вылезти из подполья. А уж это большой шаг вперёд!

Мейчик нетерпеливо махнул рукой и оборвал разговор.

— Ну, хорошо…

Завтра в три я занесу вам листки. Прощайте!

Пора запирать лавку.

— Всего доброго!

Ремнев отправился домой.

Проводив его, Мейчик вышел на улицу, закрыл ставни окон и двери. Около калитки он по привычке остановился и прислушался.

Всё кругом было тихо и спокойно. Снег больше не падал…

Небо прояснилось.

…Смутно белели свежие сугробы. Откуда-то издалека доносился хриплый, отрывистый лай собак.

Мейчик поёжился от холода и взглянул на небо.

— Время за полночь, — пробормотал он, заметив положение Большой Медведицы…

Запер за собой калитку и вошёл в дом.

…Нижний этаж разделялся на две половины. В одной из них помещалась лавка, а другая, за неимением квартирантов, стояла заколоченной. В верхнем этаже жил сам Мейчик и его жена.

…Ещё с весны он арендовал этот дом вместе со всей прилегавшей к нему усадьбой.

Место было глухое, пустынное, на самом краю города. Домовладелец, обрадовавшись, что судьба послала ему выгодного квартиранта, назначил сравнительно невысокую арендную плату. Контракт был заключён на пять лет.

Мейчик, поселившись здесь, говорил своим соседям, что намерен заняться огородничеством и садоводством.

Всё лето для постройки оранжереи возили кирпич, рамы. Но очевидно, из всей этой затеи ничего не вышло. К осени среди пустыря лежали кучи кирпича, штабеля тёса, постройка же оранжереи нисколько не подвинулась.

— Промахнулся наш еврейчик, — посмеивались соседи. — Не выгорело его дело с огородом. Чудак, тоже ранжереи вздумал строить! Без возврата всадил денежки.

Никто из них, конечно, и не подозревал истинных намерений Мейчика. Между тем, он, для отвода глаз, открыл бакалейную торговлю. Последнее было ему полезно ещё и в том отношении, что легче и безопаснее было поддерживать связь с городом. Под видом покупателей сюда являлись доверенные лица комитета. Приносили материал для печати, забирали готовые листки.

Дело было законспирировано очень умело. Типография работала с половины июня, но никто в городе, кроме самых близких к комитету лиц, не знал, где она помещается.

Мейчик погасил огонь в лавке и поднялся наверх.

В большой, скудно меблированной комнате на простом кухонном столе кипел самовар.

— Как ты долго сегодня, — обратилась к Мейчику его жена, молодая стройная женщина с красивым смуглым лицом, освещённым мягкими чёрными глазами.

Мейчик налил себе стакан чаю.

— Были из города…

— Есть работа?

— Да, и очень спешная. На вот, отнеси оригинал.

Мейчик разорвал конверт, полученный от Ремнева. На стол выпал вчетверо сложенный лист бумаги.

— А это к завтрашнему дню, — заметила женщина, ознакомившись с текстом. — Едва ли мы только успеем сделать.

— Ты поможешь Михаилу набрать.

Она молча кивнула головой и взяла оригинал.

— Можешь теперь идти… Я пока останусь наверху… Как он? Спит? — Мейчик показал рукой на соседнюю комнату.

— Кажется, уснул… Я приготовила ему питьё; если спросит, так дай.

— Хорошо… Ступай же, Рахиль, и предупреди Михаила, что работа предстоит спешная.

Молодая женщина спустилась вниз. Там, из небольшого чулана позади лавки был ход в подполье.

Рахиль подняла западню и осторожно спустилась по скрипящей лестнице, освещая дорогу маленьким ручным фонарём.

Человек, незнакомый с устройством тайника, не открыл бы в этом подполье никаких подозрительных следов. Земляной пол, стены, забранные досками, в углу куча картофеля — вот и всё.

Рахиль подошла к одной из стен и постучала в деревянную обшивку. Почти тотчас же в стене образовался проход, из которого вырвалась полоса света.

…Целых два месяца несколько человек под руководством инженера работало над устройством этого тайника.

Устроен он был следующим образом.

Подполье было разделено стенами по числу квартир. Среднее подполье и было приспособлено под тайник. Его углубили на несколько аршин, выложили кирпичом. Провели звонки, устроили электрический вентилятор. Вход в тайник был замаскирован деревянным ящиком, наполненным землёй, вращающимся на шарнирах…

— Это Вы? — спросил Рахиль мужчина средних лет с хмурым, озабоченным лицом.

Он подождал, пока она пройдёт, и зажал рукоятку рычага. Ящик с землёй бесшумно стал на прежнее место.

В подвале было сухо и тепло. Бетонная кладка не пропускала сырости. В углу стояла небольшая чугунная печка, труба которой выходила в топку одной из печей нижнего этажа. Горела висячая лампа под жестяным абажуром. Свет её падал на две типографские кассы. Далее виднелся ручной станок…

— Я пришла помогать Вам, — весело заговорила молодая женщина, подходя к одной из касс.

Товарищ, не отличавшийся словоохотливостью, вопросительно посмотрел на неё.

— Новая работа, — пояснила она, показывая оригинал. — Сейчас принесли. Будем набирать.

Михаил кашлянул и без возражений взялся за дело.

Рахиль надела рабочий фартук и вооружилась верстаткой.

Они разделили текст рукописи.

— Ужасно неразборчивый почерк! — вырвалось у молодой женщины восклицание нетерпения и досады. — Прочтите, Миша, пожалуйста, это слово.

Она повернулась к товарищу.

— «самосознание пролетариата»… — медленно прочёл тот, перегибаясь через кассу.

— Спасибо, дальше я всё разбираю…

Свинцовые литеры мелькали в опытных руках Рахили и послушно ложились на верстатку.

Работали молча…

Рахиль, беря шрифт, низко наклонялась над клеточками кассы, слегка прищуривая глаза. Свет лампы падал на её красивый, тонко очерченный профиль…

Было странно и трогательно видеть эту молодую, изящную женщину в рабочем фартуке наборщицы среди оригинальной обстановки подпольной типографии.

…Мелькали и ложились на верстатку свинцовые литеры, готовые запечатлеть смелые огненные слова, небрежно набросанные на смятом оригинале…

Глава V. Нелегальные

Прошлое людей, живущих под кровлей дома, арендуемого Мейчиком, настолько интересно и богато событиями, что заслуживает особого внимания.

Все эти люди, собравшиеся здесь ради общего дела, имели за собой большой революционный опыт. Все они были закалены в борьбе, все свыклись с опасностями и лишениями нелегального существования.

Сам Мейчик и его жена жили по подложным паспортам. Другие два — Инженер и Михаил совсем не были прописаны. О их пребывании в доме никто из посторонних не знал.

Мейчик был когда-то зубным врачом и практиковал в маленьком городишке юго-западного края. Судился по делу местной группы Бунда. Был сослан в Сибирь, два года пробыл в ссылке. К этому времени относится его первое знакомство с Рахилью, высланной в Сибирь после массовых провалов на юге России.

Мейчик бежал из ссылки. Добрался до Москвы. Здесь он сошелся с социал-демократами, окунулся с головой в волны революционного движения.

Он всё время поддерживал переписку с Рахилью, пока, наконец, судьба не свела их вновь в большом университетском городе. Здесь они поженились. Счастье молодой четы продолжалось недолго. Мейчик был арестован и просидел в одиночке около полуторых лет. По дороге в ссылку опять бежал. Теперь уж он бесповоротно обрёк себя на нелегальную жизнь.

Рахиль еще шестнадцатилетней девочкой ушла из-за родительского гнева из семьи суровых фанатиков-евреев. Пристроилась в Одессе на гильзовую фабрику. Работала и урывками училась. Её заметил кое-кто из партийных работников, имевших связи с фабрикой. С этого момента будущее Рахили определилось. Молодая энергичная девушка стойко вынесла на своих плечах шесть месяцев предварительного заключения и всю тяжесть пересылки: ночлеги по холодным дымным этапам, грубые окрики часовых, усталость и материальные лишения. Годы ссылки прошли для неё не бесцельно. Среди товарищей ссыльных она нашла поддержку, хороших учителей, книги. Жадно читала, работала над собой, пополняя пробелы своего образования. Далее следовало знакомство с Мейчиком, кратковременное счастье, разлука и опять совместная горячая работа.

В этот город Рахиль и её муж приехали весной прошлого года.

Когда в местном комитете зашла речь о том, кому быть хозяевами конспиративной квартиры, все единогласно остановили выбор на Мейчике.

Действительно, трудно было найти более подходящего человека. Он прекрасно справлялся со своей ролью лавочника. Умел поддерживать добрые отношения с соседями.

… Рахиль хлопотала по хозяйству, заменяла мужа в лавке и по временам помогала товарищам в их типографских работах.

Главным руководителем по устройству и оборудованию типографии был, как мы говорили уже выше, Инженер. Эта партийная кличка принадлежала бывшему студенту политехнического института. Никто из комитетских не знал его настоящего имени. Прошлое этого худощавого блондина с грустными серыми глазами и с болезненным румянцем на щеках можно было охарактеризовать двумя словами: тюрьма и подполье, подполье и тюрьма. По специальности он был электротехник и обладал недюжинными познаниями в этой области. Одиночка и ссылки, голодовки вконец расшатали его не особенно крепкое здоровье. У него развилась чахотка. Условия жизни создавали благоприятную почву для развития болезни. Он и Михаил большую часть времени проводили в своём подвале, выходя подышать чистым воздухом только ночью.

За последние две недели Инженеру сделалось совсем плохо. Он уже не мог работать. Лежал в полубреду.

Развязка приближалась.

Четвёртый товарищ — Михаил, или, как его шутливо называли, Весельчак — был человек угрюмый и несообщительный, философски равнодушный ко всему, что выходило из рамок его прямых обязанностей.

Трудно было сказать, как этот человек попал в подполье. Он молчал по целым дням. Никогда не вмешивался в разговоры товарищей и никого и ничего не критиковал. Никогда не вспоминал о своём прошлом и не высказывал никаких надежд и планов на будущее. Но в его спокойном, методическом исполнении своих обязанностей, его равнодушии к неудобствам обстановки выражалось глубокое сознание долга, какая-то молчаливая скрытая сила, которая невольно импонировала окружающим…

* * *

Текст оригинала был набран. Рахиль выпрямила усталую спину и хрустнула затёкшими пальцами.

— Ну, половина дела сделана. Сейчас я пойду пошлю мужа. Он поможет вам печатать.

Поднявшись наверх, Рахиль разбудила Мейчика, дремавшего около стола. Он зевнул и сладко потянулся.

— Черт побери, как хочется спать! Набрали?

— Да… Михаил ожидает тебя.

— Иду… Инженер, кажется, уснул. В его комнате тихо.

Мейчик спустился в типографию, а Рахиль прибавила огня в лампе и налила себе из оставшегося самовара стакан чаю. Из соседней комнаты доносилось тяжёлое дыхание больного.

Прежде чем лечь спать, Рахиль решила заглянуть к Инженеру. Взяла лампу и осторожно отворила дверь.

Больной лежал на кушетке, головой к дверям, прикрытый пальто и старым пледом. Он был в забытьи. Бледные исхудалые руки, брошенные поверх пледа, казались такими слабыми и беспомощными.

На лбу больного дрожали крупные капли пота. Как ни осторожно ступала Рахиль, шаги её разбудили спящего.

Он поднял глаза, с усилием поправил подушку и тихо спросил:

— Это Вы, Рахиль? Я, кажется, соснул немного… Который теперь час?

— Четыре часа…

— Скорее бы рассвет… Какая длинная, бесконечно длинная ночь… Я плохо спал. Это был скорее мучительный кошмар, а не сон…

— Не дать ли Вам питьё, — заботливо спросила Рахиль, оправляя плед.

— Дайте… У меня сильный жар. Шалит температура.

Больной с жадностью сделал несколько глотков и откинулся на подушку.

— Да… Совсем скверно моё дело. Слабость ужасная, а как руки исхудали…

— Завтра Вам принесут лекарства.

Инженер закашлялся. С покорной грустью посмотрел на кровавое пятно, расплывшееся по платку, и покачал головой.

— Лекарство… Поздно… не поможет… Впрочем не будем об этом говорить… Как хорошо, что Вы пришли посидеть со мной. Меня пугает одиночество. Ночь тянется так долго… У Вас очень утомлённый вид, Рахиль. Идите, ложитесь спать. Вам нужно отдохнуть.

— Я совсем не устала. Спать ещё мне не хочется. Постарайтесь Вы уснуть.

Инженер слабо улыбнулся.

— Если бы я мог спать спокойно.

Помолчав немного, он спросил:

— Что, комитет никого не прислал мне на смену?

— Нет… Завтра муж пойдёт в город и поговорит с ними.

— Михаилу одному тяжело. Много прибавилось новой работы?

— Сегодня принесли. Листки эти будут завтра разбрасывать на банкете.

— Новостей из города не представили?

— Не знаю. Муж мне ничего не говорил.

Больной глубоко вздохнул.

— Что-то теперь делается в столицах… Общество просыпается. Тяжело умирать в такое хорошее время. Работать бы надо, работать. Обидно, Рахиль!

— Ну, не волнуйтесь, голубчик, ведь это же Вам вредно!

Инженер на минуту закрыл глаза.

— Хорошо, что Вы со мной, — повторил он, осторожно беря Рахиль за руку. — Ах, голубушка, если б Вы знали, как тяжело умирать одинокому. Бывают минуты, когда мне хочется плакать, как ребёнку. Жаль жизни, Рахиль! Я мало жил… Не говорите мне слов утешения. Не нужно фраз.

Волнение больного невольно передалось Рахили. Ей было до слёз жалко умиравшего товарища.

… Тихо было в доме. Тёмная ночь смотрела в окна.

Больной тоскующе шептал:

— Иногда в такие долгие, бессонные ночи мне кажется, что здесь, на этой кушетке, лежу не я, а кто-то другой, что это не мои руки, не моё тело… Является мысль, что я уже давно умер. Это страшно, Рахиль… А иногда рисуются такие странные картины… Странные, красивые картины… Вот и сейчас, стоит мне только закрыть глаза, и я вижу пред собой какой-то сад… Густой, тенистый сад… Цветы, много цветов… Дальше река… Прохладные чистые воды… Как хорошо было бы выкупаться, освежиться… У меня голова горит как в огне… Дайте мне руку, Рахиль.

После небольшой паузы он продолжал:

— Где это было? Где я видел этот сад? Где-то давно, давно… А! припоминаю… Там ещё была девушка… Как она смеялась, как пела песни… Да… да… помню… Тяжёлые, русые косы… глаза голубые, как весеннее небо… Где-то теперь она?

Слова больного становились бессвязными, похожими на бред.

Наконец он забылся.

Глава VI. Неожиданное письмо

Ремнев добрался домой без всяких приключений. Квартировал он в отдалённой части города, в рабочем квартале.

…У ворот пришлось долго стучать, пока, наконец, во дворе по снегу не заскрипели шаги.

Отворять вышел сам хозяин, сапожник по профессии, по характеру человек угрюмый и неразговорчивый. Он долго возился с засовом калитки, ворча себе под нос.

— Спали, Парфентий Семёнович? — весело окрикнул его Ремнев.

— Когда не спать. Чай, вторые петухи пропели… Пролазь, что ли.

Он пропустил квартиранта.

Тёмные сени разделяли маленький домишко на две половины. В одной из них жил сам сапожник с семьёй, а другую снимал Ремнев за семь рублей в месяц.

— Самовар тебе, когда еще подали, — бормотал старик, идя за Ремневым. — Подбросишь щепок, ежели что…

— Ладно, устроюсь… А что, у меня никого не было?

— Были… Барыня какая-то была… Письмо тебе, слышь, оставила.

— Барыня? — недоумевающе переспросил Ремнев. — Кто же это мог быть? Странно!

— Кто её знает. На извозчике приехала…

Ремнев вошёл в свою комнату. Чиркнул спичкой и зажёг маленькую лампочку, стоявшую на столе, заваленном книгами и бумагами.

Квартира его имела далеко непривлекательный вид. Это была простая изба с деревянными лавками по углам, с русскою печью в углу. До потолка можно было достать рукой. Пол был некрашеный, щелеватый и покосившийся от времени. Два маленькие оконца, затянутые ледяной корой, выходили на огород.

Достаточно было пробыть здесь пять минут, чтобы увидеть главные недостатки этого жилья: сырость, холод и угар. Но Ремнев мало обращал на это внимания. После якутских юрт, с которыми он познакомился в годы ссылки, настоящая квартира казалась ему вполне удобной. Прежде всего, она была дешева по цене и, кроме того, имела в глазах Ремнева то ещё преимущество, что отделялась от хозяйского помещения сенями.

…Когда лампа была зажжена, Ремнев сразу заметил на столе небольшой конверт.

Адрес был написан знакомым женским почерком.

— Жена! Ничего не понимаю… Каким образом она появилась здесь? Вот неожиданность!

С радостным замиранием сердца он вскрыл конверт и прочёл следующее:

«Так я и знала, что не застану тебя дома. Мы, я и Ник, приехали сегодня утром. Временно остановились в Славянских номерах. Непременно приди завтра, часам к одиннадцати. Нужно поговорить. Олли».

Ремнев читал и не верил своим глазам. Приезд жены являлся для него полной неожиданностью. За последний год он не получал от неё ни одного письма. Даже не знал определённо, где она живёт. Правда, до него доходили слухи, что Ольга Михайловна находится заграницей, где-то в Швейцарии, но где именно — никто этого не знал.

Перечитав письмо раза три, Ремнев бережно сложил его и спрятал в стол.

Если бы кто-нибудь из товарищей посмотрел на него в эту минуту, то, наверное, удивился бы происшедшей в нём резкой перемене. Сдержанный и молчаливый, почти всегда замкнутый в себя, Ремнев совершено преобразился, прочитав письмо.

Вся его фигура выражала живейшую радость и волнение. Он забыл про усталость и голод. Быстро ходил взад и вперёд по комнате, не снимая пальто и фуражки.

Сам того не замечая, думал вслух.

— Кто бы мог предполагать, что она приедет сюда… Да мне и во сне не снилось! Но удивительно, каким образом она узнала, что я живу именно здесь, в этом городе? Странно! Впрочем, всё это очень хорошо… И Ника привезла. Сынишка, наверно, вырос. Ведь больше трёх лет не виделись… Что ж я, однако, размечтался? Нужно подогреть самовар… То-то радости будет у Ника… Не узнает меня, пожалуй, сразу… Жизнь-то порядочно потрепала меня… Ну-с, Алексей Петрович, теперь за дело: будем разжигать самовар!

Он зажёг лучину и поставил самовар под трубу. Закурил папиросу и прилёг на кровать. Он не думал теперь ни о сегодняшнем эпизоде в пивной, ни о хлопотах завтрашнего дня.

Мысли невольно возвращались к прошлому. Он любил свою жену, той глубокой, самоотверженной и чистой любовью, на которую способны только сильные и честные натуры. Ни продолжительная разлука, ни горячая партийная работа — ничто не вытравило из его души этого чувства.

Самовар бурливо кипел под трубой, точно негодуя на невнимание хозяина, а Ремнев продолжал лежать, охваченный нахлынувшими воспоминаниями…

Десять лет тому назад судьба забросила Ремнева в глухой уезд одной из приволжских губерний. Выслан он был в этот уезд после студенческих беспорядков под надзор полиции.

Ему удалось устроиться в земстве, при статистическом бюро. Лето он провёл в разъездах по уезду.

…В двух верстах от деревушки, в которой Ремнев основал свою временную квартиру, находилась большая полуразорённая усадьба, принадлежавшая помещичьей семье Сокольских.

Старик Сокольский, кавалерийский полковник, игрок и пьяница, выйдя в отставку, пробыл два трёхлетия уездным предводителем дворянства.

Жил широко, не по средствам, благодаря чему окончательно расстроил свои денежные дела. Имение было заложено под вторую закладную, а доходов едва хватило на уплату процентов.

Старое дворянское гнездо пришло в полный упадок. Лес был повырублен и продан, постройки обветшали и требовали ремонта. Прекрасный фруктовый сад сдавался в аренду городским кулакам.

К тому времени, когда Ремнев познакомился с этой семьей, сам Сокольский был разбит параличом, что не мешало ему, однако, глушить водку при всяком удобном случае. Два его старших сына учились в Петербурге.

В усадьбе с отцом жила только дочь Ольга Михайловна. Злые досужие языки называли эту барышню гордячкой и психопаткой.

Дело в том, что Ольга Михайловна восемнадцатилетней девушкой увлеклась одним провинциальным актёром и бежала из родительского дома. После двухлетних скитаний по захолустным городишкам с бродячими труппами, изведав всю горечь актёрского житья-бытья, она решила вернуться домой, тем более что избранник её сердца к этому времени успел куда-то скрыться.

Поселившись в глухой старой усадьбе с больным стариком-отцом, Ольга Михайловна, как и следовало ожидать, страшно скучала и тяготилась окружающей обстановкой.

Судьба послала ей некоторое развлечение в лице Ремнева.

Молодая женщина, взбалмошная и неуравновешенная по натуре, склонная к эксцентрическим выходкам, задалась мыслью вскружить голову бедняге-студенту. Это ей не стоило большого труда.

Ремнев отдался новому чувству со всем пылом молодой, неиспорченной души. Несмотря на свои двадцать пять лет, он ещё не знал женщин…

Роман Ольги Михайловны и Ремнева закончился браком. Венчались они поздней осенью, в уездном городке.

Старик Сокольский не дал дочери ни копейки денег. Как представитель старинной дворянской фамилии, он был возмущён до глубины души тем обстоятельством, что его единственная дочь вышла замуж за бедняка-студента из разночинцев. Молодой чете с первых же дней совместной жизни пришлось страшно бедствовать.

И надо отдать справедливость Ольге Михайловне: первое время она стойко переносила все невзгоды существования.

Уездное общество, шокированное таким неравным браком, не могло понять, что заставило Ольгу Михайловну сделаться женой Ремнева. Объяснялось же это очень просто: эксцентрическая натура молодой женщины любила крайности.

Герой первого её увлечения сумел вскружить ей голову красноречивыми разглагольствованиями о сцене, о служении святому искусству. Убедил девушку, что у ней все задатки артистического дарования.

Разочарованная в своём первом увлечении, Ольга Михайловна, познакомившись с Ремневым, быстро усвоила его взгляды.

Много вечеров скоротали они в старой беседке сада, строя самые широкие планы на будущее.

Ремнев говорил ей о трудной, но славной работе на ниве народной. Рисовал заманчивые картины жизни, полной самоотречения и труда. С дрожью в голосе и со слезами на глазах рассказывал он о мучениках великой идеи.

Молодая женщина была увлечена этими пылкими речами и решила испробовать свои силы на деле. Жизнь на первых же порах охладила эти фантастические стремления…

Глава VII. Встреча с семьёй

Через три года бурной и многотрудной жизни Ольга Михайловна разошлась с мужем. От Ремнева у неё был ребёнок, мальчик.

В последующие годы они встречались всего несколько раз, и то на короткое время.

…Немудрено, что теперь, получив письмо, Ремнев был очень удивлён и обрадован неожиданным приездом жены.

Самовар успел уже снова заглохнуть, пока наконец Ремнев обратил на него внимание.

…Он машинально глотал тёплый чай, откинувшись на спинку стула и устремив взгляд в тёмный уголок комнаты.

Перед его глазами проходили события давно прошедших дней. Ярко и отчётливо всплывали полузабытые картины. Целая полоса жизни с её радостями и заботами развёртывалась перед ним, как длинная лента пройденного пути.

…Керосин в лампе догорел, запахло копотью. Ремнев стряхнул с себя оцепенение, задул лампу и бросился, не раздеваясь, в постель.

Тревожен был его сон в эту ночь.

Утром, лишь рассвело, он был уже на ногах. Кое-как скоротал время до восьми часов. Дальше ожидать он был не в силах и решил пойти теперь же по указанному адресу.

От его квартиры до Славянских номеров было порядочное расстояние. Тем не менее, когда он пришёл и справился у коридорного о жене, то оказалось, что она ещё спит.

— Постучитесь в дверку, — равнодушно посоветовал коридорный, подведя Ремнева к номеру, в котором остановилась Ольга Михайловна.

— Нет уж, голубчик, я лучше здесь подожду, в коридоре.

— Что ж, это можно, подождите. Присядьте вон там, на подоконнике.

— Вот и прекрасно. Посижу здесь, подожду… Будить, голубчик, неудобно…

Коридорный зевнул, почесал спину и вяло поплёлся в свою каморку.

Ждать Ремневу пришлось около двух часов. За это время он успел выкурить весь свой запас папирос.

Наконец его позвали.

— Встала барыня, Вас спрашивает, — подошёл коридорный.

Ремнев встряхнулся, застегнул зачем-то пальто на верхние пуговицы и пошёл. Его некрасивое открытое лицо оживилось румянцем смущения и плохо скрываемой радости.

Остановился около дверей и осторожно постучал.

— Войдите, — донёсся резкий и, как показалось Ремневу, сердитый оклик.

В маленьком дешёвом номере, в одно окно, в который вошёл Ремнев, было грязно, неуютно и холодно.

В мутном свете серого зимнего дня жалкая обстановка номера имела самый непривлекательный вид. Запылённые гардины окна, выцветшие от времени обои неопределённого цвета, колченогий, заржавленный умывальник, всё это было так бедно и серо.

На столе около окна кипел самовар.

Мальчуган лет восьми, с бледным малокровным лицом, худенький и не по годам серьёзный, пил чай с блюдечка. Он повернул голову к двери и с робким любопытством посмотрел на Ремнева.

Ольга Михайловна стояла около комода и делала причёску.

— Здравствуй, Олли! — смущённо обратился к ней Ремнев, вертя в руках фуражку. — Кажется, я слишком рано пришёл: вы ещё только встаёте.

Молодая женщина бросила на комод щипцы, которыми подвивала волосы, повернулась к Ремневу и красивым жестом протянула руки.

— Коридорный сказал, что ты ждёшь с раннего утра. Как это на тебя похоже! — протянула она лёгким шутливым тоном женщины, привыкшей нравиться. — Здравствуй, однако… можешь меня поцеловать.

— Олли, родная моя! Я так обрадован… Всё это так неожиданно… Просто не нахожу…

— Ну, хорошо, хорошо… Пусти руки. Какой ты стал нервный, Алексей. У тебя на глазах слёзы. И как постарел! Ник, пойди сюда, поздоровайся с отцом… Ребёнок не узнал тебя… Впрочем, немудрено.

Мальчик слез со стула и нерешительно подошёл к Ремневу. Алексей Петрович поднял ребёнка и покрыл его лицо горячими поцелуями.

— Сынишка, милый мой — шептал он.

— Осторожнее, мой друг. Ты его совсем затормошил, — весело вмешалась Ольга Михайловна. — Оставь же ребёнка, разденься и садись. Будем пить чай и разговаривать…

— Сейчас, Олли. Дай мне полюбоваться на сына. Ведь вот какой молодчинище вырос! Только очень уж бледен он и худ. Сильное малокровие, должно быть, а?

Не ожидая ответа, Ремнев продолжал, обращаясь к ребёнку:

— Так ты не узнал меня, Ник? Не узнал своего папу. Это, брат, нехорошо.

Мальчик посмотрел на Ремнева своими большими тёмно-серыми глазами и серьёзно ответил:

— Теперь узнал… Ты мне делал лошадок из бумаги. Помнишь?

Доверчиво прижался щёчкой к руке отца.

— Помню, дорогой мой, помню, — улыбнулся Алексей Петрович, целуя Ника.

— Папа, у тебя борода колется… А теперь ты будешь мне делать лошадок?

— Лошадок? Ну, это, брат, посмотрим, как нам ещё мамаша разрешит. Ты вот лучше скажи мне: начал ты уже учиться?

— Я уже читаю, — с гордостью заявил Ник. — И пишу… Только ещё плохо… По косым линейкам.

— Читаешь и пишешь. Вот за это молодец!

— Садись же, Алексей. Чай стынет.

Ремнев разделся и присел к столу. Глаза его с грустью и ожиданием остановились на лице жены.

— Ты нисколько не изменилась, Олли, за эти три года. Такая же молодая, свежая и… хорошенькая!

— Будто бы? — кокетливо улыбнулась Ольга Михайловна.

— Как честный человек! — с жаром подтвердил Ремнев. — Ты одна из тех счастливых женщин, над которыми время не имеет власти.

Говорил он совершенно искренне, и это было вполне понятно, принимая во внимание его горячую любовь к жене.

Всякий другой на месте Ремнева, несомненно, нашёл бы на лице Ольги Михайловны следы пережитых лет. Лёгкие морщинки около глаз, скорбные складки рта, дряхлость напудренных щёк — всё это не ускользнуло бы от внимания постороннего наблюдателя.

Но любовь слепа, и Ремнев не видел ничего этого.

В общем, и сейчас, несмотря на свои тридцать лет, Ольга Михайловна могла быть названа красивой женщиной. Особенно хороши были у неё глаза: тёмно-серые, лучистые, оттенённые длинными ресницами.

— Пей же чай! Ты, вероятно, промёрз по дороге. Костюм у тебя совсем не по сезону… Здесь в номере тоже холодно.

— …Пустяки… Я привык.

— Какая у тебя ужасная квартира, серая, тёмная. Как ты можешь жить в такой норе? Должно быть, твои материальные дела совсем плохи?

— Как и всегда, — добродушно улыбнулся Ремнев. — Хотя, собственно говоря, я имею урок, хороший урок. Пятнадцать рублей в месяц…

— И это весь твой бюджет?

— Нет, отчего же, — смутился он. — Я работаю в местной газете, кое-что перевожу. Вообще жить можно… Разумеется, я мог бы зарабатывать и больше, но ведь ты знаешь, Олли, потребности мои очень ограничены и кроме того…

Ремнев запнулся и смущённо побарабанил ложечкой по стакану.

— Кроме того, что ещё? — пытливо посмотрела на мужа Ольга Михайловна.

— У меня мало времен, я занят.

— Работаешь в комитете? — понизила голос Ольга Михайловна.

Ремнев утвердительно кивнул головой.

— Впрочем, всё это пустяки, как-нибудь устроимся!

Ремнев поднял глаза и тихо спросил:

— Разве ты, Олли, решила… жить вместе со мной?

— Разумеется… Как же иначе? Нужно будет подыскать квартирку поудобнее. У меня есть немного денег — рублей полтораста. На первое время хватит. Там найду какую-нибудь работу. Мне собственно хочется поступить в университет, хотя бы вольнослушательницей. Как ты думаешь, удастся это?

— По всей вероятности. Это я разузнаю, справлюсь! — обрадовано подхватил Ремнев.

— Ты знаешь, я узнала твой адрес совершенно случайно, в Петербурге.

— Получила ли ты моё последнее письмо! Я адресовал его в Лозанну. По всей вероятности не дошло…

— Последний год я почти безвыездно жила в Женеве. Там в русской колонии есть кое-кто из твоих старых знакомых… Грибский, например. Он знает тебя ещё с Москвы.

Ремнев оживился.

— Помню, помню… Славный парнюга! Вероятно, постарел?

…В таких разговорах время прошло незаметно.

В два часа Ремнев поднялся и с сожалением заметил:

— Мне нужно идти. Через час ко мне должен зайти один человек. Важное дело.

— Вечером ты будешь свободен?

— Нет, Олли, сегодня вечером в железнодорожном клубе устраивается банкет. Я имею маленькое поручение. Если хочешь, я зайду за тобой. Познакомишься с нашей публикой. Комитет хочет предложить свою резолюцию. Зайти?

— Зайди, я буду ждать.

Они расстались…

Глава VIII. У комитетчика

Ремнев вышел из номеров в самом хорошем настроении духа. Намерение Ольги Михайловны жить с ним вместе очень обрадовало его.

Будущее рисовалось Ремневу в розовом свете.

— Ну, теперь у нас пойдёт всё хорошо, — думал он, бодро шагая по тротуару.

Несомненно, Олли сама тяготится одиночеством. Жизнь резко изменила её характер… Теперь, брат, Алексей Петрович, нужно будет поэнергичнее взяться за дело. Теперь ты не один: семья приехала…

Вернулся он домой как раз вовремя. Едва успел раздеться и закурить папиросу, как в дверь постучали.

Это был Мейчик. В руках он держал большую корзину, прикрытую холщовым мешком.

Они поздоровались.

— Принёс… Две тысячи экземпляров.

Мейчик выложил на кровать несколько пачек свежеоттиснутых листков, от которых ещё пахло типографской краской. Вид у Мейчика был утомлённый, как у человека, не спавшего всю ночь. Он присел на стул и глубоко вздохнул.

— Фу! Устал. Чертовски далеко вы живёте, Ремнев. Дорога скверная, всюду сугробы снега.

— Скоро, по всей вероятности, я переменю квартиру, — рассеяно отозвался Алексей Петрович, раскладывая принесённые листки по карманам пальто и тужурки.

— Ну, я пойду… Купили лекарство?..

— Забыл… Сегодня с утра я ходил по личному делу, и это поручение совершенно вылетело у меня из головы. Уж извините, товарищ! Случай такой вышел!

— А что такое, если не секрет?

— Нет, отчего же… Семья ко мне приехала: жена и ребёнок.

— Ах, вот как! Теперь я понимаю Вашу рассеянность.

— Сегодня же забегу в аптеку, отдам рецепт, а завтра занесу Вам лекарство.

— Дайте спички, товарищ, выкурю папироску. Боюсь, что нашему Инженеру никакое лекарство не поможет.

— Совсем плох?

— Ночью бредил… Температура отчаянная. Тает, как свеча. Не забудьте же сказать комитетским, чтобы прислали кого-нибудь ему на смену.

— Непременно, скажу. Жаль, жаль парнюгу! До весны, пожалуй, не дотянет?

Мейчик подал Ремневу руку.

— Ну, до свиданья, товарищ. Сегодня Вам предстоит много хлопот. Надеюсь видеть Вас завтра живым и здоровым.

Ремнев рассмеялся.

— Ба, что со мной сделается?!

Мейчик пожал плечами.

— Ну, не скажите. Я уверен, что после банкета будут аресты.

— Что ж, все под Богом ходим, — с добродушной улыбкой покачал головой Алексей Петрович.

Мейчик ушёл…

Несколько минут спустя отправился и сам Ремнев. Прежде всего, ему было необходимо зайти к Лорду. Передать часть прокламаций и получить от Лорда как от члена комитета инструкцию на сегодняшний вечер.

Лорд квартировал в самом центре города. Под этой кличкой он был известен только среди близких ему товарищей. Настоящая же его фамилия и занимаемое им общественное положение не внушали никаких подозрений. Служил он в железнодорожном управлении. Получал солидный оклад.

Ремнев, прежде чем посетить Лорда, забежал по делам ещё в два-три места.

…Уже совсем стемнело, когда он поднялся на площадку второго этажа и остановился перед дверью, обитой чёрной клеёнкой с медной доской, на которой значилась фамилия владельца квартиры.

Ремнев нажал кнопку звонка. Ему отворил мальчик-подросток.

— Дома?

— Дома-с, пожалуйте.

— Я пальто снимать не буду: на минуточку завернул.

— Вытрите ноги, сколько снегу Вы нанесли, — неодобрительно покачал головой мальчик.

Ремнев вытер сапоги о пеньковый коврик. Вчера при бегстве из пивной он потерял одну колошу и теперь ходил налегке.

Лорд занимал отдельную холостую квартиру.

— Буржуем живёт! — шутили его товарищи.

Действительно, обстановка в квартире была самая барская: мягкая мебель, ковры, пианино. Квартира освещалась электричеством.

— Барин у себя в кабинете, — предупредительно заметил слуга.

— Хорошо, голубчик!

Хозяин квартиры сидел около письменного стола, торопливо просматривая книжку толстого журнала. Он мельком через плечо взглянул на вошедшего и не отрываясь от своего занятия кивнул головой.

— Садись, Алексей… Принёс?

Ремнев вместо ответа выложил на стол две пачки прокламаций.

— Прекрасно… Ты уже заходил куда следует?

— Да. Себе я оставил штук сто.

Лорд отложил журнал и задумчиво постучал ручкой костяного ножа.

— Разбрасывать будут двое. Я думаю тебе, Алёша, совсем незачем идти туда. Впрочем, как знаешь. Во всяком случае, на этот вечер у тебя не будет никакой определённой роли.

— Нет, я пойду… Вещь занятная. Любопытно послушать, как будут распинаться наши буржуи-идеологи.

Лорд лениво усмехнулся и привычным жестом раскрыл свой изящный серебряный портсигар.

— Кури… Что это у тебя вид сегодня какой-то странный? Рожа так и сияет, точно ты двести тысяч выиграл? Расскажи-ка, в чём дело, мой прекрасный Алексис.

Он дружелюбно похлопал Ремнева по плечу.

Тот широко улыбнулся.

— Да что, брат, жена приехала. Как снег на голову свалилась.

Лорд удивлённо поднял брови.

— Да неужели? Что это ей вдруг вздумалось? Ведь она, кажется, жила в Швейцарии?

— Приехала. Кстати вот что, дружище, нет ли у вас там в управлении какой-нибудь маленькой работы для меня. Понимаешь, мне теперь нужны деньги. Расходов прибавится.

— Эх ты, добродетельный семьянин! — с комическим сожалением покачал головою Лорд. — И на кой чёрт люди женятся? Не понимаю… Ну-ну, ты не хмурься, я ведь пошутил… Просьбу твою постараюсь исполнить.

— Вот ещё что, голубчик. Инженер совсем расхворался. При смерти лежит парень. Нужно будет его кем-нибудь заменить.

Лорд прошёлся по кабинету.

— Хорошо — я поговорю с нашими. Да, неприятная история… Жаль товарища.

— Его надо бы перевезти куда-нибудь в более безопасное место.

— Устроим как-нибудь… Ну-с, любезный друг, больше я вас не задерживаю. Можете проваливать на все четыре стороны… Впрочем, постой, тебе не надобно денег?

Алексей Петрович смущённо потеребил усы.

— Как сказать! Положим, у меня в кармане нет ни сантима… Жена говорит, что у ней есть деньги… Гм, дай мне на всякий случай рубля три.

— Извольте, сэр… Ну, а теперь прощайте.

Уже в дверях Ремнев остановился и спросил:

— Ты будешь в клубе?

— Непременно… Надеюсь, моя представительная фигура и модные воротнички будут служить хорошим украшением предстоящего вечера, — с обычной шутливостью заметил Лорд.

— В таком случае мы увидимся. Прощай.

Ремнев направился прямо к жене. По дороге у него явилось сомнение, хорошо ли он поступает, беря её с собой на этот вечер.

— Чёрт его знает, чем может кончиться? Как бы не вышло какой перепалки. Заметут, пожалуй, всех. Да и потом, как она оставит одного Ника?

Когда он пришёл в номер и высказал свои опасения Ольге Михайловне, молодая женщина и слушать не хотела.

Ник был оставлен на попечение горничной. Ремнев и Ольга Михайловна вышли на улицу.

— Может быть, взять извозчика, Олли! Идти далеко.

Она выразила согласие.

Сели в извозчичьи санки.

Уныло заскрипел снег под полозьями. Побежали навстречу огоньки фонарей…

Глава IХ. Банкет в железнодорожном собрании

Железнодорожный клуб помещался в узеньком глухом переулке, сбегавшем к реке.

…В переулке было тихо и темно.

Около подъезда клуба сиротливо горела одна электрическая лампочка. Несколько окон верхнего этажа были слабо освещены изнутри. Остальная же часть здания была погружена во мрак.

Ни извозчиков, ни наряда полиции около подъезда не замечалось. По тёмным тротуарам жались кучки прохожих. Слышались отрывочные восклицания, шутки и смех.

…В полуосвещённом вестибюле, куда Ремнев ввёл свою жену, около вешалок волновалась кучка публики.

Клубский швейцар, молодой расторопный парень с бравой солдатской выправкой, в домашнем пиджаке и войлочных туфлях, горячо убеждал в чём-то группу окружавшей его молодёжи.

Ремнев встретил знакомого студента.

— В чём дело, товарищ? О чём это спорят?

Студент, высокий сухощавый грузин, со смуглым горбоносым лицом, сердито махнул рукой.

— Да помилуйте, чёрт знает, какое безобразие! Некому сдать на хранение платье.

Швейцар говорит, что он не имеет на этот предмет никаких указаний от администрации клуба.

— Позвольте, как же это так? — недоумевающе воскликнул Ремнев.

— Разве совет старшин не отдал никаких приказаний? Возмутительная халатность!

— Господа! — крикнул кто-то молодым звонким и нетерпеливым голосом, — нужно потребовать объяснения от дежурного старшины.

— Да, да… Верно! Попросите дежурного по клубу.

Швейцар воспользовался минутной паузой и возвысил голос.

— Дежурный старшина ещё не пришли… Извольте обождать… Да не раздевайтесь, господа студенты! Нешто я один за всеми усмотрю. Опять же номерки перепутаете… Эх!

— Однако, что же мы будем толкаться здесь, в прихожей? Гайда, ребята, наверх!

— Ничего, польт можно не снимать!

Одинокий протестующий голос швейцара потонул в общем оживлённом шуме, в гаме перекрёстных фраз.

Толпа всё увеличивалась.

Двери то и дело хлопали, впуская новых посетителей. В полутёмный холодный вестибюль врывался свежий уличный воздух.

По полу расплывались лужицы от принесённого на галошах снега.

Среди посетителей преобладала учащаяся молодёжь. Несколько человек отправились на разведку в верхний этаж.

Они спотыкались на тёмной лестнице и чиркали спичками.

— Пустите электричество, товарищи! — кричали им снизу.

— Сейчас, где у них тут выключатель?

Кто-то повернул кнопку. Волна электрического света залила вестибюль и лестницу. Молодёжь радостно зааплодировала.

— Браво… Раздевайтесь, господа, сами! Пусть каждый берёт себе соответствующий номер… Соблюдайте очередь, товарищи!

Ремнев отвёл жену в уголок от вешалок. Там они сели на подоконник.

Ольга Михайловна с нервным беспокойством следила за происходившим.

— Боже мой, какие ещё у вас дикие нравы! Какая бестолочь, некультурность… Назначается грандиозное общественное собрание, люди приходят в определённое время, а распорядители банкета отсутствуют… Да это просто какая-то нелепая комедия!

Ремнев осторожно высвободил из муфты руку жены и тихо пожал маленькие, обтянутые лайкой пальчики.

— Ах, Олли! — грустно улыбнулся он, — ты совсем отвыкла от русской действительности. Ведь это же первый опыт, первые неуверенные начинания… Посмотри на молодёжь, на эти радостные, бодрые лица. Ведь все они пришли сюда как на праздник. Ведь их точно волной подмывает!

— Хорош праздник, — с плохо скрываемым раздражением возразила Ольга Михайловна. — Что же мы будем здесь делать? Может быть, ещё банкет не состоится?

— О, нет, я не допускаю этой мысли. Странно только, почему замешкались распорядители… А вот как раз один из них — лёгок на помине. Смотри, Олли, этот толстый блондин в пальто с бобровым воротником, присяжный поверенный Олсуфьев. Один из организаторов вечера. Теперь дело выяснится.

Господин, на которого указал Ремнев, явился не один, а в сопровождении дежурного старшины. Круглый и плотный, как шар, с быстрой, слегка подпрыгивающей походкой, тщательно выбритый и торжественно самодовольный, распорядитель энергично принялся водворять порядок.

Откуда-то из тёмных углов появились заспанные унтера и заняли свои позиции около вешалок.

На верхней площадке лестницы образовался контроль. Устроителями банкета было выпущено определённое количество билетов на право входа в клуб.

Билеты эти были заблаговременно распространены в городе, по преимуществу среди интеллигенции и учащихся.

Оказалось, что билетов этих было недостаточно. Желающих попасть на банкет явилось гораздо больше, чем это предполагали устроители.

Опять начались препирательства. Послышались негодующие возгласы.

Адвокат-распорядитель метался из стороны в сторону.

— Господа! войдите же в наше положение, — убеждал он наиболее рьяных. — Мы дали обязательство, что число участников банкета не будет превышать известной цифры… Нужно, наконец, принять в расчёт размеры помещения. Поверьте, что лично я ничего не могу сделать.

Но урезонить публику было не так-то легко. Из задних рядов уже раздавались насмешки и чуть ли не брань по адресу учредителей.

Толпа волновалась.

Наконец студенты, стоявшие на контроле, измученные, выбившиеся из сил, были смяты напором публики и оттеснены в сторону.

…Пронёсся и оборвался сдавленный женский крик.

…С глухим шипением лопнула электрическая лампочка.

…Ремнев с женой пробрался в зал ещё раньше этой давки. Им удалось занять место на широком подоконнике столовой, в которой предполагалось устройство банкета. Отсюда можно было прекрасно слышать ораторов.

…Публика всё прибывала.

…Наиболее уважаемые, популярные лица из местной интеллигенции группировались вокруг стола. Демократические элементы теснились в дверях, цеплялись на подоконниках.

Было шумно, весело и жарко…

— Не курить, товарищи! Курить воспрещается, — передавалось в публике.

Клубские лакеи, сгибаясь под тяжестью громадных блюд, то и дело раздвигали толпу, прося посторониться.

Не обошлось дело без курьёзов. В давке один лакей опрокинул соусник. Тёмно-коричневая жидкость залила дорогой туалет молоденькой барыньки, жены какого-то профессора. Кругом засмеялись.

Экспансивная публика подоконников громко обсуждала меню ужина. Сыпались злые остроты.

Полуголодный плебей негодовал на разряженных патрициев, восседавших вокруг стола.

— Однако они не собираются умирать с голода! — громко крикнул здоровенный пролетарий в ситцевой косоворотке, опоясанной широким кожаным ремнём.

Маленький остроносый студентик, целую неделю пробавлявшийся жиденьким чайком с грошовым ситником, негодующе посмотрел на остряка и прошептал соседу:

— Чёрт знает, действительно! Неужели нельзя было обойтись без гастрономии?

Сосед сочувственно кивнул головой.

…Гам в зале между тем усиливался.

После выбора председателя задребезжал колокольчик. Начались речи.

Часть публики, утомлённая духотой, разбрелась по другим помещениям клуба.

Глава Х. Звуки Марсельезы

По мере того как выступали ораторы, Ольга Михайловна потихоньку расспрашивала мужа, кто именно говорит, популярен ли он в городе и не принадлежит ли к комитету. Ремнев в кратких словах удовлетворял её любопытство.

Наконец, не выдержал и шепнул на ухо:

— Ты, однако, поосторожнее! Здесь ведь всякий народ есть. Лучше не называть фамилий… Нет, положительно отвыкла ты в Швейцарии от наших порядков.

Ольга Михайловна удивлённо подняла брови.

— Ведь публика входила по билетам, так чего же опасаться? Я полагаю, здесь все свои люди.

Ремнев нетерпеливо махнул рукой.

— Далеко не так. Тсс, молчи… сейчас будет говорить представитель эсеров.

— Ах, этот низенький, в студенческой тужурке?!

Красиво выстроенная речь оратора была встречена дружными аплодисментами большей части публики.

Меньшинство презрительно и негодующе зашикало.

Ремнев нахмурился.

— Эх, народ! Смешали ораторов, — досадливо пояснил он жене. — Наши не успели вовремя предупредить, вот и произошло недоразумение. За своего приняли, за эсдека.

— Значит, большинство присутствующих здесь тяготеют к вашему кружку?

— Ну, несомненно…

По мере того, как часовая стрелка приближалась к одиннадцати, температура в столовой поднималась как в буквальном, так и в переносном смысле.

Речи по содержанию принимали агитационный оттенок…

Стояла такая жара, что и ораторы, и слушатели обливались потом. В угловом окне открыли форточку. Волна холодного воздуха поплыла над разгорячёнными головами толпы.

Ольге Михайловне давно уже хотелось пить. Наконец, воспользовавшись тем, что на эстраде затянулся скучный принципиальный спор между представителями двух лагерей, она обратилась к мужу:

— Я страшно хочу пить. Проводи меня в буфет. Там, вероятно, можно будет достать лимонад.

Они с большим трудом выбрались из столовой. Ремневу порядочно пришлось поработать локтями. Чья-то бесцеремонная нога в большом сапоге оборвала Ольге Михайловне оборку платья.

В следующем зале было несколько попросторнее. Зато в буфете происходило настоящее вавилонское столпотворение.

Со всех сторон слышались требования пива, кваса и других прохладительных напитков. Лакеи положительно сбились с ног. Буфетчик, мокрый от пота, с усталым, растерянным лицом, не успевал рассчитываться и выдавать сдачу.

Заглянув в буфет, Ремнев обескураженно покачал головой.

— Ну, в этой сутолоке вряд ли мы добьёмся чего-нибудь. Здесь прямо дым коромыслом идёт!

Он поймал было за рукав пробегавшего мимо лакея, но тот только отмахнулся и промчался дальше, на ходу завинчивая штопор.

Ещё две попытки в этом же роде были также безуспешными.

Ольга Михайловна бессильно прислонилась к стене и обмахивала платком своё раскрасневшееся лицо.

— Ах, Господи! — раздражённо вырвалось у неё. — Какой ты странный, Алексей. Пойди к буфету и возьми сам. Посмотри, как другие делают.

Действительно, некоторые, наиболее нетерпеливые, распоряжались собственными силами: подходили к корзинам, брали бутылки и наскоро, стоя, утоляли жажду.

— Так ты подожди меня, Олли. Я сейчас вернусь.

Ремнев двинулся было к буфету, но на полдороге его окликнули.

— Алексей Петрович, куда это Вы стремитесь? Идите к нам!

Ремнев поднял голову.

Справа на подоконнике сидели две молодые барышни. Перед ними стоял юноша в пиджаке и косоворотке. В правой руке он держал бутылку, в левой — стакан и поочерёдно угощал барышень квасом.

— Идите к нам! — повторила младшая из девиц, худенькая шатенка с бледным продолговатым личиком, к которому очень шла причёска, сделанная по модному, в стиле эпохи Возрождения.

— Здравствуйте, господа! — поздоровался Ремнев, подходя к окну.

— Хотите квасу? — предложил юноша.

— Э, да у Вас есть запасная бутылка! — обрадовался Ремнев. — С вашего позволения я приглашу сюда свою жену. Она прямо умирает от жажды.

— Жену? Какую жену? — удивились барышни.

— Мою собственную. Впрочем, простите, я и забыл, что вы не знаете о приезде жены.

— Ах, так Ваша жена приехала! Вот неожиданная новость! Зовите её сюда, мы будем рады познакомиться с ней.

Ремнев вернулся у Ольге Михайловне.

— Сейчас я встретил знакомых, — торопливо начал он. — Барышни из той семьи, где я имею урок. Публика симпатичная… Они пьют квас. Просили привести тебя, чтобы познакомиться. Пойдём… Девицы без претензий. Славные люди!

— Пойдём, пожалуй…

— Вот, друзья мои! — весело заговорил Ремнев, — знакомьтесь! Моя жена. Нина Константиновна и Гликерия Константиновна Косоворотовы…

Обменялись приветствиями.

Юноша в косоворотке осторожно прикоснулся своей широкой рабочей ладонью к пальчикам Ольги Михайловны и неловко поклонился.

— Евсеев! — отрекомендовался он.

Младшая из Косоворотовых — Ниночка — приветливо обратилась к Ольге Михайловне, указывая на подоконник.

— Садитесь сюда, места хватит. Василий Иванович, раскупоривайте квас… Отчего Вы не были у нас, Алексей Петрович? — продолжала она, повёртываясь к Ремневу.

— Сегодня я был очень занят, Ниночка. Передайте моё извинение папаше. Завтра приду непременно в определённое время.

— А мы уже заботились, не захворали ли Вы… Какое сегодня оживление, как много народу; слышали, как говорил Лангрос? Ах, какой у него удивительный дар слова!

Юноша в косоворотке сердито насупился.

— У Вас, Нина Константиновна, не менее удивительная склонность всегда и всем восхищаться, — с горькой иронией заметил он.

Старшая Косоворотова, Гликерия Константиновна, бойкая брюнетка с крупными, несколько неправильными чертами лица, оборвала юношу.

— Молчите вы, Евсеев! Вечно вы придираетесь.

Тот смешался и хотел что-то возразить, но в этот момент из столовой донёсся такой оглушительный взрыв аплодисментов, что разговаривавшие замолчали.

— Господа, пойдёмте туда, — предложил Ремнев. — Сейчас будут читать резолюцию.

Прежде чем они успели дойти до дверей, часть толпы из столовой хлынула им навстречу.

…Жалко и неуверенно раздались звуки Марсельезы.

Песня мало-помалу крепла. Десятки голосов подхватывали мотив.

Нина Константиновна в порыве молодого искреннего чувства схватила сестру за руку и взволновано прошептала:

— Слышите, слышите… Поют!

Ремнев невольно улыбнулся.

— Как Вы ещё молоды, Ниночка! — вырвалось у него с грустным сожалением.

— Я никогда ещё не переживала такой большой радости, — повернула к нему девушка своё лицо, разгоревшееся румянцем оживления.

— Какая сила в звуках этой песни… У меня такое чувство, точно вырастают крылья и хочется лететь…

…Вокруг них шумела и волновалась толпа.

Над головами кружились белые листки, разбрасываемые невидимыми руками.

— Товарищи! Долой… — хрипло выкрикивал кто-то.

Раскаты песни заглушали его слова. Трудно было разобрать отдельные фразы в этом хаотическом гаме…

Мелькали красные, возбуждённые лица…

Десятки рук тянулись к белым листкам.

…Читали жадно, на ходу…

— Та-та-та! — с грозной торжественностью падали звуки.

Казалось, сотни молотков разбивают последние оковы.

* * * * * *

…Бледное утро заглянуло в окна клуба.

В столовой было безмолвно, тихо…

На грязном затоптанном полу валялись окурки, клочки прокламаций.

Мебель была беспорядочно сдвинута. Скатерти залиты и скомканы. Виднелись грязные тарелки, пустые бутылки.

Один листок случайно попал в блюдо с остатками соуса.

Выделялись начальные слова текста:

«Тысячи голодных рабочих…»

Глава ХI. Семья Косоворотовых

…Зимние сумерки.

…Время около пяти часов.

В доме Косоворотовых тихо, как и всегда в послеобеденные часы. Старик Косоворотов имел обыкновение после плотного обеда немного вздремнуть.

Младшие члены семьи в это время занимались приготовлением уроков. Гликерия Константиновна обыкновенно уходила в библиотеку или на каток. Ниночка оставалась одна…

Она любила эти часы тихих, серых сумерек, когда кругом в комнатах стоит тишина и никто не мешает ей отдаваться любимым мечтам.

Лампу зажигать ещё рано, да и читать не хочется.

Ещё прошлой зимой, когда она оканчивала восьмой класс гимназии, в это время нужно было развёртывать надоевшие учебники, браться за тетрадки, а теперь она — вольная птица.

Можно спать, сколько ей угодно, мечтать по целым часам, читать книги, взятые в библиотеке. Отец в этом отношении предоставлял ей полную свободу.

…Ниночка стояла около окна маленькой угловой комнаты, служившей спальней для неё и её сестры, и смотрела на улицу. Улица была глухая, с покосившимися серыми домишками, вся занесённая снегом.

На западе, над белыми крышами, медленно угасала зелёная полоска заката.

В синеватом полумраке вдоль улицы вспыхивали огоньки зажигаемых фонарей.

По тротуару мимо окон мелькали фигуры редких прохожих. Баба провезла на салазках бельё. Пробежал мальчуган, ученик из сапожной мастерской. Он зябко ёжился в старой кацавейке и прижимал к груди жестянку с керосином.

Ниночка смотрела на всё это безучастными глазами.

Глухая окраинная улица, на которой находился их дом, была знакома ей с детства. Все эти невзрачные домишки, выцветшие вывески, длинные заборы — давно надоели Ниночке.

…Раньше в часы одиночества, особенно в тихую вечернюю пору, она любила мечтать о ярко освещённых улицах столицы, о которых знала только по описаниям. Она представляла себе оживлённое движение, звонки трамваев, толпы людей с озабоченными, деловыми лицами, стремящихся по панели.

…Грезила о столичных театрах, о мраморных колоннах зал, залитых огнём. На за последнее время мечты Ниночки приняли другое направление.

После банкета в железнодорожном клубе хотелось думать совсем об ином. В ушах ещё звучали зажигающие звуки Марсельезы. Хотелось думать, что её будущая жизнь сложится совсем иначе, не будет похожей на жизнь её старших подруг, вышедших замуж и всецело погрузившихся в будничные интересы мещанского существования.

…Грезилось что-то большое и красивое, далёкое от этой занесённой снегом улицы, от этого уютного особняка, от этой комнатки, в которой всё отзывается ещё впечатлениями детства.

…Совсем стемнело.

Ниночка отошла от окна и зажгла лампу. Мягкий розовый полусвет озарил спальню сестёр.

Обстановка в спальне была самая скромная. Низенькие кровати под белыми пикейными одеялами, открытки и фотографическое карточки на стенах, этажерка с книгами, большой рабочий стол, покрытый чёрной клеёнкой — вот и всё.

Ниночка мельком взглянула на часы, стоявшие на этажерке, в деревянном резном футляре.

— Половина шестого… Скоро папочка проснётся. Нужно будет сказать, чтобы поставили самовар.

Она лёгкой девической походкой прошла через тёмный зал, вышла в коридор и отворила дверь, ведущую в кухню.

Там было темно.

Кухарка тоже сумерничала и не зажигала огня.

— Матрёнушка, пора самовар ставить: скоро шесть.

— Знаю, барышня, знаю…

— Папа сейчас проснётся.

…Ниночка заглянула мимоходом в классную.

Так называлась комната, где жили её младшие братья гимназисты.

— Я не помешаю Вам, Алексей Петрович — я на одну минутку.

Мальчики оставили учебники и посмотрели на сестру.

— Ты, Нинка, разве не пошла на каток? — спросил один из них.

— Нет… Вы скоро кончите? Сейчас подадут самовар.

— Сейчас кончим, — ответил за своих учеников Алексей Петрович.

— Вы останетесь с нами чай пить? — обратилась к нему девушка.

— Спасибо, Ниночка. Сегодня у меня много дела. Нужно идти домой.

— Жаль. Я хотела поговорить с Вами, спросить Вас. Там у Богданова есть одно место, которое мне не совсем понятно… О прибавочной стоимости.

— Завтра я постараюсь разъяснить вам, а сегодня, ей Богу, некогда.

Ниночка протянула ему руку.

— Ну, что же делать. До свидания. Кланяйтесь от меня Ольге Михайловне.

…В прихожей Ниночка наткнулась на сестру, только что возвратившуюся с катка.

— Что это у нас так темно? Отчего не зажжёте лампы? — спросила Гликерия Константиновна.

— Папа ещё спит… Подожди, я сейчас принесу спички.

— Ничего, я уже разделась. Чай готов?

— Сейчас подадут самовар.

Гликерия Константиновна прошла в спальню. Щёки её еще розовели от вечернего холода. Глаза блестели весело и возбуждённо.

— А почему не зашёл Евсеев? — спросила Ниночка.

Гликерия Константиновна энергично тряхнула головой и откинула непослушную прядь волос, постоянно выбивавшуюся у ней из причёски.

— Я его приглашала… Отказался наотрез. Нем, как рыба, мрачен и загадочен, как заговорщик. Всю дорогу шли молча… Напрасно ты не пошла со мною на каток. Освежилась бы, подышала свежим воздухом. Тебе необходимо нужен моцион. Вон ты какая у меня худенькая, да бледная!

Гликерия Константиновна шаловливым жестом смяла сестре причёску, бойко повернулась и побежала в столовую.

Самовар давно уже кипел на столе, гимназисты успели выпить по два стакана чаю, когда старик Косоворотов присоединился к молодёжи.

Константину Ильичу было лет под пятьдесят, но это был ещё крепкий, хорошо сохранившийся мужчина. И если бы не густая седина в бороде и волосах, и не морщины около глаз, ему нельзя было дать больше сорока лет.

Спросонок он выглядел хмурым и недовольным. Молча подсел к столу, взял стакан, налитый Гликерией Константиновной, и шумно завертел ложечкой, размешивая сахар.

Гимназисты при его появлении присмирели.

Выпив первый стакан и закурив папиросу, Косоворотов обратился к сыновьям:

— Не вызывали сегодня?

— По алгебре спрашивали.

— Сколько же ты получил?

Мальчик смущённо переглянулся с братом.

— Не знаю… Тройку, кажется.

Косоворотов нахмурился и многозначительно побарабанил пальцами по столу.

— Гм! не знаешь… Смотри, брат, если ты и за эту четверть плохие отметки принесёшь, надейся на себя. Я до тебя доберусь. Репетитора вам нанял. Чего ещё лучше? Учись, знай, не ленись!

— Мы, папаша, стараемся, — с лёгким оттенком подобострастия поспешил отозваться один из гимназистов.

— То-то стараемся! Что-то не видно вашего старания… Вот ежели бы вам пришлось так учиться, как мне, между делом, урывками, на медные деньги, посмотрел бы я, что бы вы тогда запели!

Видя, что отец не в духе, Гликерия Константиновна попробовала отвлечь его внимание в сторону.

— Ты ещё не знаешь, папаша, к нашему Алексею Петровичу жена приехала. Совсем ещё молодая и очень красивая женщина.

— Жена? Чай, поди, вокруг ракитова кустика венчаны. Знаем мы этих жён. Ох, Господи, прости наши прегрешения!

— Нет, это законная жена. Они познакомились уже давно. Ребёнок есть, мальчик лет восьми.

…После небольшой паузы Косоворотов обратился к старшей дочери:

— Ну вот, как не скажешь про Ремнева. Несамостоятельный человек, без царя в голове. Виски у парня седые, а смётки ни на грош. Ведь ему по его годам давно уж пора университет сдать. Служить, да чины получать. А что он теперь? Так — балаболка! Нестоющий человек! Семьёй тоже обзавёлся. А как семью кормить, об этом, поди, не подумал.

— Ведь ты же знаешь, папа, что Алексей Петрович лишён возможности окончить университет, — тихо заметила Ниночка, на минуту отрываясь от книги, которую она принесла с собой в столовую.

— А кто в этом виноват? Кто виноват, скажи? — раздражённо подхватил Константин Ильич. — Глупая его башка виновата, вот кто! Учился бы себе, так нет — в политику ударился. Отечество спасать вздумал! Нахватался верхушек и возомнил о себе. Без меня-де дело не обойдётся. Тьфу! говорить не хочется… Каждый человек должен свою дорогу в жизни знать. Должен свою линию преследовать. А эти мозгляки, что по чужой дудке пляшут, разве они на что путное годятся? Не люди — труха!

Гликерия Константиновна не вытерпела.

— Удивляюсь я вам, папаша: если вы так смотрите на Алексея Петровича, то зачем же взяли его репетитором? Где тут логика? Зачем вы ввели в свой дом человека, которого не уважаете?

Косоворотов полусердито погрозил ей пальцем.

— Ну-ну, ты, соловей-разбойник, какими словами с отцом говоришь?

Глава ХII. Блудный сын

Старика неприятно задели слова дочери. Принимая Ремнева репетитором к сыновьям, Косоворотов руководился двумя соображениями: прежде всего тем, что Ремнев попросил за свой труд самое скромное вознаграждение и, кроме того, Константин Ильич в глубине души был уверен, что увлечения молодости давно забыты Ремневым и, следовательно, с этой стороны опасаться его дурного влияния на детей — нечего.

Обличая современную молодёжь, Косоворотов не имел собственно в виду Ремнева и ухватился за его прошлое только как за первый попавшийся пример.

…Чтобы переменить разговор, Косоворотов протянул стакан и спокойно произнёс:

— Ну-ка плесни мне ещё… Ты, Нинок, что это читаешь? Уткнула нос в книжку и про чай забыла.

— Это, папочка, основные начала политической экономии. Алексей Петрович рекомендовал мне прочесть.

Косоворотов усмехнулся.

— Ну и книжища. Натощак не выговоришь. Читай, дочка, читай… Твой отец политических экономиев не учил, а, слава Богу, не хуже других в люди вышел… Да ты не куксись. Не обидел тебя отец-то. На мокром месте, должно быть, у тебя глаза. Уж и сказать ничего нельзя! Вижу, всем я вам поперёк горла стою. Пришипились все, точно не отец с вами говорит. Ну, детки!

Косоворотов рассердился. С шумом отодвинул кресло и вышел из-за стола.

— Пришли мне чай в кабинет, — крикнул он Гликерии Константиновне, хлопая дверью.

Такие сцены в семье Косоворотовых разыгрывались часто, чуть ли не ежедневно.

Молодёжь уже привыкла к этим вспышкам отца и мало обращала на них внимание.

По-своему, Косоворотов любил детей, особенно Ниночку.

Консерватор до мозга костей, выросший в тяжёлой атмосфере провинциального купечества, старик Косоворотов считал своим прямым долгом всегда и везде бороться с новыми взглядами.

Такое враждебное и недоверчивое отношение к новым людям и новым взглядам на жизнь, естественно, создавало семейный антагонизм. Хотя за последнее время, когда дочери кончили гимназию и в доме стали появляться знакомые студенты, молодёжь, старик Косоворотов начал понемногу сдаваться.

Между ним и дочерьми установилось взаимное молчаливое соглашение. Когда в доме бывали гости из числа дочерних знакомых, старик Косоворотов обыкновенно запирался в своём кабинете и не мешал молодёжи.

В свою очередь, барышни не противоречили отцу, когда он в тесном семейном кругу принимался громить по тому или иному поводу современную интеллигенцию и её задачи.

Так, например, в день банкета Гликерии Константиновне, как наиболее энергичной из сестёр, пришлось выдержать целую бурю и, тем не менее, она всё-таки поставила на своём: добилась разрешения отца посетить банкет.

…Когда захлопнулась дверь за стариком Косоворотовым, девушки переглянулись.

— Папочка что-то сегодня не в духе, — заметила вполголоса Нина.

Гликерия Константиновна пожала плечами.

— Обыкновенная история. Вероятно, какие-нибудь неприятности по торговле. Вот и дуется с самого утра.

Гликерия Константиновна была права.

Косоворотов действительно получил неприятное известие — сообщение из столицы о внезапном понижении цен на русское сырьё, вывозимое заграницу.

Ему, как члену-распорядителю крупной торговой фирмы, занимавшейся в больших размерах экспортом, сообщение это было, разумеется, неприятно.

Вернувшись в свой кабинет, Косоворотов присел к рабочему столу и принялся за разборку корреспонденции, часть которой оставалась ещё нерассмотренной за дневными хлопотами.

Внимательно прочитав биржевый бюллетень и сделав отметки на полях двух-трёх писем, Константин Ильич добрался до серого дешёвого конверта, адресованного по городской почте.

Адрес был написан дрожащим, ломаным почерком, узнав который старик Косоворотов недовольно и даже испуганно нахмурился.

— Никак Антошкин почерк? Когда это он в наших палестинах объявился? Городское письмо-то… Так и есть… Вот не было ещё печали!

Косоворотов прочёл следующее:

«Отец! Я лежу на постоялом дворе больной и без копейки денег. Платить за квартиру нечем. Нет даже пятака за ночлежный дом. Приехал, чтобы умереть в родном городе. Совсем дела мои швах. Одна надежда на тебя! Пишу, потому что не знаю, как ты отнесёшься к моему личному посещению. К тому же, совсем плох. Еле ногами двигаю. Не будь жесток до конца. Сжалься над своим заблудшим, но глубоко несчастным сыном Антоном Косоворотовым».

Далее был указан адрес постоялого двора где-то в отдалённом предместье города.

Письмо это было полной неожиданностью для Косоворотова.

За последние восемь лет он получил от старшего сына всего два-три письма. Даже не знал хорошенько, жив ли ещё он, всё ли ещё мыкает по белому свету свою бесталанную актёрскую жизнь, или уже спился с кругу и помер.

Константин Ильич давно уже похоронил в сердце своём своего безумного сына. Никто из домашних не смел заикаться при нём ни одним словом об отсутствующем Антоне Константиновиче.

— Вывалился, как снег на голову, вывалился! — с горечью и смутным оттенком отцовской жалости думал Косоворотов, машинально перебирая деловые бумаги. — «На одного тебя надежда осталась», вспомнилась ему фраза сына… — Поздненько, Антон Константинович, за ум взяться изволили! Поздненько… Восемь лет по кабакам, да по балаганам шатался. Восемь лет моё честное купецкое имя срамил. А теперь на-ка — умирать приехал! Эх, чует моё сердце, неправильное это письмо.

Косоворотов постучал ладонью по полуизорванному конверту.

— Настоящего сыновнего почтения не видно. Гордыня, да актёрское беспутство сквозит. Гм… сам-то прийти побоялся. Труслив, как заяц. Да… Пишет, еле ногами двигаю. Чай, с перепоя? А то может и впрямь развинтился. И раньше-то парень немогутный был, а теперь-то оно и вовсе того… укатали сивку крутые горки. Гм, посмотрим! Посмотрим! Завтра всё это разузнать надо, как и что. Ежели и впрямь разнедужился парень… Ну, тогда видно будет…

Долго сидел, задумавшись, около стола Константин Ильич. Всё ниже и ниже опускалась его седая голова.

Из отдалённых уголков памяти вставали картины прошлого. Вспоминался первенец — сын — малолетним карапузиком, в красной канаусовой рубашечке с полуголыми ножками.

Бессонные ночи вспоминались, когда Антоша лежал в дифтерите.

…Подрос — в реальное отдал. Из последнего тянулся. Трудно в то время копейка давалась. Хорошо учился парень. Душа радовалась. Да не судил Бог!

Что-то горячее задрожало в ресницах старика Косоворотова.

Всё прахом пошло!.. Точно белены парень объелся. От дела отбился. Из дому бежал. Слышно, шибко запивать стал. Заместо честного труда в актёрство ударился. Это-то его и погубило. Эх, дети, дети!

Косоворотов горестно махнул рукой…

Глава ХIII. Сердце заговорило

…Утро было ясное, морозное. Косоворотов по обыкновению проснулся очень рано: ещё не было и семи часов.

Вспомнил про сына и поморщился…

Вместе с ночными тенями исчезли и воспоминания, смягчившие вчера его сердце…

Оделся и вышел в столовую хмурый. Долго сидел за стаканом чая, раздумывая, как ему поступить. Даже на газетные телеграммы не обратил внимания.

Гимназисты торопливо глотали чай, с опаской поглядывая на отца. Барыни ещё спали.

За столом хозяйничала экономка — дальняя родственница Косоворотовых. Видя, что Константин Ильич собрался уходить, она обратилась к нему с обычным вопросом:

— Чего сегодня к обеду готовить? Я думаю, суп с клёцками на первое, а на второе…

Косоворотов бросил небрежно:

— Чего хочешь… Да вот что: скажи Ивану, пусть он протопит хорошенько флигель. Пусть бабы вымоют там, да приберут.

— Хорошо, батюшка Константин Ильич, всё будет исполнено.

Помолчав немного, экономка робко спросила:

— Аль гостей каких поджидаете?

Косоворотов сумрачно посмотрел на неё.

— Помалкивай… Знай своё дело.

…Он подвёз сыновей до гимназии. Оттуда велел кучеру ехать в контору.

Контора помещалась в старом двухэтажном доме, недалеко от пристани. Летом во время навигации здесь с раннего утра и до поздней ночи наблюдалась шумная оживлённая деятельность. Громыхали телеги ломовиков. Около складочных амбаров толпились рабочие. Суетились и кричали приказчики.

А теперь всё было покрыто мёртвой пеленой снега. Казалось, и амбары, и широкий двор отдыхают, спят после летней трудовой горячки.

…Контора была расположена в верхнем этаже. Туда вела лестница с грязными каменными ступенями.

В первой комнате, разделённой на две части деревянной решёткой, щелкали на счётах и скрипели перьями несколько человек служащих.

При появлении Косоворотова все они встали и вежливо раскланялись. Порядки в конторе велись строгие. Константин Ильич шутить не любил.

Сам прошедший суровую школу амбарной и конторской выучки, он и от подчинённых своих требовал полного внимания и почтительности.

Рабочий день конторщиков колебался между 8–9 часами. Не больше чем в других фирмах, но работа была усидчивая. Жалованье платили хорошее, так что служащие дорожили местом.

— Что, Иван Семёнович пришёл? — осведомился Косоворотов про старшего приказчика, который в то же время исполнял и обязанности кассира.

— Пришли-с. У себя.

Косоворотов заглянул в маленькую угловую комнату, которая служила кабинетом кассира.

Невзрачный низенький человек, с сухим жёлтым испитым лицом, с жиденькими волосами, причесанными прямым пробором, одетый в старый, сильно поношенный сюртук и грязную манишку со следами нюхательного табака, торопливо поднялся из-за конторки.

— Здравствуй, Иван Семёнович, — протянул ему руку Косоворотов. — Вот, братец, какое у меня до тебя дело есть…

— Что прикажете, Константин Ильич?

Косоворотов вздохнул, не спеша закурил папиросу и кивнул головой на дверь.

— Припри-ка поплотнее.

Иван Семёнович поспешил исполнить это приказание. Его маленькие подслеповатые глаза вопросительно уставились на принципала.

— Вот какая оказия, братец мой, — с деланным равнодушием начал Косоворотов. — Известился я, что вернулся в наши палестины мой старший сынок…

— Антон Константинович, приехали?

Косоворотов поморщился.

— Да, вывалился. Шлялся, шлялся, а теперь к родному углу потянуло. Пишет мне, что вот так-де, в большой нужде и при всём том болен.

Иван Семёнович соболезнующе покачал головой.

— Болен? Вон она, какая история! Да где же они остановились?

Косоворотов досадливым жестом потушил папиросу.

— А ты слушай, да не перебивай. Притулился он на постоялом. Вот тут адрес его прописан. На-ка вот возьми. Съезди ты сейчас к нему и разузнай, как и что. Ежели и впрямь болен, так передай ему от имени моего, что вечером его перевезут ко мне домой. Как ни как, а ведь своё дитяще родное, не чужой человек… Ну, а ежели поймёшь ты из разговоров, что письмо это жалостливое он с умысла написал и что намерен он здесь пьянствовать да карамболи выкидывать, тогда иное дело. Скажи ему моим словом, пусть убирается из города на все четыре стороны. Дай ему четвертной билет и на вокзал отвези. Пригляди за ним, чтобы в городе не застрял с деньгами-то. Коли ломаться начнёт, так полицией пригрози… Я его, голоштанника, прохвоста, в бараний рог сожму! Найду, небось, на него управу. Смеяться над собой не позволю… Понял ли?

— Как не понять. Оборудую всё в лучшем виде.

— Ну, так поезжай с Богом, похлопочи… Только ты вот что, Иван Семёнович…

Косоворотов смущённо запнулся.

— Ты, брат, уж про это никому ни гу-гу…

— Обижаете, Константин Ильич! Слава Богу, служу в Вашей фирме семнадцатый год. Хозяйский интерес пуще всего берегу.

— Ну, ну, ладно… Поезжай себе.

…Около обеда только вернулся парламентёр.

— А морозец сегодня на улице. Так за нос и щиплет!

— Ну, рассказывай, что и как, — нетерпеливо перебил Косоворотов.

Иван Семёнович уселся с самодовольным видом человека, выполнившего данное ему поручение, прочистил нос доброй понюшкой табаку и начал.

— Да что-с! Всё устроил в аккурат… Постоялый дворишка мизерный. Прямо сказать, трущобное место. Грязь, духота, мужичьё!

— Да, ты, к делу, к делу.

— Лежит наш Антон Константинович в каморке. Обличьем краше в гроб кладут. Одёжа на нём, простите-с, самая бедная. Спервоначалу не признал меня. Шутка ли, восемь годочков, как из нашего города отбыть изволили.

— Да ты мне про дело обсказывай: какие его разговоры?

— Точно, разговор был большой-с. Бесперечь кашляет. В грудь ему, стало быть, вдарило… С виду скучный, болезнь-то его шибко согнула. Однако ж всё расспросил. И про Вас, и про сестриц допытывал. Закинул я этаким ловким манером, нащёт рюмочки, то исть — смехнулся жалостно. Мне, говорит, впору с голоду помирать, где уж пить. Обсказал промежду прочим, что долго-де вас беспокоить не будет. Мне, говорит, только-то весны перебиться, а там, говорит, я опять на ноги встану. На прощанье-то и спрашивает: «А что, отец-то, не больно сердится?» Ну, я, натуральное дело, успокоил.

Косоворотов в волнении прошёлся по комнате.

— Ну, спасибо, спасибо, Иван Семёныч. Вот я ещё что тебя попрошу. Под вечер заезжай ты на постоялый, расплатись там за него и вези прямо ко мне… Только вот что, одежды-то у него верно тёплой нет.

— Да Вы не извольте беспокоиться, Константин Ильич. У меня лишняя шуба найдётся, довезём.

— Ну, ладно, коли так. Сегодня я пораньше из конторы уйду; да как бы не забыть, завтра ведь Ворошиловским векселям срок. Так ты, того… заверни к нотариусу.

— Помилуйте-с?! Разве я пропущу.

…Косоворотов вернулся домой ранее обыкновенного. За обедом был сдержанно молчалив. Односложно отвечал на вопросы дочерей.

Только после обеда, когда гимназисты ушли в классную, он сообщил барышням о скором приезде брата.

— Антоша приедет, вот радость-то! — всплеснула руками Ниночка.

На щеках Гликерии Константиновны тоже вспыхнул румянец оживления, но она сдержалась и вопросительно посмотрела на отца, ожидая разъяснения.

— Больной он приехал… На постоялом остановился. Вечером перевезут сюда… Во флигеле жить будет… Вы же смотрите, не болтайте языком. Нечего по городу звонить. Не велика радость, что пьянчужка-сын вернулся… Эх, убавил он мне веку! Ну, да ладно, поживём — увидим. Может, теперь и за ум возьмётся…

Глава ХIV. На конспиративной квартире

…Жизнь в городе шла повышенным темпом. Обычные обывательские интересы, мелкие будничные грошовые расчёты отодвигались на второй план.

Повсюду в городе, от гостиных бомонда до серых мещанских домишек окраины, интересовались известиями с театра войны. Местные газеты зарабатывали хорошие деньги, выпуская телеграммы отдельными бюллетенями.

Патриотический энтузиазм, охвативший население при первых раскатах грозы, давно улёгся. Сменился глубоким недоверием и глухим скрытым недовольством. Доморощенные стратеги подвергали горячей критике действия полководцев на Дальнем Востоке.

…Разыгрывались тяжёлые сцены спешной мобилизации.

Люди многосемейные, обсидевшиеся на привычных местах, перестали быть уверенными в завтрашнем дне. Наблюдалась общая растерянность, точно у всех уплывала из-под ног почва.

Наряду с этим в городе происходили широкие открытые кутежи чинов интендантского ведомства, заезжих ремонтёров и просто офицерства, так или иначе застрявшего в городе.

В лучших ресторанах шёл дым коромыслом. Вино лилось рекою. Пропивались свои, а нередко и казённые деньги. На фоне мрачного, безудержного разгула разыгралось несколько грандиозных скандалов.

В некоторых случаях дело не обошлось без кровопролития. Всё это давало общественному настроению особый тон. Атмосфера сгущалась.

Легкомысленная бравада одних, заглушённое негодование других, пассивное недоумение и растерянность третьих, — совершенно изменили физиономию городской жизни.

…Поздней ночью, когда на глухих окраинных улицах бушевали запасные, пропивая перед выступлением в поход свои последние гроши, или в серые пасмурные дни, когда по улицам, неловко и вяло шаркая ногами, двигались толпы бородатых мужиков, одетых в солдатские шинели, — создавалось впечатление чего-то тревожного и мучительно гнетущего.

Многие общественные здания города были приспособлены под лазареты для раненых, эвакуируемых с Востока.

…В половине января, после получения телеграмм о петербургских событиях, общество резко разделилось на два лагеря.

Отовсюду неслись вести о революционных выступлениях рабочих. В воздухе чувствовалось приближение грозы.

Местная группа эсдеков в это тревожное время напрягала все свои силы.

Среди главарей явилась мысль о своевременности открытого выступления.

Решили использовать момент.

В принципе было принято устроить демонстрацию.

Разделились только мнения относительно того, должна ли она быть мирной или же вооружённой.

Наконец, большинство высказалось за последнее.

Комитету оставалось обдумать детали и распределить роли. С этой целью на конспиративной квартире эсдеков собралось маленькое совещание.

Военный совет, как шутливо выразился Лорд.

Он пришёл первым. Как всегда элегантно одетый, в высоких английских воротничках, с лёгким запахом тонких духов, Лорд производил впечатление человека, явившегося на светский журфикс, и ничуть не походил на заговорщика. В его высокой, атлетически сложенной фигуре сказывалась недюжинная сила. Чувствовались стальные мускулы, доведённые до высшей степени развития долгой тренировкой.

…Хозяин квартиры, дядя Коля, как называли его товарищи, исполнявший обязанности секретаря комитета, сухощавый шатен с маленькою бородкой, одетый в рабочую блузу и сапоги, нервно расхаживал по комнате, попыхивая папироской.

Лорд сидел около стола, задумчиво насвистывая какой-то вальс. На столе горела дешёвенькая лампа под бумажным абажуром. Окна комнаты, выходящие на двор, были плотно завешены тёмными шторами.

В квартире было тихо. Жена дяди Коли хозяйничала на кухне, приготовляя чай. Прислуги они не держали.

— Скоро семь, — заметил Лорд, — если Ремнев опоздает, я оборву ему уши… Всё ли у нас готово?

Дядя Коля остановился и привычным жестом поправил пенсне.

— Подсчёт сорганизованной публики сделан. Список оружия также. Чего же больше?

— А этот гастролёр? — лениво усмехнулся Лорд.

Речь шла об одном нелегальном, незадолго до этого прибывшем в город. Комитет готовил ему роль руководителя будущей демонстрации.

В этом духе между комитетом и гастролёром были уже начаты переговоры.

— Он придёт, — уверенно заявил дядя Коля. — Очень полезный человек… Интересно с ним поговорить: это горячий сторонник пропаганды действием. Анархист до мозга костей. Очень, очень полезный человек.

— Для того представления, которое мы готовим, он будет как раз пригоден…

— А вот и Ремнев.

Из кухни донёсся звонок. Дядя Коля вышел навстречу.

— Надеюсь, я не опоздал? — спросил Ремнев, разматывая башлык.

— Немного. Ну, да это не беда. Судя по выражению Вашего лица, Вы принесли хорошие вести?

— Вы угадали, добрейший дядя Коля! Результаты моей трёхдневной беготни по городу самые положительные… Публика настроена превосходно.

— Проходите же в комнату. Там отдадите официальный, так сказать, отчёт.

Алексей Петрович обменялся с Лордом рукопожатием и присел к столу.

— Ну, выкладывайте, что вы нам принесли, — фамильярно похлопал его по плечу Лорд.

Ремнев порылся в карманах своей потёртой тужурки, нашёл записную книжку и вынул из неё несколько вчетверо сложенных листков.

Хозяин квартиры сосредоточено нахмурился, поправил пенсне и наклонился над столом в позе внимательного ожидания.

— Прежде всего, господа, результаты анкеты, — начал Ремнев. — По отзывам наших, можно надеяться, что в день демонстрации удастся провести забастовку в следующих мастерских и заводах…

Ремнев перечислил места.

— Всё это прекрасно, — серьёзно произнёс Лорд. — Можно ли, однако, рассчитывать, что хотя [бы] часть этих рабочих примкнёт к ядру демонстрации?

Ремнев сделал неуверенный жест рукой, избегая прямого ответа.

— Постойте, товарищи, — вмешался дядя Коля. — Мне кажется, что этот вопрос второстепенный. Ведь уже решено, что мы должны опираться не на кучку распропагандированных рабочих, а, главным образом, на студенчество. Теперь уже отступать поздно. Докладывайте дальше, товарищ.

— Среди железнодорожников вряд ли мы встретим сторонников открытого выступления, так что об них, пожалуй, и толковать нечего… Перевязочные пункты устроим в трёх местах сверх намеченных ранее. Места вполне безопасные; вот адреса.

Дядя Коля записал.

— Итак, значит, через два дня! — широко потянулся всем своим мускулистым, здоровым телом Лорд. — Теперь ещё поговорить с нашим «главнокомандующим» и все приготовления будут закончены.

…На пороге показалась молодая, скромно одетая женщина — жена дяди Коли.

— Я не помешала вам, господа? Вы сейчас будете пить чай?

— Хорошо, принеси самовар, мы здесь сами распорядимся.

— Сделаем маленький перерыв; к этому времени подойдёт товарищ Фриц.

Ремнев вопросительно посмотрел на собеседников.

— Кто это?

— Вы спрашиваете про Фрица? Это приезжий товарищ. Его рекомендуют из Москвы, — пояснил дядя Коля.

— Завтра ты, Алексей, забеги в типографию: поторопи их там с листками.

— Хорошо…

Выпили по два стакана чая.

Лорд нетерпеливо посматривал на часы…

— Звонит кто-то, — заглянула в комнату молодая женщина.

Собеседники переглянулись.

Дядя Коля успокаивающе кивнул головой.

— Это он! Подождите, товарищи, я сейчас вернусь.

…Минут через пять он ввёл в комнату человека, одетого в полукороткое пальто из толстого верблюжьего сукна, сапоги и чёрную папаху.

— Товарищ Фриц, — отрекомендовал его хозяин.

Вновь прибывший молча поздоровался с присутствующими, разделся и сел.

Это был человек выше среднего роста, с гибкой подвижной фигурой. Каждое его движение, каждый жест, казалось, были строго рассчитаны, дышали уверенностью и силой.

Лицо же не представляло из себя ничего особенного: лоб был даже низок и не отличался интеллигентностью. Тонкие прямые губы, жиденькие рыжеватые усики. Взгляд спокойный и самоуверенный. По временам в уголках рта дрожит лёгкая ироническая усмешка.

Глава ХV. Товарищ Фриц

— Хотите чаю? — предложил дядя Коля.

— Пожалуй, — отозвался гость. Голос у него был низкий, грудной, заметно простуженный.

Лорд отодвинулся немного, чтобы дать ему место около стола.

— Вы быстро сориентировались в незнакомом городе?

Фриц чуть заметно улыбнулся уголками рта.

— Мне ещё днём указали Вашу квартиру.

— Скажите, как Вы пробрались с вокзала: там теперь куча сыщиков. Недавно один из наших поехал на ближайшую деповскую станцию, повёз литературу и провалился.

Фриц пощипал усики и небрежно начал:

— Я приехал ночью с товаро-пассажирским. Багажа у меня почти никакого — один саквояж. Пошёл в город пешком… Здесь в слободке живёт одна старуха, мать моего товарища. Там я и обосновался. Привёз ей письмо от сына. Шпиков я не боюсь.

У него была манера говорить кратко, отрывисто, как бы мимоходом бросая слова.

В том, что он говорил, не чувствовалось ни тени рисовки. Выпив чаю, он набил маленькую трубочку и закурил. Обвёл присутствующих внимательным взглядом серых холодных глаз и, остановившись почему-то на Лорде, спросил, обращаясь прямо к нему:

— Демонстрация решена?

— Да.

— Вооружённая?

— Насколько это позволят наши скромные средства.

Фриц молча наклонил голову, как бы давая понять, что он не намерен вдаваться в оценку этих средств.

— Меня просили руководить демонстрантами.

— Мы ждём от вас этой услуги, товарищ.

— Хорошо… Теперь скажите мне, как обстоят ваши дела. Сколько вы наберёте парней в охрану, и что вы вообще хотите сделать? Пройтись по городу, столкнуться с полицией и затем разойтись, не так ли?

— Ну, разумеется, не баррикады же строить? — с лёгким раздражением отозвался Лорд.

— Совершенно с вами согласен, — продолжал Фриц, попыхивая трубочкой, — о баррикадах не может быть и речи. Вам важно дать вооружённый отпор сорганизованной полицейской силе. Есть ли у вас оружие?

Дядя Коля заглянул в свою записную книжку и ответил:

— Мы имеем в своём распоряжении восемнадцать револьверов, из них три браунинга.

Фриц невозмутимо молчал.

— Кроме того, — продолжал секретарь, — публика будет вооружена кастетами, свинчатками, у некоторых есть финские ножи.

— Восемнадцать револьверов, — медленно протянул Фриц, — мало, но делать нечего. Вероятно, добрая половина из них — грошовые бульдоги — хлопушки для мух. Скажите, в городе есть казаки? — круто повернулся он к Лорду.

— Здесь стоит сотня.

— Скверно. Они разнесут нас в один момент.

— Комитет рассчитывает на неожиданность выступления, — сухо возразил Лорд. — Ведь мы не намерены дефилировать по улицам целый день.

— Разумеется, — подхватил дядя Коля, поправляя пенсне.

Фриц выколотил трубку.

— Напрасные надежды, господа.

— Что вы хотите этим сказать?

— То, что нас могут разбить в самом начале…

Лорд не выдержал:

— Вы так пессимистически смотрите на положение вещей, что становится непонятно, зачем же Вы лично готовы присоединиться к нам.

Товарищ Фриц покачал головой.

— Я не беспокоюсь за себя. Лично мне не страшны казаки… Я имею в виду женщин и подростков. Однако мы уклонились в сторону. Если бы дали мне хоть десять человек, вооружённых браунингами, смелых, решительных ребят, я бы поручился вам за удачный исход.

— Люди, записавшиеся в охрану, во всяком случае, не трусы, — веско заметил Лорд.

— Когда предполагается демонстрация?

— Через два дня.

— Вы дадите мне возможность переговорить с людьми?

— Вы это можете сделать ночью, накануне выступления.

— Прекрасно. Теперь покажите мне план улиц, по которым мы должны пройти.

Фриц долго рассматривал карандашный набросок, слушая объяснения Лорда.

— Благодарю Вас. Теперь мне всё ясно… Самый удобный путь для отступления — река. Мы дойдём до места. Здесь демонстранты должны разделиться на отдельные группы и скрыться в соседних улицах.

— Часть проберётся по льду в заречную слободку… Так. Теперь перейдём к мелким деталям. Нельзя ли будет достать фунта два-три медвежьего жира?

Комитетчики удивлённо переглянулись.

— Зачем оно вам?

— Сейчас я вам объясню. Опыт Запада дал нам много приёмов уличной борьбы. С целью противодействовать атаке конницы рекомендуют баррикадировать улицу телефонными столбами, бросать битые бутылки, доски, утыканные гвоздями, и много тому подобное… Сало же менее хлопотливое и, пожалуй, в некоторых случаях более действительное средство. В особенности, если ветер дует навстречу коннице. Стоит намазать сырым медвежьим салом шапки тех, кто будет стоять в первом ряду, и лошади казаков заартачутся — сломают строй.

— Теперь мы понимаем: лошади будут бояться запаха сала — будут чувствовать близость зверя. Пробовали вы когда-нибудь это средство на деле?

— Случалось, — уклончиво ответил Фриц.

— К сожалению, сырого сала мы не достанем.

— Ну, тогда и толковать нечего… Не забудьте предупредить свою публику, чтобы, по возможности, одевались поплотнее. Рекомендуйте завязывать головы башлыками.

— Нагайки в виду имеете? — улыбнулся Лорд.

— Без этого дело не обойдётся, — пожал плечами Фриц.

Ремнев сочувственно кивнул головой. В глубине души он сознавал бесплодность предполагаемого выступления. Считал его преждевременным. Но как человек партийной дисциплины, он подчинялся большинству и не высказывал своих сомнений.

— Я ухожу, господа, — поднялся Фриц, застёгивая пальто.

Комитетчики не возражали.

— Может быть, вас проводить, товарищ, — предложил Лорд.

— Зачем? Дорогу я знаю.

— Теперь на улицах неспокойно: шляются пьяные солдаты. Наконец, нужно остерегаться сыщиков.

Фриц выразительно хлопнул рукой по правому карману.

— У меня есть оружие. Прощайте.

…После его ухода товарищи распределили роли на завтрашний день и, в свою очередь, простились с дядей Колей.

…Лорд и Ремнев пошли вместе.

…Снег скрипел под ногами.

На небе отражалось бледное зарево электрических фонарей, горящих в центре города…

Товарищи ускоряли шаги.

Было холодно и хотелось спать…

Глава XVI. Накануне демонстрации

К вечеру, накануне того дня, в который предполагалась демонстрация, улицы города точно вымерли. Обыватели пугливо жались в своих квартирах. Опасались неожиданных обысков, арестов, чуть ли не погромов.

По городу циркулировали самые нелепые слухи. Серые мещанские низы глухо волновались.

На уличных перекрёстках, на толкучке, в грязных полутёмных пивных передавались из уст в уста сенсационные подробности о завтрашнем выступлении.

Фантазия народных масс бывает неистощима в тех случаях, когда дело касается событий, выходящих из рамок обыденной действительности.

Стоустая молва гуляла по городу.

Трудно было сказать, каким образом случилось, что слухи о демонстрации распространились с такой быстротой. Но факт был налицо. Везде говорили о предположенном выступлении.

Жители заречной слободы с лёгкой руки какого-то лавочника Луки Ивановича клятвенно уверяли друг друга, что завтра «студенты и жиды зажгут город с четырёх сторон».

Таинственным полушепотом о бомбах, будто бы спрятанных под папертью собора. Много было вздорного и глубоко невежественного в этих толках…

Часов в восемь утра Ремнев зашёл к Лорду.

Последний стоял в столовой и, торопливо прожёвывая бутерброд с сыром, спросил:

— Готовы листовки?

— Я принёс с собой полторы тысячи экземпляров. Остальное оттиснут к утру.

— Великолепно… Не хочешь ли закусить, Алексей?

— Спасибо, я сыт.

— Может быть, выпьешь рюмку коньяку? На улице очень холодно.

— Коньяку, пожалуй, выпью, давай.

— Хороший, брат, коньяк — мартелевский. Как огонь по жилам разольётся, — авторитетным тоном заявил Лорд, наполняя рюмки.

Они выпили.

— Садись пока. Кури, — обратился к товарищу Лорд. — Сегодня мне не удалось пообедать, — пояснил он, отрезая ломтик ветчины. — Весь день был занят. Ни минутки свободной не было. Нужно подкрепить силы.

— Хорошо. Я подожду.

— Что слышно в городе?

Алексей Петрович пожал плечами. В его добрых близоруких глазах мелькнули искорки невольного раздражения.

— Лучше и не спрашивай. Говорить тошно.

— Фантазирует публика?

— Даже чересчур.

Лорд рассеянным жестом правил манжеты.

— Скверно. Можно с уверенностью сказать, что завтра мы потерпим фиаско. Лично моё мнение такое: следовало бы отложить всю эту затею на неопределённое время. Власти теперь настороже. Девяносто девять шансов за то, что нас заберут прежде, чем мы успеем распустить знамёна.

Лорд желчно улыбнулся и продолжал:

— Кстати о знамёнах. Ты не поверишь, какого мне стоило труда уговорить главарей эсеров принять участие в демонстрации под флагом социал-демократии. Им хотелось идти непременно под своим знаменем. Тупоголовые, узкие доктринёры. Насилу урезонил.

Ремнев сочувственно покачал головой.

— Да, такая несолидарность наводит на грустные размышления.

— Ну, я кончил… Сейчас буду к твоим услугам. Вот только папирос захвачу.

Лорд пошёл в свой кабинет и через несколько минут вернулся, уже готовый к экспедиции.

Он изменил свой обычный костюм. Надел длинные охотничьи сапоги, романовский дублёный полушубок и шапку с наушниками.

Опять подошёл к буфету и выпил ещё рюмку.

— За успех завтрашнего дня! Ну-с, идём. «Заговорщики завернулись в длинные плащи и скрылись через потайную дверь», — шутливо закончил Лорд.

У него была оригинальная манера вплетать в свою речь цитаты из разных бульварных романов, которыми он в ранней юности зачитывался.

Они взяли извозчика.

Ночь была морозная, ясная. Весело скрипели полозья санок. Гудели заиндевевшие телефонные проволоки.

Вверху над белыми крышами домов угрюмо чернело ночное небо. Вспыхивали и роились звёздочки…

— Да… морозит, — повёл плечами Ремнев.

— Пальто-то у тебя, брат, на щучьем меху.

— Пешком пойдём — согреемся.

— Можно бы и отпустить извозчика, теперь уже недалеко осталось.

— А вот до угла доедем.

Они рассчитались с извозчиком и пошли по узенькому обледенелому тротуару.

Улица была глухая, слабо освещённая редкими фонарями. Тянулись длинные заборы, темнели рощи.

Летом на этой окраине города можно было жить, как на даче. Здесь было много зелени, свежий воздух.

Зимой же окраина спала. Многие квартиры пустовали. Улицы были занесены сугробами снега.

…Ремнев и Лорд остановились около калитки небольшого одноэтажного домика в самом конце улицы.

Алексей Петрович постучал в окно, закрытое ставнями.

На дворе послышались шаги.

Молодой девический голос окликнул:

— Кто это?

— Это я. Отворите, Маруся.

Заскрипел засов.

— Проходите, Алексей Петрович. Все уже собрались. Ждут Вас.

— На огороде?

Молоденькая девочка, подросток, впустившая приятелей, утвердительно кивнула головой.

— Там.

Она зябко поёжилась, кутаясь в старенькую шаль.

— Ну, мы пройдём туда.

Ремнев взял на себя роль путеводителя.

Они прошли под тёмный навес.

В углу, около амбара, хрипло залаяла собака.

— Не бойтесь, — крикнула им вслед девушка, — она привязана.

Они осторожно шагали по узенькой тропинке, прорытой в сугробах снега.

Посреди пустыря чернело старое покосившееся здание — баня.

— Вот сюда, — вполголоса заметил Ремнев, подходя к двери.

Он постучал. Сказал пароль.

В предбаннике было темно.

Человек, отворивший дверь, предупредил Ремнева.

— Осторожнее: здесь лежат дрова.

— Все в сборе?

— Давно уже… Постойте, я чиркну спичкой.

Бледный огонёк выхватил из темноты промёрзший угол бревенчатой стены и молодое серьёзное лицо рабочего.

Ремнев отворил дверь, ведущую в баню. Слегка нагнулся, чтобы не удариться головой о косяк.

— Здравствуйте, товарищи! — поздоровался он с присутствующими.

Их было человек пятнадцать. Сидели на лавках, на полке и просто на полу. Маленькое оконце было плотно завешено. Горела свеча, воткнутая в бутылку.

Баня было протоплена с вечера. Было жарко, пахло прелыми вениками, сыростью и махоркой.

Сидевшие на лавке посторонились, чтобы дать место Ремневу.

Лорд остановился около дверей и внимательно осматривал публику.

Некоторых из них он видел в первый раз. Это были рабочие, члены кружка.

Преобладали молодые безбородые лица. Они, в свою очередь, с любопытством посматривали на незнакомую фигуру Лорда.

Товарищ Фриц был тут же. Он стоял, прислонясь к стене, и спокойно пощипывал свои усики.

Его тужурка была опоясана американским патронташем.

Сбоку висел маузер.

Глава XVII. Красное знамя

— Прежде всего, вот что, товарищ! — начал Ремнев, расстёгивая пальто, — необходимо будет поставить караульных на огороде и во дворе, около калитки. Было бы скверно, если б нас захватили врасплох.

Несколько человек сейчас же предложили свои услуги.

Алексей Петрович нерешительно посмотрел на рабочих.

— Я, право, не знаю… Нужно только двоих. Перспектива мёрзнуть на открытом воздухе не из приятных. …Мы назначим смену через каждые два часа. В первую очередь идите хотя бы, товарищ…

Он слегка дотронулся до крепкого коренастого парня, слесаря по профессии.

— Позвольте мне пойти, — вмешался один юноша, до сих пор молча сидевший в уголке.

Это был младший сын хозяина дома.

— Я там спрячусь в кустарниках, что на краю огорода. Оттуда можно сторожить и улицу, и соседний пустырь…

— Прекрасно. Ступайте. Смотрите в оба, товарищи! В случае какой-либо опасности, осторожно, не поднимая шума, предупредите нас.

Получив эту инструкцию, караульные отправились на свои посты.

— Теперь можно приступить к делу.

Ремнев обвёл собравшихся внимательным взглядом.

— Я вижу, некоторые из наших товарищей не явились, — заметил он. — Не хватает пяти человек. Все вы были предупреждены мною заранее, что настоящее собрание является последним и решительным. Те, кто по тем или иным причинам решили не принимать активного участия в выступлении, хорошо сделали, что не пришли сегодня сюда. Они бы только помешали нам… Вы же, здесь собравшиеся, надеюсь, знаете, какую вы ответственную задачу берёте на себя. Нас очень немного… Мы представляем из себя маленькую кучку, всего горсточку. Может быть, к вечеру завтрашнего дня добрая половина из нас будет перебита, а остальные рассажены по тюремным камерам… Но, товарищи, нам ли бояться этого? Во имя солидарности с нашими братьями — рабочими других городов, во имя интересов всего рабочего класса, мы должны выполнить свой долг…

Ремнев говорил горячим, убеждённым тоном человека, для которого доктрины социал-демократии являются непреложной святой истиной.

Его слова наэлектризовали рабочих. Послышались отдельные возгласы:

— Волков бояться — в лес не ходить.

— Раз умирать!

— За правду и пострадать можно…

Ремнев замолчал и провёл платком по вспотевшему лбу.

Товарищ Фриц, молча наблюдавший за этой сценой, одобрительно кивнул головой.

— Славные ребята, — шепнул он Лорду, — жаль только — мало их.

— Теперь, друзья, — возвысил голос Алексей Петрович, — я рекомендую вам нашего нового товарища, которого комитет уполномочил руководить демонстрацией. Комитет передал ему свою власть на завтрашний день. Я уполномочен комитетом просить вас, товарищи, вполне подчиниться распоряжениям этого человека. С данного момента руководящая роль переходит к нему… Товарищ Фриц, от имени комитета прошу вас вступить в свои обязанности!

После этого официального обращения Ремнев добавил полушутливым тоном:

— Теперь ваша очередь… Вам и книги в руки!

Фриц выдвинулся вперёд.

— Я насчитал здесь четырнадцать человек. Все эти люди наиболее преданные делу, наиболее испытанные, не так ли?

— Совершенно верно, — подтвердил Ремнев.

— Товарищи! — обратился Фриц к рабочим, — все ли вы вооружены револьверами?

— Есть… У всех есть.

— Патроны также имеются?

— Есть и патроны…

— Уверены ли вы в своём оружии? Может быть, у некоторых револьверы дают осечку?

Тут вмешался Лорд, до сих пор не проронивший ни слова.

— Собравшиеся здесь товарищи вооружены более чем удовлетворительно. Здесь три браунинга, пять револьверов Нагана, остальные системы Смит-Вессона.

— Покажите мне ваше оружие, товарищи.

Рабочие один за другим подходили к Фрицу, вынимали из карманов револьверы и протягивали последнему. Сталь и никель оружия тускло блестели при слабом свете свечи.

Фриц спокойными методичными движениями повёртывал барабаны, поднимал курки, осматривал, хорошо ли действуют стержни, выбрасывающие пустые гильзы.

Передавая револьвер обратно тому или иному рабочему, он делал вполголоса замечания:

— У кого браунинги, держитесь поближе ко мне. Будьте поосторожнее. Не переводите предохранителя до самого последнего момента. Это вы можете сделать тогда, когда я подам сигнал стрелять… У кого наганы, тем лучше стрелять с упора. Стать на одно колено и левой рукой поддерживать револьвер, вот так…

Фриц для наглядности проделал своим маузером описанный приём.

— Главное помните: без команды не открывать огня… Отразить атаку можно только залпами. На ближнем расстоянии цельтесь в пол-человека. Если атакуют казаки — бейте по лошадям. Сохраняйте порядок среди товарищей… Завтра к двенадцати часам дня все должны явиться на сборный пункт. Я подам сигнал свистком. Охрана должна сцепить ядро демонстрантов цепью. В случае отступления мы должны прикрыть товарищей. Отразить натиск наступающих.

Рабочие толпились вокруг Фрица с серьёзными, нахмуренными лицами и внимательно вслушивались в его слова.

— Помните, что беспорядочное бегство не спасёт. Необходимо сохранять хладнокровие. Это самое главное.

— От пули не убежишь, — сумрачно улыбнулся один из рабочих, вкладывая в кобур свой револьвер.

Это был старый, испытанный член партии. Один из наиболее сознательных рабочих. В прошлом он неоднократно сидел в тюрьме. Был в ссылке…

Теперь комитет возлагал на него большие надежды…

— Товарищи, — нарушил молчание Ремнев, — время расходиться по домам… Нужно отдохнуть, собраться с силами. Завтра будет горячий день… Теперь я должен передать вам от комитета наше рабочее знамя… Вот оно.

Ремнев развернул знамя…

Красное шёлковое полотнище с лёгким шумом упало на стол. Заблестели золотые буквы, изломанные мягкими складками. Те из рабочих, которые стояли в шапках, благоговейно обнажили головы.

Воцарилось торжественное молчание…

— Вот знамя рабочей партии, — повторил Ремнев, делая широкий жест.

— Я передаю его вам из рук в руки. Храните его! Помните, что это символ ваших страданий. Символ великой и святой борьбы!

Глава XVIII. Отец и сын

Передав дочерям известие о приезде Антона, старик Косоворотов пошёл посмотреть, в точности ли выполнены его утренние распоряжения.

Маленький флигелёк, где он намеревался поместить сына, пустовал с самой осени. Стоял он в задней части сада, окружённый кустами черёмухи и смородины. В летнее время там обыкновенно устраивали свою временную резиденцию мальчики-гимназисты, младшие дети Косоворотова.

Константин Ильич застал во флигеле экономку.

— Ну как, всё устроили? — спросил Косоворотов.

Он остановился посреди комнаты, не снимая шубы и шапки.

— Всё, батюшка, всё… Лежанку протопили. Полы вымыли. Побелить бы надо малость, да уж сегодня руки не дошли. Так, с потолка, да по углам паутину поснимали…

Косоворотов посмотрел на облупленную штукатурку стен и неодобрительно покачал головой.

— Нда, подремонтировать надо будет… Ну, да это не к спеху. Кровать сюда придётся поставить, умывальник, — распорядился он.

— Сделаем, батюшка Константин Ильич, всё сделаем.

Косоворотов сухо кашлянул и продолжал с напускной небрежностью:

— Самоваришко лишний у нас есть в кладовой, так надо будет его сюда принести. Приборик чайный, и ещё что требуется по домашнему обиходу.

Экономка, зная крутой нрав Косоворотова, не стала расспрашивать, но на лице её отражалось живейшее любопытство.

Косоворотов понял это, подумал и решил теперь же посвятить её в положение вещей.

— Невдомёк тебе, для кого это я флигель-то готовлю?

— Чтой-то и верно, не домекнусь…

— Для сынка, слышь, старшего, для Антона!..

Экономка даже руками всплеснула.

— Отцы мои! да неушто он приехал?!

— Приехал… Больной он. Поживёт покаместь здесь во флигеле, а там видать будет… Кучеру скажи, чтобы перетащил свои пожитки сюда, в прихожую. Самовар когда наставит или подать что.

— Да откуда же это он приехал? — расспрашивала экономка.

Откровенность Косоворотова придала ей смелости.

Константин Ильич махнул рукой и отозвался сумрачным тоном:

— Не знаю… Не видался я ещё с ним.

— Вот они дела-то какие… Стосковалась видно его душенька по родной сторонке.

— Ну, ладно, обряжай всё как следует… Гляди, приедут.

Экономка засуетилась. Приведя всё в порядок, она ушла, оставив Косоворотова одного.

Он, всё ещё не раздеваясь, сидел около стола. Ожидал сына.

Наконец под окнами заскрипел снег.

Хлопнула дверь в прихожей. Струйка холодного воздуха поплыла по полу.

Косоворотов узнал голос старшего приказчика.

— Раздевайтесь, Антон Константинович. Дай-ка, я помогу Вам.

— Спасибо, я сам, — ответил незнакомый хриплый, сильно простуженный голос.

Косоворотов вздрогнул.

— Ну, где уж там сам… Вон Вас так и шатает… Саквояжик я пока что здесь положу. А ты, парень, ступай, больше нам тебя не нужно.

Последнее замечание, очевидно, относилось к кучеру.

— Здравствуй, отец…

Косоворотов поднял голову. В дверях комнаты стоял его старший сын.

Он слегка придерживался за косяк, а левой исхудалой рукой смущённо перебирал пуговицы старенького пиджака. Ноги его были обуты в большие, не по росту, валенки. Шея закутана шарфом.

Бледное лицо носило явно выраженный отпечаток болезни, лишений и невоздержанной жизни.

Давно небритый, шершавый подбородок дрожал от скрываемого волнения. Губы складывались в неловкую, жалкую, извиняющуюся улыбку. Большие тёмно-серые измученные глаза лихорадочно блестели. Капли нездорового пота покрывали лоб.

Видно было, что он едва держится на ногах.

…Старик Косоворотов посмотрел на сына и тотчас же отвёл глаза.

В это короткое мгновение он увидел, и даже не увидел, а скорее почувствовал всем своим существом, как болен, утомлён и изломан жизнью его сын.

Опять против воли Константина Ильича на его ресницах задрожало что-то влажное и тёплое.

И хотелось встать, подойти, обнять сына, но мешала отцовская гордость, мешало присутствие постороннего человека, и язык нашёл только короткое сухое слово:

— Здравствуй.

Помолчал немного и добавил:

— Садись на кровать… Вижу, сильно тебя болезнь скрутила.

— Ну, я пока что поеду, — вмешался старший приказчик. — Всего наилучшего…

Константин Ильич не стал его удерживать.

Они остались наедине с сыном. Оба молчали.

Первый заговорил Антон.

Заговорил хриплым, надорванным голосом. И голос этот говорил больше, чем его слова. Слышались в нём и пьянство, и бессонные ночи, и актёрская полуголодная жизнь.

— Спасибо, что приютил меня. Мне бы только до весны… Авось поправлюсь. На ноги встану — уеду. Глаза мозолить не буду… Ты не думай, отец, что я с какой-нибудь целью сюда вернулся. Случай вышел. На Дальний Восток я пробирался. Простудился по дороге… Ехать дальше не мог — деньги вышли… Вот и пришлось тебя обеспокоить…

Отец сидел, низко опустив голову. Его широкие плечи по временам вздрагивали.

— Знаю, — продолжал Антон, нервно теребя наволочку подушки, — не особенно это красиво, в тридцать-то лет на отцовский-то хлеб проситься. Совестно мне… да что делать…

Голос его сильно дрогнул…

— Сам видишь, какой я. Застарелый бронхит у меня… А, может быть, что и похуже… Кашляю вот. Бок ломит. Лихорадка, озноб… Совсем из сил выбился.

Он разразился болезненным кашлем.

— Живи пока… Места, слава Богу, есть. Утром доктора пришлю. Живи, что же… не чужой ведь. Как соберёшься со здоровьем, тогда потолкуем… Сестёр к тебе пошлю… Чаем тебя попоят. Ну, оставайся пока!

Косоворотов встал.

Поднялся и Антон.

Глаза их встретились.

Был, казалось, момент, когда сын готов был что-то сделать, сказать что-то, о чём-то просить, быть может, даже плакать. Но это был только момент.

Он сдержался.

А старик Косоворотов прошёл в дверь, не оглядываясь на сына…

Глава XIX. Разные точки зрения

Ремневы сняли себе небольшую, скромную, но уютную квартирку, сравнительно недалеко от центра: всего в десяти минутах ходьбы от Большой улицы.

Выбором квартиры, как и следовало ожидать, руководила Ольга Михайловна, знавшая по опыту прошлой совместной жизни, насколько далёк её муж от каких бы то ни было хозяйственных расчётов.

Ремневу оставалось только удивляться, как быстро и хорошо они устроились.

Ольга Михайловна своими собственными силами, не прибегая к помощи знакомых Ремнева, приобрела в городе хорошо оплачиваемые уроки, достала перевод с немецкого языка; короче говоря, создала себе определённый месячный заработок, в несколько раз превышавший ту сумму, которую зарабатывал муж.

На деньги, оставшиеся у неё после приезда в город, она купила мебели, обставила квартиру. Нашла даже возможным держать прислугу и иметь домашний стол…

— Ну, Олли! — нередко говорил ей Ремнев, — удивляюсь я твоему уменью устраиваться. Как тебя изменила жизнь заграницей. Ты теперь стала иная, чем прежде. Научилась быстро приспосабливаться к обстоятельствам и побеждать их.

В таких случаях Ольга Михайловна обыкновенно отвечала, снисходительно улыбаясь:

— Нет ничего удивительного. На Западе жизнь ушла далеко вперёд. В крупных культурных центрах борьба за кусок хлеба выражается наиболее ярко. Развивает в человеке энергию и находчивость.

Как бы там ни было, но Ремневу после приезда жены в материальном отношении зажилось несравненно лучше. У него была собственная комната — «лаборатория антиправительственных замыслов», как это шутя говорила Ольга Михайловна.

Каждый день был горячий завтрак и обед.

Деньги в доме не переводились.

…Многосложные обязанности, которые нёс Ремнев по поручению комитета, необходимость зарабатывать кусок хлеба, — всё это отнимало у Ремнева немало времени. Ему зачастую не удавалось пообедать дома. Приходилось не спать по ночам. Поздно возвращаться. Иногда по целым часам он не находил времени перекинуться с женой и парою фраз.

Ольга Михайловна, в свою очередь, тоже редко бывала дома. Кроме уроков она была поглощена горячей деятельностью в подпольных кружках.

Ремнев ввёл её в пропагандистскую группу. Она имела практические занятия среди рабочих. Разносила по городу литературу.

Наличность этих условий и такая интенсивная работа, естественно, создавали некоторую ненормальность в личной жизни Ремневых. Не было возможности уделять должное внимание воспитанию ребёнка.

Задумчивый, серьёзный не по возрасту, мальчуган большую часть дня был предоставлен самому себе. Игрушек он не любил, но охотно читал книжки, которые приносил отец.

Вообще, Алексей Петрович больше обращал внимание на сына, чем Ольга Михайловна. Роль последней в деле воспитания Ника сводилась к нулю.

…Последние дни перед демонстрацией Ремневы были по горло завалены работой.

Алексей Петрович накануне знаменательного дня вернулся домой в третьем часу ночи.

Ему отворила жена. Видно было, что она ещё не ложилась. Она посмотрела на Алексея Петровича тревожным озабоченным взглядом и шёпотом спросила, запирая дверь:

— Все приготовления окончены?

— Да, все сделано.

— По городу ходят самые нелепые слухи…

— Знаю. Этого нужно было ожидать. Завтрашнее выступление представляется обывателю чуть ли не началом конца… Олли, я страшно хочу пить, нет ли у нас чаю?

— Самовар на столе, только холодный. Может быть, подогреть? Я могу это сделать сама.

— Не нужно… Мне только утолить жажду… Да, жаркий завтра денёк будет! Но наши рабочие настроены прекрасно. Ах, какие это славные ребята, Олли! Как они беспредельно преданы делу… И понимаешь, ни тени бравировки… Держат себя спокойно, с естественной простотой.

…Ремнев выпил один за другим два стакана холодного чаю, раскрыл портсигар и стал вертеть папироску.

Был он сегодня как-то особенно вдумчив и серьёзен. Но это не был страх за самого себя. Ремнев, когда дело касалось партийных интересов, не знал колебаний. Прямо шёл к цели.

Как и все люди, задавленные узкой односторонней доктриной, Ремнев был прямолинеен. Если у него и были сегодня сомнения, то они имели в своей основе не шкурный страх, а скорее сознание той ответственности, которую он и его товарищи брали на себя завтрашней демонстрацией. Завтра несколько сотен людей, из которых добрая половина принимает партийные директивы не рассуждая, на веру, выйдут на улицу и подставят свои головы под нагайки, а может быть и шашки.

Трудно учесть относительную пользу выступления. А жертвы, во всяком случае, будут. И он, Ремнев, вместе с остальными товарищами-комитетчиками не может не сознавать, что ответственность за это падает отчасти и на них…

— Ты остаёшься по-прежнему при своём убеждении о необходимости лично участвовать в демонстрации? — вполголоса спросила Ольга Михайловна.

В глубине души она считала этот вопрос давно и бесповоротно решённым. Спрашивала только так, для очищения совести.

Ремнев грустно улыбнулся и покачал головой.

— К чему этот разговор? — заметил он с лёгкой укоризной. — Ведь я уже высказал тебе своё мнение, да иного и быть не может… Сидеть в то время дома, в безопасном месте, когда твои товарищи идут, чтобы… Ей Богу, просто даже странно, как ты не можешь понять таких простых вещей!

Он потушил папиросу нетерпеливым жестом, как бы давая понять, что не желает продолжать разговор.

В тёмно-серых глазах Ольги Михайловны мелькнули искорки скрытого раздражения.

— Ничего нет странного! В каждом деле необходимо распределение ролей. Ты нёс на своих плечах трудную подготовительную работу. Устал, изнервничался. За эту неделю ты больше рисковал своей личной безопасностью, чем будут рисковать те, которые пойдут по городу с пением Марсельезы… Наконец, тебе грозила и грозит большая ответственность, как одному из организаторов. Зачем же лезть на рожон? Нет, я не понимаю действий вашего комитета. Рисковать наиболее полезными, наиболее ценными работниками, низводить их до уровня массы, это, по-моему, плохой стратегический приём!

— Бог знает, что ты говоришь, Олли? Если бы комитетчики спрятались на завтрашний день в подполье, то какими глазами стали бы смотреть на нас рабочие? Ведь это внесло бы в их среду деморализацию… Да я сам первый перестал бы уважать себя за такой поступок. Наше место на передовых позициях! Мы застрельщики революции, а не штабные стратеги, которые направляют ход сражения, сидя в безопасных блиндажах.

— Стало быть, по твоему мнению, и я должна идти?

— Ты — другое дело… Ты женщина и мать… Твоё отсутствие не может иметь серьёзного значения… Конечно, ты как гражданка, сознавшая необходимость протеста, рассуждая логически, должна поддержать этот протест активно… Но твоё присутствие, повторяю, необязательно. А я должен быть со своими товарищами. Должен разделить их участь до конца!

Глава XX. На улицах в день демонстрации

Ольга Михайловна с деланным равнодушием пожала плечами.

— Ну, тебя не переспоришь. Делай, как знаешь. Хотя, мне кажется… — Она нахмурила брови и оборвала на полуслове.

— Что ты хотела сказать, Олли? — внимательно посмотрел на жену Ремнев.

Она улыбнулась странной, неестественной улыбкой и нервно хрустнула пальцами.

— Так… ничего особенного. Мой последний аргумент был бы слишком бледен. Пожалуй, даже в твоих глазах смешон!

— Однако, — продолжал допытываться Алексей Петрович.

Она быстро подошла и красивым жестом опустила руки на плечи мужа.

— Друг мой, в глубине души я, разумеется, горжусь стойкостью твоих убеждений, но, вместе с тем, и боюсь за тебя. Ведь я же… женщина и мать, — повторила она, ласково улыбаясь, фразу Алексея Петровича.

Эти слова до глубины души растрогали его.

Он бережно отвёл руки жены и встал.

— Полно, родная моя! Не тревожь себя излишними опасениями… Время, однако, ложиться спать. Доброй ночи!

…Ремнев проснулся около девяти часов утра. Демонстрация назначена была в двенадцать, так что торопиться ему собственно было некуда.

Но спать уже не хотелось. Сон освежил его.

Он чувствовал себя бодрым и сильным. Не спеша занялся комнатной гимнастикой — привычка, которую он усвоил себе в дни одиночного заключения. Оделся и вышел в столовую.

Ольга Михайловна хлопотала около кипящего самовара. Вид у ней был утомлённый. Выражение лица озабоченное.

Ремнев посмотрел на нахмуренное лицо жены и осторожно спросил:

— Ты, должно быть, плохо спала, Олли! Или, может быть, тебе нездоровится, а?

— Ничего, пустяки! — уклончиво ответила молодая женщина.

Помолчав немного, она добавила:

— Марья ходила сегодня утром в лавку за мясом. Принесла целую кучу новостей. В местных рядах открыто говорят о готовящемся избиении демонстрантов. Лабазники, мясники, вообще серое мещанство, страшно возмущено… В воздухе пахнет погромом.

— Ну, пустяки: слухи эти чересчур преувеличены, — успокоил жену Ремнев. — Да впрочем, так или иначе, а теперь отступать уже поздно.

Разговор оборвался.

— Ты не сейчас ещё пойдёшь из дому? — спросила Ольга Михайловна.

— Я выйду в начале двенадцатого, а что?

— В таком случае я прощусь с тобой до вечера. Я должна пойти на урок.

— Ступай, Олли! — коротко отозвался он.

Молодая женщина наклонилась и поцеловала мужа в лоб.

— Надеюсь встретить тебя живым и здоровым!

— Ради Бога, не беспокойся и не волнуйся…

— Ах, поскорее бы прошёл этот день! — вырвалось у неё искреннее замечание.

Она казалась взволнованной и опечаленной. Руки её, закладывая булавку шапки, заметно дрожали.

…Проводив жену, Ремнев вернулся в свою комнату. Чуть ли не в десятый раз принялся осматривать свой револьвер. Убедившись, что оружие в полной исправности, он положил его в карман пальто.

Посмотрел на часы — мало ещё времени.

— Что это, неужели я волнуюсь? — поймал себя он на излишней нервности. — Глупо, в сущности… Это ожидание хуже всего… Сынишка ещё спит. Пойти разве разбудить, проститься? Впрочем, что за сентиментальности! Подумаешь, Бог весть, на какой решительный шаг собираюсь!

Рассуждая таким образом, Ремнев тем не менее чувствовал, что нервное нетерпение овладевает им всё более и более. Он решил выйти из квартиры раньше назначенного времени. Оделся, окутал фуражку башлыком, попробовал, свободно ли вынимается револьвер из кармана…

— Когда Ник проснётся, то напоишь его чаем… — обратился он к прислуге. — Запри за мной дверь и никого не пускай из посторонних.

…День был морозный. Снег скрипел под ногами прохожих. Над городом густой пеленой стлался дым.

Сквозь морозный туман и дым городских труб диск солнца казался мертвенно тусклым…

Но, несмотря на сильный мороз, на улицах города замечалось небудничное оживление.

На перекрёстках стояли кучки любопытных, обменивались замечаниями о предстоящих событиях. Около одной из таких кучек Ремнев остановился и прислушался.

Ораторствовал какой-то толстый, приземистый мужчина с круглым красным лицом, по виду зажиточный торговец.

— Ноне скубенты выйдут на улицу. Против царя, слышь, и православных церквей пойдут. Опять же которые и жиды… Бунту хотят, значит, устроить. Свободы требовать. И всех на свою сторону склонять. Вот они дела-то какие! Дожили, неча сказать. И чего это только начальство смотрит?!

Из кучки слушателей послышались негодующие возгласы:

— Да уж, диствительно, народ ноне пошел! От большой учёности ни царя, ни Бога не признают! Взять бы эфтих скубентов, которые бунтовщики, да розгачами.

— Разлюбезное дело: не бунтуй.

— А у нас, братцы мои, в мастерской парни обсказывали, быдто новые законы вышли, чтобы, значит, которые хозяева, на одну линию с рабочими становились. Потому как главная сила в рабочем, то и должен он свой профит иметь… Да поди, чай, брешут всё?

— Помолчи, парень, помолчи, попридержи язык-то! Чего зря народ смущать. Аль на жидовску сторону передался?

— Да мы что ж, наше дело тёмное… Один тебе то поёт, другой — своё тянет… Неразбериха теперь пошла! Не знаешь, кого и слушать. Вот ноне у нас в мастерской промежду ребят толки пошли. Бастовку каку-то выдумали, то исть, стало быть, не робить! Галдёж поднялся — бéды! Ну, которые старики постепеннее — урезонили.

— А что ж ты, мил человек, не в мастерской, а на улице торчишь?

— Как, что ж? чай, обед на дворе… И мы до квартеры пошли. Да задержались грешным делом… каждому лестно послушать, о чём люди говорят.

— Бастовку, — желчно подхватил один из слушателей, чахоточного вида субъект — сапожник, судя по его кожаному засаленному фартуку.

Он протиснулся вперёд и продолжал, горячо жестикулируя руками:

— Хорошо им говорить: бастовку! А как я теперича бастовать буду, ежели у меня дома жена да трое ребят? Всех напоить, накормить надо! Опять же за квартиру, и туды, и сюды. А кто тебе даст, ежели ты работать не будешь?

Сапожник обвёл слушателей победоносным взглядом, заранее уверенный, что оппонентов ему не найдётся. Он не ошибся: никто ему не возражал.

— Правильно, парень.

— В самую точку сказал.

Ободрённый общим сочувствием, сапожник продолжал:

— Теперича будем говорить так: господа студенты по книжкам до всего дошли. Известно, дело господское, учёное. Нашему брату, мастеровому человеку, разные слова говорят — про свободу толкуют, чтобы, значит, всех уравнять. Складно говорят, как по-писанному. А на деле что? Совсем другая линия выходит! Сдадут свои науки, заделаются адвокатами да докторами — сунься-ка к ним тогда попробуй!

— Верно-о!

— Без рубля не подходи.

— Это уж как водится.

— Да недалеко ходить: со мной, вот, случай был. Занедужил у меня мальчонка. Горло схватило. Застудился, видно. К ночи совсем размяк: жар от него так и пышет. Толкнулся я к доктору. Неподалёку живёт, на нашей улице. Еле дозвонился. Вышла прислуга. Обсказал я, в чём дело. Пошла к барину. Жду я… Выходит и отпела мне, братцы мои, как ножом отрезала: «Барин, говорит, отдыхают — дело ночное. А для бедных, говорит, бесплатный приём есть в лечебнице». Где же она, правда-то?

— Что и говорить!

— Так вот и возьмите в толк, какая ихня правильность! — злобно сплюнул сапожник.

Ремнев, стоявший несколько поодаль, подошёл и хотел вмешаться в разговор, но тут выступило новое лицо. Это был типичный золоторотец-жиган, оборванный и полупьяный.

— Врёшь, купец, — насмешливо прохрипел он, обращаясь к торговцу, — врёшь на студентов, толстое твоё пузо! Втирай очки кому другому, а не нам. Мы народ тёртый — нас не проведёшь!

— Ишь ты, какой умник!

— Ах ты, шпана бесштанная! — вскипел торговец. — Да хошь, я тебя сейчас в участок за таки слова отправлю?

Оборванец выразительно свистнул.

— В участок? Нашёл чем пугать: кому участок, а нам родной дом! Погоди ужо, дай срок — мы с вас распатроним!

Глава XXI. Демонстрация

Толпа непостоянна. Настроение её меняется быстро.

Заключительная фраза оборванца вызвала сочувственный смех среди доброй половины слушателей, за минуту перед этим державших сторону торговца.

Ремнев не стал ожидать конца этой сцены. Он пошёл дальше.

— Молодчага парень! Ловко срезал купца… Нет, что бы там ни говорили господа пессимисты, вроде нашего Мейчика, — народ пробуждается. Становится сознательным. Живой пример — этот босяк!

Алексей Петрович невольно улыбнулся, вспомнив многообещающую угрозу золоторотца.

…На углу Соборной площади он встретился с казачьим патрулём.

Казаки ехали шагом, по трое в ряд. Лошади потряхивали гривами и натягивали поводья.

Всадники безучастно посматривали по сторонам. Громадные мохнатые папахи, патронташи, перевязь оружия, нагайки — делали фигуры казаков внушительными и странно чуждыми на улице мирного города. Оттого, что все они были вооружены с ног до головы и представляли из себя в своей совокупности грубую, не рассуждающую силу, готовую обрушиться когда угодно и на что угодно по первому слову команды, — их простые деревенские лица с крупными угловатыми чертами, — казались строгими и враждебно чуждыми.

…Казаки были в седле с шести часов утра. Проголодались и перезябли. Почти все до одного в глубине души были озлоблены этой бесполезной, по их мнению, ездой по окраинам города в такой морозный день. Думали о тёплых казармах, о щах…

То, что говорил им сегодня утром их взводный командир: о присяге, о внутренних врагах, — всё это как-то плохо укладывалось в голове, занятой обыденными скучными делами казармы и конюшни.

После смены нужно будет убирать лошадей, чистить винтовки…

Ночью, пожалуй, опять тревога будет…

Тяжёлая, беспокойная служба…

…Урядник приподнялся на стременах и отрывисто скомандовал:

— Слева по одному. Рысью!

…Казаки подтянулись.

…Дробно застучали копыта.

Ремнев проводил патруль внимательным взглядом и с раздражением подумал:

— Все наготове: и полиция, и казаки… Скверно… Провалимся мы сегодня.

Он прибавил шагу.

* * * * *

— Товарищи, в ногу!

— Плотнее сомкните цепь!

Распоряжался Фриц. Его жёлтая куртка и сдвинутая на затылок папаха мелькали в толпе. Высокий, слегка охриплый голос звучал властно и уверенно.

— Задние ряды не напирайте…

— Не горячитесь, товарищи!

Тесно сплочённой толпой двигались демонстранты вниз по улице по направлению к мосту.

На тротуарах чернели кучки любопытных.

Движение экипажей было приостановлено.

Из группы демонстрантов на тротуары летели пачки прокламаций.

Зрители пугливо пятились и переминались на одном месте.

Листки падали на снег. Их топтали ногами.

Публика на тротуарах толпилась самая разношёрстная: преобладало простонародье, но попадались и чиновничьи кокарды, мелькали светлые пуговицы гимназических шинелей; зимние шляпы разряженных барынь чередовались со скромными платочками швеек…

Высокий представительный господин, в пальто с бобровым воротником и в фуражке с зелёным кантом, с шагреневым портфелем под мышкой, стоял на краю тротуара и щурил свои близорукие бесцветные глаза на чёрную, медленно подвигавшуюся колонну… Его сухое, тщательно выбритое лицо выражало брезгливое недоумение и негодование.

Рядом с ним примостился на тумбу юркий мальчуган в рваном зипунишке и больших, видимо, отцовских катанках. Он смешно вытягивал свою веснущатую мордочку и таращил глаза на диковинное зрелище…

Из толпы зрителей выделялись две девушки. Одна из них, подросток лет пятнадцати, хорошенькая блондинка с бледным утомлённым лицом, прижималась к старшей подруге и тихо шептала:

— Посмотри, Оля, посмотри — вон Сергей из машинного отделения, а вон ещё наши, типографские…

— Тише… нас могут услышать.

Предостережение это было не лишним: среди толпы по тротуару шныряли субъекты подозрительного вида, с острыми ищущими взглядами и тонким слухом.

…Кухарка с корзиной провизии на руке, видимо, возвращавшаяся с базара, испуганно качала головой, прислушиваясь к разговорам окружающих…

— Важно шагают — в такту, что твои солдаты!

— Глянь-кось, Матрёна Ивановна, глянь-кось — и женский пол с ними. Страху на них нет. — Эх, шилохвостки!

— …Теперича, как дойдут до мосту, тут им и капут.

— Небось, за таки дела начальство не помилует…

Отставной солдат в старой рваной шинели, с сапожными колодками под мышкой, сердито двигал серыми подстриженными усами и хмуро бормотал:

— Жиды мутят. Через них всё… Теперь обойти с флангов, да и ударить в приклады — мокренько бы стало… Были мы в Польше на усмирении…

— Ах, молодёжь, молодёжь! Как она безрассудно губит себя…

— Нет, вы, господин, подумайте, каково ихним родителям. Чай, сердце кровью обливается…

— Это точно… Кому приятно?

— …И с чего они бунтуют? Чего им, путаникам, не достаёт!

— Слободы, тётка!

— Слава те, Господи, век без эфтого жили…

— …Кум, а кум, куда те леший несёт? Аль нагайки не пробовал? Посто-ой… дурья голова. Держи-ись…

— Пусти-и, — отмахивался пьяный мужичонка, — пусти-и, Митрий! Не замай… Сыпь на серёдку… Слобода вышла.

— …Взять бы их в приклады!

— …Смотри, Оля, знамя какое… Буквы-то золотые: «Российская социал-демократическая…» Ах, Господи, как толкаются!

— Осади, осади назад!

— Проходите, господа, убедительно прошу — проходите!

— Ишь, фараоны…

— Граждане, в этот знаменательный день, когда ряды пролетариата…

— Правильно! Ах, дуйте-те горой! Разодо-олжил!

— …Знамя рабочего класса…

— Проходите, не задерживайтесь!

— Ох, батюшки, мальчонку задавили! Отцы мои…

— Сторонись, тётка!

…Любопытные всё прибывали.

На тротуарах становилось тесно. Гул перекрёстных фраз, отрывистых восклицаний стоял над толпой.

…Между тем, демонстранты медленно, но уверенно подвигались по улице. Путь пока был свободен.

В их рядах преобладали молодые безбородые лица. Сотни глаз блестели юношеским энтузиазмом.

В первом ряду выделялся молодой рабочий, нёсший знамя. Его руки, чёрные от копоти горна, крепко сжимали древко. Лицо, побледневшее от внутреннего волнения, хранило отпечаток глубокого чувства…

— Товарищи — Марсельезу!

И сразу сотни голосов бросили в морозный сухой воздух зажигающие слова песни.

«Отречёмся от старого мира»…

Было странно, жутко и грустно слышать огненные, полные призыва слова в холодном тумане зимнего дня, среди враждебно притаившейся улицы с её безграмотными вывесками, с самодовольно-аляповатой архитектурой купеческих домов…

— Вставай, поднимайся! — гремела песня.[1]

И казалось, что все эти молодые, смелые, горячие люди, так открыто поднявшие знамя протеста, стучатся в какие-то крепко запертые двери.

Стучатся, но не получают ответа…

…Морозный туман напоминал о сумрачном кошмаре обывательщины, в котором коснел город.

…Море голов на тротуарах вдоль улицы, в переулках, сливалось в одно целое — тупо-равнодушное и мёртвое…

…Марсельеза замолкла. На смену ей поплыли звуки Варшавянки.

…Старый город сторожко и враждебно молчал. Волна новой молодой жизни катилась по его улицам, как по каменистому руслу.

…Где-то вдали глухо раздался сигнальный рожок.

С боковых улиц ему ответил другой…

Толпа любопытных всколыхнулась и отпрянула к стенам домов.

Тротуар опустел — точно ветром смело.

Тревога передавалась от одного к другому.

— Казаки!

Страшное по своему значению слово.

— Казаки… Сейчас атакуют!..

Глава XXII. В тихие сумерки

…После описанных событий прошло несколько недель.

Жизнь города постепенно входила в свою колею.

Итоги первого открытого выступления были очень печальны.

В одиночках местной тюрьмы прибавился не один десяток новых жильцов.

…За городом, на кладбище, появилась свежая могила…

В неё опустили рабочего, который нёс знамя в день демонстрации[2]…

Из членов кружка, близко стоявших к комитету, были арестованы трое.

… Ремневу теперь прибавилось работы. Он отказался от урока в семье Косоворотовых и с головой погрузился в партийные дела…

…Весна в этот год обещала быть ранней…

В начале марта стояли тёплые ясные дни.

…Сильно капало с крыш.

Деревья городского сквера покрылись почками…

По вечерам тянул влажный южный ветер.

…Весна шла.

…Каждый день громыхали поезда, унося на далёкие поля Маньчжурии новые и новые эшелоны…

А навстречу им медленно ползли зелёные вагоны со скорбным знаком красного креста…

* * * *

В эти тревожные, тяжёлые дни в доме Косоворотова жизнь шла по заведённому порядку, который нисколько не был нарушен возвращением старшего сына. Последний, впрочем, и не выходил из отведённого ему флигеля.

Здоровье его, благодаря изменившимся жизненным условиям и лечению, значительно поправилось.

С отцом он виделся редко. Старик Косоворотов был у него всего три раза.

Зато часто навещали сёстры, в особенности Ниночка. Она почти каждый вечер приходила во флигель и подолгу беседовала с братом. Через её посредство он пользовался книгами из городской библиотеки.

…При последнем свидании с сыном старик Косоворотов между прочим сказал следующее:

— Сиди пока во флигеле… Поправишь здоровье, к делу тебя представлю. Разумеется, если захочешь работать… Приказчиком на хлебную ссыпку в село пошлю… При деле-то актёрская дурь скорее из головы выйдет! Поработаешь. На свои кровные денежки костюм справишь… Тогда и в дом милости просим. О старом и поминать не станем. Так-то, сынок!

Антон на это ничего не ответил. Промолчал.

В глубине души он ни на минуту не сомневался, что словам отца не суждено никогда сбыться.

…Шла четвёртая неделя поста.

…Вечером в субботу Антон Константинович долго не зажигал огня. Лежал на кровати и думал.

В открытую форточку вливались жидкие дребезжащие звуки старого надтреснутого колокола. В приходской церкви кончалась всенощная.

Звуки эти были знакомы Антону с детства. И теперь, лежа в тёмной комнате, слушая старый колокол, Антон перебирал далёкие, затушёванные жизнью, воспоминания. Быстро, без всякой последовательности, всплывали картины.

..Маленький гимназистик спешит ко всенощной… Хрустит ледок.

Лужи затянуты вечерним холодком… В церкви полумрак… Красноватые точки свечек… Струйки ладана.

…А потом, вдруг, вспомнился грязный дешёвый номер меблированных комнат на Малой Бронной…

Антон закрыл глаза и вздохнул.

…Два месяца дышал он затхлым воздухом этого жилья.

По целым суткам валялся на жёстком диване.

Без ангажемента, без копейки в кармане… Скверно!

…В тихие синие сумерки московские сорок сороков строго и вдумчиво вещали своими медными языками о чём-то большом, трогательно прекрасном, неизмеримо далёком от пьяной актёрской жизни.

А за перегородкой у соседки, опереточной хористки, в это время играли на гитаре.

Мягкий красивый тенор пел цыганский романс.

Давно это было, а вспоминается живо…

Антон Константинович потянулся за папиросами.

В прихожей хлопнула дверь.

— Кто там?

— Это я, Антоша…

Вошла Ниночка.

В комнате было темно — нельзя рассмотреть лица.

На голове девушки смутно белел пуховой платок.

— Отчего ты не зажгёшь лампу?

— Так… Не хочется что-то… Садись, Нинок!

Он поймал в темноте руку сестры и ласково потянул её на кровать.

— Что это у тебя ручонки такие холодные? Гуляла без перчаток?

— Да… А ты всё лежишь, Антон. Вышел бы, погулял немного… Славная на дворе погода!.. Накурено у тебя здесь… Душно…

— Ну, чего там… Форточка ведь открыта, — лениво отозвался брат. — Я отвык от свежего воздуха, Нина.

— Постой, я сейчас зажгу лампу… Где у тебя спички?

— Там, на столе.

Девушка вскочила, наткнулась в темноте на стул и звонко рассмеялась.

— Чуть было не полетела! Ага, вот они спички, нашла!

Вспыхнул синий огонёк.

Маленькие пальчики девушки порозовели… Она зажигала лампу, сосредоточенно нахмурив брови, боясь уронить стекло.

Ночные тени побежали и растаяли в углах.

…Привычной скукой повеяло от старых стен с облупленной штукатуркой.

Чёрная ночь близко подвинулась к окнам, не защищённым шторами.

Ниночка закрыла лампу абажуром и забралась в кресло, мальчишеским жестом обхватив свои колени.

— Ну, теперь будем говорить.

— О чём?

— О чём хочешь… Ведь намолчался ты за целый-то день, можно и поговорить… Завтра я пойду с Ликой в воскресную школу. Устраивается народное чтение.

Антон Константинович молча кивнул головой.

— А я сегодня весь вечер валяюсь на кровати… Старое всё вспоминаю. Есть о чём подумать…

— Скучно тебе здесь, Антоша? — с ласковой осторожностью спросила девушка.

— Нет… не то, чтобы скучно, а так как-то… пусто и темно… Ходишь ночью из угол в угол; мыши за печкою скребутся. Иван в прихожей храпит… Ночь-то длинной кажется. Спать бы — так сон нейдет!.. Отец вот говорит, что к делу меня пристроить хочет. Приказчиком назначить… Эх, чудак человек.

Антон приподнялся на локте и швырнул докуренную папиросу.

Ниночка укоризненно покачала головой.

— Ты напрасно так, Антоша. Ведь он тебя любит. Любит, только не говорит… Вот ты жалуешься на скуку, а работа займет тебя. Если уедешь в село, там тебя встретит новая обстановка — рабочие, крестьяне… Весной, когда пойдут пароходы, и совсем весело будет… Целый день на пристани… А как хороша наша родная река во время половодья! Ты отдохнешь там и душой и телом.

— Полно, Нинок, не будем говорить об этом. Неужели ты думаешь, что я примирюсь с этим сытым мещанским существованием? Нет, сестрёнка, не то у меня на уме… Вот как вскроется река, да загудят пароходные свистки, только меня и видели! Будет, пожил на подножном корму…

Лицо девушки омрачилось.

— Ты опять бросишь нас? Зачем? Что тебя тянет отсюда?

— Что тянет? — быстро возразил Антон. — Жизнь тянет! Ты посмотри вокруг себя. Подумай, как живёте вы, да и все окружающие вас… Разве это жизнь? Изо дня в день одни и те же разговоры. Дрязги… пошлость во всех её проявлениях и тоска… тоска. Постой! Не перебивай меня. Я знаю, что ты хочешь сказать. Все эти воскресные школы, все эти народные чтения — ерунда на постном масле. Сами себя тешите! Вокруг да около ходите, а дела настоящего нет… Да ты не сердись, Нинок! Я совсем не хочу задеть тебя… Ведь наш город не составляет в этом случае исключения… Везде такая же пошлость и скука царит.

— А о какой же жизни говоришь ты?

— Ты её не знаешь, Нина, и никогда не узнаешь. Моя жизнь — удел немногих избранных. Она как свеча: чем ярче горит, тем скорее сгорает… Я давно бы пустил себе пулю в лоб, если бы не моё проклятое любопытство.

Ниночка удивленно посмотрела на брата.

— Ты не понимаешь меня? Я говорю о том чувстве, которое толкает меня жить…Просто вот интересно видеть, что тебе принесет завтрашний день. Жить — это ходить по белу свету, всё видеть, всем интересоваться, ни на одну минуту не замерзать на мертвой точке… Как можно больше видеть, как можно больше перечувствовать… У нас в труппе, в Ростове на Дону, был старик суфлёр… Закулисной крысой мы его звали. Так тот, бывало, так говорил: «Где человек ни шлялся, а к вечеру дом найдёт». Это он про могилу… Так и я: буду любопытствовать, пока ноги гнутся, а на кладбище отвезут.

— Ах, Антоша, мы никогда не поймем друг друга!

— Как знать? Может быть, я обращу тебя в свою веру…

Глава XXIII. Среди богемы

— Всё может быть, — улыбнулась девушка, не желая противоречить брату.

— Да, поскорее бы пришла весна… Я не люблю засиживаться долго на одном месте.

— Счастливец, — тихо вздохнула Ниночка, — ты так много путешествовал, много видел…

— За эти последние восемь лет я ни разу не встречал весну в одном и том же городе… Год назад весна застала меня в Мариуполе. Эх, хорошо на юге: солнце, цветы!

Он замолчал.

Задумался, облокотясь на руку.

— Отцу будет неприятно, если ты уедешь…

— Возможно… Старику хотелось бы, чтоб я остался и начал плясать по его дудке. Нет, этого не будет! Трудно с ним ужиться: характер больно скверный. Самолюбив, упрям, недоверчив до болезненности… Не хотелось бы говорить об этом, да уж так к слову пришлось. Ты вот знаешь, даже и теперь он не может отделаться от недоверия ко мне… Войдёт, глазами по углам косится: не стоит ли где бутылка. До тайного шпионства унизился… Кучера расспрашивал.

Антон раздраженно раскашлялся.

— А спросил бы, на какие я деньги пить стану?! В карманах пустота! Если бы не ты с Ликой, так и без табаку бы насиделся.

— А скажи, Антоша… тебя сейчас не тянет…

Ниночка запнулась.

— Не тянет пить, — тихо закончила она.

— И ты тоже! Успокойся: пока еще не тянет.

На его бледном, исхудалом лице задрожала деланная улыбка.

— Ах, сестрёнка, если бы ты знала! Пил я, действительно, много, и ещё, может быть, пить буду, не закаиваюсь… Да ты спроси, отчего я пил, в какое время за рюмку брался… От тоски, от неудовлетворённости душевной… Нелепо жизнь сложилась! Ну, да что там толковать! Много у нас на Руси пьют. Недаром поэт сказал: «одна дорога торная — дорога к кабаку». Бьётся человек, как муха в паутине. Кругом пошлость, мещанские будни. Невольно потянет в Нирвану.

— Господи! да неужели нет в жизни других интересов? Для тебя, например, искусство, театр…

— Ах, ты не знаешь, о чём говоришь! Театр! Я отдал сцене свою молодость, своё здоровье. Лучшие силы своего духовного «я» растратил в чёрной неблагодарной работе провинциального актёра… А что мне взамен этого дала сцена? Нет, не говори об искусстве! В наши дни, в наше время искусство пало. Всё идёт на убыль…

— Но ведь ты любишь театр?

— Да, ты права: я люблю сцену. Никакие разочарования, никакие огорчения — не в силах вырвать этого чувства. Знаешь ли ты, сестрёнка, что раз человек вступит на театральные подмостки, трудно ему расстаться с ними… Рампа имеет страшную притягательную силу… Я отравил свою душу запахом декораций. Наглотался кулисной пыли. Сцена для меня необходима…

Помолчав немного, Антон Константинович продолжал:

— Здесь, в городе я встретился с Васькой Петровым. Он режиссирует в местном драматическом кружке… Мы с ним товарищи: вместе два сезона служили. Приглашал меня играть… Надо будет вот на днях сходить к нему.

Ниночка невольно поморщилась. Она знала этого Петрова. В городе было известно, что он запивает по временам горькую.

— Что же, сходи — это развлечёт тебя.

— Надо сходить… Заплесневел я здесь лёжа… Ну, да довольно об этом! Погоди, Нинок, сейчас я поставлю самовар, будем пить чай…

Он отправился в прихожую и загромыхал там трубою, напевая сквозь зубы:

— Как приятно в вечер майский чай китайский распивать.

* * * *

Дня через два Антон Константинович направился к Петрову. Адрес у него был записан.

Было часов одиннадцать утра.

Когда он вошел в грязную полутёмную прихожую, слева из-за дверей до него долетел взрыв оживлённого смеха.

Девчонка, встретившая его, мотнула головой и застенчиво прошептала:

— Здесе-ка они…

Затем исчезла.

— Должно быть у Петрова гости, — подумал Антон Константинович.

Постучал в дверь.

— Войдите…

В синеватой волне табачного дыма, наполнявшего комнату, в красных возбуждённых лицах собеседников, в батарее бутылок, стоявшей на столе, — Антон сразу увидел нечто знакомое, близкое и понятное…

Пахло винным перегаром, селёдкой, грязным заношенным бельём, сваленным в кучу под кроватью.

— А, дружище! — радостно завопил Петров, узнав приятеля. — Каким это тебя ветром занесло? Знакомьтесь, чёрт вас побери! Впрочем, стой! Ты чего выпьешь, водки или пива?

— Да я, брат… — начал было отказываться Антон Константинович, но Петров, не слушая, схватил его за руку и подтащил к столу.

— Кубок Большого Орла пришельцу! Живо! — скомандовал он. — Вот так! Наливай с краями… А мы, дружище, вторые сутки пьянствуем. Загуляли и дело с концом. Возьми! Чего ты смотришь?

Антон нерешительно протянул руку к стакану.

— Хворал я недавно… Давно не пил. Пожалуй, вредно будет… Много ты налил, Василий.

— Ну, брат, со своим уставом в чужой монастырь не суйся! Наша богема рюмками не пьёт. Дуй из стакана.

Страстное желание выпить преодолело в Косоворотове голос рассудка. Он осторожно, чтобы не расплескать, взял дрожащей рукой наполненный доверху стакан.

— Ах, чёрт побери! — пробормотал он. — Вот не ожидал, что выпивку встречу.

Выпил три глотка, закашлялся и схватился рукой за грудь. Сразу порозовели щёки. На лбу появились капельки пота.

— Н-да, порция! Даже дух захватило!

Ткнул вилкой в огурец.

— Давно я не пил…

— Тем больше оснований напиться сейчас. Ну-с, а теперь, господа, совершите ритуал взаимного представления! Граждане, внимание! Сей муж — Антошка Косоворотов. Славный парень и выпить не дурак. Наш брат актёр!

Петров закончил эту краткую, но содержательную характеристику дружеским кивком головы и выразительным подмигиванием.

Обменялись рукопожатиями.

Косоворотов почему-то сразу остановился глазами на стройной, красиво сложенной фигуре одного из гостей.

Человек этот сидел к нему вполоборота и о чём-то оживлённо толковал с соседом.

— Сокоренко, — назвал он себя.

Пожал Косоворотову руку и сейчас же вернулся к прерванному разговору.

— Славное лицо и фигура оригинальная, типичная фигура, — подумал Косоворотов. — Настоящий украинец. Прекрасная модель для художника. Свитку бы ему червонную. Саблю с боку, да люльку в зубы — запорожец хоть куда.

Лицо было, действительно, типичное, своеобразно красивое. Резко очерченный профиль. Угрюмый сдвиг бровей. Целая копна волнистых тёмно-каштановых волос.

Красивые выразительные глаза, часто и неожиданно меняющие выражение: то хмурые, как осенняя непогожая ночь, то ласковые и ясные, как голубое небо.

— Граждане! — снова заорал Петров, — к чёрту словопрения. Выпьем, точно, по единой. А ну, кто в Бога верует! Не отставать. Сокоренко, ты какого там чёрта? Тяни горилку, бесова дытына!

— Зараз! Петь, ты мне скажи, что ты с того вычитываешь?

Собеседник Сокоренко уклончиво пожал плечами.

— Ну, это вопрос спорный. С этим ещё можно не согласиться.

— Да будет вам, черти! Идите водку пить.

Сокоренко поднялся и подошёл к столу. По его несколько затуманенному взору и медленным телодвижениям можно было безошибочно определить, что он уже неоднократно прикладывался к чарке.

Положим, и все присутствующие в комнате были порядочно пьяны.

Не составлял исключения и сам хозяин.

— Сокоренко, хлопец ты мой славный! А ну, заспивай нам трохи… Хвати украинский марш, или как ты его там называешь.

Сокоренко многозначительно покачал головою.

— А, это благодарный номер. Его петь надо. Ведь это же музыка!

— Ну, хватит! Тише, граждане.

Сокоренко откашлялся.

Красивым театральным жестом провёл по лбу.

Взялся за чарку и запел.

Глава XXIV. Вино, песни и… тоска

Голос у него был сильный и звучный, широкий по диапазону.

Видно было умение петь. Сказывалась привычка к сцене…

Бравурный номер как нельзя лучше подходил к голосовым средствам певца.

— Гей, ну те хлопци, славни молодци! Чого смутни, не весели…

Своеобразно красивый мотив, полный дикой запорожской удали и бесшабашного веселья, наэлектризовал слушателей.

Они столпились около стола и дружно хором подхватывали припев. Отбивали такт бутылками.

Сокоренко побледнел от волнения.

Вся его фигура дышала переживаемым чувством. Он весь отдавался песне.

И видно было, что этот полупьяный, помятый жизнью человек не замечает теперь ни своих слушателей, ни окружающей обстановки…

Видит своими грозно потемневшими глазами широкую привольную степь, уходящую вдаль…

Слышит свист ветра в придорожных тростниках…

…Крики орлиных стай.

— Долюшка наша, воля святая. Краше и доли не треба…

…Сокоренко замолк и залпом осушил чарку.

Все последовали этому примеру.

— Как он поёт! — удивлённо воскликнул Косоворотов. — Да он настоящий художник! Какое глубокое переживание… Давно я не слышал такого пения.

— Сокоренко у нас молодец, — с гордостью подтвердил Петров.

— Хоть сейчас в оперу!

— Да — важный голос…

— Милый человек, Андрюша, давай мы с тобой хватим по чарци!

Сокоренко не замедлил воспользоваться этим приглашением.

Пил он артистически. Широко раскрывал рот и плавным движением руки вливал в горло добрую половину стакана.

Выпьет и глазом не моргнёт…

— Эх, Андрей, сердце радуется на тебя глядя… — рассмеялся хозяин, хлопая Сокоренко по плечу.

— Пьёшь ты винцо, как суслице.

— Так чего ж тут мудровать? Знаешь, я обезьянничать не люблю… Хватил одним духом полкварты и гарно!

— Его, чёрта, не споишь!

— Парень крепкий…

Сокоренко беспечно махнул рукой.

— Чудаки, городские панычи: велика хитрость горилку пить!

— Ну, брат, не скажи… Другой слюнтяй за рюмку возьмётся — глядеть на него тошно… Нет, по-моему, нужно пить и веселиться так, чтобы людям завидно было. Коли пир, так пир горой!

— Правильно, Василий! А по сему случаю выпьем.

Антон Константинович не отставал от других. Вынужденное воздержание от алкоголя и перенесённая болезнь давали себя знать. Хмель быстро ударил ему в голову.

Он примостился на краешке кровати.

Прислонился спиной к стене и молча присматривался к своим новым знакомым.

Он переживал теперь то блаженное состояние первого фазиса, которое известно только привычным алкоголикам.

От желудка по всему организму разливалась огненная волна.

Пульс работал усиленно.

Ощущения становились острыми, напряженно чуткими.

Смелые до дерзости мысли рождались в голове, прорезали сознание, как вспышки бледно-синих зарниц.

На язык просились красивые округленные фразы.

Явилась уверенность, если он сейчас заговорит, то речь его будет неотразимо убедительной, а интонация голоса — мягкой, выразительной и проникновенной.

Но ещё не хотелось вмешиваться в разговор. Так хорошо было сидеть, думать и молча наблюдать.

Безвозвратно угасли последние опасения за результаты этой выпивки.

Не хотелось совсем думать об отце, о сёстрах, о скучном настоящем.

…День был ясный, солнечный и от этого неприглядность обстановки ещё более кидалась в глаза. Грязные оборванные обои, заплёванный, давно немытый пол, скудная разнокалиберная мебель.

Пили прямо из стаканов. Закуску брали руками — вилки на столе отсутствовали.

Сам хозяин квартиры, Васька Петров, щеголял в одной ночной рубашке с изорванным воротником, небрежно засунутой в брюки. По его опухшему лицу и всклоченным волосам было сразу видно, что он начал пить водку спозаранку, не подходя к умывальнику.

…Остальная публика имела тоже далеко не привлекательный вид.

Вчера пьянствовали весь день и большую часть ночи.

Спали на полу вповалку, кому где пришлось.

Поднялись рано и не теряя попусту время вновь начали пить.

Народ здесь всё собрался беспечальный, забубенные головушки.

Люди без определённых занятий.

Богема в полном смысле этого слова.

Сам Петров существовал на весьма шаткий заработок в виде разовых, выплачиваемых ему местным драматическим обществом за участие в спектаклях и режиссирование.

Был тут один музыкальный клоун без ангажемента, жалкий плюгавенький человечек.

Был спившийся с кругу частный ходатай по делам. Приказчик без места. Какой-то железнодорожный агент-движенец, приехавший в город по делу и неожиданно для себя запьянстовавший в этой милой компании.

Словом, публика друг друга стоила.

Для всех их точкой соприкосновения, связующим звеном являлась страсть к выпивке.

Характерная черта такой полуголодной, полупьяной богемы — это потребность общения с подобными себе.

Вот где вполне подтверждается пословица, что на миру и смерть красна.

Люди, наполовину искалеченные, выброшенные за борт; люди, утратившие веру в жизнь, в свои собственные силы, в лучшее назначение человека, — инстинктивно стремятся друг к другу, чтобы не так чувствовать ужас одиночества.

…Их кутежи — это медленное самоотравление, их веселье — агония заживо разлагающихся, их песни — последнее «прости» лучшим пережитым дням… Среди делового шума большого города эти люди напоминают потерпевших крушение и нашедших своё последнее прибежище где-нибудь на одиноком утёсе.

Общество клеймит их презрением.

Занятые деловые люди, пороги которых они обивают в поисках работы, обрывают их просьбы на полуслове. Повёртываются к ним спиной.

Дети и женщины сторонятся от них на улице.

Полупьяная, полуголодная богема большого города в глазах буржуа является духовными прокажёнными.

В свою очередь, и богема отплачивает им тою же монетой.

У неё свой символ веры, свои понятия о чести.

Борьба за существование изощряет их способности и находчивость.

Среди такой богемы Антон Константинович всегда чувствовал себя как рыба в воде.

Восемь лет скитаний по провинциальным сценам с периодической безработицей и голодовками выработали из него вполне законченный тип человека, который всегда и везде учитывает только настоящий момент, не заботясь о завтрашнем дне…

— Ну-с, друзья, я должен констатировать печальный факт. Влага жизни иссякла и мои ресурсы тоже! Решайте, как нам теперь быть? Пить или не пить, вот в чём вопрос! Придётся прибегнуть к внешнему займу. Хотя, по совести говоря, я на успех особенно не рассчитываю. Пошарьте в карманах, может быть, у кого что и найдётся.

— У меня, например, нет ни сантима, — грустно улыбнулся Косоворотов. — Да, может быть, можно что-нибудь реализовать, — высказал он предположение.

Петров окинул скептическим взором своё наличное имущество, развешанное по стенам, и покачал головой.

— Кой дьявол! всё реквизитный хлам. Нечего заложить!

— Погоди, ребята, мы стекло утилизируем! — нашёлся ходатай по делам. — Здесь пустых бутылок копеек на восемьдесят будет.

— Так чего ж вы? — вмешался Сокоренко, — командируйтесь!

— Граждане! чья очередь за водкой идти? Маэстро, ваша очередь…

Музыкальный клоун угодливо заморгал подслеповатыми глазками и взялся за шапку.

— Это мы можем… Один момент. В чём только я понесу посуду?

— На вот тебе грязную наволочку, в неё завернёшь бутылки…

Изобретательный ум ходатая по делам оказался на высоте положения.

— Ну, ладно. Ты, свистулька, ступай в монопольку, — скомандовал он, — сдашь там посуду и возьмёшь полторы бутылки, а я добегу до лавочки, что на углу… Там у меня маленький кредит. Лавочник приторговывает водкой. Захвачу у него бутылку и закусить чего-нибудь…

…Через полчаса на столе появился резерв.

За выпивкой и разговорами время шло незаметно.

…Уже вечерело.

Серые сумерки вползали в комнату.

Музыкальный клоун, которому в воздаяние успешно выполненной миссии был поднесён кубок Большого Орла, спал, свернувшись в углу. Его не беспокоили.

Между бодрствовавшими собутыльниками тянулся какой-то отвлечённый спор.

…Сокоренко, должно быть, надоело слушать эти туманные разглагольствования.

Он облокотился на руку, откинул волосы, закрыл глаза и залился песней…

Грустные нежные звуки тихо реяли и умирали в душной маленькой комнатке…

Плакала песня о чём-то безвозвратно далёком.

Слышались в ней накипевшие слёзы.

Тоска об утраченном счастье…

И вспоминался почему-то тихий летний вечер, когда на верхушках тополей слабо дрожат закатные огни, а вода в стаканах отражает синюю тень берегов.

…Плакала песня, и молчали люди.

Просыпалась в сердце глухая ноющая тоска…

Глава XXV. В ночь на Светлый праздник

…На последней неделе поста стояли тёплые ясные дни.

…Начался ледоход.

Широко разлившаяся река затопила заречную слободку. Луговые низины были также затоплены.

Громадные белые льдины медленно скользили по реке…

Уплывали куда-то в синюю даль…

По вечерам набережная была полна народу…

Горожане собирались сюда на прогулку.

Толстые ожиревшие лавочники приходили со всеми чадами и домочадцами. Чинно двигались по тротуарам и солидно здоровались со знакомыми.

…Говорили о погоде, о делах на овёс.

Молодёжь, гимназисты и реалисты шлялись шумной весёлой гурьбой…

Громко перекликались между собою. Горячо толковали об отмене экзаменов.

Влюблённые парочки сияли молодостью и счастьем.

…В тихие тёплые вечера, когда бледно-палевый закат догорал за рекой, на пустынной дамбе чёрными силуэтами вырезывались одинокие фигуры людей, ушедших от шума и толкотни набережной…

Когда совсем темнело, в мягких, синих сумерках бесшумно скользящие льдины походили на белых фантастических птиц…

И река, и эти льдины, уплывающие вдаль, говорили о весне, о счастье, о далёких краях…

Было грустно и не хотелось уходить домой…

Городской шум постепенно замолкал…

Набережная пустела…

И тогда, в эти часы, можно было наблюдать на старых скамейках набережной одиноко сидящих людей, для которых весна и разлив реки не принесли ничего, кроме грустных воспоминаний…

Медленно, неохотно расходились по домам. Задерживались на перекрёстках.

Бедно одетые девушки, с бледными утомлёнными лицами, останавливались и подолгу смотрели на реку, точно прощаясь с ней до завтрашнего вечера.

Они думали о своих душных мастерских, о скучной трудовой жизни, о маленьком скромном счастье…

И дымка задумчивой грусти туманила их усталые глаза…

…Шла тёплая весенняя ночь.

…Страстно, до слёз, хотелось счастья, нежных доверчивых поцелуев, милых слов, робкого наивного признанья…

…Шла ночь.

…Медленно и бесшумно двигались льдины.

…Чутко засыпала река.

Гасли один за другим городские огни. Но долго ещё, до белой зари, по спящим улицам тихо бродила одинокая тоска, разбуженная весной…

* * * *

Вечером в страстную субботу Нина Константиновна сидела на подоконнике открытого окна и задумчиво следила за игрой весенних облаков…

Окно выходило в сад. Старые развесистые берёзы и кусты черёмухи были покрыты первой яркой зеленью распустившихся почек.

Аллейки, еще влажные от недавно растаявшего снега, были подчищены и выметены. Дёрн, облегавший цветочные куртины, зеленел молодой травкой.

…В доме было тихо.

Все предпраздничные приготовления были закончены.

Ниночка принимала деятельное участие в этих хозяйственных хлопотах. Помогала экономке и порядочно утомилась. Теперь отдыхала, наслаждаясь тишиной и весенним вечером.

Было условлено, что Алексей Петрович и Евсеев зайдут к ним часов около десяти, а отсюда все вместе отправятся к заутрене. Имелась в виду церковь мужского монастыря, где нельзя было ожидать большого скопления народа и связанной с этим обычной давки и толкотни.

…Налетел тёплый ветерок. Чуть шевельнул занавеску окна. Ласково прикоснулся к волосам девушки.

Она небрежным жестом поправила причёску и соскочила с подоконника. Прошлась по комнате. Переставила кой-какие безделушки на своём письменном столе.

Делать было положительно нечего. Читать не хотелось.

Накинула платок и вышла на терраску.

Длинная влажная тень ложилась от дома на сад. Алели верхушки деревьев…

Из-за флигеля доносились звонкие молодые голоса: там братья Ниночки, гимназисты, возились над сооружением качели. Девушке захотелось сбежать в сад и присоединиться к ним. Помешала Гликерия Константиновна.

— Нина, иди к нам: мы сейчас будем яйца красить.

За этим занятием время прошло незаметно. Потом нужно было одеваться к заутрене.

В начале одиннадцатого пришли кавалеры.

Сёстры одевались в своей комнате.

Гостей встретил старик Косоворотов.

Сухо поздоровался.

— Садитесь пока, молодые люди, подождите… В какую церковь думаете идти?

— В монастырь… Там народу бывает меньше, чем в остальных церквах. Не такая жара и давка.

— А я в свой приход пойду… Разговляться к нам милости просим!

— Спасибо… Мне-то нельзя, Константин Ильич, дома жена будет ждать.

— А она что же не пойдёт разве к заутрене?

Алексей Петрович отрицательно покачал головой.

— Нет… Она чувствует себя не совсем хорошо. Прихварывает чо-то.

Вышли, наконец, барышни.

Обе они были в светлых изящных платьях.

При виде Ниночки пасмурное лицо молчаливого Евсеева сразу просветлело.

Он неловко, смущённо краснея, поздоровался с девушками.

— Долго же вы, однако, наряжались! — пошутил Алексей Петрович.

— А это всё ваша ученица виновата! — бойко воскликнула Гликерия Константиновна. — Целый час перед зеркалом жеманилась. Вы ведь ещё не знаете — какая она записная кокетка!

— Ну, что ты Лика, — сконфуженно протестовала Ниночка.

Щёки её порозовели от смущения, а в уголках рта дрожала сдерживаемая радостная улыбка. Она знала, что новее платье очень идёт к ней, делает её грациозной и хорошенькой. И сознание это наполняло душу Ниночки чувством большой, шумной, полуребяческой радости…

Пошли в церковь.

Как-то само собой вышло, что Евсеев всю дорогу не отставал от Ниночки.

А когда поднимались в гору, к монастырю, он взял девушку под руку.

Так они прошли до паперти…

Алексей Петрович шли с Гликерией Константиновной несколько впереди.

О чём-то серьёзно вполголоса разговаривали.

Ниночка доверчиво опиралась на руку спутника.

Евсеев казался странно рассеянным и нервным.

Отвечал невпопад.

Многозначительно молчал.

По временам предостерегал Ниночку:

— Осторожнее, здесь камень. Не оступитесь!

Слова были самые обыденные, простые, но в голосе говорившего звучали какие-то новые, нежные, тёплые нотки.

И от этого девушке делалось немножко страшно и беспричинно весело…

Церковь была древней архитектуры с низким, тёмным притвором, где стоял запах сырого склепа…

Нужно было спускаться по широким каменным ступеням.

Ниночка прижималась к кавалеру и с преувеличенным испугом шептала:

— Точно в подземелье идём… Как здесь сыро и холодно!

В церкви стояли в нише у окна, разговаривали шёпотом, наблюдали.

Строгая старинная живопись икон, тоненькие свечки перед образами, старенькие седые монахи, неторопливая служба, — всё это создавало повышенное молитвенное настроение.

Ниночка молилась от всего сердца.

Евсеев сбоку смотрел на её наклонённое лицо, на эти маленькие, почти детские пальчики, такие трогательно слабые и хрупкие…

И вся она казалась ему такой маленькой, такой беззащитной и бесконечно дорогой…

Служба ещё не кончилась, когда Евсеев[3] предложил подняться на колокольню. По тёмным, пыльным лестницам они добрались до верхнего яруса.

На парапете колокольни горели плошки.

Близко к прорезям окон подступала синяя ночь.

В отблеске плошек выделялись — часть старого потемневшего колокола, отсыревшая штукатурка стен, какие-то балки и верёвки.

Ниночка перегнулась через парапет.

Внизу, около паперти, дрожала сеть огоньков. Смутно рисовались контуры городских построек…

Вдали на тёмном небе выделялся купол городского собора, иллюминованный разноцветными электрическими лампочками.

— Как красиво! Точно там внизу море, а эти огни — отражение звёзд в волнах…

— Осторожнее, Нина Константиновна; у Вас может закружиться голова.

…Тишину прорезал первый удар колокола. Волна медных звуков поплыла над городом.

Воздух ожил. Заколебались ночные тени.

— Пора вниз… Сейчас и наш колокол заговорит.

А снизу от паперти уже доносились стройные аккорды пасхальных песнопений.

На площадке Евсеев несколько задержался.

— Христос Воскресе! — ласково посмотрел на Ниночку.

— Воистину Воскресе! — серьёзно ответила девушка.

Он нерешительно взял её за руку…

Посмотрел и опять улыбнулся.

— Не надо, — догадалась она.

Застенчиво опустила глаза и с робкой нежностью прошептала:

— Идём. Нас потеряют.

…Светлая счастливая ночь.

…Светлые счастливые мечты.

Глава XXVI. В конторе Движения

Василий Иванович Евсеев снимал маленькую комнатку на заречной слободке у вдóвой мещанки, кривой Степаниды, как её звали соседи. Эта достойная представительница женского рода, рано овдовев, занялась торговлишкой на базаре, скопила кое-какие деньжонки, а под старость сняла в аренду от города старый вымороченный дом и стала сдавать комнаты «с небелью».

Домишка был дрянной, обветшалый, разделённый досчатыми переборками на тёмные сырые клетушки.

Стоял он на берегу реки. По вёснам, в половодье, его затопляло, и поэтому в доме не выводилась сырость.

Вообще квартира была далеко не из привлекательных, и если она не пустовала, то это объяснялось только тем, что Степанида сдавала свои комнаты по самым низким ценам.

Жильцы у неё были всё люди нетребовательные, бедные, наполовину безработные: швеи, работающие подённо, лакеи не у дел, разносчики, торгующие с лотка, одним словом, мелкотравчатый народ.

Самым богатым жильцом мог по справедливости считаться Евсеев, как человек, получающий тридцать рублей жалованья.

Хозяйка к нему благоволила по двум причинам: во-первых, потому что он всегда аккуратно расплачивался за квартиру; во-вторых, был самым скромным и тихим из жильцов; не пил, не водил к себе гостей, зачастую сам себе ставил самовар.

Комнатка его была получше остальных и попросторнее.

Платил он за неё шесть рублей в месяц. Евсееву приходилось урезывать себя во всём. Он сузил свой бюджет до пятнадцати рублей.

Задавшись целью, во что бы то ни стало, скопить денег, он откладывал из своего жалованья определённую сумму, утешая себя надеждами на лучшее будущее.

Отравлял свой желудок дешёвыми обедами, чай пил без сахара, дома курил полукрупку, но ни на минуту не тяготился таким положением вещей.

Были у него вот какие мечты: исподволь подготовиться на аттестат зрелости и поступить в университет.

Для этого необходимы были деньги, и он копил их со страстной упорностью…

Родом он был с Ветлуги, из глухого лесного уезда. Родился и рос в строгой раскольничьей семье. Рано сбежал из дому и долго скитался по белу свету. Грамоте выучился почти самоучкой. Перепробовал много профессий, начиная с разносчика газет в бойком приволжском городе и кончая кочегаром на Забайкальской дороге.

Много читал, работал над саморазвитием.

Попав случайно в этот город, он первое время очень бедствовал, но потом судьба улыбнулась ему. Нашёлся старый приятель и устроил его на железную дорогу. Теперь он служил в отделе движения. С десяти часов утра гнул спину над длинными счётными ведомостями, испещрёнными цифрами.

Возвращаясь домой, брался за учебники и зубрил, зубрил до одури…

С Ремневым он познакомился в городской библиотеке. Сошлись поближе, разговорились, и оказалось, что оба они исповедуют одну и ту же веру.

Евсеев, также как и Ремнев, был убеждённый эсдек и был основательно знаком с социальной литературой. Косвенно он помогал Алексею Петровичу в партийной работе, но, несмотря на горячие убеждения последнего, не соглашался всё же бросить подготовку в университет и отдаться всецело нелегальщине. Такая уж была натура у этого нелепо скроенного, но крепко сшитого юноши, скромного и застенчивого в обществе, всегда нахмуренного и серьёзного.

Крепкая, стойкая натура…

Ремнев же ввёл его к Косоворотовым.

Василий Иванович, подчиняясь какому-то непонятному влечению, всё чаще и чаще стал бывать у последних и незаметно для себя влюбился в младшую из сестёр — Ниночку.

Чувство это пришло незваным-непрошеным, точно волна нахлынула…

Первое время Евсеев боролся с ним, а потом махнул рукой: будь, что будет…

В ночь на Пасху он едва удержался от открытого признания и досадовал на себя, что робость помешала ему договорить.

Хотя не мог, конечно, не заметить, что Ниночка поняла его.

Не удивилась, не обиделась, а даже совсем напротив.

Как хорошо было тогда на душе, в эту светлую весеннюю ночь.

В счастье верилось…

Когда он возвращался домой от Косоворотовых, то ему казалось, что и небо, бледное от утренней зари, и сонные улицы, и деревья сквера — всё говорит немыми, но понятными голосами о большом, неожиданно нахлынувшем счастье…

Потом наступили тяжёлые дни.

Сомнения пришли: слишком уж большая разница в положении была между ним и дочерью компаньона богатой старинной фирмы. Он избегал теперь встреч с Ниночкой.

Но к учебникам уже не тянуло.

Тоскующая душа просила иного выхода: Евсеев взялся за работу в кружках. Каждое утро к нему забегал Ремнев, снабжал литературой, давал инструкции.

…Так и сегодня: Евсеев ещё только что проснулся, лежал на кровати, а уже в дверь к нему постучали.

— Сейчас…

Быстро вскочил и отворил дверь.

— Здорово заспались, — улыбнулся Ремнев, — уже восемь… А я думал было у вас стакан чаю выпить… Дома-то не успел.

— Что ж, это можно… Сейчас я самовар.

— Нет, погодите! Нате вот вам. Тут вот брошюры и двадцать экземпляров последнего листка… Ну, что, как там у вас идёт дело? Как ребята?

— Ничего… Сырой ещё, положим, народ. Прибавочную стоимость, однако, скоро раскусили. В особенности этот Гриша, знаете, переплётчик.

— Ну, помогай вам Боже! Я побегу… Да, впрочем, вот что, отчего вы не заходите к Косоворотовым? Вчера меня Ниночка спрашивала.

Евсеев насупился. Подошёл к окну и широким движением распахнул раму.

— Эх, славный сегодня денёк!.. Времени всё нет… Кланяйтесь им…

— Ну, добре!

Ремнев ушёл.

Проводив его, Василий Иванович долго сидел на подоконнике и смотрел на реку. Теперь она текла спокойная, вошедшая в свои берега.

Заречные луга синелись.

Откуда-то с плотов доносилась песня.

Однообразная, монотонная песня, от которой на сердце у Евсеева сделалось ещё тоскливее.

…Вздохнул почему-то.

Грустно улыбнулся своим мыслям и решительно поднялся.

— Пора идти!

…От заречной слободки до управления был не ближний путь. Однако когда Евсеев вошёл в переднюю конторы, многие вешалки ещё пустовали.

Но вот пробило десять, и контора оживилась.

Сослуживцы здоровались, переговаривались между собою.

— Читали, господа, утренние телеграммы? Опять поражение.

— Обычная история, — брюзгливым тоном заметил высокий, геморроидального вида счетовод.

— Куда мы идём, нет, я спрашиваю вас, куда мы идём?

— А забастовочное движение всё разрастается: в Самаре забастовали пекари.

— Да… Вещь знаменательная!

Тут же слышался разговор совершенно противоположного характера.

— Уж Вы, Петр Алексеевич, поторопитесь с перечневыми-то ведомостями. Бухгалтер вчера опять спрашивал.

— Да что же мне прикажете делать?! И так работаю чуть ли не по четырнадцать часов в сутки! Рук мало… Федченко вот третий день как не ходит на службу.

— Гм… Нужно будет доложить.

…Евсеев, сидя за своей конторкой, угрюмо скрипел пером. Всё тут ему надоело, и люди, и разговоры: вечно одно и то же. Скука.

Комната, в которой он занимался, была узенькая, проходная, скупо освещённая двумя окнами, из которых одно было затемнено стеной соседнего здания.

Здесь, кроме него, ещё сидело трое: два конторщика и барышня-машинистка.

Постоянно тут было душно, накурено.

От трескотни ремингтона и хлопанья счётов в уши вливалась непрерывная назойливая дробь…

От мрачных, давно не ремонтированных стен веяло скукой монотонного труда, ужасом медленного умирания.

Евсеев никогда не любил своей конторы, а теперь, в эти весенние солнечные дни, когда на душе растёт тоска и хочется вдаль, служба в конторе казалась ему особенно тягостной.

Но нужно было сидеть, вписывать нескончаемые ряды цифр, хлопать на счётах.

В других комнатах всё-таки было повеселее. Там встречалась молодёжь.

Люди делились мыслями, покупали в складчину телеграммы. Спорили, комментируя их. По временам смеялись, шутили.

А эта комната — точно болото какое-то, могильный склеп.

Конторщики, оба многосемейные пожилые люди работали молча, сосредоточенно, а если и разговаривали иногда, то разговоры их были такие скучные, неинтересные, что и слушать не хотелось.

Толковали об ожидаемых прибавках.

Один постоянно жаловался на катар желудка.

Политикой они совсем не интересовались.

Жизнь проходила мимо них…

Глава XXVII. Одна из незаметных тружениц

…Около двенадцати часов дня по комнатам конторы проходили буфетчицы, жёны сторожей. Они разносили жиденький чай и предлагали желающим бутерброды.

Евсеев не завтракал. Его скромный бюджет не позволял такой роскоши. Он обыкновенно пользовался этим перерывом в работе, чтобы отдохнуть немного. Покидал свою конторку и шёл в коридор.

В конце коридора, заставленного шкафами со связками старых дел, было окно, выходившее на площадь. Евсеев садился на широкий подоконник, доставал свой «демократический» табак и свёртывал папиросу.

Из окна была видна часть площади, городской сквер и белые здания присутственных мест.

…У Евсеева товарищей между сослуживцами не было.

Он держался замкнуто и ни с кем близко не сходился.

С некоторыми из знакомых конторщиков он здоровался при встречах, обменивался незначительными фразами и только.

Правда, за последнее время ему пришлось познакомиться несколько поближе с двумя-тремя из служащей молодёжи.

…Сегодня один из них, юноша с добрым веснушчатым лицом и открытыми голубыми глазами по фамилии Коробкин подошёл к Евсееву, сидевшему на подоконник, поздоровался и спросил:

— Слышали, в Тяге опять прокламации появились?

— От имени железнодорожного комитета?

— Да… Хотите почитать, у меня есть одна.

— Давайте, — слегка улыбнулся Евсеев.

Он давно уже знал об этих прокламациях, выпускаемых каким-то таинственным железнодорожным комитетом. Листки эти были составлены довольно неумело и трактовали исключительно об экономическом положении служащих, приглашая их бастовать во имя защиты своих профессиональных интересов.

Евсеев также знал со слов Ремнева, что местный эсдековский комитет намерен войти в сношения с этим образовавшимся ядром, короче говоря, использовать начавшееся брожение в желательном для себя смысле.

— Возьмите… Когда прочитаете, передайте кому-нибудь. Или просто суньте кому-нибудь на конторку.

Коробкин огляделся по сторонам и, улучив момент, передал Евсееву вчетверо сложенный лист бумаги.

Вернувшись в свою комнату, Василий Иванович занял место за конторкой и начал читать полученную прокламацию, замаскировал её от любопытных взглядов счётными ведомостями.

Прокламация была написана от руки и оттиснута на гектографе.

Он с трудом разбирал неровные косые буквы, местами расплывшиеся в бледно-синие пятна.

С целью скрыть почерк, придавали буквам вид печатных.

В заголовке листа красовался лозунг: «В единении сила».

В этом листке речь шла о последних майских забастовках, волна которых прокатилась по всей Европейской России.

Угол зрения, под которым рассматривались эти события, и самая оценка забастовок, как средства борьбы с капиталом, были чисто социал-демократические.

Евсееву прокламация понравилась.

Он спрятал её в карман и улыбнулся.

— На настоящую дорогу начинают выходить ребята. Интересно, кто это там верховодит? Во всяком случае, чем скорее наши сольются с этим кружком, тем лучше.

Он опять углубился в свои занятия.

Опять пред глазами запестрели цифры.

Его сосед справа отложил перо в сторону и посмотрел на часы.

— Эге! уже два. Скоро и щам… А что, Захар Емельяныч, не слыхали, когда нам выдадут эксплуатационные?

Второй конторщик на минуту оторвал голову от громадных листов ведомости и устало произнёс:

— Не знаю… К Троице разве.

— Да, хорошо, если бы к Троице, — вздохнул первый. — У меня ребятишки пообносились… В потребиловку задолжался. Кругом расходы!

— Что и говорить. К нам вот женин брат приехал. Человек без места, больной. Если по человечеству рассуждать, конечно, не погонишь его. А ведь как ни как, всё лишний кусок идёт. А от каких, спрашивается, достатков? Эх!

Он замолчал и ещё энергичнее принялся щёлкать на счётах.

— Ну, этим-то двум и давать нечего. Такие листки они и читать не станут. Перепугаются, да ещё, пожалуй, к начальству с докладом побегут…

Разве, вот, Агнии Степановне дать.

Он посмотрел в угол, где сидела машинистка.

Она прилежно работала, низко наклоняясь над ремингтоном. Её маленькие худенькие пальчики быстро бегали по клавиатуре.

Она напряжённо хмурила брови и даже слегка шевелила губами, видимо, с трудом разбирая нечётко написанный оригинал.

Странный человек была эта Агния Степановна.

Худенькая, бледная, всегда молчаливая, всегда одетая в одно и то же поношенное чёрное платье.

Когда с ней заговаривали, она отвечала робко и односложно. Не принимала никакого участия в горячих дебатах служащих по поводу прибавок и предпраздничных наградных. Служила она в конторе около трёх лет, но никто здесь не знал о её семейном положении.

Всегда тихая, странно робкая, она приходила на службу раньше всех, усаживалась в своём уголке и тотчас же принималась за работу.

По временам, когда в комнате было особенно накурено, кашляла, отчего на её впалых бледных щеках выступал нездоровый румянец.

Её в конторе почти никто и не замечал.

Приходили, молча кидали бумаги и уходили.

В тех случаях, когда работа была спешной, кратко добавляли:

«Срочно перепишите».

Или: «Сегодня, не позже трёх часов».

Исключение составлял один франтоватый счетовод из мобилизационного отдела, человек, считающий себя за красавца и неотразимого донжуана.

Он любил подтрунить над Агнией Степановной.

Приходя с бумагами, галантно расшаркивался и обращался к девушке сочувственно ироническим тоном:

— Когда же, уважаемая Агния Степановна, мы увидим на этом маленьком пальчике золотой ободок — символ любви и супружеского счастья?

От подобных шуток девушка вспыхивала, ещё ниже опускала свою голову к машинке, но ничего не отвечала…

В такие минуты Евсееву хотелось выйти из-за конторки и надавать плюх этому самодовольному краснощёкому франту. Ему стоило большого труда сдерживать своё негодование.

Раз как-то он не выдержал и спросил её:

— Отчего Вы, Агния Степановна, не дадите этому субъекту надлежащего отпора?

Девушка подняла на Евсеева большие тёмные глаза и испуганно прошептала:

— Что Вы, что Вы!? Да как же это я… Ведь, он же начальство…

И в этом ответе была она вся — бедная, одинокая, запуганная жизнью девушка.

Евсеев не мог не заметить, что после вышеописанной сцены Агния Степановна стала относиться к нему как-то иначе, с большей доверчивостью.

Когда ей в оригинале встречалось какое-нибудь неразборчиво написанное слово, она подходила к конторке Евсеева и своим слабым, тихим голоском просила помочь ей.

…Однажды, с месяц тому назад, Агния Степановна до того отступила от своих обычных привычек, что даже сама осмелилась начать с Евсеевым разговор.

Это было утром минут за пятнадцать до начала занятий.

В комнате они были только двое.

— У Вас должно быть очень много работы? — спросила она его.

Евсеев, удивлённый этим неожиданным обращением, поспешил ответить:

— Нет, отчего же… Вероятно, не больше, чем у других.

— У Вас очень утомлённый вид.

— Я работаю дома. Готовлюсь на аттестат зрелости.

— Вероятно, это очень трудно.

— Что, собственно, трудно?

— Работать и на службе и дома.

— Ничего, я привык… Вы сами, Агния Степановна, тоже нехорошо выглядите. Слишком переутомляете себя…

— Да, теперь я больше работаю. Я хожу по вечерам. Дали отдельную работу. До самой Пасхи хватит.

— Вероятно, Вам за это заплатят отдельно?

— Обещали заплатить… Перед Рождеством я тоже работала сдельно. Весь декабрь… Дали пятнадцать рублей.

…Пришли остальные конторщики.

Разговор оборвался.

…Вот этой-то Агнии Степановне Евсеев и решил передать прокламацию.

Он подошёл к её столику и незаметным образом положил листок.

Близко наклонился к девушке и шепнул:

— Прочтите, ещё успеете до конца занятий.

Она удивлённо посмотрела на него, но утвердительно кивнула головой.

…Пробило четыре часа.

Контора быстро опустела.

Евсеев, зная, что Агния Степановна уходит позже всех, в свою очередь, задержался.

Когда они остались в комнате одни, девушка подошла к нему и молча протянула листок.

В её глазах Евсеев заметил какое-то новое выражение; похоже было, что она удивлена и вместе с тем обрадована.

Точно грезила с открытыми глазами.

— Прочли?

— Да… Ах, если бы всё это сбылось!..

Глава XXVIII. Брожение среди железнодорожников

Первые семена, брошенные, хотя и неумелой, неопытной рукой, но брошенные на благоприятную почву, дали хорошие всходы.

Оттиснутые на гектографе листки распространялись теперь по всем службам, захватывая всё больший и больший круг читателей.

Время для пропаганды было выбрано как нельзя более удачно.

События на Дальнем Востоке и забастовочное профессиональное движение в России, неудовлетворённость материального положения большинства служащих, — всё это создавало такие условия, при наличности которых многочисленные семьи железнодорожников быстро революционизировались, заражались духом протеста.

Как и всегда в дни переоценки ценностей, среди железнодорожников замечалось два течения.

Были сторонники старого порядка вещей, с раздражительным скептицизмом относившиеся к новым веяниям; были и защитники этих последних.

По мере того, как росла пропаганда, число сторонников движения всё увеличивалось.

Листки теперь уже открыто передавались из рук в руки.

Читались вслух и тут же подвергались горячему обсуждению и критике.

Многое в этих листках для благоразумного большинства казалось неуместным и преждевременным.

Молодёжь же горячо толковала о политике, чуть ли не о созыве учредительного собрания.

Более положительные, практические умы обсуждали вопрос об улучшении материального быта.

…По всем службам ходила выработанная железнодорожным комитетом программа минимума требований.

Перед мелкими железнодорожными сошками развёртывались золотые перспективы.

Прибавки к окладам, уменьшение рабочего времени, государственное страхование и многое ещё такое, что им раньше и во сне не снилось.

Во множестве распространялись подписные листы для сбора пожертвований на общее дело.

Давали почти все, кто сколько мог.

Во многое тогда верилось и охотно верилось…

В половине мая был получен из министерства циркуляр о забастовках.

Но эта репрессивная мера только подлила масла в огонь.

Железнодорожники заволновались.

Не так-то легко было расстаться с мечтами и надеждами…

Так обстояли дела в половине мая.

К этому времени Евсеев совершенно неожиданно для себя попал в члены железнодорожного комитета.

Пришлось оставить работы в кружке и всецело отдаться новой деятельности.

Во главе этого комитета теперь стоял Лорд, который, как мы говорили уже выше, сам служил на железной дороге и вместе с тем был близок к эсдековскому комитету.

Евсеев не знал его лично, но с первых же встреч убедился, что председатель железнодорожного комитета социал-демократ.

Комитет пригласил Василия Ивановича через Коробкина.

Заседания комитета происходили в квартире одного из членов.

Конспирации особенной не соблюдалось.

Сюда, например, приходили делегаты от всех служб, линейные агенты.

Здесь прочитывались телеграммы о ходе пропаганды на местах, т. е. по станциям и разъездам.

Главари, руководители движения, в половине мая решили устроить сходку за городом, в лесу, с тем, чтобы предложить собравшимся на эту сходку железнодорожникам резолюцию о своей солидарности с социал-демократической рабочей партией.

Был выбран праздничный день.

Назначено время и место.

Распределены роли.

…Вечером накануне этого дня к Евсееву зашёл Алексей Петрович.

— Вот что, голубчик, — заговорил он, входя в комнату. — Я к вам на минутку… Барышни Косоворотовы просят Вас зайти за ними завтра утром. Им очень хочется попасть на массовку.

— Да им-то что? Там ведь будут всё железнодорожники!

Ремнев пожал пчелами.

— Пускай пойдут, послушают! Это принесёт им некоторую долю пользы… Так уж Вы забегите на ними.

— Ладно… Зайду, пожалуй.

— Самому-то мне некогда будет. Занят в городе.

…Евсеев сдержал своё обещание, зашёл за сестрами.

Отправились вместе.

День был ясный и тёплый, на небе ни облачка.

Идти нужно было через весь город.

Евсеев предлагал было взять извозчика, и барышни запротестовали.

— Устанете ведь вы, — убеждал Василий Иванович. — Доедем на извозчике до окраины, там его отпустим и дальше пойдём пешком. Шутка ли — конец не ближний!

— Вот ещё, что за телячьи нежности!? — энергично заявила Гликерия Константиновна.

— Не бойтесь, не устанем! Сходка назначена в двенадцать, а сейчас четверть одиннадцатого. Успеем дойти.

Евсеев не настаивал.

Всю дорогу до конца города он угрюмо молчал, односложно отвечая на вопросы спутниц.

Вышли за город.

Потянулся мелкий перелесок.

Ниночка порядочно уже утомилась.

Щёки её порозовели от ходьбы.

Евсеев заметил это и нерешительно предложил:

— Снимите кофточку. Ведь жарко. Дайте мне её, я понесу.

— Ну, уж если Вы такой любезный кавалер, так возьмите и мою, — рассмеялась Гликерия Константиновна.

— Ну, вот так! Теперь легче идти будет!

— Ах, как мне пить хочется, если бы Вы знали! Прямо умираю от жажды! — с милой гримаской воскликнула Ниночка.

— Потерпите, — ободряюще заметил Евсеев. — Там около дач есть водокачка. Вода холодная, чистая, как хрусталь…

— А что, далеко ещё идти?

— Нет, пустяки. Версты не будет.

Вошли в рощу.

По обеим сторонам дороги тихо шептались зелёные верхушки берёз.

Тянул тёплый весенний ветерок…

— Сверх ожидания мы не опоздали. Смотрите, сколько публики тянется. Это все на сходку идут, — заметил Евсеев.

Действительно, впереди по дороге и по сторонам в кустах мелькали пешеходы…

На перекрёстке Евсеева окликнул знакомый голос.

Около дороги на травке полулежал Коробкин.

Около него стоял велосипед, прислонённый к берёзе.

— Здравствуйте. Что Вы тут делаете, товарищ?

— Я на передовом пикете, — с важностью ответил юноша. — Ступайте, господа, всё прямо, а потом поверните направо. Там увидите народ.

Евсеев поблагодарил, и они пошли дальше.

— Это хорошо, что распорядители митинга озаботились выставить сторожевые посты, — вслух подумала Гликерия Константиновна. — По крайней мере, нас не могут застать врасплох.

— Полноте, о чём вы говорите. Никакой опасности нет. Иначе я бы не повёл вас.

— Ах, скажите, пожалуйста! — полусердито, полунасмешливо воскликнула Гликерия Константиновна. — Он не повёл бы нас! Как будто бы мы без него не сумели найти дорогу. Подумаешь, какое самомнение!

— Ну, полно, Лика. Василий Иванович вовсе не хотел обидеть нас, — примиряющим тоном вмешалась Ниночка.

— Да уж знаю, знаю! Ты за него вечно заступаешься, — бесцеремонно отрезала Лика.

И Ниночка, и Евсеев оба покраснели.

А Гликерия Константиновна со свойственной ей прямотой продолжала:

— Вы, должно быть, Василий Иванович, и не подозреваете, как интересуется Вами сия юная особа. Вот Вы у нас долго не были, так она, поверите ли, каждый день надоедала мне: «Ах, отчего не идёт Евсеев», «Ах, не случилось ли с ним что-нибудь!»

Видя, что разговор принимает такой щекотливый характер, Евсеев ускорил шаги, стараясь скрыть своё волнение.

Дошли, наконец, до поляны, где должна была состояться сходка.

Место было выбрано, действительно, удачно.

Справа тянулся длинный, глубокий овраг, слева был обрыв берега.

Поляна была окаймлена зарослью берёз.

— Ну, пришли. Теперь и отдохнуть можно. Не опоздали.

Усадив своих спутниц в тени, Евсеев пошёл поздороваться кое с кем из знакомых.

Народу собралось уже порядочно, человек полтораста.

Публика разбилась на отдельные кучки.

Разговаривали весело и непринуждённо.

Похоже было, что собрались сюда не на сходку, а на большой весенний пикник.

Откуда-то появился разносчик-татарин с яблоками и апельсинами. Товар его брали нарасхват.

— Однако, что же они не начинают? — спросила Гликерия Константиновна Евсеева, когда он вернулся к ним.

— Мало народу ещё собралось. Подождём.

Ниночка вспомнила обещание Евсеева достать воды.

— Сейчас это я устрою! Да, лучше всего, пойдёмте вместе. Здесь недалеко…

Они прошли к водокачке.

Сторож водокачки вынес им ковшик. Помолчал и потом спросил Евсеева:

— Вы из городу, барин?

— Да. А что?

— Да вот дивное дело, сколь народу сегодня нашло. На гулянку, как будто, не похоже…

Ниночка рассмеялась.

— На сходку, дядя, пришли.

Сторож покачал головой.

— На сходку? Чудно!..

Глава XXIX. Сходка в лесу

…Утолив жажду, Ниночка и Евсеев вернулись на облюбованное ими местечко, под тень развесистой берёзы.

Гликерия Константиновна со скучающим видом повернулась к подошедшим и спросила:

— Когда же начало?

— Сейчас, вероятно, начнут.

— И нужно было нам торопиться.

— Смотрите, публика собирается в кучку, — заметила Ниночка, поднимаясь на ноги.

— Идёмте и мы…

Они присоединились к группе железнодорожников, столпившихся на средине поляны…

— Надо, господа, председателя выбрать, — слышались неуверенные голоса.

— Разумеется. Иначе прения примут беспорядочный характер…

— Не нужно председателя. Это неудобно.

— Почему неудобно?

— Странный вопрос! По причинам, вполне понятным.

— Пустяки! Ведь здесь собрались все свои. Чего же опасаться? Не понимаю!

— А вы, товарищ, поручитесь за это? Да, наконец, мы не в собственной квартире, а в лесу…

— Совершенно верно. И деревья имеют уши…

— Так как же быть, товарищи?..

— Очень просто: обойдёмся без председателя.

— Будем говорить в очередь…

Тут из задних рядов вынырнул маленький человечек в больших тёмных очках, в пиджаке и синих студенческих брюках.

Он махнул рукой, желая обратить на себя внимание толпы, и громко крикнул:

— Товарищи! Все ли мы собрались!? Может быть, часть публики гуляет по лесу? Нужно подать сигнал. У кого есть револьвер?

Револьверов нашлось несколько.

— Стреляйте в землю!

Выстрелили два раза.

Гулко застонало эхо.

Перекинулось далеко по роще.

Результаты сигнала не замедлили сказаться: из кустов потянулась остальная публика.

— Ну, теперь всё, можно начать.

Опять вмешался чёрненький человечек.

— С вашего позволения, товарищи, я возьму первое слово…

— Начинайте! Слушаем…

— Да кто это такой?

— Тише… Это один из комитетских, — многозначительно шептали посвящённые в дело.

— Оратор от комитета… слушайте…

Большинство присутствующих не знало этого субъекта. Только некоторые, близко стоящие к железнодорожному комитету, были предуведомлены о том, какую роль должен был играть на сходке господин в очках и студенческих брюках.

…Когда волнение, вызванное появлением незнакомца, несколько улеглось и разговоры стихли, над толпой раскатисто пронеслись чьи-то слова:

— Передние ряды сядьте на землю! Остальным будет лучше слышно.

Смеясь, перебрасываясь шутливыми замечаниями, часть публики опустилась на траву.

Задние ряды сдвинулись поближе.

Человечек в очках откашлялся, сдвинул на затылок фуражку и начал:

— Товарищи! Мы собрались сюда за тем, чтобы обсудить общими силами, как нам следует отнестись к петербургскому циркуляру.

Оратор сделал паузу и обвёл внимательным взглядом свою аудиторию.

— Полагаю, что содержание этого циркуляра всем вам известно?

— Да, да, конечно…

— Нет, лучше прочитайте.

— Огласите, товарищ, этот документ! Может быть, некоторые не знают.

Оратор порылся в карманах и извлёк печатный экземпляр циркуляра.

— Здесь слышались голоса, что необходимо огласить содержание этой бумаги. С своей стороны, я полагаю это вполне целесообразным и поэтому приступаю к чтению. Слушайте же!

Документ был прочитан.

— Как видите, товарищи, цель этого циркуляра вполне ясна. Нас хотят запугать. Надеются, что мы добровольно сложим оружие, малодушно очистим поле сражения. Но, товарищи, нам ли бояться этих пустых угроз!? Каждый из вас сумеет разобраться в настоящем положении вещей. В борьбе за свои права, отстаивая свои классовые интересы, мы не должны отступать ни на одну пядь!

Уверенный тон оратора, видимо, импонировал толпе.

Раздавались отдельные одобрительные восклицания.

Сыпались едкие остроты по адресу начальства.

Человек в очках спокойно и уверенно развивал выставленное им положение.

В его манере говорить сказывалась привычка к публичным выступлениям.

Он умел, видимо, держать свою аудиторию в крепких руках, создавать среди слушателей то или иное настроение.

Хотя успеху его речи несколько мешал заметный еврейский акцент.

Голос также был недостаточно силён…

Наиболее экспансивная часть публики — молодёжь — слушала оратора с увлечением.

Раза два срывались аплодисменты.

— У нас хотят отнять единственное наше пока оружие, — уже хриплым от утомления голосом выкрикивал оратор. — Нам грозят! Нас запугивают, как детей! Товарищи, не рисуется ли вам вполне естественный выход из данного положения? Чем, по-вашему, мы должны ответить на этот циркуляр?! Товарищи, призываю вас стойко бороться за свои права! Мы должны показать, что не боимся репрессий. Когда просыпается общественное самосознание, когда окрылённая свободная мысль разбивает вековые оковы, то ничто в мире не может противостоять этому натиску! Вот здесь, в этой жалкой бумажке нам говорят: «Откажитесь от своих надежд на лучшее будущее. Откажитесь от славной и честной борьбы за лучшую долю, за освобождение трудящегося люда». Нет, товарищи, мы не откажемся и не отступим назад! И единственным, достойным наших убеждений ответом на этот мёртворождённый циркуляр — будет забастовка!

Оратор замолчал и вытер платком вспотевший лоб.

Дружные аплодисменты покрыли его заключительные слова.

— Браво! Правильно!

— Мы должны бастовать.

— Нас не запугают…

— В единении сила!

Однако далеко не все разделяли энтузиазм толпы.

Попадались хмурые, недовольные лица.

Мелькали скептические улыбки.

— Эх, публика! — вздыхал кто-то, вполголоса переговариваясь с соседом.

— На словах-то все храбры, а как до дела дойдёт, так и не найдёшь никого!

— Э, пускай их покричат, потешатся.

— Не люблю я этого… Граждане на час!

Оратор, награждённый аплодисментами, совершенно неожиданно встретил оппозицию в лице одного, до сих пор скромно молчавшего, слушателя.

Это был какой-то старичок с тихими, робкими манерами, скромно, даже бедно одетый.

Он всё время внимательно прислушивался к словам оратора и недоумевающе покачивал головой.

Теперь протиснулся вперёд и, очевидно, сам удивляясь своей смелости, обратился к оратору.

— Позвольте спросить… Желательно бы выяснить, как теперь эти самые слова понимать. Касающе забастовки…

Человечек в очках нервно пожал плечами…

— Что Вы собственно хочете сказать этим!?

— Да как же: Вы, вот я слышал, говорили о забастовке. Что бастовать, дескать, необходимо… Уж вы, господа, меня, старика, простите. Нескладно я говорю!

— К делу, пожалуйста, к делу!

— Да вот, дело-то какое. К примеру сказать, собралось нас здесь человек двести… Ну и согласились промеж собой насчёт забастовки. А как же остальные, что?

— Кто остальные? О ком Вы говорите?

— Теперь нас в управлении тысячи полторы служащих будет. Опять же, если линию взять. Ведь там сколько тысяч! Мы-то вот здесь с вами так обсудили. Бастовать и всё прочее. А что они скажут. Вот в чём загвоздка! И выходит, что всё это с нашей стороны пустые слова…

Старичок виновато улыбнулся и развёл руками.

Едва он закончил, как публика опять зашумела.

По его адресу посыпались насмешки.

Оратор в очках сделал жест рукой, давая понять, что хочет говорить.

Когда крики несколько стихли, он раздражённо бросил своему скромному оппоненту:

— Мы собрались сюда не за тем, чтобы тратить время на пустые препирательства! Долг каждого из нас разъяснить своим товарищам, тем, которые не присутствовали на этом собрании, необходимость борьбы. Нас здесь сравнительно немного. Мы являемся пионерами движения. На нас лежит священная миссия пробудить сознание в широкой массе железнодорожников…

Глава XXX. Под знамёна рабочей партии

— Довольно, товарищи! — крикнул кто-то из толпы. — Все мы прекрасно знаем, что нам нужно делать… не обращайте внимания на трусливых оппортунистов!

— К делу, товарищи, к делу!

Старичок скромно стушевался в задних рядах.

…Сходка продолжалась.

Было обсуждено несколько вопросов практического характера: о забастовочном фонде, о распространении пропаганды.

Говорили два делегата, приехавшие с линии.

В конце концов, собравшимся была предложена резолюция, выработанная при непосредственном участии Лорда, выражающая полную солидарность железнодорожников с рабочей партией.

Резолюция эта была принята без всяких возражений.

— Собрание закрывается. По домам, товарищи!

Толпа всколыхнулась.

Послышались отдельные возгласы:

— Песню, товарищи!

— Марсельеза!

— Нужно ознаменовать этот день.

— Отрешимся от старого мира…

Молодой сильный тенор с вызовом бросил первые ноты, но сейчас же оборвался…

Его поддержали неуверенно и не в тон.

— Ну, господа, дружнее…

— Песенники, вперёд! — шутливо скомандовал кто-то.

Публика начала расходиться…

Первыми скрылись оратор в очках и комитетчики, присутствовавшие на сходке инкогнито…

— Пора домой, — обратился Евсеев к своим спутницам.

Ниночка запротестовала:

— Подождём ещё немного: сейчас будут петь.

— Концерт, положим, не был предусмотрен программой дня, — усмехнулся Василий Иванович.

— Да, действительно, пора домой, — поддержала Гликерия Константиновна. — В лесу становится сыро…

…Пение так и не состоялось.

Видно было, что проголодавшаяся публика торопится домой к обеду.

…Поляна опустела.

Расходились кучками.

Некоторые пошли кратчайшим путём, через лес.

— Идёмте и мы прямо рощей, — предложила Гликерия Константиновна.

— А росы вы не боитесь? — неуверенно возразил Евсеев. — Смотрите, промочите ноги.

— Ну вот ещё, пустяки какие!

Они углубились в рощу.

Вечерело…

Последние алые лучи заката слабо дрожали на верхушках берёз.

Воздух заметно похолодел…

Чем дальше от дороги, тем глуше становилась роща. Трава здесь была густая, слегка влажная от вечерней росы. Синие тени стлались по земле.

Белые стволы берёз, выступая в полумраке, стояли печальные и строгие… Сильно пахло влажной землёй, прелыми прошлогодними листьями и клейким бодрящим запахом молодых побегов…

Сухие сучья трещали под ногой, по лицу порой задевали росистые пахучие ветви…

Далеко по роще в тишине наступающих сумерек разносились молодые звонкие голоса возвращавшихся со сходки…

— Эх, говорил я вам, промочите ноги. По-моему и вышло. Смотрите, роса какая!

— Ничего, — бодро отозвалась Гликерия Константиновна, — зато мы выиграем время.

— Разумеется, этим путём мы придём скорее, чем если бы пошли через город. Прямо на вашу улицу выйдем… Фу! да и проголодался же я. Даже под ложечкой сосёт.

— Вполне сочувствую вам. Я сама голодна, как сорок тысяч пильщиков… Ниночка, не отставай! Шагай смелее.

Девушка слабо улыбнулась. Видно было, что она порядочно устала.

От утомления даже лицо побледнело.

— Да вы, господа, слишком быстро идёте. За вами не угонишься.

— Возьмите меня под руку, — предложил ей Евсеев, — нам легче будет идти… Вот, так. Старайтесь шагать в ногу. Раз, два!

Девушка согласилась на это предложение не без некоторого колебания.

Евсеев чувствовал, как дрожала её маленькая худенькая рука, опираясь на его локоть…

— Вот и день прошёл, — тихо произнесла Ниночка, чтобы нарушить неловкое молчание.

— Да, прошёл, — в тон ей отозвался Евсеев. — И как незаметно время промелькнуло. Пока дойдём до города, совсем стемнеет.

— Длинный был сегодня день, а прошёл быстро, — вмешалась в разговор Гликерия Константиновна. — Ах, почаще бы такие дни! Сколько новых впечатлений… Скажите, Василий Иванович, Вы верите в возможность забастовки? Дело не ограничится одними благими пожеланиями?

— Трудно сказать что-нибудь определённое. Всё зависит от того, с какой быстротой произойдёт смена событий. Большую роль будет играть пример других городов. Хотя, говоря по правде, у нас в управлении вполне сознательной публики не очень-то много. Вы вот слышали, этот старик поднимал вопрос о проведении в жизнь намеченных мероприятий. И знаете, он по-своему прав. Публика осыпала его насмешками. Не поняли, какие, в сущности, честные побуждения заставили этого старика выступить в непривычной для него роли публичного оратора. А ведь если разобраться как следует, слова его совсем не так пусты, как это кажется на первый взгляд.

— Значит, Вы не вполне доверяете сегодняшнему энтузиазму толпы?

— Далеко нет. Толпа всегда останется толпой. Понурливое стадо! Да и вообще говоря, я не особенно надеюсь на железнодорожников.

— Почему это?

Евсеев замялся.

Он совсем не был расположен вступать в спор.

— Ведь вы же знаете моё мнение… Когда освободительное движение выливается в форму решительной борьбы, надеяться можно только и только на рабочих.

— Слыхали! — задорно подхватила старшая Косоворотова. — «Освобождение рабочих должно быть делом самих рабочих». А разве железнодорожники не тот же пролетариат?

— Ну какой там пролетариат! Чиновники… Люд двадцатого числа.

— А студенческое движение Вы тоже сводите на нет? Студенчество всегда было авангардом революции.

— Что же, я не отрицаю этого, но ведь в бою не авангард решает дело.

В голосе Евсеева послышались нотки раздражения.

— Удивляюсь, как это Вы не можете понять! Раз речь идёт о громадном политическом перевороте, а может быть, и даже, пожалуй, несомненно, о крупном изменении в социальном строении страны, то тут нужно ожидать большой ломки. Необходима отчаянная борьба, героическое самопожертвование. А кто больше всех способен на это, как не рабочие?!

— Да почему же?

— По очень простой причине. Взрыв народного отчаяния бывает тогда, когда чаша переполнится с краями. А кому больше всех достаётся, как не рабочим?

— Будет вам, господа, спорить! Помолчите, — нетерпеливым тоном вмешалась Нина Константиновна. — Слышите, начинают петь. Это, должно быть, наши спутники. Да тише же!

Справа, из глубины рощи, послышалось отдалённое пение.

Слов ещё нельзя было разобрать, но торжественный мотив был знаком и Евсееву, и барышням.

— Да, это наши поют… Со сходки, — прислушался Евсеев.

Они несколько задержались.

Песня приближалась.

Уже ясно были слышны слова:

— Пусть нас по тюрьмам сажают…

Заливался высокий чистый тенор.

Чутко, задумчиво строго слушали старые берёзы.

Тихо шептались о чём-то их тёмные вершины…

Синие тени сумерек, смутный шорох ветвей, красивые торжественные звуки песни — всё это сливалось в одно целое и наполняло душу сладкой тревогой, предчувствием чего-то грозного, фатального, как смерть, и вместе с тем прекрасного, как весеннее утро.

— Пусть в рудники нас ссылают, Мы на все муки пойдём… — гремели молодые стройные голоса.

Твёрдая решимость и уверенность в себе звучали в этих словах…

— Как они поют, как поют. Вот песня… — со слезами в голосе прошептала Ниночка.

— Мне кажется, так же пели мученики Колизея, выходя на арену…

Евсеев безотчётным движением прижал к себе её руку и растроганно вымолвил:

— Какая у вас нежная, чуткая душа… Ах, Ниночка, Ниночка, зачем вы живёте в наши дни?

Девушка молчала.

В сумерках слабо белел её мягко очерченный профиль.

Евсеев думал о близкой борьбе, о сырости казематов, о холодных пустынях севера и ему почему-то становилось жаль эту слабую, хрупкую девушку, полуребёнка, так доверчиво опиравшегося на его руку…

Когда вышли из рощи, было уже совсем темно…

Впереди, за пустырём мелькали огни городских построек.

Слева над лесом вставал бледный серп луны…

Со стороны города доносился отрывистый лай собак.

Где-то дробно стучала колотушка ночного сторожа…

Глава XXXI. Наследник Мыльниковских миллионов

Между Антоном Косоворотовым и отцом установились странные отношения.

Старик редко заглядывал во флигель к сыну.

Он изменил своё первоначальное решение и не запрещал теперь Антону бывать в доме. Последний, впрочем, не злоупотреблял этим разрешением. После Пасхи заходил всего раза два.

Старшей сестры и братьев Антон сторонился. Разговаривал охотно и подолгу только с Ниночкой.

…После кутежа у Петрова Антон Константинович целые сутки маялся с похмелья и решил на время воздержаться от водки.

Много читал.

Книги ему доставляла Ниночка, кроме того, он брал из библиотеки через посредство Петрова.

Вскоре после Пасхи старик Косоворотов собрался в поездку: хотел подняться с первыми пароходами вверх по реке, в уездный город, где у них была обширная хлебная ссыпка.

Дня за два перед отъездом он зашёл к сыну.

Дело было вечером.

Антон Константинович курил, лёжа на кровати.

С отцом он не встречался уже целую неделю.

— Здорово… Валяешься всё! Ты бы хоть окошко отворил: вишь, как у тебя накурено. Как здоровье-то?

— Да ничего… Спасибо. Дело идёт на поправку.

— Ну и слава Богу!.. Мне вот ехать надо. Вверх побегу на пароходе. Там в уезде у нас хлебная операция. Свой глаз нужен. Обернусь недели через две… Думаю я тебя на лето туда послать. Чего здесь без дела-то болтаться? На реке-то, да на вольном воздухе живо окрепнешь. Дело живое, бойкое. Всегда на народе… Там у меня Ефим Рукавицин поверенным. Будешь у него пока под рукой.

Антон Константинович не прерывал отца.

За последнее время им овладело какое-то странное равнодушие.

Было безразлично, что бы ни делать, где бы ни жить.

Старик Косоворотов, помолчав немного, продолжал:

— Между прочим говоря, еду я по делу, а на душе у меня неспокойно… Девчонки остаются одни. Времена теперь тревожные. О забастовках вон все толкуют… Есть тоже думки и об тебе, Антон… Как бы ты грешным делом… не разрешил тут без меня… Не запил бы, говорю…

Антон Константинович посмотрел куда-то в угол и глухо возразил:

— Ну, уж коли запить, так и при тебе бы запил… Напрасно ты об этом говоришь, отец!

— Ладно… Чай не станется со слова-то. Эх, Антон, и в кого это ты только вышел!? Сам я, можно сказать, и в рот не беру. Никогда этим не баловался… Втянулся ты в водку. А всё развесёлое актерское житьё заставило!

Антон Константинович распахнул раму и сел на подоконник.

— А ты забыл, отец, про моего дядю, про брата покойной матери? Ведь алкоголиком был. Вот, может быть, наследственность и сказывается… Не пью я теперь давно.

— От малодушия всё это, Антон. Бодрый человек пьянству не поддастся. Ну, да авось Бог не без милости! Может, теперь по иному жить начнёшь… Прощай покуда. Поправляйся скорей!

Старик Косоворотов уехал в воскресенье утром, а вечером в тот же день Антон не выдержал, махнул рукой на всё окружающее и отправился в гости к Петрову.

Там было изрядно выпито.

Антон Константинович и домой не пошёл, а остался ночевать у товарища.

Утром к Петрову ещё подошли приятели.

Пьянство затянулось ещё на целые сутки…

Проснувшись после кутежа, Косоворотов посмотрел на себя в зеркало и с отвращением плюнул.

— Как теперь домой пойти? — подумал он, разглядывая опухшее лицо. — Глаза мутные, изо рта, как из винной бочки перегаром несёт… Любезные сёстры увидят, в обморок, пожалуй, упадут. Скверно, чёрт побери!

Пока Антон Константинович терзался этими соображениями, Петров ломал голову над тем, каким бы способом им опохмелиться.

Личные ресурсы приятелей давно иссякли.

Кредит в соседних лавочках был исчерпан.

— Плохи наши дела! — с грустью констатировал Петров, — есть, впрочем, ещё один выход… Не знаю только, удастся ли?

— А что такое? — поинтересовался Косоворотов.

— Здесь, видишь ли, есть у меня юный поклонник драматического искусства вообще и моего таланта в частности — Колька Мыльников. Сын этого богача Мыльникова. Знаешь, поди?

— Как не знать… Где это вы с ним познакомились?

— Ещё прошлой зимой. Ставил я в купеческом клубе спектакли. Там и познакомились… Парень с дуринкой в голове. Отец его держит в ежовых рукавицах. Чуть ли не нагайкой порет. У Кольки иногда бывают хорошие деньги. Мы с ним, случалось, покучивали.

— Да ты у них в доме бываешь, что ли?

— Кой чёрт! Со стариком Мыльниковым шутки плохи. Он нашего брата на пушечный выстрел к своему дому не подпустит. Нет, тут нужно действовать иначе… Умывайся, да пойдём.

— Домой бы мне надо, хватятся там меня, пожалуй.

— Э, пустяки! Что у тебя дома дети плачут? Пойдем, перехватим у Мыльникова презренного металла и выпьем…

Косоворотов после минутного колебания согласился.

Пошли доставать денег.

На Петрова похмелье действовало самым удручающим образом.

В дрожании рук, в неверной, шаткой поступи сказывался привычный алкоголик.

Положим, и Антон Константинович чувствовал себя не лучше, чем товарищ.

Голова у него кружилась. Мучила жажда.

К физическим страданиям примешивались ещё и нравственные: тяжело было думать о возвращении домой.

— Хорошо, если на наше счастье застанем Кольку в складе, — вслух подумал Петров.

— Да даст ли он ещё денег-то?

— В этом и сомневаться нельзя! Колька у меня, так сказать — последнее прибежище. В трудные минуты я всегда к нему обращаюсь. Поправимся — честь честью.

…Склад Мыльниковых помещался на пристани.

Это было громадное двухэтажное здание, выложенное из красного кирпича.

— Подожди меня здесь, — сказал Петров. — Посиди пока на лавочке.

Он нырнул под тёмную арку ворот.

Антон Константинович тяжело вздохнул и опустился на скамейку.

На пристани царило обычное оживление рабочего дня.

Раздавались окрики грузчиков, стучали телеги ломовых извозчиков.

…День обещал быть жарким.

Тёмно-синее небо низко опускалось над городом.

У противоположного берега реки, на перекате, вода блестела серебристой рябью…

Мутно-сизая дымка пыли стояла над набережной…

— Эх, хороший сегодня денёк, — вяло подумал Косоворотов, дрожащими руками закуривая папиросу. — В поле бы теперь, на реку, на луга! Захватить с собой водки, пива… Огонёк развести, выпивать, да полёживать. Хорошо! Чуть солнышко начнёт припекать, — в воду купаться…

Размышления эти были прерваны дружеским окликом:

— Ну, счастлив наш Бог! Николай здесь, в складе. Сейчас выйдет… Дай-ка мне папиросочку… Ну и печёт сегодня, пожалуй, гроза соберётся.

Петров заметно повеселел.

Надежда на близкую выпивку подбодрила его.

— Пойдём, завернём за угол и там обождём. Юный наследник Мыльниковских миллионов боится домашних соглядатаев и просил убраться от склада подальше. Вставай что ли, идём!

Они медленно направились на угол набережной.

Долго им ждать не пришлось. Минут через десять к ним присоединился и Мыльников.

Это был восемнадцатилетний юноша, с бледной невзрачной наружностью, худощавый, веснушчатый, с тусклыми близорукими глазами.

Летняя парочка из дорогого модного материала сидела на нём как-то мешковато.

Белая панама с нелепо загнутыми полями придавала будущему миллионеру ещё более жалкий вид.

Походя к приятелям, Мыльников трусливо оглядывался и бестолково вертел в руках лёгонькую фатовскую тросточку.

Здороваясь с Косоворотовым, он старался держать себя развязно, но это ему плохо удавалось.

— Константина Ильича сынок? Знакомы, знакомы-с! Вы-то меня, поди, не помните! Мальчонком ведь я ещё был, когда Вы из нашего города изволили отбыть. Тоже по актёрскому делу? Приятно, приятно! А Вы, Василий Ксенофонтович, как раз под случай пришли. Отца в городе нет. За реку в скиты собрался, на богомолье. Теперь я, можно сказать, свободный гражданин. И компанию разделю с моим удовольствием!

— Ну, брат Антон, значит, мы родились под счастливой звездой! Сей юный, но многообещающий отпрыск именитого купеческого рода и напоит, и накормит нас, одним словом, ублаготворит.

— Так идёмте, господа! — предложил Мыльников.

— Что, на твою штаб-квартиру? К Аркадьичу?

— Всенепременно-с. Потому, мне больше никуда ходу нет, по причине городских сплетен и родительского притеснения… Отсюда не далече: всего два квартала.

— Идём, друзья! «Иду к Максиму я…» — фальшиво запел Петров, беря Мыльникова под руку.

— А кто это такой Аркадьич? — спросил Косоворотов.

— Номера он держит. Вверху номера, а внизу — трактир «Мавритания». Не бывал там?

Глава XXXII. Затишье перед бурей

В «Мавритании» приятелям отвели большой угловой номер с окнами на набережную.

Стеклянная дверь вела на балкон, защищённый от солнца парусиной.

В номере было прохладно от опущенных штор. Стоял полумрак.

Войдя, Петров повалился на диван, вытер вспотевший лоб и облегчённо вздохнул.

— Ф-у! Ну, теперь мы отдохнём. На улице температура прямо тропическая, а в желудке у меня настоящая Сахара! Пива! Полцарства за стакан пива!

— Да, пивка теперь недурно выпить, — сочувственно отозвался Косоворотов, открывая дверь на балкон.

— Сейчас, господа, всё будет, и пиво, и водка, — суетливо подхватил Мыльников. — Так ты, братец, — продолжал он, обращаясь к лакею, — дашь нам, прежде всего, полдюжины пивка.

— Холодного, пенистого, пильзенского пива! — с пафосом воскликнул Петров, забираясь с ногами на диван. — Графинчик водки, да не забудь поставить её на лёд, чтобы холодная была. Закусить, там чего-нибудь на скорую руку соберёшь. Да поживее, голубчик!

Коридорный вышел из номера.

Когда на столе появились пиво и поднос с графином и закусками, Петров оживился и взялся за стакан.

— Ну, Николас, — обратился он к своему юному приятелю, — призываю на твою голову все благословения неба. Спасаешь ты нас прямо от гибели. Сорок грехов тебе за это простится.

— Что Вы, что Вы-с, Василий Ксенофонтович. Я завсегда, с моим превеликим удовольствием готов разделить с Вами компанию. Но главная причина — папаша. Извольте сами знать, что это за человек есть. Держит меня, можно сказать, в большом притеснении. Карманных денег по рублю серебром-с отваливает. И смех, и грех! От людей даже совестно.

— Ну, мой юный друг, не нужно роптать на судьбу, — страдальчески поморщился Петров после выпитой рюмки.

— К счастью, ты не заражён ложными предрассудками. В выручку-то, поди, частенько заглядываешь?

Мыльников смущённо улыбнулся.

— Случается… Да Вы сами посудите, господа, как же мне быть иначе? Хочется иной раз с друзьями побеседовать и на прочие удовольствия…

— Выручка выручкой, да и старший приказчик снабжает тебя деньжонками. Парень он у вас жох. Забирает тебя понемногу в свои руки.

— Правда. Сущая правда-с! Ссужает меня-с. Одначе процент берёт хуже всякого жида.

— Рубль на рубль наживает?

— Без малого что так! Ну да, промежду нами говоря, это дело десятое. На это я не обижаюсь. Пускай наживает. Надо же ведь и ему профит иметь…

— Так на богомолье, говоришь, отец-то уехал? Грехи замаливать.

— За реку… В скиты-с… Мы ведь по старой вере.

— Ловко! Отец постом да молитвой душу свою очищает, а сынок тем временем по трактирам чёртомелит.

— Ну что же, это вполне естественно: дело молодое, — вмешался примирительным тоном Косоворотов.

— Да, тип его папаша, — задумчиво произнёс Петров, медленно пережёвывая бутерброд с ветчиной. — Мужик, можно сказать, кремень! Человек старого закала. Ты только представь себе, Антон. Миллионер, полгубернии в руках держит, а ходит в смазных сапогах и засаленной поддёвке, как какой-нибудь мелкий рядчик. Скуп до невероятного… Эх, не умеют люди жить!

Петров сокрушённо вздохнул и с сосредоточенным выражением лица взялся за графин.

— Вот уж, что верно, то верно, — согласился с ним Мыльников.

— Подлинно, что не умеем мы жить. Промежду нами говоря, одно серое невежество… Дом у нас, изволите знать, огромнейший. Что твой дворец. Потолки лепные, полы под паркет разделаны. Небель всякая, картины… Позапрошлой вон осенью старик рояль купил, полторы тысячи, как одну копеечку выложил-с. А к чему, спрашивается, рояль, коли играть некому? Так, только в зале место занимает. Причиной тому — самолюбие-с. Чтобы, значит, не хуже, чем у людей было… А сами мы внизу в трёх комнатах ютимся. Парадные горницы круглый год запертыми стоят. Только о Рождестве, да о Пасхе и отворяем… Или взять теперь в рассуждении стола… Пищу жрём, можно сказать, хуже последнего приказчика. Грубая, не деликатная пища. Щи да пироги — точно в деревне-с. Вот тебе и мильоны! Что в них проку-то?

— Погоди, брат, старик умрёт, тогда ты развернёшься вовсю.

— О-хо-хо-хо! Когда-то это будет. Супротив своих сверстников совестно. Взять бы, к примеру, хоть Звягинцевых… Петрушке Звягинцеву отец автомобиль купил. На машине теперь по улицам каждый день закатывает. А я своего насилу уломал, чтобы хоть костюм мне приличный справил. Мы, говорит, без моды жили, да деньги нажили. Нам, говорит, купцам, торговым людям, модные-то балахоны не по плечу. Обидно-с!

Мыльников вздохнул и наполнил рюмки.

— Ваш отец, собственно говоря, не представляет собой исключения из общего правила, — заговорил Косоворотов, глухо покашливая. — Большинство нашего провинциального купечества живёт серой, неинтересной жизнью… Да, не умеют жить… Губят лучшие силы души в мелких грошовых расчётах. Много и беспорядочно работают. Суетятся, трясутся над копейками… Во всём царит рутина, дедовские обычаи… Когда срываются с цепи, то много пьют… Шумно, безобразно пьют… Помню, служил я на Волге в бойком промышленном городке… Дом там один был недалеко от хлебной пристани. Стоял он в узеньком, глухом переулке. Сад кругом дома фруктовый и все постройки надворные были обнесены высоким забором с гвоздями… Богатому купцу, стотысячнику, принадлежал этот дом. Бывало, по вечерам любил я проходить по этому маленькому, тихому переулку… Ко всенощной звонят… Белые голуби на крыше воркуют… Из сада яблоками пахнет. И всегда на меня производил этот дом странное, гнетущее впечатление. Точно тюрьма какая-то. Ворота постоянно на запоре. Окна двойными рамами защищены… Идёшь, бывало, и думаешь: какая же должно быть скучная, тусклая, монотонная жизнь тянется за этими стенами.

— Да, невесёлая жизнь, — согласился Петров. — А впрочем, друзья мои, не будем омрачать нашу беседу такими не идущими к делу рассуждениями. Предпочтительнее выпить, закусить и вновь выпить… Не так ли?

— Сие резонно!

— Теперь вот по газетам читаешь, везде по всем городам раскачка пошла. Копошатся люди. Правды ищут, — тихо и неуверенно вставил Мыльников. — Что к чему идёт и понять невозможно. Опять же забастовки эти… Тятенька по этой причине весьма злобствует… Всё жидов да студентов ругает.

— Да, брат, именитому купечеству забастовки больно не по нутру. Приходится сокращать аппетит-то.

— Пожалуй, и в нашем богоспасаемом граде в скором времени что-нибудь разыграется. Среди железнодорожников волнение началось. Приказчики тоже книжки читают, об улучшении быта толкуют.

— В интересное время мы живём, — заговорил Косоворотов, задумчиво попыхивая папиросой. — В обществе какая-то смутная тревога, большие и радостные надежды. Все чего-то ждут, к чему-то прислушиваются. И откуда-то издалека, из самой гущи жизни, уже доносятся первые раскаты грозы. Мы увидим интересные события… Быть может, увидим революцию. Как знать!

— Я не верю в это, — вяло возразил Петров. — Слишком мы неподготовлены для такого переворота.

— Будущее покажет, — пожал плечами Косоворотов.

Разговор оборвался.

…Приятели прображничали в «Мавритании» до вечера.

Когда Мыльников, расплачиваясь по счёту, раскрыл бумажник, Васька Петров не вытерпел.

Фамильярно похлопал купчика по коленке и деланно беспечным тоном воскликнул:

— А кстати, дружище, не одолжишь ли ты мне рублей пять, ну три… Финансы мои совсем плохи.

Мыльников не замедлил исполнить эту просьбу.

— С нашим удовольствием. Берите-с. Для ровного счёта шесть рублей.

Простившись с Мыльниковым около подъезда номеров, Косоворотов с Петровым направились вдоль Набережной.

Оба они были порядочно выпивши.

— Вот видишь, Антон, как всё хорошо устроилось, — с лёгким оттенком самодовольного хвастовства начал Петров. — И сыты мы, и пьяны, да ещё и деньги есть. Нет, что там ни говори, а Колька Мыльников всё-таки славный парень! Да… Эх, а я-то такого дурака свалял. Надо бы мне попросить у него рублей десять. Что смотришь? Думаешь, не дал бы… Ну да, и за это спасибо. Идём, брат Антоний, в пивную. Зашевелились у меня деньги в кармане.

— А не будет ли на сегодня? Заложили ведь порядочно. Домой бы мне надо.

— Ну что у тебя дети малые плачут или боишься, что жена молодая соскучится. Полно — плюнь на это. Идём…

На углу переулка они натолкнулись на интересную сцену.

Около ворот склада торгового дома, компаньоном которого был старик Косоворотов, стояла кучка рабочих.

Они оживлённо толковали между собой, обсуждая какой-то инцидент.

Услышав, что рабочие упоминают имя его отца, Косоворотов невольно прислушался.

Из отрывочных восклицаний он понял, о чём шла речь.

Контора выдала грузчикам заработанную плату на гривенник меньше, чем это было условлено.

Рабочие волновались.

— Да где самый управитель-то? Да него пойти надо!

— Нету его самого в городу. Уехавши… Ах, что б им ни дна, ни покрышки!

— И где это только, братцы, правда на свете? Ведь рядá-то какая была — по рубль двадцать.

— Захотел ты правды, — насмешливо подхватил высокий загорелый детина в изорванной рубашке. — Эх, где наше не пропадало. Гайда, ребята, в кабак. Чего тут зря галдеть-то.

Он махнул рукой и отошёл от ворот.

Грузчики повалили за ним.

Кто-то громко запел на мотив Варшавянки:

— Мрёт с голодухи рабочий народ…

— Вот, Василий, смотри, — кивнул головой Косоворотов. — Слышал, как они поговаривают? А эта песня? Нет, брат, до революции не так уж далеко, как ты думаешь…

— Э, мне в высокой степени наплевать! — усмехнулся Петров. — Идём пить…

Часть вторая. Под знаменем свободы

Глава I. Химическая обструкция

…К последним числам мая установились ясные ветреные дни.

…В садах пышно расцветала сирень.

..Городская жизнь заметно затихла.

Люди более состоятельного класса перебрались на дачи.

Но на окраинах города, в маленьких квартирках железнодорожников, по бедным хибаркам рабочих на фоне монотонной трудовой жизни наблюдались новые явления.

Всё чаще и настойчивее говорили о забастовках, всё с большим и большим недоверием прислушивались к отголоскам войны.

В железнодорожных кружках велась усиленная агитация за необходимость забастовки.

…Василий Иванович Евсеев в эти дни был занят по горло.

Заседания комитета происходили чуть ли не ежедневно.

Кроме того, среди железнодорожников образовалась группа пропагандистов, занятиями которой руководило лицо, назначенное эсдековским комитетом.

Забастовка, в принципе, была принята ещё в начале мая, теперь же речь шла о способах её проведения.

Из двух тысяч человек, служащих в управлении дороги, можно было рассчитывать на сознательную поддержку не более двухсот-трёхсот человек.

Поэтому, в конце концов, решили провести однодневную забастовку всего железнодорожного управления путём химической обструкции.

Была избрана техническая комиссия, на которую были возложены заботы по выработке обструкционного газа.

Евсеев попал в члены этой комиссии.

Каждый день после занятий в конторе ему приходилось маршировать за город.

Там, в укромном местечке, среди густого леса, была устроена импровизированная лаборатория.

Возвращался он домой поздно ночью, голодный и измученный.

Наскоро закусив, кидался на постель и спал до утра, как убитый.

У Косоворотовых ему за последнее время совсем не удавалось бывать.

Раза два в его отсутствие к нему на квартиру заходила Ниночка, оставляла коротенькие записочки, в которых просила зайти, жалуясь на скуку.

— Эх, не до того теперь! — убеждал себя Евсеев, бережно складывая эти письма. — Не такое время. Нужно работать, каждый час дорог!

…Обструкция была назначена на первое июня.

Накануне этого дня по управлению были распространены во множестве листки от железнодорожного комитета.

Комитет приглашал товарищей-сослуживцев «стойко бороться за свои права», разъяснял значение готовящейся забастовки.

Было это во вторник.

…Ещё с вечера Евсеев принёс к себе на квартиру четыре маленькие колбочки — орудие обструкции.

Поднялся он в этот день раньше обыкновенного.

Наскоро выпил стакан чаю и поспешил в контору.

Колбочки должны были быть разбиты ровно в одиннадцать часов.

Подходя к дверям конторы, Евсеев не без некоторого чувства опасения огляделся вокруг.

Он ожидал увидеть наряд полиции, предполагая, что железнодорожное начальство, осведомившись о готовящихся событиях, заблаговременно примет свои меры.

Опасения его были, однако, напрасны.

Ему удалось пройти в контору, не обратив на себя ничьего внимания. Две колбочки он спрятал к себе в конторку, а остальные две понёс передать Коробкину.

Тот встретил Евсеева в коридоре.

Посмотрел вокруг с видом заговорщика и шёпотом осведомился:

— Принёс?

— На вот, возьми… Осторожнее. Не разбей прежде времени.

Юноша, видимо волнуясь и испуганно озираясь по сторонам, взял склянки.

— Отойдём к окну, покурим… Да чего это у тебя руки дрожат, неужели боишься? — улыбнулся Евсеев.

Коробкин счёл нужным обидеться.

— Ну, вот ещё. Чего мне бояться? Просто выпито было вчера, вот и трясутся руки.

Они уселись на подоконник и закурили.

— Так смотри, не перепутай, — начал Евсеев, вяло попыхивая папиросой. — Одну штуку ты разобьёшь на нижней площадке, а другую в коридоре около шкафов со старыми делами. Там место безопаснее.

— Знаю, знаю…

— А я в верхнем этаже устрою. Публика вся более или менее подготовлена. Вновь агитировать не придётся. Для нас с тобой это было бы, пожалуй, и неудобно. Нам нужно держаться в тени… В одиннадцать и начнём. А ты, между прочим, шепни тем, кто понадёжнее, чтобы не засиживались и при первой же тревоге бежали из конторы. Человек пять у тебя надёжных?

— Больше найдётся. Я уже говорил кое-кому. Рада публика.

Евсеев пожал плечами и возразил недовольным тоном:

— Я не удивляюсь. Этот неожиданный перерыв занятий для многих явится приятным сюрпризом. Дня два, а пожалуй, и три не придётся работать, пока будут проветривать контору.

— А достаточно ли силён газ? — неуверенно спросил Коробкин, нащупывая в своих карманах полученные колбочки.

К тому же был немножко обижен тем обстоятельством, что члены технической комиссии до последнего момента хранили свои приготовления в строжайшей тайне.

— Опыт покажет, — возразил Евсеев, поднимаясь с подоконника. — Однако пора по местам, публика вся в сборе.

Они разошлись.

Придя в свою комнату, Василий Иванович разложил дела и занялся перепиской ведомости.

Работалось ему плохо.

Мысли его были далеко от этой пыльной серой комнаты, от белых широких листов, испещрённых столбцами цифр.

Он то и дело бросал перо, курил и нетерпеливо посматривал на часы.

Агния Степановна, как всегда, бледная и молчаливая, сосредоточенно работала в своём уголке.

Евсеев смотрел на её маленькую, хрупкую фигурку со смешанным чувством жалости и непонятной досады.

— Вот и эта обрадуется тоже неожиданному отдыху, — думал он, наблюдая за машинисткой. — В сущности говоря, напрасно мы всю эту кашу затеяли. Какой смысл в такой забастовке, когда приходится снимать с работы насильственным путём? Сколько возни было! Сколько энергии затрачено! И всё это только ради того, чтобы какой-нибудь Иван Иванович или Марья Ивановна получили возможность в неурочное время отправиться на лоно природы. Холостой выстрел!

Глава II. План выполнен

По мере того, как часовая стрелка приближалась к одиннадцати, странное раздражение, испытываемое Евсеевым, уступало место сознанию необходимости выполнить поручение комитета.

В нужный момент он вполне овладел собой.

Пользуясь тем, что его соседи, погружённые в работу, не обращают на него никакого внимания, он вынул спрятанные колбочки и потихоньку вышел в коридор.

Здесь ему попался навстречу один из конторщиков счетоводства.

— Слышали, товарищ, — обратился он к Евсееву, возбуждённо размахивая руками, — в службе тяги уже началось…

— Обструкция? — остановился тот.

— Да… Сейчас сообщали по телефону. Занятия прерваны… Бастует публика!

К ним подошло ещё несколько человек.

С живейшим интересом выслушали известие.

— А что же у нас?

— Во всех службах обструкцию навели. Молодцы ребяты!

— Терпите, товарищи!

— Тише, господа! Начальство идёт!

— Засуетилось, небось!

Действительно, к разговаривающим подходил мелкими, торопливыми шагами помощник бухгалтера, старичок в очках.

Вид у него был озабоченный и растерянный.

События дня были для него неожиданностью…

— Господа, убедительно вас прошу, разойдитесь по своим местам, — быстро и испуганно заговорил он, поправляя очки.

— Удивительное отношение к служащим! — негодующим тоном возразил кто-то из кучки.

— Точно мы не люди, а автоматы какие-то. Торчи на своих стульях, в коридор не смей выйти.

— Нет, теперь времена не те!

— Мы, железнодорожные труженики, открыто заявили о своей солидарности со всем сознательным пролетариатом…

Старичок даже руками замахал.

— Что вы, господа, что вы!? Какие речи, образумьтесь! Ведь вы не на митинге…

— Все отделы забастовали!

Евсеев не стал слушать дальнейших препирательств помощника бухгалтера со служащими и поспешил дальше, в тёмный угол коридора.

Здесь он разбил одну из колбочек.

Вторая была разбита около дверей уборной.

В это время из нижнего этажа по лестнице застучали торопливые шаги.

Послышались голоса:

— Обструкция!

— Бросайте работу, товарищи!

— Забастовка! Забастовка!

Мимо Василия быстро пробежали несколько человек.

Во всех комнатах началась суматоха.

Торопливо складывали дела.

Стучали крышками конторок.

Кое-кого начало уже тошнить.

Удушливые газы давали себя знать.

Начальство тоже растерялось.

Всеми овладела паника…

Минут через десять контора опустела.

…Евсеев исчез сейчас же после того, как выполнил свою миссию.

В передней, около вешалок происходила настоящая давка.

Некоторые из служащих выбежали на улицу, не захватив даже верхнего платья…

Выйдя из конторы, Василий Иванович медленными шагами направился к себе на квартиру.

Между членами железнодорожного комитета было заранее условлено, что лица, принимавшие активное участие в обструкции, на некоторое время должны быть совершенно освобождены от партийной работы.

Сидеть по своим квартирам.

Не посещать ни собраний, ни массовки.

«Очиститься», выражаясь техническим языком.

…Евсеев шёл и не без удовольствия думал о предстоящем отдыхе.

— По крайней мере, отосплюсь за это время… Хорошо! Утром и вечером буду купаться…

Мысль о возможном аресте даже и в голову ему не приходила.

Сделано было всё чисто.

Комар носу не подточит.

Хотя на всякий случай к обыску он приготовился.

Книжки, листки припрятаны…

Более важные документы отнесены к товарищам…

— Да, выспаться необходимо… За последние дни я совсем изнервничался… К Косоворотовым разве сходить на досуге? Два раза заходила Ниночка. Эх, не поймёшь, что у ней на уме: обычное ли женское кокетство или…

Здесь мысли Василия Ивановича были прерваны неожиданным окликом:

— Здравствуйте, мой юный друг! О чём Вы это так замечтались? Идёт человек, голову опустив, видно, что мысли его витают «далеко, далеко от скучной юдоли земной!»

Перед Евсеевым стоял, слегка покачиваясь, заметно в приподнятом настроении, Антон Косоворотов.

Его помятый, заношенный костюм и осунувшееся, давно небритое лицо говорили без слов.

И сразу становилось ясно, что человек этот за последнее время больше пил, чем ел, спал, где попало, не раздеваясь.

От него пахло дешёвым табаком, потом и винным перегаром.

— Что же вы молчите, юноша? — продолжал Косоворотов развязным тоном человека улицы. — Не ожидали встретить меня в таком, могу сказать, непрезентабельном виде? Пустяки! Не обращайте внимания на внешность. Будьте выше толпы и её глупых предрассудков.

Евсеев пожал протянутую руку.

— Здравствуйте…

С Антоном он познакомился вскоре после Пасхи.

Случалось, беседовал с ним на разные темы.

Одинокая, гордая, по-своему, душа бывшего актёра представляла для Евсеева известный интерес.

А озлобленный жизнью ум Антона, рождавший иногда смелые парадоксы, мрачные и горькие софизмы, делал его занимательным собеседником…

— Вы домой?

— Да… Слышали об обструкции?

— Осведомлён… как же… Первое выступление революционеров 20-го числа!

— Это вы железнодорожников так?

— Вам не нравится моё определение? Эх, юноша! Ну, подумайте, какой же это протест? Какая же забастовка? Просто кукиш в кармане показали.

— Что же, для начала и это недурно, — усмехнулся Евсеев.

В голове у него вертелась мысль спросить о Ниночке.

Но почему-то это казалось неловким…

— А как ваши, здоровы?

Антон пренебрежительно махнул рукой.

— Я давно разошёлся с ними.

— Разве? Не слышал…

— Со стариком поспорили… Живу теперь, как птица небесная: где день, где ночь.

— С сёстрами не видитесь?

Косоворотов посмотрел в сторону и нервно пожал плечами.

— К чему?

Тихо вздохнул и добавил:

— Наши дороги разные, так лучше уж не встречаться!

— Что же вы теперь намерены делать?

— Жить, пить, бродить по белу-свету, — с прежней беспечностью ответил Антон.

Они шли теперь по узенькому тротуару, по улице, ведущей в заречную слободку.

Благодаря близости реки и пристани на этой улице было много пивных, грязных трактиров и чайных лавок.

Постоянно здесь бродили кучки босяков.

Было шумно и людно…

Часто пели, а ещё чаще дрались…

Глава III. Со дна жизни

— Люблю я эту часть города, — сказал Косоворотов, широким жестом обращая внимание спутника на уличное оживление.

— Там, в городе, я чувствую себя чужим… Праздная разряженная толпа, зеркальные витрины магазинов, вся эта роскошь и шумиха буржуазной жизни, выставленная напоказ, делают меня особенно нервным и раздражительным. Я отдыхаю душой только здесь, среди этих полупьяных, полуголодных босяков. Эти грязные харчевни, смрадные кабаки привлекают меня как тихие пристани — место отдыха после плавания по бурному житейскому морю…

— Тихие пристани, — задумчиво покачал головой Евсеев. — Ну, я не сказал бы этого… Здесь дно жизни.

— Дно, говорите Вы, — живо подхватил Антон, — так что же из этого? Разве Вы не знаете, что на дне всегда стоит затишье? Я разумею не дно, которое воспел Горький, а настоящее морское… Правда, здесь нет зеленоватой оцепенелости волн, нет ползучих водорослей и красивых раковин, но люди, обитающие на этом дне, также мертвы и далеки от жизни, как и трупы жертв кораблекрушений, занесённые морским песком… Чем грязнее кабак, чем грязнее и беспардоннее его посетители, тем ярче подтверждается выраженная мною мысль. Зайдите в любое из этих злачных мест, и Вы увидите прекрасные образчики живых мертвецов. Всех их захлестали волны житейского моря!

…Разговаривая, они подошли к набережной.

Направо и налево тянулись торговые склады, конторы пароходств.

…Стоял жаркий летний день.

…Дымка сизой пыли висела над набережной.

На пристанях работа кипела вовсю.

Лязгали якорные цепи, скрипели лебёдки, грохотали телеги.

Оборванные, утомлённые грузчики с грязными вспотевшими лицами суетились около товарных складов.

Работали молча, изнемогая от усталости и зноя.

Медленно, один за одним, гуськом поднимались грузчики по шатким сходням, кряхтя под тяжестью ноши…

…Для того, чтобы попасть в заречную слободку, нужно было пройти вдоль набережной и спуститься к мосту через болотистое полувысохшее русло притока реки.

На самом углу, на спуске к мосту, возвышалось большое двухэтажное здание, сложенное из кирпича.

Здесь был трактир третьего разряда с бильярдами.

Грязный притон с подозрительной репутацией, около которого постоянно толпились кучки золоторотцев, занятых игрою в орлянку.

Из окон нижнего этажа постоянно тянуло запахом перегорелого сала, слышались пьяные песни и ругань.

Тёмная разношёрстная публика посещала этот трактир.

Бывали тут мелкие шулеришки, фартовый народ, начиная от карманщиков и кончая ночными громилами.

По вечерам в нижнем этаже собирались рабочие с пристаней.

Пили чай и водку под звуки хриплого старого оркестриона.

Изредка сюда попадали гости и другого сорта.

Подкатывала к трактиру дребезжащая извозчичья пролётка и высаживала какого-нибудь загулявшего приказчика из города в компании девицы, размалёванные щеки которой не оставляли сомнения в её профессии.

И тогда в трактире начиналась широкая гульба, пока неосторожного кутилу не обирали до нитки.

…Поравнявшись с трактиром, Косоворотов с комическим сожалением тряхнул головой и хлопнул себя по карману.

— Ни сантима! Жалко, чёрт побери! В самый раз бы сейчас бутылочку пивца раздавить… Но, увы! не имеется презренного металла. — В дороге, знаете, поиздержался, — как говорит Хлестаков… Слушайте, юноша, — круто обернулся он к Евсееву, — ссудите мне некоторую толику деньжат. Копеек этак тридцать-сорок. Пойду и выпью за успех русской революции.

Просьба эта застала Евсеева врасплох.

Отказать было как-то неловко.

Он порылся в своём тощем кошельке и подал Косоворотову два двугривенных.

— Ну вот, спасибо, голубчик, — расчувствовался бывший актёр.

— Великое русское спасибо от души. Теперь я богат, как Крёз. Вашу руку, мой юный и великодушный друг. Не поминайте лихом беспутного Антошку Косоворотова, неудавшегося трагика из купеческих оболтусов. Увидите моих прекрасных сестриц, передайте им привет от погибшего брата. Последнее прости со дна морского. Ха, ха, ха! Ну, прощайте!

Антон быстро побежал по ступенькам крыльца и скрылся за дверью трактира.

Евсеев продолжал свой путь, занятый невесёлыми размышлениями, вызванными разговором с Косоворотовым.

А этот, последний, гордо побрякивая монетами, подошёл к стойке, кивнул буфетчику с фамильярностью старого знакомого и с апломбом потребовал:

— На два пенса виски с содовой водой!

Здесь уже знали повадки Косоворотова.

Буфетчик лениво усмехнулся.

Подручный мальчишка поставил перед Косоворотовым распечатанную сотку и бутылку пива.

Пиво было дрянное, тёплое и в соединении с водкой представляло одуряющую смесь.

Антон быстро охмелел.

Мрачно сидел, навалившись на стол, подперев голову рукой.

К вечеру деньги были пропиты.

Хозяин в долг не давал.

Но не хотелось уходить из трактира.

К вечеру здесь стало шумно: подвалила публика.

Оркестрион захрипел «Дунайские волны».

…Кто-то пьяный и мокрый наклонился над Косоворотовым и тормошил его за плечо.

— Ахтёр, а ахтёр! Вставай, чего раскис? Ступай к нам. Поднесём, ей Богу поднесём!

Косоворотов поднял отяжелевшую голову.

Чьё-то красное возбуждённое лицо склонилось над ним.

— Не знаю… А, впрочем, всё равно… Благие намерения всегда должны быть поо…поощряемы. Идём!

Гуляла какая-то компания мелких мазуриков.

Пили, орали песни, галдели.

Все они, оказывается, как-то знали Косоворотова.

Уже поздно ночью, когда пьяный шум в трактире достиг апогея, один из собутыльников Косоворотова облапил его мокрыми осклизлыми руками и пьяным слезливым тоном начал упрашивать:

— Ахтёр, дружище, распотешь душу… Хвати што-нибудь по киятральному. Закатывай посердцещипательней. Уважь компанию!

Косоворотов несколько ободрился.

Воспрянул духом.

— Ты-ы, пьяная мразь, брось! убери свои поганые лапы! Огненными словами я сжёг бы ваши души, но… тяжело говорить. Как вы поймёте меня, вы, рождённые в тинистом болоте порока и преступлений? Великой жалости к вам и вместе с тем великого презрения преисполнено моё сердце…

— Хо, хо, хо! Ловко! Ай да ахтёр!

Косоворотов поднялся во весь свой рост и громко возопил, охваченный пьяным возбуждением:

— Вы, сидящие здесь, вы, жалкие и гнусные отбросы города: сыщики и сутенёры, воры и пьяницы, слушайте огненные слова новой истины! Я говорю вам: близок час страшного суда. Суда над богатыми и власть имущими… Приближается великий день, когда всё потонет в огне и в крови!

Небо и земля застонут от ужаса! Море отдаст своих мертвецов! И со дна жизни, из грязных притонов поднимутся грязные стихийные силы. Я соберу вас под своё знамя — чёрное знамя разрушения! Мы пойдём к ним.

Кровью смоем вековую неправду! Насилием уничтожим насилие!..

Источник: Сибирские отголоски. — 1910.

Использован экземпляр газеты, хранящейся в Научной библиотеке Национального Исследовательского Томского государственного университета (составитель выражает глубокую признательность сотрудникам библиотеки).

Катя (рассказ из приисковой жизни)

Тёплой июльской ночью, плотно поужинав, напившись холодного квасу, вдоволь нахохотавшись со своими товарищами-сослуживцами, Петя Камнев вышел из помещения приисковой конторы и направился к себе, в свою летнюю квартиру — будку на золотопромывательной машине. Он был смотрителем этой машины и жил на ней, приходя в контору только в обед и ужин. Теперь, с наслаждением затягиваясь папиросой, широко вдыхая высокой, молодой грудью чистый ночной воздух, он шёл и думал, что хорошо сейчас завалиться спать, а завтра в обеденный перерыв работ его ожидает свидание в березовом леске, позади старых галечных отвалов, с хорошенькой бабёнкой с соседнего прииска. Вообще, хорошо ему жить на свете с такими здоровыми лёгкими, с крепкими мускулами и с такой красивой внешностью. Женщины его любят, ни одна не отказывала, и много их уже было у него со времени его приезда на золотые приискá.

Он любит разнообразие. Не дальше как месяца два он сошёлся с одной девушкой лет шестнадцати, очень недурненькой, свеженькой; она отдалась ему без сопротивления и теперь уже порядочно надоела ему. Последние две недели он упорно избегает встречаться с ней… Её, кажется, родители отдают замуж, тем лучше, её нисколько не жаль.

Вообще, Камнев смотрел на всё это просто. Вся его философия сводилась к тому, что жизнь дана для наслаждения и что, следовательно, он должен пользоваться ими, не заботясь ни о чём больше. Выйдя из IV класса гимназии, он поступил сюда по протекции знакомого управляющего — и теперь вполне вошёл в колею приисковой жизни. Книг почти не читает вовсе, — переписываться ему не с кем, — он одинок — всё свободное время уходит у него на любовные истории, да на шляние по тайге с ружьём за плечами. Будущее его так ему ясно. Лет через 10 он дослужится до управляющего прииском и будет загребать деньгу, а сейчас эта спокойная, чисто растительная жизнь как нельзя лучше отвечала потребностям его сильного молодого организма.

Поднявшись к себе на машину, Петя, прежде чем войти в будку, остановился на платформе и закурил новую папиросу.

Ночь стояла тихая, звёздная. Вода, спущенная с двигательного колеса по отводной трубе, глухо шумела, падая с 10-саженной высоты.

До слуха Пети со стороны казарм, расположенных саженях в ста от машины, донёсся пьяный смех, чей-то визгливый женский голос и звук гармонии. Он подошёл поближе к самым перилам платформы, вглядываясь в темноту. Окна одной казармы были освещены, и из открытых дверей вырывались голоса и песни.

— Да, — вспомнил Петя, — сегодня ведь старик Никита пропивает свою дочь. — Бедная Катя, — и он улыбнулся, представляя себе бледную, черноглазую девушку в праздничном наряде, сидящей в переднем углу под образами, рядом с женихом, толстым и глуповатым парнем в новом «пинджаке» и с обильно намасленными волосами.

То-то теперь идёт там кавардак, угощенье, поклоны, пьяные сваты целоваться поди к ней лезут, и ему вспомнились первые дни знакомства с ней, с этой Катей.

Славное было времячко… Весна тогда начиналась. Они встречались после обеда почти каждый день… Тихие укромные местечки перелесков, полянки, покрытые молодой травкой, были свидетелями их горячих ласк…, их веселья и счастья…

Потом она приходила к нему сюда, на машину, по ночам, рискуя попасться своей матери. Иногда в дождливую погоду, по грязи — вымокшая и озябшая… А как она его ласкала… Что за чудные ночки коротали они с ней… Растроганный и задумчивый от этих воспоминаний Петя вошёл в свою будку и стал медленно раздеваться, смотря на колеблющееся пламя сальной свечки. Потом он потушил огонь и лёг, подложив руки под голову — спать ему еще не хотелось. Вдруг чьи-то быстрые, лёгкие шаги раздались по платформе. Петя приподнялся на одном локте. В дверь будки легонько стукнули. Сердце Пети замерло.

— Неужели это она? — подумал он, вставая отворить дверь. — Кто тут? — ещё неуверенно спросил он.

— Отвори — это я, — робко и просительно раздалось за дверью…

Он отворил. Это была действительно она.

— Катя, ты? Как это пришла, ведь у вас не спят ещё… — протянул он к ней руки. Катя молча стала у порога и, когда руки Камнева коснулись её шеи, не выдержала и, упав к нему на грудь, горько, неудержимо разрыдалась.

— Что ты, что ты! С чего это ты? — испуганным и недовольным тоном спрашивал её Петя.

— Да как же… — начала она, еле выговаривая сквозь слёзы, — ведь замуж отдают, замуж, рукобитье сегодня… И тятенька за пропой уж взял… Ох, пропала моя головушка!..

Должно быть Петины ласки и поцелуи имели успокаивающее влияние, потому что не прошло и 10 минут, как она уже, замолчав, сидела на кровати, пока Петя зажигал огонь.

Руки Пети дрожали, и он долго не мог найти спичек… Ему было страшно и вместе с тем приятна близость этой девушки… Хотя он не хотел бы возобновлять своих прежних отношений к Кате, но уже отворяя дверь знал, что ему не выдержать…

Зажегши, наконец, свечу и спустив занавеску на окна, он сел на кровать рядом с Катей и стал свёртывать папироску, искоса посматривая на свою неожиданную гостью. Катя была рослая, вполне развитая девушка с высокой, полной грудью, с длинною, пышной косой, в которой виднелся розовый бантик. Она тяжело дышала после испытанного волнения и быстрой ходьбы и щурила на свечку свои чёрные, заплаканные глаза…

— Стосковалась я о тебе, Петенька, — говорила она, нежно прижимаясь к нему и заглядывая в его глаза… — Изболелось моё сердечушко… Истомилось… Шутка ли, сколько время не видались; ну, да Бог тебе судья, знать надоела я тебе… А раньше-то, чай помнишь, сам ходил за мною, да вызывал…

— Эх, Катя, полно: не весь головы, не печаль хозяина… Пришла, вот и спасибо тебе…

— Я уж думала и не пустишь ты меня… — ещё крепче обняла его она…

Губы их встретились в долгом поцелуе.

Они очнулись пред утром. Уже светало. Сквозь занавески окна белел занимающийся день. Катя молча поднялась и, не одеваясь, села на край постели. Странное выражение решительности, твёрдо обдуманного намерения отражалось в её бледном, усталом лице. Она сидела, обхватив руками колени и пожимаясь от утреннего холода. Петя смотрел на неё, и она была ему почти противна. Но он ещё совестился прямо сказать ей, чтоб она уходила.

— Что же ты, Катя, нейдёшь домой. Пора уж. Скоро все поднимутся в казармах, — наконец, не выдержал он.

— Что мне туда идти, зачем? никуда я от тебя не пойду, Петенька! Не гони меня, — нежно и робко, боясь услышать отказ, прошептала она, опуская голову. Он удивлённо посмотрел на неё.

— Да ты сдурела что ли, Катерина! Ишь, чего выдумала — не гони её! Одевайся, говорят тебе, и иди, пока не проснулись люди…

Тогда она, еле сдерживая слёзы, быстро и бессвязно заговорила о том, что жизнь ей без него не нужна, что он ей люб пуще всего на свете, что она не может, любя его, жить с другим, постылым. Женские слёзы были знакомы Камневу… Он почти с злобою смотрел на девушку — её отчаянье казалось ему напускной блажью…

— Ну, ты вот что, голубушка… — резко заговорил он, беря её за плечо и поднимая с кровати. — Убирайся отсюда. Чёрт вас возьми, с вашей любовью… Тебе я говорю… — Она побледнела от этого окрика…

В её широко раскрытых глазах, обращённых на него, выразилось так много мольбы, упрёка и тоски, что Петя не выдержал, отвернулся…

Тогда она, молча, кое-как оделась и ушла, не сказав ни слова…

Час спустя Камнева, снова заснувшего после ухода Кати, разбудил стук в дверь… Стучался смазчик машины, приходивший по утрам ранее других рабочих.

— Это ты, Иван? — спросил Петя, потягиваясь спросонок…

— Вставайте скорей, Пётр Николаич! Беда у нас стряслась… Катька-то… повесилась!

Что-то тёмное и страшное по своей неожиданности надвинулось на Камнева, точно его ударили ножом в сердце… Он отворил Ивану и слушал его рассказ бледный, с трясущимися губами…

— Висит, слышь, она на перетяге у Николки Утарикова; с таратайки сняла перетягу-то возле конного двора, в сеннике, зацепилась за пряснину. Старик Герасим первóй увидал, — на улицу пошёл утром — иду, говорит, я по сеннику, гляжу из-за стога, чьи-то ноги болтаются — с нами крестная сила! Катька удавилась…

— Народу там тепереча со всего прииску сбежалось… Мать-то как убивается — страсть!..

Часа два спустя волнение умов, вызванное этим неожиданным самоубийством Кати, улеглось, и приисковая жизнь вошла в обычную колею. Петя стоял на помосте машины, около свального люка, и обычным образом покрикивал на возчиков. Он был спокоен, как всегда, и факт смерти Кати его не трогал более — он успел уже свыкнуться с ним…

Солнце поднималось всё выше и выше и заливало золотистым потоком лучей зеленеющую таёжную долину. И ничто в этом безоблачном тёмно-синем небе, в этих красивых очертаниях гор, уходящих в даль лиловую грядою, не напомнило о смерти, о молодой безвременно загубленной жизни!..

Источник: Сибирский наблюдатель. — 1904. — Кн. 7–8. — С. 23–28.

Стихотворения в прозе

I. Мёртвые цветы

Как они жалки — эти бледные, мёртвые цветы!.. На их тонких засохших лепестках ещё сохранились нежные, бледно-голубые и золотисто-лиловые оттенки, но аромат свежести и чистоты отлетел от них. Они безжизненны и грустны — эти бедные цветы!

…Мне вспоминается одна девушка, виденная мною вчера. По оживлённой улице большого города она шла робкою, усталою походкой. Её маленькие, изящные ножки пугливо мелькали из поношенного, убогого платья. В больших тёмно-синих глазах отражалась тихая, бессильная тоска… И вся она своей грациозной, надломленной фигуркой, своим бледным, утомлённым лицом, носившим следы бессонных ночей и слёз, напоминала прекрасный, чистый цветок, брошенный чьей-то равнодушною рукой на грязную мостовую…

Бедные мёртвые цветы!..

Там, на родных полях, они неудержимо тянулись к солнцу, огненные поцелуи которого вливали в них жизнь и счастье. Лёгкий перелётный ветерок ласково шептал им: «Выше, выше, смелее!»… А здесь, в этой скучной тёмной комнате с низким потолком и толстыми каменными стенами, они недолго цвели, — они умирали без воздуха и света…

Мне жаль их — эти безмолвные, обессиленные цветы… Жаль потому, что они напоминают душу одинокого человека. Тихо и темно в комнате и кажется, что неслышно отворяются двери и уходят навсегда, незримо присутствовавшие здесь, дорогие, светлые мечты… и уходит сама жизнь…

…Бедные мёртвые цветы!

II. Незримая спутница

Я вспоминаю их, моих случайных спутниц на жизненном пути. Я узнаю их лица, то розовые и улыбающиеся, дышащие молодостью и счастьем, то бледные и грустные, утомлённые трудным путём. Где-то они теперь — те, которые доверчиво прижимались ко мне, когда весенняя гроза застигла нас в открытом поле, те, с кем вышли мы ранним утром в этот долгий, невесёлый путь. Оглядываясь на близкое прошлое, я припоминаю скучные, однообразные дни, в которые смех моей последней спутницы был слышен так же редко, как редки проблески солнца в ненастную осеннюю пору. Она перестала теперь и смеяться, и плакать навсегда.

Но чьи же спокойные шаги слышатся мне, когда я иду тёмной, глубокой полночью по улице спящего города? Кто ещё идёт рядом со мной, не отставая ни на минуту?..

…Тоска одиночества наполняет мою душу, как эта темнота, и молчание ночи затопляет мир. Я одинок и утомлён. Одинок, если не считать ту, которая идёт со мной, чьё холодное дыхание навевает на меня сон, делает мои шаги медленными и неверными.

…Я узнаю её. Это она, незримая таинственная спутница всех живущих — смерть!

Источник: Сибирский наблюдатель. — 1904. — Кн. 7–8. — С. 155–156.

Содерж.: I. Мёртвые цветы. — С. 155–156; II. Незримая спутница. — С. 156.

В гостях у «летучки»[4] (рассказ из приисковой жизни)

— Ну, что Семён? Не видать?

— Ни лешего не видать. Тут тропа и кончилась: дальше и пеший не пролезет, не только верховой! — отвечает недовольным, сердитым голосом мой верный Семён, вылезая из густой заросли пихт на грязную полосу тропы, еле виднеющейся в высокой, с конём вровень, траве.

Лицо Семёна оцарапано, в волосы, еле прикрытые рваным картузишком, набилась во множестве сухая хвоя, но он, не обращая внимания на эти следы своей экскурсии по трущобе, подошёл к лошадям и, отирая свой вспотевший лоб, достал трубочку.

— Плохо дело, заблудились видно. Теперь не скоро выберешься: вишь, тайга-то какая — в небо дыра!.. — махнул рукою Семён и выпустил целый клуб махорочного дыма. — Вишь, аспиды! — продолжал он, с удовольствием глядя, как тучи комаров, вьющиеся около его загорелой открытой шеи, быстро рассеивались в воздухе. — Не любите дымку-то, гнусы такие!.. Что же делать-то будем?

— Что делать? Назад надо ехать по этой же тропке. Чего тут думать? — и Семён садится на коня.

— Но-но, Гнедко, пошевеливайся!

Грязная тропа, кое-где пересечённая навалившимися полусгнившими деревьями, топкое болотистое место заставляют нас ехать потихоньку, шагом. Лошади наши, порядочно утомлённые шестичасовым блужданием по тайге, еле передвигают ноги, тонут по щиколотку в липкой грязи, тяжело машут гривами, отбиваясь от мошек, безжалостно лезших в глаза и ноздри.

Солнце садилось. Косые лучи его золотистой полосой ложились на зелень тайги, тесной стеной окружавшей извилистую тропку. Могучие кедры протягивали свои развесистые ветви, сплетались меж собою, образуя над тропою тёмный навес хвои.

Иногда стройная, трепещущая осина преграждала нам путь, и мы подъезжали под её ветки. Сочные, серебристые листья её задевали нас по лицу, обдавая своим бодрящим клейким запахом…

Вдруг впереди нас, по вечерней заре, далеко-далеко — до хребта гор, облитых алым закатом, гулко и протяжно застонало эхо выстрела: трах-а-а-ах!.. Зашумела тайга, пробуждённая им. Лошади наши всполохнулись и зашевелили ушами, чутко озираясь по сторонам.

— Палит кто-то, — удивился Семён, натягивая повода. — Тпрр… стой ты, дурова голова!.. — закричал он на испуганную лошадь и обрадовано повернулся ко мне.

— Ну, барин, поедем на выстрел. Да кричать надо погромче: может тот, кто стрелял, услышит. Тожно и про дорогу спросим.

— А кто бы это стрелять мог? — спросил я, — как думаешь? Охотники разве?..

— Кто их знает? Может — охотники, а то так, кто-нибудь из летучки.

Мы подъехали вперёд немного и приостановили коней. Справа, из таёжной трущобы, трещали сухие сучки и доносился слабый напев песни. Кто-то шёл навстречу к нам.

— Идёт… — прошептал Семён. — Слезай с коня-то: кто его знает, что за человек… В тайге тоже, брат, всякого народу довольно…

Я молча спешился и оправил кабур револьвера.

«Э-эх, горы, горы-долы, бы-ыстры-реки,

Разлучили на-ас на веки»…

Уж ясно доносились до нашего слуха звуки молодого сильного голоса, и через несколько минут и сам певец вышел на тропу.

Это был рослый, черноватый парень в изорванном и загрязнённом озяме; плисовые шаровары широкими складками опускались на его большие приисковые «бутылы»; старая шапчонка, надетая на одно ухо, обнаруживала высокий лоб с угрюмым сдвигом бровей.

Увидя нас, незнакомец остановился. Чёрные и живые глаза его быстро окинули нас испытующим взглядом, и он одним движением скинул со спины винтовку.

— Стой, стой, земляк!.. Не торопись больно: от нас худого не будет… — заговорил Семён, приближаясь к парню.

— А что вы за люди?

— Люди мы не обидчивые. По своему делу с Преображенского прииска на Старосычускую резиденцию. Да вот — заблудились… С полдень уж блудим по тайге…

— Не можешь ли ты нам сказать, что это за место, где мы сейчас находимся? — спросил я.

— Это — вершина Левого Карабюза.

— А не возьмёшь ли ты вывести нас на тропу?

Парень помолчал и протянул неохотно:

— Оно вывести-то можно, да — вишь — ночь на дворе. Сегодня не выедешь. Ночевать надо будет.

— Так что ж? Заночуем… Ты сам-то откуда?

— А тут вот недалеко, в ключике мы копаемся… Вольной артелью, значит…

— Ну, так и веди к себе. Ночуем у вас.

— Вести-то не шутка… — замялся парень, — да вот что: можно ли на вас положиться? Как бы чего худого не вышло. Ещё разболтаете про нас — на резиденции-то…

— Ну, это ты, брат, будь без сумления… Не бойся… — успокоил его Семён.

И парень зашагал впереди нас. Тронулись и мы…

Через полчаса езды мы добрались до стана вольной артели, расположенного на правом увале лесистой горы. Чуть видный голубой дымок костра вился тонкой струйкой, поднимаясь из-за густых кедер. Человек пять «летучки», загорелых и оборванных, копошились около огонька — грели чай. Наш проводник ещё издали крикнул им, чтоб они не тревожились — свои, дескать, — и поэтому наше появление не вызвало никакой суматохи.

— Здравствуйте, ребята! — сказал я, слезая с коня и подходя к огню.

Старик лет пятидесяти, с длинной седеющей бородой, с выразительным спокойным лицом, только что подкладывающий дрова на огонь, поднялся мне навстречу и ответил, внимательно посмотрев на меня:

— Милости просим, добрый человек. Садись, где стоишь — гость будешь…

Я присел и, пока Семён рассёдлывал лошадей и привязывал их на аркан, ругаясь — по своему обыкновению — полусердито, полудобродушно, стал распаковывать свои вьюки, вынимать чайник, чашки и хлеб…

Чайник вскипел, и я, вместе со своими новыми знакомыми, принялся за чаепитие. Свежий вечерний воздух тайги, продолжительная верховая езда — всё это сильно возбудило мой аппетит и жажду, и я, закусив вяленым мясом — этим обычным таёжным деликатесом, — пил чуть не десятую чашку, слушая рассказы своих компаньонов.

— Как золото-то, идёт у вас? — спросил я.

— Да ничего, слава Богу. Не жалуемся покуда. Намываем в день по золотнику на брата, когда и поменьше. Всяко бывает. Вишь, золото-то здесь «гнездовое», непостоянная рассыпь… — ответил старик, опрокидывая свою чашку и утирая мокрый лоб рукавом грубой холщовой рубахи.

— Начальство-то не беспокоит вас?

— Приезжал намедни урядник — пронюхал как-то… Приехал, покричал, тюрьмой постращал: да поднесём мы ему золотишка с четверть фунта от артели: «на, дескать, не гневайся только». Ничего… Взял — уехал. Я чай, к осени-то опять будет… Тоже ведь ему антиресно… пожива, значит.

— Д-да, ваше житьё не лёгкое.

— Это ты верно, барин — не весёлое наше житьё. Голод, холод терпишь, да ещё каждого куста бояться надо — того и гляди заберут… За хищническую разработку золота арестантских рот попробуешь… А то и сказать: лето-то проработаешь, а осенью в деревню приедешь, почитай что безо всего — ни денег, ни товару. Всё на харч, да на водку уходит. Думаешь, будет теперь по тайге шляться, пора на печи лежать. Дома-то у меня сын женатый хозяйством живёт… Внучат уже двое есть… Так нет — как только весна, так и манит опять, так и тянет… Привычка стало быть, к тайге-то, што ли? Давно уж я в ней путаюсь… Насушишь сухарей, кайлу, лопатку возьмёшь и поплетёшься куда-нибудь — в тихий уголок… в тайгу-матушку.

Старик задумался. Я не без удивления заметил, как на его тёмное морщинистое лицо легла легкая, чуть уловимая черта мечтательности.

Углы губ его тихо и нервно зашевелились…

— Хорошо в тайге-то… вольготно!.. — протянул он, — помолодеешь словно бы. Ветерком тебя обдует. Цветы всякие цветут, пташки, не ушёл бы!

И нельзя было не согласиться с его словами. Очарование тайги, наступающей ночи властно просилось в сердце. Тёмно-синее высокое небо загоралось бледными звёздочками. Тени сгущались… Пламя нашего костра играло золотистыми блёстками на потемневшей коре деревьев и ложилось красным кругом на измятую траву лужайки. Дальние вершины гор тонули в густом сумраке. Засыпающая тайга глухо шумела. Сизый туман, поднимаясь от реки, наполнял долину ночной сыростью…

Становилось свежо…

Я поднялся от костра и крикнул Семёну:

— Тащи-ка, брат, сюда седло да вьюки. Я лягу тут, около огонька.

— А не лучше ли вам будет в шалаше? — предложил мне старик.

— Ничего, и здесь хорошо. Ты только завтра, пожалуйста, разбуди нас пораньше…

Я положил около себя оружие, закутался в мой мэкинтош и лёг, прислонясь головой к седлу. Собеседники мои отошли в шалаш. Семён, видимо, выпивши, и поэтому не в меру разговорчивый, подсел ко мне, попыкивая трубочкой.

— Ну, барин… вот и ночуем. Что ж? хорошее дело… Лошади отдохнут… и больше ничего! — пробормотал он. — А ребята хорошие… Тёплые ребята… одно слово… водкой меня поподчевали… Выпил я — это точно… виноват… выпил, а дело — помню… Кони на корму, всё исправно… так-то!..

— Где же водку они берут? — поинтересовался я.

— А у арендателя… у жида. Недале отсюда работает.

Арендаторами в тайге принято называть вообще всех мелких золотопромышленников. Некоторые из них, почти большинство, занимаются, между прочим, скупом золота у «летучки» и у рабочих с соседних приисков, моют на «сухой бочке», т. е. продают спирт по золотнику за бутылку, чем и являются серьёзными конкурентами профессиональным спиртоносам…

— Ну, ты иди спать, ложись, Семён, — сказал я.

Последний неохотно поднялся и отошёл. Я прилёг, широко дыша чистым похолодевшим воздухом. Лёгкий ветерок тянул с реки и веял мне в лицо запахом травы, ароматом смолистого, омоченного росою бора.

Какая-то смутная, безотчётная тоска сжимала моё сердце. Не знаю почему, но таинственное дыхание таёжной ночи, мерцание звёзд над моей головой, робкий шелест ветвей, дальние крики филина — всё это сильно действовало на нервы и настраивало моё воображение на особый лад…

В это время недалеко от меня, около речки, кто-то тихо и протяжно запел песню.

Грустный, за душу берущий мотив заставил меня приподняться с моего ложа. Я прислушался. И по мере того, как чистые заунывные звуки, то замирая тихим стоном, то развиваясь широким отголоском, будили тишину тайги, мне становилось невыразимо грустно. Безыскусственные слова старинной песни, передающие тоску-кручину доброго молодца, заключённого в «царёв крепкий каземат», согласовались с душевным настроением певца. Голос звучал неподдельной страстью:

«Ты прощай, моя сударушка, И люби, кого задумаешь…» — тихо звучала песня. Чья-то тёмная фигура проскользнула мимо меня, шурча кустарником. Я узнал нашего проводника.

— Это ты, брат? — окликнул я.

— Я, барин, — отозвался тот, подходя ко мне, — обеспокоил я вас, разбудил песней-то?

— Ничего… Мне всё равно не спалось. Садись — поговорим. Как тебя зовут-то, слушай?

— Николаем меня зовут, — ответил парень, подсаживаясь ко мне.

— Хорошо ты поёшь…

— Голосу у меня теперь прежнего не стало. От вина да от простуды, должно быть… Раньше в Россее я получше певал…

— Да, так ты российский уроженец? — спросил я.

— Поселенец я. К Тисульской волости приписан…

— Давно в Сибири?

— Года четыре. Молодой ещё пришёл: двадцати двух лет…

Я помолчал. Николай встал и хотел идти.

— Погоди, брат: посидим, поболтаем, коли спать не хочешь, — остановил я его. — Так ты часто поёшь по ночам?

— Пою, когда вздумаю… Взгрустнётся ежели… — ответил Николай.

Тон его слов, проникнутый затаённой грустью, не ускользнул от моего внимания.

— Что ж, по родине тоскуешь, стало быть? — спросил я.

— Не то што по родине, а так… глупость одна… — нехотя протянул парень, видимо не желая начинать разговора.

Но любопытство моё было уже задето. Я знал, что у каждого из бездомных бродяг, скитающихся по тайге, подобно Николаю, есть своё прошлое, более или менее интересное.

— Так чего скрытничать-то, брат? Расскажи, что у тебя за кручина: может, и помогу чем.

Николай молчал и затем, подумав немного, опустив уныло свою голову, начал:

— Оно видите ли, барин, кручина-то моя какая… Из-за неё-то я и в Сибирь попал… Жил я в своём месте у одного купца в работниках на хуторе. Работников нас всего было человек шесть, стряпуха и ещё — жила с нами же — прислуга комнатная… Любовью звали. Девка смиренная, работящая, и чтобы насчёт чего худого… ни-ни-ни!.. Сапожника одного — отставного солдата — дочка… И дивное дело, братец ты мой: не то, чтоб красавица она была, а так себе… Всего и красы в ней было — коса чёрная, как смолевая, до пояса, да глаза… Тихие такие — кроткие словно бы, а как взглянет она ими, так про всё забудешь!.. Ну и то сказать: сердце у ней мягкое было, жалостливое. Характеру нестроптивого… Грамоту она тоже понимала: иной раз, в праздник, где бы песни петь, али там плясать, как другие-прочие, она сидит себе где-нибудь в уголку, книжку читает…

Промеж нас с нею спервоначалу только и разговору было: «здравствуй» да «прощай», а на после — стал я примечать, будто бы Любаша на меня почаще посматривает… А я-то уж о ней не со вчерашнего дня подумывал!.. Долго ли, коротко ли — слюбились мы. Солдатчину сбуду, думаю себе, — женюсь на ней. Живём — душа в душу… Люди пока что не разузнали ещё: скрытно держались мы, сторожком… Водки я тогда и в рот не брал. Да раз как-то в храмовый праздник с ребятами и разрешил…

Пришёл это я навеселе. Любаша и говорит мне, тихонько так: «Зачем, ты, говорит, Коля напился-то? чего хорошего?» А я в ответ: «Ну, не сердись, дескать; боле не буду… Для куражу выпил, с товарищами… Опять же и праздник». Говорю так, а сам к ней лезу целоваться. Оттолкнула она: «Уйди, говорит, проспись сперва»… Зло меня взяло, да и хмель в голове шумел… «Так ты кочевряжиться ещё вздумала, голубушка? Нет, погоди: я из тебя дурь-то выбью!..» Да как хвачу её, сердешную, наотмашь!.. Хотя бы вскрикнула: побледнела с лица — краше в гроб кладут… Слёзы так и закапали. «Бог с тобой», — говорит… А у меня у самого уж сердце захолодело: таково жалко стало её. Одначе — виду в тот раз не подал: ушёл на чердак, спать завалился. Наутро встал — помириться, думаю, с Любой надо… Я к ней — не тут-то было: и не глядит на меня. Ходит, как воды в рот взяла… «Отстань», «да не лезь» — только и слов от неё. Слышу, на той же неделе отходит Люба от купца, рассчитывается… «Прощай, — говорит мне, — не быть мне твоей женою, не видать счастья-радости… Думала ли я, себя погубляючи, что так выйдет»… Любаша, аль ты меня вовсе разлюбила, спрашиваю. «Не разлюбила, говорит, я тебя, да сам ты виноват. Перетерплю всё на себе одной!..» Делать нечего. Побился я, побился… упрашивал, уговаривал — упёрлась на одном девка: ушла таки к отцу!.. У него стала жить… И верь, не верь, с того часу, как кто што напустил на меня, от еды отбился, сна не знаю. Только и думки, как бы уйти на село, Любу сповидать. Ребяты примечать стали: смеются надо мной, — а мне всё равно уж. — Думал, я думал, да и надумал, оделся получше, пред образами помолился, пошёл к отцу Любашину свататься: так и так говорю, — «отдай за меня дочь», — а он мне в ответ: «ты беден, и у ней ничего нет, а бедному жениться — нищих плодить; впрочем, я с неё воли не снимаю, хочет, так пускай идёт». Я к Любе (в огороде она была, грядки поливала). Всполохнулась Любаша, увидев меня: «Ты что?» — спрашивает. Сказал я, зачем пришёл, головой только покачала. «Нет, — говорит, — не могу я идти за тебя, век в девках проживу, отец старик стал, помогать ему кроме меня некому, а ты и другую себе невесту найдёшь…» — Так это последнее твоё слово, Люба? — спрашиваю. Молчит. Она отвернулась, к плетню прижалась, всхлипывает… — Ну, говорю, когда так, не поминай же лихом. — Хлопнул я шапку оземь; слёзы меня прошибли, вот тяжело было…

Голос Николая сорвался. Помолчал он немного и затем продолжал:

— Поворотил я прямо от их дома в кабак, напился, как стелька, и ночевал где-то под забором. С той поры и пошло. Пью без просыпу. Всё с себя пропил, гол как сокол остался. Хозяин меня прогнал. Нечего делать, голь кабацкая научила уму-разуму: «Тебе, дескать, у твоего старого хозяина всё знакомо, знаешь, где что лежит».

— И впрямь, думаю, не рискнуть ли, может, как деньги-то заведутся, так Любаша и пойдёт за меня, надумает, да и пить не на чё уж стало… Собралась нас компания, человека три, да тёмной ночкой и забрались в купцову кладовую, похозяйничали там, а наутро всех трёх и забрали, один под пьяную руку разболтал. Ну забрали, перво-наперво, в стан препроводили, становой переслал в город, в острог. Так и с Любашей не привелось проститься… После-то, как осудили меня, да в Сибирь погнали, идёшь, бывало, день-то, притомишься, а в этапе, на ночлеге, ляжешь, только глаза закроешь, а она, словно живая, так и стоит пред тобой… ажно сердце переворотится.

— Тоска такая, хоть руки на себя накладывай: да спасибо — старичок шёл с нами в партии, из Тобольска, насчёт этих делов знающий, так уж он меня немного поправил, отчитал, дай Бог ему доброго здоровья… Два рубля я ему заплатил, да рубаху новую отдал.

— Теперь-то уж не так жалко её? — спросил я после того как Николай, окончив свой рассказ и тяжело вздохнув, принялся закуривать.

— Будто бы ничего, а всё ж, как вспомнишь, так взгрустнётся, — отвечал Николай, протягивая руку к костру и, вынув оттуда тлеющую ветку, дунул на неё. Яркий огонёк осветил на минуту суровое лицо парня, его задумчиво-спокойные глаза.

— Писал я домой из Сибири года два тому назад, — продолжал он, придавливая пальцем пепел трубки, — так брат отписал про Любу, что замуж вышла за вдовца, — детного, в нашей же деревне…

— Не судьба, стало быть, ваша!..

— Да… кому чего на роду написано, того не минуешь… — заключил Николай, поднимаясь идти спать.

Я его не удерживал, да и что бы я мог сказать ему в утешение? — Мне самому стало жутко и скучно после его печального рассказа. Простое и тихое, но глубоко залягшее на душу, горе одинокого бродяги, полная трагизма судьба его, закинувшая его на чужбину, далеко уносили мои мысли.

Тёмная тайга шумела… Убаюканный её ровным, таинственным шумом, я забылся сном.

На другое утро мы встали очень рано и поехали, простившись с вольной артелью. Николай проводил нас до дороги; я хотел ему заплатить, но он не взял, — что ты, брат, бери, коли дают — заметил Семён, — но Николай покачал отрицательно головой: — не стоит, — мне это не в труд!..

— Ну, коли так, то прощай, брат! — протянул я ему руку. Спасибо тебе.

— Прощайте, барин, дай Бог счастливого!..

Мы тронулись, и Николай, поглядев нам вслед, тоже повернул восвояси. Его высокая фигура быстро мелькала, скрываясь в зелени тайги…

Мы торопились наверстать потерянное время, лошади наши шли ходко, и звон бубенчиков, привязанных у их ушей, далеко разносился по чистому воздуху ясного утра…

Источник: Сибирский наблюдатель. — 1906. — Кн. 1. — С. 27–36.

Богатые знаки (рассказ из приисковой жизни)

I.

На чистой половине большого крестового дома Ефима Кочкина, одного из наиболее зажиточных обитателей Саралинского улуса, в комнате для проезжающих, только что отобедали.

В комнате беспорядок, на лавках и на угловом столике лежат образцы кварцевой породы, на полу около печки стоит ведро с водой и ковш для промывания проб, тут же чугунная ступка, наполненная полуистолчённой рудой. Люди, которым принадлежали все эти атрибуты золотопромышленности, пообедав, снова принялись за опробование кварца.

Их четверо. Блондин, с светлорусой маленькой бородкой, низенький и сухощавый, в форменной тужурке Григорий Николаевич Мальшаков, отводчик площадей при Горном управлении, был начальником этой поисковой партии. Он, как служебное лицо, не имея права заявлять на своё имя площади под рудники, имел доверенность от своей сестры, на имя которой и производил заявки, при чём сестра его являлась, конечно, лишь фиктивной владелицей последних — и делалось это потому лишь, чтоб не нарушить требования Горного устава.

Компаньон Мальшакова, Константин Николаевич Колчин, сутуловатый, сумрачный человек не принимал участия в промывании проб. Он, сидя на табурете, лениво попыхивал папиросой, и, казалось, скептически наблюдал за работой своих товарищей. Остальные двое были: один помощник отводчика — Стойлов, другой, пожилой, с сединою, с всклоченными волосами и бородой, с бойким, смышленым лицом, закоптелым от дыма на частых ночёвках в тайге — человек, видавший виды, охотник и присяжный вожак всех таких поисковых партий — Андрей Каргаполов.

Каргаполов, стоя на коленях, усердно толок в ступке кварцы, от ступки, за каждым ударом песта поднималась мелкая, беловатая пыль, густо садящаяся на его бороду и ворот рубахи. Толок он с серьёзным и значительным выражением лица, точно проникаясь важностью своей работы.

Сам Мальшаков с помощником истолчённую уже руду промывали в ковше, но так как результаты промывки были далеко не утешительны, в чёрном шлихе не блистало ни одной крупинки золота, Мальшаков бросил ковш и сердито плюнул.

— Ни пыли нет, чёрт его возьми!

— Напрасно только столбов понаставили.

— Гм, не фарт, значит, — отозвался Колчин, — не выросло оно ещё, золото-то, в здешних местах. Плюнуть надо на всё и уехать подобру-поздорову.

— Придётся ехать, чего же делать больше, все горы облазили — нигде ничего нет, — и Мальшаков задумчиво, покусывая кончики своих усов, подошёл к окну.

На дворе темнело. Кой-где по улице улуса закраснелись окна избушек, хозяева их — инородцы разжигали свои очаги. В наступающем сумраке заблистали огненные точки — искры из труб. Горы, окружающие улус, казалось, подвинулись к нему ближе своими чёрными неясными очертаниями…

Мальшакову было жалко денег и времени, затраченных на эту экспедицию, стыдно пред собой и Колчиным за излишнюю доверчивость к чужим толкам, что и вызвало настоящий приезд сюда, в улус.

— Ну, что ж, Григорий Николаевич, унывать сильно не будем — авось, наше счастье в другом месте лежит, — заговорил Колчин. — Скажи-ка, Андрей Иванович, чтоб самовар нам подавали, да огня несли, что так-то сумерничать.

— Конечно, да и затрата-то небольшая сравнительно, — оживился Мальшаков.

— А завтра, всё-таки уедем домой…

Полчаса спустя все сидели за самоваром. Разговор вертелся опять-таки около заявок и разных, связанных с этим, случаев…

Под окнами забренчали колокольцы, заскрипели полозья, кто-то въехал во двор.

— Кого ещё Бог даёт, — поинтересовался Мальшаков, отодвигая свой стакан. Каргаполов вышел на крыльцо, и, воротясь через минуту, объявил: «Хошанский Борис Михайлович с рудника едет!»

Хошанский появился в здешней тайге года два тому назад и скоро успел сделаться лицом популярным и значительным среди местных золотопромышленников. Он первый открыл рудное золото в верховьях речки Саралы, до него по Сарале добывалось лишь рассыпное золото. Россыпи с каждым годом беднели, и приисковое дело падало так, что Хошанский, явясь на Сарале пионером эксплуатации рудного золота, считал себя в некотором роде добрым гением Саралинской долины, поднявшим её благосостояние — ибо, по его примеру, все саралинцы пустились в поиски за рудой.

Было сделано несколько новых открытий золотоносных жил. На Сарале появились иностранцы, вынюхивающие положение дела. Рудная горячка охватила всех. Сарале прочили блестящую будущность. Теперь Хошанский, сделавшись владельцем богатого рудника, вырос на целую голову во мнении аборигенов тайги.

Зажил он на широкую ногу. Завёл себе лакея, повара. Рудник свой оборудовал с чисто американской быстротой. Дело у него процветало…

— Васька! Неси сюда погребец и чемодан, а ты, Ефим, распорядись насчёт лошадей, — говорил Хошанский, входя в комнату.

Лакей Васька, невзрачный, но юркий парень, принялся стаскивать с него доху.

— А, да здесь целая компания, всё народ знакомый, — продолжал Хошанский, обтирая свою мокрую от снега бороду. — Здравствуйте, господа! Что это вы тут поделываете? Ага, золото искать приехал, вижу, вижу. Ишь, какую кучу камней натаскали. — И он, самодовольно посмеиваясь, подсел к столу.

— Какое тут золото — так, между прочим, попробовали мы кой-какие камешки, — возразил Мальшаков, задетый ироническим тоном Хошанского. — Где нам руду искать. Профаны мы в рудном деле.

— А куда вы путь свой держите?

— До Томска пока, а там не знаю, может быть, придётся в Петербург съездить, — отвечал Хошанский, принимаясь за чаепитие.

— Лошадей-то сейчас прикажете запрягать, Борис Михайлович? — спросил Кочкин, входя в комнату и останавливаясь у порога.

— Нет, так через полчаса.

— Василий, достань-ка коньяк! Григорий Николаевич, рюмочку могу предложить?

— Нет, спасибо: я ведь не пью, — и Мальшаков, мигнув Колчину, вышел в соседнюю комнату.

— Знаете что, Константин Николаевич, давайте подшутим над этим фруктом… У меня, кстати, есть с собой образец богатой руды с Богом дарованного рудника. Спустим его в ступку, пусть получится богатая проба. Наверно, Хошанский сейчас же бросится по нашим следам, — тихо сказал Мальшаков Колчину, когда тот вышел к нему.

— Что ж, идёт. Надо его проучить. Больно уж нос задирает! — согласился Колчин и затем громко прибавил: нет ли у вас, Григорий Николаевич, папирос лишних, я свои все выкурил!

— «Берите, там, в сумке…» — Мальшаков вернулся в первую комнату и сказал, обращаясь к своему помощнику: «А что, не ехать ли и нам сегодня. Как вы думаете?»

— Да зачем вам ехать ночью, куда торопиться. Вот мне, так невольно надо. Дела, батенька, дела! — вмешался Хошанский, допивая чай.

— Да и нам надо вернуться домой поскорее. Ещё в Ачинске придётся позадержаться, заявки подать, — возразил Мальшаков, ходя взад и вперёд по комнате.

— А вот видите, я вас и поймал: значит, заявили же вы, а говорите: так, кой-какие камешки пробовали, — расхохотался Хошанский.

— Заявить-то, заявили, да золота-то нет, — сердито буркнул Колчин.

— Неужели знаков не встречали, — поинтересовался Хошанский.

— Знаки-то попадались, да очень уж бедные, пыль одна, — дипломатически ответил Мальшаков. — И то сказать: мыть-то из нас никто не умеет, как следует: может быть, и есть золотишко, да спустили всё, вместе с мутью.

— А много проб промыли?

— Да проб двадцать.

— Вот разве вы, Борис Михайлович, как специалист по этой части, покажете нам своё искусство. Промоете один ковшичек? — Обратился Колчин к Хошанскому.

— Давайте, пожалуй. В самом деле, господа, может статься, с моей лёгкой руки и у вас золото окажется, — иронически улыбнулся Хошанский.

— Василий, — крикнул он лакею, — всполосни ступку, да принеси чистой воды. А какие камни толочь-то намерены, Григорий Николаевич?

— Да всё равно — мы уже все их пробовали. Пусть берёт какие попало, вот хоть этот кусок, — и Мальшаков взял с лавки кусок кварца и опустил его в ступку вместе с зажатым в руке кусочком «подсолки»[5]. Положили ещё два камешка, и Васька принялся толочь, пыхтя и вяло отнимая тяжёлый пест. Наконец, его, усталого и вспотевшего, сменил Каргаполов.

Руда была измельчена и ссыпана в ковш. Хошанский сбросил пиджак, засучил рукава рубашки и стал промывать, медленно поворачивая ковш и сливая мутную воду. К крайнему своему удивлению, он заметил в чёрной полоске шлиха две-три крупинки золота. Тогда он быстрым движением поддал ковш вперёд, вода отхлынула… и целая лента золотой пыли выступила из под шлиха… Рука Хошанского дрогнула, на лбу показались капельки пота. Он вскинул глазами вокруг себя; к счастью, все были заняты чем-то около стола. Никто ничего не заметил. Тогда Хошанский моментально повёл ковшом и покрыл золото шлихом.

— Вот, господа! Смотрите, — поднёс он ковш к свечке.

Все столпились вокруг и, разумеется, ничего кроме шлиха не увидели.

— Черно, как в душе у Иуды, — сострил Мальшаков. — Да, ничего нет, да и ожидать нельзя было, по кварцам видно, что пустая жила, — заметил Хошанский, отходя к ведру и выплёскивая в него содержимое ковша.

Мальшаков переглянулся с Колчиным и сказал недовольным тоном:

— Ну, нет, так и нет и искать нечего. Право, господа, поедемте сегодня.

— Да где это вы, Григорий Николаевич, на такое эльдорадо наткнулись? — делано равнодушно спросил Хошанский, надевая пиджак.

— По Верхнему Печищу, чтоб ему провалиться! Только сапоги изорвал, лазя по скалам… — ответил Григорий Николаевич.

— По Печищу! ну, конечно, там и ожидать нечего золота, порода — один известняк. Попадаются там и кварцы, положим, да пустые, к сожалению.

— Что же, вы всё-таки будете подавать заявки?

— Надо будет подать. Может быть, что-нибудь и выйдет. Не пропадать же деньгам!

— Вряд ли, что выйдет, — возразил Хошанский и, помолчав немного, добавил: — А что, господа, не сыграть ли нам в картишки? Я, знаете, хочу тоже переночевать, завтра все вместе и поедем. Как вы думаете?

— Не знаю, право, а вы-то что же раздумали?

— Очень растрясло меня, пока ехал с рудника. Дорога-то ухабистая. Позовём мы кого-нибудь из резиденции. Озерова, например, он, кажется, дома — составим игру.

— В стуколку разве сыграть? Впрочем, играть-то с вами опасно: деньгами задушите — всё равно ничего не выиграешь.

— Ну, вот ещё пустяки! итак, значит, господа, остаёмся. Василий, достань-ка вино, закуску, карты, да поживее, братец! — Хошанский подошёл к двери и крикнул хозяина.

— Ефим! Вели-ка бабам приготовить нам на ужин уху. Есть свежая рыба? Есть, говоришь, ну ладно, да зайди ко мне. Я вот сейчас напишу записку Озерову, так снесёшь ему.

Хошанский вышел в другую комнату, вырвал из записной книжки два листка и карандашом набросал на них по нескольку строк. Мальшаков вполголоса шепнул Колчину: «клюнуло, и ведь вот какой шельмец — вида даже не подал. Ну, пускай теперь суетится!» И Хошанский действительно суетился, он вышел на хозяйскую половину, мимоходом крикнув Василию, чтоб поскорее приготовлял закуску, и подозвал к себе Кочкина.

— Проводи-ка, Ефим, меня на улицу, там у вас собаки, того и гляди разорвут, да посвети мне, — громко заговорил Хошанский, стараясь не возбудить подозрения в сидящих в той комнате.

Кочкин взял свечу и отворил дверь в сени. Когда они вышли из сеней, резкий порыв ветра заставил их сразу отступить за угол дома. Хошанский остановился у стены за ветром и шёпотом заговорил: «Вот в чём дело, ты не знаешь, где они заявили?»

— Наверно-то не знаю, Борис Михайлович, где-то вниз по реке.

— Ну, так вот что, нужно сейчас же послать нарочного на рудник вот с этой запиской, пусть отдаст её управляющему, сейчас 6 часов — в десять чтоб обязательно был на руднике. Пусть коня не жалеет, заплачу тебе за это красненькую. С рудника приедут мои люди, понимаешь? Нужно всё так сделать, чтобы Мальшаков ничего не заметил.

— Не извольте сумневаться, Борис Михайлович, тонко обделаем, — ответил Кочкин, обрадованный возможностью заработать десятку.

— Да кого ты послать думаешь? Надо человека надёжного!

— Сына пошлю, Ивана!

— Ну, хорошо. Смотри же, не мешкай ни минуты, — и Хошанский вернулся в дом. В голове его созрел план, поистине достойный американца. Он намеревался, воспользовавшись тем, что заявки Мальшаковым ещё не отосланы в уездное полицейское управление, заявить Печище на своё имя и послать своего доверенного в город немедленно для подачи заявок, таким образом, законное право на заявленную местность приобрёл бы он, а не Мальшаков, раз заявление последнего поступило бы позднее заявления Хошанского. В приисковой среде давно выработалась своя особая этика, и никто из золотопромышленников не поставил бы Хошанскому в вину этот его поступок, все признали бы его за ловкий фортель — не более.

— А погодка-то, господа, начинает подувать, — сказал Хошанский, входя в комнату. — Тайга так и шумит…

— Все приготовил-с, Борис Михайлович! — заявил Васька, — больше ничего-с не прикажете?

— А, приготовил — ну и ладно. Карты достал?

— Достал-с, вот они на столике.

— Отдай вот Кочкину эту записку, пусть сходит за Озеровым. Ну-с, господа, перед игрой-то водочки…

— Для вас, Григорий Николаевич, мадерка есть — пожалуйте!..

II.

Кочкин, войдя в избу, отряхнул снег и повесил шапку на гвоздь. В переднем углу за большим некрашеным столом пили чай: Каргаполов, конюх, привезший Хошанского с рудника, и сын Кочкина, Иван, парень лет 22-х.

Чай разливала невестка — Иванова жена…

— …Так плоха, значит, дорога, говоришь, — переспросил Каргаполов, бережно берясь своими грубыми, мозолистыми пальцами за чайное блюдечко.

— От горы-то ещё ничего, а до горы-то уж больно перемело, едешь, едешь, словно десять-то вёрст в двадцать порастянулись, — отозвался конюх, опрокидывая чуть ли не десятую чашку.

— Даве, хлебники порожняком проехали… с Саралы-то, так говорят, что буран поднялся, всю дорогу, говорят, как есть занесло, — сказал Иван.

Говорил он заикаясь, вяло ворочая языком, точно спросонок. Этот сонный вид и медленность телодвижений совершенно не соответствовали высокому росту и широким плечам парня.

— Неужто буран взаболь разыграется. Вот беда — как я тогда на рудник-то поеду. Околеешь дорогой, — заохал конюх. — А саралинцы-то зимовья доспеть не соберутся. В самый раз бы под горой зимовье доспеть.

— Всё бы на случай бурана отогреться можно, — подхватил Каргаполов, отставляя свою чашку.

— Кушайте ещё, кум, — тихо и застенчиво проговорила невестка…

— Иван, выдь-ка сюда, — кивнул головой старик Кочкин.

Иван вылез из-за стола, размашисто перекрестился пред иконами и пошёл с отцом за перегородку, где стояли кровати с ситцевыми покрывалами и целой горой подушек.

Когда отец передал ему поручение Хошанского сейчас же запрягать коня в маленькую кошёвку, то Иван, ни слова не говоря, повернулся и пошёл из избы, захватив по пути стоявший под лавкой фонарь, и сердито хлопнул за собой дверью.

— Гераська! — окрикнул Кочкин спавшего на полатях работника-инородца, — ступай-ка, помоги Ивану поймать Мухортого.

Пока Гераська почёсывал спину и, неистово зевая, обувал свои «лунтаи»[6], Каргополов надел озям, подоткнул одну полу за опояску и торопливо набил трубку. — Пойти помочь куму, — сказал он, прикуривая от свечки. — И то, сходи-ка, Андрей Иванович, в стайке-то темно теперь, не скоро словишь. А я пойду кошёвку приготовлю. Мать, а мать, где мои рукавицы? — спросил Кочкин жену — нестарую ещё женщину, которая, сидя у печки, чистила рыбу.

— Да где ж им быть, в печурке посмотри — сам же положит, а потом ищет.

— Верно твоё слово — в печурке. Ну, пойдём, Андрей Иванович, захвати хомут, Герасим!..

— Ну и погодка. — Эх-ма! снегу-то, снегу сколько, — проговорил Кочкин, когда они вышли из сеней.

— Да что за спех такой? — спросил Каргаполов.

— Молчи, брат! — секретное дело.

— Ага — вон оно что… — и Каргаполов вместе с Гераськой пошли в стайку.

Из ворот стайки сквозь мутную пургу краснела полоска света — там горел фонарь. В стайке было тепло от свежего помёта и лошадиного пара. Белые, пухлые снежинки, врываясь в полуоткрытую дверь, кружились и таяли в тёплом воздухе.

— Ну, что, кум, поймал Мухортого?

Но Иван не отвечал — он шарился в тёмном углу стайки и ожесточённо ругался, смешивая и татарские, и русские ругательства… — Чтоб вас чёрная немочь задавила! нутро у вас повылези — шайтановы дети! — Не известно к кому относилась его брань — к лошадям ли, не стоящим смирно на месте, и то и дело шарахающимся по стайке, или к обстоятельствам, побуждающим его ехать в такой буран, да ещё ночью…

Наконец, при соединённой помощи Каргаполова и Гераськи, Мухортый был пойман на обруть, охомутан и выведен под повет, где уже стояла кошёвка, приготовленная стариком Кочкиным.

Четверть часа спустя Иван, одетый в стежёный короткий бешмет и поверх него в доху, сидел в кошёвке и разбирал вожжи. Герасим побежал отворять ворота. Каргаполов, стоя спиной к ветру, оправлял чересседельник. — Ты, кум, — говорил он, — как с горы-то спустишься, смотри не попади на дорогу к старой угольной. Доспевай поправее, чтоб ветер-то тебе в лоб был.

— Как же! доспеешь тут, в такую темень, дуги не видать, — досадливо отозвался Иван.

— Ну, с Богом! Ничего, доедешь хорошо. Мухортый-то дорогу уследит — хоть по брюхо будь снега…

Иван выехал из ворот… мелькнул в отблеске освещённых окон и скрылся в снежном тумане…

— Куда парня-то погнал в экую непогодь? — спросила жена Ефима, когда тот вошёл в избу.

— Молчи, старуха, знай своё бабье дело! — оборвал её Ефим. — Собирай-ка вот ужинать нам, да и на боковую пора!..

III.

Время далеко за полночь. В горнице накурено, окурками усеян весь пол. Бутылки опорожнены более чем на половину. Стуколка в самом разгаре. Хошанскому жарко от выпитой водки и духоты в комнате, он расстегнул ворот рубашки и то и дело обтирает лицо платком. Проиграл он около полуторых сот рублей, волнуется, ставит ремизы — да и какая тут игра, если другое на уме. Колчин в выигрыше, играет он обдуманно, не горячась, улыбаясь ехидной улыбочкой при каждом новом ремизе, поставленным Хошанским. Пред сдачей все выпивают. Время идёт незаметно…

Часу в четвёртом только кончили игру, все завалились спать, не спится одному Хошанскому, ворочается он с бока на бок, прислушивается к завыванию бурана. — Что это так долго нет их, — думается ему, — вот досада, буран этот проклятый: проплутают, пожалуй, всю ночь, пропало тогда моё дело…

Пред самым утром Хошанского осторожно разбудил Ефим.

— Вставайте, Борис Михайлович, — прошептал он, — приехали. — Хошанский потихоньку, боясь разбудить спящих, надел доху и вышел из комнаты. В избе у печки стоял Иван, стаскивая с себя обмёрзшую одежду; на лавке около стола сидел служащий Хошанского, за которым ездил Иван. Лицо служащего, уже пожилого человека, выражало крайнюю усталость после бессонной ночи и утомительной езды по такому бурану.

— Вот что, Петрович, — шёпотом заговорил Хошанский, подходя к нему, — сколько народу с тобой?

— Шестеро, как вы приказали.

— Кайлы, лопаты, всё захватили?

— Всё.

— Так вот что: поезжайте сейчас же с Ефимом, он покажет дорогу, на устье Печища — вёрст десять отсюда — и заявляй там и правую и левую горы, заявки пиши вчерашним числом. Приямки пускай выбьют форменные, с промером тоже будь поаккуратней, одним словом — сделай всё как следует; думаю, что часам к 12 дня ты управишься. Тогда сразу поезжай в Ачинск, рабочие вернутся с Ефимом, не жалей прогонов, вот тебе сто рублей на расходы, приедешь в Ачинск, сейчас подавай заявки. Так смотри же, не замешкайся… Важное дело поручаю тебе!..

— Ребята-то больно перезябли, Борис Михайлович, в избу просятся отогреться. Буран, ведь какой — свету не видать!.. Насилу мы выбрались из-под горы… лошади тоже замаялись.

— Спирту-то захватил с собой?

— Спирт есть.

— Ну, так подай им по чашке, согреются, да поезжайте не мешкая. Каждая минута дорога… в избу пустить нельзя, как раз разбудят… люди тут есть лишние, от которых всё дело зависит. Поезжай с ними, Ефим, ещё красненькую заработаешь.

— Одним мигом, Борис Михайлович, — засуетился Кочкин, принимаясь будить работника.

Хошанский вместе со служащим вышли во двор. Буран начинал стихать… Порывы ветра становились слабее… На востоке чуть белела полоса близкого рассвета… Проводив партию, Хошанский вернулся в горницу и облегчённо вздохнул. — Ну, теперь половина дела сделана, — думал он, ложась спать.

IV.

На другой день, часов около 2-х дня, во дворе Кочкина стояли три пары, запряжённые в кошёвки. В горнице наскоро перед отъездом закусывали и пили чай. Каргаполов и Васька увязывали чемоданы.

Хошанский ходил по комнате, весело посвистывая и перебирая брелоки часовой цепочки. С час тому назад рабочие его вернулись, отдыхают теперь у Ефима — всё вышло благополучно. — Теперь Петрович катит с заявлением в Ачинск — только колокольцы заливаются — почти на целые сутки он приедет раньше Мальшакова…

Хошанский остановился посреди комнаты и, обернувшись к Мальшакову, сказал развязанным тоном:

— А ведь мы, господа, соседи с вами будем по Печищу-то. Мои ребята тоже позаявили там кое-что… — Он ожидал удивления и недовольства со стороны Мальшакова при этом известии, но тот равнодушно ответил: знаем, знаем, что вы вчера ночью всю эту историю проделали. Только напрасно говорите вы, что соседями будем: мы на Печище и не бывали!..

— Как так, да ведь сами же вчера говорили!? — опешил Хошанский.

— Позвольте, Борис Михайлович, неужели вы поверили тому, чтоб мы вам так вот и сказали — где заявили?

— Но к чему вам скрытничать. Ведь, золота всё равно нет в открытой вами руде.

— Тем более странным нам кажется — зачем это вы погнали своих людей заявлять пустую породу? — улыбнулся Мальшаков… Хошанский не отвечал, мысли его путались… Одурачили, провели, подлецы, и взять нечего, сам виноват, вот тебе и богатые знаки!.. Сколько им, подлецам, вина выпоил, закуску стравил, да ещё и в карты проиграл, чёрт их возьми. — Васька! живей тащи всё — складывайся! Сейчас едем. Торопи ямщика, Ефим! — и Хошанский быстро надел доху и вышел, ни с кем не простившись.

Мальшаков и его компания громко хохотали…

Источник: Сибирский наблюдатель. — 1905. — Кн. 10. — С. 26–38.

Сон Замухрышкина (фантастическая история)

Герой настоящего рассказа очень скромное лицо — и по паспорту он значится Семёном Петровичем Замухрышкиным. Занимался он литературой и пописывал сатирические стишки, картинки с натуры и т. п., печатаемые в «Дребедени», «Тёще» и др. юмористических листках.

В последних числах октября 190. г. Семён Петрович Замухрышкин возвратился в свою квартиру, занимаемую им на 16-й линии Васильевского острова, в самом скверном расположении духа. В карманах у него не было ни сантима; редакторы-издатели, к которым он обращался сегодня, точно все сговорились и наотрез отказали в выдаче аванса, ссылаясь на безденежье и плохие времена.

— Вот и изволь существовать литературным трудом при настоящих условиях. Тем положительно нет. Гнёт цензуры чудовищен! Просто хоть ложись да помирай! — размышлял Замухрышкин, расхаживая по своей клетушке.

— Эх! да если бы была свобода печати, то-то бы раздолье нашему брату… Пиши о чём хочешь, ругай кого хочешь — загребай гонорар. Хорошо было бы, — продолжал фантазировать, лёжа на кровати, голодный литератор, — завалиться, этак, сейчас, уснуть лет на двадцать, на тридцать, да и проснуться в новой эре, при свободе печати…

Не успел ещё Замухрышкин выразить своего столь легкомысленного желания, как глубокий сон смежил его очи… Долго ли продолжался этот сон — история умалчивает.

* * * *

Проснувшись, Замухрышкин поспешил, по своему обыкновению, на поиски сюжетов. Он натянул своё рваное пальтишко и вышел на улицу. Первое, что ему бросилось в глаза, был постовой городовой, вооружённый винтовкою.

— Что за притча? — подумал Замухрышкин при виде столь необычайного явления, — очевидно, градоначальник издал новый приказ. Слава Богу! одна темка есть!

Далее, идя по набережной, Замухрышкин обратил внимание на какие-то таинственные кареты с наглухо закрытыми дверцами. Карет этих ему попалось, пока он дошёл до Большой Морской, штук пятнадцать.

— Ведь в таких каретах арестантов возят, — сообразил Замухрышкин, — какое необычайное увеличение криминальности!

На углу Невского и Большой Морской Замухрышкина атаковала целая толпа мальчишек — газетных разносчиков.

— Не угодно ли, барин, последний номер «Мортиры»?

— Вот последний выпуск «Страшного апельсина»!

— «Вездесущее око» купите, барин! Интересные карикатуры! Министров прохватывают!

Замухрышкин опешил… Что сие значит!? Не сплю ли я!? Такое обилие журналов! Такие новые названия! Просто невероятно… И Замухрышкин двинулся далее, заткнув уши от назойливых выкликов мальчишек, предлагающих всё новые и новые издания.

Вскоре ему попалась на глаза вывеска редакции «Кровавого ужаса». Замухрышкин остановился пред подъездом в недоумении. Ещё вчера в этом месте помещалась кондитерская Фурса, а сегодня редакция. Что за чудеса? У бедняги начала кружиться голова. Наконец, его осенило:

— Э, да, ведь значит, моё желание сбылось! И я проспал, вероятно, не одно десятилетие. Вот так штука!

— Что ж? Тем лучше! — Не мудрствуя лукаво, толкнусь-ка я для начала в эту редакцию, — и Замухрышкин, ощупывая в кармане пальто рукописи, не прошедшие по независящим от редакции обстоятельствам, вошёл в подъезд. — Могу я видеть г. редактора? — обратился он к секретарю.

— Обождите немного, редактор сейчас занят, у него нотариус составляет духовное завещание. — Такой ответ несколько озадачил Замухрышкина…

Он присел по приглашению секретаря и с любопытством стал наблюдать окружающее. В приёмной появилось ещё одно лицо, бледный, исхудалый господин, еле держащийся на ногах от слабости.

— А, Василий Андреевич? Вас ли я вижу, давно ли Вы на свободе? — радостно приветствовал вошедшего секретарь.

— Только вчера выпустили. Что новенького у вас?

И между ними завязался дружеский разговор вполголоса.

Замухрышкину в этом разговоре многое показалось странным, слишком уж часто употреблялись слова: «Кресты», «прокурор Комышанский», «Олонецкий край», «места не столь отдалённые» и т. п. — Замухрышкин сидел и хлопал глазами.

Наконец появился редактор. С ним вместе вышли из кабинета нотариус и ещё двое каких-то господ — очевидно, сотрудники «Кровавого ужаса». Лицо редактора было взволнованно, но выражало глубокую решимость. Проводив нотариуса, он обратился к сотрудникам:

— Ну, друзья мои, теперь я исполнил всё земное. Будущее семьи обеспечено, могу смело выпускать наш боевой номер.

— Николай Константинович! — прервал его секретарь, — Вас желают видеть, — и он кивнул на Замухрышкина.

— Прошу в кабинет, — отнёсся редактор к Замухрышкину, который смущённо кланялся и вертел в руках свои рукописи. — Чем могу служить? — продолжал редактор, когда они очутились в кабинете.

— Я, я… хотел бы предложить Вам свои услуги… вот матерьял, — и Замухрышкин подал редактору несколько исписанных листков.

— Э, о чём у Вас тут? — спросил редактор, поправляя пенсне.

— Разное, на гражданские темы, так сказать. В прежние времена эти вещицы, конечно, не прошли бы, но, а теперь, принимая во внимание свободу печати…

— Будьте любезны, передайте мне вкратце содержание ваших вещей, и я сразу скажу Вам — подойдут они для нас или нет.

— Тут вот пародийка на мотив «На севере диком», это знаете городовой, спящий на посту, строчек двадцать. Затем вот фельетончик маленький о литераторах-пустомелях, игривый намёк на Мещерского, строчек сто. Ещё заметочка маленькая «Сколько на Руси чернил и бумаги изводится».

Редактор покачал головой, снял пенсне, протёр его платком и, опять водрузив на нос, отчеканил:

— Нам не подойдёт, слишком бесцветно и не злободневно. О таких вещах в наше время, батенька, и писать не стоит — чепуха. Есть другие, более сильные темы.

— Например? — пролепетал огорошенный Замухрышкин.

— Что Вы, не следите за общественной жизнью, что ли? — Преступления безответственных министров.

— Министров!? — разинул рот Замухрышкин.

— Подвиги камарильи, — продолжал небрежным тоном редактор.

— С нами крестная сила! — прошептал Замухрышкин.

— Каннибальство г.г. администраторов, опирающихся на основные законы Империи.

— Но что это с Вами? — вдруг оборвал редактор, заметив, что Замухрышкин побледнел и еле сидит на стуле. — Вам дурно? Не дать ли Вам воды?

— Ни-ничего, б-л-а-го-дарю Вас, пройдёт, я сегодня не завтракал, — слабо прошептал Замухрышкин, подавленный разнообразием и смелостью тем, предложенных редактором.

— Ну-с, так вот в следующий раз и приносите что-нибудь более сильное, а это нам не подойдёт, — и редактор, любезно поклонившись, возвратил Замухрышкину его рукописи.

Замухрышкин вышел из редакции, как ошпаренный. Мысли его путались.

— Нет, для нашего брата, старого журналиста, трудно переварить сразу свободу печати… Больно уж оно тово! — бормотал он, шагая по панели.

В десять часов вечера того же дня редакция «Кровавого ужаса» была оцеплена войсками. «Боевой» номер журнала был конфискован, так сказать, ещё на корне — на станке. Редакция в полном своём составе помещена куда следует. За компанию прихватили и Замухрышкина, визит которого в редакцию «Кровавого ужаса» не ускользнул от бдительных очей Аргуса…

Очутившись на бесплатной квартире, с полным иждивением, Замухрышкин философически изрёк:

— Теперь я понимаю, в чём заключается прелесть свободной печати у нас в России! Можно ли требовать большей гуманности со стороны правительства к бедным труженикам пера.

— Ни за стол, ни за квартиру не платить! Не жизнь, а малина!..

На этом месте Замухрышкин проснулся, протёр глаза, огляделся кругом и с грустью изрёк:

— Так всё это было — сном…

Дон Валентино (псевдоним В.В. Курицына)

Источник: Бубенцы: сатир. и карикатур. отд. «Сибирских отголосков». — 1906. — № 40. — С. 1–3.

СТИХОТВОРЕНИЯ В.В. Курицына

Модное словечко

Духом общество воспрянуло:

«Дума есть у нас кадетская,

Там недаром совещаются —

Не забава же то детская!»

В самом деле, думцы думают

И на грустные явления

Реагируют по-своему.

Ряд примеров в пояснение:

…Стала фабрика. К хозяевам,

Чтобы день рабочий сбавили,

Забастовщики из выборных

Депутацию отправили…

На пути казаки встретились…

В лоск избита депутация!

А кадеты отзываются:

«Внесена интерпелляция!»

…В деревушке Недоеловой

Мужики заволновалися —

Запахали землю барскую,

Но… казаки показалися —

«Пять убито, десять ранено…»

Дорога «экспроприация»!..

А кадеты отзываются:

«Внесена интерпелляция!»

…Смертной казнью чрез повешенье

Суд военный расправляется,

А проект уничтожения

Этой казни… «обсуждается»!

Пятерых на днях повесили:

«Неприемлема кассация!»

А кадеты отзываются:

«Внесена интерпелляция!»

…В Белостоке тьма замученных,

Как в эпоху инквизиции.

Три дня гробили и резали,

При участии полиции.

Дыбом волосы становятся —

Всем ясна здесь провокация!

А кадеты отзываются:

«Внесена интерпелляция!»

…Мы бы кое-что добавили,

Да боимся конфискации:

Ведь за нас-то не заступятся,

Не «внесут интерпелляции»!

Источник: Осы. — 1906. — № 20. — С. 2.

Казнь

Туманное утро… Кругом пустыри —

Окраина спящей столицы…

В печальном, таинственном свете зари,

Угрюмы солдатские лица…

Вот свежая насыпь… Здесь в мёрзлой земле

Кому-то копали могилу;

Кого ж в эту яму, в предутренней мгле

Зароют, чью молодость, силу —

Засыплют комками промёрзшей земли

И грубо затопчут ногами,

Кому роковое, бездумное «пли»

Последними будут словами.

Вот он… Молодой ещё, бледен челом…

Рука в перевязке белела…

Как пойманный сокол с разбитым крылом

Смотрел он сурово и смело…

Ни слова протеста, и в гордых очах

Ни тени предсмертной печали…

Отчётливо, громко в солдатских рядах

Команды слова прозвучали,

И брякнули ружья к плечу на прицел,

Томительно миг этот длился…

Он громко воскликнул, спокоен и смел:

«Да здравствует…»

Залп раскатился.

Источник: Второй литературный сборник сибиряков: рассказы и стихи: [сб.] / товарищеское изд. — Санкт-Петербург: Тип. «Север», 1908. — С. 60.

Одинокая могила

Стихотворение в прозе

Там, где холодные волны широкой, холодной реки с печальным шумом разбиваются о каменистый берег, чернеет высокий, гранитный утёс…

В пасмурные дни короткого полярного лета седые туманы, выползая из глубины приречных падей, низко стелются густой беловатой пеленой и скрывают и берега, и реку… И из туманного моря гордо поднимается исполин — утёс, и грозным, недосягаемым кажется он…

А в лунные зимние ночи, когда страшный холод сжимает в своих объятиях и угрюмые скалистые берега, и белоснежную полосу реки, утёс, весь покрытый серебряным инеем, чутко молчит и бросает длинную, чёрную тень.

На самой вершине утёса есть одинокая могила, заваленная грудою больших тяжёлых камней.

Время стёрло надпись на грубом деревянном кресте, зимние ветры повалили его… И на утёсе не видно следа человеческих ног…

Пусто тут и печально…

В эту могилу много лет назад опустили молодую девушку…

…Молодую девушку с бледным лицом, с золотистыми волосами…

Она пришла сюда — в этот печальный, забытый Богом край — издалека, с верховьев реки…

…Два года, два долгие года прожила она здесь, у подножья утёса, на бедном глухом наслеге…

Её окружала вечная ночь одиночества и тоски…

Холодное дыханье суровой природы леденило в ней кровь.

…И она умерла.

Так бледные, печальные цветы, выраставшие на этих пустынных берегах, умирали от холодного резкого ветра…

…Она умерла, и чужие люди опустили её в могилу на самой вершине утёса.

— Пусть спит теперь! — сказал старый якут, — наверху ей хорошо лежать: свою сторону видно!

…В долгие зимние ночи снежная метель кружится по занесённой реке и шумит в расщелинах утёса…

…Поёт жалобную песню… плачет о молодой, безвременно угасшей силе…

…И жутко и грустно слышать в часы ночной непогоды песни снежной метели.

…Слышатся в них тоскующие голоса тех пришельцев из далёкой страны, чьи одинокие могилы разбросаны по занесённым снегами сопкам, по мрачным утёсам холодной пустыни…

Источник: Второй литературный сборник сибиряков: рассказы и стихи: [сб.] / товарищеское изд. — Санкт-Петербург: Тип. «Север», 1908. — С. 61–62.

Песня о верёвке

На взгорьях родимой долины

Колышется зреющий лён.

Здесь гнулись мужицкие спины,

Мужицким он потом вспоён…

Сожнут этот лён, обмолотят,

Пеньку кулакам продадут.

Те «щедро» крестьянам заплотят

И в город пеньку повезут.

А в городе цены иные;

Сдадут на канатный завод,

И снова волокна льняные

Мужицкий омочит здесь пот…

Соткали верёвку на славу:

Двоих на глаголь поднимай!..

И вот на лихую расправу

В голодный «бунтующий» край

Спешит усмиритель суровый,

Верёвку с собой захватив…

Увидеть пришлося ей снова

Раздолье покинутых нив, —

Тех самых, где льном зеленела

Она миновавшей весной…

Какое же ждёт её дело

Средь этой долины родной?..

Тот пахарь, чьим потом вспоёна

Она миновавшей весной,

На ней был повешен…

Решёно

Так было судьбою слепой!

Источник: Дон Валентино // Красный смех. — Томск, 1906. — № 1.

На тему дня

Плохо в России живётся.

В банках, в торговле застой.

Рушатся старые фирмы,

Тают как льдины весной…

В кризисе общем лишь только

Два предприятья цветут,

И небывалую прибыль

Эти два дела дают.

Чтобы не быть голословным,

Я укажу, например:

Спрос на верёвки — бесспорен,

Спрос на гробы — свыше мер.

Дон Валентино

Источник: На тему дня: [сатир. стихотворение] / Дон Валентино // Бубенцы: сатир. и карикатур. отд. «Сибирских отголосков». — 1907. — № 40. — С. 8.

Набор текста главы осуществлён со сканкопии, предоставленной Российской национальной библиотекой.

Примечания

1

Из текста русской революционной песни «Рабочая Марсельеза» — А.Я.

2

т. е. — Иосифа Кононова — А.Я.

3

в тексте — Ремнев. — А.Я.

4

«Летучка» — люди, занимающиеся золотым промыслом тайно, хищническим образом, не имея законных прав на разрабатываемую ими местность.

5

Подсолка (Подсольи) — образчик богатой руды.

6

Род обуви из оленьих кож.

Content

Курицын Валентин Владимирович В зареве пожара

В зареве пожара (роман-хроника из событий 1905 года)

Пролог. Побеждённые

Часть первая. Весенние грозы

Глава I. На панели

Глава II. Преследование

Глава III. След спутан

Глава IV. Тайная типография

Глава V. Нелегальные

Глава VI. Неожиданное письмо

Глава VII. Встреча с семьёй

Глава VIII. У комитетчика

Глава IХ. Банкет в железнодорожном собрании

Глава Х. Звуки Марсельезы

Глава ХI. Семья Косоворотовых

Глава ХII. Блудный сын

Глава ХIII. Сердце заговорило

Глава ХIV. На конспиративной квартире

Глава ХV. Товарищ Фриц

Глава XVI. Накануне демонстрации

Глава XVII. Красное знамя

Глава XVIII. Отец и сын

Глава XIX. Разные точки зрения

Глава XX. На улицах в день демонстрации

Глава XXI. Демонстрация

Глава XXII. В тихие сумерки

Глава XXIII. Среди богемы

Глава XXIV. Вино, песни и… тоска

Глава XXV. В ночь на Светлый праздник

Глава XXVI. В конторе Движения

Глава XXVII. Одна из незаметных тружениц

Глава XXVIII. Брожение среди железнодорожников

Глава XXIX. Сходка в лесу

Глава XXX. Под знамёна рабочей партии

Глава XXXI. Наследник Мыльниковских миллионов

Глава XXXII. Затишье перед бурей

Часть вторая. Под знаменем свободы

Глава I. Химическая обструкция

Глава II. План выполнен

Глава III. Со дна жизни

Катя (рассказ из приисковой жизни)

Стихотворения в прозе

I. Мёртвые цветы

II. Незримая спутница

В гостях у «летучки» (рассказ из приисковой жизни)

Богатые знаки (рассказ из приисковой жизни)

Сон Замухрышкина (фантастическая история)

СТИХОТВОРЕНИЯ В.В. Курицына

Модное словечко

Казнь

Одинокая могила

Песня о верёвке

На тему дня

Примечания