Елена Арсеньевна Арсеньева

Загадка воскресшей царевны

© Арсеньева Е.А., 2018

© Оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2018

Никто никогда не узнает, что мы сделали с ними.

П. Л. Войков, член Уральского губернского совета, 1918 год

От автора

Судьба детей последнего русского императора всегда будет порождать множество догадок и домыслов хотя бы потому, что слишком велика в нас вера в чудо, в надежду на спасение невинно пострадавших девушек и их младшего брата. Именно поэтому так много появлялось людей, с большим или меньшим успехом выдававших себя то за одного, то за другого. Исследователи и историки до сих пор спорят – и никогда, похоже, не придут к единому мнению! – была ли хотя бы крупица правды в словах этих самозванцев и самозванок.

Кому-то кажется странным, что самой популярной оказалась среди самозванок личность великой княжны Анастасии Николаевны. На самом деле для этого есть как минимум две причины: явная подтасовка фактов во время поисков останков семьи императора и факт бегства Анастасии… то ли из Екатеринбурга, то ли, по другим документам, из Перми.

Среди множества женщин, выдававших себя за великую княжну Анастасию Николаевну, особенное внимание привлекают три. Это Наталья Билиходзе, Анна Андерсон и Надежда Иванова-Васильева. Эти книги – попытки исследовать их судьбы, рассказать о том известном и неизвестном, что так волнует воображение людей, преисполненных сочувствия к юной великой княжне и горячей веры в воскресение «мертвой царевны».

Вода бежала с ее волос и платья, а она все-таки уверяла, что она настоящая принцесса!

Ганс-Христиан Андерсен «Принцесса на горошине»

События в Екатеринбурге отличаются от того, что о них говорят. Но если я расскажу, как было на самом деле, меня примут за сумасшедшую. Не было никакого убийства там… но я не могу рассказать больше.

Анна Андерсон

Предисловие

Иному стороннему наблюдателю жизнь русских эмигрантов в Берлине в двадцатые годы двадцатого же столетия могла показаться сущей фантасмагорией. Уже одно то, что огромное число их после Октябрьского переворота ринулось спасаться в страну, которую они с 1914 года считали первым врагом, с которой воевали не на жизнь, а на смерть, – уже одно это было или полной нелепицей, или закономерностью совершенно в стиле «загадочной славянской души».

Впрочем, если человеку с одной стороны угрожают тигры, а с другой – крокодилы и надо выбрать, кем быть пожранным, уж, наверное, благоразумнее выбрать тигров. Они хотя бы теплокровные, да и с виду куда благообразнее, чем эти пучеглазые, в броню одетые чудища, которые появились внезапно de profundis[1] и уже пожрали Россию. Теперь ее обезображенный, обглоданный ими труп качался на волнах великой реки Времени… Ну и что проку, если рядом будет качаться труп несчастного беглеца, у которого не осталось ничего: ни денег, ни дома, ни семьи, ни родины – только жалкая жизнь, которую он стремится сохранить любой ценой? И в безумной надежде выжить – а вдруг повезет?! – он бросается к тиграм, которые и сами оказались настолько истощены войной, потом революцией, лишениями и потерями, что даже не щелкали зубами, когда в Германской империи, а потом и в Веймарской республике, возникшей после Novemberrevolution[2], в Берлине, который один поэт очень точно назвал мачехой городов русских[3], вдруг появилось несколько сотен тысяч бывших врагов – бывших великих князей, генералов, чиновников, профессоров, писателей, солдат, студентов… et cetera, et cetera… которые принесли с собой свои беды, свои слезы, свои пустые желудки, свои песни, свои – начатые еще до исхода! – споры и свары, а также свои соломинки, за любую из которых они готовы были ухватиться.

Соломинками этими были надежды на возврат былого, и если они порою обретали облик, то смехотворный, то инфернальный, это никого не смущало. Этим надеждам предавались, их лелеяли, ими зажигались – и в их огне то сгорали дотла, то обливались слезами, то разражались тем горьким смехом, которым умеют смеяться только русские, твердя сквозь смех и слезы самую сакраментальную из всех на свете фраз: «Всё, что ни делается, делается к лучшему!»

Соломинки-надежды то вспыхивали, то гасли. Вдруг появился в Берлине какой-то атаман Хлопов, который от имени русских монархистов вел некую таинственную работу по организации борьбы против большевиков. Он обратился в Высший Монархический Совет и попросил денег, чтобы доставить в Германию якобы спасенного им же, Хлоповым, великого князя Михаила Александровича[4]. А потом отправился в посольство РСФСР на Унтер дер Линден и попытался запродать и там жизнь того же самого великого князя.

Вскоре после этого события всеми обсуждался приезд в Берлин, а затем в Париж и Ниццу некоего священника, который добивался встречи с великим князем Николаем Николаевичем[5], чтобы сообщить: ему – священнику – явилась Божья Матерь с требованием немедленно организовать крестовый поход против большевиков, возглавить который должен великий князь. Вскоре выяснилось, что это самый обыкновенный большевистский провокатор, пытавшийся организовать похищение или убийство Николая Николаевича…

На фоне этих и им подобных эффектных явлений сначала более чем незаметным осталось сообщение в одной из берлинских газет о том, что вечером 18 февраля 1920 года дежурный сержант полиции Халльман вытащил из канала Ландвер бросившуюся туда молодую женщину, которая отказалась назвать свое имя, а потому была в полицейском протоколе записана как «фройляйн Унбекант»[6]. Но в скором времени этой Неизвестной девушке предстояло затмить своей известностью и атамана Хлопова, и иже с ним, сделавшись одной из самых загадочных фигур своего времени и надолго приковав к себе внимание как русской европейской и американской эмиграции, так и многих иностранцев. Однако на пальцах одной руки можно было пересчитать людей, которые доподлинно знали, что же произошло в тот достопамятный вечер на берегу канала Ландвер, кем на самом деле была «фройляйн Унбекант», а также где и каким образом началась одна из хитроумнейших интриг ХХ века… которая, к сожалению, так ничем и не кончилась.

Окрестности Перми, 1918 год

Погожим сентябрьским днем четверо красногвардейцев, чья 21-я рота, литер «А», размещалась на 37-м разъезде Пермской железной дороги, неподалеку от Камского моста, пошли в лес. С утра было выдано на роту – сорок человек – три ведра спирту, а закусывать, кроме черного хлеба да остатков вчерашней пшенной каши, оказалось нечем. Опростав мгновенно одно ведро и немножко причастившись – так, самую малость, чтобы только возвеселиться, но не захмелеть вовсе, – солдаты разбрелись в поисках подножного корма – закусить новую выпивку. Проще всего было бы пойти в деревню Нижняя Курья да малость потрясти там крестьянские закрома, поэтому солдаты Мишка Кузнецов, Иван Петухов, Васюта Завялый и Лёха Шапошников направились прямиком туда, собирая грибы, только если те попадались на глаза. Впрочем, дождей давно не было, а потому и осень стояла не грибная.

Наконец Петухов увидал на пригорке несколько подосиновиков, но только нагнулся за ними, как в кустах что-то резко зашумело, и прямо на него выскочила девушка в коричневом коротком пальтишке, зеленой юбке до щиколоток и сером платке.

– Эх ты! – удивился Иван. – Чья такая кралечка?

Девушка бросила на него холодный взгляд, высокомерно вздернула голову и резко свернула в сторону. Похоже, она была слишком уверена в себе, чтобы обращать внимание на какого-то обшарпанного солдатика.

Петухов посмотрел вслед и с удовольствием присвистнул: маленькими ножками в коротких мягких сапожках девушка шагала так решительно, что зеленая юбка волновалась на ее округлых бедрах. К тому же, когда они столкнулись лицом к лицу, солдат успел разглядеть, что у нее высокая грудь, белая круглая шея и яркий розовый рот. Она была очень хорошенькая, и Петухов взволновался.

– Да стой же ты! – крикнул он вслед девушке. – Куда валишь? Тоже по грибы ходила? Нашла чего? Нет? Ну так я покажу тебе грибок, хошь?

И он захохотал, расстегивая свою грязную, поношенную шинельку.

Ну да, спирт еще затуманивал голову… к тому же Иван Петухов был очень прост в обращении с девчатами.

Девушка обернулась, хлопнула глазами. Возможно, она по простоте душевной намека не поняла, но во взгляде голубых Ивановых глаз было что-то настолько оскорбительное, что она почувствовала: от этого красногвардейца надо держаться подальше.

Девушка попятилась, видимо прикидывая, куда бежать, как вдруг раздался треск кустов.

– Чего блажишь, Вань? – послышался новый голос, и другой солдат, поменьше ростом, рыжеволосый и бледный, вылез из кустов. Это был Мишка Кузнецов. Через плечо у него, как и у Петухова, висела винтовка. – Нашел чего?

– А нашел! – сообщил Иван. – Девка вон по грибы пошла, да с пустыми руками ворочается. Хотел ей свой грибок показать, а она совсем глупая, не понимает ничего.

И он бессмысленно захохотал, пьяно качаясь из стороны в сторону.

Рыжий Мишка тоже зашелся от смеха.

Тогда, решив, что сможет от них убежать, девушка резко рванулась в сторону, проломилась через кусты и сразу оказалась на дороге. Впереди виднелась сторожка железнодорожного телеграфиста, и девушка устремилась туда, однако солдаты спохватились и принялись стрелять ей вслед.

Когда первая пуля свистнула над головой, девушка споткнулась, но продолжала бежать, петляя, бросаясь из стороны в сторону. Петухов и Кузнецов палили наперебой, хотя винтовки ходуном ходили в их руках. Пули щадили беглянку, однако она запнулась за вылезший на тропку корень и упала. Вскочила проворно, да тут налетел Петухов, сорвал с нее платок и пальтишко, повалил на спину, полез под юбку…

Девушка закричала так пронзительно и страшно, что из сторожки выскочил мужчина в черной форменной тужурке телеграфиста и завопил:

– Ой, охальники, а ну, пустите девку, твари бесстыжие!

Солдаты не обращали на него внимания, только один угрожающе прицелился, и тогда телеграфист благоразумно скрылся в сторожке.

Примчались на добычу Кузнецов и услышавшие стрельбу Васюта Завялый и Лёха Шапошников: тоже потянулись к белым, раскинутым на желтой опавшей листве ногам, принялись, отпихивая друг друга, грубо лапать девушку. Она сопротивлялась отчаянно; кто-то ударил ее в лицо, потом еще и еще, разбил нос, губу; рыжий Мишка да Иван наперегонки расстегивали штаны, топчась над жертвой, и девушка, которая поняла наконец, что ее ожидает, вдруг закричала:

– Оставьте! Прочь! Я дочь государя Анастасия! Я великая княжна Анастасия Николаевна!

Мишка и Петухов захохотали.

– Мели, Емеля, твоя неделя, – пробормотал Иван, падая на коленки меж ее раздвинутых ног, но тут кто-то набежал со стороны, крича:

– Оставьте, дураки! К стенке захотели? Что, коль она правду сказала?!

Это был красногвардеец Александр Гайковский – высокий, темноволосый и черноглазый.

Его вмешательство если не отрезвило солдат, то несколько отбило у них охоту к немедленному насилию. И хотя Мишка Кузнецов ворчал, что девка врет, что он ее знает и никакая она не царева дочка, а Настя Григорьева из деревни Нижняя Курья, которая украла у соседки шубу и подалась в бега, все же некое просветление снизошло в их затуманенные спиртом головы. Они привели в порядок свою одежду, подняли девушку с земли и под конвоем повели ее в сторожку. Озабоченный, хмурый Гайковский шел с ними, косясь на пленницу.

Связист Максим Григорьев, чей телеграфный аппарат стоял в сторожке, поглядывал на девушку, забившуюся в уголок возле большой печи, занимавшей чуть ли не половину избушки, сочувственно. Ее стриженые русые волосы были разлохмачены, в них набилась палая листва, на лице набухали синяки, из рассеченной губы сочилась кровь; белая блузка была на груди разорвана и запятнана этой кровью.

– А пусть он выйдет пока, чего мешается, – вдруг сказал Петухов, махнув в сторону Максима Григорьева. – Спроворим, чего начали. Раз попалась, значит, наша. И здесь всяко потеплей, чем в лесу.

– Умолкни, Ванька, сила нечистая, – встревоженно сказал Гайковский. – Чего несешь?! Что это тебе, телка деревенская?! А коли она правду говорит?

– Ну так и что, коли правда? – хмыкнул Иван. – К тому же как это может быть правдой? Небось во всех газетах написано, что царскую семью порешили в Екатеринбурге!

– Ты никак, пустобай, прочитал, чего там в газетах написано? – зло ухмыльнулся Гайковский. – Давно ли читать научился?

– Не я читал – другие, а мне обсказали, – надувшись, пояснил Иван.

– А мне другие обсказали, что порешили только самого Николашку, а девок и жену его допрежь вывезли в Пермь и секретно содержат там в каком-то подвале, – настойчиво сказал Гайковский. – Про это многие говорят!

Остальные солдаты слушали их, переводя взгляды от одного к другому, однако не вмешиваясь в спор.

– Да чего попусту трекаться, мы лучше вот кого спросим, – оживился Петухов, ткнув пальцем в Максима Григорьева. – Он тут при телеграфе сидит – небось всё знает. Давай, Григорьев, говори: пристрелили царских дочек и женку его в Екатеринбурге али в самом деле в Пермь притаранили?

Григорьеву было и девушку жаль, тем паче если она не врала и в самом деле была царской дочкой, но в то же время он побаивался подвыпивших красноармейцев, а потому ответил он уклончиво:

– Мне за разглашение государственных тайн кому ни попадя знаешь что может быть? Так что лучше меня не спрашивайте, а отведите девчонку по начальству: ему, конечно, виднее.

– И то! – засуетился Гайковский, накидывая на плечи дрожавшей девушке свою шинель и отдавая ей свой башлык. – Давайте-ка ее лучше на станцию отведем, пускай снова в подвал посадят. Кто их знает, начальников, может, они хотят девок да царицу отправить к их родне, в заграничные страны, а не то обменять на какую ни есть для нас выгоду?

Девушка перевела дух с неким подобием облегчения. Она поняла, что Гайковский старается ей помочь.

– Ладно, пошли, – согласился наконец Иван Петухов, и Мишка Кузнецов тоже покладисто кивнул. – Пускай начальники решают.

Гайковский, успокоенный, направился к двери, однако связист Максим Григорьев успел заметить, как Иван и его рыжий приятель хитро переглянулись, а остальные солдаты едва сдержали смех.

«Да, – сочувственно подумал Григорьев, – мучения этой бедняжки, кем бы она ни была, только начались!»

Девушку, одетую в шинель и башлык, повели мимо железнодорожных путей к Камскому мосту, однако не перевели через него, а продолжали подталкивать по путям к стоящим чуть на отшибе вагонам, в двух из которых размещалась 21-я рота: по двадцать человек в вагоне.

– Эй, вы куда?! – крикнул Гайковский, заметив эти маневры, но Мишка Кузнецов наставил на него винтовку и угрожающе щелкнул взводимым курком.

– Мишка, ты чего! – отшатнулся Гайковский, невольно заслонившись рукой, словно пытаясь защититься от выстрела. – В кого целишься?

– И не только целю, Сань, но и пальну, – спокойно сообщил тот. – Давай отсюда, а не то…

– Сдурел?! – возмущенно вскричал Гайковский. – Чего делать собрались?!

Вместо ответа Мишка выстрелил ему под ноги.

– Она не пойдет с вами! – отпрыгнув, отчаянно крикнул Гайковский. Он побледнел, но старался не выказывать страха.

Один из солдат, доселе помалкивавший, крикнул, задорно блестя глазами:

– Ты, Санька, нам лучше не перечь сейчас. Ну, малость блуд почешем да отпустим твою царевну. А то, хочешь, с нами пошли. Чем плохо? А будешь мешаться, или правда пулю словишь, или комиссару на тебя донесем, мы-де поймали эту девку, а ты ей хотел помочь сбежать. Сам знаешь, что тогда будет: не только тебя, но и твою семейку в Верхней Курье на сучья вздернут.

Если Гайковский и раньше был бледен, то сейчас лицо у него сделалось белое, как мел.

– Да пожалейте вы ее, – почти взмолился он. – Вас же там целая рота… Я знаю, вам с утра спирт давали, но не весь же ум вы пропили!

– Пошел! – крикнул Мишка, передергивая затвор, – или с нами идешь, или пеняй на себя.

Гайковский, уныло опустив голову, больше не вмешивался, только провожал взглядом девушку и солдат: вот отодвинулась дверь вагона, вот раздался оттуда дружный восторженный крик, вот девушку зашвырнули в вагон, вот дверь задвинулась снова.

Гайковский стиснул кулаки так, что ногти вонзились в ладони. Постоял, подумал немного, а потом пошел в будку к связисту Максиму Григорьеву и потребовал связать с Чрезвычайной комиссией в Перми.

Григорьев так и замахал на него руками:

– Спятил, паря?! Да ты кто такой есть, чтобы я тебя соединял с начальниками?

Гайковский попытался увещевать его, напомнив, кем назвалась незнакомка, уговаривая, что в чрезвычайке непременно должны знать, если девушка и в самом деле та, за кого себя выдает, что она, очень может быть, и правда сбежала из подвала, где остались ее мать и сестры, а значит, ее нужно туда вернуть живой и невредимой… Однако Григорьев непреклонно мотал головой:

– И не проси, не буду! Царевна она или нет, а что Петухов, что Мишка рыжий – они оба без всякого царя в голове: пристрелят меня потом, коли узнают, что я помогал тебе чеку вызвать! И не пойму я, чего ты так бесишься, тебе какое дело, если от какой-то там царевны крошку отщипнут? Девичье дело такое: нынче девка – завтра баба.

Гайковский ничего не ответил, выскочил из сторожки и сломя голову кинулся к переезду, явно намереваясь пересечь его.

– Неужто в Пермь бегом побежит? – изумленно пробормотал Максим Григорьев, глядя на него в окно. – Вот же не уймется! С чего его разобрало-то?

Пожимая плечами, он вернулся к своему аппарату, но нет-нет, а жалость к странной девушке заставляла его снова и снова взглядывать в окно и надеяться, что двери вагона открылись и красногвардейцы ее отпустили. Однако двери не открывались и никто никого не отпускал.

В конце концов день истек, стемнело, и Григорьев лег на топчан ближе к теплому боку печки и попытался уснуть.

Королевство Румыния, Бухарест и его окрестности, 1919 год

– Рюмочку «Мари Бизар», Вера Евгеньевна? – с самым серьезным выражением проговорил седоволосый мужчина, открывая бутылку знаменитого французского ликера.

– Сколько раз вам говорить, чтобы вы называли меня мать Варвара? – укоризненно взглянула на него немолодая монахиня, сидевшая напротив. – И неужели вы не можете запомнить, что я ненавижу эту анисовую гадость? Прежде вы не жаловались на память, Станислав Альфонсович!

– Я с трудом удерживаюсь, чтобы не называть вас Верочкой, как прежде, – лукаво улыбнулся ее собеседник. – А про «анисовую гадость» я, конечно, помню; просто дразню вас, как в былые времена. Правда, тогда мы были на «ты».

– Да, – пробормотала монахиня. – Но это было давно, слишком давно! Когда ты приезжал на каникулы из Петербурга, из Александровского лицея, а меня приглашали погостить в вашу Талицу, наверное, можно было предположить, что Станислав Поклевский-Козелл когда-нибудь станет государственным деятелем, другом английских аристократов, посланником Российской империи в Лондоне, в Тегеране, в королевстве Румыния, но то, что я сделаюсь игуменьей православного монастыря в этом же самом королевстве…

– То, что Верочка Савельева, в которую влюблялись все молодые люди Пермской губернии, которым выпадало счастье ее увидеть, станет монахиней, – это не могло никому из нас присниться даже в самом страшном сне, – покачал головой Станислав Альфонсович.

– Мне тоже, – вздохнула мать Варвара. – Только для меня этот страшный сон сбылся.

Станислав Альфонсович мысленно назвал себя идиотом. Его первая любовь – Вера Савельева, по мужу Заславская, – приняла постриг после страшной гибели всей своей семьи от взрыва бомбы, брошенной в их экипаж эсеровским боевиком. Сама она выжила только чудом, но не благодарила за это Бога! И это было лишь прелюдией к тому взрыву, от которого погибла вся Россия, их прежняя Россия…

Силясь отрешиться от пугающих, тягостных воспоминаний, Станислав Альфонсович и мать Варвара уставились на цветы, которые красовались на столе в кринке из обожженной глазированной глины. Это были самые обыкновенные цветы, которые можно встретить в любом крестьянском садике: львиный зев, георгины, настурции, маки… Точно такие росли когда-то в саду Поклевских на старательно возделанных клумбах, и Станислав Альфонсович понимал, почему мать Варвара привезла ему именно эти цветы, хотя в посольском саду (после того как в 1918 году дипломатические отношения между Румынией и Советской Россией прервались, здание посольства на шоссе Киселёфф[7] опечатали, однако Поклевскому, который занимался делами русских эмигрантов и находился под покровительством королевы Марии[8], заботившейся о тех, кого она считала соотечественниками, оставили крыло дома, в котором он проживал раньше) во множестве росли роскошные розы самых изысканных сортов. Вот и сейчас старый садовник поливал клумбы, и вода из шланга брызгала на тяжелые, пышные розовые, белые и алые соцветия, заставляя их клониться к просеянному желтому песку дорожек…

– Довольно, – вдруг резко сказала монахиня, отрешаясь от печальных воспоминаний. – Налейте мне, пожалуйста, мазарган[9], и поговорим о том, ради чего я к вам приехала. Ко мне приходили люди, говорившие, что в наших краях появилась великая княжна Анастасия Николаевна, чудесным образом спасшаяся после расстрела императорской семьи в доме Ипатьева, и есть возможность встретиться с ней.

– И что же вы ответили? – спросил Поклевский.

– Разумеется, я не желаю встречаться, – пожала плечами мать Варвара. – Я убеждена, что это самозванка. Однако до меня доходили слухи, будто в народе по обеим сторонам Днестра поговаривают: государь-де жив, и он, и его семья спаслись – их тайно вывезли за границу. Этой женщине, которая называет себя великой княжной, искренне верит местное население – совершенно простые люди. Она живет в одной семье, хозяин – из железнодорожников. У нее есть охрана, которая сопровождает ее почти всегда… Меня тревожат эти разговоры и появление этой особы. Тем более что в здешних местах поселилось немало бывших матросов с «Потёмкина»[10], а этот народ – как сухой порох, только и ждет повода, чтобы снова взорваться!

Поклевский-Козелл приступил к своим обязанностям посла Российской империи в королевстве Румынии в 1913 году, поэтому о высадке экипажа с «Потёмкина» в Констанце знал только понаслышке, однако тревог это событие принесло в спокойные румынские земли немало. Семьсот мятежников, не знающих языка, без денег, с обагренными кровью офицеров руками… Впрочем, бывшим матросам пришлось так тяжело, что было не до новых бунтов. Чтобы хоть как-то прокормиться, они работали на помещичьих полях, на нефтяных промыслах, на фабриках, нанимаясь за самую ничтожную плату. Однако в 1907 году в Румынии вспыхнуло крестьянское восстание, потемкинцев обвинили в подстрекательстве, началась полицейская травля. Большинство матросов потянулось в Америку, часть разъехалась по Европе; лишь человек полтораста остались в Румынии. Некоторые вполне, как говорится, ассимилировались: щеголяли румынскими словечками, пооткрывали ресторанчики и пивные… Даже стали одеваться как румыны: горожане носили желтые ботинки на картонной подошве и фетровые котелки, а оставшиеся в селах напялили дырявые воловьи отинки и войлочные кашули[11]. Некоторые пристроились на железную дорогу, и эти-то были народом самым мутным, неспокойным и ненадежным, живущим памятью о великом мятежном корабле. Теперь к ним присоединились заднестровские зажиточные крестьяне, в немалом количестве бежавшие из России после Октябрьского переворота 17-го года, но отчаянно мечтавшие о возвращении – конечно, не как жалкие просители, а чтобы вернуть отнятое! Матушка Варвара права: это порох, сухой порох, готовый вспыхнуть от малейшей искры! А появление воскресшей великой княжны Анастасии – чем не искра?…

– Понимаю, – задумчиво проговорил Станислав Альфонсович. – Но знаете, что, по-моему, самое странное? Что эта особа ищет поддержки среди людей, не имеющих отношения к придворному кругу, однако не обращается за помощью в Бухарест, к двоюродной тетке великих княжон, королеве Марии!

– Это меня и насторожило в первую очередь, – всплеснула руками мать Варвара, и Станислав Альфонсович до такой степени остро вспомнил Верочку Савельеву с ее порывистыми жестами, стремительной речью, заразительным смехом и мгновенно проливающимися слезами, что едва подавил желание прижать руку к сердцу, которое внезапно и резко закололо. – Именно ее стремление утвердиться среди тех, кто был далек от престола, кто лично не видел Анастасию Николаевну или видел только издали, – вот что подозрительно. Разумеется, это самозванка, однако мне все-таки хотелось бы, чтобы на нее взглянул – конечно, тайно! – кто-то еще, видевший великую княжну в прежние времена. Мои дела в Бухаресте закончены. Сегодня я возвращаюсь в монастырь. Ты… извините, вы, Станислав Альфонсович, могли бы поехать со мной?

– Нынешним вечером я должен председательствовать на заседании комитета, от которого зависит выдача Нансеновских паспортов[12] нашим соотечественникам, – сокрушенно сообщил Поклевский. – Никак не смогу сопровождать вас. К тому же зрение у меня в последнее время стало совсем никудышное. Тем более по вечерам. А вы сами говорите, что взглянуть на эту девушку следовало бы тайно… Но не отчаивайтесь. Мой секретарь в отделе помощи русским эмигрантам – господин Самойленко – в 1916 году был в качестве курьера в ставке государя в Могилёве, куда как раз приехала царская семья, и, конечно, великие княжны. Он видел их близко – это его самые драгоценные воспоминания! К тому же у него великолепная, почти фотографическая память. Конечно, прошло три года с тех пор, но вряд ли Анастасия Николаевна изменилась до неузнаваемости.

– Господи, Станислав, вы соображаете, что говорите?! – снова всплеснула руками матушка Варвара. – «Вряд ли Анастасия Николаевна изменилась до неузнаваемости!» Вы готовы допустить, что эта особа – в самом деле великая княжна?!

– Я оговорился, – сокрушенно вздохнул Поклевский. – Следовало сказать: изменилась бы. Однако… однако знаете, что я слышал?…

– Могу себе представить, – слабо усмехнулась матушка Варвара. – Я беседовала с одним офицером, денщик которого якобы собственными глазами видел государя и государыню в вагоне некоего секретного состава под Екатеринбургом уже после роковой даты семнадцатого июля тысяча девятьсот восемнадцатого года… Офицер не слишком поверил своему денщику, но слухами о спасении государя и его семьи в самом деле земля полнится. Вот наша интеллигенция всё болтала: не нужно, дескать, народу царя. А народу-то именно царь и нужен, народ сам готов его выдумать! Впрочем, мне пора. Так ваш человек поедет со мной?

– Я пошлю за ним, – кивнул Станислав Альфонсович. – Мы выпьем кофе, перекусим на дорожку, и, думаю, через час вы сможете выехать.

В сумерках того же дня Тарасий Данилович Самойленко, секретарь Поклевского, стоял в сарае близ железнодорожных путей рядом с монастырским сторожем, которого ему в помощь отрядила матушка Варвара. Ярко светила луна; ей помогал большой фонарь около домика станционного смотрителя. Самойленко узнал, что именно в этом доме нашла себе приют девушка, выдававшая себя за великую княжну. По вечерам она часто выходила гулять в сопровождении нескольких русских железнодорожников, которые составили ее охрану.

Неподалеку послышались голоса и шум шагов.

– Княжна идет, – пробормотал сторож, и глубокое почтение, прозвучавшее в его голосе, заставило Самойленко насторожиться.

Похоже, сторож не разделял скептицизма матушки Варвары!

Появилась невысокая женская фигура в белом платье. Она быстро прошла мимо сарая, вдруг повернувшись туда, будто почуяв пристальный взгляд Самойленко, который буквально затаил дыхание.

При двойном свете фонаря и луны блеснули светлые глаза, появилось бледное лицо под ворохом коротко остриженных пышных волос. Самойленко смотрел не отрываясь, невольно прижав руку к сердцу.

Девушка резко, высокомерно вздернула подбородок, постояла так несколько мгновений, словно нарочно давая Самойленко возможность рассмотреть ее получше, потом рассмеялась – чудилось, рассыпались по мраморному полу осколки хрусталя! – и взбежала на крыльцо; вслед за ней поднялись несколько мужчин.

Хлопнула, закрываясь, дверь.

– Ну что, домнуле?[13] – с молящим выражением прошептал сторож. – Она ли? Царевна?

– Не знаю, – уклончиво ответил Самойленко. – С одного взгляда, да еще вечером, трудно разглядеть. Надо еще раз приехать. Так и передай матушке Варваре.

Териоки, Выборгская губерния, Россия, 1916 год

Летом 1916 года Анатолий Башилов с большой неохотой решил-таки провести каникулы в дачном доме родителей в Териоках. Дом этот Анатолий помнил с детских лет, потому что Башиловы год от года снимали в нем комнаты на лето. Хозяйка переселялась к сестре на соседнюю улицу, а комнаты занимали Башиловы. Это был самый старый дом в этом очень популярном среди жителей Петрограда дачном поселке на побережье Финского залива. Вполне возможно, что он был построен здесь первым русским дачником – скажем, еще в 1870 году, когда после открытия Финляндской железной дороги и сооружения деревянного вокзала в этих местах стали появляться дачные домики. Однако построили его из плохого дерева и довольно небрежно, оттого стены осели, полы перекосились так, что вещь, уроненная в одном углу, сама собой перекатывалась в противоположный угол комнаты. И тем не менее Башиловы-старшие его любили.

Здесь сохранилось немало старинной мебели красного дерева: шкафы, комоды, туалетные столики, диваны, кресла, столы с зеленым сукном для игры в ломбер – ну кто в наше время играет в ломбер?! – и клавикорды, на которых Вера Савельевна, мать Анатолия, очень любила наигрывать романсы Варламова, Гурилёва и Алябьева. Об этом старом клавесине доктор Дмитрий Ильич Башилов, отец Анатолия, втихомолку бормотал из Тредиаковского:

Стоит древесно,

К стене приткнуто;

Быв пальцем ткнуто,

Звучит чудесно!

Всю эту рухлядь Анатолий терпеть не мог, однако деваться на лето было решительно некуда. Городская квартира родителей стояла запертой, а обе жилищные коммуны, в которые входил Анатолий, распались одна за другой.

Сначала жить стало невозможно в комнатах на Коломенской улице, которые Анатолий снимал с тремя товарищами по медицинскому факультету. Вообще говоря, комнаты оказались беспокойными даже для веселой студенческой коммуны. Прямо над ними, на самом верхнем этаже, жила целая ватага артельщиков. Было их человек десять, спавших на полу вповалку. Встав ранним утром, они начинали все одновременно надевать сапожищи, сильно топая в пол, бывший для студентов потолком, отчего дом ходил ходуном, и все просыпались. А если учесть, что студенческие посиделки заканчивались далеко за полночь, понятно, что на лекции шли либо не выспавшись, либо вовсе их пропускали, потому что заново укладывались в постели после ухода артельщиков на работу.

Впрочем, шумных верхних соседей и постоянный недосып еще можно было как-то перетерпеть! Однако по весне началось истинное светопреставление, когда сверху вдруг поползли, повалили клопы: буквально посыпались с потолка, они массово спускались по стене и просачивались в окна.

Вызвали домового клопомора, который при виде такого нашествия только руками развел и «утешил» жильцов, что это обычно кончается само собой. Ждать счастливого завершения мучений, впрочем, сил никто не имел, и потому Анатолий сменил адрес, поселившись в другой коммуне в Казачьем переулке, в скромной и чистенькой квартирке под самой крышей (чтобы никто уж точно не топал над головой и неоткуда было спускаться клопам!). Окна выходили во двор.

Квартира была сама по себе недурна, однако, снимая ее, студенты не поинтересовались соседями, а оказалось, что дом переполнен проститутками, ворьем, пьяницами и всякими «общественными подонками», как выражался один из товарищей Анатолия. Днем и ночью в окна, распахнутые по случаю удушающей жары, внезапно установившейся в мае, неслись пение, музыка и такие выражения, о существовании которых молодые люди и подозревать не могли. Вдобавок соседи имели обыкновение свешиваться прямо во двор, когда их рвало с перепою, а происходило сие настолько часто, что передвигаться по двору приходилось перебежками и сторожась. Анатолий даже предложил ходить под зонтами, однако зонтов стало жалко.

Тем временем наступили вакации. Большинство приятелей Анатолия разъехались по домам или по дачам. Он задержался, потому что свел роман с Галочкой – очень миленькой молоденькой проституткой, которая взяла на себя труд не только лишить его невинности, но и продолжать просвещение.

Однако два события заставили Анатолия покинуть квартиру в Казачьем переулке. Во-первых, из тюрьмы вышел Галочкин «кот», славившийся своей ревностью и буйством. Галочка очень боялась за Анатолия и умоляла его переехать. Он все тянул, не желая показаться трусом, но как-то раз случилось вот что. Жилец третьего этажа заснул с папироской в кресле. Оно загорелось. С перепугу или спросонья он не нашел ничего лучшего, как выкинуть кресло во двор, причем едва не убил при этом проходившего под окном Анатолия. Кресло рухнуло буквально перед его носом! Он воспринял это как знак судьбы и покинул Казачий переулок. Оставаться в Петрограде не хотелось ни в коем случае. Родители отдыхали на даче в Териоках.

Анатолию было немного странно, что они не одолевали его письмами и телеграммами с требованием приехать. Ну что же, видимо, начали наконец считать его взрослым и самостоятельным человеком, решил Анатолий и дал телеграмму о своем приезде. Он выехал ближайшим поездом, благо они ходили теперь в Териоки частенько.

Война с германцами шла уже почти два года, к ней успели привыкнуть, с ней даже освоились и некоторым образом сжились. Общий налет тревоги присутствовал, конечно, однако все старательно делали вид, будто все в порядке. Ведь на дворе лето… Надо им насладиться, несмотря ни на что!

В Териоках на перрон высыпали столичные пассажиры в коломянковых или полотняных костюмах, дамы в легких платьях. Все спешили сойти – поезд стоял не более пятнадцати минут, потом следовал в Гельсингфорс. Встречающих тоже было предостаточно. Некоторые, жившие подальше от станции или имевшие тяжелый багаж, рассаживались в брички; те же, чьи дачи находились поблизости, шли, перейдя железнодорожное полотно, пешком по улице Виертотие – Большой дороге, – растекаясь в боковые улочки и переулки.

Среди них был и Анатолий с сундучком своих пожитков на плече. Он отлично знал дорогу к отцовой даче, однако же Дмитрий Ильич Башилов все же прибежал встречать сына, хотя и опоздал к приходу поезда.

– Почему приехать-то решил? – спросил он вместо приветствия.

Анатолий опешил:

– Ты что, не рад?

– Рад, конечно, – улыбнулся отец, словно спохватился. – Просто неожиданно как-то…

– Да вот так вышло, – пожал плечами Анатолий, чувствуя себя непрошеным гостем.

– А ты возмужал, – сказал Дмитрий Ильич, наконец обнимая сына, но Анатолий встретил эти слова иронической улыбкой.

Весь год он усиленно занимался в гимнастических залах, тратя на это чуть ли не все карманные деньги, выдаваемые отцом (отчего и жил в самых плохих условиях, в самой жалкой и полунищей коммуне), дважды в неделю посещал манеж, уделяя спорту чуть ли не больше времени, чем учебе. Ну что же, он окреп, фигура его приобрела вполне атлетический вид, однако лицо не изменилось – это его ненавистное личико!

Родители Анатолия были людьми привлекательными, но внешность их отнюдь не могла считаться эталоном классической красоты, поэтому они только диву давались, глядя на своего сына, который обладал тонкими, почти девичьими чертами и такой нежной кожей, что при малейшем волнении щеки его заливались ярким румянцем – «цвели как маков цвет», по выражению одного из его приятелей, которые его искренне любили за добродушие и щедрость, однако никогда не упускали случая посмеяться над его исключительной красотой. Прозвище его на факультете было Гиакинф[14], и хотя Анатолий, заслышав его, немедленно лез в драку, всерьез его никто не бил, потому что рука не поднималась изувечить эти поистине совершенные черты.

Впрочем, о том, чтобы себя изуродовать, Анатолий и сам не раз помышлял, потому что искренне ненавидел свою обворожительную внешность. Однако самому резать себя бритвой было бы, во-первых, унизительно и глупо; вдобавок он вообще не пользовался бритвой, потому что на его по-девичьи гладком лице волосы отчего-то не росли.

Из-за этого Анатолий не без тайного страха считал себя гермафродитом, хотя обладал всеми мужскими первичными половыми признаками, причем такими, которым мог был позавидовать даже самый брутальный мужлан.

Иногда ему пытались оказывать внимание господа известной породы, особенно актеры или поэты, но это вызывало в нем брезгливость и отвращение; равно с ними гонялись за Анатолием и самые привлекательные особы дамского пола, хотя ни одна из них не взволновала его воображение настолько, чтобы он решился расстаться с невинностью. В конце концов, в погоне за той же неуловимой мужественностью он доверился с этой проблемой вышеупомянутой Галочке и на некоторое время сделался завсегдатаем публичных домов, однако врожденная брезгливость вскоре отвратила его от удовольствий такого рода, тем более что менять классическую форму носа с помощью венерических заболеваний ему не просто не хотелось, но было глубоко противно.

Словом, измениться к лучшему (в его понимании) Анатолию не удавалось, поэтому он и улыбнулся скептически в ответ на слова отца, однако промолчал, не желая огорчать его своим цинизмом.

Впрочем, прекрасная погода, запах моря, прелесть Териоки, хорошенькие дачки, видневшиеся в садах и палисадниках тут и там, да и вообще вся атмосфера летней праздности очень быстро улучшили настроение Анатолия, а уж когда мать, которая была откровенно рада его приезду, усадила за обеденный стол на террасе, все вообще показалось великолепным.

Фасад дома обращен был не к улице, а в тенистый сад, в котором росли вековые дубы. Терраса была застеклена; над ней нависал открытый балкон, и Анатолий, зная, что это балкон его спальни, уже предвкушал, как будет любоваться оттуда, с высоты, окружающими садами.

У террасы росло множество сиреневых и шиповниковых кустов, за ними поднимались яблони и вишни, а за забором виднелась коричневая крыша другой дачи.

– Новый дом? – спросил Анатолий, вспоминая, что раньше за забором можно было наблюдать только рощицу. – Новые соседи? Кто такие?

– Да, новые, – кивнул Дмитрий Ильич и тотчас заговорил о другом: – В этом году грибы пошли рано. Целыми корзинами подосиновики и подберезовики ношу.

– Вижу, вижу, ем, ем, – весело отозвался Анатолий: перед ним стояла полная тарелка жареных грибов в сметане. – А кто в этом новом доме живет?

– Дачники, кто еще? – небрежно пожал плечами отец и продолжил свой рассказ: – Когда грибы пошли, здешние их начали собирать ну просто немилосердно! Всю округу прочесывали. А я облюбовал один дальний косогор, куда никто не заглядывал, и оттуда притащил несколько корзинок. Но один ушлый господин приметил, откуда я добычу ношу, и решил меня прогнать. Ты только вообрази: придет на косогор и ну стрелять из револьвера то в одних, то в других кустах! Но я же знал, что в меня он стрелять не станет, а потому не обращал на него никакого внимания. Пока он бегает от куста к кусту да пули тратит, я корзинку наберу. Ну и переупрямил его. Давненько он что-то не появлялся, а мы что ни день, то грибы и сушим, и жарим, и супы отменные едим, пироги печем, и соседям иногда приносим.

– Вон тем? – спросил Анатолий, кивая на дом за забором. Казалось странным, с какой настойчивостью отец пытался перевести разговор, чуть только он заходил о новых соседях.

– В том числе, – кивнул отец и начал хвалить кулинарные таланты жены, но Анатолий удивленно спросил:

– Что ж там за особы живут, что ты о них даже говорить не хочешь? Чем они тебе досадили? Бранчливые, что ли? Шерстят?

Отец расхохотался. Это было их семейное словцо: еще в детстве, когда шерстяной башлык, который на Анатолия надевали зимой, начинал колоться, мальчик ныл: башлык, мол, шерстит!

– Да нет, хорошие, простые люди, – ответил Дмитрий Ильич. – Сынок у них болезненный, иногда меня к нему зовут. Да и сам Филатов тоже простудился недавно.

– Ага, значит, их фамилия – Филатовы, – сделал простой вывод Анатолий.

Дмитрий Ильич слегка нахмурился, словно подосадовал на себя за обмолвку.

Настроение у него явно испортилось, но Анатолий не мог понять отчего. Впрочем, он решил не продолжать разговор, который был отцу неприятен. Вот только почему у матери сделался такой встревоженный вид?… Что-то не так с этими Филатовыми, но что?

Да ладно, какое его дело, в конце концов?

После сытного обеда стало клонить в сон. И воздух был сладок, и спокойствие реяло в нем, как аромат цветов… «А почему бы не вздремнуть?» – подумал Анатолий и только собрался подняться в свою комнату, как вдруг испуганный девичий голос нарушил тишину:

– Дмитрий Ильич! Дмитрий Ильич!

Отец так и вскинулся, бросился к перилам:

– Анна Федоровна? Это вы? Что случилось?

– Сереже опять плохо! – раздался крик. – Пожалуйста, идемте!

– Иду! – ответил отец, исчезая в комнатах и через мгновение выбегая оттуда со своим медицинским саквояжем.

Секунда – и его не стало на террасе. Прошумели кусты, трава – и стало тихо.

Анатолий изумленно посмотрел ему вслед, потом перевел взгляд на мать.

Вера Савельевна стиснула дрожащие губы. Глаза были полны тревоги, на щеках появились красные пятна – значит, близки слезы. Она сняла красивый кружевной передник, нервно скомкала, потом зачем-то аккуратно развесила на перилах террасы… мысли ее сейчас явно были не о переднике!

«Что происходит? – изумился Анатолий. – Отец сорвался с места, будто его позвали, по меньшей мере, к умирающему брату! Мама, такое впечатление, сейчас заплачет. Неужели им так дороги эти люди? А мне сначала показалось, что, наоборот, между ними неприязненные отношения…»

– Я принесу мед, – сказала мать, выходя, и Анатолий понял, что она не хочет никаких вопросов о соседях.

Загадочно… Очень загадочно!

Королевство Румыния, Бухарест, 1919 год

Спустя два часа после того, как Самойленко вышел из сарая, откуда подсматривал за неизвестной девушкой, его дряхлый ржавый «Форд», грохоча, как старая железяка, остановился на шоссе Киселёфф, около здания бывшего русского посольства, бесцеремонно нарушив тишину этого спокойного аристократического района. Самойленко вошел в незапертые садовые ворота. Машина была открытая, поэтому белый дорожный плащ Самойленко стал серым от пыли, и Поклевский сочувственно покачал головой, вглядываясь в усталое лицо своего секретаря.

Станислав Альфонсович снял со спиртовки уже готовый маргиломан[15], наполнил расписные фарфоровые чашечки, подал стаканчики с холодной водой.

– Ну, Тарасий Данилович? – спросил он нетерпеливо. – Не томите! Как на ваш взгляд? Похожа… на нее?

Самойленко с трудом сдержал усмешку: настолько интонация его высокообразованного начальника была похожа на интонацию тёмного монастырского сторожа. Оба они полны надежд, оказывается! И даже Поклевский мечтает о невозможном!

Самойленко ответил ему почти теми же словами, что и сторожу:

– Я плохо разглядел эту девушку. По-моему, совсем мало общего с Анастасией Николаевной. Однако, возможно, ей кто-нибудь сказал, что она слегка похожа на великую княжну, вот она с какой-то крестьянской хитростью и решила попробовать поморочить людям головы. А люди охотно позволили ей сделать это.

– Да, дело совершенно не в этой маленькой захолустной самозванке, – задумчиво проговорил Поклевский, – а в нашей радостной готовности обманываться. Однако и тут не без пользы! В этой истории видно томление народа по нормальной жизни, по сильной государственной власти. Народу нужна монархия!

– Возможно, – осторожно согласился Самойленко. – А вы не думаете, что появление этой девушки могло быть разработано большевиками? Сперва выдумать «воскресение» Анастасии, а потом разоблачить, чтобы внести новую смуту в народные головы?

– Ну, эти штуки вряд ли им выгодны, – скептически пожал плечами Станислав Альфонсович. – Вспышка патриотизма, тоски по прошлому? Зачем?! Таких чувств пробуждать они не любят. Не вижу для них в этом выгоды.

– Пожалуй, вы правы, – вздохнул Самойленко. – Извините, от кофе я откажусь. Такое ощущение, что насквозь пропылился в дороге. Поеду домой, с вашего разрешения: поскорей хочется вымыться.

– Конечно, конечно, – сочувственно улыбнулся Поклевский. – Отдыхайте. А документами с вечернего заседания Нансеновского комитета займемся завтра.

Самойленко откланялся, и вскоре его «Форд» снова взрезал своим тарахтеньем благостную тишину шоссе Киселёфф.

Поклевский недоуменно поднял брови. Показалось или в самом деле шум фордовского мотора удалялся не южнее, в сторону Страда Паркулюи, тихой улочки, вполне оправдывавшей свое название – Парковая, где снимал квартиру Самойленко, а в противоположном направлении – за Паркуль Киселёфф, к центру города?

– Наверное, показалось, – пробормотал себе под нос Станислав Альфонсович по привычке одинокого человека, привыкшего вслух беседовать с самим собой, и вернулся к делам.

А между тем ему не показалось: «фордик» Самойленко и в самом деле направился в центр, к бульвару Дачия, и там остановился около Поста Романа, главпочтамта румынской столицы. Время близилось к полуночи, однако телеграфный отдел работал круглосуточно. Тут же была совсем недавно установлена телефонная будка для междугородных и даже международных переговоров. Бухарест изо всех сил старался поддерживать репутацию «маленького Парижа», которую пока оправдывали только исключительно красивая застройка центральных кварталов, изобилие казино, роскошных ресторанов и проституток. Круглосуточная работа телеграфа была более убедительным шагом в этом направлении, сделанным по инициативе его величества короля Румынии Фердинанда.

Выложив немалое количество лей[16] и восхищенно поглазев на дежурную телеграфистку – красивую волоокую домнешуару[17] с длинными черными косами, – Тарасий Данилович заказал сверхсрочный разговор с Берлином.

Домнешуара изумленно уставилась на него своими дивными черными очами: уж очень не вязался такой важный заказ с обликом невзрачного, усталого, покрытого толстым слоем дорожной пыли субъекта. Обычно международные разговоры заказывали лощеные, отлично одетые господа, говорившие с английским, немецким или французским акцентом. Опытное ухо телефонистки подсказало ей, что запыленный субъект – или поляк, или русский, а значит, не имел никакого права на ее благорасположение. И содержание его переговоров телеграфистку ничуть не заинтересовало, хотя, по долгу службы, она должна была подслушивать и записывать для Сигуранцы[18] переговоры официальных лиц. Но, во-первых, запыленный господин совершенно не походил на официальное лицо, во-вторых, телеграфистка не знала русского языка, а заказанный разговор с господином Боткиным шел именно по-русски.

Бывший посол Российской империи в Румынии Станислав Альфонсович Поклевский-Козелл был бы очень озадачен, услышав этот разговор!

– Здравствуйте, Сергей Дмитриевич[19]. Это Самойленко, – начал Тарасий Данилович.

– Я ждал вашего звонка, – ответили ему. – Удалось повидать ее?

– Удалось.

– И каково ваше мнение?

– Почти убежден, что это та самая девушка, которую я видел однажды в ставке государя-императора в Могилёве, – с воодушевлением сообщил Самойленко. – Я запомнил это ее характерное движение – замереть, независимо вздернув подбородок… И смех, ее особенный хрустальный смех! Поверьте, что та, другая, вернее, первая, смеялась совсем иначе! Это сенсация, самая настоящая сенсация!

– Никаких сенсаций! – последовал приказ. – Пока полное молчание. Скажите, а вы ее видели в ставке однажды или несколько раз?

– Ее – один раз, – ответил Самойленко.

– А еще когда-нибудь видеть семью государя в Могилёве вам приходилось? – вкрадчиво спросил Боткин.

– Да, конечно, – пылко подтвердил Самойленко. – Причем именно семью государя! С ними тогда были великий князь Александр Михайлович и его супруга Ксения Александровна, а на них, насколько мне известно, хлопоты господина Столыпина и созданного им Особого отдела не распространялись. Едва ли они были в курсе придуманных им мистификаций и согласились бы в них участвовать!

– Значит, вы подтверждаете, что это та самая девушка, которую вы видели в ставке? – настойчиво повторил Боткин. – И готовы в этом поклясться?

– Сергей Дмитриевич, вы не раз имели случай убедиться в моей безупречной зрительной памяти, – с некоторым оттенком обиды проговорил Тарасий Данилович. – Да, я подтверждаю: это она. И я готов в этом поклясться!

– Отлично… – протянул Боткин. – Надеюсь, ваш шеф ни о чем не подозревает?

– Вы имеете в виду Козла? – не без презрения поинтересовался Самойленко. – Но я-то считаю своим шефом вас…

– Кстати, вы слышали очень забавную историю, которая касается фамилии Станислава Альфонсовича? – усмехнулся Боткин, пропустив мимо ушей эту отнюдь не тонкую лесть.

– А что за история? – живо поинтересовался Самойленко.

– Наш бывший военный министр Сухомлинов полагал, что эта часть фамилии – Козелл – компрометирует и самого Поклевского, и весь русский дипломатический корпус. Поди-ка объясни всем, что буквы «ё» там нет, надо ставить ударение на «о», да еще и писать слово «Козелл» с двумя «л»! Однако обсуждаемое лицо не согласилось на перемены в родовой фамилии, и Сухомлинов направо и налево рассказывал: «Поклевский и слышать не хочет никаких доводов, говорит, что если уберут Козла, то и он уйдет». Забавно, не правда ли?

Самойленко угодливо хохотнул, хотя в 1915 году, когда эта история произошла, ее не повторял только ленивый как в Румынии, так и в Министерстве иностранных дел, при котором Самойленко служил тогда курьером по особым поручениям, поэтому она была ему отлично известна.

Однако смех смехом, а время разговора шло, причем каждая секунда истощала и без того довольно тощий кошелек Самойленко, поэтому он не вполне уклюже вернулся на более деловую стезю.

– Господин Поклевский услышал от меня совершенно другую версию, – заверил он Боткина. – Что прикажете делать дальше? Может быть, мне есть смысл попытаться встретиться с ней?

– Ни в коем случае не делайте ничего подобного! – последовал категоричный ответ. – Ваше дело – в течение ближайших трех дней получать информацию, остается ли интересующая нас особа на месте, не собирается ли куда-то уехать, а буде она все же куда-то направится, вы должны точно знать, в каком направлении отбыла, где ее искать.

– В течение трех дней? – удивленно повторил Самойленко. – А потом?

– Потом приедет мое доверенное лицо, – пояснил Боткин. – Оно отправится из Берлина ближайшим поездом. Приедет – и сразу свяжется с вами.

– Каким образом я узнаю вашего человека? – с любопытством спросил Самойленко.

– Да самым простым, – ответил Боткин. – Это мой двоюродный племянник – Глеб Евгеньевич Боткин[20], вы с ним знакомы. Он сейчас в Берлине инкогнито. Приехав в Бухарест, он вас сам найдет. Надеюсь, вы понимаете, что и его визит, и встреча с… с интересующей нас особой должны остаться в строжайшей тайне от Поклевского! Конечно, сейчас он бывшая «персона грата», с которой можно не считаться, однако, устраивая дела эмигрантов, каждый на своем месте, мы с ним воленс-ноленс иногда пересекаемся, поэтому не хочется преждевременных разговоров.

– Это само собой разумеется, – пробормотал Самойленко. – Однако игуменья православного монастыря, от которой Поклевский узнал об этой девушке, – его давняя знакомая, чуть ли не подруга детства. Она наилучшим образом осведомлена обо всех событиях, которые происходят в округе. И, конечно, приезд Глеба Евгеньевича к…

– Не волнуйтесь, – снисходительно усмехнулся Боткин. – Глеб будет соблюдать строжайшую конспирацию.

После этих слов в трубке раздался неприятный шум, и волоокая домнешуара сообщила, что разговор прервался из-за неполадок на линии, которые будут через некоторое время устранены.

Самойленко с полчаса ждал, однако устранения этих неведомых неполадок не дождался, простился с откровенно зевавшей телеграфисткой и, сам отчаянно зевая, направился с бульвара Дачия домой. Проезжая по шоссе Киселёфф мимо бывшего российского посольства, он печалился о том, что ни о каких подъемных суммах, которые ему давно следовало бы от Сергея Дмитриевича Боткина получить, и речи не шло. Размышлял Самойленко также о том, какой личный интерес преследует во всей этой темной истории сам Боткин – опытный дипломат и завзятый интриган, как, впрочем, всякий политик. Он ведь вполне отдает себе отчет, что намерен бросить на карточный стол политической игры даму из другой колоды!

Окрестности Перми, 1918 год

Слухи о девушке, которую захватили красноармейцы и которая назвалась царевной Анастасией Николаевной, за ночь распространились по округе. Кому-то проболтался телеграфист Максим Григорьев, кому-то – Иосиф Уткин, один из красноармейцев, у которого на разъезде жила родня. Тогда же стало известно, что да – девушка подверглась в вагоне 21-й роты насилию, но вовсе не каждый из солдат захотел принять в этом участие. Мучили ее Мишка, Иван да те трое других, которые помогали ее задержать. На остальных ее клятвы в том, что она великая княжна Анастасия Николаевна, произвели большое впечатление. И как ни старался Мишка Кузнецов уверить, что никакая она не царевна, а Настя Григорьева из деревни Нижняя Курья, укравшая шубу, его только на смех поднимали, потому что Настю Григорьеву все прекрасно знали, у нее с этой девушкой никакого сходства не было, и никто не понимал, с чего рыжий Мишка упорствует в своей дурости. Видать, потому что самый настоящий дурак. Ну а умные старались держаться подальше от этой девки, которую в одночасье сделали бабой, но пачкаться в таком темном деле, многие нутром чуяли, было опасно!

Ночь миновала, а на рассвете Кузнецов и Петухов вытолкнули девушку из вагона и куда-то повели. Она шла с трудом, понурив простоволосую, растрепанную голову и зябко кутаясь в шинель Гайковского.

Максим Григорьев увидал их из окошка своей будки и выбежал на крылечко:

– Эй, куда вы ее?

– Ноги сушить повели! – крикнул опухший от спирта Мишка Кузнецов, а Петухов захохотал.

Григорьев с этой разухабистой революционной солдатней уже много чего навидался, да и то схватился за сердце. Девушка тащилась безучастно – видно, не поняла страшного значения этих слов. Да ведь ноги сушить – это повесить! А может быть, она все поняла, но была настолько измучена, что смерть представлялась ей лучшим выходом.

Тут Григорьев заметил дрезину, которая приближалась со стороны города. В ней находились двое мужчин: один в ватнике, другой в шинели, а с ними рядом – женщина в кожанке, какие носили комиссары, и кумачовой косынке, низко надвинутой на лоб. Мужчины изо всех сил качали рукоять дрезины, а женщина, привстав, махала рукой и что-то кричала, но ветер дул встречный, и до Григорьева долетали только обрывки слов:

– …ойте!..те!

Впрочем, этого Григорьеву оказалось довольно, чтобы все понять и тоже закричать вслед Петухову и Кузнецову:

– Стойте! Да стойте же!

Женщина была похожа на комиссаршу из чрезвычайки, значит, обладала какой-то властью, возможно, и немалой. А вдруг спасет жизнь бедной девушке?! Кем бы она там ни была…

Кузнецов оглянулся, посмотрел на приближавшуюся дрезину, что-то сказал Петухову. Тот сперва отмахнулся, потом тоже начал тревожно озираться.

Дрезина остановилась, мужчины бросились к солдатам и девушке, и Григорьев разглядел, что один мужчина – это Гайковский. Второго Григорьев видел впервые.

Женщина тоже выбралась из дрезины. Из-под красной косынки виднелись белокурые волосы; она была среднего роста, плотная, крепко сбитая, с решительным выражением красивого, хоть и грубовато вытесанного лица.

Теперь Григорьев узнал и ее. Это оказалась Ираида Юрганова, большевичка, чекистка.

Ай да ну! Ай да упрямец Гайковский! До города добрался, до чрезвычайки дошел и вернулся с подмогой! И еще с какой…

И Григорьев снова удивился такой хлопотливости Гайковского. А потом пожалел, что вчера не послушался этого солдата и не связался, как тот просил, по телеграфу с чекой. Как бы эта трусость ему нынче боком не вышла!

На всякий случай Григорьев вернулся в будку и засел за телеграф, словно надеялся, что близость этого важного устройства защитит его, если вдруг чекистка Юрганова вздумает расправиться с ним за упущение.

– Но ведь я могу сказать, что телеграф не работал? – пробормотал Григорьев, словно советуясь с аппаратом, но украдкой поглядывая в окошко.

Слышать он ничего не слышал, но видно было, как чекистка, стоя напротив Кузнецова и Петухова, широко открывает рот. Лицо у нее было красное – в цвет кумачовой косынке! – и злое. Похоже, она орала на солдат и грозила им не только своим крепеньким кулачком, но и словами, причем эти угрозы их очень сильно напугали. Физиономии Мишки и Ивана вытянулись, побледнели, ну а девушка по-прежнему стояла понурая, безучастная, словно происходящее ее не касалось.

«Да уж, сделанного не поправишь, – вздохнул Григорьев. – Досталось ей, бедной…»

Между тем из вагона повысыпали еще солдаты, построились. Ираида Юрганова обратилась к ним с короткой речью, а потом она и тот мужчина, который приехал вместе с ней, направились к дрезине, о чем-то споря между собой. У Григорьева создалось впечатление, что они на какое-то мгновение забыли о девушке. Тем временем Гайковский подошел к ней, снимая с себя ватник и протягивая ей. Она вяло потащила с плеч шинель, и Григорьев понял, что Гайковский, отдавший ей еще вчера свою шинель, просто предлагает поменяться. Помогая ей, он наклонился к ее уху и, как показалось Григорьеву, что-то быстро, тихо сказал. Конечно, расслышать эти слова Григорьев никак не мог, однако девушка словно бы оживилась немного.

Интересно, чем Гайковский ее обрадовал? Да чем ее теперь вообще обрадовать можно?!

И Григорьев снова сочувственно вздохнул.

В эту минуту Ираида Юрганова оглянулась, сердито махнула рукой и прикрикнула на Гайковского. Он отошел от девушки и, натягивая шинель, пошел к вагону, около которого топталась 21-я рота. Солдаты расспрашивали Петухова и Кузнецова, хохотали, а те зло отбрехивались.

Дрезина тронулась. Теперь рукоять качал мужчина, который приехал с Юргановой, а Ираида пристально всматривалась в свою соседку. Девушка же отворачивалась – то ли от этого назойливого, недоброго взгляда, то ли от встречного ветра.

Потом дрезина исчезла из поля зрения связиста Максима Григорьева, да и телеграфный аппарат как раз подал сигнал, поэтому он отошел от окна и взялся за работу, но мысли его нет-нет да и возвращались к девушке, и он размышлял, что же с нею случилось дальше.

Берлин, 1920 год

… Ветер носился по улицам, бил в спину и резал лицо. Уже в девять вечера Берлин резко пустел – за исключением лишь некоторых центральных кварталов. Трамвай, похожий на призрак со светящимися глазами, вынырнул из пелены дождя, скрипя и качаясь на поворотах, будто от крайней усталости, и замер.

Открылись двери. Молодой человек, русский эмигрант в обтрепанном, выношенном пальто и мятой шляпе, похожей на шляпку полусгнившего гриба, вскочил в трамвай, успев стряхнуть с зонта в дверь, пока она не закрылась, дождевые капли, и прошел в вагон, где в этот поздний час было много свободных мест.

Трамвай тронулся. Редкие фонари качались под ветром на столбах, населяя округу пугающими тенями. Улицы в темноте казались непривычно тесными и маленькими.

Молодой человек любил стихи и сейчас вспомнил строки Максимилиана Волошина: «В дождь Париж расцветает, словно серая роза», – а потом подумал, что Берлин в дождь съёживается, словно шагреневая кожа!

Мелькнула и исчезла сгорбленная фигура шарманщика, замершая на углу. Молодой человек слабо порадовался, что шарманщик остался позади: уж очень жалко плакала шарманка, уж очень несчастным выглядели старик и его насквозь промокший попугай, который только что вытащил для молодого человека из мокрой коробочки мокрый билетик с «судьбой».

Расплатившись и усевшись, молодой человек развернул билетик. «Судьба» тоже оказалась изрядно подмоченной, и слово, написанное химическим карандашом, удалось разобрать не без труда: Ranke.

Русский эмигрант озадачился, ибо в переводе на русский это означало вьющееся растение. Поразмыслив, он счел, что сначала здесь было написано Ränke – «интрига».

Криво усмехнувшись, молодой человек пожал плечами и, скомкав мокрую бумажку в комочек, сунул ее в карман: в былые времена, в другой стране, его строго воспитывали, и даже сейчас, спустя много лет, вывернувших его наизнанку и заставивших совершенно перемениться, он не мог себе позволить еще больше мусорить даже на и без того замусоренном полу.

Интрига, ну надо же! Может быть, интрижка? Любовная интрижка?

Да его жизнь и без всяких попугайных предсказаний была полна интрижками! Правда, любовными их не назвала бы даже самая романтичная натура. Это были торопливые гнусные совокупления, которые наполняли молодого человека отвращением к себе и глубине своего падения.

Впрочем, он ненавидел долго заниматься самобичеванием. Пустое занятие, которое укорачивает жизнь. А он не для того бежал год назад из Крыма, едва спасшись от страшной смерти, чтобы сдохнуть в Берлине от ненависти и презрения к себе. Поэтому молодой человек отогнал гнусные, вредные мысли и огляделся.

Кондуктор, стоя на задней площадке, подсчитывал мелочь, выгребая ее из одного кармана своей сумки из эрзац-кожи и пересыпая в другой. Бородатый старик подремывал на сиденье, прижимая к груди большой каравай хлеба, завернутый в старую газету; болезненно-толстая женщина устало рассматривала свои разбитые башмаки, впившиеся в отекшие ноги… Вагон летел вперед, подскакивая на рельсах, притормаживая перед остановкой.

Какая-то женщина сидела на скамеечке, низко опустив непокрытую голову.

Трамвай замер, гостеприимно распахнул дверцы. Женщина не шевельнулась. Дверцы начали смыкаться, и в это мгновение она бросилась вперед и успела вскочить в вагон как раз перед тем, как дверцы закрылись.

Кондуктор что-то укоризненно пробормотал, и женщина извиняющимся тоном ответила. Заплатила за билет и села наискосок от молодого человека, лицом к нему.

Он бросил в ту сторону сначала беглый взгляд, потом всмотрелся в женщину пристальней.

Она была маленького роста, болезненно-худая, с темными волосами, а может быть, они просто казались такими оттого, что промокли. На вид ей можно было дать лет двадцать или немного больше. На ней были надеты черная юбка, черные чулки и светлая полотняная блузка, на которую она накинула шерстяной плед, заменивший пальто. На худых ногах высокие черные шнурованные ботинки, ностальгически напомнившие молодому человеку ботинки русских гимназисток. Правда, эти были погрубей и тоже, конечно, из эрзац-кожи.

Впрочем, теперь в Берлине всё было эрзацем! В кафе подавали желудевый кофе, на хлеб вместо масла намазывали маргарин, курили вместо табака сушеные капустные листья, а вместо рубашек носили манишки. Все это уклончиво называлось Ersatzstoff – заменителем.

Что-то в чертах миловидного, однако очень бледного, истощенного и усталого лица этой женщины показалось молодому человеку знакомым.

Скорее всего, она тоже из эмигрантов. Русских в Берлине было так много, что анекдот, рассказанный писателем Львом Лунцем, уже не воспринимался анекдотически: едва приехав в Берлин, он решил узнать у первого попавшегося прохожего, где находится такая-то улица. Тот взглянул с надеждой и спросил на отличном русском языке: «А может быть, вы русский?…»

По мнению берлинцев, в городе было слишком много иностранцев, однако все русские и в самом деле там и сям натыкались на лица, которые напоминали кого-то из прошлой, забытой жизни. Знакомые черты то и дело, кстати и некстати, выглядывали из закоулков забытого былого, и чем дольше молодой человек смотрел на эту женщину, тем явственней убеждался в том, что и впрямь когда-то знал ее. Наверняка она выглядела тогда несколько иначе – может быть, была чуть полнее, уж наверняка веселее и оживленнее, – а еще с ней были связаны какие-то очень приятные воспоминания… что-то словно бы украдкой улыбалось в его охладелом сердце, когда он смотрел на это хорошенькое, хотя и измученное личико.

Если бы ему удалось перехватить взгляд девушки, он, возможно, сразу узнал бы ее и вспомнил, где они встречались, однако ее глаза были обращены к окну, и чем дольше она в него всматривалась, тем более затравленным и испуганным становилось выражение ее лица.

Тогда молодой человек тоже взглянул на улицу и увидел почти вплотную с освещенным окном вагона окно черного «Опеля», а за его стеклами два бледных мужских лица, похожих на маски.

Трамвай с нервным звонком ускорил свой лёт по рельсам.

Автомобиль, словно испугавшись, свернул в сторону и исчез во мраке.

Девушка вздохнула с явным облегчением и, вскочив, бросилась к двери: приближалась остановка. Держась за поручень, она резко вздернула голову. Это движение было таким независимым и высокомерным, что молодой человек в это самое мгновение вспомнил ее – вспомнил, когда и где они виделись!

Это воспоминание заставило его на миг остолбенеть. Оно было слишком невероятным, чтобы оказаться правдивым! Оно просто не могло быть правдивым!

Трамвай затормозил; девушка вышла.

Пораженный, растерявшийся, русский эмигрант все же погнался за призраком минувшего, однако замешкался и еле успел проскочить в уже закрывающуюся дверь трамвая. Он бросился вслед стремительно удалявшейся фигуре, однако не глядел под ноги и влетел в изрядную лужу. Поскользнулся, чуть не упал, замешкался еще больше; начал бестолково оглядываться, не сразу сообразив, в какую же сторону пошла девушка. И вдруг разглядел под фонарем тот самый черный «Опель», который, оказывается, спокойно притаился в сторонке. Дверцы его были распахнуты, и какой-то мужчина старательно заталкивал туда девушку. Она не звала на помощь, но пыталась сопротивляться, впрочем, вяло, словно не верила тому, что с ней происходит.

– Стойте! – вскрикнул молодой человек, однако его никто не услышал, а может быть, его просто не сочли достойным внимания.

Через секунду девушку впихнули в автомобиль; следом вскочил мужчина; другой, остававшийся за рулем, нажал на газ, и черный сверкающий зверь, отравив сырой и свежий февральский вечер вонючим выхлопом, исчез в темноте.

Молодой человек растерянно огляделся. Он был совершенно уверен в том, что на его глазах совершилось преступление, причем девушка стала его жертвой именно из-за своего прошлого, которое было ему известно. Эти двое не походили на грабителей, которые польстились бы на содержимое ее сумочки, тем более что сумочки при ней не было. Вряд ли она, такая измученная и невзрачная, вызвала бы порыв жгучего желания у каких-нибудь искателей плотских удовольствий, тем паче что на Егерштрассе или на Александерплатц проститутки зазывали клиентов в любое время дня и ночи, в любое время года и любую погоду. Опять же, в Берлине в последнее время пооткрывалось множество семейных публичных домов, точнее, домиков, – этаких уютных бордельчиков. Клиент приходил; его кормили домашним ужином, потом дочь или дочери, а иногда и матушка, если она была еще молода и привлекательна, пели и танцевали для него; он делал выбор и удалялся с той или иной дамой в отдельную комнатку на час или на ночь; остальные члены семьи отправлялись спокойно спать, кроме отца или старшего сына, которые укладывались у входной двери – на случай попытки гостя смыться, не заплатив.

Словом, современный Берлин предоставлял более или менее состоятельному мужчине массу возможностей поразвлечься, но не ввязаться при этом в криминал. А тут налицо был явный криминал!

Русский эмигрант огляделся, чтобы кликнуть полициста[21], однако в обозримом пространстве никого не обнаружил, зато увидел медленно ползущий черный крытый «Даймлер» с желтым клетчатым трафаретом на капоте. Еще довоенные «Даймлеры» с брезентовым верхом составляли теперь большинство берлинских таксомоторов.

– Такси! – закричал молодой человек во весь голос и замахал руками. – Сюда!

Конечно, вид у него был не вполне подходящий к этому еще презентабельному авто, выпущенному году этак в 1907-м, однако водитель все же свернул к кромке тротуара. Не дожидаясь, пока тот исполнит непременный ритуальный танец: выйдет, распахнет перед пассажиром дверцу и, сняв фуражку, сделает полупоклон, молодой человек вскочил на заднее сиденье и крикнул:

– Следуйте вон за тем черным «Опелем»!

Шофер повернулся к нему и уставился вопросительно.

Молодой эмигрант сообразил, что от волнения заговорил по-русски, и повторил свой вопрос по-немецки.

– Это почему я должен за ним следовать? – высокомерно произнес водитель.

Молодой человек удивленно взглянул на него.

Удивляться было чему! Ведь отношение берлинских таксистов к русским пассажирам было более чем уважительное. Очень многие из первых эмигрантов были носителями твердой валюты, на которую они обменивали вывезенные из России драгоценности. В Берлине, где инфляция достигала трех тысяч процентов, а в обращении находились банкноты номиналом в сто триллионов марок, они поначалу могли себе позволить очень многое. В первое время благополучие берлинских таксистов поддерживали именно русские пассажиры. И не важно, как они выглядели: любой из них, пусть даже в шляпе грибом, как у Анатолия, и в башмаках, которые просили каши и запивали ее водой из луж, мог оказаться вполне платежеспособен и даже готов щедро дать на чай.

Неужели кто-то из русских эмигрантов не заплатил этому таксисту за проезд, что он так воинственно настроен?

– Поезжайте! – сердито прикрикнул молодой человек, выгребая из кармана пальто несколько долларов, заработанных им вчера, и потрясая ими. – Если вы упустите тот автомобиль, случится несчастье!

– А мне плевать, что с тобой случится! – выкрикнул водитель. – Жаль, что еще вчера не набил морду тебе и тому борову, который был с тобой, но уж сегодня ты от меня не уйдешь, рабенас[22]!

И тут до молодого человека дошло, что по какому-то мерзкому совпадению, на которые иногда столь горазда судьба, он вчера ехал именно в этом такси вместе со своим другом, и тот вел себя гнусно, настолько гнусно, что молодой человек и сам едва сдерживался, чтобы не наброситься на него с кулаками. Но деньги, ему нужны были деньги… поэтому он всё вытерпел. Вдруг вспомнилось выражение французских проституток, которые жеманно бормочут, получая от клиента плату «за любовь»: «Merci! Quelle salete€ que l’argent!»[23]

Но сейчас молодому человеку было совсем не до драки с обидчивым берлинцем. Он взялся было за ручку двери, чтобы выйти, однако шофер одной рукой схватил его за ворот, подтянул к себе и нанес свободным кулаком такой удар в лицо, что сломал пассажиру нос, а второй удар, в лоб, лишил его сознании. Он уже не чувствовал, как шофер вытащил его из автомобиля, сорвал с него шарф, с брезгливой аккуратностью вытер забрызганное кровью сиденье, швырнул шарф в лужу, обшарил карманы жертвы, забрал все деньги, бросил на тротуар драгоценный для всякого эмигранта нансеновский паспорт, а потом некоторое время с наслаждением пинал беспомощную жертву, продолжая твердить:

– Швуль[24], швуль поганый!

Наконец, выбившись из сил, а возможно, не желая нарушить шестой пункт Декалога[25], гласящий: «Не убий!», шофер плюнул на неподвижное тело, вытер пот со лба и уехал.

* * *

Примерно полчаса спустя полицейский патруль, обходивший район Потсдаменплатц, наткнулся на избитого, лежащего без сознания мужчину, рядом с которым плавал в луже размокший документ. Начальник патруля при свете карманного фонарика разобрал штамп Nansen-Pässe[26], потом имя и фамилию и вгляделся в фотографию.

Если рассуждать логически, паспорт принадлежал избитому человеку, но уловить сходство тонких, красивых черт на снимке с распухшей массой, в которую превратили лицо жестокие удары, было трудно. Впрочем, начальник патруля все же отправил одного из своих подчиненных в ближайшую больницу – это был Элизабет-кранкенхаус[27] на Лютцовштрассе, – чтобы прислали карету за этим несчастным. Конечно, судя по нансеновскому паспорту и неудобосказуемой фамилии, это был русский, однако все же какой-никакой, а человек, тварь Божья, поэтому ему следовало оказать помощь. Правда, русские завели свою амбулаторию Красного Креста на Мариенштрассе, 30, однако сейчас, по позднему времени, она была уже закрыта, да и палат для пациентов там не имелось, так что Элизабет-кранкенхауз оставался единственным спасением для этого бедолаги.

Териоки, Выборгская губерния, Россия, 1916 год

Внезапно кусты снова затрещали, и от соседнего забора показался бегущий сломя голову Дмитрий Ильич:

– Забыл! Камфору забыл!

Анатолий дважды растерянно моргнул, а отец уже проскочил в дом и вылетел оттуда, сжимая в кулаке пузырек темного стекла – раствор камфоры на персиковом масле, который готовил он сам для подкожных впрыскиваний. Спрыгнул со ступенек террасы, но тут же с криком повалился на траву, высоко вскинув руку, в которой держал пузырек, чтобы тот не разбился.

– Папа!

Анатолий одним прыжком оказался рядом, вгляделся в мигом побледневшее лицо отца:

– Что? Нога? Как нога? Не перелом?

– Ерунда, вывихнул лодыжку, – прохрипел Дмитрий Ильич, с профессиональной стремительностью ставя диагноз. – Вправь! Быстро, ну!

Анатолий не зря был студентом-медиком, да еще сыном хирурга: вправить вывих, даже самый сложный, ему ничего не стоило. Короткий, болезненный крик отца – и лодыжка встала на место.

– Потерпи, сейчас наложим тугую повязку, – пробормотал Анатолий, намереваясь подхватить отца на руки и внести в дом, однако Дмитрий Ильич властно приказал:

– Некогда! Возьми вон фартук, затяни. Потом отнесешь меня к Филатовым. Там нельзя ни минуты терять!

В голосе его была такая тревога, что Анатолий не стал спорить: расстегнул сандалию отца, осторожно ее снял и использовал вместо лубка, зафиксировав вправленную лодыжку с помощью материнского кружевного фартука, висевшего на перилах террасы. В другое время он не преминул бы поиронизировать, да и отец посмеялся бы над собой, но сейчас Дмитрия Ильича буквально колотило от беспокойства, причем отнюдь не за себя, поэтому Анатолий предложил:

– Давай я сбегаю к соседям. Что, подкожное впрыскивание нужно сделать?

– Да, мальчику с сердцем худо, – сказал отец, пытаясь приподняться. – Но тебя одного они не впустят, бери меня на руки, неси!

Анатолий послушно поднял Дмитрия Ильича на руки и, спотыкаясь от тяжести, зашагал к забору, разделяющему участки.

Только он вошел в калитку, как на крыльце появился угрюмого обличья человек с бородой в косоворотке и поддевке. При виде его Анатолий неожиданно вспомнил, как в 1911 году они с матерью возвращались от киевских родственников. С ними был двоюродный брат Анатолия, годом его младше, которого они возили с собой. За несколько дней до этого в киевском театре был убит Столыпин, все находились под впечатлением этого ужасного события. Только отъехали, к ним в купе вошел какой-то человек в поддевке и косоворотке, в смазных сапогах, простонародного, развязного вида, которого хотелось назвать мужиком. Он бесцеремонно занял свободное место и, не обращая внимания на детей, начал вести себя настолько нахально и назойливо, что тринадцатилетний Анатолий, не выдержав, завизжал, чтобы «мужик» пошел прочь от мамы, не то он его застрелит.

Разумеется, стрелять было не из чего, но, заслышав его истошный крик и испуганный голос госпожи Башиловой, в купе заглянул кондуктор. Можно было ожидать, что мужик извинится, однако он сидел развалясь и только похихикивал, глядя на переконфуженного кондуктора.

Мать Анатолия взмолилась перевести ее с детьми в другое купе, что кондуктор и исполнил. Вскоре, уже в Петербурге, Анатолий, рассматривая картинки в журнале «Огонек», воскликнул: «Мама, смотри, этот человек ехал с нами в вагоне из Киева!» Мать сначала не поверила, но, взглянув на картинку, так и ахнула, узнав нахального вагонного соседа. Под картинкой было написано: «Григорий Распутин».

Вот и сейчас в первую минуту Анатолию показалось, что перед ними Распутин, однако появившийся на крыльце человек напоминал его только одеждой и звероватым видом.

– Это мой сын, – крикнул Дмитрий Ильич. – Я ногу вывихнул, не могу идти, не могу стоять. Помоги, Клим!

Человек по имени Клим перехватил Дмитрия Ильича из рук Анатолия легко, будто малого ребенка, и понес было в дом, но Дмитрий Ильич сказал:

– Пусть сын укол сделает! Я не смогу сидя! Пропусти, Клим!

– Сами знаете, господин Башилов, что не велено, никак нельзя… – начал было Клим, однако в это мгновение из-за его спины появилась невысокая плотненькая девушка в белой свободной блузе и светлой юбке. Ее русые волосы были заплетены в две короткие толстые косы и перекинуты на грудь.

– Ваш сын? – спросила она встревоженно. – Вы ручаетесь за него, Дмитрий Ильич?…

– Как за себя, – твердо ответил Башилов-старший, и девушка пристально взглянула на Анатолия своими светлыми глазами.

На вид ей было пятнадцать-шестнадцать лет, однако смотрела она по-взрослому серьезно и проницательно.

Анатолию показалось, что он уже где-то видел эту девушку, но сейчас не мог вспомнить где, а главное, не понимал причин для того, чтобы мерить его этим испытующим и даже подозрительным взглядом. Его поразило, что она не смутилась, не покраснела, не заиграла глазами – словом, никак не отреагировала на красоту его лица, а последнее было настолько для него привычно, что надоело до тошноты. Но сейчас такое равнодушие, тем более от столь юного существа, не в шутку уязвило.

Он сам смутился, рассердился из-за этого и вызывающе бросил:

– Отец ногу вывихнул, так спешил доставить камфору вашему брату, а вы тут время тратите, чтобы меня рентгеном просветить!

Если он надеялся, что девушка растеряется, услышав слово, которое, конечно, не каждому-всякому было знакомо, то надеялся напрасно. Она только высокомерно вздернула голову и взглянула на Анатолия свысока, хотя вообще-то едва ли доставала ему до плеча. Но вот как-то так это у нее получилось – взглянуть свысока…

Но тут из дома донесся женский испуганный голос:

– Аня, скорей!

Девушка вздрогнула и, велев мужику:

– Пропусти, Клим! – бросилась в дом, сделав Анатолию приглашающий жест.

Он в два прыжка, через ступеньки, вскочил на невысокое крыльцо, чувствуя спиной колючий взгляд мужика, и прошел следом за девушкой сначала в сени, потом в просторную комнату, а затем в небольшую комнатку, где на кровати неподвижно лежал мальчик лет одиннадцати-двенадцати – бледный впрозелень.

Глаза его были незряче устремлены к потолку, на лице застыло испуганное выражение, он слабо хватал ртом воздух.

Двое, мужчина и женщина, находившиеся в комнате, при появлении Анатолия поспешно вышли через другую дверь. В их фигурах, мельком им замеченных, тоже было что-то знакомое, а впрочем, еще более знакомым показалось ему лицо мальчика.

На кого он похож? На кого похожа его сестра? И эти двое взрослых – кого они напоминали?!

Однако сейчас было не до пустых размышлений и не до разгадывания всяких загадок.

– Посади меня, – скомандовал Дмитрий Ильич сторожу Климу, и тот послушно опустил его в кресло рядом с лежащим мальчиком, затем с тревогой взглянул на ребенка и поспешно вышел.

– Открывай камфору, – приказал отец Анатолию и закричал сердито: – Аня! Где шприцы?!

– Ах! Несу! – раздался ее встревоженный голос, и девушка вбежала, неся перед собой металлический стерилизатор, прихваченный с двух сторон кухонным полотенцем.

Брякнула его на стол, бросила полотенце, смешно подув на обожженный палец, и встала у притолоки за спиной Анатолия.

Анатолий, совершенно ничего не понимая в этой суете, непонятно нервничая в присутствии этой высокомерной и в то же время перепуганной девчонки, сорвал крышку со стерилизатора, пинцетом выхватил шприц, вставил поршень, открыл пузырек, но раствор показался ему густоват – масло успело остыть. Анатолий обернул флакон краем полотенца и опустил в стерилизатор. В кипятке масло распустилось мгновенно.

Тем временем отец откинул одеяло на больном и смазал спиртом его предплечье.

Анатолий проворно набрал раствор в шприц, насадил стерильную иглу и принялся делать подкожные впрыскивания. Ему всегда особенно удавались именно подкожные и внутримышечные уколы, а вот внутривенных он побаивался. К счастью, камфору никогда не впрыскивали внутривенно – чтобы не было жировой эмболии.

Отец то разминал места уколов, чтобы инъекции поскорей разошлись, то осторожно массировал грудь мальчику в области сердца. Постепенно затравленное выражение исчезло с лица ребенка, он вздохнул глубже, огляделся, позвал:

– Мама! Мама, ты где?

Аня отошла от притолоки, подсела к мальчику, ласково провела ладонью по его влажным от пота волосам:

– Ну что ты, Сереженька? Получше тебе?

– Получше, – слабо выдохнул тот. – Только я к маме очень хочу.

Аня покосилась на дверь, за которой, как показалось Анатолию, замерла женщина, бывшая рядом с мальчиком раньше, и тихо сказала:

– Потерпи немножко. Мама сейчас придет.

– Нет, я не к тете Наде, я к настоящей маме хочу, – заплакал ребенок. – Хочу домой! В Казань!

У Ани задрожали губы, глаза налились слезами. Она с молящим выражением взглянула на Дмитрия Ильича; тот кивнул, вынул из нагрудного кармана ампулу, подал Анатолию:

– Внутримышечно вколи. Успокоительное.

Тот взял другой шприц, сделал очередную инъекцию. Веки мальчика медленно сомкнулись, лицо стало спокойным, возбужденное дыхание выровнялось.

– Аня, позовите Клима, пусть поможет меня унести домой, а то для Анатолия я тяжеловат, – проговорил Дмитрий Ильич, пытаясь приподняться с кресла, но тотчас опускаясь с болезненной гримасой.

– Я запросто смогу тебя донести! – обиделся было Анатолий, однако Аня уже махнула рукой, выглянув на веранду, и здоровенный Клим явился, будто джинн из сказки про Аладдина, подхватил Дмитрия Ильича и легкой поступью вышел вон.

Анатолий начал было собирать шприцы, однако Аня нетерпеливо сказала, сунув ему в руки забытый отцом саквояж:

– Идемте. Я потом сама здесь уберу, – и они пошли с крыльца, причем Анатолий не сомневался, что мужчина и женщина немедленно вернулись в комнату и бросились к ребенку.

«Аня, Сережа, тетя Надя», – толклись в его голове имена, однако, сколько он их ни повторял, сколько ни перетасовывал, они ему ничего не говорили.

Перед калиткой, разделявшей два участка, Аня остановилась, протянула руку Анатолию. В каждом ее движении, в каждом жесте, в каждом взгляде была почти взрослая серьезность, даже некая умудренность, и Анатолий, который был года на два, на три старше ее, чувствовал себя мальчишкой. Это его раздражало, хотелось как-то восторжествовать над ней, дать ей понять свою силу, и он вспомнил способ, который действовал наверняка.

Взял ее руку, склонился, прижался к ней губами, взглянув исподлобья, нежно, с поволокой. Он знал, что его глаза приняли сейчас неотразимое для женщин выражение. Каждая в такое мгновение чувствовала себя единственной на свете для этого красавца, а на самом деле техника этого взгляда была четко отработана, и Анатолию было все равно, на кого смотреть – да хоть на корову!

Ну что ж, уловка сработала безотказно. Маленькая, изящная, хотя и несколько пухленькая ручка дрогнула около его губ, нежные щеки девушки залились краской. Она быстро вздохнула, словно всхлипнула, и, резко вырвав руку из пальцев Анатолия, понеслась к дому, чуть-чуть, самую малость припадая на правую ногу и косолапя.

Анатолий с видом победителя посмотрел ей вслед. Ну что ж, и эта милая девочка не смогла устоять перед ним, так же как не смогли и многие другие ее сестры по несчастью!

Аня вдруг приостановилась, начала подниматься по ступенькам медленней, и Анатолий понимал, что ей страшно хочется оглянуться. Вот сейчас оглянется!

Но нет – она резко, с вызовом вздернула голову, словно чувствовала его взгляд и хотела показать, что не подчинилась, не подчинилась ему!

В это мгновение что-то резко толкнуло Анатолия – он едва удержался на ногах. Оказывается, это звероватый Клим, относивший Дмитрия Ильича домой, возвращаясь, прошел мимо и задел его, даже не дав себе труда посторониться, а тем паче извиниться, только бросил на него угрожающий взгляд и буркнул:

– Домой идите, барин! А то как бы не заплутаться в чужом саду!

– Ах ты наглец, – прошипел было Анатолий, но Клим молча, не оглядываясь, протопал к крыльцу, взошел на него и канул за дверью.

– Что так долго? – встретил сына Дмитрий Ильич, сидевший в кресле на террасе.

Вера Савельевна стояла тут же, ломая руки; глаза были заплаканы.

Анатолий опустился на пол у ног отца и принялся заново, уже бинтами, перетягивать его вывихнутую лодыжку.

– Кто эти люди? – спросил он, не поднимая головы.

– Тебе это знать не нужно, – пробормотал Дмитрий Ильич. – Просто Филатовы, и все.

– Ты меня за дурака принимаешь? – усмехнулся Анатолий.

– Ты должен молчать, – прохрипел отец. – Я дал слово, что ты будешь молчать.

В голосе его было что-то такое, отчего у Анатолия мороз по коже прошел.

– Утром уедешь, – жестко сказал Дмитрий Ильич.

– Да в чем же он виноват?! – взрыдала Вера Савельевна и тут же зажала рот рукой.

– Никто ни в чем не виноват, – резко ответил ее муж. – Просто так сложилось. Неудачно сложилось. Но ты знай, сын, что я люблю тебя, и мать любит, но тут такие дела, что лучше тебе в них не вмешиваться. Так что утром на поезд… Прости уж, потом в городе встретимся и поговорим.

– Вообще я могу и сейчас уехать, – обиженно буркнул Анатолий.

– Мать пожалей, – дрожащим голосом попросил Дмитрий Ильич, и сын кивнул, поднялся с пола:

– Ладно, утром. А где бы тут льда найти? Тебе нужно холод к ноге, чтобы не отекло. Хотя уже поздновато, конечно…

– В погребе лед есть, – дрожащим голосом сказала мать. – Сейчас принесу.

– Я сам схожу, – возразил Анатолий, и ему показалось, что родители облегченно вздохнули, когда он вышел.

Берлин, 1920 год

Тем временем с девушкой, которую безуспешно пытался догнать русский эмигрант, избитый затем таксистом, происходило следующее.

«Опель» пересек Постдамский мост и остановился на Шоненберг уфер, набережной Ландвер-канала. Мужчины вышли, осмотрелись. Потом один из них, молодой, стройный, с оживленным, насмешливым лицом, резко свистнул.

Из-за будочки подметальщика, которая стояла на набережной, вышел полицейский в каске и плаще.

– Халльман? – спросил мужчина постарше – тот, который вел машину, – вглядываясь в лицо полицейского.

– Сержант Халльман, – с достоинством поправил тот.

– Да хоть горшком назови, – пробормотал молодой человек по-русски.

– Глеб, помолчи, – приказал другой мужчина тоже по-русски. – Лучше посмотри, чтобы она снова не сбежала.

Глеб вскинул два пальца к полям шляпы:

– Слушаюсь, дядюшка!

– Я всегда говорил, что ты шут гороховый, – проворчал его спутник. – Стоило хоть раз взглянуть на твои карикатуры, чтобы понять: для тебя нет ничего святого.

– Между прочим, Сергей Дмитриевич, мои карикатуры очень нравились великой княжне Анастасии и наследнику, да и вообще они всех тобольских узников развлекали, – не без обиды проговорил Глеб. – Тем более что государя я всегда изображал в облике благородного медведя – в отличие от прочей шушеры, которая его предала. В противоположность им всем, мы с сестрой немало рисковали, приехав в сентябре восемнадцатого в Тобольск. Никто из родственников нашего отца, царство ему небесное, и с места не тронулся, чтобы навестить его, а заодно оказать почести павшему величию. Даже те, кто был вполне облечен властью, находились в подчинении Временному правительству и занимались устройством судеб германских военнопленных, как мой дорогой дядюшка Сергей Дмитриевич Боткин! – Он сделал шутовской реверансик своему спутнику, а сержант Халльман вытаращил глаза, не вполне понимая, что происходит: ссорятся эти русские или веселятся? – То есть судьбы швабов его волновали, а на судьбу собственного двоюродного брата ему было наплевать!

– Нашел время обсуждать то, о чем и так не раз говорено и переговорено, – сухо ответил Сергей Дмитриевич Боткин. – Я готов был на все, чтобы вытащить твоего отца из этой глупости, в которую он ввязался – по своему, заметь, желанию! Его никто не заставлял сопровождать императорскую семью в ссылку! Это было ложно понятое чувство долга. Монархия перестала существовать, а значит, долг перед монархом тоже перестал существовать. И в ипатьевском подвале несчастный Евгений погиб именно из-за собственного своеволия. А упрекать меня в помощи германским военнопленным просто архиглупо. Ведь именно благодаря этому я облечен сейчас в Берлине столь многими полномочиями, имею возможность помогать нашим несчастным беженцам, а может быть… может быть, и решать будущее России.

Сержант Халльман начал нетерпеливо переминаться с ноги на ногу. Зачем эти двое русских заплатили ему такую крупную сумму? Чтобы он сделал то, за что было заплачено, или продолжал стоять на набережной, слушая бурный спор на непонятном языке?

А вдруг появится кто-то из патрульных полицейских?

Впрочем, Халльман всегда может соврать, будто эти двое спрашивали у него дорогу… А они все болтают и болтают!

– Ладно, я готов взять назад все свои слова и даже извиниться перед вами, – примирительным тоном проговорил Глеб. – Но ведь вы сами себе противоречите, дядюшка. Вы упрекали моего отца в ложно понимаемом чувстве долга перед свергнутым монархом, вы фактически отреклись от императора, однако что же вы пытаетесь проделать сейчас, вовлекая в эту интригу нас с Татьяной и рискуя насмерть перессориться со всеми оставшимися в живых Романовыми? Вы ведь собираетесь навязать России монархию на новый лад! Не то ли же самое намерен проделать Кирилл Владимирович[28], который в феврале семнадцатого года сначала надел красный бант, потом спохватился и принялся радеть о восстановлении монархии, а теперь, по слухам, намерен объявить себя наследником русской короны, поскольку он ближайший родственник последнего императора?

– Что за бред? – брезгливо передернул плечами Сергей Дмитриевич. – Участие в заговоре против императора или поддержка заговора по закону о престолонаследии лишила его и его потомков права претендовать на российский престол!

– Позвольте спросить, чем это хуже того, что собираетесь проделать вы? – повторил Глеб.

– Дурак! – окончательно рассердился Сергей Дмитриевич. – Кирилл ищет славы и почестей только себе. Я же надеюсь с помощью этой девушки добраться до английского золота Романовых, чтобы обратить его на помощь русским, которые нищенствуют в эмиграции.

– Ну неужели повезет только нищим и ничего не прилипнет к нашим рукам? – спросил Глеб с таким очаровательным лукавством, что его родственник не смог удержаться от смеха:

– Близ огня да не согреться? Неужто такое возможно?

– И мы с Татьяной, надеюсь, не останемся в стороне? – прямо спросил Глеб.

– Россия вас не забудет, – ухмыльнулся Боткин-старший. – Только не ждите быстрого результата. Все должно пройти самым естественным путем. А это значит, что спешить нельзя ни в коем случае!

– Только не слишком тяните кота за хвост, – проворчал Глеб. – И вообще, насколько вы уверены, что эти вклады существуют? Слухов-то ходит много, но правдивы ли они?

– Князь Львов и Керенский[29] говорили о сумме в четырнадцать миллионов золотых рублей[30]…

– Недурно! – присвистнул Глеб.

– Майне херрен![31] – подал голос сержант Халльман, терпение которого наконец истощилось.

– Ах да, – расхохотался Глеб. – Мы и забыли о нашем полицисте! В самом деле, хватит болтать, пора и дело делать! – И приказал, перейдя на немецкий: – Вы, сержант, сейчас зайдите за будочку снова, а выйдите, когда мы отъедем. Ну и сделайте то, что следует. Понятно?

– Зо генау![32] – козырнул сержант, обрадовавшись, что бессмысленная и непонятная болтовня этих русских прекратилась, и отправился в укрытие.

Глеб открыл дверцу автомобиля и подал руку влипшей в спинку сиденья девушке.

Она неуклюже выбралась, огляделась.

– Ну, я рад, что вы образумились и не пытаетесь снова сбежать, – сказал с отеческой лаской Сергей Дмитриевич. – Задумайтесь еще раз о том, о чем мы говорили раньше: вас бессовестно использовали, вас готовили к безропотной смерти из ложно понимаемых патриотических побуждений. Вы должны взять реванш! Конечно, придется набраться терпения. Невозможно, неправдоподобно будет выскочить в политическую жизнь, как чертик из бутылки. То, что сходило вам с рук среди доверчивого русского и румынского простонародья, не пройдет среди людей, которые некогда имели честь знать некую особу лично и частенько лицезреть ее. Повторяю – впереди нелегкий путь, однако цель оправдывает средства. Делайте, как договорились, будьте осторожны. И помните главное: вы ничего не помните! Согласно сведениям Соколова[33], в подвале некоторых добивали ударами прикладов. Это поможет нам оправдать провалы в ваших воспоминаниях. Частичная потеря памяти должна лежать в основе вашего поведения. Вскоре рядом с вами появятся мои люди, чтобы вам незаметно помогать. Если вас начнут одолевать посетители из числа родственников и знакомых этой особы, вы будете заранее предупреждены и успеете подготовиться. Со временем в Берлин приедет моя племянница Татьяна, чтобы вас постоянно опекать и облегчать вашу задачу. Да, и еще вот что важно: если вдруг вы вздумаете прекратить игру, назвать свое подлинное имя и хоть где-то упомянуть об этом нашем разговоре, вам, во-первых, никто не поверит, а во-вторых, вы пожалеете, что ваш жизненный путь не прервался там, где его пытались прервать. – Боткин помолчал, значительно глядя на девушку. – Понимаю, мои слова звучат жестоко, однако считаю, что я должен это сказать. Ведь не я начал эту игру – ее начали вы сами, когда назвались великой княжной! А тот, кто ступил на скользкую дорожку политической интриги, должен идти по ней до конца, если не хочет погибнуть. Впрочем, я знаю, что мужества и отваги вам не занимать, а поэтому еще раз желаю вам терпения. Не сомневаюсь, что рано или поздно мы добьемся успеха. Счастливого пути, дитя мое… ваше высочество!

При этих словах девушка резко, высокомерно вскинула голову, окинула холодным взглядом обоих Боткиных и решительно зашагала к ступенькам, которые вели к воде.

– Раньше у нее не было такого движения, – пробормотал Глеб, тоже вздергивая подбородок.

– Да и быть не могло! – ухмыльнулся Сергей Дмитриевич.

– А, ну да, – пробормотал Глеб и поежился, когда девушка медленно спустилась к воде и приостановилась.

– Не могу я на это смотреть, – пробормотал Боткин-старший и быстро направился к автомобилю.

Раздался всплеск.

Боткин сел за руль, Глеб – на заднее сиденье.

Захлопнулись дверцы, зашумел мотор.

– Где этот ленивый шваб? – проворчал Сергей Дмитриевич. – Он ее утопит!

В это самое мгновение осанистая фигура сержанта Халльмана появилась из-за будочки и уверенной рысцой устремилась к набережной.

– Поехали, поехали, – нетерпеливо воскликнул Глеб. – Зябко!

Тут же он подумал о том, что в воде Ландвер-канала еще холодней, и умолк.

Справа, на Лютцовштрассе, проплыло красное кирпичное здание Элизабет-кранкенхаус, больницы для бедных. Боткины многозначительно переглянулись – место для начала аферы было выбрано не случайно. Они по Потсдамскому мосту пересекли канал в обратном направлении и углубились в сплетение улиц.

Пермь, 1918 год

Вечером того же сентябрьского дня 18-го года, когда сотрудница чрезвычайной комиссии Ираида Юрганова и ее сопровождающий увезли с 37-го разъезда странную девушку, которую задержали в лесу близ Нижней Курьи, кто-то сильно постучал в дверь квартиры пермского доктора Павла Ивановича Уткина.

Квартира эта находилась в том же самом большом трехэтажном доме на углу улиц Петропавловской и Обвинской, где раньше располагался Крестьянский поземельный банк. Однако с сентября месяца здание банка присвоила Пермская Чрезвычайная следственная комиссия по борьбе с контрреволюцией: сначала она забрала только нижний этаж, где помещался сам банк, а потом начала выселять жильцов и захватывать их помещения. В конце концов заняли и квартиру доктора, оставив ему только одну комнату, где он помещался с женой и двумя маленькими детьми, а также принимал больных.

И вот в квартиру Уткина явился какой-то вестовой[34] из чрезвычайки и сообщил, что доктора срочно вызывает Малков – председатель Чрезвычайной комиссии. Отказаться от вызова было, конечно, немыслимо, и доктор сейчас же пошел за вестовым.

Он привел Уткина во второй этаж того же дома, в комнату, где находились большевики, работавшие в чрезвычайке: сам Малков, его сотрудники Лобов, Воробцов, Шленов и какие-то еще другие, которых доктор не знал. Все вместе они прошли в соседнюю комнату, где на кушетке лежала в полубеспамятстве молодая девушка – лет семнадцати, не больше: бледная, русоволосая, с полузакрытыми глазами. Лицо ее было нежным, милым, красивым, хотя сейчас и носившим следы недавних побоев: под левым глазом виднелся большой кровоподтек, и угол левой губы был рассечен. В лице этом было что-то отдаленно знакомое, но Уткин не мог вспомнить, где и когда видел ее.

Рядом сидела еще одна женщина – блондинка среднего роста, с тонкими, сжатыми губами и грубоватыми чертами. Ей было на первый взгляд года двадцать два – двадцать четыре. Доктор вспомнил, что встречал ее раньше, правда, мельком, здесь же, на лестнице чрезвычайки. Кажется, фамилия ее была Юрганова – доктор слышал, как ее кто-то окликал.

Один из большевиков, вошедших вместе с доктором, приказал ему:

– Потрудитесь оказать помощь.

Уткин стал осматривать лежащую на кушетке девушку. Следов ударов на голове он не обнаружил. Больная, находившаяся в полузабытьи, то и дело резко вздрагивала. Доктор сказал, что ему надо осмотреть тело девушки и расстегнуть ее одежду.

После этого все бывшие в комнате мужчины удалились, осталась одна Юрганова, однако кто-то из чекистов, выходя, что-то быстро ей приказал. Она кивнула, остро взглянув на доктора.

Доктор обратил внимание, что белая блузка больной разорвана; на ней виднелись засохшие капли крови. Впрочем, на груди синяков и следов побоев не было. В эту минуту девушка открыла глаза и, все еще затуманенным взглядом, посмотрела на Уткина.

«Где же я ее все-таки видел?» – напряженно подумал он и спросил:

– Кто вы такая?

Она дрожащим голосом, но совершенно внятно проговорила:

– Я дочь государя Анастасия.

Уткина даже в жар бросило! Он никогда не видел воочию великую княжну Анастасию Николаевну, только на фотографиях в газетах, однако сейчас понял: вот на кого так похожа эта девушка…

Но как же официальные известия о расстреле царской семьи в Екатеринбурге? Он их не раз читал! А впрочем, по Перми ходили всякие разговоры: якобы убили только самого императора и наследника, а женщин тайно вывезли… и даже в саму Пермь! Раньше Павел Иванович всерьез этих баек не принимал, но сейчас призадумался: а ну как это не байки?!

У доктора задрожали руки от волнения, потому что эти следы избиения в сочетании со словами девушки, с названным ею именем, со всем ее обликом казались чем-то невероятным. Ужасная мысль о насилии мелькнула в его голове… Однако нужно было вести освидетельствование дальше, осмотреть, как выражаются врачи, половую сферу, поэтому Уткин сделал попытку приподнять рубашку девушки. Эта рубашка была на вид дорогая, из тонкого полотна. Тут Юрганова, внимательно следившая за каждым его движением, вдруг крикнула:

– Товарищи!

Немедленно все чекисты вернулись в комнату, и Малков резко сказал:

– Доктор, это вашему освидетельствованию не подлежит.

Уткин бросил на девушку сочувственный взгляд. Впрочем, ему и без осмотра все стало ясно, вот только непонятно, кто мог решиться обесчестить великую княжну!

Уж не эти ли чекисты? Или какая-нибудь непримиримая в своей классовой ненависти революционная солдатня?

– Выпишите лекарства, чем ее лечить, – резко велел Малков.

Доктора провели в соседнюю комнату и дали бланки доктора Иванова, который раньше занимал эту квартиру. Павел Иванович выписал для больной йод, свинцовую примочку, бромистые соли с валерьянкой и перевязочные материалы. Шленов сделал на обороте рецептов надписи – видимо, от имени чрезвычайки требовал срочности работы, – и послал вестового за лекарством.

Берлин, 1920 год

Сержант Халльман доставил в больницу насквозь мокрую девушку и поведал в приемном покое, что, проходя по Шоненберг уфер вдоль канала Ландвер, он услышал всплеск. Осветив темную воду своим фонариком, Халльман увидел молодую женщину, которая, видимо, бросилась в воду с Постдамского моста, решив свести счеты с жизнью, но потом испугалась и поплыла к набережной.

Сержант Халльман поспешил на помощь и вытащил женщину из воды. Он спросил, как ее зовут и что с ней случилось, но она отказалась отвечать. Рассудив, что ночь холодна и женщина в мокрой одежде может простудиться насмерть, сержант повел ее на Лютцовштрассе, в Элизабет-кранкенхаус. Сдав ее с рук на руки медперсоналу, сержант Халльман вернулся к исполнению своих служебных обязанностей, втихомолку радуясь, что никто из врачей или сестер не обратил внимания на то, что он умудрился вытащить из воды тонущую женщину, не только не промокнув при этом сам, но даже сапог не замочив.

Доктора и сестры начали расспрашивать спасенную девушку, но она ничего не отвечала, будто не слышала вопросов. Ни документов, ни каких-либо бумаг, которые могли бы помочь в установлении личности, у нее не обнаружилось. Обследование показало, что никаких серьезных и требующих немедленного вмешательства недугов у нее нет, разве что небольшая простуда. Ну и еще она была сильно истощена. Под правой лопаткой нашелся застарелый шрам, который можно было принять за след от пули или штыка, но девушка не захотела объяснить, откуда он взялся.

Кроме того, неизвестная страдала недугом hallus valgus. Этот медицинский термин характеризует искривление большого пальца стопы на ее правой ноге, что при ходьбе может вызывать едва заметную косолапость. Никакой угрозы жизни в этом заболевании не было – скорее всего, оно являлось врожденным.

Спасенную переодели в сухое белье и сопроводили в палату, зарегистрировав в книге для пациентов как «фройляйн Унбекант» – «Неизвестную девушку».

Через несколько минут в приемный покой доставили избитого русского, который всё еще находился в бессознательном состоянии. Дежурный врач во всеуслышание прочел его имя и фамилию: А-на-то-ли Ба-ши-лóф. Если бы «фройляйн Унбекант» услышала это, ее жизнь, вполне возможно, сложилась бы иначе, однако ее к тому времени уже отвели в палату, она ничего не услышала, а потому всё сложилось так, как сложилось.

Териоки, Выборгская губерния, Россия, 1916 год

До вечера больше ни о чем «вредном и опасном» не говорили. Собственно, Анатолий просто сбежал от таких разговоров и отправился погулять по Териокам. Отец двигаться не мог, Анатолий попытался вывести с собой мать, но та, опасливо покосившись на хмурого Дмитрия Ильича, отказалась: дескать, вдруг больному что-нибудь понадобится. Легко было понять, что отец боится: вдруг матушка выболтает своему любимчику что-нибудь лишнее.

Лишнее – о чем?! Кто эти люди – Филатовы? Почему отец стелется перед ними? Почему боится за них? Что, если они германские шпионы?… Что, если отец завербован?

Эта мысль надолго поселилась в сознании Анатолия, и в этом не было ничего удивительного. Всем петербуржцам было известно, что германский шпионаж перед войной процветал. Гостиницу «Астория», которую немцы выстроили поблизости от русских военного и морского министерств, в городе называли «шпионским отелем». Один из приятелей Анатолия, молодой человек по фамилии Рудин, увлекавшийся картографией и искавший должность в хорошей фирме, был восхищен качеством крупной топографической карты окрестностей Петербурга в трехверстном масштабе в красках, которую выпустила новая картографическая фирма Юлиуса Гаша. Рудин отправился было к Гашу предлагать свои услуги в качестве географического сотрудника. Гаш его принял в чрезвычайно странной, какой-то таинственной обстановке, с глазу на глаз, и отказал в приеме без всякой на то причины. А через несколько дней после объявления войны выяснилось, что Гаш оказался офицером германского генерального штаба, поспешно сбежавшим на родину. Все его картографическое заведение было захвачено жандармами, и там, по слухам, обнаружились некие секретные сведения, которые Гаш не успел отправить в Германию или увезти с собой. Открытие этих и других фактов шпионажа так возмутило жителей Петербурга, что с крыши нового, недавно выстроенного здания германского посольства была низвергнута целая скульптурная группа. Изображала она толпу обнаженных атлетов, очевидно, германцев, которые вели в поводу двух могучих коней. Здесь была довольно прозрачная аллегория: Германия ведет под уздцы Россию и Францию. Скульптура была утоплена в Мойке, и ура-патриоты сравнивали это с утоплением идола Перуна в Днепре при крещении Руси.

Однако, вздохнул Анатолий, тогда, в августе 1914-го, все они были ура-патриотами, все стояли за войну до победного конца и считали, что одолеть немца-перца-колбасу ничего не стоит, а Петроград уже очищен от всех шпионов. Но жизнь научила не слишком-то радоваться случайным победам, ходить с оглядкой, потому что шпионы плодились и размножались, задерживались охранкой, но появлялись снова и снова. Так что подозрения Анатолия насчет загадочных Филатовых, очень возможно, не были лишены оснований, тем паче… тем паче ему показалось, что во внешности той женщины, которую он видел на даче Филатовых и которую Сережа называл тетей Надей, было что-то германское: рост, стать, рыжеватые волосы, какой-то прусский нос, близко посаженные и очень светлые глаза… Она походила на императрицу Александру Федоровну, которая, как известно, была немкой и которую только ленивый на Руси не называл немецкой шпионкой.

Впрочем, Анатолию было досадно даже вспоминать о людях, которые стали причиной его ссоры с родителями. Оставалось уповать, что отец достаточно благоразумен, чтобы не ввязываться в какие-то опасные политические игры, и не станет рисковать жизнью и благополучием жены и сына.

Ехал-то Анатолий в Териоки без особой охоты, но теперь, когда понадобилось уезжать, почувствовал досаду. Уезжать совершенно не хотелось, тем паче что жизнь в Териоках вообще-то была очень приятная и превеселая – не то что в чиновном, замкнутом, высокомерном, вечно зашоренном Петербурге!

По многочисленным улицам и улочкам дачного поселка фланировали нарядные люди, и о том, что где-то идет война, напоминали только изредка встречавшиеся военные в форме – или на костылях, или с нашивками за ранение. Да и то вид у них был отнюдь не угрюмый, а веселый и беззаботный. Сам воздух Териок – насыщенный ароматом сосен и моря – будоражил и взбадривал. Недаром этот поселок был так популярен у петербужцев, понастроивших здесь по-настоящему роскошные дома, которые, впрочем, вполне мирно уживались с небольшими, простенькими дачками.

В Териоках были две главные улицы, Приморское шоссе и Виертотие, что значило Большая дорога, а от них разбегались улицы поменьше: некоторые из них были названы по именам владельцев первых дач – Генриховская, Андреевская, Захаровская, некоторые – в финской части поселка – напоминали о знаменитой «Калевале»: Сампо-кату, Лоухи-кату, Куллервон-кату и Пеллервон-кату[35]; был также Сатанинский переулок, о происхождении названия которого можно было только догадываться.

Анатолий пересек весь поселок и вышел к берегу; он брел по пустому шоссе вдоль полосы волн, как вдруг услышал вдали какие-то отчаянные крики из моря. Вскинулся, решив, что кто-то тонет и взывает на помощь. Устремился было вперед, но тут же увидел, как из волн возникла совершенно голая по пояс женщина, которая криком остановила торговца ягодой, который брел впереди Анатолия. Выслушав его цену, дама возмущенно крикнула:

– Очень дорого ты просишь, а впрочем, погоди.

Он ей ответил:

– Слушаюсь, барыня, – и сел на песок, а барыня, выйдя из воды, стала не торопясь вытираться простынкой и надевать какой-то бурнус – тоже на голое тело. Затем она гордо прошествовала к небольшой дачке на окраине леса; разносчик поплелся следом.

Анатолий не мог сдержать смех. Вообще простота нравов в Териоках царила исключительная. Анатолий отлично помнил, например, как по соседству с его родителями снимала дачу одна дама, которая каждое утро пила чай на балконе, выходившем на улицу. Сидела она за чайным столиком в каком-то халатишке, расстегнутом сверху донизу, причем под ним ничего не было, и каждый проходящий мимо мог созерцать ее прелести, стоило только задрать голову.

Впрочем, относиться наплевательски к нижнему белью воздух Териоки побуждал также и мужчин, которые в жаркую погоду гуляли по своим садам или вообще в костюме Адама, или, по крайности, накинув старую крылатку[36]. Анатолий вспомнил также своих молодых приятелей, которые, живя на даче, стоявшей напротив дома, в котором разместились какие-то молоденькие пансионерки, установили на балконе теодолит и с упоением созерцали картины быта девиц, нимало не смущаясь тем, что видят девушек вверх ногами, а может быть, даже находя в этом особую пикантность.

Анатолий внезапно остановился, с изумлением обнаружив, что в этом переизбытке фривольных воспоминаний, которые его вдруг охватили, каким-то странным образом присутствует невысокая девушка с русыми волосами, заплетенными в короткие косы и переброшенными на грудь, – Аня Филатова с ее нежным румянцем и высокомерными, неуступчивыми повадками. Анатолия уже мало волновала нелюдимость и необщительность ее семьи – его волновала только она сама, такая внешне обычная и в то же время необыкновенная, простенькая – и в то же время необычайно впечатляющая, возбуждающая… да, силу впечатления, которое она произвела на Анатолия, нельзя было сравнить ни с чем испытанным ранее!

– Да ты влюбился, олух, что ли? – спросил он сам себя негромким шепотом, не заметив, как почти процитировал своего приятеля, уже упоминавшегося Рудина, сестра которого была отчаянно – и, конечно, безответно! – влюблена в Анатолия и даже пыталась стреляться из-за любви, да, на счастье, пистолет в первый раз дал осечку, а на второй выстрел она не отважилась, – и который после этого зловеще предрек Анатолию: «Вот сейчас вокруг тебя вьются самые завидные красотки, а ты на них и не смотришь, но смотри, сукин ты Гиакинф: влюбишься в самую серую мышку, а она на тебя и не взглянет, – вот тогда и повертишься, олух, тогда и поймешь, что это такое!»

Что же это такое? Почему это случилось с ним при виде какой-то девчонки, даже не слишком красивой, самой обыкновенной, только не в меру заносчивой и загадочной?

Анатолию ничего сейчас не хотелось – только увидеть ее. Но, понятно, зверообразный Клим и близко к дому не подпустит! Да и желание это казалось ему унизительным. В самом деле, хорошо, что он уезжает завтра утром. Жаль, что нет поезда уже сегодня!

До темноты было еще далеко – ночи в июне в этих местах светлы, хоть еще и не белы, однако народ разбредался по домам. Настало время ужина. Анатолию есть не хотелось, вернее, не хотелось видеть родителей, вдобавок до него донеслась музыка, и он понял, что начались танцы.

Публика в Териоках по вечерам забывала сословные различия и веселилась запросто в огромном сенном сарае с обширным навесом и деревянным полом. Раньше там танцевали только финны, а сейчас Анатолий заметил нескольких русских дачников и дачниц, которые тоже плясали друг против друга, изредка схватываясь за талии и начиная кружиться и силясь сохранить такое же непременно-каменное выражение лиц, как у финнов. Однако это им не удавалось, и видно было, что молодые люди еле сдерживаются, чтобы не захохотать в голос.

Анатолий любил танцевать, и танцевал хорошо: с одного взгляда он уловил несложную технику пляски и отвесил поклон хорошенькой финке, которая стояла поблизости, чинно спрятав руки под передник. У нее были короткие светлые косы, которые напомнили ему косы Ани Филатовой. Это воспоминание так разозлило его, что он покрепче прижал к себе девушку и уже не выпускал ее, изо всех сил надеясь, что прикосновение ее тугих грудей и взволнованный румянец несколько развеют его тоску. Однако толку от этого оказалось мало: слишком сильно пахло от блондинки парным молоком, а этого запаха, как и самого парного молока, Анатолий не терпел.

Он не мог прежде окончания танца посадить девушку, не обидев ее, но помощь пришла неожиданно: в дверях появился огромный молодой финн со странно перекошенным лицом и соломой в волосах и на одежде. Несколько таких же соломинок прилипло к его щеке, и Анатолий понял, что парень спал где-то на соломе, оттого его и перекосило на эту сторону. Спал, да его разбудили звуки музыки, и он решил поплясать. Причем внимание его привлекла именно та девушка, которая так и вцепилась в Анатолия.

Финн промаршировал к нему на негнущихся ногах и глухим голосом, растягивая гласные и делая упор на «т» и «д», проговорил:

– От-та кад-дет-т пойс. Минум морсиамени![37]

Анатолий от изумления опустил руки, которыми держал девушку за талию. Финн удовлетворенно кивнул, развернулся, как деревянный идол, и такой же деревянной походкой пошел было вон, но не дошел – свалился на обочине дороги и громко захрапел. Стало ясно, что он был мертвецки пьян, но восстал от сна где-то в соломе, чтобы заявить о своих правах, и отправился наверстывать упущенное.

– От-та кад-дет-т пойс! – раздался грозный голос над ухом, и Анатолий, резко обернувшись, увидел своего старинного приятеля Укко Сеппянена, финна, сына владельца писчебумажного магазина и дальнего родственника старушки, у которой Башиловы ежегодно снимали дачу. Тот от души расхохотался, глядя на изумленного Анатолия.

Они не виделись с прошлого года и сейчас радостно обнялись и пошли прочь из сарая, мигом забыв о танцах и обмениваясь стремительными вопросами и ответами о том, что случилось с каждым за минувший год. Посреди довольно бестолковой болтовни Укко внезапно посерьезнел, остановился и, вглядываясь в сумеречном свете в лицо друга, спросил шепотом:

– Это правда, что в новой даче рядом с вами живет царская семья, а твой отец их лечит?

Берлин, 1920 год

Девушка, известная как «фройляйн Унбекант» (то есть никому не известная), точно следовала инструкциям Сергея Дмитриевича Боткина и хранила о себе практически полное молчание. Все, что удалось узнать, это что у нее нет семьи: ни братьев, ни сестер, ни родителей, – однако все они умерли не столь давно: два года назад. Она была не замужем, но связи с мужчинами у нее случались. Последний раз она вступала в сношение около года назад. Впрочем, она толком не помнила.

Эти слова: «Впрочем, я толком не помню!» – «фройляйн Унбекант» повторяла очень часто. Так она отвечала почти на все вопросы.

После полутора месяцев совершенно бесполезных попыток установить ее личность полиция взяла дело в свои руки. У пациентки были сняты отпечатки пальцев, а потом ее сфотографировали, сделав два снимка: один в анфас, а другой в профиль. Девушка усиленно сопротивлялась, и пришлось позвать на помощь двух санитаров, которые удерживали ее перед объективом камеры. И все равно она корчила гримасы, пытаясь исказить черты лица. Создавалось впечатление, что она готова помешать любой попытке установления ее личности. Кое-как удалось сделать более или менее пристойные фотографии, которые затем развесили во всех отделениях полиции, надеясь, что «фройляйн Унбекант» хоть кто-то опознает. Причем фотографии, отпечатки пальцев и данные бертильонажа[38] «фройляйн Унбекант» отправили также в Штутгарт, Мюнхен, Дрезден и другие города Веймарской республики, где фотографии были выставлены на всеобщее обозрение. Полиция наводила справки во всех лечебницах – не было ли в них такой пациентки? Однако время шло, но ничего выяснить так и не удавалось. Наконец полиция прекратила розыскное дело, а «фройляйн Унбекант» по-прежнему была погружена в себя и свое одиночество.

Все пациенты Элизабет-кранкенхауза так или иначе искали общения друг с другом. Каждое отделение больницы было разделено еще на два отделения – мужское и женское. Их обитатели виделись в садике для прогулок, в столовой, в коридорах, норовили найти приятелей или подруг и в других отделениях, однако «фройляйн Унбекант» ни с кем не искала встреч. Она все время или сидела в постели, или бесцельно глядела в окно; когда подходил кто-нибудь из персонала, девушка демонстративно отворачивалась к стене или пыталась укрыться одеялом с головой. Было ясно: она не желала никакого общения. Из-за этой своей привычки «фройляйн Унбекант» никогда не гуляла у ворот в день выписки пациентов (а ведь это было еще одним источников немногих развлечений для остающихся в больнице!), а потому, конечно, пропустила момент, когда из хирургического отделения Элизабет-кранкенхауза выпустили Анатолия Башилова.

Пермь, 1918 год

Доктору позволили вернуться в свою квартиру, причем было сказано вслед: «Скоро за вами пришлем». Действительно, не успел он дома выпить чашку чаю, как за ним кто-то опять пришел из чрезвычайки. Доктор снова отправился наверх. Лекарства и перевязочные материалы были уже принесены.

Уткин вошел туда, где лежала больная, обмыл поврежденные места, смазал угол рта йодом, положил свинцовую примочку и дал девушке успокоительную микстуру. После этого он остался у постели больной, чтобы самому давать ей еще микстуры в определенное время. Он пробыл тогда около нее с час и дал ей микстуры ложки четыре, чтобы быть вполне уверенным, что лекарства она выпьет. Раньше он некоторое время служил тюремным врачом и знал, как равнодушны охранники к арестованным, как пренебрежительны к врачебным предписаниям. Кто бы ни была эта девушка, правду она говорила или нет, Уткину было ее невыносимо жаль. Что может быть ужасней для женщины – тем более для молоденькой девушки, тем более такой прелестной и нежной! – чем пережить насилие?!

Больная была в полубессознательном состоянии. Она то открывала глаза, то закрывала.

Юрганова находилась в комнате безотлучно, поэтому разговаривать с девушкой доктор не мог. В конце концов его опять выставили. Уходя, он велел давать больной микстуру через каждый час.

Приблизительно между девятью и десятью часами вечера Уткин, по своей собственной инициативе, опять пришел к Анастасии Николаевне. В комнате, находившейся перед той, в которой располагалась больная, опять толпились большевики, которые недоумевающе уставились на доктора.

Он прямо заявил, что идет навестить больную, и его пропустили беспрепятственно. В комнате, где лежала с полузакрытыми глазами больная девушка, находилась все та же Юрганова; Павел Иванович спросил:

– Хорошо ли чувствует себя больная?

Наверное, девушка услышала его голос, потому что она открыла глаза и взглянула на доктора с благодарностью.

Он сочувственно сказал:

– Ну, пока пейте. Будет лучше.

Девушка протянула к нему руку и произнесла:

– Я вам очень, очень, милый доктор, благодарна.

Он молча поклонился и, повинуясь нетерпеливому жесту Юргановой, вышел.

Утром Павел Иванович снова направился к больной девушке. Его встретили Шленов и еще какие-то большевики. Один из них сказал:

– Больше в вашей помощи больная не нуждается.

Больше эту девушку, которая называла себя великой княжной Анастасией Николаевной и была так на нее похожа, доктор не видал.

Когда он уходил домой, кто-то из большевиков спросил:

– Что у нее, по-вашему? Что вы у нее находите? Слышали, как она себя называет?

Доктор насторожился. Вопрос был не простой… Наверное, хотели проверить его: воспринял ли он слова этой девушки всерьез? И он ответил небрежно:

– Душевнобольная! Просто помешалась на мании величия. Отправьте ее в психиатрическую лечебницу.

На это никто ничего не ответил. Только Шленов взглянул на доктора подозрительно. Похоже, понял, что Уткин сказал это нарочно: из психиатрической лечебницы можно попытаться спастись…

Уткин сейчас уже не сомневался, что это была именно дочь государя императора Анастасия Николаевна. Ну в самом деле, зачем какой-то другой женщине называть себя таким опасным именем, за которое ее могли на месте застрелить?! С какой целью?!

Этого доктор не мог понять. Так же рассуждали и большевики. Поэтому они поверили девушке, тем более что великая княжна Анастасия Николаевна и в самом деле сбежала из дома Акцизного управления, где содержали семью бывшего императора Николая Второго, убитого в Екатеринбурге. После ее побега бывшую императрицу Александру Федоровну и великих княжон Ольгу, Татьяну и Марию (наследник престола, великий князь Алексей Николаевич, был убит вместе с отцом, доктором Евгением Боткиным и некоторыми верными слугами) перевели в другое место: в подвал бывшего доходного дома Березина на улице Обвинской, где их охраняли куда более строго. Теперь предстояло вернуть туда беглянку.

Берлин, 1920 год

Замыслить и начать интригу Сергею Дмитриевичу Боткину оказалось куда проще, чем ее продолжить и осуществить. Все сразу пошло не так, как он планировал. Глеб, который чувствовал себя в Берлине крайне неудобно, неуютно, а главное, раздражался из-за того, как медленно развиваются события, а значит, до секретных вкладов Романовых не удастся дотянуться так быстро, как хотелось бы, уехал в Америку. Он был таким же завзятым авантюристом, как двоюродный дядюшка, он не знал страха, но храбрость его носила характер безрассудный: ему надо было непременно действовать, порою бездумно, опрометчиво. Само действие было для него важнее результата. Промедление было подобно смерти для его натуры.

Как ни убеждал его Сергей Дмитриевич, что это будет выглядеть неправдоподобно: вдруг взять да вывести за руку на политическую арену измученную, неуверенную в себе, порою непредсказуемую девушку и во всеуслышание позволить ей заявить свои права на наследство и титул семьи Романовых, Глеб тяготился ожиданием. Он готов был принять участие в событиях вновь, когда они начнут происходить. Если вообще начнут! Пока же предпочитал заниматься устройством собственных дел в Америке. В это время его совершенно захватила одна идея, с точки зрения Сергея Дмитриевича, преглупейшая.

Еще одиннадцатилетним, приехав вместе с отцом, лейб-медиком Николая II, в Ливадию, а потом на императорскую яхту «Штандарт», Глеб начал рисовать акварелью фигуры животных в придворных мундирах, создав целое звериное королевство. Многие фигуры были похожи на конкретных придворных. Эти рисунки очень веселили императорских детей, которые дружили с детьми лейб-медика, особенно любя их старшего брата Дмитрия, красавца и храбреца. Когда Дмитрий погиб в 1915 году, это было горем для всех четырех великих княжон.

Глеб и его сестра Татьяна в 1917 году приезжали в Тобольск к отцу, который добровольно отправился в ссылку с царской семьей.

Вернувшись из Тобольска и встретившись в Москве с Сергеем Дмитриевичем, Глеб с упоением рассказывал, что в Сибири он сочинил сказку об обезьяньей революции в зверином государстве и двенадцатилетнем Мишке Топтыгинском, победившем изменников и вернувшем трон арестованному Медведю-царю. В Тобольске Глеб каждый день писал одну небольшую главу и делал иллюстрацию к ней, а доктор Евгений Сергеевич Боткин проносил послания сына в дом бывшего губернатора царственным узникам. Глеб жалел, что картинки не сохранились, и хвастался этим замыслом и своей смелостью направо и налево. Его сестра Татьяна по секрету сообщила Сергею Дмитриевичу, что никаких картинок для заключенных Глеб не рисовал и, конечно, не передавал: это ведь был страшный риск, потому что за доктором Боткиным следили и в доме его не раз неожиданно устраивали обыски, да и каждый раз его обыскивали, когда он входил в дом, где размещались Романовы. Однако Глеб сейчас был просто одержим идеей издать такую книгу. Он пытался заинтересовать своей идеей французских издателей, потом Сергея Дмитриевича. Тот пообещал ему поддержку взамен на участие в авантюре с самозваной великой княжной. Однако лишних денег в Организации защиты интересов русских эмигрантов не было никогда; к тому же Сергей Дмитриевич, при всей своей беспринципности и увертливости, был очень щепетилен, когда речь шла о его репутации. Представив, какие пойдут разговоры, если станет известно, что он выбросил с таким трудом добытые от властей Веймарской республики деньги на какую-то книжонку, вдобавок его родственника, он наотрез отказал Глебу. Строго говоря, он с самого начала не собирался ничего давать двоюродному племяннику, просто водил его за нос, хотя и надеялся, что ему удастся это проделывать еще долго.

Глеб, поняв, что обманут, взбеленился, отказался помогать Сергею Дмитриевичу в его авантюре с «воскресшей Анастасией» и умчался в Америку, чтобы ввязаться в собственную авантюру с каким-то издателем, который пообещал ему выпустить книгу рисунков, якобы созданную в память о погибшей царской семье.

Честно говоря, Сергей Дмитриевич пожалел об их разладе почти сразу. Ведь у него не осталось помощников! Первому встречному – да и не первому! – такое дело, как попытку воскресения заведомо умершего человека, не доверишь. По мнению Романовых, живших в эмиграции, и прежде всего – великого князя Кирилла Владимировича, который теперь считал себя наследником русской короны, расследование Николая Соколова[39] было столь же бесспорно, как Ветхий и Новый Заветы. Силен был также авторитет Дитерихса[40], фактически руководившего этим расследованием.

Генерал Жанен[41], который в 18-м году был командующим войсками Антанты в Сибири, а теперь активно писал мемуары в Париже[42], рассказывал направо и налево, что в марте 1919 года Дитерихс вместе с Пьером Жильяром[43] и сопровождающим их офицером прибыли в ставку командования и привезли три тяжелых чемодана, а также ящик с человеческими останками.

Жанен якобы сам видел эти останки, которые насчитывали около тридцати обожженных костей, немного человеческого жира, смешанного с землей, волосы и отрезанный палец, который экспертиза определила как безымянный палец императрицы Александры Федоровны. Также там были обожженные фрагменты драгоценностей, иконки, остатки одежды и ботинок, металлические части одежды: пуговицы, застежки, пряжка цесаревича Алексея, окровавленные кусочки обоев, револьверные нули, документы, фотографии и так далее. Зубов не было.

Жанен рассказывал, что головы были отчленены от тел и отправлены неизвестно куда человеком, назвавшимся Апфельбаумом[44], в специальных ящиках, наполненных опилками…

Рассказ звучал впечатляюще, а поскольку русские эмигранты и сами навидались бесчисленных ужасов в разоренной большевиками России, этому многие поверили… забывая, что Жанена за выдачу Колчака прозвали «Генерал без чести» и не каждое его слово – святая истина.

Однако верил все-таки не каждый. Ходили разговоры о том, что расследование Соколова и вывод о расстреле в подвале ипатьевского дома в Екатеринбурге носили многочисленные признаки подтасовки фактов, потому что Дитерихс страстно хотел как можно сильнее озлобить народ против большевиков, совершивших такое святотатство, как убийство государя, Божьего помазанника.

По этой причине и распространялись самые разнообразные слухи – вроде того, что перед смертью несчастные девушки, великие княжны, и сама государыня были изнасилованы, и один из негодяев даже похвалялся, что теперь может умереть спокойно, потому что имел саму императрицу. После расстрела все трупы были обезглавлены, головы – заспиртованы и доставлены в Кремль, причем голову императора в особом сосуде воздвигнул на свой письменный стол главный и самый кровожадный большевик Ленин.

Конечно, эти старания Дитерихса по очернению большевиков можно было понять и поддержать… если забыть о том, что вынудили царя к отречению и отправили его в ссылку не большевики, а русские демократы. Возвращения монархии они боялись как огня. Но версию о зверском убийстве царской семьи они поддерживали и распространяли неустанно и неуклонно – это стало их орудием.

Насколько было известно Боткину из вполне достоверных источников, после взятия Екатеринбурга белой армией первый комендант города, полковник Шереховский, поручил капитану Дмитрию Аполлоновичу Малиновскому (одному из заговорщиков, пытавшихся спасти царскую семью из дома Ипатьева) возглавить исследование того, что было найдено в районе Ганиной Ямы – месте предполагаемого захоронения останков несчастных Романовых. У Малиновского сразу возникло убеждение, что захоронение фальшивое, что Романовы живы, или что в доме Ипатьева был убит только государь и его сын, а также некоторые слуги. Остальных вывезли ночью по дороге на Коптяки, здесь переодели в крестьянскую одежду и затем увезли отсюда куда-либо, например в Пермь, а прежнюю одежду сожгли.

Малиновский почти немедленно после того, как предоставил эти сведения Колчаку, был отстранен от работы и отправлен на фронт. Дело передали Алексею Павловичу Намёткину, следователю по важнейшим делам Екатеринбургского окружного суда. Он занимался расследованием с 30 июля по 11 августа 1918 года. Опытнейший специалист, Намёткин вскоре заявил, что в Ипатьевском доме произошла инсценировка казни и что ни один из членов царской семьи там расстрелян не был. Свои данные он официально повторил в Омске, когда давал интервью корреспондентам иностранных газет.

Немедленно после того, как Намёткин высказал свое мнение, совпадающее с мнением Малиновского, он получил приказ передать все материалы Ивану Александровичу Сергееву, члену Екатеринбургского Окружного суда. И как только это совершилось, дом, который снимал Намёткин, был подожжен неизвестными людьми. Весь собственный архив Намёткина оказался уничтожен. Самого же Алексея Павловича убили, попытавшись впоследствии свалить вину за это на большевиков.

Следователь Сергеев начал кропотливую работу, постоянно ведя переписку с Дитерихсом, который, по поручению Колчака, курировал расследование. Дитерихс поначалу очень хвалил Сергеева. Но делать это перестал, когда тот откровенно высказал свое мнение: «Смешно даже думать, что в подвале дома Ипатьева была убита семья государя!»

Вскоре Сергеев погиб от рук неизвестных людей…

Затем следствие начал вести надворный советник Александр Федорович Кирста. Он тщательно осмотрел Ганину Яму и пришел к выводу, что там сожгли только одежду узников дома Ипатьева. Он не скрывал своих выводов. И вскоре получил приказ Колчака передать следствие Николаю Соколову. Незадолго до этого до Кирсты дошли вполне достоверные слухи о том, что четыре узницы пермского подвала – императрица Александра Федоровна и великие княжны Ольга, Татьяна и Мария – расстреляны в каком-то монастыре, их трупы утоплены в болоте, а судьба той великой княжны, которая бежала и была потом поймана, то есть Анастасии Николаевны, неизвестна. То ли ее повесили, то ли пристрелили солдаты, то ли она скрылась.

Боткин сблизился в эмиграции с немалым количеством людей. Были среди них и знакомые Кирсты. Боткину передали его слова о Колчаке и Дитерихсе: «Это ненавистники монархии. Им не нужен ни государь, ни его наследники. Как ни странно, большевики гораздо лучше понимают, что для народа внезапно возникший царь стал бы знаменем, под которым русские люди могли бы стереть с лица земли не только красных, но и тех белых, которые выступают против монархии. Даже Троцкий недавно выразился примерно так: „Если бы русские выставили любого царя, пусть крестьянского, мы не продержались бы и трех недель!“ Однако Колчак, который покровительствует Дитерихсу, с самого начала был убежден: воскресший государь или кто-то из его наследников, чудом оставшихся в живых, оказались бы серьезным осложнением в случае победы над большевиками, ибо монархия стала бы той силой, перед которой на сей раз не устояла бы демократия. Зачем „верховному“ какой-то император? Ни Колчаку, ни Дитерихсу не нужен живой государь – им нужно обострить ненависть народа к его убийцам. Они думают, что эта ненависть будет куда большей движущей силой. Они ошибаются, это мне совершенно ясно!»

Жизнь показала, что Александр Федорович Кирста был прав. Большевики еще не окончательно победили, но они победят – циничный и практичный Боткин это прекрасно понимал. Не верил он также в то, что кто-то из реальных или мифических Романовых (великий князь Кирилл Владимирович или, скажем, чудным образом воскресшая великая княжна) будет способен или повести за собой белые войска, или вдохнуть новые силы в интервенцию.

Хотя, говоря о воскресшей великой княжне, возможно, не стоило быть чрезмерно категоричным в отрицаниях…

Териоки, Выборгская губерния, Россия, 1916 год

Анатолий растерянно хлопнул глазами:

– Какая царская семья?! Ты о чем?

– Не притворяйся, – тихо сказал Укко со своим твердым финским акцентом. – Об этом здесь постоянно втихомолку говорят. Они приехали еще до начала сезона, когда тут дачников почти не было, да задержались. Но вот что странно! Они здесь, а при этом семья императора бывает на разных светских мероприятиях в Петрограде, об этом все газеты пишут, и я даже видел фотографии старших царевен и царицы, которые работают в госпитале милосердными сестрами, а младшие, Мария и Анастасия, катают бинты в «Складах» княгини Путятиной.

«Складами» назывались помещения, где девицы лучших семей добровольно изготовляли пакеты с перевязочным материалом или подарками для действующей армии. Анатолий много раз слышал, что великие княжны Мария и Анастасия работают там, он тоже видел фотографии в газетах. Если старшие царевны, Ольга и Татьяна, снимались в белых косынках с красным крестом, в серых форменных платьях и белых передниках милосердных сестер, то младшие девушки были сфотографированы простоволосыми, с аккуратно заплетенными косами, прилежно склонившимися над большим столом, за которым сидели и другие девушки, скатывающие в трубочки бинты и укладывающие их в специальные коробочки.

И тут Анатолий внезапно вспомнил, где раньше видел Аню. На такой вот фотографии! С этими ее косами, перекинутыми на грудь! И подпись под снимком была: «Великая княжна Анастасия Николаевна помогает нашим „серым героям“ в „Складах“ княгини Путятиной».

Это была она, совершенно точно – она! А мальчик – этот Сережа, которому Анатолий сегодня делал впрыскивание камфары, – это ведь великий князь Алексей Николаевич, наследник престола, тяжко страдающий «викторианской болезнью»[45], которую он унаследовал от своих германских предков. И эта «тетя Надя», которую Анатолий видел только мельком, недаром имеет прусский, вернее, гессенский нос, поскольку ее в девичестве называли Алиса Гессенская, только потом она стала зваться императрицей Александрой Федоровной. А мужчина, который был с ней – тот, по словам отца, который простудился и которого он тоже лечит, – это, значит, сам государь Николай Александрович?!

Да? Или нет? Но если это царская семья, почему она проводит время в захолустных Териоках? Почему живет без всякой охраны, не считая Клима? Почему улицы не патрулируют городовые и переодетые филёры[46]? Нет, это просто похожие на государя, его жену и детей люди, которые именно потому и оберегают свое одиночество, что не хотят досужих расспросов об этом сходстве. Именно поэтому Сережа называл женщину не матерью, а тетей Надей, именно поэтому говорил, что хочет к маме в Казань…

Но почему тогда отец Анатолия так беспокоился о том, чтобы сын ничего не узнал об этих соседях? Почему так настаивал на его отъезде? Только потому, что оберегал своих пациентов от ненужного любопытства?

Или за этим кроется что-то еще?…

– Ну? Чего ты молчишь? – затормошил Анатолия Укко, проявляя совсем не свойственную национальному характеру нетерпеливость. – Что ты об этом думаешь?

– Да я ничего не думаю! – отмахнулся Анатолий. – Я только сегодня приехал, а завтра мне опять уезжать. Я и не видел никого.

– Врешь, конечно, – разочарованно протянул Укко. – Просто не хочешь говорить! Но знаешь, какие слухи ходят…

– Ну да, ты говорил, – кивнул Анатолий. – Что это государева семья. А мой отец – лейб-медик. Глупости, вот что это такое.

– Я и сам знаю, что это глупости, – неожиданно брякнул Укко. – По-моему, это двойники.

– Какие? Чьи? – удивился Анатолий. – Что это значит – двойники?

– Толечка! – вдруг раздался взволнованный женский голос, и из-за угла выбежала Вера Савельевна. – Господи, ну куда ты пропал? Сколько времени назад ушел… И ужинать не вернулся. Мы с отцом извелись, он меня послал тебя искать.

Голос ее звучал виновато и в то же время испуганно.

– Здравствуйте, госпожа Башилова, – церемонно поздоровался Укко.

Ну да, одно дело, что они с Анатолием друзья с самого детства, но совсем другое, что Дмитрий Ильич Башилов – доктор медицины, известный хирург, а кто такие Сеппянены? Всего лишь владельцы захолустного писчебумажного магазинчика.

– Извините, это я задержал Анатолия, – покаянно продолжал Укко. – Мы давно не виделись… извините. Прощайте, мне тоже пора домой.

Он торопливо сжал руку Анатолия, поклонился Вере Савельевне и свернул в проулок.

Вера Савельевна подошла к сыну и робко обняла:

– Ох, Толенька, как все неладно… У меня сердце разрывается. Я так радовалась, что ты приехал, а все наоборот вышло. И отец вне себя, и ты обижен… да, обижен, я чувствую.

– Мама, кто такие эти наши соседи? Кто они – Филатовы? – тихо спросил Анатолий, обнимая ее, но она, уткнувшись в его грудь, замотала головой, тихо всхлипывая, потом с трудом выговорила:

– Отец тебе расскажет, если можно.

– Это правда, что они двойники? – резко спросил Анатолий, но мать отпрянула и поглядела на него с таким испугом, что у него ёкнуло сердце и он поспешил ее успокоить: – Мама, да ты что? Не волнуйся. Это просто люди болтают всякие глупости.

– Пойдем, – Вера Савельевна потянула его за руку. – Пойдем, отец расскажет, если сочтет нужным.

Однако когда они вернулись домой, Дмитрий Ильич уже спал. На столе на террасе лежала небрежно нацарапанная записка: «Не будите меня. Плохо себя чувствую».

Вера Савельевна горестно вздохнула, виновато поглядела на сына, но нарушить приказание мужа не решилась. Что до Анатолия, он не сомневался, что отец нарочно залег в боковушке, чтобы избежать неприятного разговора. Неприятного, а может быть, даже и опасного.

Ну что ж, Анатолий не возражал.

Он был всегда далек от политики – даже в это непростое военное время! – считая, что, если каждый человек начнет ломать голову над вопросами государственного управления, его справедливостью и несправедливостью, до добра это не доведет. Он был противником интеллигентской фронды, которая захватила обе столицы (особенно Петроград!), и дружил с теми соучениками, которые придерживались патриотических взглядов. Черносотенцев, впрочем, он сторонился – так же как и евреев; свободного современного искусства не понимал, втихомолку радуясь, что медицина, которой он посвятил жизнь, все же основана на преклонении перед авторитетами, а не на ниспровержении их.

То, о чем говорил Укко, показалось бы Анатолию не стоящей внимания чепухой, если бы это не было воспринято так странно – испуганно, болезненно! – отцом. Но если для Дмитрия Ильича это настолько важно, значит, не стоит настаивать на том, чтобы непременно сунуть нос в его тайну.

Может, даже и лучше, что отец спит или притворяется спящим… Сейчас Анатолий тоже пойдет спать, а утро вечера, как известно, мудренее.

После молчаливого и унылого ужина мать ушла в спальню, а Анатолий поднялся на второй этаж. Спать, впрочем, не хотелось. Бессонно повалявшись на диванчике, он вышел на балкон.

Ночь уже опустилась на Териоки – короткая июньская ночь, благоухавшая сиренью и яблоневым цветом. Хоть день стоял солнечный, сейчас небо затянуло бледными облаками, из-за которых безуспешно пыталась пробиться луна. Тишина была полная – дачный поселок спал в блаженной благоуханной темноте.

«В такой темноте не загадками-догадками томиться, а с любимой целоваться в сиреневых кустах!» – подумал Анатолий, перегибаясь через перила балкона и вглядываясь в темный сад. Он изо всех сил старался вызвать ироническую улыбку на губах, однако почувствовал, что губы желают не этой улыбки, а поцелуя – поцелуя… И он знал, с кем ему хочется целоваться в такую ночь!

Ругая себя всеми словами, старательно убеждая себя в презрении к собственной персоне, Анатолий вдруг заметил, что в доме напротив в окнах мельтешит свет, как будто там из комнаты в комнату переносили лампы или свечи: электричества в Териоках еще не было даже в самых роскошных дачах.

Послышался ему также рокот автомобильного мотора, который приблизился и стих где-то поблизости, словно машина остановилась совсем неподалеку – например, возле дачи загадочных Филатовых…

Сердце сдавило от дурного предчувствия. Анатолий вглядывался в темный сад, в это мельтешение огней, уже не сомневаясь: там что-то произошло, что-то дурное. Но что? Вновь стало плохо мальчику? Но почему тогда не послали за Дмитрием Ильичом?

И внезапно он понял: Филатовы спешно готовятся к отъезду. Автомобиль, остановившийся неподалеку, приехал за ними! Сейчас они соберутся, тихо выйдут, тайно, в ночи, уедут, канут в неизвестность, – и он больше никогда, никогда не увидит…

Анатолий вскочил на перила, повис на них, раскачался – и мягко спрыгнул в сад, на клумбу перед крыльцом. В гимнастическом зале он такие кульбиты проделывал, что этот прыжок можно было считать детской забавой. Ступая как можно осторожней, он двинулся по протоптанной тропинке к забору между дачами, однако в ночной тишине каждый шаг по шуршащей траве казался ужасно шумным, и Анатолий опасался, что его услышит бдительный Клим, что выскочит, помешает… Но никто не услышал, никто не помешал дойти до забора, осторожно отворить калитку, добраться до крыльца и постоять там, хоронясь в темноте.

Ему слышались мужской и женский голоса, слабый голос мальчика, но того голоса, который он так хотел услышать, он не мог уловить.

Кажется, Ани здесь нет. Но где она?

Анатолий вскинул голову. Сейчас окна второго этажа были уже темны – все обитатели дома собрались здесь, внизу.

Все, кроме Ани? Или она тоже здесь, просто молча сидит где-то в уголке.

О чем думает она сейчас?

Он закрыл глаза и постоял так минуту, вспоминая о ней с таким напряжением сердца, ума, души, словно хотел проникнуть чувственным зрением и сквозь ночную тьму, и сквозь стены этого дома… увидеть ее хотя бы в воображении своем!

И тут словно голос – чей-то неслышный голос – позвал его по имени!

Анатолий резко свернул за угол дома, вскинул голову. Что-то шевельнулось, прошелестело над ним в вышине – сонная птица в ветвях тронула листву? Нет, это был шелест платья. А потом он услышал явственное всхлипывание.

Сердце дрогнуло до боли!

– Аня? – тихо позвал он и в то же мгновение увидел бледное пятно лица над собой. Девушка склонялась к нему с балкончика, и Анатолий, чуть отступив, с короткого разбега подпрыгнул так высоко, что смог уцепиться за балясины.

Аня отпрянула, но Анатолий знал, точно знал – она не убегает, а просто посторонилась, чтобы ему было удобней взобраться на балкон.

Через мгновение он уже подтянулся до перил, перемахнул через них… еще через мгновение Аня бросилась в его распахнутые объятия, и два тела приникли друг к другу так тесно, словно намеревались никогда уже не размыкать этих объятий. Анатолию пришлось наклониться, чтобы отыскать губами ее губы, а ей пришлось встать на цыпочки, такой маленькой она была по сравнению с ним, высоким, широкоплечим.

Губы их впивались друг в друга, они бестолково хватали друг друга горячими руками, гладя, лаская, оба тихо стонали, задыхаясь в этом мучительном, неразрывной поцелуе…

Анатолий поднял ее на руки, готовый вместе с ней перешагнуть балконные перила… чудилось, вместе с ней он может улететь туда, в безлунную ночь, не касаясь земли, улететь куда-то, где они окажутся только вдвоем, где до них никому не будет дела!

– Аня! – раздался строгий женский голос из глубины дома. – Где ты? Мы тебя ждем! Пора ехать!

В то же мгновение девушка так сильно рванулась из рук Анатолия, что он едва не выронил ее. Бросилась к двери, ведущей в комнату, закрыла ее за собой изнутри, щелкнув задвижкой… бледное пятно лица приникло к стеклу с другой стороны, шевельнулись губы, и Анатолий понял так ясно эти неслышные слова, словно они были выкрикнуты во весь голос:

– Не забывай меня!

– Никогда, – беззвучно шевельнул он губами, зная, что и она услышала его ответ.

Слабая улыбка, легкий прощальный взмах маленькой руки… И только стеклянная темнота тускло замерцала перед глазами Анатолия.

Он оставался на балконе до тех пор, пока не затих стремительный бег ее ног вниз по лестнице, пока не хлопнули двери, пока не взревел, не отдалился, а потом снова не умолк, растворившись в ночи, рокот мотора автомобиля, увозившего девушку, которую – Анатолий теперь это знал так же точно, как если бы прочел по звездам свою судьбу! – он будет любить и искать всю свою жизнь.

Нескоро он нашел в себе силы спуститься с ее балкона, пройти через сад, уже не таясь, и приблизиться к дому родителей.

На террасе горела лампа: свеча слабо озаряла через желтый стеклянный абажур лицо Дмитрия Ильича, сидевшего около стола. Ночные бледные бабочки вились около лампы; некоторые приникали к раскаленному абажуру и тотчас падали замертво на стол.

– Уехали? – спокойно спросил Дмитрий Ильич.

– Уехали, – так же спокойно ответил Анатолий и пошел было к лестнице. Ему хотелось подняться по ступенькам, уйти наверх, остаться одному, прижать к груди драгоценнейшее воспоминание так, как несколько минут назад прижимал Аню, однако отец приказал:

– Садись. Я тебе расскажу… Теперь я могу рассказать, кто они, Филатовы. Они позволили – ради того, чтобы ты понял: об этом надо молчать. Этого требуют интересы России. Ты должен дать мне слово, что никто никогда не узнает эту тайну.

– Даю слово, – поклялся Анатолий, но что-то сдавило сердце, и стало страшно.

Еще один мотылек в это мгновение упал на стол. Дмитрий Ильич раздраженно смахнул обожженных бабочек со стола, и Анатолию вдруг почудилось, что и он летит на свет любви и тайны, как неразумный мотылек, что и он будет не просто обожжен, но испепелен этим светом, что его точно так же смахнет со стола жизни судьба своей широкой ладонью, как отец смахивает обгорелых мотыльков!

Но пути назад уже не было – Дмитрий Ильич начал свой рассказ.

Берлин, 1920 год

Боткин помнил, как пару лет тому назад в Берлине появился человек по имени Павел Маврикиевич Подгорский. Оформлял на него документы помощник Боткина, однако Сергей Дмитриевич насторожился, увидев его имя. Вернее, это отчество! Очень может быть, что Подгорских в России было множество, однако Маврикий Подгорский в свое время сотрудничал с особым подразделением Отдельного корпуса жандармов и числился среди доверенных лиц Столыпина. А он, как известно, в бытность свою министром внутренних дел курировал Отдельный корпус жандармов вообще и его секретные операции в частности. Одна из этих секретных операций стала известна Боткину – совершенно случайно – от его друга детства и мужа его двоюродной сестры Ксении, Алексея Бородаева. Операция эта называлась «Вторая семья». Лишь обмолвившись о ней, Бородаев, язык которому развязало неумеренное количество шампанского, немедленно протрезвел и взял с Боткина клятву, что он нигде и никогда не проговорится о деталях этой операции, не то его другу детства немедленно придется пустить себе пулю в лоб, сделав вдовой Ксению и их юного сына Степана.

Боткин поклялся тем более охотно, что считал затею Столыпина совершенно неосуществимым бредом. Однако он запомнил названные Бородаевым фамилии еще нескольких человек, которые самым теснейшим образом занимались этой операцией. Руководителем ее был некто Бойцов, а вместе с Бородаевым со «второй семьей» работали также доктор Гадлевский и тайный агент Подгорский. Имени Гадлевского Боткин не запомнил, а имя Подгорского запало ему в память: Маврикий. Редкое, запоминающееся имя! И вот теперь Боткин держал в руках документы сына этого самого Маврикия Подгорского.

Ну, эмигрант и эмигрант, казалось бы, еще один из множества, которые каждый день проходили перед Боткиным, однако, повинуясь непонятному беспокойству, Сергей Дмитриевич узнал у помощника, когда Подгорскому назначена вторая встреча – для получения необходимых документов на жительство в Берлине, – и принял Павла Маврикиевича Подгорского сам.

Перед ним возник прихрамывающий, до крайности изможденный голубоглазый остроносый молодой человек в потерявшей всякий вид студенческой шинели. Вокруг шеи был намотан толстый вязаный шарф, а поверх него наброшена еще и выношенная женская шаль.

– Это все, что осталось от матушки, – стыдливо пояснил Подгорский. – Она умерла как раз накануне того дня, когда мы должны были бежать в Финляндию.

– От голода? – спросил сочувственно Боткин, немало наслышанный о бедствиях, которые переживали петроградцы.

– Нет, от страха… Она увидела человека, который пришел нас убивать, и умерла. Мне удалось скрыться чудом…

– Это был большевик? Комиссар? – уточнил Боткин.

Подгорский покачал головой и поведал путаную историю, которая звучала как выдумка в духе какого-нибудь бульварного писаки, настолько она изобиловала невероятными приключениями, диковинными совпадениями и слишком громкими именами.

Боткин, который никогда не был монархистом, это раз, а два – выслушивал чуть ли не ежедневно какие-нибудь невероятные истории от русских беженцев (жизнь каждого могла бы стать темой для авантюрного романа, только, вот беда, для очень грустного романа!), поохал, поахал – чего только не бывает в жизни! – и отправил рассказ Подгорского в самые глубокие тайники памяти. Но когда из Румынии пришли слухи о девушке, которая выдает себя за великую княжну, Боткин вспомнил о нем. Вспомнилась ему также болтовня Алексея Бородаева, которая придавала достоверность рассказу Подгорского.

Судя по этому рассказу, Анастасия Романова и в самом деле осталась жива! Неведомым образом спаслась, но не из подвала Ипатьева (там, уверял Подгорский, расстреляли только императора и его сына, а также злосчастного Евгения Боткина и нескольких слуг), а где-то под Пермью, добралась до Петрограда, потом скрылась в Москве – и уже там след ее затерялся[47]. Подгорский предполагал, что ей удалось перебраться в Крым и там присоединиться к вдовствующей императрице Марии Федоровне и некоторым другим членам августейшего семейства, которым удалось вовремя покинуть революционный Петроград.

Однако Боткин точно знал, что весной 1919 года вдовствующая императрица и прочие успели эвакуироваться из Крыма на английском крейсере «Мальборо» и великой княжны Анастасии Николаевны среди них не было. Значит, она осталась в России.

Осталась в России? Или смогла до Румынии добраться?

Возможно…

И все же, по мнению Боткина, в Румынии оказалась явная самозванка. Во-первых, подлинная Анастасия немедленно обратилась бы к королеве Марии, своей родственнице. Во-вторых, Тарас Самойленко, которому Боткин совершенно доверял, опознал в ней дублершу, которую имел возможность прежде видеть.

Тем не менее Подгорский был последним, кто встречал настоящую Анастасию – осенью 1918 года в Петрограде, – причем видел он ее очень близко. Подгорский мог бы оказаться еще одним экспертом, который подтвердил бы – или опроверг личность девушки, назвавшейся великой княжной. Боткин решил с ним встретиться и показать ему свою протеже. Однако оказалось, что Подгорский недавно умер, вернее, погиб, попав под трамвай.

Боткин был огорчен. А впрочем, он и так не сомневался, что имеет дело с самозванкой! И, затевая интригу с «фройляйн Унбекант», он ставил перед собой отнюдь не возвышенно-политические, а сугубо материальные – финансовые цели.

Золото Романовых в английском банке! Оно могло быть получено только законными наследниками русского царя. Правда, они должны были знать особый секретный код для того, чтобы открыть сейфы.

Самозванка знать его не могла. Именно поэтому Боткин дал «фройляйн Унбекант» строжайшую инструкцию: максимально достоверно имитировать провалы в памяти.

Он надеялся, что девушка будет признана, но не французскими Романовыми, которые сами тянули руки к этому золоту, не зная кода, а вдовствующей императрицей Марией Федоровной и ее дочерьми, великими княгинями Ольгой и Ксенией: все они жили сейчас в Дании, на вилле Видёре близ Копенгагена. Боткин не сомневался, что старой императрице код известен и она откроет его чудом спасшейся внучке.

Но для этого предстояло изрядно потрудиться.

Боткин знал: время работало на него и при этом было его врагом.

Чем больше пройдет времени, тем больше вероятности, что черты подлинной Анастасии будут забыты ее родственниками. С другой стороны, чем больше пройдет времени, тем меньше решимости останется у самозванки, чтобы продолжать играть свою роль.

Рядом с ней должен постоянно находиться человек, который будет помогать ей выбираться из скользких ситуаций, подсказывать, как действовать, ободрять в тяжелые минуты.

Сергей Дмитриевич очень надеялся на приезд и помощь своей двоюродной племянницы, сестры Глеба, Татьяны Боткиной, которая носила теперь фамилию Мельник. Однако и Татьяна его подвела. Она застряла в Ницце – слегла с приступом желчно-каменной болезни, перенесла операцию в русской клинике для эмигрантов и настолько озаботилась своим здоровьем и делами семейными, что ей не было никакого дела до того замысла, который родился у ее родственника Сергея Дмитриевича Боткина и который, по его словам, сулил семье златые горы.

В златые горы Татьяна уже давно перестала верить.

Столкнувшись лицом к лицу с нищетой, которая была непременной спутницей почти всех эмигрантов, Татьяна не хотела выздоравливать, не хотела из госпиталя в Ницце возвращаться в Рив-сюр-Фюр близ Гренобля в маленькую квартирку без удобств, где ее ждали две дочери и муж, Константин Мельник, бывший офицер, который трудился простым рабочим на местной бумажной фабрике. В Рив-сюр-Фюр Татьяна давала уроки русского, немецкого и английского языков, чтобы пополнить скудный семейный бюджет. И, с трудом придя в себя после операции, она решила сначала как следует восстановить здоровье, прежде чем ввязаться в авантюру, которую задумал Боткин.

Сергей Дмитриевич отчаянно нуждался в помощниках! Пока ему не везло. Он никак не мог найти подходящего человека, который мог бы оказаться рядом с мнимой Анастасией и поддерживать ее готовность участвовать в его замысле. Грандиозная интрига, которая могла бы стать интригой века, оказалась под угрозой.

И прошло немало времени, прежде чем Боткин смог дать понять своей подопечной, что ей настала пора выходить на сцену.

Берлин, 1920 год

Анатолий Башилов медленно, словно нехотя, вышел из ворот больницы, не замечая пробудившейся весны: все еще страдающий от боли; чрезвычайно удрученный историей, в которую попал; обеспокоенный потерей работы в столовой для русских, где служил грузчиком, потерей комнаты, из которой его выгнали за неуплату… Едва придя в сознание, Анатолий написал квартирной хозяйке, что оказался в больнице, а потому просит ее повременить с оплатой, но та прислала ответное письмо, что на комнату нашелся другой, более платежеспособный жилец, поэтому она собрала все пожитки герра Башилова в ящик (у полунищего русского даже чемодана не было – только армейский сундучок, который хозяйка презрительно называла ящиком!) и сдала в камеру хранения потерянных вещей при ближайшем полицейском отделении, где герр Башилов может его и получить, но не раньше, чем внесет деньги за прошлый месяц. Тогда хозяйка выдаст ему квитанцию на ящик.

Самих по себе этих неприятностей было довольно, чтобы испортить настроение даже очень беззаботному существу, а жизнь Анатолия и без того состояла из одних забот. Поэтому он покидал Элизабет-кранкенхауз угрюмо, не глядя по сторонам, так и не узнав, что все это время находился совсем рядом с той, о встрече с которой мечтал все дни пребывания в больнице, не зная, как ее отыскать; об участи которой не имел ни малейшего представления.

И это буквально сводило его с ума, надрывало душу!

Но прежде чем искать утешения душе и уму, предстояло позаботиться о бренном теле. Правда, Анатолий не был уверен, что это самое тело стоит его забот. Он находился в таком упадническом, таком подавленном состоянии, что первым делом дошел до Постдамского моста и постоял над водой Ландвер-канала. Было общеизвестно, что глубина канала местами достигала двух метров, и этого было вполне достаточно, чтобы погрузиться с головой и утонуть, да вот беда – он толком не знал, где самое глубокое место, а тут, под мостом, вроде мелковато. К тому же, когда он лежал в больнице, ходили разговоры про какую-то девушку, которая пыталась утопиться, да не удалось: ее выловил полицейский сержант.

Анатолий представил, как его вылавливает полицейский сержант, и, передернувшись от отвращения, пошел с моста.

Сейчас надо было раздобыть денег, а раздобыть их было решительно негде, разве что у Клауса. Конечно, Клаус наверняка обижен, что Анатолий так надолго пропал – все-таки полтора месяца не подавал о себе вестей. Может быть, и ехать к нему не стоит – ничего не даст, да и неохота до омерзения…

Неохота, но деваться некуда!

В русскую амбулаторию Красного Креста на Мариенштрассе, 30, Анатолий уже пытался устроиться в самом начале своей берлинской жизни. Однако мест для недоучившегося студента-медика не нашлось: дипломированные врачи безуспешно старались устроиться хотя бы санитарами, сообщил ему доктор Леонид Аксенов, открывший эту амбулаторию и распоряжавшийся вакансиями.

Конечно, в Шарлоттенбурге[48], на Виландштрассе, 11, находится «Общество помощи русским беженцам», куда вроде бы можно обратиться за помощью, однако Анатолий там побывал еще в прошлом году, как только добрался до Берлина. Он попал на прием к самому Сергею Дмитриевичу Боткину, который подписал разрешение на выдачу пособия и талонов в эмигрантскую столовую (бесплатное питание в первый месяц), но предупредил, что на постоянную помощь общества лучше не рассчитывать: двести тысяч русских беженцев находится сейчас в Берлине (недаром Шарлоттенбург даже местные жители уже называют Шарлоттенградом!), а средства общества ограничены.

– Да, работу по вашей специальности найти трудно, однако вы обладаете великолепной внешностью, – глядя на Анатолия не без завистливого отвращения (внешность самого господина Боткина великолепной нельзя было назвать даже в бреду!), буркнул Сергей Дмитриевич. – Знаете, на Виттенбергплатц есть русская ресторация «Медведь» – там прислуживают кельнерами офицеры из лучших дворянских фамилий, но красота ценится куда больше благородного происхождения.

К тому времени Анатолий уже привык утираться от подлобных плевков в лицо, поэтому он горячо поблагодарил господина Боткина и послушно отправился на Виттенбергплатц. Однако швейцар, который тоже принадлежал к числу господ офицеров лучших дворянских фамилий, кликнул нескольких своих сослуживцев, которые не собирались уступать хлебные места в «Медведе» какому-то пришлому красавчику, и они с порога недвусмысленно дали понять Анатолию, что случится с его «великолепной внешностью», если он осмелится обратиться к хозяину ресторации.

Анатолий все понял правильно и обращаться к хозяину не стал.

После «Медведя» Анатолий побывал еще в нескольких русских и польских ресторациях, попытался также пристроиться на работу в одном из многочисленных магазинов Тауэнциенштрассе, которую называли шарлоттенградским «Кузнецким мостом»; бедствовал, голодал, пока не сделался завсегдатаем аллей Тиргартена, где бродили не только размалеванные проститутки, но и проституты, в любую погоду носившие короткие штаны, вроде курцев, непременной принадлежности баварского трахтена[49], чтобы видно было красоту ног (кто-то из клиентов предпочитал кривые и волосатые, кто-то – стройные и по-девичьи гладкие), томно улыбающиеся подкрашенными губами и играющие подкрашенными глазами. За сеанс они получали полторы марки, потом, когда инфляция сошла с ума, гонорары поднимались до миллионов обесцененных марок…

Здесь, в Тиргартене, Анатолий и столкнулся снова с Боткиным, который стоял на пороге ресторана «Санкт-Петербург» и ковырял во рту зубочисткой.

Встретившись взглядом с Анатолием (на его правой руке висела шестидесятилетняя красотка, искательница любви молодых красавцев, на левой – ее брат-близнец, обладающий теми же пристрастиями), Боткин молодого человека мгновенно узнал и с брезгливой улыбкой поздравил с тем, что тот все же нашел свое место в жизни. Анатолий рванулся было к нему, стряхивая с рук клиентов, однако Сергей Дмитриевич юркнул обратно в недра ресторации. На порог выступил швейцар, который, вполне возможно, некогда блистал в качестве борца в тяжелом весе в цирке Соломонского на Цветном бульваре или Винклера в саду «Эрмитаж»; близнецы, престарелые искатели любовных приключений, возмущенно завопили, оттаскивая свою добычу к подъехавшему весьма кстати такси – и Анатолий, который был тогда особенно голоден и не знал, чем платить за квартиру, а главное, прекрасно понимал, что ничего, кроме презрения и брезгливости, он и в самом деле не заслуживает, смирился и уехал с ними.

Больше он с Боткиным не встречался, но знал, что за помощью к нему не обратится, даже умирая с голоду. Уж лучше Клаус! Он хоть не презирает своего русского друга!

Анатолий двинулся было к трамвайной остановке, но потом вспомнил, что у него в кармане ни пфеннига. Хотя по нынешним временам пфенниги годятся только на то, чтобы швырять их в воду вместо камушков… в тот же Ландвер-канал, к примеру! На унтергруд[50] денег тоже не было, а уж на такси – тем более. А впрочем, Анатолий с некоторых пор зарекся ездить на такси.

Поэтому он пошел пешком, хотя Клаус жил далеко, на Бельзигерштрассе. Пошел, качаясь от усталости и голода, потому что его как выписанного из больницы не накормили завтраком, а что касается ужина, то начальство Элизабет-кранкенхауза не сомневалось, что его следует отдавать врагу. Вообще в больнице кормили отвратительно скудно, да и приготовлено все было очень плохо, поэтому Анатолий и обессилел. Сейчас он был готов на все, чтобы поесть и раздобыть хоть немного денег. В прошлый раз они с Клаусом расстались отвратительно. Но этот толстый немчик называл себя искренним другом Анатолия, восхищался им, всегда был готов прийти на помощь и не раз приходил, вытаскивая его из мелких и крупных неприятностей, платил его долги, отваживал от него назойливых стареющих дамочек, которых привлекали его красота, его молодость, его сильное тело бегуна, пловца, кавалериста, которые готовы были на все, чтобы затащить его в свои постели, суля ну вот буквально златые горы, а потом, когда сеанс торопливой, вымученной «любви» заканчивался, начинали трястись над каждой маркой. Анатолий очень надеялся, что отношение Клауса к нему не изменилось и он поможет – должен помочь!

Зря, конечно, он ни разу не написал Клаусу. Не хотел его видеть, надеялся, что теперь обойдется без него.

А вышло, что не обойдется…

Териоки, Выборгская губерния, 1916 год

Дмитрий Ильич Башилов, отец Анатолия, был в довольно дружеских отношениях с саратовским губернатором Петром Аркадьевичем Столыпиным. Познакомил их еще в молодые годы присяжный поверенный[51] Петр Константинович Бойцов. Он был тезкой и троюродным братом Петра Аркадьевича по материнской линии, а после смерти родителей воспитывался в семье Столыпиных. Несмотря на девятилетнюю разницу в возрасте, отношения между ними были вполне доверительные. А Дмитрий Башилов и Петр Бойцов были близкими друзьями: Вера Савельевна Башилова была сестрой первой жены Бойцова. Когда Бойцов расстался с женой, дружба между двумя мужчинами отнюдь не рухнула, а может быть, даже и окрепла. Дмитрий Ильич испытывал искреннее восхищение перед Петром Аркадьевичем. Когда тот в 1906 году, по категорическому требованию императора, принял пост министра внутренних дел и ему понадобились помощники в некоем секретном предприятии, имевшем государственное значение, он доверился Петру Бойцову, а тот – старинному другу Дмитрию Башилову. Тем более что без врача в том деле, которое замыслил осуществить Столыпин, было не обойтись.

В ведении Столыпина теперь было управление делами почты и телеграфа, губернскими и уездными администрациями, пожарными частями, страхованием, медициной, местными судами… в числе прочего он отвечал за работу тюрем и мест ссылок, а также за работу государственной полиции. Таким образом, под его «присмотром», хоть и не в прямом подчинении, находился и Отдельный корпус жандармов.

В то время непосредственно корпусом командовал барон Таубе. Именно с ним у Столыпина состоялся разговор о том, что необходимо воскресить традицию по обеспечению безопасности императорской семьи, возникшую еще во времена Александра II. Именно тогда появились так называемые «поезда-близнецы», которые обеспечивали «прикрытие» царя, постоянно меняясь местами на железной дороге с подлинным царским поездом.

Но создать дублирующий поезд – это было еще полдела. Туда назначался специальный персонал из числа комнатной челяди, которой следовало постоянно мелькать в окнах вагонов, придавая им вид вполне обжитых и наполненных людьми. Конечно, внутреннее убранство поезда-дублера было гораздо скромнее подлинного императорского, однако внешне они выглядели практически одинаково.

Вообще-то второй императорский поезд был уже построен в 1905 году, еще до вступления в должность Столыпина, однако выходил он на линию лишь от случая к случаю. Петр Аркадьевич потребовал ввести его использование в обычай. И выдвинул еще одно категорическое требование: найти – или создать! – двойников императорской семьи.

Столыпин предвидел, что террористические акты будут совершаться все чаще. Он трезво оценивал возможности Отдельного корпуса жандармов… и не слишком высоко – способности его руководства. Барон Таубе назвал столыпинский замысел безумием, несмотря на то что произошло в 1907 году.

Тогда был открыт эсеровский заговор против императора и великого князя Николая Николаевича. Преступники сначала искали возможность проникнуть во дворец, а когда это не удалось, принялись собирать сведения о маршрутах следования императора и готовить боевиков, способных метнуть в царский поезд бомбу или напасть на Николая II и его дядю с кинжалами и пистолетами. Наконец некто Наумов решился исполнить теракт. Он намеревался поступить в придворную капеллу, чтобы выстрелить в государя во время церковной службы, а два его сообщника, Никитенко и Синявский, планировали заложить бомбы под царским кабинетом. Заговор был открыт буквально в последние минуты, и никогда еще жизнь императора не находилась в такой опасности.

И все же Таубе отверг идею Столыпина, возразив, что надо просто-напросто усилить охрану царя и его семьи, а также тщательней проводить предварительный обыск всех тех мест, где может оказаться император.

Столыпин не стал его переубеждать – он просто принял на службу Петра Бойцова и наделил его особыми полномочиями секретного сотрудника при Отдельном корпусе жандармов, который отныне был занят почти исключительно одним делом – созданием семьи-дублера.

Уже в сентябре 1906 года Петр Аркадьевич получил пост премьер-министра, однако он не оставлял своим вниманием работу особого подразделения Отдельного жандармского корпуса, хотя генерал-лейтенант Курлов, пришедший на смену барону Таубе, относился к деятельности Бойцова с таким же скепсисом, как и его предшественник. Курлов свято верил в систему агентов-провокаторов, и его гордостью был агент Аленский (настоящее имя Дмитрий Богров), который выдал охранке немало анархистов и эсеров, получая в месяц до 150 рублей – немалые деньги в ту пору! Однако именно Дмитрий Богров, этот проверенный, хваленый агент, стрелял 18 сентября 1911 года в премьер-министра Столыпина и смертельно ранил его. Курлов был немедленно отправлен в отставку, но вернуть Петра Аркадьевича это не помогло.

Его гибель потрясла Бойцова.

То, что в тот вечер в киевском театре оказалась семья государя, которая тоже могла погибнуть, стало для него последним, самым веским доводом: он должен, обязан продолжать делать то, что ему завещал Петр Аркадьевич.

Ему благоприятствовало то, что сменявшие один другого командующие Отдельного корпуса – генерал-лейтенант Толмачёв, генерал-майорДжунковский и генерал-лейтенант граф Татищев – понимали всю важность этой задачи и если не помогали, то и не мешали Бойцову.

Его кропотливая работа заняла четыре года. Бойцов тщательно подыскивал людей, имевших максимальное портретное сходство с членами императорской семьи, детьми и взрослыми, заменяя дублеров с течением времени другими – прежде всего потому, что дети, которые в пять лет казались совершенными близнецами маленьких великих княжон или наследника, через два-три года неузнаваемо менялись. Постоянными членами этого семейства оставались только Федор Степанович Филатов и его жена Надежда Юрьевна, внешне необычайно похожие на императора и императрицу. Их познакомил Бойцов, за что они были ему благодарны всю жизнь, ибо из них получилась счастливая пара, воодушевленная идеей служения государству вообще и императорской семье в частности. Они были ярыми монархистами, не зараженными никаким фрондерством или так называемыми свободолюбивыми идеями. Правда, брак этот оставался бездетным, однако в разное время – благодаря усилиям Бойцова – их семья пополнялась разными детьми, которые должны были исполнять роль царских детей. Их брали в приютах, а в случае изменения внешности, которое могло наступить с возрастом, передавали в другие бездетные семьи, хорошо обеспечив их будущее.

В 1914 году семья Филатовых сформировалась полностью, и можно было надеяться, что внешность двойников Ольги, Татьяны, Марии, Анастасии и Алексея не слишком изменится с годами – в крайнем случае, поможет грим.

То, что Алексей страдал редкой «викторианской болезнью» – гемофилией, а двойника с таким недугом отыскать не удалось, особого значения не имело. Главным была общая – очень тщательная! – подготовка детей и воспитание их для того, чтобы они смогли как можно правдивей сыграть свои роли.

И они их играли! В ситуациях, когда невозможно было избежать присутствия императорской семьи на публике, но при этом реально существовала опасность террористического акта, на сцену выходили Филатовы. После начала войны в ставке в Могилеве появлялась то подлинная царская семья, то туда приезжали двойники, и подмены пока никто не замечал.

Однако на счастье, ни одного покушения больше совершено не было. Возможно, на убийц отрезвляюще действовала царская охрана. Но у Бойцова не раз появлялись подозрения, что заговорщиков кто-то информирует о том, что подлинные члены императорской семьи могут быть заменены дублерами. С Бойцовым работало всего несколько сотрудников, и это были полностью проверенные люди, он не мог не доверять им. Его беспокойство было основано большей частью на интуиции, а не на фактах, и все же он не мог избавиться от тревоги.

Впрочем, один ненадежный человек все же был обнаружен. Звали его Алексей Степанович Бородаев. Он вместе с Бойцовым начинал работу с Филатовыми, но потом провалил одно дело, другое и был уволен в отставку – разумеется, дав подписку о неразглашении государственной тайны. Секретность сохранялась строжайшая, однако, конечно же, какие-то сведения все же просачивались в публику. Во время отдыха в Крыму, или на Кавказе, или на Балтийском побережье Филатовы никогда не появлялись вместе, чтобы не производить потрясающего впечатления своим сходством с семьей государя, и тщательно гримировались. При малейшем интересе к себе, при малейшем подозрении на то, что их узнали, они немедленно уезжали.

Лето 1916 года Филатовы проводили в Териоках, в любую минуту готовясь отправиться в военную ставку, в Могилев, чтобы заменить там царскую семью: тринадцатилетний Алексей чувствовал себя очень плохо, а без него появление на публике было немыслимо. Народ хотел видеть наследника бодрым и здоровым.

На беду, заболел и Сережа Филатов – двойник цесаревича Алексея…

Филатовых везде сопровождал собственный врач – такой же секретный сотрудник Отдельного корпуса жандармов, как и Бойцов. Фамилия его была Гадлевский. Сначала Бойцов хотел сделать дублером лейб-медика Евгения Боткина своего друга Дмитрия Ильича Башилова, которому полностью доверял. Однако Башилов сам часто болел, ему было трудно постоянно сопровождать двойников во время их перемещений. Эту должность доверили Гадлевскому, ну а во время приездов Филатовых в Териоки он отдыхал, и его место занимал почти постоянно живший там Башилов.

Вера Савельевна Башилова была в курсе тайных дел мужа, однако от Анатолия все держали в секрете: Дмитрий Ильич считал сына не слишком-то серьезным человеком. Правда, он надеялся, что во время неожиданного приезда Анатолия в Териоки не случится ничего особенного. Однако после того, что произошло, Дмитрий Ильич был вынужден открыть ему тайну Филатовых, но только для того, чтобы взять с него клятву: тайну эту он не откроет никогда и никому.

Анатолий поклялся отцу в этом – и слово свое сдержал.

Берлин, 1920 год

Никто в Элизабет-кранкенхаузе не знал, что все-таки делать со странной пациенткой. Наконец ее настойчивое желание сохранить инкогнито заставило врачей предположить, что у нее некая душевная болезнь, которую можно было бы назвать sacramentummania или sacramentumfilia[52].

После того как фотографии «фройляйн Унбекант» в течение некоторого времени напрасно украшали стены полицейских участков Веймарской республики, руководство Элизабет-кранкенхауза, совершенно отчаявшись проникнуть в тайну ее заболевания, приняло решение перевести неизвестную девушку в Дальдорф. Так обычно называли Государственный институт здравоохранения и опеки, расположенный в районе Виттенау на северо-западе Берлина. Эта больница была гораздо больше Элизабет-кранкенхауза, но главное, там работали лучшие специалисты по нервным и душевным заболеваниям.

Врачи в Дальдорфе отнюдь не пришли в восторг при встрече с новой пациенткой. Она точно так же не желала вступать с ними в разговоры, как не желала разговаривать с врачами Элизабет-кранкенхауза, и ее замкнутое молчание было воспринято как проявление высокомерия, тем более что она имела обыкновение частенько вздергивать голову и смотреть на окружающих как бы свысока, хотя и была гораздо ниже их ростом.

Врачи подвергли ее обычному профессиональному допросу: слышит ли она странные голоса? Видит ли некие картины? Короче говоря, бывают ли у нее галлюцинации?

Пациентка ответила с иронией:

– О, я уверена, что вы в этом деле преуспели гораздо больше, чем я, доктор.

Доктор Винике, проводивший первое обследование, потом возмущенно рассказывал коллегам:

– Она ясно дала понять, что считает сумасшедшим меня!

«Фройляйн Унбекант» не отрицала, что пыталась совершить самоубийство, но не пожелала объяснить, почему это сделала. В конце концов ей поставили предварительный диагноз «психическое заболевание депрессивного типа» и отправили в отделение Б, где находились еще четырнадцать других пациентов, которые считались не склонными к проявлению агрессии и не представляли опасности ни для персонала, ни для больных. Некоторые из них даже дружили между собой. Однако «фройляйн Унбекант» держалась от всех в стороне, отмалчивалась и по-прежнему ничего не говорила о себе.

Пациенты Дальдорфа должны были трудиться на пользу лечебницы: мыть посуду, убирать в палатах и в парке, чинить белье. Но «фройляйн Унбекант» ничего подобного почти никогда не желала делать, а если начинала, то вскоре бросала с выражением крайнего отвращения к любой черной работе, и демонстративно, с укоряющим выражением, рассматривала свои испачканные, мокрые и «испорченные», как она говорила, руки.

Однако медицинские и государственные порядки все же требовали установления ее личности. Были приглашены эксперты – прежде всего, знатоки различных языков. Они сочли, что произношение «фройляйн Унбекант» имеет некоторые признаки славянского акцента. Девушка была представлена нескольким польским семействам, которые ранее заявляли о своих пропавших родственниках, но это тоже не дало результата.

Неопределенное положение начало всех раздражать, и именно в это время на службу в Дальдорф была принята медицинская сестра Теа Малиновская. В число ее обязанностей входило приносить пациентам библиотечные книги и журналы.

А надо сказать, что «фройляйн Унбекант» очень любила читать. Теа Малиновская доставляла ей иллюстрированные журналы и газеты – их «фройляйн Унбекант» просматривала с огромным интересом, причем не только немецкие, но и французские и английские. Она также свободно читала книги на иностранных языках, и когда однажды Малиновская – по заданию доктора Винике, который не терял надежды установить личность пациентки, – принесла ей газету «Руль» – самую читаемую и популярную газету среди русских эмигрантов – «фройляйн Унбекант» охотно взяла ее и долго водила глазами по строчкам.

Доктор Винике решил выяснить, в самом ли деле она читает или только делает вид. По его просьбе Теа Малиновская – полька, недурно знавшая русский язык, – спросила у пациентки, что написано в такой-то статье. Девушка ответила, что это сообщение о выходе в Берлине книги русского поэта Владислава Ходасевича, недавно приехавшего из Советской России через Ригу. Книга называлась «Тяжёлая лира», и пациентка потребовала принести ей этот сборник стихов.

Теа Малиновская с сомнением покачала головой: вряд ли в библиотеке психиатрической лечебницы окажется сборник стихов русского поэта, пусть даже изданный в Берлине. Однако доктор Винике, который очень заинтересовался этой просьбой, добился от главного врача разрешения выписать книгу для библиотеки. В самом деле, число русских эмигрантов в Берлине уже перевалило за двести тысяч, и вполне можно было ожидать их появления среди пациентов Дальдорфа.

Наконец стихи подали «фройляйн Унбекант». Она торопливо перелистала страницы и равнодушно отложила книгу. Потом снова взяла, снова перелистала, какое-то стихотворение прочла внимательно, слабо улыбнулась, отчеркнула ногтем какую-то строчку и попросила вернуть эту скучную книгу в библиотеку, а ей принести какой-нибудь роман.

Теа Малиновская вышла из палаты и, конечно, сунула нос в книгу, отыскивая отчеркнутое место. Нашла она его довольно скоро и прочитала:

Старым снам затерян сонник.

Все равно – сбылись иль нет[53].

Строка показалась Малиновской довольно бессмысленной, но она все же продемонстрировала ее доктору Винике и по мере сил перевела на немецкий язык. К сожалению, это нимало не помогло установлению личности «фройляйн Унбекант». Ну, читает она по-русски, ну и что? Она читала также и по-немецки, по-французски, по-английски… Неизвестная оставалась неизвестной!

Правда, вскоре после этого сестра Бухгольц, жившая некогда в Петрограде, начала уверять, будто «фройляйн Унбекант» свободно говорила с ней по-русски.

Потом пациентка в присутствии доктора обронила такую фразу: «Если бы люди знали, кто я, меня бы здесь не было!»

– Но кто же вы? – едва ли не взмолился доктор Винике.

«Фройляйн Унбекант» покачала головой с самым загадочным видом:

– Здесь слишком много русских шпионов. Клиника – лучшее убежище для меня. Если бы в России не произошла революция, все было бы по-другому.

– Так вы русская?! – предположил Винике.

Она прошептала:

– Я не могу ответить. Я боюсь преследования!

Поскольку «фройляйн Унбекант» и прежде морочила всем головы недомолвками, это сочли одной из ее мистификаций, да и забыли.

Однако вскоре пришлось об этом вспомнить, потому что личность «фройляйн Унбекант» начала проясняться.

Произошло вот что.

Пациенты часто гуляли в больничном саду. «Фройляйн Унбекант», которая в Элизабет-кранкенхаузе избегала прогулок, здесь, в Дальдорфе, тоже начала иногда выходить в сад – особенно в теплую погоду, – и бродила по дорожкам, посыпанным песком, иногда приближаясь к запертым воротам и подолгу стоя перед ними.

К выздоравливающим пропускали родственников и разрешали им гулять вместе с пациентами. В Дальдорфе считали, что общение со здоровыми людьми, особенно близкими, благотворно влияет на состояние больных. Уходя, какой-то посетитель оставил на скамье выпуск «Berliner Illustrirte Zeitung»[54]. На первой странице была помещена большая фотография четырех девушек – русских великих княжон Ольги Николаевны, Татьяны Николаевны, Марии Николаевны и Анастасии Николаевны.

Собственно, о жестоком уничтожении семьи русского императора писали довольно часто, однако ни одна статья не была еще снабжена таким интригующим заголовком: «Lebt eine Zarentochter?» – «Одна из дочерей царя жива?» В статье, помещенной в журнале, в очередной раз говорилось об аресте царской семьи и ее казни в Екатеринбурге, однако заканчивалась статья словами, которые прежде никогда и никем не были написаны или сказаны: «До сего дня не существует возможности установить наверняка, не случилось ли так, что в ходе той бойни одна из великих княжон, а именно Анастасия, была просто ранена и что она осталась жива».

«Фройляйн Унбекант» взяла этот журнал и унесла к себе в палату.

Никто не обратил на это внимания. Да если бы и обратил – что же в этом такого? Ну унесла да унесла, ну журнал да журнал…

Однако это был не просто журнал, а знак, который Сергей Дмитриевич Боткин подал наконец своей протеже!

Петроград, 1917–1918 годы

В феврале 17-го, после того как Николай II отрекся от престола, Петр Бойцов понял, что действовать теперь придется по другим правилам. Он и раньше держал в строгой тайне свою работу в особом подразделении Отдельного корпуса жандармов, а теперь ее следовало скрывать еще тщательней. Бойцов успел раздобыть надежные документы и для себя, и для жены (с первой супругой он расстался еще до войны, а в 1916 году обвенчался со своей агенткой Елизаветой Буториной). Отныне их звали Петр и Елизавета Верховцевы. Тогда же они перебрались на другую квартиру и отчасти изменили внешность: Петр Константинович стал брить бороду и голову, и теперь его круглое, смуглое, скуластое лицо, сросшиеся на переносице брови и узкие, восточные, черные глаза делали его похожим на татарина. Елизавета Ивановна, раньше носившая длинную косу, остригла ее, благодаря этому переменилась до неузнаваемости и стала напоминать знаменитую киноактрису Веру Холодную – только со светлыми волосами и глазами. Теперь тот, кто решился бы опознать в Верховцевых Петра и Елизавету Бойцовых, трижды призадумался бы: да они ли это на самом деле? Впрочем, Верховцевы полностью прекратили общение с прежними знакомыми, которые могли бы их опознать, однако часто, хотя и тайно виделись с Филатовыми.

Те тоже получили новые документы, сменили фамилию и имена, не появлялись больше в Териоках и затерялись в Петрограде, разделившись и поселившись отдельно в трех квартирах: Надежда Юрьевна с Сережей (дублером цесаревича Алексея), Федор Степанович с Ириной (Марией) и Анной (Анастасией); старшие девушки – Лариса (Ольга) и Евдокия (Татьяна) – жили вместе. Теперь Филатовы тщательно скрывали свое сходство с императорской семьей, однако Верховцев не сомневался, что им еще придется сыграть свои роли. И Филатовы были к этому готовы.

Тем временем семья Романовых оказалась заточена в Александровском дворце в Царском Селе. Решения относительно судьбы свергнутого государя принимались самые противоречивые – точнее сказать, никто не знал, что с ними теперь делать.

С одной стороны, звучали яростные, иногда исступленные требования сотен всяческих делегаций и депутаций, являвшихся к Временному правительству: дескать, настоятельно необходимо казнить бывшего императора и отправить его семью из Александровского дворца в Петропавловскую крепость или Кронштадт. С другой стороны, во Временном правительстве понимали: воюющим между собой России и Германии в равной степени необходим мир. Казалось бы, что может быть естественней, чем обменять мирный договор на жизнь бывшего русского государя, который был женат на немке, да и сам являлся в некоторой степени немцем – если вспомнить, сколько раз его предки брали в жены германских принцесс. Император Вильгельм соглашался взять на себя заботу о родственниках, но взамен выставлял такие грабительские территориальные претензии, что, узнав о них, бывший русский государь отказался подписать письмо к германскому «брату». Впрочем, после Октябрьской революции был подписан не менее грабительский и оскорбительный Брестский мир, а Романовых из Тобольска, куда они были отправлены еще Временным правительством, перевезли в Екатеринбург.

И здесь ситуация накалилась до предела.

Большевистская организация Уральской области[55] была куда более агрессивной, чем, например, в Тобольске. На Урале находились мощные промышленные предприятия с большим количеством рабочих, и партийная ячейка крупнейшего из них – Сысертского завода[56] – имела огромный авторитет в области. Ненависть здешних большевиков к свергнутому императору доходила до неистовства.

На своих собраниях и митингах рабочие прямо говорили:

– Чегой-то вы, большевики, с Николаем нянчитесь? Пора кончать! А не то разнесем ваш Совет по щепочкам!

Угроза расправы была нешуточной: у вооруженных рабочих слово с делом не расходилось. Анархисты и эсеры, также входившие в Уральский Совет, подливали масла в огонь этого неистовства. Они придерживались крайне левых взглядов и настаивали на скорейшем расстреле Романовых, обвиняя большевиков в непоследовательности. Чуть ли не каждое партийное собрание заканчивалось требованиями отправить обращения к Советскому правительству, лично к Ленину, Свердлову и Троцкому: как можно скорей уничтожить угнетателя народов, свергнутого императора Николая Кровавого.

Большевики, члены Совета, были целиком согласны с такими требованиями, однако им была необходима официальная санкция правительства.

Несколько монархических офицерских организаций к тому времени уже всерьез разрабатывали планы освобождения царской семьи. К несчастью, они действовали разрозненно и никак не могли сговориться между собой, согласовать свои планы. Кроме того, усилия в том же направлении прилагали то Германия, то Великобритания, то Испания, причем эти усилия странным образом только ссорили заговорщиков: каждый желал сыграть решающую роль в деле спасения венценосцев, недооценивая те трудности, с которыми это дело может быть связано.

Немало навредил делу провокатор Борис Соловьев, зять Распутина, вкравшийся в доверие к монархистам. Именно из-за него было упущено время, наиболее благоприятное для похищения семьи: когда она относительно благополучно, под еще не слишком строгой охраной жила в Тобольске. В конце концов охрану резко усилили, семью на время разлучили, отправив в Екатеринбург государя, императрицу и великую княжну Марию, потом перевезли в Екатеринбург остальных, – и именно тогда Петр Константинович Верховцев начал сотрудничать с подпольной офицерской организацией генерала Маркова.

Генерал Марков отправил в Екатеринбург на разведку капитана Малиновского и еще одного человека, который был известен под фамилией Иванов, приказав им разузнать все, что можно, о том, как и где содержится семья бывшего императора и что следует предпринять для ее освобождения. Постепенно заговорщики собрали достаточно информации, чтобы начать разрабатывать планы спасения венценосных узников.

Ситуация на Урале и в Сибири между тем обострилась и начала складываться не слишком благоприятно для большевиков. Малиновский предложил два варианта: либо захватить дом при подходе чехословацких войск и удерживать его до их вступления в город, либо дерзким нападением выкрасть государя и его близких и увезти их из города. Но когда к городу приблизились белые и чехи, в ЧК что-то пронюхали об этом плане, начались аресты, и Малиновскому пришлось бежать.

Иванов остался, потому что был не только агентом генерала Маркова, но и доверенным лицом Верховцева. Их познакомил генерал Шульгин, глава тайной организации, планировавшей свержение большевистского режима.

Верховцев понимал, что Иванов – не настоящая фамилия этого человека. Да и имя-отчество его, конечно, было не Иван Иванович. Впрочем, он называл себя то Ивановым, то Сидоровым, то Штабсом, то еще как-то. Он умел виртуозно менять внешность, и если сегодня можно было принять его за вспыльчивого, яростно сверкающего черными глазами уроженца Кавказа, то завтра никто не усомнился бы, что перед вами расчетливый купец – из тех, кто предпочитает называть себя на западный лад буржуа, а послезавтра – замкнутый и высокомерный германец. Его настоящее имя было Василий Георгиевич Билиходзе, однако узнать об этом Верховцеву предстояло еще не скоро[57].

Он не представлял, где Иванов затаился в Екатеринбурге, как ему удается работать, не привлекая внимания местных чекистов, однако иногда получал от него короткие отчеты с нарочными, а потом и шифрованные телеграммы, которые тот отправлял с помощью подкупленного телеграфиста. У Верховцева был верный человек на телеграфе в Петрограде, который, рискуя жизнью, принимал и передавал ему эти сведения.

Иванов сообщал, что большевики все настойчивее требуют от правительства расправиться с Романовыми. Копии протоколов собраний Уральского Совета и его посланий в Москву ужасали своей свирепостью и кровожадностью, направленной не только против бывшего императора, что еще как-то можно было понять, не только против императрицы, которую многие считали германской шпионкой, но и против их детей. Для уральских большевиков эта семья была единым враждебным существом, которое необходимо было уничтожить.

В одном из донесений Иванов так описывал сложившуюся ситуацию:

«Уральский Совет отправлял в Москву Ф. Голощёкина (его настоящее имя Шая Ицикович)[58] за санкцией Всероссийского Центрального Исполнительного Комитета на расстрел семьи государя. Получить эту санкцию не удалось. Голощёкин обратился лично к Свердлову. Тот советовался с Лениным, но тот высказывался за привоз царской семьи в Москву и открытый суд над императорской супружеской парой: Ленин не сомневается, что ее предательское сотрудничество с германцами во время войны дорого обошлось России.

Свердлов пытался приводить доводы Голощёкина об опасностях провоза царской семьи поездом через Россию, где то и дело вспыхивали контрреволюционные восстания в городах, о тяжелом положении на фронтах под Екатеринбургом, но Ленин стоял на своем.

Однако это не успокоило членов Совета и еще больше озлобило рабочих. Для большевиков откладывать дальше решение участи Романовых в военной обстановке означает подрывать доверие народа к их партии. Поэтому решить наконец участь царской семьи в Екатеринбурге, Перми и Алапаевске (где находятся некоторые великие князья) собралась именно большевистская часть областного Совета Урала. От их решения зависело, кто встанет во главе обороны города Екатеринбурга в случае наступления наших войск: большевики или анархисты и левые эсеры.

Следует ожидать самых решительных мер. Я буду действовать по обстановке».

Вслед за этим Верховцев получил еще одно донесение от Иванова: «По сообщению моего источника, отряд красногвардейцев, выполняя распоряжение местного совдепа, отправился в бывший губернаторский дом, где жила семья государя, и предложил всем одеться и собраться в путь. Был подан специальный поезд в составе трех вагонов. Красноармейцы усадили арестованных в вагон, а сами разместились на площадках. По дороге будто бы император вступил в пререкание с красноармейцами и начал протестовать, что его увозят в неизвестном направлении. После этой перебранки красноармейцы якобы закололи Николая Романова. Тот же источник передает, что великие княжны и бывшая императрица остались живы и увезены в безопасное место. Что же касается бывшего наследника, то он тоже увезен, отдельно от остальных членов семьи.

Сейчас я занят тем, что пытаюсь проверить эти сведения и выяснить, куда отправлены члены царской семьи и в самом ли деле убит государь».

Иванову удалось получить копию телеграммы, которая была отправлена исполкомом Уралоблсовета Ленину и Свердлову 17 июля 1918 года. Она гласила:

«Ввиду приближения неприятеля к Екатеринбургу и раскрытия Чрезвычайной комиссией большого белогвардейского заговора, имевшего целью похищение бывшего царя и его семьи. Документы в наших руках. По постановлению президиума областного Совета в ночь на 16 июля 1918 г. расстрелян Николай Романов. Семья его эвакуирована в надежное место. По этому поводу нами выпускается следующее извещение: „Ввиду приближения контрреволюционных банд к красной столице Урала и возможности того, что коронованный палач избежит народного суда (раскрыт заговор белогвардейцев, пытавшихся похитить его и его семью, и найденные компрометирующие документы будут опубликованы), президиум областного Совета, исполняя волю революции, постановил расстрелять бывшего царя Николая Романова в ночь на 16 июля 1918 года. Приговор этот приведен в исполнение. Семья Романова, содержавшаяся вместе с ним под стражей, в интересах охраны общественной безопасности эвакуирована из города Екатеринбурга. Президиум областного Совета“».

Войска чехословаков в самом деле подступали к Екатеринбургу, однако белогвардейский заговор был циничной выдумкой, с помощью которой большевики пытались оправдать свои действия перед Совнаркомом.

Впрочем, эти действия были им одобрены – независимо от того, поверили члены Совнаркома в миф о заговоре или нет.

Сразу после получения Верховцевым последнего донесения от Иванова по Петербургу разошлась весть о расстреле императорской семьи в доме Ипатьева, а там появилось и официальное сообщение об этом.

Все, мечтавшие об освобождении государя, государыни и их детей, опустили руки… все, кроме Верховцева, которому Иванов сообщил: расстреляны только сам Николай, его сын, доктор Боткин и несколько слуг, а остальные члены царской семьи тайно вывезены в Пермь.

Косвенно подтверждалось это и информацией одного из агентов Верховцева, который работал в Петроградском Совете: Глеб Зиновьев[59] срочно командировал в Пермь своего личного секретаря и доверенное лицо Анну Костину. Ходили слухи, что Костина едет в Пермь, чтобы навестить своего жениха Владимира Мутных, однако поверить в то, что в разгар гражданской войны кто бы то ни было, пусть даже секретарь самого Зиновьева, отправится литерным поездом[60] в Пермь на свидание с любовником, мог только самый наивный из людей. Верховцев к их числу не принадлежал.

Преодолев первый приступ горя и негодования оттого, что мертв не только государь, но у кого-то поднялась рука и на четырнадцатилетнего больного мальчика, Верховцев сам отправился в Пермь, где встретился с Ивановым. Скоро план спасения императрицы и великих княжон был готов.

Филатовы еще заранее получили приказ срочно отправиться в Пермь и немедленно выехали туда. Собственно, путь их лежал не в сам город, а в имение Полуденка, которое находилось неподалеку от деревни Нижняя Курья. Принадлежала Полуденка семье Козыревых. Сам Козырев был тайным сотрудником Отдельного жандармского корпуса, еще накануне войны освобожденным от службы из-за тяжелого ранения, но оставшимся верным присяге и долгу. Иванов и Верховцев поселили в Полуденке Филатовых. Именно в ней предстояло найти временный приют и спасшимся от большевиков бывшей императрице и ее дочерям.

Кроме Иванова, Верховцева, Козыревых и Филатовых задействованы были еще несколько человек, но их Верховцев знал хуже, чем своих прежних сотрудников, проверенных еще по работе в Отдельном жандармском корпусе. Он очень жалел, что кто-то из них был уничтожен чекистами, кто-то уехал из России, кто-то умер. Вскоре после Февральской революции Верховцев лишился человека, которому полностью мог доверять и на помощь которого очень рассчитывал, потому что тот полностью был в курсе всех дел, связанных с Филатовыми. Звали его Маврикием Семеновичем Подгорским. Хоть он некогда приятельствовал с Бородаевым, которого Бойцов в свое время выгнал со службы, Подгорский давно прервал с ним все отношения, несмотря на то что дети их продолжали дружить. Маврикий Семенович, к несчастью, умер от внезапно развившейся пневмонии. Перед смертью он просил Бойцова помогать его семье, сыну – может быть, даже взять его на службу. Но Павел Подгорский оказался ни на что не годным бездельником, и Бойцов не смог и не захотел исполнить просьбу его отца. К тому же, в отличие от старшего Подгорского, младший был сторонником Керенского, которого Бойцов ненавидел и считал предателем и одним из заклятых врагов России.

Впрочем, это все осталось в прошлом. Сейчас Бойцову-Верховцеву ничего не оставалось, как действовать теми силами, которые имелись в его распоряжении.

Берлин, 1920 год

До дома, в котором жил Клаус, Анатолий добрался, почти теряя сознание от усталости и голода. На счастье, еще не во всем Берлине были убраны уличные водокачки, и ему порою удавалось утолить жажду.

И вот наконец впереди появилась каменная коробка, которая раньше вызывала у Анатолия брезгливую ненависть, но сейчас показалась ему ну просто-таки землей обетованной!

Лифт не работал. Анатолий кое-как поднялся на третий этаж и постоял перед дверью, набираясь сил. Потом прижал палец к звонку. И внезапно из-за этой запертой двери ему в лицо словно бы бросилось все то неприятное, оскорбительное, порою гнусное, что было для него связано с Клаусом, и он с ужасом спросил себя, зачем притащился сюда – неужели для того, чтобы испытать новые унижения?! – и не лучше ли повернуть назад, пока не поздно?!

Кто знает, может быть, он так и сделал бы, спохватившись в этот последний миг, даже если бы ему пришлось катиться по лестнице кубарем, а потом упасть перед домом в голодный обморок, однако в этот момент за дверью послышались шлепающие шаги, словно приближалась утка, и юношеский высокий голос спросил:

– Кто там?

В первую минуту Анатолий решил, что ошибся адресом, но нет – это была та же знакомая ему дверь. Потом мелькнула мысль, что Клаус за это время мог переменить квартиру. А если так, надо узнать, куда же он переехал.

– Мне нужен герр Краузе, – сказал Анатолий.

– А зачем? – спросил голос за дверью.

– По делу, – буркнул Анатолий, начиная злиться.

Повернулся ключ в замке, звякнула цепочка, дверь открылась, и Анатолий увидел юнца лет шестнадцати, не больше, – худенького, невысокого, с по-девичьи смазливым личиком и одетого как девочка: в розовые шелковые пижамные штанишки, украшенные кружевцами, и короткую, до пояса, рубашонку на бретельках. Спереди рубашонка имела круженную вставку, открывавшую взору тощую и плоскую грудь юнца.

В первое мгновение Анатолий не разобрался, какого пола стоящее перед ним создание, но это, конечно, был мальчишка: торчащий кадык и явственно выступающий возбужденный членик (именно с уменьшительным суффиксом!) – выдавали пол переодетого. Да еще и ступни у него были как у мальчишки-подростка – большие, плоские, неуклюжие, – вот и шлепал он ими по-утиному.

– Кто это там, мой сукапупс? – донесся из глубины квартиры мурлыкающий голос Клауса, и Анатолий, как ни был потрясен неожиданной встречей, не смог удержаться от смеха. Клаус назвал мальчишку Zuckerpups – сахарный пупсик, но звучало это слово именно как «сукапупс»!

Ух ты… Клаус завел любовничка, нового любовничка! Сукапупсика! Вот уморушка-то!

Заслышав смех, Клаус проворно выскочил в прихожую, кутаясь в шелковый китайский халат с драконами, и Анатолий расхохотался еще пуще. Клаус совершенно не оправдывал своей фамилии – Краузе, что значило – кудрявый. Он был лысый – лысый как бильярдный шар, но в сочетании с деловым серым костюмом, соломенной шляпой и бамбуковой тросточкой под мышкой лысина придавала ему даже некую солидность, а в этом нелепом халате до колен, из-под которого торчали толстые кривоватые ноги, пузатый, с блестящим от пота черепом, он выглядел не просто комично – он выглядел комично и гнусно, особенно если представить, чем он только что занимался со своим сукапупсиком.

– Зачем ты открыл дверь, дурак?! – взвизгнул Клаус, отвесив шлепок любовнику и опасливо уставившись на Анатолия. – Кто это?!

– Он сказал, что по делу, – испуганно проблеял сукапупсик, пытаясь исправить оплошность и прикрыть дверь, но было поздно – Анатолий держал створку крепко.

– Ты что, Клаус? – удивленно спросил он. – Не узнаешь меня, что ли? Это же я, Анатолий! Анатолий Башилов!

Клаус всмотрелся, близоруко моргая голубыми глазами, обрамленными такими светлыми ресницами, что казалось, будто их и вовсе нет.

– Анатолий? – повторил Клаус изумленно, снова хлопнув глазами. – Это ты?! Я и правда не узнал тебя… Где ты был все это время?!

– В больнице, – хрипло ответил Анатолий, не понимая, какую игру ведет Клаус и зачем принимает этот дурацкий обалделый вид. – В Элизабет-кранкенхаузе.

– В больнице? – повторил Клаус, и его толстощекое лицо побагровело от ярости. – Что?! В больнице?! Что у тебя было? От чего ты лечился? От сифилиса?

Теперь пришла очередь Анатолию изумляться.

– Да ты с ума сошел?! – воскликнул он возмущенно. – С чего ты взял?! Меня избили, я без сознания лежал…

Но Клаус не слушал его оправданий и вопил:

– Да как ты смел сюда явиться? Сифилитик проклятый!

Захотелось броситься прочь, но в то же время Анатолий понимал, что Клаус – его последняя надежда. Только Клаус может ему помочь. Он добрый, отходчивый, и, хоть городит сейчас невесть что, Анатолий его уговорил бы… если бы не эта тощенькая тварь, которую Клаус подобрал в какой-то аллее Тиргартена, как еще раньше подобрал и его самого, Анатолия.

– Зачем он тебе, этот сукапупсик? – зло крикнул Анатолий. – Чем он лучше меня? Чем слаще?

– Пошел вон! – взвыл Клаус. – Ты не должен был сюда приходить!

– Но ты мне нужен, Клаус! – в отчаянии вскричал Анатолий. – Вспомни, что было между нами!

– О да, я помню и никогда не забуду! – взвизгнул Клаус. – А еще не забуду твой провалившийся нос! Ах ты тварь! Тварь! Значит, ты и меня заразил? А я заразил моего малыша? Моего птенчика?

Птенчиком был, надо полагать, сукапупсик, и Анатолий вдруг почувствовал, что его сейчас вырвет. Все отвращение, которое он когда-либо испытывал к жизни – а испытал он его немало! – так и подкатило к горлу.

– Провалившийся нос?! – прохрипел он с ненавистью. – Да меня избил тот таксист, в машине которого ты хотел меня поиметь, помнишь? Он мне нос сломал, потому что ему было противно! А сифилисом тебя заразит твой сукапупсик, если ты его не выгонишь вон!

– Нет, это я тебя выгоню вон! – надвинулся на него Клаус. Халат его распахнулся, и при виде жирного пуза и обвисшей плоти Анатолий окончательно потерял над собой контроль.

Он схватился за полы халата, подтянул к себе Клауса и двинул его коленом между ног так, что тот задохнулся криком боли и тяжело повалился на пол. Сукапупсик кинулся было наутек, однако Анатолий сгреб его за рубашонку, швырнул рядом с Клаусом и несколько раз пнул изо всех сил. Тот дико взвизгнул и умолк, словно задохнулся от боли. Похоже, у сукапупсика треснули ребра, но это Анатолия не остановило.

– Не надо! – застонал Клаус. – Не трогай его! Что тебе нужно? Денег? Возьми… вот портфель, возьми! Там есть доллары в портмоне! Вон портфель, в комнате!

Анатолий усилием воли остановил себя от дальнейшего избиения, заставил повернуться к портфелю, который лежал в комнате на стуле, взял его, вынул пухлое портмоне и отдельно лежащую пачку марок, перехваченную банковской бандеролью, – десять тысяч марок, ерунда, но пригодится и это. Рука наткнулась на что-то плоское, в гладкой обертке. Это была плитка шоколада Ritter – Анатолий схватил ее с восторгом. Портмоне у него хватило ума не брать – вытащил оттуда пачку долларов, рассовал деньги по карманам, а с шоколада сорвал обертку да так и впился в него зубами. Рот мигом наполнился клейкой жирноватой сладостью, склеив челюсти, и Анатолию не удалось сказать Клаусу на прощанье все то, что хотелось. Судорожно глотая, он сбежал по лестнице, чувствуя, как шоколад буквально на ходу возвращает ему силы.

На улице, едва выскочив из двора, он припал к колонке и с наслаждением напился. И только перевел дух, как внезапно над головой, словно карающий глас с небес, раздался истошный вопль:

– Держите вора! Убийца! Ограбил! Убил! Вот он, пьет воду!

Анатолий изумленно вскинул голову.

Клаус, придерживая между ногами развевающиеся полы халата, стоял на крохотном балкончике, прилепившемся к мрачной серой стене дома, как ласточкино гнездышко, и кричал, указывая вниз на Анатолия:

– Вот он! Вот! Держите! Полиция!

Полиции вблизи не было, а редкие прохожие не спешили схватить вора и убийцу. И все-таки медлить не стоило.

Анатолий, затравленно озираясь, ускорил шаги, потом побежал… и тут, словно нарочно, из-за угла вывернули двое полицейских в своих сверкающих, словно бы жестяных, касках с огромными, вызывающими кокардами.

– Держите! – надсаживался Клаус, свешиваясь через перила балкончика и в какой-то момент едва удерживаясь на нем. Впрочем, он тотчас отпрянул от перил, но орать не перестал: – Доллары! Марки! Шоколад!

– Шоколад, – спокойно проговорил сержант, хватая Анатолия за руку, в которой он сжимал недоеденную плитку шоколада, и с силой закручивая ее за спину.

Анатолий рванулся было, но в бок ему уперлось револьверное дуло.

– Посмотри у него в карманах, Шнитке, – приказал сержант, и из карманов Анатолия были извлечены купюры.

– Доллары, – доложил Шнитке сержанту, словно тот сам не видел. – Марки.

– Веди его в участок, – приказал сержант. – А я поднимусь в квартиру – сниму показания у потерпевших. Деньги давай сюда.

Он принял купюры у Шнитке, причем ловким движением сунул долларовую бумажку в карман рядового. Сколько таких бумажек останется в его собственных сержантских карманах, можно было только гадать, но Анатолию было не до того.

Шнитке вел его, по-прежнему держа одну руку заломленной назад, да и дуло, упершееся в бок, не внушало бодрости. Но, наверное, Анатолий все же рискнул бы попытаться вырваться и удрать, если бы его вдруг не осенило: а зачем? И, главное, куда? Его отведут в участок, задержат, осудят, отправят за решетку… ну и что? Зато он будет сыт, одет, пусть и в полосатую одежду, у него будет время решить, как жить дальше и жить ли вообще…

Подавленный этой покорностью, этой всепоглощающей духовной усталостью, он безропотно дотащился до участка и покорно сел на скамью в коридоре, дожидаясь оформления документов.

Взгляд его рассеянно скользил по стенам, увешанным снимками разыскиваемых преступников, пропавших людей, неопознанных трупов… И вдруг один портрет привлек его внимание. Это была фотография молодой женщины с угрюмым взглядом усталых глаз и напряженно стиснутым ртом. Коротко стриженные волосы обрамляли худое лицо.

– Боже мой, Аня! – пробормотал Анатолий, вскакивая и делая шаг к стене. – Аня, неужели это ты? Неужели я нашел тебя?!

Мгновение он был счастлив… до тех пор, пока взгляд его не упал на титр, под которым висел портрет этой женщины. Титр гласил: «Неопознанные трупы».

Анатолий упал на скамью, зажмурился, прижал кулаки к глазам, словно пытаясь остановить готовые хлынуть слезы.

Шнитке выглянул в коридор и почти втащил его в кабинет – Анатолий был так потрясен, что едва передвигал ноги.

А между тем портрет, вызвавший такой взрыв эмоций у Анатолия Башилова, принадлежал девушке, называемой «фройляйн Унбекант». По какому-то непонятному недоразумению, а вернее, по рассеянности или недосмотру полицейского чиновника, он попал в другую рубрику, хотя должен был оказаться под титром «Кому известны эти люди?». Анатолий был так потрясен, что даже не обратил внимания: ведь все неопознанные трупы были сфотографированы лежащими с закрытыми глазами, а та, которую он узнал, смотрела на него – пусть и угрюмо, но смотрела!

Да, он был измучен, потрясен, он был в шоке… а между тем судьба вновь пошла другим путем, не позволив Анатолию вмешаться в жизнь загадочной «фройляйн Унбекант».

Окрестности Перми, 1918 год

Едва приехав в Пермь, Иванов узнал, что бывшую императрицу и великих княжон содержат в доме Акцизного управления.

Иванов сразу попытался установить связь с солдатами охраны, и вскоре его свели с одним человеком по фамилии Гайковский.

Его мать и сестра жили в деревне Верхняя Курья близ Перми. Дедом Гайковского был румынский солдат по фамилии Янку, горячо поддерживающий освободительную борьбу против турецкого ига в то время, когда русский генерал Киселев[61] занимался объединением разрозненных румынских княжеств, проводя заодно свои реформы в армии, которые вызывали горячее негодование всесильного Аракчеева[62]. Янку служил в русской армии, попал под карательные меры Аракчеева, который усмотрел опасные новшества в реформах Киселева; взбунтовался и за неповиновение приказу офицера был арестован, прогнан сквозь строй и сослан на Урал. Отбыл каторгу, остался там на поселении, женился на местной красавице, а потом его дочь Мария вышла замуж за сына польского ссыльного, жившего здесь еще с конца XVIII века – после разгрома восстания Тадеуша Костюшко[63]. Фамилия его была Гайковский.

Его сыну Александру не за что было любить ни русского царя, ни большевиков, однако ему нужны были деньги, ибо он мечтал вернуться на родину своих предков – или в Румынию, или в Польшу.

С первого взгляда Иванов почувствовал, что Гайковский – человек надежный. Деньги деньгами, но если он даст слово – будет исполнять свое обещание до конца. Однако самыми сильными путами, которыми связал Иванов Гайковского, были путы страха. Он бестрепетно сообщил, что собственноручно уничтожит мать и сестру Гайковского, если тот всего лишь помыслит о предательстве или обмане.

Поглядев в его студеные черные глаза, Гайковский понял, что этот человек не шутит. Они сговорились, поклялись соблюдать условия договора и обсудили план операции.

Сначала предполагалось устроить побег одной из великих княжон, а потом дать возможность солдатам охраны ее поймать. Однако смысл всего этого состоял в том, что поймать предстояло не подлинную великую княжну, а одну из Филатовых. Иванов рассчитывал, что ее отправят обратно в дом Акцизного управления, и девушка ознакомит с подробным планом побега всех остальных пленниц – императрицу и великих княжон. Затем с помощью Гайковского намеревались провести замену всех оставшихся в живых Романовых на их двойников – Филатовых.

Заговорщики рассчитывали, что после побега одной из княжон всех других переведут под более строгий надзор: в подвал бывшего доходного дом Березина на улице Обвинской. Сюда пленниц хотели поместить сразу после переезда в Пермь, но уж больно плохи были там условия содержания. После побега, конечно, их жалеть не станут: переведут в этот подвал, и это окажется большой удачей для организаторов побега, потому что в подвал вел старинный подземный ход, о котором большевикам не было известно. Именно через этот ход и предстояло поочередно вывести императрицу и царевен и привести на их место Филатовых: Надежду Юрьевну, которой предстояло исполнить роль императрицы, Ларису – Ольгу, Евдокию – Татьяну, Ирину – Марию. Бесследно исчезнуть четырем женщинам не удалось бы, а вот если бы охрана продолжала считать, что пленницы на месте, беглянки успели бы скрыться.

Верховцев дал себе клятву, что приложит все усилия для того, чтобы затем спасти Филатовых, с которыми за долгие годы подготовки сблизился и почти сроднился. Иванов обещал приложить для этого все усилия, однако, конечно, после того как будет обеспечена полная безопасность императрицы и ее дочерей.

Иванов встретился в Полуденке с Филатовыми и изложил план действий. Теперь надо было решить, кто из девушек, подготовленных для замены великих княжон, больше других годится для начала операции: ведь именно от успеха первой подмены зависел успех всех остальных.

Выбор пал на Анну Филатову. Она была хоть и младшей из «сестер», но считалась самой умной из них.

У Анны были удивительные способности к языкам, а главное, она была ловкой, хитрой, сообразительной, обладала прекрасной памятью и истинным артистизмом.

Девушки – ее старшие «сестры» – иногда говорили, что Анна не младше, а старше их, потому что она обладала некоей житейской мудростью, которая не всегда приходит с жизненным опытом, но часто является врожденным даром. Анна удивительно походила на великую княжну Анастасию; вдобавок, когда Верховцев и Иванов полностью всё спланировали, Анне была тайно сделана операция на правой ноге, так что теперь даже большой палец у нее был точно так же искривлен, как у Анастасии Николаевны, она также слегка косолапила.

Конечно, все Филатовы готовились рисковать жизнью, однако Анна оказалась поистине бесстрашной девушкой, на редкость отважной. Кроме того, она не была лишена тщеславия и гордилась тем, что именно благодаря ей императорская семья получит точные инструкции побега, то есть фактически от нее зависит успех заговора, успех всего этого невероятно сложного предприятия.

В доверительной беседе Федор Филатов, который очень сдружился с Ивановым, обмолвился как-то, что это тщеславие – серьезный недостаток Анны. С самого детства ей было труднее остальных детей-двойников беречь свое инкогнито.

– Это настоящая лягушка-путешественница Гаршина, – говорил он с доброй улыбкой, потому что любил всех своих подопечных поистине как родных детей. – Помните эту сказку?

Иванов пожал плечами, и тогда Филатов поведал ему поучительную историю о лягушке, которая отправилась в жаркие страны со стаей уток: она уговорила уток взять в клювы прутик, а сама прицепилась к нему посередине, стиснув челюсти как можно крепче. Утки летели довольно низко над землей, и до лягушки доносились восхищенные возгласы людей, которые не могли понять, кто же изобрел такой удивительный способ путешествия. Лягушка не выдержала: разинула рот и закричала:

– Это я, я, это я придумала!

И кувыркнулась в болото, а утки полетели дальше. Так и завершилось ее путешествие.

Рассказывал Филатов эту сказку с доброй улыбкой, однако Иванов насторожился. Он предложил хорошенько подумать, прежде чем начать процесс подмены с Анны, однако Филатов категорически воспротивился.

– Анна сильнее всех, вместе взятых, – сказал он. – И если что-то пойдет не так, она выдержит любые испытания. Ее тщеславие – ее недостаток, но вместе с тем ее достоинство.

Иванов вынужден был согласиться с Федором Степановичем – все-таки тот знал своих «детей» давно, и знал их, конечно, лучше, чем Иванов.

И вот настал тот сентябрьский день, когда Гайковскому удалось передать императрице письмо и устроить побег великой княжны Анастасии. Девушка не хотела оставлять семью, боялась, однако ей пришлось подчиниться строгому приказу матери. «Если мы не сможем спастись все вместе, значит, будем спасаться поодиночке и будем готовы к тому, что пути наши в новой жизни разойдутся надолго, если не навсегда!» – сказала Александра Федоровна, которая гораздо лучше дочерей понимала, на какой они все идут риск – и как многим будут рисковать те, кто пытается организовать их спасение. Строго говоря, надежда на успех была невелика, очень невелика… И все же стоило использовать даже этот почти фантастический шанс!

Анастасия в сопровождении Гайковского добралась до Нижней Курьи, где ее встретил Иванов, приведший сюда Анну Филатову. Девушки разошлись в разные стороны, не заметив, только почувствовав присутствие друг друга.

Для каждой из великих княжон были приготовлены документы на новое имя – Анастасии Николаевне предстояло назваться Натальей Верховцевой. Так звали дочь Петра Константиновича Верховцева от первого брака.

Огромную помощь в получении этих документов оказал Горький, у которого были превосходные отношения с всесильным в Петрограде Зиновьевым. Горький простодушно поверил, что Петр Константинович Верховцев, обратившийся к нему по протекции добрых знакомых писателя, пытается спасти свою дочь, которая застряла в Перми после смерти матери и которую он хотел бы забрать в новую семью. На самом деле первая жена Петра Константиновича и их дочь погибли год назад, в октябре 17-го, в случайной уличной перестрелке. Но Верховцев в такие подробности, разумеется, никого не посвящал.

Итак, Анна Филатова, одетая точно так же, как была одета великая княжна Анастасия Николаевна, побежала к 37-му разъезду, где ей предстояло попасться на глаза солдатам. Гайковский должен был присматривать за ней, помочь добраться до Перми, где она «нечаянно» попадет в руки большевиков.

Тем временем Иванов и великая княжна Анастасия Николаевна пешком пошли в Полуденку, где их ждали Филатовы. Здесь они собирались переночевать, а наутро кружным путем идти в Пермь, где их ждал Верховцев, чтобы увезти Анастасию в Петроград. Иванову следовало оставаться в Перми. Верховцев намеревался вернуться, когда обеспечит безопасность девушки, и довести дело спасения императорской семьи до конца.

Всё было спланировано тщательно и, казалось, безупречно. Однако эти планы рухнули.

Берлин, 1920 год

Тому дню, когда Сергей Дмитриевич Боткин смог подать знак «фройляйн Унбекант» в Дальдорфе, предшествовало появление на Виландштрассе, 11, в «Обществе помощи русским беженцам», какой-то всклокоченной особы с безумным выражением глаз, облаченной в самые несусветные отрепья. Поскольку посетители общества всегда были одеты с бору по сосенке (тут и графья выглядели нищими побирушками!) и всегда были готовы впасть в истерику (а кто выглядел бы иначе, лишившись родины, дома, всего состояния, чудом избежав смерти и превратившись в изгоя?!), Лавр Петрович Шахматов, помощник Сергея Дмитриевича Боткина, спокойно предложил этой особе сесть и начал заполнять бумаги, необходимые для того, чтобы поставить даму на учет и выдать ей карточки на питание в бесплатной столовой.

Дама говорила по-русски бойко, но с явным акцентом, и звали ее Мари-Клара Пойтерт.

Шахматов отложил перо:

– Сударыня, мы помогаем только русским эмигрантам…

– Я русская эмигрантка! – заявила Мари-Клара. – Я много лет жила в Москве, была домашней портнихой при аристократическом семействе Новиковых. Вместе с ними я бежала от большевиков, но мы потеряли друг друга. До Берлина я добиралась одна. Я столько лет прожила в России, что считаю себя русской.

Это объяснение Шахматов принял. Не далее как позавчера он регистрировал немолодую англичанку, которая тоже назвала себя русской беженкой. Много лет она преподавала английский язык в семействе князей Щербатовых и не просто сдружилась, а сроднилась с ними. Однажды княгиня отправила ее с поручением в соседнее село, и там англичанка на другой день узнала, что возвращаться ей некуда. Княгиню Марию Григорьевну в ее же имении забила насмерть толпа, отовсюду, как на праздник, сбежавшаяся на расправу с помещицей, которая всю жизнь посвятила заботе о своих крестьянах. Она строила больницы, школы, ее звали «матушкой», «благодетельницей»… Вслед за матерью были уничтожены ее дочь, красавица Александра, и сын Митя, которого зарубил топором лесник, укрывавший его в своем доме от преследований толпы, но убивший спасенного, чтобы не быть убитым вместо него.

Английская учительница в одночасье лишилась и семьи, которую считала родной, и всех своих накоплений. С несколькими другими беженцами она с великими трудностями добралась до Берлина, встав на учет в обществе, потому что отвыкла считать себя англичанкой и боялась возвращения домой – в Англию.

Похоже, и Мари-Клара Пойтерт испытывала что-то подобное.

Понимающе кивнув, Шахматов снова взял перо и начал заполнять бумаги.

Пойтерт нервно ерзала на стуле. Глаза ее блуждали по стенам, где висели портреты членов царской семьи с приколотыми к фотографиям траурными бантами. Внезапно она вскочила, бросилась к одному из портретов и сорвала с него черную ленту.

Шахматов был так изумлен, что застыл за столом, растерянно уставившись на женщину, вид у которой был сейчас самый нелепый.

– Что вы делаете? – спросил он испуганно.

– Восстанавливаю справедливость! – воскликнула Мари-Клара Пойтерт. – Принцесса Анастасия жива!

На крик из своего кабинета выглянул Сергей Дмитриевич Боткин:

– Что здесь происходит?

– Да вот эта дама уверяет… – нетвердым голосом начал Шахматов, который очень робел своего начальника, особенно когда тот вот так неожиданно появлялся и устремлял на помощника пронзительный взгляд.

Впрочем, Пойтерт ничуть не оробела.

– Да, уверяю! – резко кивнула она. – Мне рассказал об этом человек, который видел великую княжну живой в Перми – в сентябре восемнадцатого года. Она сама сказала ему, кто она такая! Его звали доктор Уткин. Потом он уехал из Перми, пытался эмигрировать. Он шел с нашей группой через границу, однако его застрелили красные пограничники.

– Такие разговоры… – начал было Шахматов, однако Боткин знаком прервал его и попросил Мари-Клару зайти к нему в кабинет.

Приплясывая, подмигивая, делая ненужные жесты и продолжая прижимать к себе портрет великой княжны Анастасии Николаевны, она вошла, но ни секунды не просидела спокойно на предложенном стуле.

– Что с вами? – спросил Боткин.

– У меня нервная болезнь, – угрюмо сообщила Пойтерт, дергаясь из стороны в сторону, словно ее донимала пляска святого Витта. – Понимаете, я соображаю и мыслю совершенно ясно, а вот с телом совладать не могу. Это заболевание называется «аномальная подвижность», abnormal motuum. Когда мы бежали под пулями и рядом со мной были убиты трое моих спутников… – У нее прервался голос, и Боткин увидел ее глаза: страдающие, но совсем не безумные. – Говорят, в Дальдорфе лечат такие заболевания. Но где взять денег на лечение?

Сергей Дмитриевич смотрел на нее задумчиво, сохраняя спокойствие только невероятным усилием воли. На самом деле у него самого, кажется, готова была начаться abnormal motuum от радости.

Прошло столько времени, а он не мог найти подходящего человека, который мог бы помочь ему начать интригу с «воскресшей» Анастасией. Теа Малиновская, к которой он пытался подобраться, оказалась редкостно тупой и никак не могла понять, чего он хочет. И вот…

Неужели наконец повезло?!

Однако Боткин, который не раз уже потерпел неудачу, который едва ли не разуверился в правильности предпринятых шагов, старался сдерживать себя.

– Скажите, сударыня, а вы видели лично великую княжну Анастасию Николаевну?

– Конечно! – пылко заявила Пойтерт. – И не раз. Разумеется, не вблизи, а из толпы. Вместе с прочей прислугой господ Новиковых мы всегда ходили приветствовать императора и его семью, когда они приезжали в Москву. И мне знакома каждая черточка лица великой княжны, ведь в доме моих хозяев было множество портретов венценосцев.

Вся эта довольно спокойная речь не раз прерывалась резкой и неадекватной жестикуляцией. И все же Боткин понимал, что другого такого случая может не представиться.

– Я оплачу ваше лечение в Дальдорфе, – сказал он. – Но вам придется выполнить мою просьбу. Если все сделаете как надо, можете считать, что ваше будущее обеспечено самым наилучшим образом. Если же вы сорвете это дело…

– В чем состоит это дело? – нелепо дергаясь, спросила Пойтерт, но в глазах ее появилось настороженное выражение.

Боткин объяснил и увидел, какой радостью вспыхнули эти глаза. Даже нервическая жестикуляция Пойтерт стала спокойней.

– Я все исполню, – быстро сказала Мари-Клара. – Наилучшим образом, поверьте! Ради этой милой, несчастной девочки я готова на все!

Боткин поверил ей и совсем скоро понял, что не ошибся!

Госпожа Пойтерт на другой же день отправилась обследоваться в Дальдорф, и первое, что сделала, возвращаясь от врача, это оставила на скамейке в саду номер «Berliner Illustrirte Zeitung», переданный ей Боткиным. Потом она немного погуляла по саду, наблюдая за больными.

Когда маленькая, очень худенькая девушка в больничной одежде, чуть косолапя, подошла к журналу и взяла его, Пойтерт чуть не бросилась ее отгонять. Боткин хотел, чтобы журнал попал в руки той, кого он без зазрения совести называл великой княжной Анастасией Николаевной. Но в памяти Пойтерт великая княжна Анастасия сохранилась как веселая, полненькая, с длинными волосами и сияющими глазами. Эта же пациентка выглядела такой изможденной и просто тощей… Волосы ее были коротко острижены, взгляд потух… Пойтерт едва не бросилась к ней и не вырвала из рук журнал, но, на счастье, вспомнила слова Боткина о том, что Анастасия очень изменилась от перенесенных страданий, и удержала себя на месте. Впившись взглядом в лицо этой девушки, она старательно отыскивала сходство с тем милым лицом, которое знала раньше, и постепенно образ прежней Анастасии исчез из ее воспаленной памяти, и в ней надежно закрепилось лицо «фройляйн Унбекант».

Окрестности Перми, 1918 год

Иванов и великая княжна некоторое время блуждали по лесу, чтобы сбить со следа возможную погоню. Наконец Иванов уверился, что погони нет, и это доказывало: Гайковский их не предал. Теперь они направились прямиком в Полуденку. Но тут Иванов почувствовал запах дыма. И тянуло дымом именно со стороны Полуденки…

Иванов понял: что-то пошло не так. Возможно, появляться в Полуденке опасно! Он решил отправиться на разведку – сам. И как ни страшно было ему оставлять Анастасию одну в лесу, еще страшней было вести ее навстречу неизвестности.

Она была так испугана, так измучена, что слушалась его беспрекословно. Иванов помог девушке влезть на дерево, привязаться к стволу, чтобы не свалилась, если вдруг уснет, дал ей револьвер на всякий случай и пошел в Полуденку.

Разумеется, он не приблизился к имению до тех пор, пока не убедился, что там никого нет.

Что нет посторонних – это хорошо. Но не было видно и никого из своих! И это настораживало и даже пугало Иванова.

Издалека он наблюдал, как угасает пожар, пожиравший дом. Потом подобрался поближе и в свете догорающего пламени увидел свеженасыпанный земляной холм. Поскольку он по-прежнему не видел никого из Филатовых или Козыревых, то начал догадываться, что это за холм…

Убедившись, что его не ждет засада, Иванов подошел и принялся разрывать землю. Он был хладнокровным, закаленным человеком, он прошел войну, не раз видел смерть как солдат, так и обычных людей, но вся эта закалка не спасла его от страшного потрясения, когда под тонким слоем земли он обнаружил наваленные грудой четыре женских трупа и два мужских.

Это были Филатовы! Те самые Филатовы, с которыми – живыми и здоровыми! – он расстался только утром, когда ушел из Полуденки с Анной! И вот теперь он увидел их мертвыми: Надежду Юрьевну, которой предстояло спасти императрицу, Ларису – Ольгу, Евдокию – Татьяну и Ирину – Марию. Здесь же лежали Федор Степанович Филатов и Сережа, которых готовили на роли Николая Александровича и цесаревича Алексея.

На трупах осталось только нижнее белье. Одежда и драгоценности, бывшие на них, исчезли.

На всех телах виднелись следы пыток, но Иванов не сомневался, что никто из них ничего не выдал. Иначе побег великой княжны не состоялся бы. Иначе Иванова поджидали бы здесь те, кто убил Филатовых.

В стороне он обнаружил еще один холм, под которым были зарыты трупы мужа и жены Козыревых. Их тоже мучили перед смертью.

Иванов не мог понять, кто пытал, кто убил всех этих людей, каким образом безупречно разработанный план, о котором знало ничтожное количество участников, провалился. Сам он никого лишнего в детали подмены не посвящал; Верховцев, всю жизнь занимавшийся подготовкой двойников, тоже, конечно же, молчал. Гайковский, помогавший осуществить подмену великой княжны Анастасии, не имел ни малейшего представления о том, где находятся Филатовы. Предстояло допустить, что в дело вмешалась некая роковая случайность: на имение невзначай мог наткнуться солдатский патруль, или отряд дезертиров, или бандиты… Но зачем им понадобилось убивать всех людей, особенно женщин, и сжигать дом?!

Иванов предполагал только предательство, имеющее целью сорвать освобождение императрицы и великих княжон. Но кто предатель?…

Найти ответ на этот вопрос сейчас было негде, да и некогда: в лесу ждала изнемогающая от страха, голода и холода девушка, жизнь которой зависела от Иванова, и он отправился за ней, сначала опять засыпав могилы землей.

Переночевать им пришлось в Полуденке. Это было ужасное место для отдыха, но ничего лучшего в пронизанном ветрами лесу найти было невозможно. Девушка с трудом задремала, а сам Иванов провел бессонную ночь, охраняя сон Анастасии и обдумывая случившееся. К утру он уже сделал кое-какие выводы, однако проверить их можно было, только оставшись в Перми.

На следующий день Иванов и великая княжна добрались до города. Там в условленном месте они встретились с Верховцевым. Иванов поручил девушку его заботам и простился с ними обоими. Он должен был выяснить, что произошло.

Он пробыл в Перми достаточно долго, чтобы узнать: провалом операции по спасению императрицы и великих княжон он и Верховцев обязаны каким-то людям, которые были прежде связаны с особым подразделением Отдельного корпуса жандармов. Однако из этого подразделения в деле участвовали двое: сам Иванов и Верховцев. Ни тот, ни другой не были предателями.

Кто же тогда?…

В эти дни Иванов встретился со следователем Александром Федоровичем Кирстой. Они были знакомы еще в былые времена, и Кирста сообщил Иванову о своих подозрениях: именно Дитерихс стоит за провалом операции по спасению царской семьи, потому что кто бы из этой семьи ни остался в живых, он, в случае победы над большевиками, осложнил бы положение поборников республиканского строя в России, ибо монархия стала бы той силой, перед которой на сей раз не устояла бы демократия.

«Ни Колчаку, ни Дитерихсу не нужен живой государь – им нужно обострить ненависть народа к его убийцам. Они думают, что эта ненависть будет куда большей движущей силой. Они ошибаются, это мне совершенно ясно!» – высказал тогда Кирста то, что потом повторял не раз и другим людям.

Однако только в Москве и только благодаря стечению обстоятельств Иванову удалось выяснить, кто именно предал Филатовых. Это оказались Павел Подгорский, Степан Бородаев и Игнатий Гадлевский – дети секретных сотрудников Отдельного корпуса жандармов, знавших от родителей подробности очень многих операций Корпуса, но не унаследовавших от своих отцов ни монархических настроений, ни преданности государственным интересам России[64].

Гадлевский исчез бесследно. Иванов не знал, что он случайно погиб в Эстонии. В Москве Иванов убил Бородаева и отправился в Петроград, чтобы расправиться с Подгорским, однако по случайности только спугнул его. Подгорскому удалось бежать за границу, но благодаря агентуре Верховцева, сохранившейся в Германии и Франции, с ним расправились в Берлине – правда, Сергею Дмитриевичу Боткину, который недоумевал по поводу внезапной гибели Подгорского, об этом не суждено было узнать.

Разыскивая следы предателей в Перми, Иванов пытался выяснить хоть что-то о судьбе императрицы и ее дочерей, о судьбе Ани Филатовой. Однако Гайковский исчез – исчезли также его мать и сестра из Верхней Курьи. По сведениям, полученным Ивановым, Александра Федоровна и три великие княжны были через несколько дней после побега великой княжны Анастасии Николаевны перевезены в Успенский монастырь в окрестностях Перми, там расстреляны, а трупы их утоплены в болоте.

Страшные мысли о том, что он и его план подмены стали причинами смерти несчастных женщин, долго мучили Иванова, пока в руки ему не попала копия секретного протокола Пермской ЧК. Приговор императрице и ее дочерям был подписан за сутки до того, как удалось бежать Анастасии Николаевне, и лишь приведен в исполнение позднее. Она осталась жива только чудом!

Иванову пришлось смириться с тем, что его замысел спасти остальных был обречен заранее.

Куда пропала Аня Филатова, ему выяснить так и не удалось: пришлось уезжать из Перми, где на него открыли охоту чекисты. Позднее, много позднее до Иванова и Верховцева дошли некие слухи из-за границы – и оба они были потрясены тем, куда завело эту девушку ее неудержимое тщеславие.

Берлин, 1921 год

Прошло несколько дней после того, как Мари-Клара Пойтерт навестила клинику Дальдорф, и вот как-то раз Теа Малиновская, бывшая дежурной медсестрой, отправилась на ночной обход больных. Все спали, только «фройляйн Унбекант» сидела на своей кровати, задумчиво опустив голову.

Ярко светила луна, и Малиновская увидела, что на подушке перед пациенткой лежит какой-то журнал. Она подошла ближе и разглядела, что это журнал «Berliner Illustrirte».

– Что вы там рассматриваете? – спросила Малиновская. – Вам спать пора, а не картинки глядеть в темноте.

После этих слов «фройляйн Унбекант» взяла журнал, но не спрятала его, а совсем наоборот – соскочила с кровати и пошла в коридор, где горела настольная лампочка около столика дежурной медсестры.

Малиновская, бранясь шепотом, чтобы не разбудить прочих пациентов, бросилась следом.

«Фройляйн Унбекант» положила журнал под лампочку и, указав пальцем на снимок русских царевен, спросила Малиновскую:

– Не видите ли вы среди четырех этих девушек знакомого лица?

Малиновская зевнула и сказала, что ей в жизни не выпадало чести общаться с принцессами.

– А ведь вы ошибаетесь, – с лукавым и вместе с тем надменным выражением проговорила «фройляйн Унбекант» и высокомерно вздернула голову. Эта ее привычка порядком бесила персонал Дальдорфа, и Малиновская сделала ей замечание:

– Было бы неплохо, если бы вы бросили вести себя так, словно вы тоже русская принцесса!

Журнал с фотографиями подсказал ей эту реплику, которая произвела странное воздействие на «фройляйн Унбекант». На ее глазах выступили слезы, и она воскликнула, ткнув пальцем в одну из девушек на снимке:

– Да разве вы не видите? Разве вы не находите сходства между ней и мною?!

Малиновская была опытной сестрой и давно отвыкла крутить пальцем у виска, даже если слышала подобный шизофренический бред. За кого только не принимали себя пациенты! Недавно ей пришлось общаться с Клеопатрой… Так что русская принцесса – это мелочь.

– Да, что-то общее есть, – сказала Малиновская ласково. – Вы и в самом деле похожи немного. А теперь пора…

Она хотела сказать: «Пора спать!» – однако «фройляйн Унбекант» воскликнула:

– Признаться! Да, пора признаться!

– В чем? – озадачилась Малиновская.

– В том, что перед нами великая княжна Анастасия! – раздался голос за спиной медсестры.

От неожиданности та едва не подскочила и резко обернулась.

Перед ней стояла пациентка, поступившая вчера в клинику с диагнозом abnormal motuum. Фамилия ее была Пойтерт. Ее всю постоянно передергивало – от лица до конечностей. Глаза горели фанатичным огнем. Приплясывая, она проделала какой-то пируэт перед «фройляйн Унбекант», видимо означавший реверанс, и, задыхаясь от волнения, выпалила:

– Как я счастлива видеть вас, ваше высочество! Как я счастлива, что вы живы!

Малиновская опешила. Похоже, у этой Пойтерт аномальной была подвижность не только тела, но и мыслей!

Кажется, «фройляйн Унбекант» тоже несколько растерялась. Глаза ее возбужденно сверкали, ее била дрожь, рот кривился…

Кажется, Пойтерт заразила девушку своим патологическим волнением. Их надо поскорей развести по палатам, дать отдохнуть.

– Дорогие дамы! – с материнской ласковостью проговорила Теа Малиновская. – Давайте отдохнем. Нельзя на ночь читать такие возбуждающие воображение вещи, как статьи о бедных девочках, убитых в самом расцвете юности. Неудивительно, что ваша фантазия разыгралась не в меру. Позвольте мне дать вам успокоительное. А утром, когда вы обе хорошенько отдохнете, выспитесь и увидите, что все страхи разошлись, сможете снова поговорить об этом – уже без истерик.

– Сама истеричка, – буркнула Пойтерт.

Теа Малиновская с трудом сдержала усмешку, глядя на ее беспорядочные телодвижения.

– Нас всех согнали ночью в подвал, – вдруг заговорила «фройляйн Унбекант» голосом, лишенным всякого выражения. – Мы даже не успели одеться толком. Нам пробормотали какой-то невнятный приговор, а потом охранники выхватили револьверы. Мы метались по этой тесной комнатушке в надежде укрыться от пуль, но это было бессмысленно. Горничная кидалась туда-сюда, пыталась спрятать лицо в подушку… Я почувствовала, как одна из моих сестер падает на меня. Я хотела ее поддержать, но не удержалась на ногах, мы вместе упали. Нет, сначала меня что-то ударило под лопатку…

Теа Малиновская, слушавшая ее с открытым от изумления ртом, сразу вспомнила шрамчик под правой лопаткой «фройляйн Унбекант» – она видела его, помогая пациентке принимать ванну.

– Да-да, ударило под лопатку, – продолжала бормотать девушка, – я упала, а сестра рухнула на меня и прикрыла, наверное, от новых выстрелов. И все же я потеряла сознание. Очнулась в какой-то телеге и долгое время не понимала, что со мной происходит: металась в жару. Оказалось, какой-то солдат из числа охраны, когда выносили трупы, увидел, что я жива, пожалел меня и спрятал. Этого сначала не заметили, а когда спохватились, было уже поздно. Он увез меня из Перми, а потом тайком вывез из России в Румынию. Мы ехали втроем – он, я и его жена. Чтобы оплатить расходы, он по дороге продавал драгоценности, которые были зашиты в мою одежду… Да, у нас у всех, у сестер, одежда была буквально нашпигована драгоценностями. Некоторое время мы оставались в Бухаресте, потом его жена умерла. Я боялась оставаться с ним. Кто-то… не помню кто, доставил меня в Берлин. Тут я не знала, что делать и как быть, и от отчаяния бросилась в Ландвер-канал.

Весь этот монолог девушки Мари-Клара Пойтерт сопровождала страдальческой мимикой и жестикуляцией, достойной актрисы шекспировского театра «Глобус». Вернее, актера, поскольку в шекспировском театре «Глобус» женские роли исполнялись мужчинами.

– Слышите?! – прошипела она, торжествующе глядя на Малиновскую. – Такие подробности знать может только истинная дочь злодейски убитого русского царя!

Теа Малиновская тем временем немного освоилась с происходящим. Она взяла журнал, пробежала глазами статью под названием «Lebt eine Zarentochter?»[65] и засмеялась.

Как все просто, оказывается! Про расстрел в каком-то подвале написано в этой статье.

– А ведь вы ошибаетесь, – ласково сказала она. – Здесь написано, что царскую семью убили в городе под названием Екатеринбург, а вы говорите, что ваш рыцарь, ваш спаситель, этот солдат вывез вас из города под названием Пермь…

«Фройляйн Унбекант» растерянно моргнула.

– Конечно, Екатеринбург, конечно, – забормотала она. – Разве я сказала из Перми?

– Она сказала из Екатеринбурга! – возмущенно пропищала Мари-Клара Пойтерт.

– Ну вот что! – прихлопнула ладонью по журналу Теа Малиновская. – Или вы сейчас же отправляетесь по своим палатам, или я вызываю дежурного врача, который вкатит вам по хорошей дозе успокоительного.

– Хорошо! – кривляясь, выкрикнула Пойтерт. – Мы уйдем! Но завтра мы вернемся к этому разговору.

«Завтра будет уже не мое дежурство, – подумала Теа Малиновская. – Завтра делайте что хотите!»

– Конечно, конечно, – пробормотала она ласково. – А сейчас – спать!

– Позвольте проводить вас в опочивальню, ваше высочество! – провозгласила Мари-Клара Пойтерт, снова подскочив в некоем подобии реверанса, и подставила согнутую калачиком руку «фройляйн Унбекант».

Та оперлась на предложенную руку и удалилась, ступая медленно и важно. Рядом подпрыгивала и подскакивала Пойтерт.

Теа Малиновская задумчиво посмотрела вслед.

Конечно, эта статья в журнале произвела такое воздействие на «фройляйн Унбекант», медсестра в этом не сомневалась, а Пойтерт – просто истеричка-шизофреничка, и на их поведение можно было бы не обращать особого внимания… однако Малиновская вспомнила, что «фройляйн Унбекант» читала по-русски какие-то непонятные стихи.

Все-таки она может быть русской.

Нет, все не так просто, как кажется! Разумеется, утром надо сообщить о случившемся дежурному врачу. Однако прямо сейчас стоит сделать один звонок.

Теа Малиновская порылась в ящике стола, нашла записную книжку, открыла ее и несколько раз повторила про себя некий телефонный номер. Потом спустилась в приемный покой, подошла к аппарату и назвала этот номер телефонистке. Она вспомнила, как один русский господин, глава «Общества помощи русским беженцам», князь Боткин, а может быть, граф (по мнению Малиновской, чуть ли не все русские эмигранты были либо графьями, либо князьями) просил ее сообщить, если что-то необычное случится с «фройляйн Убенкант». Сказал, что ждет звонка в любое время дня и ночи.

Теа не вполне поняла, чего именно ждет от нее господин Боткин, что хочет услышать, но случившееся этой ночью было вполне достойно сообщения.

Боткин, ответивший на звонок сонным голосом (все же была глубокая ночь), завершил разговор с Теа Малиновской бодро, радостно, возбужденно.

– Я вполне согласен с вами, что на девушку подействовала статья в журнале, – сказал он. – Однако надо все же разобраться, что и как. Завтра же в лечебницу приедут люди, знавшие великую княжну. А сейчас спокойной ночи, дорогая фройляйн Малиновская. Поверьте, я в долгу не останусь.

Теа Малиновская повесила трубку, поднялась в свое отделение, обошла палаты («фройляйн Унбекант» и Мари-Клара Пойтерт лежали в своих кроватях с закрытыми глазами… неизвестно, спали или нет, но, главное, не шумели и не мешали другим), а потом села за свой столик, положила голову на руки и крепко уснула, даже не подозревая, какую бурю подняла своим звонком этому князю, а может быть, графу Боткину.

А «фройляйн Унбекант» не спала. Она лежала, свернувшись калачиком, и пыталась выстроить в памяти то, о чем ей предстояло рассказывать – по замыслу Боткина – и что предстояло забыть. Беда была в том, что все, приговоренное к забвению, было правдой, а забыть правду, в отличие от выдумки, очень трудно.

Пермь, 1918 год

… Сизо-серебристое море, аромат роз, темные, таинственные кипарисы вдали – это райский сад? Нет, это Ливадия. Ах, как плавно колышутся волны, нежат шлюпку, подбрасывают, словно играя. По волнам прыгают солнечные зайчики, но не тонут. Аня смотрит, смотрит на них – и вдруг восторженное любование сменяется головокружением, и запах роз кажется приторным, ее мутит все сильнее, а таинственная темнота кипарисов навевает страшные мысли о кладбище… Она жмурится, слезы подкатывают к глазам.

– Я не хочу больше кататься, – слабо шепчет она. – Я домой хочу…

– Да тебя просто укачало, бедная девочка, – участливо говорит тетя Надя. – Но надо терпеть, потому что Анастасию никогда не укачивает. И других девочек тоже не укачивает. Они любят кататься по морю. Вы будете учиться грести.

«Я ненавижу море! – думает Аня с тоской. – Я не выдержу…»

Она представляет себя болтающейся в одинокой шлюпке посреди серебристого моря, с тяжелыми веслами в ослабевших руках, и тошнота подступает к горлу.

Аня наклоняется через борт лодки. Волны плещут совсем рядом, она жмурится, чтобы соленые брызги не попали в глаза, и вдруг видит, как из глубины поднимаются чьи-то бледные лица.

Русалки?! Как в сказке Андерсена? Какие они красивые! Но странно: почему-то кажется, что Аня уже видела их раньше. Одна из них очень похожа на тетю Надю. Нет, две похожи на нее! А две другие – ну просто копия сестры Ирины… еще дальше плывут две Евдокии, две Ларисы. Сейчас они вынырнут, всплеснут хвостами, и Аня спросит их, почему они так похожи на людей и почему они похожи, как двойники.

Двойники… дублеры…

Волна медленно поворачивает русалок, и Аня видит, что у них нет рыбьих хвостов. У них ноги, как у самых обычных людей.

Да ведь это люди, а никакие не русалки! Вот Аня видит дядю Федю, и Сереженьку – и их двойников видит.

Значит, это водяные? Почему, почему они так похожи на людей?!

Волнение на море усиливается, и русалок вместе с водяными уносит вдаль. Ане становится страшно.

Как же так? Они сейчас уплывут, а она останется одна в этой страшной шлюпке?!

– Тетя Надя! – кричит она испуганно. – Дядя Федя! Ирочка, Сережа! Подождите меня!

– А ну, тихо! – взрезал слух чей-то грубый голос. Неласковые руки схватили Аню за плечи, сильно тряхнули:

– Просыпайтесь! Вам пора просыпаться!

Она открыла глаза, увидела небритое мужское лицо – и мгновенно вспомнила все, что было вчера, что было ночью, что было потом…

С жалобным стоном поджала колени, натянула на них юбку – неужели кошмар повторится?

– Не надо… не надо… я больше не могу… – слетел с губ жалобный стон.

– Что такое?! – пробормотал удивленно мужчина. – Чего задергались?

– А, понятно, – раздался женский голос, в котором звучала насмешка. – Не по нраву ей наши солдатики пришлись. Не по нраву, да?

Аня оглянулась, страшась увидеть себя снова в том вагоне, где ее минувшей ночью распинали на полу и мучили, но нет – она лежала на кушетке в какой-то комнате, похожей на человеческое жилье.

Да, она оказалась здесь вчера… или позавчера? День и ночь перепутались в голове, счет времени сбился. Сюда приходил доктор, такой добрый, он смотрел на нее чуть ли не со слезами, и она ему снова сказала: «Я дочь государя Анастасия».

Доктор так побледнел, что Аня поняла: он поверил сразу. Безоговорочно поверил! А те, другие…

Поверили? Нет? И что теперь сделают с ней?

Голова кружилась так же, как в шлюпке, ее тошнило, мысли то медленно плавали, то метались, и ей было холодно, холодно!

– Я замерзла, – пробормотала она. – Мне плохо. Дайте воды.

Женщина с резкими чертами лица и белокурыми волосами, видневшимися из-под красной косынки, подала ей воды в железной кружке, но Аня сделала только глоток – не было сил пить.

Откинулась на кушетку, закрыла глаза.

– Кажется, ее придется туда нести, – недовольно сказала женщина. – А это не близко. Может быть, автомобиль вызвать?

– А может быть, золотую карету? – ухмыльнулся мужчина. – Ничего, до дома Березина дойдет, это же два шага, на углу Покровской. А оттуда их всех вместе увезут. Давно пора! Развели чертов либерализм, понимаешь! Непротивление злу насилием развели! Надо было их всех еще в Екатеринбурге… Но теперь все наконец-то кончится.

– Тогда зачем ее туда тащить? – холодно спросила женщина. – Здесь тоже есть подвалы. Не в первый же раз.

– Требуют, чтобы их всех вместе увезли в монастырь на Биармской, – проговорил мужчина.

– И подвели под монастырь, – хихикнула женщина.

Их слова реяли над Аней, словно злобно жужжащие мухи. Эти мухи жужжали о ней, мухи жужжали о том, что ее скоро убьют. Подвал дома Березина… Она мечтала туда попасть, ей нужно было туда попасть… Она не помнила зачем. Ну теперь она туда попадет. И там ее убьют. Нет, ее увезут в какой-то монастырь…

Какая путаница в голове!

Как холодно! Синяя ледяная вода вокруг, русалки хватают ее под руки и куда-то волокут. Хорошо, что не вниз, не на дно!

Нет, это не русалки. Ее волокут двое мужчин по каким-то ступенькам.

Уже в подвал?! Уже убивать?!

Нет, они вышли на крыльцо, спустились с него, повернули за угол и пошли по ухабистой немощеной улице.

– Э, куда плететесь, земляки? – вдруг прозвучал рядом веселый мужской голос.

– Это ты, Гайковский? – окликнул солдат, шедший справа от Ани, и обернулся.

Гайковский?!

Аня вздрогнула, попыталась повернуть голову, увидеть его, но вокруг было темно. Ее волокли по темной, неосвещенной улице, только вдали раскачивался фонарь над крыльцом чеки.

Гайковский…

И вспыхивает воспоминание: вот она что было сил бежит по березовой роще, стараясь держаться в стороне от деревни, которая называлась Нижняя Курья. Человек, который провожал ее от Полуденки до этого места, остался в лесу. Все, что о нем знала Аня, это что его следовало называть господином Ивановым. Он привез для нее короткое коричневое пальтишко, серый платок, зеленую юбку, белую полотняную блузку и короткие мягкие сапожки, сказав, что та девушка одета точно так же. Велел расплести ее короткие толстые косы.

Когда они шли по лесу, господин Иванов молчал. Все, что нужно было рассказать о положении первой семьи в Перми, уже было сказано вчера, и он знал, что Аня это запомнила. Также она накрепко запомнила, что ей надо было добраться до разъезда 37 Пермской железной дороги, где ее ждал солдат-красноармеец по фамилии Гайковский, которого она знала по описанию: высокий, черноглазый брюнет. Он поможет ей добраться до Перми, где она должна попасться в руки солдат. В лесу же следовало держаться от них подальше.

Наконец они дошли до места обмена, и господин Иванов крепко пожал ей руку, заглянул в глаза:

– Аня, помните, от вас зависит очень многое, бесконечно многое!

Волна гордости захлестнула ее, и она вспомнила, как волновалась, как переживала, боясь, что первой пошлют или Ларису, или Дунечку. Ирину послали бы вряд ли: она была уж слишком красивой, дядя Федя и тетя Надя боялись, что к ней могут пристать солдаты.

При этих словах обида на мгновение пронзила Аню: «А я что, уродина?» И дядя Федя, словно услышав эти мысли, шепнул: «Ты самая умная, Аня. Ты сообразишь, как вывернуться из какой угодно ловушки!»

Да, она пошла на обмен раньше других. Прежде всех! И потом, когда все кончится, когда первую семью спасут, а потом спасут и Филатовых, когда красных погонят из России поганой метлой, когда первая семья вернет себе место, которое принадлежит ей по праву, рядом с ними всегда будет она, Аня Филатова… то есть не Филатова, конечно, но свою настоящую фамилию она уже не помнила. Может быть, имя у нее тоже было другое, может быть, ее звали вовсе не Аней…

Эта мысль вдруг неприятно поразила ее, но тут же она прогнала ненужные размышления и ускорила шаги.

Как бы не опоздать на встречу, от которой зависит так много!

В это мгновение Ане показалось, что мимо кто-то пробежал, таясь за кустами так же, как таилась она.

Девушка повернула голову и успела разглядеть мелькнувшее среди желтой листвы серое пятно.

У нее глухо стукнуло сердце: это пятно было похоже на платок, такой же платок, какой носила она, а значит, мимо пробежала сама…

Аня гордо вздернула подбородок.

Нет! Теперь сама была она, а та, мелькнувшая за кустами, стала просто-напросто жалкой беглянкой, жизнь которой зависела от Ани Филатовой.

Она гордо улыбнулась. Наконец-то начиналось то, к чему ее готовили всю жизнь! Теперь она сможет показать, на что способна! Настал ее час!

Мужская фигура показалась за кустами, и девушка метнулась туда, уверенная, что это Гайковский, однако встречный походил на него только высоким ростом и солдатской шинелью. Он был белобрысый, курносый, голубоглазый.

– Эх ты! – удивился солдат, заметив девушку. – Чья такая кралечка?

Аня бросила на него холодный взгляд и резко свернула в сторону.

И все-таки сердце ее забилось тревожно. Если та, другая, пробежала ей навстречу, значит, начало тщательно продуманной операции прошло успешно. Но где же Гайковский? Что ему помешало встретить ее?

– Да стой же ты! – крикнул в это время солдат. – Куда валишь? Тоже по грибы пошла? Нашла чего? Нет? Ну так я покажу тебе грибок, хошь?

И он подмигнул, расстегивая свою грязную, поношенную шинельку.

Аня попятилась, прикидывая, куда бежать, как вдруг услышала треск кустов. Кто-то еще шел сюда!

Наверное, это Гайковский, и он избавит ее от этой неожиданной помехи.

– Чего блажишь, Вань? – послышался другой голос, и еще один солдат, поменьше ростом, рыжеволосый и бледный, вылез из кустов. Через плечо у него, как и у первого, висела винтовка. – Нашел чего?

– А нашел! – сообщил солдат по имени Иван. – Девка вон по грибы пошла, да с пустыми руками ворочается. Хотел ей свой грибок показать, а она совсем глупая, не понимает ничего.

И он захохотал бессмысленно и глупо, пьяно качаясь из стороны в сторону.

Аня догадалась: солдат пьян, да и рыжий тоже, судя по тому, как он покачивался на ходу. Решив, что сможет от них убежать, Аня резко рванулась в сторону, проломилась через кусты и сразу оказалась на дороге. Впереди виднелась сторожка железнодорожного охранника или стрелочника, и девушка устремилась туда, однако позади вдруг громыхнул выстрел – пуля свистнула над головой.

Аня споткнулась, но продолжала бежать, хотя сзади один за другим звучали выстрелы. Запнулась, упала, вскочила, но тут на нее налетел один из ее преследователей, сорвал с нее платок и пальтишко, повалил на спину, полез под юбку, налетели еще солдаты, и Аня, которая поняла наконец, что ее ожидает, закричала, почти лишившись рассудка от ужаса:

– Оставьте! Прочь! Я царская дочь! Я великая княжна Анастасия Николаевна!

Солдаты захохотали.

– Мели, Емеля, твоя неделя, – пробормотал лупоглазый солдат, разрывая на ней блузку, но тут кто-то набежал со стороны, крича:

– Оставьте, дураки! К стенке захотели? Что, коль это правда?

Девушка, почти лишившаяся сознания от страха, повела на него заплывшими от слез глазами – и перехватила испуганно-сочувственный взгляд. Солдат был высокий, темноволосый и черноглазый, и она поняла, что это Гайковский.

Вот сейчас он поднимет ее и уведет туда, куда должен увести, и всё, что было задумано, произойдет…

И в это самое мгновение она поняла, что своим криком, своей истерической попыткой спастись все погубила.

Теперь ей не добраться незаметно до Перми, чтобы быть там схваченной и попасть в подвал бывшего доходного дома Березина на улице Обвинской. А это значит, что под угрозой не только ее жизнь, но и жизнь узниц, заточенных в этом подвале. Это значит, что вся операция «Вторая семья», которая разрабатывалась много лет и успешно осуществлялась втайне от всех, сейчас находится на грани провала.

Девушка в отчаянии уставилась на Гайковского, и тот ответил ей растерянным взглядом. Он тоже не знал, что теперь делать!

Однако его вмешательство если не отрезвило солдат, то, неведомо, надолго или нет, отбило у них охоту к насилию. Они привели в порядок свою одежду, подняли девушку с земли и под конвоем повели ее в сторожку. Озабоченный, хмурый Гайковский шел с ними, и по лицу его девушка видела, что он совершенно не представляет, как теперь быть.

Она тоже не представляла, но, избавившись от первого страха, начала лихорадочно обдумывать сложившуюся ситуацию и искать выход из того положения, в которое попала.

Ах, если бы у нее хватило сил подождать, потерпеть, помолчать еще несколько минут! Тогда, возможно, Гайковский спас бы ее!

Внешне понурая и испуганная, однако собранная и напряженная в душе, девушка послушно вошла в сторожку и притулилась на лавке в уголке, исподтишка оглядываясь.

Это оказалась избушка телеграфиста. Аппарат стоял на столе, а немолодой связист поглядывал на Аню сочувственно.

– А пусть он выйдет пока, чего мешается, – вдруг сказал один из красноармейцев, махнув в сторону хозяина. – Спроворим, чего начали. Раз попалась, значит, наша. И здесь всяко потеплей, чем в лесу.

Аня не поверила своим ушам. Это кошмар. Это ей снится, с ней такого наяву просто не может произойти! Чтобы к великой княжне Анастасии Николаевне – к царевне! – притыкался какой-то Ванька-дурак?!

– Умолкни, Ванька, сила нечистая, – встревоженно сказал ему Гайковский. – Чего несешь?! Что она тебе, телка деревенская?! Ну как она правду говорит?

– Ну так и что, коли правда? – хмыкнул Ванька. – К тому же как это может быть правдой, коли во всех газетах написано, что царскую семью порешили в Екатеринбурге?

– А мне другие обсказали, что порешили только самого Николашку, а девок и жену его допрежь вывезли в Пермь и секретно содержат в каком-то подвале, – настойчиво проговорил Гайковский.

– Да чего попусту трекаться, мы лучше вот кого спросим, – оживился Ванька, ткнув пальцем в связиста. – Он тут при телеграфе сидит – небось всё знает. Давай, Григорьев, говори: пристрелили царских дочек и женку его али в самом деле в Пермь притаранили?

Связист ответил уклончиво:

– Мне за разглашение государственных тайн кому ни попадя знаешь что может быть? Так что лучше меня не спрашивайте, а отведите девчонку по начальству, ему небось виднее.

– И то! – засуетился Гайковский, накидывая на плечи дрожавшей девушке свою шинель и отдавая ей свой башлык. – Давайте-ка ее лучше на станцию отведем, пускай ее снова в подвал посадят. Кто их знает, начальников, может, они хотят девок да царицу отправить к их родне, а не то обменять на какую ни есть для нас выгоду?

Аня перевела дух с неким подобием облегчения. Она поняла, что Гайковский по-прежнему старается ей помочь. И если у него нет возможности вернуть ее в подвал в Перми, он поможет ей вернуться отсюда. И она все-таки там окажется, она поговорит с узницами, объяснит им все, расскажет, что делать дальше…

– Ладно, пошли, – согласился наконец Ванька. – Пускай начальники решают.

Гайковский успокоенно кивнул и направился к двери, однако Аня успела заметить, как солдаты хитро переглядываются, едва сдерживая смех.

Девушку начал бить озноб. Она дрожащими руками стиснула у горла ворот шинели.

Ее повели мимо железнодорожных путей к мосту, однако не перевели через него, а заставили идти по путям к стоящим чуть на отшибе вагонам.

– Эй, вы куда?! – крикнул сзади Гайковский, но рыжеволосый солдат наставил на него винтовку и угрожающе щелкнул взводимым курком.

– Мишка, ты чего! – возмутился Гайковский. – В кого целишься?

– И не только целю, Сань, но и пальну, – спокойно сообщил тот. – Отвяжись и иди отсюда, а не то…

– Сдурел?! – вскричал Гайковский. – Чего делать собрались?!

Вместо ответа Мишка выстрелил ему под ноги.

– Она не пойдет с вами! – отчаянно крикнул Гайковский.

Кто-то из солдат ответил угрожающе:

– Ты, Санька, нам лучше не перечь сейчас. Ну, малость блуд почешем да отпустим твою царевну. А то, хочешь, с нами пошли. Чем плохо? А будешь мешаться, или правда пулю словишь, или комиссару на тебя донесем, мы-де поймали эту девку, а ты ей хотел помочь сбежать. Сам знаешь, что тогда будет: не только тебя, но и твою семейку на сучья вздернут.

– Да пожалейте вы ее, – почти взмолился Гайковский. – Вас же там целая рота… Я знаю, вам с утра спирт давали, но не весь же ум вы пропили!

– Пошел! – крикнул Мишка, передергивая затвор. – Или с нами идешь, или пеняй на себя.

Гайковский больше не проронил ни слова.

Вот отодвинулась дверь вагона, и оттуда раздался дружный восторженный крик. Множество солдат смотрели на Аню, и ей показалось, что их там десятки, сотни, тысячи! Она отпрянула, но ее подхватили, зашвырнули в вагон, дверь задвинулась снова, и начался кошмар, который длился всю ночь…

И вот теперь ее волокут – куда? Убивать? И снова рядом Гайковский… В прошлый раз Аня понадеялась на него, но напрасно. Сумеет ли он помочь на сей раз? А главное, захочет ли?

Или надежды нет больше никакой?…

Берлин, 1921 год

Слух о том, что в Дальдорфе находится на излечении девушка, которая называет себя великой княжной Анастасией Николаевной, чудом спасшейся из екатеринбургского подвала, распространился по Берлину мгновенно. Вскоре народ начал стекаться в Дальдорф, чтобы своими глазами увидеть дочь покойного императора. Около кровати «фройляйн Унбекант» толпились посетители, ее разглядывали, расспрашивали, осыпали цветами, дарили конфеты, а самые предприимчивые уже обращались к ней с просьбами, надеясь на возможную протекцию, когда эта худенькая девушка с испуганными глазами займет подобающее ей место среди элиты русской эмиграции.

Правда, многие уходили разочарованными. Это изможденное лицо пытались сравнить с личиком шестнадцатилетней пухленькой Анастасии на плохих газетных фотографиях, манеры испуганного зверька – с веселой полудетской важностью царевны и ее уверенностью в себе. Сходства не обнаруживалось, тем паче что «фройляйн Унбекант», с тех пор как к ней зачастили посетители, взяла за правило закрываться с головой простыней и выглядывала из-за нее крайне редко.

– Не она! – выносился разочарованный вердикт, и слухи об этом мгновенно распространялись в эмигрантской среде, играя свою губительную роль, несмотря на то что многие просто жаждали узнать в этой угрюмой девушке чудом спасшуюся великую княжну.

Сергей Дмитриевич пока не бывал в Дальдорфе, но получал оттуда регулярные известия от Мари-Клары Пойтерт. Взять судьбу своей протеже в свои руки открыто Боткин не мог, поскольку был слишком далек от царской семьи, в приватной обстановке с дочерьми Николая Второго не встречался, а потому не имел права служить экспертом по установлению подлинности великой княжны. Да и вообще – как всякий прирожденный дипломат, он предпочитал действовать чужими руками.

Опять же, как прирожденный дипломат, который должен суметь обратить себе на пользу всякую, даже самую проигрышную ситуацию, Боткин теперь считал, что судьба была на его стороне, когда помешала его племяннице Татьяне приехать в Берлин год назад. Ей пришлось бы бороться за тронфольгерин[66] (а это чрезмерно обнадеживающее, слишком щедрое слово уже начало мелькать в германской прессе, с удовольствием раздувающей даже намек на сенсацию, хотя разумней было бы называть «фройляйн Унбекант» просто тронпретендентин[67]) в одиночку и волей-неволей привлечь внимание к самому Боткину. Необходимо было подстелить великосветской соломки.

Сергей Дмитриевич навестил бывшего депутата Государственной думы Николая Евгеньевича Маркова-второго. Его так называли, потому что в Госдуме был еще один Николай Марков – октябрист. Марков-второй теперь возглавлял недавно возникший в Берлине Высший монархический совет, и в связи с этим вспоминалось еще одно его прозвище – Медный Всадник, данное за монументальную корпуленцию и отчетливое сходство с Петром Первым. Разумеется, этот человек мог быть только ярым монархистом.

Высший монархический совет, как и «Общество защиты интересов русских беженцев» в Германии, возглавляемый Боткиным, помогал эмигрантам и поддерживал их. Боткин, честно говоря, воспринимал Маркова как конкурента, поскольку финансирования они оба искали в одних и тех же источниках, надеялись на одних и тех же покровителей, и часто случалось так, что Марков перехватывал то, что раньше было бы отдано одному Боткину. И все же у них были разные сферы деятельности. Высший монархический совет – и это свидетельствовало из его названия – прежде всего оказывал покровительство бывшим аристократам, причем предпочитая тех, кто свято берег престиж имени. Скажем, князья и графы, которые, чтобы прокормить семьи, пошли в таксисты или в статисты на созданную еще в 1917 году компанию «Universum Film AG», более известную как UFA, за символическую плату изображая рейтаров столетней войны, легионеров Юлия Цезаря или германских поселян в лесах Шварцвальда, – они и им подобные могли забыть дорогу к суровому Медному Всаднику. Однако он охотно помогал тем «бывшим», которые нипочем не желали считать себя бывшими и, даже умирая с голоду, всегда готовы были засучить обтрепанные манжеты и продемонстрировать свои вены с голубой кровью. К числу близких друзей Маркова принадлежали две дамы, на визит которых в Дальдорф Боткин сильно рассчитывал.

Правда, существовала опасность, что Маркова не удастся заинтересовать историей «фройляйн Унбекант». С одной стороны, за годы революционного террора в России погибло – было безвинно уничтожено! – столько людей, что убийство царя и его семьи было всего лишь каплей в этом океане жертв. С другой стороны, русские всегда верят в чудо… Однако за время, которое прошло после объявления об убийстве царской семьи в Екатеринбурге, каких только «чудес» не свершалось… на словах.

Рассказывали, будто Николай II был закован в цепи и куда-то вывезен на каком-то таинственном поезде. Уверяли, будто Алексей умер от страха после взрыва бомбы в доме Ипатьева. Кто-то клялся, что все семейство спаслось, бежав в Японию; что кайзер Вильгельм II, а может быть, король Георг V убедили советское правительство отдать им своих коронованных и низложенных родственников. Ходили разговоры, что сам папа Бенедикт XV дал бежавшим заключенным убежище в Ватикане. Да если бы только эмигранты грешили распространением слухов! Журналисты, военные советники, главы миссий стран-союзниц, шпионы и дипломаты – каждый радостно подхватывал любые сведения, достоверные и нет, создавая сеть недоразумений и недоговоренностей, которые лишь подогревали священную веру в сказку.

А у княгини сербской Елены, которая была арестована в Екатеринбурге и пыталась спасти мужа, князя императорской крови Иоанна Константиновича (он был одним из тех Романовых, кого живыми сбросили в шахту в Алапаевске), осенью 1918 года большевики спрашивали мнение о молодой женщине, которая клялась, что она – спасшаяся Анастасия. Елена сказала, что перед ней обманщица, но это была лишь только первая из множества мнимых Романовых. Спустя полгода после объявленного расстрела в доме Ипатьева какая-то женщина, которая скрывалась в одном из сибирских монастырей, распустила слух, что на самом деле она – императрица Александра, а юноша и девушка, бывшие при ней, не кто иные, как Алексей и Анастасия. Вскоре большевики разоблачили всю троицу.

Сергей Дмитриевич знал также, что Борис Соловьев, зять приснопамятного Распутина, немало нажился на самозванках во Владивостоке. Он периодически скармливал доверчивым японским и русским коммерсантам истории о великой княжне Анастасии, которую якобы спас из екатеринбургского подвала и вывез во Владивосток. Теперь нужны деньги, чтобы отправить ее в безопасное место – в Японию.

Добросердечные коммерсанты Соловьеву платили, за что удостаивались чести увидеть «великую княжну» уже на борту парохода. Роль царской дочери играла какая-нибудь бедно одетая девушка, в которой уже через полчаса можно было легко опознать простолюдинку или шлюху, но этого полчаса у них не было. После торопливого целования руки «царевны» коммерсанты выпроваживались на причал, не зная, что «Анастасия» спускается в шлюпку с другого борта. А Соловьев искал новую легковерную жертву с тугим кошельком и готовил новую «Анастасию».

Словом, мошенники плодились и размножались… однако мысли о том, что он сам собирается смошенничать, Боткин с негодованием отгонял. У него были благие и благородные цели!

Так случилось, что он явился в Высший монархический совет в самый разгар спора Медного Всадника с его помощником фон Швабе, издателем монархического журнала «Двуглавый орел», и с Зинаидой Сергеевной Толстой. Прежде она живала в Царском Селе и была в дружеских отношениях с семьей императора.

Боткин воспринял такое совпадение как благосклонный знак судьбы.

Все трое оживленно обсуждали вот какую проблему: согласно закону о престолонаследии дочери Николая II могли бы претендовать на трон только после всех членов династии мужского пола; к этому времени были живы более двух десятков Романовых-мужчин, уцелевших во время революции и бежавших из России.

– Закон, имевший силу до тысяча девятьсот семнадцатого года, сейчас можно считать устаревшим, – вмешался Боткин. – Великая княжна, которая спаслась неведомым чудом, могла бы стать живым символом, вокруг которого сплотились бы все эмигранты, противопоставив ее наглецу Кириллу, вознамерившемуся объявить себя законным наследником русского престола.

Боткин знал, что говорил: Медный Всадник был яростным противником Кирилла – именно из-за его фронды, которую великий князь так бесстыдно демонстрировал в 17-м, способствуя низвержению императора и уничтожению монархии, а теперь Кирилл был готов с удовольствием занять несуществующий российский престол.

– Теперь бы найти человека, который помог бы нам разобраться, она это или не она, – задумчиво проговорил Марков.

– Я бы хотела навестить ее! – воскликнула Зинаида Сергеевна.

– Удачи вам, – благожелательно напутствовал Марков.

«И нам», – подумал Боткин.

Буквально на другой день Зинаида Толстая в сопровождении дочери и фон Швабе навестила пациентку в Дальдорфе. Сначала загадочную особу ждали в приемной, однако она не пожелала выйти. Пришлось визитерам пройти в палату.

«Фройляйн Унбекант» лежала, повернувшись к стене и стараясь спрятать лицо под простыней. Зинаида Сергеевна всмотрелась в свернувшуюся калачиком фигурку и вдруг пробормотала:

– Танечка!

Неведомо, почему она назвала «фройляйн Унбекант» именно так! Однако вышло удачно. «Фройляйн Унбекант» выглянула из своего укрытия и изумленно уставилась на Зинаиду Сергеевну.

– Танечка? – повторила она недоуменно. – Так звали мою сестру…

Толстая была сражена. В самом деле, почему Татьяна? Та ведь была гораздо выше ростом, чем эта девушка. Самой маленькой в семье была Анастасия, и значит…

– Анастасия, дорогая моя! Ваше высочество! – воскликнула она.

Девушка, впрочем, смотрела настороженно, и тогда Зинаида Сергеевна показала ей драгоценнейшие реликвии, которые ей удалось спасти при бегстве из России: почтовые открытки с изображением членов императорского семейства, фотографии великих княжон, подписанные ими, и письма, которые были посланы Романовыми.

Девушка взглянула на них и тихо заплакала.

Это произвело огромное впечатление на Зинаиду Сергеевну и тех, кто был с ней. «Так плачут на могиле близких людей», – говорила потом Толстая.

Немного успокоившись, девушка принялась перебирать фотографии и раскладывать их попарно. Она взяла два снимка императора, два – императрицы, по два – цесаревича и великих княжон. И только фотографию Анастасии выбрала единственную. Потом разъединила пары в две стопки: слева лежали снимки семьи Романовых и справа – тоже.

– Неужели все погибли? – спросила вдруг «фройляйн Унбекант». – И эти, и те?

Толстая и фон Швабе переглянулись недоуменно: какие еще те и эти?

Впрочем, «фройляйн Унбекант» тотчас смешала снимки, вновь упала лицом к стене и залилась слезами.

Доктор настоятельно попросил визитеров удалиться. И они ушли, слишком взволнованные, чтобы запомнить ее странный вопрос, а между тем для «фройляйн Унбекант» он был вовсе даже не странным.

Пермь, 1918 год

Александр Гайковский не раз проклял себя за то, что впутался в эту историю. Но ему предложили такие деньги… разумеется, это были не бумажки, которые в те обезумевшие времена по всей России ходили разные: где керенки, где еще царские, где иностранные деньги. Все дензнаки, кроме долларов или фунтов, обесценивались чуть ли не каждый день, и не зря люди говорили, что они скоро будут годны только на то, чтобы ими оклеивать стены – на манер обоев. Гайковский получил золото – еще царское, то, которое ценилось сейчас даже дороже американских или английских денег. Дали ему также мешочек с украшениями, в числе которых было жемчужное ожерелье такой красоты, что Гайковский не мог себе представить женщину, на шею которой можно было бы это ожерелье надеть. Ну вот разве что царевной-королевной она должна быть… как та, которую он вывел из подвала в Перми и с которой простился возле Нижней Курьи, чтобы встретить и увести снова в подвал другую.

Но все пошло наперекосяк… Они разминулись на минуту, а в это время черт принес Мишку Кузнецова и Ваньку Петухова. Они и перехватили девушку.

Когда Гайковский увидел ее, то сначала подумал, что это та самая, которую он вывел из Перми. Решил, что ту схватили, что всё дело загублено! Лицо девушки было залито кровью, да и похожи они как две капли воды – немудрено спутать.

Но тут же он увидел, что на ней коричневые чулки… А на той были белые – ну, грязные, конечно, но все же бывшие некогда белыми. Гайковский мельком это заметил, когда помогал ей выбраться из подвала и у нее юбка немного задралась. Заметил, да тут же и забыл, а теперь вспомнил и понял, что подмена все же удалась.

Удалась, да не совсем!

Кто знает, может быть, он отбил бы девушку у солдат, соврал, что это его девка… Мишка и Ванька не стали бы у товарища отбивать то, что ему принадлежало! – да она, на беду, возьми и заори: я-де великая княжна Анастасия.

Не важно, поверили они или нет – теперь Гайковский не мог за нее вступиться, не рискуя жизнью семьи. Он уговорил мать еще вчера уехать в условленное место, однако она что-то замешкалась со сборами, и Гайковский знал, что тронуться в путь они с Верунькой, его сестрой, и Сергеем, младшим братом, смогут только завтра, не раньше. А если солдаты на него озлятся, они и впрямь могут завалиться в Верхнюю Курью и всех Гайковских к стенке или в петлю определить, а его в чеку сдать.

Надо было что-то придумывать… Но что?!

Когда эту бедняжку уволокли в вагон 21-й роты, Гайковский еле сдержался, чтобы не наброситься на этих тварей.

Ему было жалко и девушку, и деньги. Неужто их придется теперь вернуть? Конечно, можно удариться в бега прямо сейчас, но Гайковский нутром чуял: тот человек с черными непреклонными глазами, который ему заплатил, не пошутил. Он расправится и с ним самим, и с его семьей. Гайковский редко видел людей, которые были бы способны внушать такой ужас, как этот невысокий и худощавый человек с густыми бровями, сошедшимися к переносице. Его густые и длинные ресницы были обычно полуопущены, скрывали бритвенное лезвие взгляда, но уж когда этот человек смотрел Гайковскому в глаза, того охватывал нерассуждающий, слепой ужас.

Если что, этот Иванов не просто убьет – он так измучает свою жертву перед смертью, что молить начнешь, чтобы тебе поскорей перерезали горло!

И все же дело было не только в страхе и в жадности. Гайковский недаром был потомком заносчивых польских шляхтичей и задиристых, как петухи, трансильванских гайдуков. Они без всякого душевного трепета облапошили бы в сделке как богатого, так и нищего, как сильного, так и слабого, но только не в том случае, когда залогом сделки служит слово шляхтича или боярина.

Ну и не без трезвого расчета обстояло дело, конечно. Гайковский уже свыкся с мыслью, что, успешно завершив обещанное, он сможет убраться из России, уехав или в Румынию или в Польшу. Если сумеет избежать подозрений, хорошо. Нет – у него хватит денег, чтобы уйти от погони.

Так какая разница, уходить от нее только вместе с матерью и братом или еще взяв с собой девушку, которую вдруг да удастся спасти?

Гайковский знал: если ее отведут в дом Березина, оттуда ей и остальным женщинам путь только в могилу – их судьба давно решена. Ну, других он не спасет, они уже, считай, приговорены, к ним не подобраться, а эту…

После того как он вызвал чекистов на разъезд, сообщив, что солдаты 21-й роты захватили беглую царевну и вместо того, чтобы вернуть под стражу, употребляют ее в своем вагоне почем зря… и неизвестно, то ли уделают до смерти, то ли потом, натешившись вдоволь, отпустят восвояси, – после того, значит, как Гайковский помог эту девушку захватить снова, он стал у чекистов человеком вполне своим. Никто не возражал, когда он шлялся по кабинетам дома на углу Петропавловской и Обвинской, где разместилась пермская чрезвычайка. И это дало ему в нужный момент возможность услышать то, что для чужих ушей не предназначалось, и мгновенно составить план действий.

Времени у него было всего ничего – только пока двое солдат, которые волокли под руки чуть живую «великую княжну», пройдут квартал от Петропавловской до Покровской и повернут налево, к Соликамской. На счастье, на улице стояла тьма кромешная, только позади болтался керосиновый фонарь над крыльцом чрезвычайки.

Гайковский запросто мог бы снять охранников из винтовки – он был метким стрелком, – однако стрельбу непременно услышали бы чекисты, поэтому он взял винтовку за ствол и, как только один из охранников обернулся на его голос, ударил его прикладом в лоб с такой силой, что голова солдата треснула с отчетливым и жутким звуком. Второй охранник даже не успел понять, что произошло: Гайковский мгновенно нанес ему такой же сокрушительный удар.

Оба упали; девушка осела между ними, как куль, но Гайковский не стал ее поднимать, прежде чем не обшарил карманы шинелей и за пазухами обоих солдат. Нашел два куска хлеба, фляжку с водой, кисет и револьвер, что его приятно удивило: не солдатское оружие, не иначе охранник у кого-то его стибрил да утаил. Спрятав все добро в своих карманах, добил обоих солдат, вонзив поочередно каждому штык в сердце.

Резко, кисло запахло кровью; Гайковский нервно сплюнул, но все же подхватил девушку под руку:

– Жива?

Она молчала, часто, судорожно сглатывая; Гайковский попытался заглянуть ей в глаза, но они закатывались, голова запрокидывалась…

Тратить время на то, чтобы привести ее в чувство, было нельзя. Гайковский, стараясь не запачкаться в крови, оттащил тела под забор, чтобы не сразу наткнулись. Потом взвалил девушку на плечи, побежал, как мог быстро, в темноту улиц. Дома стояли вплотную, проходные дворы вокруг чрезвычайки все перегородили, а ему надо было как можно скорей выйти из города и добраться до моста.

Добежал до Пермской, поставил девушку на ноги, прислонив к какому-то забору, всмотрелся в лицо, потом с размаху хлестнул по одной щеке, по другой. Она всхлипнула, но шататься из стороны в сторону перестала.

– Если жить хочешь, беги быстро! – велел Гайковский, хватая ее за руку, и ринулся по Пермской, таща девушку за собой.

Она словно ожила, почуяв свободу, и, как ни удивительно, оказалась легка на ногу и не слишком-то отставала, хотя дыхание ее запалилось быстро: иногда Гайковский слышал задыхающийся хрип за спиной и тогда слегка приостанавливался и даже некоторое время тащил ее за собой.

Скоро, на Биармской, перед ними выросла стена Успенского женского монастыря, и Гайковский приостановился:

– Помолись, если в Бога веруешь, чтобы сил дал.

– Это монастырь? – прохрипела она. – Сюда нас должны увезти, здесь убьют…

– Откуда знаешь? – с ужасом спросил Гайковский.

– Слышала… эта, блондинка из чеки… говорила, – с трудом выдыхала девушка.

– Беда, – пробормотал Гайковский. – Ну что сказать… монашек они разогнали, добро все разграбили, теперь в монастыре расстреливают да там же или закапывают, или за город везут, на Сылву или Чусовую, в болотах топят. Хотя и здесь тоже болотин полно, никуда везти не надо…

У нее громко застучали зубы.

– Их я спасти не смогу, тебя – если Бог даст, так что молись, – повторил Гайковский.

Девушка несколько раз перекрестилась на слабо мерцающие купола, и беглецы поспешили по узкой дорожке, лежащей под монастырской стеной, по-над берегом речки Данилихи.

Перешли железнодорожные пути и двинулись дальше по дорогам среди болот, оставляя слева станцию Заимки и новый железнодорожный вокзал, а справа – Кожевенную улицу.

Вдали громыхнул выстрел, другой… Стреляли там, в центре, где-то в районе Обвинской.

– Зашевелились, – пробормотал Гайковский. – Ну ты вот что… мы опять на разъезд идем на тот же самый, помнишь?

Девушка замерла.

– Не дури! – прикрикнул он. – Иначе Каму не перейти, понимаешь? В другом месте моста нет. Не бойся. Знаю, что ты подумала, да зря. Надо было бы мне тебя спасать, если бы я хотел опять тебя этим сволочам отдать! К тому же двадцать первую роту перевели в другое место, вагоны пока пустые стоят. Ну не трясись, сама посуди: никому и в голову не взбредет, что ты будешь прятаться там, где тебя поймали! Я тебя отведу к телеграфисту – помнишь его? Максим Григорьев…

У девушки подогнулись ноги, она упала бы, но Гайковский успел ее подхватить: встряхнул, глядя в глаза, которые снова обморочно закатывались.

– Мне нужно идти за своими: брат, сестра, мать должны меня ждать в Нижней Курье. А ты останешься пока у Григорьева. Не бойся, говорю! Он поможет. Если чекисты смекнули, что это я тебя увел, они сейчас в другую сторону помчались – в Верхнюю Курью. Там моя семья жила. Но я им вчера еще сообщил, чтобы уходили сюда, в Нижнюю. Они давно готовы были, что мы тронемся в Россию. И мешкать не станем!

– В какую Россию? – пролепетала девушка. – А мы сейчас где? В Китае, что ли? – И она хрипло хихикнула.

– Мы на Урале, – снисходительно пояснил Гайковский. – А Россия – это там, где Москва да Питер. У нас так испокон веку говорят. На дрезине, конечно, быстрей было бы добираться, да ведь дрезину так просто не уведешь. Там охрана. Придется пешком. Так что набирайся сил да терпения. Пошли.

Они сделали несколько шагов, потом Гайковский вдруг спросил:

– А как звать-то тебя?

– Аня, – всхлипнула она.

– А меня Александр.

– Я знаю.

– А я думал, что тебя Анастасией зовут. Николаевной, – ухмыльнулся он вдруг.

Аня слабо улыбнулась в ответ, опустила голову.

– А та, другая, значит, спаслась… – пробормотал Гайковский.

– Может быть, – кивнула Аня. – Хорошо бы!

– Ишь ты, – протянул Гайковский. – Радуешься? Так ты за нее жизнь отдать готова была?

Аня молчала.

– Ничего я в этом не понимаю и, видать, не пойму, – горячо сказал Гайковский. – Но тебя спасу. Жалко мне тебя.

Аня шла молча. Потом прохрипела:

– Нас учили, что мы должны… должны…

– Кому? – не понял Гайковский. – Чего должны?

Она молчала. И больше не проронила ни слова за все то время, пока они шли до моста.

Берлин, 1922 год

Теперь все эмигранты в Германии знали, что Зинаида Толстая достоверно опознала в пациентке Дальдорфа избежавшую смерти великую княжну – кажется, Анастасию, однако вполне может быть, что и Татьяну, хотя последнее предположение и нелепо: девушка маленького роста, а Анастасия была ниже всех сестер.

Впрочем, этого свидетельства было недостаточно. Члены монархического совета направили посланца в Киль, где в своем поместье Хеммельмарк проживали сестра императрицы Александры Федоровны принцесса Ирена и ее муж принц Генрих Прусский. Здесь нашла приют баронесса София Буксгевден, бывшая камер-фрейлина и подруга императрицы. Она навещала сосланную царскую семью в Тобольске и каким-то чудом смогла избегнуть там ареста, а потом и спастись от большевиков и в конце концов добраться до Европы. С тех пор как Буксгевден последний раз видела великих княжон, на пути из Тобольска в Екатеринбург, прошло четыре года. То есть она видела великих княжон самой последней. Принцесса Ирена попросила баронессу поехать в Берлин и взглянуть на пациентку Дальдорфа.

Боткин углядел в этом визите определенную опасность. Поэтому он дал знать Мари-Кларе Пойтерт, чтобы предупредила претендентку о приезде Буксгевден и дала ей в руки некое оружие, если София Карловна поведет себя не так, как хотелось бы.

Позднее он похвалил себя за предусмотрительность.

С самого начала всё пошло наперекосяк. Баронесса обосновалась в приемной лечебницы и потребовала, чтобы пациентку (кстати, ее называли в Дальдорфе уже не «фройляйн Унбекант», а «фройляйн Анни»: это имя и напоминало об Анастасии, и в то же время было ласково-нейтральным… кстати, его предложила сама пациентка, ну а фамилию – не могла же она продолжать числиться в больничных документах только под именем! – она взяла первую попавшуюся, увиденную в газете – Андерсон) привели к ней. Ее осторожно предупредили, что «фройляйн Анни» ни к кому не выходит, поэтому баронессе лучше пройти в ее палату.

Баронесса возмущенно фыркнула и передала «этой особе» просьбу, напоминающую приказ: сойти в приемную.

Спустя час стало понятно, что ожидание напрасно, и Софья Карловна все же направилась в палату.

«Фройляйн Анни» наотрез отказывалась говорить с баронессой, которая сначала вела себя довольно приветливо и даже пыталась ласково погладить по плечу закутавшуюся в простыню девушку. Наконец раздраженная баронесса схватила простыню и оттянула ее на грудь пациентки, так чтобы иметь возможность полностью осмотреть ее лицо.

– Вы напоминаете Татьяну только верхней частью лица, – воскликнула Софья Карловна возмущенно. – Вы не Татьяна! У вас более светлые волосы, у вас нет некоторых из зубов, а оставшиеся не похожи на ее зубы.

– Я никогда и не говорила, что я Татьяна, – пожала плечами «фройляйн Анни». – И что-то не припомню, чтобы вы, Софья Карловна, заглядывали к нам во рты.

– Конечно, не помните, – парировала рассерженная баронесса, – ведь вы самозванка. И не смейте фамильярничать! Вы должны назвать меня баронессой!

– Раньше мы называли вас Изой, – вздохнула «фройляйн Анни». – Я отлично помню, как папá и мамá обсуждали, почему сорвалось наше освобождение в Екатеринбурге. Помните? Когда мы переехали из Тобольска, только вас из самых близких к нам людей освободили вместе со слугами. Генерал Татищев, князь Долгоруков, графиня Гендрикова и госпожа Шнейдер были уничтожены. А вы спокойно уехали. Папá и мамá говорили: «Иза очень изменились в Тобольске, перед отъездом в Екатеринбург!»

– Что вы хотите сказать? – отпрянула баронесса.

– То, что вы слышали, Иза, – бросила «фройляйн Анни» и снова укрылась с головой простыней.

Сергей Дмитриевич Боткин сыграл наверняка! Не далее как вчера он слышал в Монархическом совете эти разговоры о Буксгевден: очень многие не могли понять, почему именно только она была отпущена на свободу из всех высокопоставленных особ, сопровождавших императорскую семью. Илья Леонидович Татищев, Василий Александрович Долгоруков, Анастасия Васильевна Гендрикова и Екатерина Адольфовна Шнейдер были зверски убиты – кто в Екатеринбурге, кто в Перми. Учитель императорских детей Пьер Жильяр спасся чудом, камердинер государыни Волков смог бежать из-под расстрела.

Так или иначе, баронесса Буксгевден покинула Дальдорф в разъяренном молчании. Она наотрез отказалась признать великую княжну в «этой особе» и признать ее права, однако не делала никаких публичных заявлений, сказав об этом только принцессе Ирене, что надолго закрыло «фройляйн Анни» путь в Хеммельмарк. Однако многие из русских эмигрантов в Берлине, которые не знали о мнении Софьи Карловны, посчитали, что вопрос о том, великая это княжна или нет, по-прежнему не решен.

Находились наивные люди, которые всерьез спрашивали: почему царская семья не могла бежать?

От таких вопросов «фройляйн Анни» начинала бить дрожь, ответы ее звучали нервно и сбивчиво:

– Как мы могли выйти? Как мы могли это устроить? Вы не понимаете… Мы не могли свободно разговаривать. Мы никогда не бывали наедине. Они всегда были в комнате! Русские солдаты – это что-то ужасное. Они врывались в комнаты по ночам. Они все время пьянствовали и отвратительно ругались. Они были ужасны!

Когда Клара Пойтерт рассказала Боткину об этих ответах, он довольно кивнул. Да, чувствуется, что девушку и в самом деле готовили очень серьезно: ей даже рассказали об обстановке в доме Ипатьева. Видимо, этот господин Иванов, о котором она упоминала (фамилия, понятное дело, вымышлена, однако Боткину так и не удалось выяснить, кем был этот человек на самом деле), получил эти сведения от охранников арестованной императорской семьи. Сам-то Боткин встречался с Жильяром, не жалевшим черных красок для описания жизни узников, о которой знал со слов Чемадурова, государева камердинера. С ним Жильяр повстречался в Екатеринбурге после его освобождения от красных. Чемадуров говорил то же самое, что и протеже Боткина – «фройляйн Анни».

И если теперь она то узнает, то не узнает кого-то из посетителей, если забывает лица, путает даты, но вспоминает обрывки мелодии, которую ей некогда играла Зинаида Толстая, то помнит, то не помнит какие-то детали жизни, эту путаницу вполне можно списать на провалы в памяти, которые начались у нее после перенесенных во время бегства страданий. И все же Сергей Дмитриевич понимал, что выяснения подробностей этого бегства не избежать. Уже сейчас на бедняжку так и сыплются вопросы о том, почему тот охранник спас ее не только из подвала, но и рисковал жизнью, чтобы вместе с ней совершить необычайно трудный путь с Урала в Румынию, пройдя более чем три тысячи верст – и это учитывая, что на всей территории России шла война. Речь могла идти об очень дорогой оплате таких самоотверженных услуг или о страстной любви. Слова о том, что там присутствовала и жена охранника, всерьез приняты никем не были.

Боткин не знал, кто распустил в эмигрантской среде гадкие слухи о «невинном флирте» за оградой ипатьевского дома. Якобы заключенные там великие княжны не всегда были неприступны с молодыми охранниками. Сначала этому не верили и с негодованием прерывали такие разговоры. Но теперь к ним стали прислушиваться – именно потому, что в истории бегства великой княжны Анастасии – преподнесенной «фройляйн Анни» – было слишком много недомолвок и белых пятен. Некоторые впрямую говорили, что девушка платила за спасение своим телом, и брезгливо косоротились при этом.

Такое чистоплюйство бесило Боткина. Ну да, это было правдой… а интересно, как вели бы себя эти поборницы нравственности, если бы их жизнь зависела от расположения какого-то мужика?!

Ситуация осложнялась еще и тем, что пошла злая болтовня о том, что «эта особа» – агент чрезвычайки. Если настоящая княжна спаслась (а Боткин был почти уверен, что это так, хотя и держал свои мысли при себе), она должна непременно объявиться, чтобы изобличить самозванку. Сказать правду, Боткин этого возникновения другой Анастасии, подлинной, весьма побаивался. Тогда вся интрига провалится… С другой стороны, если подлинная Анастасия не объявилась до сих пор, с чего бы ей вдруг упасть с неба и заявить о себе?

Честно говоря, он еще и поэтому тянул с выходом Анастасии на сцену: вдруг возникнет настоящая Анастасия?… Но теперь тянуть было больше нельзя – наоборот, следовало поспешить с разработкой биографии этой Анастасии.

Анны Филатовой.

Или как ее там…

Сергей Дмитриевич понимал, что тот вариант спасения, который они с Глебом наспех предложили самозванке в Бухаресте, а потом в Берлине, был крайне небрежен и зиял белыми пятнами. Но тогда он казался очень удачным. Теперь от него уже не откажешься, и новую версию придется создать на его основе. Однако чтобы эту основу подкрепить, нужны подробности.

Конечно, версия с провалами в памяти будет работать, но только до определенного предела. Необходимы детали. Чтобы придумать их, Боткину и нужна была помощь Татьяны.

Сергей Дмитриевич, человек сугубо практический, относился с восхищением к творческим способностям своих племянников. Конечно, рисунки Глеба не имеют отношения к искусству, но какой свободный полет фантазии! Татьяна всегда мечтала стать писательницей, даже и во Франции кое-что пыталась сочинять, но не могла найти издателей: ведь это были бульварные романы, les romans de mauvais ton, как говорят французы, – «романы дурного тона», к тому же написанные дурным французским языком. Впрочем, то, чего хотел Боткин от Татьяны, и должно было стать самым настоящим романом дурного тона, ибо высокими материями историю спасения Анастасии не оправдать. Это во-первых. А во-вторых, эта история должна была пробудить к ней жалость – чисто человеческую жалость и сочувствие!

После нескольких очень серьезных посланий и телеграмм Сергею Дмитриевичу удалось наконец выманить племянницу в Берлин, тем более что произошли два неприятных события, которые настроили эмигрантское сообщество против опекаемой Боткиным претендентки.

Ее посетили Жильяр и Волков[68].

Самым печальным было то, что произошли эти посещения в отсутствие Сергея Дмитриевича и неожиданно для самой «фройляйн Анни».

Окрестности Перми, 1918 год

Сначала они некоторое время сидели в кустах и следили за избушкой телеграфиста. Окошко было плотно завешено изнутри, но сбоку оставалась освещенная щелочка.

– Один ли он там? – пробормотал Гайковский настороженно. – Сейчас схожу гляну.

Аня молчала. Ей очень хотелось, чтобы оказалось, что Григорьев не один, что ее оставить негде и Гайковскому пришлось бы взять ее с собой. Хотя устала она уже до изнеможения: хорошо, что Гайковский дал ей по пути хлеба и воды из какой-то мятой фляжки – сил чуть прибавилось, а вот ноги подкашивались. Да и растерла их порядком, отчего последнюю версту шла чуть ли не враскоряку, стыдясь, что Гайковский заметит и спросит, что это с ней.

Прилегла было на уже холодную землю, но тут же такая дрожь начала бить, что пришлось снова сесть.

– Ага! – вдруг сказал Гайковский, и Аня увидела, что дверь домика открылась и на крыльце показался Григорьев. В руках у него было ведро, содержимое которого он выплеснул в какую-то канаву, отойдя на пару шагов от крыльца. Начал подниматься по ступенькам, и тут Гайковский негромко свистнул.

Григорьев обернулся, начал вглядываться в темноту.

Гайковский пошел к нему.

Аня не слышала, о чем они говорят, но смогла увидеть, как Гайковский приглашающе махнул рукой.

Аня с трудом поднялась и побрела к домику.

Гайковский буквально втащил ее внутрь, торопливо прикрыл дверь:

– Не на прогулке, знаешь ли!

– Да ноги у меня не идут, – пробормотала она жалобно, косясь на Григорьева.

Даже при слабом освещении до половины прикрученной «летучей мыши»[69], висевшей под потолком, видно было, с каким ужасом смотрит на нее телеграфист.

– Нет, да вы что… да как… – бормотал он слабо. – А ну как отыщут? А ну как нагрянет кто?

– К тебе часто ночью заходят?

Григорьев пожал плечами:

– Да не сказать… Ну а вдруг?

– Ладно, хватит, – грубо оборвал его Гайковский. – Вдруг, вдруг… Как говорится, ни светило, ни горело, да вдруг и припекло. Не трясись! Я часа через два вернусь. Тут дороги-то до Нижней Курьи всего ничего. А ты, – он повернулся к Ане, – молись, чтобы никакая злая сила не нагрянула.

– Нет, я не могу, – тонким голосом затянул Григорьев. – Боюсь… я лучше домой пойду, с тобой, в Нижнюю Курью. Если кто сюда заявится, потом скажу, что забыл про дежурство.

– А к стене за такое забытье не боишься встать? – фыркнул Гайковский.

– Да нет, за это не поставят, – неуверенно промямлил Григорьев, – а вот если ее тут найдут, на месте меня пристрелят, даже не поведут никуда.

– Так, может, и не ждать? – задумчиво сказал Гайковский, доставая из кармана револьвер, найденный у убитого охранника.

Пощелкал барабаном. Патронов было только четыре, однако Григорьев попятился, понимая, что на него этого боезапаса хватит с лихвой.

– Не надо… – просипел он, бестолково поводя руками перед лицом, словно пытаясь отмахнуться от угрозы.

– Ну и хорошо, – покладисто кивнул Гайковский, убирая револьвер. – Не надо так не надо. Только ты тихо сиди и дай девке отдохнуть, пока я не вернусь.

Григорьев молча плюхнулся на табурет, понурился, и стало понятно, что он готов так сидеть несходно, считая минуты до возвращения Гайковского.

– Я вернусь, – произнес тот, вглядываясь в лицо Ани. – А ты и впрямь вздремни. И вот что… – Он вынул из кармана револьвер и подал ей: – Умеешь?

– Конечно, – спокойно сказала она.

– Ишь ты! – удивился Гайковский и ушел.

Несколько минут Григорьев сидел в прежней позе, потом тяжело вздохнул, словно смиряясь с неизбежным, и заискивающим голосом обратился к Ане:

– Чайку вам налить? Горячий… печка вон пылает.

Аня задумчиво поглядела на печку, смерила взглядом огромный медный чайник, потом повернулась к хозяину:

– Вас как зовут?

– Максим… Максим Андреевич. А вас? – И спохватился: – Ох, простите… ваше вы… Анастасия Нико…

– Не надо, – прервала она, резко выставив руку. – Зовите меня лучше просто Аней. Меня так дома звали.

Если Григорьев и считал, что уменьшительное имя от Анастасии – Настя, а вовсе не Аня, он об этом не сказал.

– Максим Андреевич, у вас есть какая-нибудь… лоханка? – спросила Аня. – Мне надо помыться.

Григорьев вытаращился на нее изумленно, потом начал краснеть, нет, багроветь, заюлил глазами. Но Ане было все равно. Не осталось сил терпеть эту засохшую слизь, смешанную с кровью, которая облепила ее ноги и мешала двигаться.

– Извольте, – пролепетал Григорьев, кинувшись в сени и возвратившись с помятым жестяным тазом. – У меня и мыльце есть. Желаете?

Она кивнула, с трудом стаскивая с печи чайник и наливая кипятка в таз.

– А холодная вода есть?

Григорьев немедленно выволок из сеней ведро, в котором плавал ковшик.

Аня напилась, потом разбавила кипяток холодной водой и взглянула на Григорьева.

Он оказался сообразительным – и слов не понадобилось:

– Вы… пожалуйста, пожалуйста… а я посижу в сенцах. Только тулупчик накину, а то зябко. И вы… вы не горюйте, барышня. Знаете, как говорят: тело заплывчиво, а дело забывчиво. Вы молодая, все минует, все изболится.

Аня глянула исподлобья, и телеграфист, видимо, понял, что слова эти ей не нужны: стушевался, бросился вон. Аня едва смогла дождаться, пока он выйдет!

Конечно, это была не настоящая баня, а так, пустяшное обмывание, но такого счастья она давно не испытывала. Ополоснула даже голову, потом с невыразимым облегчением смыла с ног засохшую гадость: слизь и кровь.

Вспомнила, как эти твари изливались в нее, но только зубами скрипнула и тихо выругалась. Теперь, чистой, вспоминать об этом было не так страшно. Рассудила, что еще легко отделалась: человек пять измывались над ней, остальные то ли брезговали, то ли остерегались ввязываться. Иначе она не выдержала бы, иначе умерла бы за ту ночь…

Вдруг с холодком подумала: а какую плату потребует с нее Гайковский за спасение? Или ничего не потребует? Все-таки Иванов заплатил ему – и заплатил, как понимала Аня, щедро.

Нет, нет, это омерзительно! Мужчина, который делает это с тобой… Жуткие руки, жуткие лица, искаженные похотью… Хотя Гайковский добрый, да и собой пригож. Глаза у него хорошие, даже красивые, можно сказать. Черные…

Вдруг другие глаза – черные, огненные! – вспомнились ей, вспомнилось, как они с Анатолием приникли друг к другу, и она поняла, что это такое – неодолимое плотское желание. Если бы тогда их не спугнули, если бы она не должна была немедленно убегать, они уже принадлежали бы друг другу. Почему-то даже сейчас Аня была убеждена, что с ним было бы не так омерзительно, как в вагоне. Или вовсе не омерзительно. Вот странно: мужчины делают с женщинами одно и то же, но с кем-то это ужасно, а с кем-то наоборот. Что еще более странно, она вспыхнула телесным волнением даже сейчас, стоило только вспомнить Анатолия!

Вытерлась сорочкой и торопливо простирнула ее, потом развесила на печке, стараясь, чтобы не касалась раскаленной заслонки, не подгорела. Ржавые пятна крови не отстирать было жалким обмылочком, но ладно, все равно лучше, чем раньше, главное – исчез запах этих скотов.

Надев блузку и юбку прямо на голое чистое тело, набросив пальтишко, она села под печку и принялась пальцами расчесывать волосы, то и дело прерываясь, чтобы перевернуть рубашку. Хотелось, чтобы та поскорей высохла – до прихода Гайковского.

В домике было тепло только возле самой печки. Ане стало жалко Григорьева – как он сидит там в холодных, продуваемых ветром сенях, сидит и трясется от страха.

Встала, подошла к двери и выглянула в сенцы. Григорьев сидел в углу, свесив голову, и тихонько похрапывал.

Не трясся. Вот и хорошо.

Аня усмехнулась и закрыла дверь. Забилась на топчан в самый угол, чтобы покрепче прижаться к теплому печному боку, и закрыла глаза, надеясь, что уснет.

Но сон не шел. Глаза Анатолия плыли перед ней, и его лицо, красивее которого она в жизни не видела, даже не думала, что бывают такие лица. Она дала себе волю и задумалась о нем, а раньше гнала его из своих мыслей, потому что он мешал ей жить по-прежнему и оставаться прежней – их поцелуи на балконе впервые заставили ее задуматься о том, какой могла быть ее жизнь без этого вечного, изнуряющего чувства долга, от которого становилось кисло во рту, словно ее сейчас вырвет. Вырвет той ненавистью к этому долгу, ненавистью, которая таилась где-то в глубине души, на дне сердца, лежала там, словно свернувшаяся в клубок змея, а теперь вдруг встала на хвост и жалила, жалила изнутри, пропитывая своим ядом кровь.

…А сначала-то она была счастлива, что ее забрали из сиротского приюта. И была счастлива потом, когда ей объяснили смысл той жизни, которая у нее началась. Да, это было упоение, счастье, когда они, Филатовы, разодетые совершенно так, как императорская семья, появлялись в людных местах и публика приветствовала их.

Когда Аня, еще не вполне понимая, что за жизнь они ведут и почему изображают из себя семью государя, спрашивала дядю Федю и тетю Надю (их следовало называть мамá и папá), отчего сегодня на гулянье или в поездке были они, а не императорская семья, взрослые уклончиво отвечали, что те, настоящие, болеют или заняты. Но однажды Аня услышала разговор старших девочек, Ларисы и Евдокии, которые смеялись над этими объяснениями, говоря: «Да кому же подыхать охота?»

Аня пристала к ним с вопросом, что это значит, – пристала как банный лист, как репей, но ей ничего не хотели объяснять. Тогда она пригрозила, что расскажет об этих словах «родителям». Девочки переглянулись и обещали набить морду, но Аня только рассмеялась. Случалось, Филатовы-дети дрались, но каждому было намертво внушено: никого в лицо ни в коем случае не бить, не трогать, не портить, иначе вон, восвояси – снова в сиротский приют, да не в Москву, не в Петербург, не туда, откуда тебя забрали, а в какую-нибудь сибирскую богом забытую глушь, из которой никогда не выберешься, а если станешь болтать лишнее, тебя сочтут сумасшедшей и в местный «желтый дом»[70] определят пожизненно.

Словом, вынудила она «сестер» рассказать, что жизнь их, Филатовых, связана с самым серьезным риском, потому что появляются они на публике лишь тогда, когда настоящим грозит опасность, а не показать семью на прогулке, или в поездке, или на театральной премьере, или на богослужении нельзя. Тогда настоящих и заменяли двойники.

С тех пор в душе Ани уживались два чувства: высокомерная гордость, потому что от нее, только от нее, девчонки из Оренбурга, не знающей своих родителей и выросшей в приюте, зависит жизнь императорской дочери, великой княжны Анастасии, – и в то же время возмущение, что из-за этой Анастасии она, Аня Покровская (такую фамилию ей дали в приюте, потому что подкинули ее в приют в день Покрова Святой Богородицы, а Анной назвали в честь попечительницы приютской, богатой вдовы Анны Петровны Хлебновой), вынуждена жить не своей, а чужой жизнью.

Умом-то она понимала, что «своя жизнь» была бы у нее скучной, скудной, убогой – не в пример этой, «чужой»: с уроками иностранных языков, истории, литературы, географии, пения, музыки, танцевания, рисования, рукоделья, хороших манер, правильной речи… Их учили всему, что знали и умели царские дети. Если на выход им шили собственные туалеты, хоть и скопированные с царских, то в обыденной жизни они носили их старую одежду, играли их игрушками, читали их книги с особенно гладкими, словно бы шелковыми страницами, запоминали их прозвища: скажем, Анастасию в семье называли малявочкой, кубышечкой или Швибз, Швибзик – так же называли и Аню. Ей рассказали, что у Анастасии был шпиц, который вечно носился по комнатам, оглашая их лаем: маленький, кругленький, проказливый, очаровательный, ласковый… Звали его Швибз. Анастасия ужасно рыдала, когда песик умер, и радостно откликалась на это прозвище, которое напоминало о нем. Сначала говорили: «Малявочка, кубышечка, ты в точности как Швибз!» – потом прозвище к ней прилипло…

Федор Степанович и Надежда Юрьевна разделяли привычки императора и императрицы: точно так же, как и государь, Федор Степанович носил рядом с обручальным сапфировое кольцо, тщательно ухаживал за усами, картам предпочитал домино и бильярд, а Надежда Юрьевна, совершенно как Александра Федоровна, носила платья от Doucer и огромные шляпы Reboux и охотно играла в карты, особенно в «альму». Дети знали маленькие слабости своих оригиналов: например, было известно, что Анастасия Николаевна, не выучив однажды урока и опасаясь наказания, попыталась подкупить своего учителя английского, Сиднея Гиббса, букетиком цветов, а когда он отказался, отдала цветы учителю русского языка Петру Васильевичу Петрову. Это обсуждалось не со смехом, а очень серьезно, и Аня на другой же день повторила эту сцену со своим учителем английского.

Вообще надо сказать, что их учителя были людьми, старательно проверенными Особым подразделением Отдельного жандармского корпуса, посвященными во многие секреты, в том числе и в государственные тайны, и опасающимися за свою жизнь в случае случайного или намеренного предательства. И все же при них Филатовы старались или причесаться иначе, или подгримироваться (искусством наложения грима они владели в совершенстве, этому специально обучались даже младшие дети), чтобы не подавлять учителей своим почти портретным сходством с императорской семьей.

Филатовы должны были знать всех придворных, вообще всех, с кем общалась эта семья, от первых сановников до представителей дворянского круга, причем среди них встречались лица настолько интересные и даже забавные, что они потом оживленно обсуждались за семейным столом, а увидев их где бы то ни было в обществе, Филатовы посматривали на них с особым тайным расположением. Для детей долгое время героем был князь Борис Вяземский – путешественник и оригинал, который привез из Индии львенка, и зверю даже разрешалось гулять с детьми князя в огромном парке их имения, но потом львенок стал таким большим, что его пришлось отдать в зоопарк и поместить там в клетку. На клетке, по желанию бывшего хозяина, повесили табличку «Лев Вяземский», и Филатовы водили детей посмотреть на этого льва и эту табличку. Вот смеху-то было!

Конечно, они прекрасно знали историю императорской фамилии, выучивали привычки и особенности поведения всех ее членов, запоминали по фотографиям их лица… Но главное, каждый из Филатовых был не просто внешне похож на того, двойником которого он являлся, но и повадки его копировал в точности, все его сильные и слабые стороны не просто запоминал, но как бы вбирал в себя. Они жили жизнью настоящих – до мелочей! Утром для девочек была холодная ванна, вечером – теплая, и каждая добавляла в нее несколько капель любимых духов. Аня, как и Анастасия, выбирала духи фирмы Coty с запахом фиалок. В ее воображении царевны были похожи на цветы и пахли как цветы (даже в мешочках, где хранились их носовые платки, пахло лавандой и розами… так же велось у Филатовых). Царевен родители заставляли самим носить себе воду для ванны, а девочки Филатовы просто вынуждены были это делать: горничных у них не было. Аня научилась – именно научилась! – писать по-русски с ошибками, как великая княжна Анастасия (та ненавидела грамматику, а арифметику называла свинством), говорить как она – чуть приподнимая брови и словно бы смеясь над каждым своим словом, выучилась и ходить, чуть косолапя – правда, для этого ей сделали небольшую операцию на правой ноге, потому что у Анастасии было врожденное искривление большого пальца этой ноги. Вот только немецкий язык давался ей куда лучше – великая княжна в немецком «плавала», – а английский хуже.

Всем детям предписывалось, как себя вести, если вдруг с ними заговорит кто-нибудь из людей, в тайну не посвященных. Впрочем, этой опасности почти не существовало, потому что при выходах их окружала переодетая охрана из тех, кто знал о том, что сегодня на публике двойники и никого к ним подпускать нельзя. Как-то раз дядя Федя (папá) сказал, что их охраняют даже лучше, чем императорскую семью, потому что той семье общение с публикой было дозволено, а Филатовым – нет. И все же они должны были быть готовы ко всему: и к неожиданному вопросу из толпы, на который нельзя не ответить, и к выстрелу, сделанному из той же толпы, и даже к бомбе, оттуда брошенной.

К страху и Аня, и старшие девочки постепенно привыкли – о взрослых и говорить нечего! – вот только Сережке было иногда трудновато, и он задавал всякие глупые вопросы, на которые, честно сказать, нечего было ответить, кроме надоевшего всем «так надо».

За Сережу все особенно беспокоились. Он был наделен, конечно, удивительным сходством с великим князем Алексеем Николаевичем, и в учебе хорош, и храбр духом, хотя и слаб телом, – но очень уж тосковал по умершим в Казани родителям. Из всех Филатовых-младших он лучше всех знал своих настоящих мать и отца, дольше всех с ними прожил, а потому хуже всех привыкал к новой – чужой – жизни. Аня тоже, как и Сережа, не сразу смогла совершенно проникнуться слиянием с образом человека, двойником которого была… собственно, так и не смогла раствориться в этом образе. Старшие девочки были более пассивны: подрастая, они полностью утратили способность протестовать и тем более осуждать свой образ жизни. Они жили, словно в шорах шли! Ирина, например, удивлялась, зачем ее учат делать такой глубокий реверанс, когда все должны кланяться ей как великой княжне.

Аня была другая, именно поэтому она лучше всех понимала Сережу. Одна она могла его успокоить, когда на него находила ужасная тоска по матери, да еще и болезненность его способствовала тому, что они сдружились необычайно: в ее присутствии Сереже становилось легче, она ухаживала за ним с охотой. Именно поэтому Аню и взяли тогда в Териоки… и она встретила Анатолия, и в душе ее что-то надломилось.

Если бы не ее долг… если бы не эта чужая жизнь… все было бы иначе! И они с Анатолием не расстались бы!

Мысль о том, что, если бы не этот долг, она не попала бы в Териоки и вообще никогда не встретилась бы с Анатолием, Аню не посещала. Она была убеждена, что рано или поздно судьба свела бы их… и, честно говоря, даже сейчас, в этой неуютной, продуваемой сквозняками избушке телеграфиста Максима Григорьева она думала не только и не столько о спасении своей жизни, сколько о том, что они с Анатолием рано или поздно встретятся, и теперь-то она будет сама собой, потому что с этой игрой в великую княжну покончено навсегда.

Да, тщеславие вело ее по тому осеннему, усыпанному палой листвой березняку из Полуденки в Пермь, чтобы спасти императрицу и ее дочерей. Тщеславие, гордость… нет, гордыня! И даже смерти она не боялась, опьяненная этой гордыней. Она готова была даже умереть под именем великой княжны Анастасии Николаевны. Но быть под этим именем жестоко изнасилованной на грязном, затоптанном, заплеванном полу вагона – это оказалось для нее чересчур. Внешне она держалась и даже в полубреду находила в себе силы по-прежнему упорствовать в чрезвычайке перед теми, кто ее допрашивал, и перед добрым, таким добрым доктором, которого к ней привели в Перми, она называла себя великой княжной и дочерью императора. Но сейчас, когда все это было позади, она дала силу своей подавленной ненависти к прошлому и к тем, кто заставлял ее жить чужой жизнью.

Эта постоянная готовность жить такой жизнью, подчиняться долгу была страшна еще и тем, что подавляла в Филатовых-младших самостоятельность мышления. Ни о каком собственном мнении, умении принимать решения, сделать выбор и речи идти не могло. Но теперь все позади! Теперь она сама будет распоряжаться своей судьбой. Пусть Гайковский не думает, что она покорно потащится с ним в какую-то там Румынию. Она уедет с его помощью подальше от Перми, наберется сил, а в первом же большом городе, в который они попадут, она просто исчезнет – сбежит и дальше будет принадлежать только себе, жить только так, как сочтет нужным. Надо будет раздобыть денег… но каким образом?

Аня прислушалась к себе и удивилась. Если надо будет украсть – она украдет. Это решение было рождено тем же чувством свободы, которое наполняло ее сейчас и делало возможным любой, самый невероятный поступок. Сейчас она была способна на все!

Главное – оказаться подальше от Перми. Ну где там Гайковский?! Что-то долго его нет…

Не в силах больше сидеть и терпеливо ждать, Аня встала, сняла с печки совершенно высохшую сорочку, переоделась, заплела в косы волосы, пожалев, что нет гребня, которым их можно было бы расчесать, надела на отдохнувшие ноги сапожки, повязалась платком…

В это мгновение в сенях громыхнула сильно распахнутая дверь, шарахнув о стену, тонко, задушено вскрикнул Григорьев, загремело покатившееся по полу ведро.

Аня, у которой зашлось дыхание от ужаса, выхватила из кармана револьвер, но в это мгновение из-за двери донесся сердитый голос Гайковского:

– Понаставил тут барахла! – и она смогла перевести дух, опустила руку.

Дверь открылась, вбежал Гайковский, чуть улыбнулся, увидев, что Аня сжимает револьвер, отер вспотевший лоб, бросил запаленно:

– Готова? Хорошо! А теперь – давай бог ноги! Прощай, Григорьев, спасибо тебе. Забудь, что нас видел!

Он схватил Аню за руку, выволок ее на крыльцо, протащил по ступенькам и побежал куда-то в темноту так быстро, что девушка еле поспевала за ним, и прошло немалое время, прежде чем она вспомнила, что так и не простилась с Григорьевым, не поблагодарила его.

Впрочем, наверное, он и без всяких благодарностей был счастлив тем, что опасные гости ушли!

Берлин, 1922 год

В последний раз Пьер Жильяр видел свою ученицу в тот майский день 1918 года, когда великие княжны Ольга, Татьяна и Анастасия вместе с братом прибыли в Тобольск. Император, его жена и дочь Мария были доставлены сюда раньше. Теперь семья должна была соединиться после утомительного путешествия. Хотя вместе с цесаревичем и великими княжнами из Тобольска выехали двадцать семь человек придворных и прислуги, в Екатеринбурге большинство из них были арестованы. Жильяра, учителя английского языка Сиднея Гиббса, горничную Александру Теглеву (позднее они с Жильяром поженились) и Софью Карловну Буксгевден отпустили на свободу, а некоторые арестованные были позднее казнены. Но в тот день никто не подозревал о своей участи: просто некоторым было дозволено сопровождать своих воспитанников и господ, а некоторым – нет.

У вагонов собралась толпа, но отнюдь не доброжелательная, как в Тобольске, а настроенная злобно, неприязненно, насмешливо. Под смех и улюлюканье вооруженная охрана начала выводить узников из вагона. Первым матрос Климентий Нагорный вынес на руках Алексея. Следом вышли Ольга, Татьяна и Анастасия с чемоданами в руках и через месиво грязи добрались до экипажей, в которых должны были доехать до дома Ипатьева. Из вагонного окна Пьер Жильяр смотрел, как исчезают в пелене нескончаемого дождя эти девушки, которых он так любил за их простоту, естественность, свежесть и доброту. Они тоже крепко любили друг друга. Из начальных букв своих имен они составили общее имя: «Отма». Так подписывали письма, написанные одной сестрой из них от имени всех четырех, так подписывали открытки к подаркам, которые дарили сообща.

И все же они были разными, такими разными!

Старшая, Ольга, очаровательная, рассудительная, скромная, очень умная, усердно учившаяся, была истинной радостью для преподавателя, с которым была вполне откровенна.

Татьяна – очень красивая, но менее откровенная и непосредственная, чем старшая сестра, усердная, заботливая. Она была любимицей матери, вернее, была к ней ближе всех. Она казалась взрослее Ольги из-за своей сдержанности. Вообще-то эти две сестры были очень близки – между ними было только полтора года разницы. Их звали «большие», тогда как Марию Николаевну и Анастасию Николаевну продолжали звать «маленькие».

Мария Николаевна уехала в Екатеринбург раньше других, вместе с родителями: те опасались оставлять ее без присмотра старших поблизости от охранников, которые по ней с ума сходили. Она так и блистала яркой красотой; ее огромные выразительные глаза в семье называли «Машкины блюдца». За добродушный нрав и приветливость сестры дразнили ее le bon gros Toutou[71].

Среди сестер Жильяру меньше всех нравилась Анастасия Николаевна. Лукавая шалунья и ленивица, она училась хуже других, а иногда даже казалась неотесанной и грубоватой. Любительница посмеяться, баловница, она часто разыгрывала маленькие театральные сцены, причем по-настоящему талантливо! Она была так весела и так умела разогнать морщины у всякого, кто был не в духе, что некоторые из окружающих стали, вспоминая прозвище, данное ее матери при английском дворе, звать ее Sunshine – «солнечный луч». Однако куда чаще ее называли Шбивз или Швибзик, малявочкой, кубышечкой…

И вот сейчас, спустя годы после того, как Жильяр уже оплакал этих милых девочек, которых он искренне любил, ему сообщают, что Анастасия неведомым образом спаслась и объявилась в Берлине. Вообще-то Жильяр не сомневался, что это очередная самозванка, он и не поехал бы к ней, но его жена получила вот такое письмо от великой княгини Ольги Александровны:

«Мы все просим вас не теряя времени поехать в Берлин вместе с господином Жильяром, чтобы увидеть эту несчастную. А если вдруг это и впрямь окажется наша малышка! Одному Богу известно! И представьте себе: если это она, там одна, в нищете, если всё это правда… Какой кошмар! Умоляю вас, умоляю вас, отправляйтесь как можно скорее. Самое ужасное, что она говорит, что одна из ее тетушек – она не помнит, кто именно – называла ее Schwibs. Да поможет вам Бог. Обнимаю вас от всего сердца. P. S. Если это действительно она, телеграфируйте мне, я приеду тотчас…»

Не отозваться на эту просьбу, вернее, мольбу Жильяру было невозможно.

Совсем другое дело было в 1919 году – тогда в Сибири появился молодой человек, который утверждал, что он – цесаревич Алексей. Командование белой армии распорядилось доставить этого человека в Омск и показать его Жильяру.

Через приоткрытую дверь в соседнюю комнату он мог незаметно видеть юношу лет пятнадцати или шестнадцати. Однако он был более высокого роста и физически более развит, чем болезненный цесаревич. Матросский костюм, цвет его волос и то, как они были уложены, – все это до некоторой степени напоминало Алексея Николаевича, но на этом сходство кончалось.

Потом Жильяр вошел в ту комнату и задал несколько вопросов на французском языке. Юноша хранил молчание. Когда же сопровождающий офицер потребовал, чтобы он отвечал на вопрос, тот заявил, что ему было понятно все, что Жильяр сказал, но у него есть свои причины пользоваться только русским языком. Тогда Жильяр обратился к нему по-русски с несколькими простейшими вопросами о жизни царской семьи. Юноша то отмалчивался, то бормотал что-то невнятное, но в конце концов признался, что, хоть его имя Алексей, но фамилия не Романов, а Пуцято и он не является цесаревичем.

Тогда с последней встречи с подлинным цесаревичем Алексеем миновал всего лишь год, и то Жильяр заколебался, увидев юношу. А сейчас? Спустя почти пять лет после того дня, когда великая княжна Анастасия в Екатеринбурге уходила от поезда по грязи, волоча тяжелый чемодан…

И вот Жильяра и его жену провели в палату, где на них испуганно взглянула полуодетая девушка с пышными волосами. Оба помнили пухленькие щечки Анастасии, и эти впалые щеки, заострившийся нос сразу показались им чужими, незнакомыми. Но глаза очень напоминали глаза Анастасии, которые были так похожи на глаза ее отца, государя Николая Александровича.

Жильяр растерялся и задал ей несколько вопросов – почему-то на немецком языке, хотя и знал, что Анастасия говорила по-немецки плохо.

Она пробормотала что-то невнятное и отвела глаза. Немедленно у Жильяра возникло твердое убеждение, что он находится в присутствии незнакомки.

Тогда он решился и, многократно извинившись, попросил девушку показать ему свои ступни. Сердце у него дрогнуло, когда он увидел искривленный палец правой ноги – тот же дефект, называемый hallux valgus, которым страдала и Анастасия. Это заставило его преисполниться надеждой и снова задать ей несколько вопросов о жизни в Тобольске, о жизни в Царском Селе… Она отводила глаза и отделывалась общими словами. Тогда Жильяр указал на свою жену и спросил девушку, узнает ли она ее. Та, которая называла себя великой княжной Анастасией, долго смотрела на свою горничную и наконец ответила на хорошем немецком языке: «Это младшая сестра моего отца».

Младшими сестрами Николая были великие княгини Ксения и Ольга Александровны. Однако Ксения жила теперь в Америке; значит, это горничную Шуру претендентка приняла за свою тетю?! И этот отличный немецкий…

Жильяр и его жена уехали из Берлина в полной растерянности. Бывший учитель заявил, что, боясь совершить непоправимую ошибку, он должен еще раз встретиться с пациенткой Дальдорфа. Александра Жильяр была еще меньше уверена в чем-либо, твердила, что все они изменились за эти годы, что от пережитых потрясений вполне можно потерять память, и, плача, бормотала, что, может быть, в конце концов, эта больная женщина была когда-то той девочкой, которую она так сильно любила…

Спустя несколько дней «фройляйн Анни» предстояло еще одно тяжелое испытание – встреча с бывшим камердинером императрицы Волковым.

Этот простой крестьянин, который родился в захолустном селе в Козловском уезде Тамбовской губернии, по воле судьбы оказался приближен к людям, управлявшим огромной империей. Он провел в великокняжеском и царском доме тридцать пять лет. На его глазах проходила жизнь сильных мира, причем по большей части та ее сторона, которая скрыта от посторонних глаз. А от него проявления обыкновенных человеческих переживаний не скрывали, при нем не надевали личину светскости, отбрасывали условности, в своих господах он мог видеть только людей с их достоинствами и слабостями. Он жил их жизнью в радости, разделил ее и в лишениях. По своей воле Волков сопровождал семью Романовых на их пути в ссылку в Сибирь. Вместе с ними он прожил девять месяцев в Тобольске, вместе с ними отправился в Екатеринбург, но там его арестовали и посадили в городскую тюрьму. После того как разнеслась весть о казни царской семьи, его и нескольких других придворных перевезли в Пермь, а там одним сентябрьским утром их вывели из камер и повели куда-то в поле. Только две окончательно ослабевшие женщины – графиня Гендрикова и госпожа Шнейдер – еще надеялись на лучшее: что их, как посулили охранники, отправят в Москву. Но Волков никаких иллюзий на сей счет не питал. Он непрестанно думал о побеге.

Дорога, по которой гнали узников, была обнесена довольно высокой изгородью, но вот свернули к лесу. Конвойный матрос скомандовал: «Стой», – и Волков, сказав себе мысленно: «Что Бог даст!», перепрыгнул через придорожную канаву и пустился бежать.

Вслед стреляли, две пули просвистели мимо, совсем близко; вдруг Волков споткнулся и упал. До него донесся радостный крик конвойного: «Готов!» Волков боялся, что придут проверять и пристрелят его лежащего. Вскочил и снова бросился вперед. Третий выстрел! Но на этот раз пуля пролетела далеко. Волков думал, что его будут преследовать, но погони не было. После многих дней блужданий по лесам он добрался до чехов, а потом и до белых. Зимой 1919 года его допрашивал колчаковский следователь Соколов, и Алексей Волков сказал о царской семье: «Я скажу про них просто: это была самая святая и чистая семья». Потом ему удалось перебраться в Эстонию, а затем и в Копенгаген, где вдовствующая императрица Мария Александровна предоставила ему место среди своей прислуги.

Волков гордился тем, что, служа царской семье в ее счастливые дни, он не отвернулся от своих господ в дни бедствий. Сознание этого давало ему душевный покой.

И вот теперь этот покой был нарушен…

Сначала, впервые явившись в клинику, Волков увидел «фройляйн Анни» только на расстоянии, когда она сидела в саду. Необычайно взволнованный, бывший камердинер императрицы готов был признать, что это великая княжна. Однако на другой день, рассмотрев ее внимательней, он не нашел сходства с Анастасией: «То лицо, которое я вижу сейчас, не напоминает мне лицо великой княжны».

Она тоже не смогла назвать его имени, заявив, что у нее разламывается голова и память туманится. После ударов прикладом, которыми ее пытались добить в подвале в Екатеринбурге, она с трудом вспоминает простейшие вещи.

Волков смотрел на нее недоумевающе. Добивали прикладом?! Он-то знал, что это такое! Он-то знал, как бьют прикладами красноармейцы и что после этого делается с головой человека! Вернувшись после своего побега, он узнал, что Анастасию Гендрикову и Екатерину Шнейдер убивали ударами прикладов по голове сзади: после этого часть лобовой, височная, половина теменной костей были совершенно снесены и весь мозг из головы выпал.

До Волкова доходили слухи, что этой девушке, которая называла себя великой княжной, удалили больные зубы в клинике, а она уверяла, что эти зубы были выбиты там, в подвале, все тем же ударом приклада.

Какие зубы?! Прикладом ей бы так сломали челюсть, что пришлось бы обращаться к лучшим врачам, которые складывали бы ее лицо по косточкам. Где бы она взяла таких врачей на Урале, охваченном гражданской войной? Или в Бухаресте, где она якобы жила?!

То недоверие, которое Волков с самого начала испытывал к «фройляйн Анни», усилилось. Он пытался разговаривать с ней, задавать вопросы. Он спрашивал, может ли она назвать имена двух служителей, ухаживавших за цесаревичем Алексеем, может ли она опознать Татищева как одного из адъютантов, где великие княжны прятали свои драгоценности в последние дни своего заключения, а также может ли она узнать на фотографиях вдовствующую императрицу и великого герцога Людвига Гессенского. «Фройляйн Анни» отвечала правильно, однако вскоре начала сбиваться, раздражаться, нервничать и, высокомерно вздернув голову, заявила, что больше не намерена тратить силы на то, чтобы доказывать свою подлинность. Такой повадки младшей великой княжны бывший камердинер императрицы не мог припомнить…

Волков ушел разочарованным и потом заявил, что готов утверждать самым категорическим образом: эта дама не имеет ничего общего с великой княжной Анастасией Николаевной. Если она и знает что-то о жизни семьи императора, эти знания поверхностны и вполне могли быть почерпнуты исключительно из многочисленных книг, мемуаров, которые одна за другой выходили за границей в последние годы в «Арбате», «Геликоне», «Слове», «Петрополисе», в издательствах Кихнера, Семена Ефрона, Ольги Дьяковой и множестве других – да только в Берлине их было 87!

Но при этом ему было необыкновенно тяжело. Прощаясь, он поцеловал девушке руку, как бы прося прощения за то, что не может свидетельствовать в ее пользу.

Боже мой, эти пальцы были похожи на пальцы Анастасии Николаевны! И в то же время это была не она – сердце Волкова говорило вернее его глаз.

Берлин, 1920–1922 годы

За избиение гражданина Веймарской республики Анатолий Башилов был приговорен к двухлетнему заключению в исправительно-трудовой колонии Руммельсбург. Вообще-то его мог бы ожидать более суровый приговор и более неприятное место заключения – например, Моабитская крепость или Шпандау. Но так уж вышло, что его преступление квалифицировали как совершенное в состоянии аффекта, вызванного ревностью. Ведь он избил своего соперника – нового любовника человека, которого любил! Анатолию повезло, что судья Шнайдер оказался человеком весьма терпимым – особенно к тем, кто разделял его собственные сексуальные пристрастия. Нет, он не воспылал страстью к этому русскому ревнивцу – этот красавец выглядел уже изрядно потасканным, вдобавок, с перебитым носом, а Шнайдер предпочитал тех, кто помоложе, – однако он сделал все что мог, чтобы смягчить участь человека близких воззрений. Анатолий же, выслушав приговор, вспомнил статью, которую недавно читал в эмигрантской газете «Руль» и слова из которой запомнил: «Развалилась старая Германия. Обломки старого войска занимаются по кафе педерастией. Улицы полны плохо починенными калеками. А в общественных уборных Берлина мужчины занимаются друг с другом онанизмом». Статью написал некто Шкловский[72]. Ну что ж, угадал соотечественник!

Тюрьму Руммельсбург, которая находилась неподалеку от озера, носившего то же название, и в его, видимо, честь и наименованную, еще называли берлинским «работным домом». Как было записано в уставе тюрьмы, здесь «посредством труда и строгой дисциплины делали приемлемыми членами общества» бездомных, попрошаек, бродяг, проституток, хулиганов, мелких преступников – мужчин и женщин. Дольше, чем по два года, здесь никого не держали – в этом тоже Анатолию повезло. Хоть тюрьма была рассчитана на тысячу «сидельцев», туда умудрялись впихнуть больше полутора тысяч. Впрочем, во времена Веймарской республики прошли некоторые либеральные реформы, и количество заключенных было сокращено. Скорее, впрочем, с целью экономии тюремных финансов, чем из гуманистических побуждений. При малейшем проступке заключенный Руммельсбурга мог быть отправлен отбывать срок туда, где условия были куда тяжелее. Этого боялись как огня, поэтому дисциплина здесь была отличная.

Тюрьма Руммельсбург состояла из нескольких больших каменных корпусов. Заключенные работали на мукомольне, в пекарне, кухне, прачечной, кузнице и слесарной мастерской, занимались изготовлением часов, украшений, резьбой по дереву, производством различных сувениров, лесопильными работами и производством кирпичей. Питание узников было скудным: 300 граммов черного хлеба на день, по 20 граммов жиров и повидла, две чашки эрзац-кофе. В обед литр мучной похлебки. В воскресенье – отварной картофель. Занятые на тяжелых работах получали дополнительно жиры и кусок колбасы.

Заключенных водили в тюремную церковь и на прогулки по большим тюремным дворам.

Анатолию относительно повезло – его определили санитаром в тюремную больницу. Работа была тяжелая, грязная, но здесь он был хотя бы свободен от домогательств оголодавших мужиков. Медперсонал – все мужчины брутальной внешности и традиционных пристрастий – относились к нему с высокомерной брезгливостью и всячески прохаживались насчет того, что он очаровал судью Шнайдера и тот ждет не дождется его возвращения из заключения. Иногда ему приказывали раздеться и устраивали унизительный осмотр, приговаривая: «И что судья и прежний твой любовник в тебе нашли?!»

Анатолий на это не реагировал. Во-первых, он так же презирал гомосексуалистов, как и эти врачи, а значит, презирал и себя и считал людей вправе выражать это презрение к нему. Кроме того, было хорошо известно – малейшая провинность влечет за собой отправку в Моабитскую крепость или Шпандау, а также увеличение срока заключения.

На эти два года он как бы сам себя замкнул в некоей нравственной клетке, запеленал в нравственный кокон: не думая о своем положении, не вспоминая прошлого, не мечтая о будущем. Жил сегодняшним днем – даже не жил, а в самом деле отбывал срок своей жизни.

Для того чтобы освободить место для новых заключенных, тюремное начальство время от времени амнистировало старых. Те, кто попадал под такие амнистии, не знали, радоваться этому или нет. Анатолий этого меньше всего хотел!

Заключенным давали читать газеты, и однажды Анатолию попал в руки номер «Нойе берлинер цайтунг»[73], в котором был помещен рассказ о некоем Георге Б., который был приговорен к пожизненному тюремному заключению за пособничество в разбойном убийстве. Он отсидел пятьдесят лет и вышел на свободу по амнистии, попав в совершенно другой мир – по сравнению с тем, из которого был взят в тюрьму.

Георг Б. помнил окраинные улицы Берлина – окраина начиналась где-то в районе Потсдамской площади. Он помнил булыжные мостовые, по которым грохотали запряженные битюгами подводы. Лошади – вот с чем было для него связано представление о скорости!

И вот он очутился на Потсдамской площади, которая находилась теперь не на окраине, а в центре Берлина. На каких-то громко тарахтящих двухколесных таратайках взад-вперед носились молодые люди с пачками газет под мышкой. По мостовым сами собой, без помощи лошадей, скользили шикарные экипажи. На возвышении сидел водитель и крутил штурвал. Повозки издавали странные звуки, которыми отпугивали зазевавшихся прохожих.

В былые времена люди шли, кто куда хотел, а теперь вынуждены были уживаться с трамваями, велосипедами, автомобилями (Георг Б. с трудом выучил эти названия), подчинялись сигналам полицейского рожка, который приказывал одним стоять, другим идти или ехать.

Небо было испещрено черными нитями – проводами, тут и там были натыканы какие-то металлические мачты, приложив к которым ухо, можно было услышать далекий невнятный шум.

Но самое большое потрясение ожидало его в Untergrundbahn[74]. Это было описано так: «Георг Б. приобрел билет в подземку и, не успев опомниться, подхваченный толпой других пассажиров, очутился на перроне, был втиснут в поезд, – и вот тут-то решил, что не иначе сама преисподняя свихнулась. Да и верхний, наземный, мир – как он от всего этого адского шума не проваливается в тартарары? Почему всякий раз над поездом не проламывается асфальт, увлекая в разверзающиеся бездны тысячи людей, моторных и конных повозок, хитросплетения проводов и все прочие диковинные премудрости нового времени?»

Сокамерники Анатолия, читая эту статью, помирали со смеху. Да и Анатолию было смешно. Однако, выйдя на свободу, он вспомнил и статью, и строки из нее, которые сначала прошли мимо сознания:

«Георг Б. хотел бы работать. Энергия, полвека дремавшая в его теле, жаждет применения и выхода. Только кто же ему поверит? Выходит, его ждет смерть? Он стоит на краю могилы?»

Да, Анатолий очень хорошо понимал Георга Б. – в тот миг, когда перед ним раскрылись двери тюрьмы.

С одной стороны – свобода. С другой стороны – как этой свободой распорядиться человеку, у которого нет ни дома, ни работы, ни денег, ни единого близкого? Клаус его, разумеется, не навещал – даже на суде не был, а прислал туда своего адвоката. Впрочем, и имя Клауса, и собственный проступок, совершенный в его доме, Анатолий старался не вспоминать: это лишь усугубляло то омерзение, которое он испытывал к себе.

Каждому освободившемуся заключенному полагалось выходное пособие в виде ничтожной суммы денег и холщовой сумки, в которой лежали жесткое тюремное полотенце, кусок мыла, мочалка, смена белья, кусок хлеба, пакетик соли да луковица. Когда Анатолий, сняв черную, с белой полосой через плечо тюремную робу узника Руммельсбурга и надев свою прежнюю одежду, изрядно севшую от прожарки в особой камере (так уничтожали вшей, которые могли затаиться в швах), со слежавшимися за два года складками, сунул руку в сумку и нащупал эту луковицу, он едва не зарыдал – но не от лукового запаха, впрочем, а от смеха. Бог весть, отчего этот тюремный прощальный паек так его развеселил! Уже через пару дней он благословлял руммельсбургское начальство за щедрость.

Берлин, 1922 год

Среди русских эмигрантов, которые безоговорочно признали, что пациентка Дальдорфа – это воистину младшая дочь русского императора, были барон Артур фон Клейст и его жена Мария. До революции барон фон Клейст служил начальником одного из провинциальных полицейских управлений в Польше. Они часто навещали «фройляйн Анни», называли ее только ее высочеством, великой княжной и Анастасией Николаевной, привозили подарки и вообще составляли ей компанию. Между тем руководство Дальдорфа, изрядно утомленное той суетой, которая чуть ли не каждый лень происходит вокруг одной из пациенток и мешает остальным спокойно выздоравливать, задумало перевести ее в клинику для душевнобольных в провинции – в Бранденбурге.

Это напугало и «фройляйн Анни», и Боткина, который понимал, что он рискует окончательно утратить контроль над событиями. Он как манны небесной ждал приезда в Берлин великой княгини Ольги Александровны, которая – Боткин в этом не сомневался! – знает, как получить доступ к романовским миллионам. Но посещения Буксгевден, Жильяра и Волкова подействовали на претендентку очень плохо. Она совершенно пала духом. Если слуги не поверили ей, то что скажут кровные родственники подлинной Анастасии?! Великая княгиня Ольга была всегда очень близка со своими племянницами. Конечно, прошли годы, тяготы революции могли оправдать многое, но «фройляйн Анна была сейчас не в том состоянии, чтобы внушить кому-то уверенность в своих правах – она и сама-то не была в себе уверена!» И надежда на успех того предприятия, которое затеял Боткин, у нее пропала, и она кляла себя за то, что сама решилась продолжать игру, начатую когда-то давным-давно близ деревни с таким жутким названием – Нижняя Курья.

Боткин понимал, что испуганную девушку должны сейчас окружать люди, у которых ее персона не вызывает никаких сомнений, чтобы их уверенность передавалась ей. Такими людьми были фон Клейсты. Воистину, их послало само Провидение, чтобы одобрить интригу, которую задумал Сергей Дмитриевич Боткин!

Он навестил роскошные апартаменты Клейстов, занимавшие весь четвертый этаж дома № 9 по Неттельбекштрассе в Шарлоттенбурге, и завел разговор о том, в каком жалком положении находится русская великая княжна, упирая на то, что она погибнет в провинциальной клинике.

– Я, как и вы, господа, верю каждому ее слову, но не удивляюсь, что она теряется и путается при встрече с бывшими знакомыми и приближенными, – говорил Сергей Дмитриевич. – Немудрено спятить, если тебя считают сумасшедшей, да еще и в окружении сумасшедших. Ах, если бы вокруг нее были домашняя обстановка и добрые, искренне верящие ей люди! Я бы без раздумий взял ее к себе, считая это великой честью, но ведь я живу один, старым холостяком, и пребывание в моем доме может бросить нежелательную тень на ее имя.

И он многозначительно умолк.

Клейсты мигом бросились на выручку и в один голос, даже перебивая друг друга, принялись восклицать, что с превеликим удовольствием примут ее высочество под свой кров – на свое попечение, «исходя из гуманистических соображений», как выразился барон, добавив, что он обеспечит младшей дочери императора все, в чем она нуждается, – разумеется, в соответствии с имеющимися у него средствами.

И вот 30 мая 1922 года «фройляйн Анни» покинула Дальдорф.

Супруги фон Клейст выделили ей отдельную комнату, предоставили горничную из числа домашней прислуги, а их замужние дочери, фрау Ирмгард Фройнд и фрау Анны Рейм, купили ей одежду.

Барон и баронесса фон Клейст, а также их две младшие дочери, Ирена и Герда, которые по-прежнему жили с родителями, ходили вокруг гостьи на цыпочках, прислуга наперебой стремилась ей услужить. Словом, все шло прекрасно, и Боткин не сомневался, что уверенность в своих силах вернется к претендентке очень скоро, тем более что в Берлин наконец-то приехала его племянница Татьяна!

Она встретилась с «фройляйн Анни» у Клейстов и с первой минуты заявила, что уверена: перед ней великая княжна.

– Неужели вы меня не помните? – удивлялась она. – А я никогда не забывала вашего лица. Вы, может быть, и не были так красивы, как ваши сестры, но очаровывали своей непосредственностью. Черты вашего лица были очень подвижны, выражение их постоянно менялось. Мой покойный отец однажды сказал мне, что Анастасия – забавный маленький бесенок, который все время поет, смеется и устраивает всякие проказы. Однажды вы пытались потаскать его за бороду! Он был от этого в восторге.

Стороннему наблюдателю тональность этого разговора показалась бы странной. Несмотря на постоянные восклицания «Неужели вы не помните?!» – Татьяна вовсе не призывала «фройляйн Анни» вспоминать вместе с ней – она как бы диктовала ей свои собственные воспоминания.

– Мы, дети Евгения Дмитриевича Боткина, очень дружили с вами и вашими сестрами. Неужели вы не помните? Вы и ее высочество Мария Николаевна играли с моим братом Глебом в крестики-нолики, а великая княжна Татьяна Николаевна, когда меня остригли после брюшного тифа, собственноручно связала для меня голубую шапочку и вручила со словами: «Для моей милой тезки». А тот случай с мытьем чашки? Каждый день в пять часов мой отец приходил послушать сердцебиение у императрицы. Перед этим он мыл руки, и поливали ему мы с братом. Но однажды нас почему-то не было, и отец попросил вас позвать лакея. Но вы отказались и помогли ему вымыть руки сами, сказав при этом: «Если ваши дети могут это делать, то и я могу». Неужели вы не помните?

«Фройляйн Анни» встретила настойчивый взгляд гостьи и спокойно кивнула:

– Конечно, помню.

Татьяна довольно улыбнулась. Похоже, доверительные отношения между ней и этой девушкой, на которую ее дядюшка возлагал так много надежд, установлены. Если Бог даст, старания Татьяны помочь ему будут вознаграждены. Ей так надоело жить в вечной неустроенности, постоянно приспосабливаться к обстоятельствам! То они с братом вынуждены ехать вслед за отцом в ссылку в Тобольск, то отец буквально заставляет ее выйти за поручика Константина Мельника, который, конечно, любил ее и был надежной защитой для молодой девушки в нелегкое время. Константин помог им с Глебом пересечь всю Сибирь, добраться до Владивостока и потом перебраться во Францию, однако нельзя было сказать, чтобы она жила за ним как за каменной стеной. Ей приходилось работать, приходилось экономить каждый франк. К тому же Константин частенько посматривал на сторону, и Татьяна не сомневалась, что рано или поздно он заговорит о разводе. Чтобы удержать мужа, она в третий раз забеременела, хотя и с двумя-то детьми было трудно. И не сомневалась, что, если понадобится остановить Константина, забеременеет и в четвертый.

К счастью, на сей раз беременность протекала легко, Татьяну не тошнило беспрестанно, как в первые два раза, а потому она с охотой приехала в Берлин – все-таки то, что предложил дядя, было великолепным способом развеяться и украсить свою скучную жизнь безопасным приключением. С возрастом у нее развилась тяга к авантюрам, но ни средств, ни смелости затевать их самой не хватало. И вот теперь представилась великолепная возможность поучаствовать в уникальной, воистину судьбоносной интриге, которая будет иметь историческое значение. Но самым главным для непризнанной писательницы была возможность испытать свои сочинительские способности. Что там какие-то жалкие эмигрантские издательства, которые отвергали ее романы, предрекали им провал и советовали издавать книжки за свой счет! В конце концов она так и поступила год назад, заплатив с трудом скопленные деньги белградскому издательству «Всеславянский книжный магазин М. И. Стефанович» за выпуск ее «Воспоминаний о царской семье».

Однако критика приняла даже и эту книгу холодно. «Мемуары Татьяны Боткиной, на мой взгляд, не представляют особого интереса. С царской семьей она практически не была знакома, а жила около нее и много слышала о них от своего отца. Ее мемуары основаны на рассказах отца и рассказах других лиц, а также на ее собственном опыте пребывания в Тобольске. Но у нее не получилось сколько-нибудь яркого повествования о Тобольске, и ничего нового я из ее мемуаров не узнала», – пренебрежительно писала одна критикесса.

Но ничего! Теперь весь мир будет знаком с той версией биографии великой княжны Анастасии, которую создала Татьяна… и пусть сейчас автор этой версии останется анонимом, рано или поздно Татьяна Боткина-Мельник заявит о своем авторстве!

Наконец Клейсты оставили «фройляйн Анни» и ее посетительницу одних.

И все же Татьяна понимала, что надо быть осторожней. Кто их знает, этих Клейстов, может быть, торчат под дверью и подслушивают. И вообще, ей не хочется больше оставаться здесь, а хочется погулять по Берлину, зайти в знаменитый KaDeWe – Kaufhaus des Westens, «Западный торговый дом», где она была в свой прошлый приезд так недолго, да и то без копейки денег. А сегодня есть и время, и марок дядюшка ссудил ей довольно щедро – гонорар, так сказать. Ах, KaDeWe! С ним могут сравниться только парижские магазины на Больших бульварах, но здесь цены ниже. А какой чудесный эскалатор! Татьяна восторгалась им, как дитя. Он так и норовит втащить покупателя наверх, чтобы тот не раздумал и не повернул обратно. В прошлый раз Татьяна бродила по этажам KaDeWe, буквально облизываясь и глотая слюнки. Но сегодня у нее есть шанс хоть немного приодеться и купить кое-что детям. И времени терять она не станет!

Оглянувшись на дверь, Татьяна вытащила из сумки толстую тетрадь в клеенчатой обложке и сунула ее в руки своей собеседнице.

– Читайте это, – шепнула она. – Читайте и учите наизусть. Сергей Дмитриевич говорил вам, что пора представить обществу обстоятельную историю вашего спасения? Она здесь. Мне пришлось немало прочитать, ознакомиться с воспоминаниями очевидцев некоторых событий, чтобы создать все это. Я писала от первого лица, чтобы вам легче было воспринимать и запоминать, переваривая, пропуская всё через себя. Да следите, чтобы никто не мог сунуть нос в эту тетрадь, пока вы будете осваивать материал. Иначе все провалится.

«Фройляйн Анни» кивнула, и глаза ее блеснули усмешкой.

Отчего-то Татьяна почувствовала себя неловко, захотелось оказаться как можно дальше от этого понимающего, проницательного взгляда. «Если ты знаешь, что я лгунья, то и я знаю, что ты лжешь», – словно бы говорили эти ясные глаза. Кстати, не забыть сказать Клейстам, что глаза этой девушки необычайно похожи на глаза императора!

Она кивнула, на прощанье громко – для тех, кто мог стоять за дверью, – назвав эту самозванку, которая посмела взглянуть на нее с издевкой, великой княжной.

В ту минуту Татьяна еще не понимала, что, приняв участие в интриге своего дядюшки, поймала себя в ловушку на всю жизнь и будет за это жестоко расплачиваться…[75]

В дверь постучали.

– Да, войдите, – настороженно ответила «фройляйн Анни», поспешно бросив тетрадь на стул и усевшись на нее.

Заглянула Герда, младшая дочь Клейстов.

– Может быть, принести вам чаю, ваше высочество? – спросила она озабоченно. – У вас такой утомленный вид…

– Да, я устала, – кивнула «фройляйн Анни». – Но чаю не хочу, спасибо. Я лучше полежу, может быть, посплю.

– Как вам будет угодно, – кивнула Герда. – Я скажу, чтобы вас не беспокоили.

Она заботливо прикрыла за собой дверь.

Берлин, 1922 год

Тех денег, которые великодушно вручила Веймарская республика бывшему заключенному Анатолию Башилову, надолго хватить не могло. Надо было срочно найти жилье и работу.

У товарищей по несчастью – сокамерников – Анатолий многое узнал о том, где бездомному можно перебыть-пережить в Берлине. Для начала он отправился в приют на Фрёбельштрассе, располагавшийся в огромном неуклюжем строении из красного кирпича, окруженном чахлым садом, и дал там «Подписку об уведомлении», которую обязан был дать всякий, кто рассчитывал получить место для временного жилья.

Эта жизненно важная бумага выглядела следующим образом:

«ПОДПИСКА ОБ УВЕДОМЛЕНИИ

Обработано делопроизводством в Берлине, такого-то числа 1922 года.

Гражданину Анатолию Башилову настоятельно указано на необходимость в течение пяти суток найти себе другое место жительства, в противном случае, а также буде он не сумеет убедительно доказать, что оное место жительства не найдено, невзирая на все приложенные им усилия, он может быть подвергнут наказанию. Вышеупомянутому гражданину, кроме того, исчерпывающе разъяснено, что, в соответствии с § 361, № 8 Уголовного уложения Германской империи (Веймарской республики), оное наказание предусматривает до шести недель лишения свободы, а также в соответствии с § 362 он может быть препоручен ведению Земельного управления полиции с целью водворения в работный дом.

Прочитано, подписано и удостоверено.

Подпись лица без места жительства – Башилов.

Подпись уполномоченного комиссара уголовной полиции – Партунг».

У входа висел плакат с надписью «Добро пожаловать!», которым полиция приветствовала тех, кто обычно норовил от нее скрыться, а теперь сам явился искать ее покровительства. Нескончаемые беленые коридоры вели в спальный зал: узкое и неимоверно длинное помещение, в котором по-военному, в два ряда, строго напротив друг дружки выстроились кровати. Каждый бездомный получал тонкое бумазейное одеяло, правда, чистое и продезинфицированное, чтобы прикрыть голый железный каркас и проволочную сетку.

На кроватях сидели и лежали седобородые старики в лохмотьях, утомленные бродяги в тряпье, при каждом из которых был узел или узелок с нажитым добром. Женщины и мужчины помещались в отдельных помещениях.

Прием начинался с четырех часов пополудни и заканчивался в девять вечера. Каждый получал миску горячей похлебки. Иногда тем, кто явно падал с ног от истощения, даже давали добавку.

Каждое утро начиналось с осмотра больных. Больных было много. Чаще всего, как сразу понял Анатолий, жаловались на ноги: ведь бродяги весь свой век бродят по свету! Чуть ли не у половины находились венерические заболевания. В волосах посетителей приюта вольготно чувствовали себя вши, однако надзирателям редко удавалось заставить бродяг сдать одежду в прожарку. Ведь из-за дезинфекции их и без того ветхое тряпье приходило в полную негодность.

Теперь следовало заняться поисками работы, и как можно скорей.

Для начала Анатолий пошел туда, где раньше и он, и многие русские находили временную работу. Это было кафе «Фридрихсхоф» на Фридрихштрассе, служившее нелегальной кинобиржей. Режиссеры, операторы, мелкие кинодебютантки, статисты, готовые исполнить за деньги какую угодно роль, половину своей жизни проводили в кафе «Фридрихсхоф» с надеждой «завербоваться к Любичу»[76] – так это называлось, что означало: получить приглашение в ту или иную кинокартину.

Анатолий устроился за столиком в «Фридрихсхофе» над чашкой кофе, изо всех сил стараясь придать хотя бы некую интересность и значительность лицу, которое уже утратило прежнюю красоту и свежесть.

Человек пятьдесят, сидевших поблизости, пытались проделать то же самое. Но время шло, Любич не появлялся, его ассистенты тоже не вбегали с криком, что срочно требуются японские гейши, римские легионеры, русские революционеры, турецкие наложницы, рейтары времен Столетней войны u. a.m.[77] – и все явственней видно было, что здесь собрались не любимцы удачи, а люди сломленные, промерзшие, изголодавшиеся по хлебу и ролям в новых великих фильмах, они мешали официантам, потому что ничего не заказывали, а только сидели или торчали у них на пути.

Проведя во «Фридрихсхофе» два дня, Анатолий махнул рукой на карьеру кинозвезды и отправился искать счастья простого человека.

«Крайне нуждающаяся группа офицеров б. Российской армии просит предоставить ей работу по набивке папирос. Работа проводится быстро, дешево, аккуратно и добросовестно. Krappstr. S. Bel. Fr. Reder, Sokoloff. Расстояние не стесняет».

Это объявление Анатолий увидел на стене и долго стоял перед ним, читая его снова и снова. Буква «б.», стыдливо подразумевающая слово «бывший», своей безысходностью заставила его горло сжаться в спазме.

Интересно, эта группа офицеров прошла его путем бесплодных поисков работы, прежде чем бросить в море человеческого равнодушия эту записку с призывом о помощи? И где они успели побывать, где уже получили отказ? Утратили надежду или еще ждут благосклонности судьбы? Сам Анатолий часами бродил по центру Берлина, заглядывая во все магазины «старого Запада»[78] – те, что были расположены вблизи Александерплатц, в лавки, на склады, в прачечные, даже обращаясь к торговцам с тележками.

Он начал на Бюловштрассе с лавки скобяных изделий, где вдобавок имелась и своя точильная мастерская. В эту лавку он когда-то отдавал точить ножницы по просьбе своей прежней квартирной хозяйки. Анатолий явился в своем уже окончательно потерявшем приличный вид пальто; мятую шляпу снял в дверях и почтительно замер в трех шагах от прилавка.

Блондинка-продавщица недоверчиво глянула на него из-за плеча солидного покупателя, пристально изучавшего пилку для ногтей. Она уже выдвинула ящичек кассы, очевидно намереваясь подать мелочи этому явно нищему посетителю, но тут из двери за прилавком вышел мужчина – вероятно, хозяин, в светло-серой жилетке и пенсне на черном шелковом шнурке. Седые волосы его были подстрижены ежиком, а черные усики напомажены так, что аромат разносился по всей мастерской, забивая даже запах машинного масла.

– Фройляйн, мне не надо денег, – поклонился барышне Анатолий и повернулся к хозяину: – Я безработный и хотел бы у вас трудиться.

Хозяин склонил голову набок, наморщил лоб и глянул на посетителя испытующе. Потом спросил:

– С металлом приходилось работать?

– Нет. Я медик по профессии, – признался Анатолий будто в чем-то постыдном.

– Медик! – изумился хозяин. – На что мне медик?! Если я во время работы обрежу палец, я сам его и перевяжу! – пошутил он и громко засмеялся.

Барышня тоже хохотнула. Анатолий с великим трудом выдавил улыбку.

Да, глупо получилось. Надо уходить.

– Клиентов обслуживать сможете? Принимать заказы, выписывать квитанции? – внезапно спросил хозяин, и Анатолий взбодрился:

– Могу!

– Думаете, у вас получится?

– У меня учтивые манеры, – сдержанно похвалился Анатолий.

– Ладно, Фрида, запиши его адрес, – велел хозяин. – Мы вам сообщим, если что-то появится.

– Скажите ваш адрес, – равнодушно буркнула Фрида, и Анатолий сказал:

– Hauptpostamt[79], до востребования.

Хозяин и Фрида взглянули на него испуганно. Возможно, им никогда не приходилось писать на Hauptpostamt.

Уходя, Анатолий изобразил неловкий поклон. Хозяин несколько раз задумчиво кивнул на прощанье.

Конечно, это было всего лишь вежливой отговоркой, но она вселила в Анатолия подобие бодрости. Впрочем, он не намеревался сидеть и ждать у моря погоды.

На Постдаменплатц в небольшой прачечной, лишь только Анатолий вошел, толстая хозяйка в белом переднике, шуршащем крахмалом, схватила его за рукав и повернула к двери, придирчиво осмотрев потом свою руку – не испачкалась ли.

В магазинчике «Перчатки» милая молодая женщина сочувственно оглядела Анатолия и сказала мягко: «К сожалению, места для вас нет». Видно было, что ей и впрямь жаль.

– Не нужен ли вам помощник? – спросил Анатолий у мужчины с ручной тачкой, который продавал апельсины напротив Потсдамского вокзала. Тот велел приходить к восьми, а там видно будет:

– Если старуха моя не придет, вы мне поможете.

И, заметив голодный взгляд Анатолия, дал ему, после долгих поисков и тщательного отбора, апельсин с пятнышком зеленой плесени.

Заведующий угольным складом в районе Северного вокзала, крепкий коротышка, долго осматривал Анатолия цепким взглядом снизу вверх. Потом потребовал показать ему бицепсы. Но чего не было, того не было!

– Не-е-е-а, – разочарованно протянул угольщик, однако, когда Анатолий был уже на пороге, хозяин вдруг окликнул его:

– А писать как следует умеете?

– Умею, – удивился Анатолий.

– Хотя нет, – отмахнулся угольщик. – Вы же русский, да? А мне надо, чтобы по-немецки умели писать.

– Я пишу по-немецки без ошибок, – сообщил Анатолий, однако угольщик недоверчиво ухмыльнулся (видимо, это казалось ему невозможным) и снова протянул:

– Не-е-е-а!

В продовольственной лавке близ Александерплатц Анатолию отказали в работе, но предложили просроченную ливерную колбасу и две черствые булочки. Возражать он не стал.

Россия – Берлин, 1918–1922 год

Анна Филатова приоткрыла окно, чтобы проветрить: в комнате витал навязчивый аромат дешевых духов Татьяны Боткиной и еще более удушливый запах – коварства и интриги. Потом легла на кровать, подоткнув повыше подушку, чтобы удобней было читать, и некоторое время смотрела на клеенчатую обложку тетрадки, не решаясь ее открыть. Чудилось, Анна стоит на каком-то пороге… и после того, как она его переступит, для нее начнется совсем другая жизнь.

Отчего-то было не по себе…

Наконец она отважилась, открыла тетрадку и прочла первые строки, написанные по-русски мелким, но довольно разборчивым почерком, так непохожим на почерк Анастасии, который она, Анна, переняла в свое время не без труда:

«Я навсегда запомню эту страшную ночь, хотя до сих пор не могу поверить, что это был не кошмарный сон, что все это происходило наяву со мной, великой княжной Анастасией Николаевной Романовой…»

Анна Филатова испытала странное чувство, прочитав эти строки. И страшно ей стало, и в то же время ревность охватила. Наверное, что-то подобное могла бы испытать женщина, которая прочла бы письмо любимого человека, адресованное другой, но написанное в тех же выражениях, которые он обращал раньше к ней.

Это было глупо, Анна понимала это и понимала, что надо читать, читать, и не просто читать, но и запоминать каждое слово!

Она должна чувствовать себя уверенней, чем раньше, перед всеми этими людьми, которые рассматривали ее так недоверчиво и даже презрительно…

Переведя дыхание, она углубилась в чтение:

«Я навсегда запомню эту страшную ночь, хотя до сих пор не могу поверить, что это был не кошмарный сон, что все это происходило наяву со мной, великой княжной Анастасией Николаевной Романовой…

Нас разбудили вскоре после полуночи и заставили умыться, быстро одеться и спуститься в подвал. Мы решили, что нам грозит какая-то опасность. Может быть, наступают наши войска? Может быть, нас смогут освободить? Никто не ждал беды. Доктор Боткин, который не покинул нас в годы страданий и которого мы все любили, наш верный друг…»

Эти слова показались Анне хоть и нарочитыми, но в то же время очень трогательными. Татьяна не могла не отдать должное своему отцу! Она его очень любила, и, конечно, он стоил этой любви, а своей преданностью царской семье и мученической смертью заслуживал всякого уважения! Уж он-то знал, конечно, как рискует, он не ждал никаких почестей и наград за свою службу, он был искренним человеком… в отличие от его дочери, которая страшно не понравилась Анне.

Для Татьяны она была всего лишь самозванкой, которая, впрочем, могла принести ей пользу. Ну что же, и Анна попытается извлечь из знакомства с ней максимум пользы.

Итак…

«Доктор Боткин, который не покинул нас в годы страданий и которого мы все любили, наш верный друг, спросил у Якова Юровского (коменданта, который управлял всем в доме Ипатьева, где мы жили, и руководил охраной), что нас ожидает. Тот ответил, что нас должны увезти из этого дома, потому что здесь нам грозит опасность. Успокоившись, мы начали спускаться в подвал.

Когда мы шли по лестнице, до нас донесся шум моторов. Я глянула в боковое окошко и увидела, что во дворе стоит грузовой автомобиль. Рядом топтался водитель в кожаной куртке. Шум мотора этого грузовика и был слышен. Очевидно, на нем нас и должны куда-то увозить. Но потом я узнала, что рокот мотора должен был приглушить звуки выстрелов, а на грузовике собирались увезти наши трупы. Но, конечно, тогда ничего плохого я не думала, еще не проснувшись толком, даже не подозревала, что нас ждет…

И вот мы спустились в комнату в нижнем этаже рядом с кладовой. В ней всего одно зарешеченное окно в сторону Вознесенского переулка. На стене – обычные полосатые обои, тусклая электролампочка под сводчатым потолком.

Родители и Алексей сидели на стульях, остальные стояли вдоль стен. Мы не знали, что делать, не подозревали, что произойдет.

В подвале находились не только мы, но и горничная Аня Демидова, и камердинер Алексей Трупп (его настоящее имя было Алоизий, он был латыш, Алексеем его звали ради простоты), и повар Иван Харитонов. Аня Демидова, думая, что нас куда-то повезут, прихватила с собой подушки. Я притулилась рядом с ней – я очень любила ее, звала Нютой… тут же, около меня, стояла моя сестра Татьяна.

Трупп и Харитонов замерли в почтительном отдалении от господ.

Вошли охранники и выстроились в ряд напротив нас – я заметила, что за ремень у одного из них заткнуты сразу два револьвера. Мне стало страшно.

Стремительно вошел Юровский и встал рядом с другими охранниками.

Отец с тревогой взглянул на него. Юровский громко крикнул:

– Попрошу всех встать!

Мой отец, государь, поднялся легко, по-военному; мрачно сверкнув глазами на Юровского, нехотя поднялась со стула матушка.

В эту минуту в комнату вошел и выстроился как раз против нас отряд латышей: пять человек в первом ряду, и двое – с винтовками – во втором.

Ужас охватил меня. Я видела, как матушка перекрестилась. Стало так тихо, что со двора через окно мы услышали, как тарахтит мотор грузовика.

Юровский шагнул вперед и проговорил, в упор глядя на отца:

– Николай Александрович! Попытки ваших единомышленников спасти вас не увенчались успехом! И вот, в тяжелую годину для Советской республики… – Он повысил голос и рубанул рукой воздух: – на нас возложена миссия покончить с домом Романовых!

Я услышала женские голоса: „Боже мой! Ах! Ох!“ – но не могла понять, кто кричал.

Отец пробормотал:

– Господи Боже мой! Господи Боже мой! Что ж это такое?!

– А вот что такое! – проговорил Юровский, вынимая из кобуры „маузер“.

– Так нас никуда не повезут? – глухим голосом спросил доктор Боткин, словно не верил своим глазам, словно не понимал еще, что происходит.

Юровский хотел что-то ответить, но тут охранник, стоявший рядом с ним, спустил курок своего револьвера и всадил первую пулю в грудь отца, а потом выстрелил второй раз.

Одновременно с этим вторым выстрелом раздался первый залп латышей и других охранников. Юровский и еще кто-то также стреляли в грудь отца.

Выстрелы гремели непрестанно. Татьяна покачнулась и начала падать на меня. Я не удержала ее и тоже повалилась на пол.

Пуля ударила меня в грудь, в голове помутилось… Я потеряла сознание, и о том, что было потом, знала только по рассказу Александра Чайковского – одного из охранников дома Ипатьева, не участвовавшего в расстреле… человека, который спас мне жизнь и стал моим мужем».

– Что?! – пробормотала Анна изумленно. – Что за чепуха?! Какой еще Чайковский? Он Гайковский!

И вдруг засмеялась. Тогда, уехав из Перми, спасаясь, они держались поблизости к железной дороге, потому что вдоль нее тянулась проезжая тропа. Через уральскую густую тайгу напролом было на телеге не пробраться. Гайковский отлично знал этот путь и успевал вовремя свернуть подальше в лес, когда они приближались к очередной станции. Анна на всю жизнь запомнила их дикие названия: Курья, Ласьва, Мысы, Оверята, Увал, Шабуничи, Удалы, а потом вдруг – Чайковская.

Странное совпадение!

Конечно, Татьяна об этом не знала – наверняка она изменила фамилию случайно, просто решив, что Чайковский – более благозвучно, чем Гайковский.

Да ладно, какая, собственно, разница… Анна была уверена, что к этому привыкнет и фамилию не перепутает.

Беспокоило ее другое. Она смутно надеялась, что Татьяна, бывшая в курсе всех обстоятельств, сочинит историю, более близкую к истине, и опишет побег великой княжны из Перми. Но, значит, для всей эмигрантской компании, вообще для всех русских версия об уничтожении всей царской семьи в доме Ипатьева звучит… как? Эффектней? Достоверней? Ее легче объяснить, чем рассказывать о перевозе императрицы и великих княжон в Пермь?

Впрочем, Сергей Дмитриевич Боткин ведь предупреждал Анну еще в самом начале, когда она только появилась в Берлине и они наспех набросали версию ее спасения: «Эти сказки о Перми придется забыть. Люди верят в зверский расстрел семьи в Екатеринбурге. Им так легче… Ведь если допустить, что кого-то оставили в живых, это все равно что допустить: большевики способны на великодушие».

«Какое великодушие?! – закричала тогда Анна. – Нас… то есть, я хочу сказать, их все равно собирались убить! И убили… после моего, то есть ее, бегства!»

«Во-первых, – холодно ответил Боткин, – это лишняя путаница фактов. А во-вторых, вы сами говорите: их убили после побега Анастасии. Кто знает, может быть, они остались бы живы, если бы Анастасия не исчезла из Перми».

Вспоминать об этом спокойно Анна не могла.

Ведь все сорвалось только потому, что Гайковский не смог вернуть ее к остальным! И в этом виноват был не он, а только она. Она одна!

Если бы она тогда не закричала, когда на нее навалился Ванька Петухов… если бы не закричала, что она великая княжна…

Думать об этом было нестерпимо. Поэтому Анна предпочла согласиться с Боткиным: лишняя путаница ни к чему!

С этой мыслью ей было легче существовать.

Она вернулась к чтению:

«Чайковский отказался участвовать в расстреле. И обо всем, что случилось потом, ему рассказал Медведев[80]. Тот говорил: „Когда начали стрелять, горничная заметалась по комнате, прикрываясь подушкой. Пули, предназначавшиеся ей, увязли в пуху. Выстрелы смолкли, и она воскликнула: „Слава Богу! Меня Бог спас!“ Может быть, она думала, что ее помилуют? Ничего подобного. Ее добили штыком, всю грудь искололи, пока не умерла“.

Медведев слышал женский визг и стоны; видел, как упал Боткин, как у стены осел лакей и рухнул на колени повар. В пороховом дыму метнулась к закрытой двери женская фигура, непонятно, кто это был, и тут же повалилась, сраженная выстрелами Ермакова, который палил уже из второго „нагана“. Слышно было, как лязгали рикошетом пули от каменных стен; летела известковая пыль. В комнате ничего не было видно из-за дыма – стреляли уже по еле видным силуэтам в правом углу.

Наконец Юровский крикнул:

– Стой! Прекратить огонь!

Настала тишина. Стало слышно, как стонет легко раненный Алексей – он лежал на стуле. К нему подошел Юровский и выпустил три последние пули из своего „маузера“. Мальчик затих и медленно сполз на пол к ногам отца. Медведев с Ермаковым пощупали пульс у Николая – свергнутый император, весь изрешеченный пулями, был мертв. Все остальные были бездыханны».

«Так, – поняла Анна. – Это описание расстрела императора, наследника и тех слуг, которые остались с ними после того, как императрицу и великих княжон вывезли из Екатеринбурга. Это правдивая картина, оттого она так страшна, производит такое сильное впечатление. Ну а теперь посмотрим, как Татьяна описала мое „чудесное спасение“. То есть не мое, а великой княжны… но ведь это то же самое!»

«В ночь расстрела Чайковский был в охране дома Ипатьева, но оставался во дворе. Он слышал выстрелы и понимал, что происходит. Наконец его позвали в подвал и приказали завернуть мертвые тела, а потом погрузить на подводу. Чайковский помог вынести из подвала труп доктора, который был очень тяжел. Затем он подошел к телу молодой девушки, перевернул ее на бок, чтобы удобнее было поднять, и вдруг ощутил трепет сердца. Это было тело княжны Анастасии, Чайковский узнал ее: самую маленькую и плотненькую из всех сестер – высоких и худощавых, очень похожих на императрицу и лицом, и сложением.

Не веря себе, Чайковский ощупал вроде бы безжизненное тело. Нет, оно было не безжизненным… девушка чуть заметно дышала. Он вынес ее, но не забросил тело в кузов грузовика, а, оглядевшись и убедившись, что двор в эту минуту пуст, спрятал за маленькую тележку, которая была прислонена к стене дома.

Этого никто не видел: все были заняты выгрузкой тел. И никто их не пересчитывал. Все были слишком взбудоражены и потрясены; к тому же никому и в голову не могло прийти, что кто-то способен совершить то, что совершил Чайковский.

Да он сам не мог поверить, что сделал это, а главное, не понимал, что заставило его на это решиться. Жалость?! Но прежде он никогда не жалел узников. Правда, ему нравилась эта девушка – он всегда поглядывал на нее с затаенным восторгом, жалея, что она не про него, огорчаясь, что ее ждет такая печальная участь, как и остальных. И все же он до сих пор не мог толком поверить, что отважился на такое.

И вот наконец грузовики с трупами и охраной тронулись от дома Ипатьева. Чайковский остался один во дворе.

Он заглянул за тележку, прислушался к дыханию Анастасии. Да, она была еще жива! Поправил ее платье, чтобы край подола не высовывался из-за тележки, и нащупал какие-то камушки под тканью. Неужели драгоценности?

Снова пробежал руками по ее телу. Пояс, корсет – кажется, по всей одежде были там и сям вшиты мелкие камни и какие-то шарики. Жемчуг, что ли?…

Но сейчас не до этих спрятанных сокровищ. Нельзя терять ни минуты. Если Юровский спохватится, если повернет грузовики назад, если Анастасию найдут, то могут догадаться, кто ее спрятал! Вдруг кто-то видел, что ее тело выносил именно Чайковский?

Александр выскользнул из калитки и помчался по улице. Ему нужна была помощь, и существовал только один человек, который мог помочь. Брат Сергей. Чайковский нашел его и рассказал о том, что случилось. Тот чуть не рухнул там же, где стоял, услышав, что натворил Александр. Он нипочем не соглашался участвовать в этом ужасном деле.

Но Чайковский знал своего брата. Тот был очень жаден. Он мечтал разбогатеть.

– У нее вся одежда драгоценностями нашпигована, – прошептал Чайковский. – Вшито невесть сколько камушков. Не пожалеешь, если поможешь!

Сергей немедленно кивнул и бросился вслед за братом. Никто не обратил на них внимания. Они перенесли Анастасию в дом портного, который чинил одежду красноармейцев, а потому пользовался их полным доверием. Только управились, как вернулись красноармейцы от Ганиной Ямы, где жгли трупы казненных. Там исчезновение одного тела было обнаружено. Какой шум это подняло! Была устроена настоящая облава, кругом висели листовки с сообщением о побеге царской дочери, и тех, кто ее прятал, стращали самыми страшными карами. Чайковскому пришлось участвовать в облаве, а потому он заявил, что сам обыскал дом портного и никого не нашел. А там в это время лежала в постели Анастасия…

Спустя три дня Чайковский вернулся в город с телегой и увез великую княжну на свою семейную ферму, спрятав под снопами соломы».

Берлин, 1922 год

Таким же образом с таким же результатом прошел третий день, четвертый – и наконец те пять дней, которые Анатолий Башилов имел законное право провести в приюте на Фрёбельштрассе, подошли к концу.

Проведя шестой день в таких же бесплодных поисках работы, последним вечером Анатолий, едва волоча ноги, брел в сторону приюта, размышляя, удастся ли ему уговорить начальство позволить ему подписать еще одну «Подписку об уведомлении» и снова получить место на железной койке и миску похлебки или ему придется устроиться на ночь в каком-нибудь темном уличном закоулке. Вдруг рядом раздался визг тормозов. Анатолий шарахнулся в сторону, испугавшись, что снова задумался на переходе – в последнее время с ним такое случалось настолько часто, что он и сам не смог бы ответить на вопрос: а не нарочно ли он это делает? Не ищет ли смерти, которая решила бы все его проблемы?

Чего греха таить, приходила ему иной раз такая мысль… но тогда он вспоминал стенд с фотографиями неопознанных трупов, на котором он два года назад увидел фотографию Анны. Уж очень страшны были эти снимки, и Анатолий откладывал столь радикальное и бессмысленное решение своей судьбы на потом.

Итак, он шарахнулся от резко затормозившего автомобиля, как вдруг дверца его распахнулась и из нее резво выкатился лысый толстяк в желтом костюме и желтых ботинках – весь настолько весенний и цветущий, что Анатолию показалось, будто вокруг внезапно разнесся запах акации, которую он видел один-единственный раз в жизни – в Крыму, в Ялте, в 19-м году, когда стоял под цветущим деревом и ждал, что его сейчас расстреляют. И было так невыносимо странно умирать под этим прекрасным, благоухающим деревом, что Анатолий с каким-то даже недоумением смотрел на тех людей, которые собирались его убить.

С тех пор этот аромат его и пугал, и радовал – все же тогда он остался жив!

– Анатоль! – заорал в эту минуту толстяк. – Мой Анатоль! Неужели это ты?!

– Клаус? – ошеломленно пролепетал тот, слишком растерянный и измученный, чтобы гордо отвернуться и уйти.

Мелькнула мысль – может быть, удастся разжиться у Клауса хотя бы небольшими деньгами и поесть наконец досыта?

Между тем Клаус бросился ему на грудь, едва не сбив с ног, и затрясся в рыданиях.

– Черт проклятый! – всхлипывал он. – Я тебя ненавидел! Я тебя видеть не хотел! Я тебя ни разу не навестил в тюрьме! Я уверял себя, что ты для меня умер! Но сейчас увидел тебя – и все во мне перевернулось. Чуть сердце не выскочило. Вот послушай!

Он схватил Анатолия за руку и прижал ее к своей груди.

– Я счастлив видеть тебя, гад ты этакий! – причитал он, лучась улыбкой и в то же время чуть ли не рыдая. – Ты изменился… ты очень изменился! Похудел, повзрослел, но стал даже интереснее, чем раньше. И способен волновать меня по-прежнему… – сообщил он лукаво и как-то странно дернул руку Анатолия вниз, словно намеревался заставить его проверить степень своего волнения так же, как только что заставил проверить степень своего сердцебиения.

Анатолий отпрянул.

– Ты злишься? – изумился Клаус. – А ведь это я должен злиться. Ты искалечил моего мальчика. Ты… но я прощаю тебе это. Ты ревновал, это понятно! И я его все равно скоро выгнал.

– Клаус! – раздался вдруг сердитый голос из автомобиля, а потом резкий клаксон. – Мы опаздываем!

– Иду! – крикнул Клаус, досадливо обернувшись. – Ах, дьявольщина! У меня встреча… неотложная, очень важная встреча! Но я не хочу тебя терять. Мы должны снова увидеться и поговорить. У меня есть для тебя работа, – он говорил так быстро, что брызгал слюной. – Я открываю мюзик-холл с мужской, чисто мужской труппой. И зрители будут мужчины! Понимаешь? – Он хитро подмигнул. – Мне нужны администраторы для отбора и проверки мальчиков-статистов. Я бы поставил тебя во главе этих администраторов. Можно будет хорошо заработать! Сейчас я как раз еду на встречу с человеком, который готов крупно вложиться в этот проект. Он из наших… ты понимаешь? – Клаус многозначительно подмигнул. – Он хочет, чтобы все было красиво, очень красиво… чтобы у меня работали только красавцы, а я ведь не видел человека красивее тебя, Анатолий! Давай забудем наши прошлые неурядицы. Давай помиримся и поможем друг другу.

Клаксон зазвучал снова, и Клаус, что-то сунув в руку Анатолию, бросился к автомобилю, крича:

– Жду тебя завтра в любое время! Сегодня я допоздна задержусь, вернусь только к утру, а завтра приходи… лучше после обеда, чтобы я мог выспаться. Я сменил квартиру, вот адрес! Приходи, любовь моя! Приходи!

Проводив взглядом черный лакированный зад автомобиля, Анатолий посмотрел, что сунул ему в руку Клаус. Это была визитная карточка – всего лишь визитная карточка!

Денег Клаус не оставил. Ни марки.

Россия – Берлин, 1918–1922 годы

Если до этого Анна читала рукопись с интересом и даже с некоторым волнением, сейчас она не выдержала и расхохоталась. Но сразу же испуганно подавила смех и прислушалась – не услышали ли хозяева? Не войдут ли?

На всякий случай она сунула тетрадку под подушку и притворилась спящей.

За дверью, впрочем, было по-прежнему тихо – ее не осмеливались беспокоить.

Конечно, спящей притворяться было глупо – с чего бы это она начала хохотать во сне?! Но эти последние строки, написанные Татьяной Боткиной, были еще глупее, их в самом деле нельзя было читать без смеха.

Какая еще семейная ферма – в России-то? Это на Татьяну так подействовала жизнь во Франции. Быстро же она забыла русскую деревню – хотя, впрочем, вряд ли она ее когда-то знала. Ферма, с ума сойти!

Но это еще ладно. Самое смешное, что Чайковский вывозит Анастасию из города, спрятав ее под соломой. Кто же из города солому в деревню везет?! Такое может написать только человек, который совершенно не знает жизни крестьян. А солдат, половина которых была из этих самых крестьян, так просто не проведешь! Чайковского остановил бы первый же патруль, тем паче что исчезнувшую княжну наверняка искали, да еще как искали!

Анна вспомнила старый французский роман об аристократах, которые пытались бежать из Парижа, где восстала революционная чернь (совсем как в России!) и каждого благородного человека норовила отправить на гильотину. Кое-кому удалось скрыться, но на крестьянские возы с сеном, которые выезжали из города, восставшие сразу обращали внимание. Да разве повезут сено из города в деревню?! Стражники тыкали в сено саблями или стреляли из пистолетов до тех пор, пока оттуда не начинала струиться кровь. И потом, разворошив сено, под ним находили мертвые тела аристократов.

Определенно та же участь ждала великую княжну, если бы Чайковский и в самом деле пытался вывезти ее из Екатеринбурга под соломой.

И добрый портной, у которого спрятали раненую Анастасию, – тоже нелепость. Она лежала в его постели! У человека, чинившего одежду красноармейцев! Да ее нашли бы там в минуту!

А вот интересно… а вот интересно, у той девушки, которая пробежала мимо Анны в осеннем лесу близ деревни со страшным названием Нижняя Курья… у великой княжны, ради которой Анна была готова пожертвовать жизнью… у нее и в самом деле в одежду были зашиты сокровища? У самой Анны ничего не было. Несколько своих колечек и серег она оставила в Полуденке у хозяев – Козыревых, – перед тем как отправилась в самый опасный путь в своей жизни. Целы ли эти вещи? Живы ли Козыревы? А все остальные Филатовы?…

Нет, надо забыть прошлое. Теперь она великая княжна Анастасия Николаевна! И ей ничего не остается делать, как только настоять на своих правах, защитить их, а потому для начала ей придется прочесть ту ерунду, которую написала для нее романистка-неудачница Татьяна Боткина, и усвоить накрепко – за исключением, конечно, всяких несообразностей, которые ей встретились и будут наверняка встречаться еще. Кстати, надо исправить в рукописи сцену, когда Анастасии в грудь попадает пуля. Шрам у Анны на спине…

Она снова открыла тетрадь.

«В сентябре начались дожди. С утра моросило, а к вечеру разошелся ливень. Дороги размокли – полужидкое земляное месиво налипало на колесные оси. Под серым небом по дороге еле тащилась лошадь, запряженная в телегу. Люди – двое мужчин и две женщины – шли рядом, чтобы поберечь животное.

Взобравшись на небольшую возвышенность, они огляделись.

Впереди простиралась пустынная равнина. Никакого признака деревни, человеческого жилья.

Полуседая женщина по имени Мария Чайковская крикнула:

– Эй, Вероника! Иди взгляни на малышку, как она там?

Веронике – свежей, румяной, крепкой – было по виду лет двадцать пять. Она подошла к телеге и подняла брезент, прикрывающий поклажу. На соломе лежала молодая девушка. Она была без сознания. Голова обмотана окровавленными тряпками. Девушка дышала с трудом.

Вероника достала из угла телеги глиняный кувшин с водой, смочила тряпку и начала делать перевязку раненой. Когда тряпка коснулась глубокой раны за ухом, девушка слабо застонала и открыла глаза, глядя на Веронику с выражением загнанного, измученного животного.

С усилием приподняв руку, девушка попыталась оттолкнуть Веронику, но снова лишилась чувств.

Вероника очистила водой края раны и облегченно вздохнула. Кожа выглядела здоровой, рубцов не было. К счастью, у раненой крепкий организм. Когда она попала к Чайковским, она была полумертвой, а теперь, кажется, близка к выздоровлению. Вероника снова прикрыла ее брезентом и спрыгнула с повозки.

– С ней все хорошо, можем идти дальше! – крикнула она.

Небольшая группа странников двинулась дальше.

Впереди шагали двое мужчин. Им было лет по тридцать, оба среднего роста, светловолосые, скуластые, с чуть раскосыми глазами. Раньше они служили в гусарском гвардейском полку, а туда набирали мужчин типично славянской внешности».

– Я больше не могу читать этот бред, – пробормотала Анна, швыряя тетрадку в угол. – Косые глаза – это что, типично славянская внешность? Быстро же забыла Татьяна, как выглядят наши соотечественники! Да здесь каждое слово лживо! Вероника? Какая, к черту, Вероника, когда ее звали Верунька, Вера!

Анна перевернулась на постели и уткнулась лицом в подушку, пытаясь успокоиться.

И привычка постоянно держать себя в руках, следить за каждым своим словом наконец победила.

Она усмехнулась, заглядывая в свою собственную душу.

Если здесь каждое слово лживо, почему бы тебе не сказать всем правду? Про то, что тебя не выносили из подвала в Екатеринбурге, недострелянную, не добитую прикладом, а все записи в медицинских документах об этих ударах на твоей голове появились благодаря стараниям Сергея Дмитриевича Боткина.

Про то, что тебя не прятали у сердобольного портного – почему не рассказать? И что, уж конечно, не вывозили в деревню под снопами соломы!

Почему не рассказать – правду, только правду! – про семью Филатовых, про то, как тебя готовили быть великой княжной Анастасией, жить ее жизнью, а если надо, то и умереть за нее? Расскажи, расскажи про березовую рощу, в которой мимо тебя пробежала девушка в коричневом пальтишке и сером платке, а ты ощутила неистовую гордость, потому что настал наконец твой час, это была просто беглянка, никто, а ты теперь – великая княжна Анастасия Николаевна, сбылось то, к чему тебя готовили, ты наконец стала ею!

Да, ты стала ею – из своего непомерного тщеславия ты заявила об этом солдатам. Они насиловали тебя – как великую княжну. Тебя везли на дрезине в Пермскую чрезвычайку – как великую княжну. Тебя повели в дом Березина, чтобы оттуда отправить в Успенский монастырь, там пристрелить и бросить твой труп в болото – как великую княжну.

Но Гайковский – Гайковский, а никакой не Чайковский! – убил охранников не ради великой княжны, а ради тебя. И спасал он именно тебя, хотя перепуганный телеграфист Максим Григорьев был убежден, что в его избушке нашла недолгий приют именно великая княжна. И брат Гайковского Сергей – а вот его и в самом деле звали Сергеем! – спрашивал Александра (это очень похоже описала в своем «творении» Татьяна Боткина!), в самом ли деле эта девушка – великая княжна, а тот ответил: «Я наблюдал за ней, когда охранял Романовых. Это чистокровная кобылка!»

В тебя стреляли, как только вы миновали эту самую станцию Чайковскую, – как в великую княжну. Налетели невесть откуда всадники – человек пять, начали палить по их повозке. Марья и Верунька лежали, отдыхали, оба брата Гайковских тянули лошадь под уздцы, помогая ей выбраться из сентябрьской, разжиженной дождями земли. Эту землю Татьяна тоже описала очень похоже… А она – великая княжна – как раз спрыгнула с воза, решив тоже пойти пешком, чтобы размять ноги.

И тут ее в спину, под лопатку, словно бы ткнуло что-то горячее и враз ледяное и острое – дьявольский коготь вонзился!

Ткнуло в спину, а подкосились ноги. Хватаясь за край телеги, она сползла на землю, закрыла глаза, и как в тумане до нее доносились выстрелы, крики, конский топот и ржание…

Потом чьи-то руки схватили ее, затрясли, раздался крик:

– Жива? Жива ты?

И снова кто-то тряхнул Анну так, что от боли она лишилась сознания.

Очнулась – вокруг все белое, прямо в глаза ярко светит керосиновая лампа. Анна чуть повернула голову и увидела прямо над собой незнакомое лицо – лицо необыкновенно бровастое, усатое, бородатое, из-за этих зарослей показалось – оно сердитое-пресердитое, это лицо, враждебное, а прищуренные глаза устремлены на нее с ненавистью!

– Тише, барышня, – сердитым голосом сказало сердитое лицо, – лежите-ка спокойно. Хотя нет, сейчас мы вас сначала перевернем на животик. Мне надобно спинку вашу посмотреть. Помогите-ка, молодой человек. Только поосторожней.

– Потерпи, потерпи, – пробормотал кто-то рядом, и она узнала голос Гайковского.

Стало легче – если он рядом, значит, не даст пропасть, не отдаст ее на растерзание этому… с усами и бровями.

– Рубашку придется разрезать, – сообщил сердитый голос. – Это хорошо, что вы входное отверстие тряпкой заткнули, но все равно рубашку не снимем так просто, она вся в крови. Барышня, терпите. А впрочем… Лучше не терпите. Голову приподнимите и выпейте вот это. Залпом, всю кружку! Мне рану придется зондировать, этого вы, по вашей слабой конституции, не выдержите, можете от болевого шока погибнуть. А кружка водки собьет вас с ног очень крепко!

Слова доходили до Анны, словно через вату.

– До чего хорошенькая барышня… и на царскую дочку младшую похожа как вылитая. Пейте, барышня.

От первого же обжигающего глотка Анна снова лишилась чувств.

Потом очнулась от боли. Гайковский держал ее на руках, покачивая, как ребенка, и бормотал:

– Тише, тише… все будет хорошо.

Он вышел на крыльцо, и Анна ощутила, как холод коснулся ее пылающего лица. Гайковский уложил ее в телегу, рядом тут же оказалась Верунька – ее черные глаза казались огромными от ужаса! – а Гайковский вдруг опрометью бросился в покосившийся домик с криво прибитой доской над дверью и надписью на этой доске: «Станционная больница. Ст. Григорьевская». И тут же Гайковский вылетел вон из двери, едва удерживаясь на ногах. В его руке плясал пистолет. А следом шел огромный усатый и бородатый человек в белом халате, завязанном на спине. У человека были пудовые кулачищи, и ими-то он сталкивал Гайковского со ступенек, крича:

– Стращать меня вздумал, мальчишка?! Пукалкой своей стращать? А ты знаешь, что такое врачебная тайна?! Да с чего бы я стал языком трепать о тебе и твоей барышне? Да мало ли кто кого подранить может в такое время проклятущее, в какое мы живем?!

Гайковский отпрянул к телеге, прижался к грядке рядом с Анной, она видела его растерянное лицо.

– Доктор, простите… – пробормотал он. – Виноват… Каюсь!

– Поезжайте отсюда поскорей, пока вас не видел никто, – пробурчал доктор. – Девчонку береги, глупец-молодец.

И ушел в больничный домишко.

Гайковский потом рассказал Ане, что от нападавших они отбились легко – те были в дым пьяны, единственный выстрел из многих попал в цель – ей в спину, – а остальные ушли в белый свет, зато сам Гайковский с Сергеем из четырех ружей и пистолета положили их одного за другим. Пока Гайковский и Верунька возили Анну в Григорьевскую станционную больницу, которая была всего в версте, Марья и Сергей раздели убитых и свалили в лесную ямину, забросав валежником. Двух коней отпустили, а еще двух оставили себе – на смену своей лошади.

Доктор имел неосторожность сказать Гайковскому, что Анна напоминает ему великую княжну Анастасию с журнальной картинки, которую он хранил как драгоценную реликвию, и Гайковский решил убить его, как только тот перевяжет рану. Ну а сердитый врач выгнал его в толчки, пристыдив.

И дальше все происходило иначе, все происходило не так, как напридумывала Татьяна Боткина.

Они свернули в сторону от Григорьевского – на небольшой хутор, в котором жили их дальние родственники, Челушевы. Марья была так напугана теми всадниками, которые стреляли в них и ранили Анну, что наотрез отказалась продолжать путь. Раненую Анну нельзя было везти дальше, а через месяц, самое позднее, по всей тайге, по всем дорогам уже мог лечь снег. Марья решила отсидеться на хуторе Челушевых, а по весне вернуться домой – в Верхнюю Курью. Путь по горящей в пламени гражданской войны России казался ей слишком страшным. Неудивительно, что Верунька тоже осталась с матерью, однако что Сергей не пожелал тащиться невесть куда, в какую-то Румынию или даже Польшу, – вот что изумило и Гайковского, и Анну. И все-таки Александр не спорил с семьей. Пусть будет так, как они решили. А он дойдет до конца!

Пока Анна выздоравливала после ранения, Гайковский шнырял по округе – узнавал, не ищет ли их кто, выведывал, как отсюда можно убраться незаметно. Ни на каких санях по лесным дорогам ехать было нельзя: заметет, замерзнешь, погибнешь, да и преследователям на санный след зимой выйти легче, чем на след тележных колес летом. Зато зимние поезда, как редко они ни ходили, были меньше забиты народищем, чем летние, в них было легче всунуться, легче билеты раздобыть. К тому же он свел знакомство с людьми, которые обещали сделать документы для Гайковского и Анны.

Но тут возникли новые сложности.

Рана-то у Анны заживала быстро, однако чувствовала она себя отвратительно. Донимала тошнота, слабость, по утрам так просто выворачивало.

– Да что со мной такое?! – простонала она однажды утром, с трудом поднимая голову от ведра, куда ее только что вырвало.

– Как это – что, что? – проворчала стоявшая рядом Марья. – Сама не понимаешь?! Известное дело, что! Беременна ты, милая моя!

Услышав эти слова, Анна упала в обморок.

Берлин, 1922 год

В приют на Фрёбельштрассе Анатолия не пустили. И его, и еще нескольких таких же, как он, не нашедших жилья в пятидневный срок и вернувшихся с надеждой.

Старший инспектор – рослый блондин, с виду холодный и неприступный викинг, но добряк в душе, который все понимал, потому что повидал слишком много, предупредил:

– Завтра приходите, а сегодня держитесь отсюда подальше. Нас предупредили – вечером нагрянет полиция с проверкой, и всех, у кого кончился срок, могут загрести в тюрьму, причем вышлют из Берлина. Что-то начали вашего брата зажимать там, наверху, крепко! – Он многозначительно воздел палец. – Эти молодые болваны, которые две недели назад устроили тут бунт, протестуя против наших порядков – может быть, слышали? – ждут суда, но у полиции до проверки только сейчас руки дошли. Те парни наговорили, будто здесь ночуют все кому не лень за взятку инспектору.

Он сердито насупился.

– В общем, приходите лучше завтра. Думаю, сможем вас поселить. А сейчас уходите, не маячьте тут, а то неизвестно, во сколько точно полиция приедет.

И он скрылся за воротами приюта.

– Вот те на, – растерянно сказал рыжий тощий мужчина. – Придется на вокзале ночевать.

Анатолий стиснул в кармане остроугольный, колючий прямоугольничек визитной карточки Клауса. Эта встреча… эта судьбоносная встреча! Повезло! Вот где он заночует… Хотя нет. Клаус просил прийти завтра. Можно, конечно, притащиться туда сегодня и сидеть под дверью, подобно побитому псу, но это же какой стыд! Тогда Клаус сможет из него веревки вить. Надо еще хорошенько подумать, соглашаться на его предложение или нет? Что это за мюзик-холл, для которого надо отбирать мальчиков? И какую проверку им придется устраивать Анатолию? Зная пристрастия Клауса, можно многое предположить…

Ладно, все это потом, сейчас надо решить вопрос с ночлегом.

Вдруг Анатолий заметил, что его товарищи по несчастью куда-то бодро ринулись гурьбой.

– Вы куда? – крикнул он. – Что надумали?

– В баню, – ответили ему.

– В баню? – изумился Анатолий. – В какую еще баню?

– Пошли, по пути расскажем! – позвал рыжий, и Анатолий бросился их догонять.

Пока шли на Фридрихштрассе, где Анатолий несколько дней назад напрасно потерял время в кафе «Фридрихсхоф», ему торопливо, на разные голоса рассказывали, что здесь недавно вновь открылась некогда знаменитая парная в Адмиралспаласт – Адмиральском дворце.

Еще в 70-е годы прошлого столетия здесь пробурили артезианский источник минеральной воды, и вскоре была построена Адмиральская садовая купальня.

Накануне Мировой войны купальню снесли и на ее месте успели выстроить Ледовый дворец, который назвали Адмиралспаласт. Он стал одним из самых популярных мест городских развлечений. И как-то так вышло, что ледовая арена отошла на второй план, а гораздо больше приманивала публику череда купален – бани на манер римских, кегельбан, кафе, ресторан, ночные клубы… Богато обставленные номера купален были открыты днём и ночью.

После Ноябрьской революции купальню закрыли, однако недавно открыли вновь, только теперь изысканная парная в Адмиралспаласт превратилась в ночлежку. Отнюдь не благотворительную, конечно, но и не разорительную. За ночь просили двадцать марок. Но за эти деньги, изощрялись остряки, можно и дочиста поспать, и крепко помыться.

Когда Анатолий и его спутники добрались до Адмиральского дворца, сюда уже подтянулись от железнодорожной станции «Фридрихштрассе», находившейся поблизости, приезжие с чемоданами. Измученные тщетными хождениями по отелям, которые запрашивали несусветные деньги за ночь в каком-нибудь клоповнике, странники облегченно вздыхали на пороге бани, поспешно раздевались и устремлялись в парилку. Единственным одетым оставался банщик – остальные, забыв обо всем, с наслаждением разоблачались, чтобы напариться докрасна, а потом поболтаться в прохладной воде бассейна.

Анатолию показалось, что он заново родился на свет, когда, выбравшись наконец из бассейна, он направился в общую спальню, запахнувшись в толстый, теплый купальный халат (прокат входил в стоимость билета).

Теперь ему не было жалко потраченных двадцати марок!

В огромной спальне как попало стояло множество маленьких, низких кушеток. Посетители устраивались на них и пытались уснуть.

Но уснуть было трудно, потому что, по неведомым причинам, после парилки пробуждался поистине зверский аппетит. А есть было нечего!

Ладно бы если все лежали тихо, на свой лад приглушая бурчание голодных желудков. Но несколько человек, прибывших с вокзала, открыли свои саквояжи и принялись, хрустя промасленной бумагой, разворачивать снедь, которую взяли с собой в дорогу, а потом, понятное дело, есть ее – причем неторопливо, причавкивая и причмокивая, со сводящим с ума наслаждением.

Спутники Анатолия, ставшие неузнаваемыми в голом виде, затихли, расползшись по дальним углам огромного зала, в котором пятнадцать-шестнадцать ночных посетителей совершенно затерялись. В конце концов и он решил сменить лежак, чтобы оказаться подальше от жующих, и, поднявшись, потащился было от них, да столкнулся с мужчиной, которому, видно, пришла в голову та же мысль.

– Извините, – буркнул незнакомец по-русски, и Анатолий бросил на него любопытный взгляд: давно он не встречал соотечественников! Все постепенно ассимилировались – Берлин за эти два года перестал звучать на каждом углу русской речью.

– Пардон, – тотчас поправился этот человек, и Анатолий усмехнулся:

– Я понимаю по-русски.

Но этот голос он вроде бы слышал уже когда-то… Да и незнакомец посмотрел на него внимательней – и взгляд его словно бы прилип к Анатолию, у того возникло странное, почти болезненное ощущение, что этот взгляд как бы вывернул его наизнанку, мигом оценив не только его настоящее состояние, но и выведав прошлое, а также непостижимым образом увидев его будущее. Вот ведь как бывает – даже имя его, даже фамилия оказались известны этому странному человеку, потому что он вдруг тихо, изумленно воскликнул:

– Башилов?! Толька Башилов? Это ты?!

Анатолий вгляделся в смуглое, с резкими чертами лицо и узнал его.

– Фадеев? Григорий? – не веря глазам, изумленно проронил он и не заорал от радости только потому, что Фадеев сделал мгновенный жест, призывающий к тишине.

Россия – Берлин, 1918–1922 годы

Самой большой чушью в «творении» Татьяны Боткиной – хотя, если честно, Анне оно всё казалось чушью, и пока было непонятно, сможет ли она это, как советовала авторша, «переварить и пропустить через себя», – были рождение ребенка у великой княжны Анастасии Николаевны от Александра Чайковского и события, которые этому предшествовали и за ним следовали.

Сначала шло длинное-предлинное – Анна устала читать! – описание путешествия с беспамятной, израненной, лишенной каких бы то ни было лекарств, постоянно находящейся на грани жизни и смерти – но при этом никак не умирающей! – девушкой через всю Россию. Существовали все это время, надо полагать, Чайковские за счет продажи драгоценностей, которые они мало-помалу выпарывали из корсета и подола Анастасии. А может быть, их извлекли все разом – это Татьяна не уточняла.

И вот на исходе 18-го года телега с по-прежнему бесчувственной и беспомощной великой княжной доезжает до наведенного германской армией моста через Днепр – в районе Николаева. Через него переправляются остатки разбитой армии Деникина. К ним примыкает телега, на которой везут по-прежнему бесчувственную княжну Анастасию. Чайковский рассказывает об этом командиру отступающих частей, тот верит, сообщает начальству охраны моста, и этот лейтенант тоже верит ему и пропускает повозку.

Капитан деникинцев советует Гайковскому по прибытии в Бухарест обратиться к королеве Марии, родственнице великих княжон Романовых. А пока он и его отряд сопровождают Чайковских вместе с их знаменитой телегой в какой-то монастырь, где монахини с помощью неких целительных настоек помогают Анастасии излечиться от церебрального паралича.

Анна покачала головой. Да, бедняжке Анастасии немудрено было спятить! К мифическим ударам прикладами по голове добавился еще и церебральный паралич… Анна не слишком хорошо знала, что это такое, но слышала, что он бывает только у детей и развивается в связи с повреждением мозга во время родов. Как оправдание провалов в памяти это, конечно, сойдет, но ведь тогда получится, что веселая Анастасия с рождения была не в своем уме… тут Татьяна перестаралась, конечно!

Потом Чайковские добираются до Кишинева, где останавливаются у какой-то родни. Это уже 1919 год, конец зимы. Здесь Чайковский, на радостях, что удачно продал жемчуг Анастасии, изнасиловал ее. Потрясенная Анастасия на два месяца впала в коматозное состояние, осложненное церебральной лихорадкой (ну это было более правдоподобно, чем церебральный паралич!), а потом обнаружила, что с ней что-то не так: уже давно нет месячных.

Мать Чайковского радостно сообщает, что Анастасия беременна. Она очень гордится сыном…

Прочитав эти строки, Анна скрипнула зубами, вспомнив собственное прошлое. Ее беременности никто не радовался. Когда Сергей осмелился предположить, что брат еще в Перми переспал с девушкой, Александр его чуть не убил.

– Значит, она с каким-то другим охранником блудила, только почему же именно ты ее спасать бросился? – проворчал Сергей презрительно.

– Не знаю, с кем она там блудила, – буркнул Александр, ни словом не обмолвившись о том кошмаре, который пришлось испытать Анне. – Только меня там не было.

Она рыдала без остановки, рычала, ревела, как дикий зверь. Стоило только представить, что в ней прижилось семя кого-то из тех скотов, которые валяли ее по грязному вагонному полу, как она начинала давиться в приступах рвоты.

От волнения воспалилась рана, Анна снова металась в жару, и этот жар помог ей избавиться от последствий гнусного насилия. У нее случился выкидыш.

Сжалился Господь!

…Анастасия постоянно пребывает в состоянии прострации, за это время Чайковские перебираются в Бухарест, настаивая, чтобы Анастасия немедленно обратилась за помощью к королеве Марии. Однако той стыдно явиться в королевский дворец, брюхатой от какого-то солдата.

Чайковский вынуждает ее обвенчаться в католическом храме.

В положенный срок она рожает ребенка – сына, которого тоже называют Александром.

В послеродовой горячке Анастасия понимает только одно: этого ребенка она не хочет, не любит, она жаждет освободиться от этой семьи – и от Чайковских, и от своего сына.

И судьба внезапно идет навстречу ее желаниям!

Сергей приносит домой смертельно раненного брата. На них напали, но кто – непонятно. Наверное, грабители, которые видели, как Александр иногда относит в лавки скупщиков золота ценности.

Чайковский умер. Анастасия решила уехать в Берлин, чтобы встретиться там со своей тетушкой, сестрой матери, – прусской принцессой Иреной. Показаться на глаза королеве Марии после того, что она пережила в Румынии, для нее было немыслимо, постыдно!

– Скажите на милость! – проворчала Анна. – А принцессе Ирене почему-то не было стыдно показаться на глаза? Может быть, потому, что она – всего лишь принцесса, а та – королева?

Только подумать, что ей придется городить всю эту чушь, продолжая свою игру! Всю эту криво склеенную, дурно выдуманную чушь, это вранье, не имеющее никакого отношения к правде!

И все же она прекрасно понимала это, «чушь» и «вранье» Татьяны Боткиной для русских эмигрантов окажутся куда более правдоподобными, чем все то, что смогла бы им рассказать Анна Филатова. Потому что, прежде чем начинать рассказывать правду о своих приключениях, придется признать, что ты – самозванка. А значит, лучше помалкивать и продолжать «переваривать» и «пропускать через себя» этот roman vulgaire, эту бульварщину, это чтиво для горничных…

Делать нечего. Хорошо, что осталось только несколько страниц.

… Анастасия оставила ребенка в сиротском приюте, а потом Сергей, брат Александра, увез ее в Берлин. Дорогу Анастасия помнила с трудом: они пересаживались с поезда на поезд, иногда шли пешком, оскальзываясь на каменистых тропах. В Берлине они остановились в каком-то дешевом отеле, а потом Сергей пропал. Анастасия отправилась его искать, но вскоре поняла, что заблудилась в этом огромном городе. Она блуждала по улицам до тех пор, пока от страха и усталости не потеряла всякое соображение. Ей хотелось только покоя – полного покоя! – хотелось перестать страдать. Сама не понимая как, она оказалась стоящей на мосту над рекой. Внизу струилась черная река – воплощение покоя. Анастасии вдруг показалось, что ее родители смотрят на нее снизу. Она наклонилась, чтобы оказаться рядом с ними… Темная вода распахнула ей дружеские объятия!

– Наконец-то, – устало усмехнулась Анна, захлопывая тетрадь и убирая ее под подушку.

Однако в памяти снова и снова возникали сцены, которые так отличались от тех, что были описаны Татьяной.

…Тогда, после выкидыша, она поднялась на ноги очень быстро. И ее рана на плече зажила мгновенно, и силы вернулись. Чудилось, тело стремилось как можно скорей избавиться от гнусных воспоминаний и сгладить все отметины от них.

Но жизнь на хуторе – скучная, унылая, однообразная, посвященная сугубо крестьянским заботам – тяготила ее. К тому же она чувствовала неприязнь Марьи и Веруньки. Женщины боялись ее – боялись, что рано или поздно на след Анны нападут, и это станет причиной гибели всех Чайковских. Кроме того, они до сих пор толком не понимали, кто эта женщина, которую их вынудил спасать Александр. Неужто великая княжна? Или обманщица? Чутье подсказывало им, что второе предположение более правдиво. Да если она даже и царская дочь, какое это имеет теперь значение? Какую выгоду дает самому Александру и его семье? Да никакой, только наоборот.

С такой же сдержанной неприязнью поглядывал на нее Сергей, брат Александра. А тот…

Его отношение тоже изменилось. Часто Анна ловила на себе его взгляд, от которого у нее мурашки по коже бежали. Почти так же смотрели на нее те омерзительные твари на 37-м разъезде. В этом взгляде была откровенная похоть.

Если бы она могла, если бы знала, что делать, она сбежала бы от Гайковских с их откровенной неприязнью, от Александра с его нескрываемой похотью – но куда она могла пойти? Без денег, не зная дороги, не имея ни одной родной души на всем свете?

Вот и выходило, что нет у нее другого выхода, как держаться за Гайковского. А это значило – спать с ним.

А потом у Анны возникла надежда на спасение. Оставалось только жалеть, что эта мысль не пришла ей раньше. Объяснить это можно только страшным потрясением, которое она испытала и от которого ее разум поистине помутился, и страхом, владевшим ею, – страхом за свою жизнь. Почему, не могла понять Анна, ну почему она не уговорила Гайковского отвезти ее в Полуденку?! Ведь там, в имении Козыревых, находились Филатовы – Федор Степанович и Надежда Юрьевна, Лариса, Дунечка, Ира, Сережка!

Самые родные для Анны люди, единственные, которых она любила в жизни! Если не считать Анатолия, конечно.

Или… или они покинули Полуденку, как только узнали о том, что Анна схвачена? И теперь затерялись где-то на просторах России, а то и покинули страну? Как узнать? Как найти их?

Только там, на этом затерянном в тайге хуторе, Анна почувствовала, как любила свою потерянную семью. Другой-то она не знала! И теперь, когда она была свободна от необходимости любить их из чувства долга, она могла любить их от всего сердца, стремиться встретиться с ними, рваться к ним всей душой. Да, Филатовы покинули Полуденку, но Козыревы должны знать, куда они направились. Козыревы помогут Анне отыскать их след.

Но как добраться до Полуденки? Без Гайковского она туда не попадет. Конечно, раньше его невозможно было уговорить на возвращение туда: он должен был обеспечить безопасность своей семьи. Но теперь-то! Он ведь уже готов покинуть хутор и отправиться на поиски счастья в Польше или Европе. Почему для начала не вернуться и не заехать в Полуденку?!

В любом случае, впрочем, его надо было чем-то подкупить, и Анна понимала, что расплачиваться ей придется своим телом.

В один из дней Гайковский заговорил с ней впрямую. Он рассказал, что ему пообещали добыть железнодорожные литеры[81], действующие как на дорогах, которые контролируются большевиками, так и на дорогах, находящихся на территории, захваченных белыми.

– Тут первое дело будет – не путать, кому что показать, – усмехнулся Гайковский. – Только вот что… эти литеры на меня и мою жену. Готова ты моей женой назваться?

– Назваться – да, готова, – не моргнув глазом, заявила Анна, однако наткнулась на тяжелый взгляд Гайковского:

– Нет, тут все без обмана должно быть. Пока не повенчаемся, с места не тронусь. А если не захочешь, уеду один. А ты здесь оставайся.

Лицо его приняло неприступное и вместе с тем хитроватое выражение. Анна смотрела на него и диву давалась. Венчание! Что такое венчание?! Да неужели он думает, что несколько слов, которые придется пробормотать перед алтарем, удержат ее при нем? С кем он намерен венчаться? С Анной Филатовой? Да ведь Анны Филатовой нет на свете! Не существует! Она сама не знает своего настоящего имени! Это просто маска… И она не знает, что откроется, если эту маску сорвать. Ну а под маской можно позволить себе любую ложь, любой, самый безнравственный поступок!

– Я согласна, – сказала Анна без раздумий. – Я тебе слишком многим обязана, чтобы отказать. Но только у меня одна просьба. Мне нужно попасть в Полуденку.

На его лице появилось странное выражение растерянности – странное потому, что было ему совершенно несвойственно.

– Ты разве не знаешь, где находится Полуденка? – удивилась Анна. – Я оттуда пришла в Нижнюю Курью.

– Как не знать, – пробормотал Гайковский. – Это между Нижней Курьей и Нижними Муллами.

Анна невольно хихикнула:

– Что ж это все Нижнее да Нижнее?

– Да и Верхние есть, – пожал плечами Гайковский. – И Муллы Верхние, и Верхняя Курья. А тебе чего в той Полуденке?

Анна взглянула на него исподлобья:

– Оттуда я шла на разъезд тогда… ну, тогда, чтобы с тобой встретиться. Туда потом ушла та, кого ты из Перми вывел. Там жили люди, которые знают…

– Уже не знают, – перебил Гайковский, и что-то в его голосе было настолько леденящее, что Анна невольно отшатнулась.

– Ты что, ты о чем? – пробормотала она испуганно.

– Убили там всех, – ответил тот с жестокой краткостью.

– Козыревых убили? – ахнула Анна.

– Их тоже. А еще всех… тех… понимаешь? Всех, кого надо было в Пермь переправить.

– Не может быть! Откуда ты знаешь?! – крикнула Анна, и Гайковский дернул ее к себе, зажал рот рукой:

– Тише! Мать переполошишь. Ты вообще помалкивай о том, что я тебе говорил – ну, про литеры, про венчанье. Мать тебя ненавидит, боится, что ты меня погубишь. Если заподозрит, что мы с тобой хотим вместе уйти, жди беды.

– Какой? – спросила Анна. – Что, выгонит она меня?

– Не выгонит, – резко качнул головой Гайковский. – Она же знает, что я вслед за тобой уйду. Она же видит, что ты меня намертво приворожила. Только ей это – нож острый. Возьмет да отравит тебя, только и всего. Думаешь, почему ты так быстро излечилась, почему выкинула? Плод тебе мать вытравила. Она в нашей Верхней Курье знахаркой была. Потом мать тебя вылечила. Все надеется, что ты уйдешь от нас. Но коли прознает, что мы с тобой вместе будем, отравит, вот те крест святой.

– Значит, ты против воли матери пойдешь, когда со мной венчаться станешь? – усмехнулась недобро Анна.

– Выходит, так, – кивнул Гайковский, – а почему – сама знаешь.

В его взгляде снова вспыхнуло то же самое пугающее Анну выражение, и она торопливо отвела глаза, не стала продолжать этот разговор. Вдобавок ее сейчас интересовало совсем другое.

– Откуда ты знаешь про Козыревых?

– Да один лесник заметил дым в Полуденке, забрел туда и увидел только дом обгорелый, а неподалеку могилки. Он сунулся было туда, глядь – а от пожарища двое отходят: мужик и девка. Он в черной бекеше, а она была одета так же, как ты: в коричневую пальтушку да в зеленую юбчонку. Лесник этот выждал, пока те в лесу скрылись, подкрался, походил, но больше никого не нашел живого. Он говорил, тот мужик и девка, видать, Козыревых порешили, да зарыли, да ушли. Он, лесник, значит, об этом обмолвился своему шурину, так слух по людям и пополз.

Мужчина в черной бекеше, девушка, одетая так же, как была одета Анна… да ведь это же господин Иванов и Анастасия, подлинная Анастасия!

Но зачем им убивать Козыревых?! И куда девались Филатовы?

– Но они не могли… они не могли убить, – пролепетала Анна, с мольбой глядя на Гайковского.

– Да кто же их ведает, – вздохнул он. – Чужая душа – потемки, всякому известно. Может быть, что-то у них с Козыревыми да теми, другими, наперекосяк пошло, может быть, с самого начала хотели только одну девушку спасти, а может быть, когда узнали, что ты попалась, прикончили всех прочих, чтобы не выдали тех, кто все это устраивал. Ты же видела того – Иванова. Видела, что он за человек! Как думаешь, дрогнет у него рука, чтобы кого-то жизни лишить, будь их хоть сколько?

– Погоди, – с трудом выговорила Анна, не в силах поверить тому, что слышала. – А что те, другие, тоже убиты? Не только Козыревы?!

– Слух мятется по тайге, – таинственно блеснул глазами Гайковский, – что там две могилы было. В одной Козыревы лежали, а в другой аж шесть человек. И люди не простые, по всему видно. В одно лицо с царем да царицею и всеми другими. Рассказывают, там императорскую семью положили – всю, кроме одной из дочек царских. А про расстрел в Екатеринбурге наврали почем зря. Эх, ты с людьми не говоришь, не знаешь, чего только не болтают про то, где их всех убили!

Больше слушать его у Анны не было сил. Она сама не знала, верила или не верила Гайковскому. Одно было понятно: в Полуденку он ее не поведет. А самой ей туда не добраться. И если его слова правдивы – значит, придет она на пепелище и к могилам. Нет, этого она не хочет. Получается, надо покориться судьбе. Спасаться так, как можно спастись, так, как предлагает Гайковский. Сейчас это единственный выход. Главное – из тайги выбраться, а какую цену за это заплатить – сейчас не важно. Что такое женское тело? Всего лишь плоть. И как это сказал тогда тот телеграфист? «Тело заплывчиво, а дело забывчиво?»

Значит, придет день, когда Анна сможет забыть и вагон, и Мишку Кузнецова с Ванькой Петуховым, и Гайковского… и то, чем придется ему заплатить.

Наверное, сможет. Теперь ей оставалось только надеяться на это и ждать того дня!

Берлин, 1922 год

…Они встретились в 19-м году в Крыму – случайно: двое офицеров, один строевой, другой доброволец, имевших неосторожность попасться в руки красных.

Смутное время опутало густой сетью души русских людей. Крым, оторвавшийся от России и отделенный от Украины, жил самостоятельной жизнью. Захваченный красной массой, он был залит кровью.

Самые страшные события происходили в Севастополе, где буйствовала «краса революции» – матросская толпа. Там были организованы регулярные Вахромеевские, то есть Варфоломеевские ночи. Матросы по ночам обходили дома, грабили дочиста, а затем или убивали на месте, или уводили для расстрела. У женщин отрывали пальцы вместе с кольцами.

В конце концов «угнетенные массы» начали захлебываться кровью и робко заглядывать в будущее. Против матросов запротестовали даже портовые рабочие, хотя они были настроены очень революционно. Между их и матросской психологией была огромная разница. Рабочие ждали от революции выгод. Увеличение зарплаты, короткий рабочий день, захват буржуйских квартир, раздел имущества буржуев, но не кровавые убийства. Сами рабочие боялись матросов, которые не разбирали ни своих, ни чужих, ни правого, ни виноватого.

Один из влиятельных крымских большевиков по фамилии Спиро опубликовал в тамошней газете речь, обращенную к матросам: «Товарищи, довольно крови! Вы знаете, что и мои руки в крови по плечо, но мы довольно крови выпустили из буржуев, а теперь нужно успокоиться во имя революции».

Однако разжечь пожар куда легче, чем его погасить. Именно в то время, когда разум начал проявляться в головах руководителей, а подчиненные не подчинялись никаким призывам и продолжали бесноваться, Григорий Фадеев и Анатолий Башилов сидели в одном ялтинском подвале и ждали смерти.

В Ялте экзекуциями руководил матрос Игнатьев. Приводили офицеров на мол, где стояла огромная толпа, и эта толпа решала, бросить человека в море живым, просто расстрелять или подвергнуть издевательствам. Особенную жесткость проявляли бабы, с наслаждением избивавшие невинных жертв. Или вот еще – собирали арестованных группами и приказывали им бежать, а в это время по ним стреляли из пулемета.

– Я не хочу мучиться, – сказал Фадеев. – Ты, Башилов, вроде бы медицину знаешь?

Он сделал такой вывод, потому что Анатолий накануне чрезвычайно ловко перевязал ему продырявленную штыком руку – перевязал, оторвав рукав гимнастерки.

– Да, – мрачно кивнул Анатолий.

– А не знаешь, как нам… ускользнуть?

Анатолий сразу понял, что речь идет не о побеге – побег был невозможен, – а о том, чтобы покончить с собой, избежав таким образом мучений. Анатолий и сам думал об этом беспрестанно – после того как вчера они достаточно нагляделись на то, что делают с захваченными офицерами. Медленно, растягивая удовольствие. Вчера Анатолия и Григория вместе еще с тремя уже поставили было к цветущей акации, чтобы расстрелять, но потом отвели в подвал. Хотели, видимо, насладиться каким-нибудь особым зверством завтра.

Те трое сидели в соседнем подвале.

И Анатолий, и Григорий – еще очень молодые, здоровые, сильные – знали, что умирать будут долго. Они боялись мучений, боли, унижения и своей мольбы о смерти больше, чем самой смерти.

И вот Анатолий Башилов и Григорий Фадеев принялись всерьез обсуждать, что тут можно сделать, как убить себя, чтобы спастись. Со стороны, наверное, их разговор напоминал разговор двух сумасшедших, но они и сами не могли бы сказать наверняка, что не сошли с ума после того, на что нагляделись вчера.

Однако разговор был беспредметным и бессмысленным.

У них не было ремней, на которых удалось бы повеситься, а в потолок не было вбито крюка, к которому удалось бы несуществующие ремни прицепить. Конечно, можно было одному из них задушить другого, накрутив на шею жертве гимнастерку, но как в таком случае спасется второй? Его-то кто душить будет? Они серьезно и озабоченно решали, как быть, додумались даже до того, чтобы перегрызть вены и истечь кровью, однако в узком подвальном окошке занимался рассвет, накатывался день, охрана могла появиться в любую минуту. Хорошо было бы, конечно, наброситься на охрану в надежде, что пристрелят, однако надежды на это не было никакой: скорее всего, кожу на ремни изрежут, а то и иначе замучают.

Никогда ни о чем не мечтал Анатолий так пылко, как тогда – о средстве, которое помогло бы умереть! Он метался по подвалу, сбивая пальцы в кровь, иногда невзначай задевая стены, и вдруг что-то металлическое покатилось по полу, звеня и погромыхивая.

Это был гвоздь – ржавый толстый гвоздь.

Заключенные смотрели на него примерно с таким выражением, с каким смотрели бы на человека, пришедшего их спасти.

Фадеев схватил гвоздь и оглянулся на Анатолия:

– Как бить – знаешь? Куда – чтобы сразу? В сердце, что ли? Или в голову?

– Можно и в сердце, – кивнул тот, – а голова – штука прочная, ее так легко не пробьешь. Но есть такие места, ты не волнуйся! Например, можно ударить в глаз – в этом месте кость очень тонкая и без труда разрушается. Или попасть в слуховой проход. Правда, бить надо очень сильно, точно и строго перпендикулярно к черепу. Смертельное место – та точка, где череп сзади соединяется с шеей. Там есть небольшая впадина… При таком ударе повреждается продолговатый мозг, и смерть наступает моментально от остановки дыхания и сердца. Однако попасть в эту впадину трудно. Вот тут еще неплохое место, чуть ниже кадыка, во впадину, – он показал на себе пальцем. – Колющий удар повреждает блуждающий нерв и вызывает моментальную остановку сердца.

– Вот и хорошо, – радостно кивнул Фадеев. – Сначала, значит, один бежит, потом второй.

– Жребий бросим, кто первый? – спросил Анатолий, ощущая такую всепоглощающую жажду смерти, что даже улыбнулся от счастья: ведь надежде этой суждено было сбыться очень скоро.

– Какой жребий, ты что? – изумился Фадеев. – Нет, ты меня приколешь – вот в ту самую впадину под кадыком, – а потом себя. Ты знаешь, куда бить, ты не промажешь. У меня левая рука ранена, а я левша, правой удар никакой. Что-то не так сделаю и буду тут медленно подыхать…

– Разумно, – кивнул Анатолий, хотя и был несколько раздосадован, что приход желанной смерти откладывается – пусть и ненадолго. – Тогда прости, Фадеев, храни тебя Бог. Согрешим, конечно, страшно… ну да ладно, Бог простит, он же понимает небось.

– Вот уж во что я давно не верю, – хмыкнул Фадеев. – Но это уже не важно. Спасибо, брат!

Они обнялись на прощанье, Фадеев протянул Анатолию гвоздь, но тот не успел его принять – в это мгновение чей-то задыхающийся шепот долетел до них со стороны окошка:

– Эй, офицерья! Погодите кончать с собой! Сейчас вас выведу и отпущу. Христом Богом клянусь! Всю ночь рвало наизнанку, как поглядел, что наши с вашими делают! Не надо мне такой революции, провались она пропадом! Уходите на север, отсидитесь в горах, а где-то поблизости, сказывают, не то беляки, не то немцы разведку выслали. Так что, глядишь, и выживете.

Заключенные не успели понять, верить этим словам или нет, – уже заскрежетал засов, дверь приотворилась.

Малорослый мужичок в солдатских обносках стоял напротив, выставив ружье с примкнутым штыком.

– Обманул, гад?! – простонал Фадеев.

– Это как же? – обиделся мужичок. – Как же это – омманул?! Грех… А, ты про ружжо… ну так поди знай, что вам в бошки ваши белопогонные взбредет. Нападете ишшо. А я ж лучше поостерегусь. Вы меня не троньте – и я вас не трону. Ладно, офицерья, бывайте здровы, пошел я, а вы своих сами выпущайте. Как выйдете, прям за этот дом подавайтесь и ползите канавою. Там дальше виноградник пойдет, за него заховайтесь, а оттуда – в горы, в лес! Поняли? Да помяните когда-нито за здравие Гришку Мельникова! Это меня, значит.

– Спасибо, тезка, – с трудом выговорил Григорий Фадеев, но их освободителя и след простыл.

– Аки ангел явился, аки ангел исчез, – пробормотал Фадеев.

– Вот, – хмыкнул Анатолий. – А ты говорил, Бога нет!

– Есть, – кивнул Фадеев, перекрестился и взялся за засов соседней двери.

Они в самом деле беспрепятственно ушли тогда из Ялты, а в лесу наткнулись на отряд врангелевцев. Фадеева и Анатолия отправили в лазарет: одного лечиться, другого лечить. Фадеев вскоре вернулся в строй, Анатолий остался работать в лазарете, с ним и его пациентами и эвакуировался из Севастополя на французских кораблях… повезло!

Сейчас, снова встретившись, они не обменивались воспоминаниями: все эти картины мгновенно промелькнули в памяти, и каждый знал, о чем думает другой.

– А знаешь, – сказал Фадеев, – я ведь тот гвоздь так и ношу с собой. Как бы талисманом он мне стал. Клянусь – думаю, он меня от смерти спасает!

– Ах ты, башка белопогонная, – ухмыльнулся Анатолий. – То в Бога не верил, а теперь в талисман веришь?

– Такая жизнь, – мигом посерьезнев, ответил Фадеев. – Такая жизнь, что надо во что-то верить.

– Ты в эмиграции? В Берлине? – спросил жадно Анатолий.

– Нет, я больше в Бухаресте, – проговорил Фадеев, открывая свой чемоданчик и разворачивая льняную тряпицу, в которой лежал хлеб с кругом колбасы – деревенский хлеб, толстый и мягкий, колбаса – никакой не эрзац, а настоящая домашняя, чего Анатолий и увидеть-то уже не чаял.

Фадеев вытащил нож и отрезал по куску того и другого, остальное завернул и убрал:

– Прости, угощаю скудно – жене и дочке привез, они у меня тут, в Берлине. Живут в пансионе неподалеку от станции Вильхельмплатц[82]. Ночью туда не заявишься, не пустят, а в пять метро откроется, я и поеду. Жаль, только один день у меня на все: завтра же снова в Бухарест.

– У тебя там работа? – спросил Анатолий, торопливо жуя – изголодался здорово.

– Не работа, а служба, – ответил Фадеев, жуя так же стремительно и жадно. Похоже, он многого себя лишал, чтобы привезти своим этот хлеб и эту колбасу, а сейчас вот взял да и разделил с прежним товарищем по несбывшейся смерти.

– Кем же ты служишь? – наконец смог выговорить Анатолий, проглотив свою порцию.

– Да просто русским офицером, – пожал плечами Фадеев с самым будничным выражением. – Служу России.

– России? – потрясенно выдохнул Анатолий, не веря своим ушам. – Совдепии? Той, которая…

– Погоди, не заводись, – пристукнул кулаком по топчану Фадеев. – Никакой не Совдепии! Ей я ни дня не служил и не буду. Неужто думаешь, я гвоздь только как талисман вожу? Нет, это память – и она саднит сильнее моего старого шрама от той раны, которую ты мне в подвале перевязывал, помнишь?

Анатолий кивнул.

Фадеев смотрел на него испытующе:

– Понимаю, ты хочешь спросить, как же я служу… Мне надо молчать. Я знаю, но я также помню, как ты мне рассказывал о том, куда гвоздем надо ткнуть, чтобы сразу умереть, как готов был меня первого спасти, а потом тем же гвоздем, от моей крови еще горячим и скользким…

Он помолчал, потом продолжил:

– Верю, что ты не скурвился и не предашь. У нас в Румынии есть организация русских офицеров и боевиков. Мы переходим на ту сторону, на большевистскую, когда с фальшивыми документами, когда с проводниками по льду, и устраиваем там диверсии. Или просто убиваем активистов, пограничников, любых большевиков, кто под руку попадется. Понимаешь? Мы им покоя не дадим. Конечно, это мелкие укусы… но надо же хоть что-то делать! Как ждут нас люди, знал бы ты! Каждый помогает чем может, отводит от нас погоню… Они, конечно, подавлены, они, конечно, задавлены… но я часто вспоминаю того мужичка, который нас в Ялте из подвала выпустил. Они такие же, понимаешь?… – Он перевел дыхание. – Сегодня повидаюсь со своими, отвезу гостинцы, а через неделю встретимся с проводником – и он перевезет меня на лодке на ту сторону. Никогда не знаю, вернусь или нет, но жить иначе уже не могу.

– Возьми меня с собой, – вдруг сказал Анатолий, и только когда произнес эти слова, сообразил, что же именно сказал.

Берлин, 1922 год

Анна бродила по берлинским улицам, не думая, куда идет. Клейсты едва не упали в обморок всем семейством, когда она сказала, что хочет пройтись – да вечером, да одна! Кинулись было звонить Боткину, однако Анна просто схватила пальто и ушла.

Ей надо было вдохнуть свежего воздуха, как-то собраться с мыслями после того вороха воспоминаний, которые вызвало в ней чтение писанины Татьяны Боткиной. Сейчас она чувствовала себя так, будто на нее надели слишком тесное платье, которое ей придется носить, не снимая, и рано или поздно это платье прирастет к телу и станет второй кожей.

Пока перенести это было трудно… или даже невозможно!

Как это ни странно, но только сейчас она задумалась о том, какая злая сила заставила ее тогда, в Румынии, назваться великой княжной Анастасией, а не Анной Гайковской, которой она теперь должна была называться по документам, полученным после венчания. Впрочем, документы остались у Гайковского и утонули вместе с ним в Днестре. Анна не сомневалась, что проводник нарочно вел их туда, где лед был тонок и слаб.

…Первым провалился Гайковский. Анна упала на лед и поползла прочь от полыньи. А проводник, тоже рухнув на лед, бросил Гайковскому веревку и приказал привязать к ней кошель с деньгами. Тогда он его вытащит.

– Да ты что, ирод, душегуб? – донесся до Анны крик Гайковского. – Ты ж видел – у меня ничего почти не осталось! Ты же нас обобрал!

Да, это было правдой: за переход через Днестр проводник запросил столько, что Гайковский побледнел. Причем денег проводнику предлагать было бесполезно. От требовал золото или драгоценности.

– Все, что мне Иванов заплатил, – бормотал Гайковский. – Все разошлось!

Анна верила его отчаянному шепоту. Немалые деньги были отданы за документы, довольно много Гайковский оставил матери и брату, да и путь их сюда, к Румынии, стоил немало. Все-таки они добирались два месяца, а потом еще чуть ли не месяц сидели в деревне, ожидая, пока окрепнет лед на Днестре. Перейти реку можно было только по льду – пока он не встал, по Днестру днем и ночью сновали лодки с пограничниками – как русскими, так и румынскими.

Наконец проводник сообщил, что можно пускаться в путь. Для них загодя были приготовлены белые балахоны с капюшонами – тоже стоившие немало – и белые обувки вроде мешков с завязками, которые следовало надеть на валенки. Это была маскировка, чтобы их фигуры не темнели на белом льду.

Накануне ночью Анне не спалось. Гайковский был убежден, что в Румынии они приживутся и смогут найти работу, но вот уж чего ей хотелось меньше всего, так это гнуть спину в полях румынских бояр. Хотя нет, Гайковский был уверен, что его родня живет припеваючи и будет счастлива их встретить и приветить – особенно когда узнает, что он спас великую княжну Анастасию.

Да, только здесь, в прибрежной деревушке, где они ждали переправы, Гайковский высказал Анне свои тайные планы… А ее тщеславие было к тому времени полностью подавлено тяготами пути, ночной жизнью и этим яростным, неутомимым мужчиной, рядом с которым она не только не могла забыть тот вагон на 37-м разъезде, но, напротив, вспоминала его все чаще.

Она умоляла мужа хоть иногда оставлять ее в покое, пугала возможной беременностью, однако он лишь усмехался: мать дело свое хорошо знает! Анна по неопытности не могла понять, что это значит, но наконец Гайковский сжалился и пояснил откровенно: мать что-то «наладила» (он это именно так и называл), и детей у Анны больше не будет.

Она оказалась просто игрушкой, просто жалкой игрушкой в руках у этих людей, которые делали с ней что хотели! У нее и в мыслях не было заводить детей, но сам факт того, что ее против воли лишили возможности иметь ребенка, доводил до исступления. Да еще эти слова о великой княжне Анастасии… Он что, намерен сделаться морганатическим супругом при дочери русского императора?! Он намерен выставить ее напоказ – перед кем? Перед румынскими мещанами? Или метит выше – хочет явиться во дворец румынской королевы Марии в надежде, что та осыплет их благодеяниями?!

Это потрясло Анну сильнее, чем она думала. Она мечтала только об одном – отделаться от Гайковского, но не знала, как это реализовать. Наверное, надо подождать, пока они хоть как-то устроятся в Румынии. Опять же – она не знает языка, вообще не знает этой страны.

Значит, опять денно и нощно терпеть неуемного мужа… В те минуты, когда он мучил ее в постели, она хотела только одного: избавиться от него любой ценой и каким угодно способом – лишь бы поскорей!

Но сейчас, лежа на пропитанном водой, таком опасном льду, слыша отчаянные крики Гайковского, который пытался выбраться из полыньи, а ее края подламывались, Анна и не думала о том, что ее мечта была совершенно непостижимым образом услышана судьбой – услышана и исполнена.

Крики Гайковского становились все тише, а проводник все требовал, чтобы тот привязал к веревке кошель, и голос его становился все более злым… А потом стали слышны только его проклятия.

Анна поняла, что Гайковский утонул.

Что будет теперь? Проводник утопит и ее? Ей-то вообще нечем откупиться от этого грабителя! Все деньги, все бумаги держал при себе Гайковский. Он, похоже, чувствовал, что Анна ненавидит его, и боялся, что она решится бежать. Но без денег и документов она вряд ли осмелится.

Но сейчас было не до денег и документов. Анна поползла по льду, стараясь сообразить, не сбилась ли, не возвращается ли на русскую сторону. Но нет: впереди чернел высокий обрывистый берег – это Румыния!

– Стой! – задушенным голосом завопил сзади проводник. Что-то хлюпало по льду – Анна поняла, что он пытается настигнуть ее, схватить, уверенный, что у нее чем-то можно разжиться. Она поползла быстрей, чувствуя, как гнется лед… и вдруг крик, истошный крик сзади, громкое бульканье – и только слабый плеск воды.

Проводник утонул! Анна поняла это сразу и закричала – она сама не могла понять, от страха или от радости, что хотя бы этого убийцы может не опасаться.

– Баба! – вдруг словно бы прямо над ней послышался изумленный мужской голос. – Глядите, хлопцы. Баба!

Анну бросило в жар. Почему говорят по-русски?! Неужели она все-таки перепутала направление?! Но над ней нависает высокий берег. Румынский берег!

– Помогите! – чуть приподнимаясь на локтях, но тут же падая плашмя, потому что под ладонями угрожающе затрещал лед, крикнула Анна. – Помогите, господа!

– Ага! – радостно ответил кто-то на том берегу. – Своя! Держись! Вытащим!

Спустя некоторое время, когда она боялась шевельнуться и каждую минуту ждала, что вот-вот лед под ней провалится, рядом что-то плюхнуло по выступившей вокруг ее тела воде.

Анна повела глазами. Это была веревка с петлей!

– Надевай! – весело крикнул голос. – Тягать тебя будем. Да поскорей – через полчаса пограничники пойдут по берегу, тогда кранты.

Что было дальше, Анна не помнила. Наверное, она все же смогла надеть на себя эту веревку и ее успели вытащить до того, как подошли румынские пограничники, потому что, очнувшись, она ощутила, что лежит в теплой постели, кожа так и горит – потом оказалось, что ее растирали самогонкой, – а над ней склоняются две молодые женщины, которые шепчутся, выхватывая друг у дружки какую-то мятую картинку:

– Она! Как вылитая!

– Да нет, просто похожая! Ту убили, говорят!

– Брехня! – яростно возразила первая. – Она это! Она! Великая княжна!

Анна утомленно закрыла глаза.

Кажется, это называется – судьба?

Она покорилась судьбе, потому что молодые железнодорожники, матросы, крестьяне, которые бежали от большевиков и осели в Румынии, свято верили ее сходству с большим журнальным портретом великой княжны Анастасии.

Там, в Румынии, она жила счастливо до самого лета, почти не думая о будущем, но все же иногда ее жалила мысль: а что же будет потом? Не может наследница русского престола отсиживаться в каком-то домишке у добрых людей, не предпринимая ровно ничего, чтобы не заявить – если не о своих правах, то хотя бы просто о себе. Не может! Это неестественно! Это кажется неестественным даже этим простодушным людям, которые уже начинают задавать наивные вопросы, когда же она пойдет к королеве Марии, родственнице царской, и когда же попросит у нее помощи, чтобы организовать войско, которое пойдет на Россию, чтобы убивать большевиков?

Они все готовы были присоединиться к этому войску…

Больше всего боялась Анна, что слухи о ней и в самом деле дойдут до дворца. Она была в силах морочить головы простонародью или играть роль великой княжны в течение одного дня – при поддержке остальных Филатовых. Но выдержать встречу с подлинной королевой… и ее уверять, что она в самом деле великая княжна Анастасия… Нет, это невозможно!

А потом к ней однажды приехал на полуразвалившемся «Форде» какой-то человек по фамилии Самойленко и привез красавчика, который назвался Глебом Боткиным и рассказал, что время требует – время требует! – появления великой княжны Анастасии, для того чтобы получить в английских банках четырнадцать миллионов золотом.

И она сдалась.

Глеб привез ее в Берлин, они встретились с Боткиным и некоторое время разрабатывали интригу. Боткин понимал, что в Бухаресте начинать действовать нельзя. Слишком уж захолустный городишко. В Париже полно своих Романовых, которые слишком хорошо знали Анастасию и заклюют самозванку всем скопом.

– Честно говоря, они и настоящую Анастасию заклевали бы, если бы узнали, что она подбирается к золоту, – ухмылялся Сергей Дмитриевич. – Самое подходящее место – это Берлин. Здесь вы будете постоянно под моим присмотром. Только для начала, милая моя, вам придется изрядно похудеть. Ваши румынские друзья кормили вас как на убой, и хоть Анастасия была прежде толстушкой, никто не поверит, что, перенеся тяжелые ранения и бегство из России, она осталась такой же кубышечкой, как ее называли дома.

Анну посадили на строгую диету, но вес никак не хотел уходить. Она ничего не ела, а почему-то толстела! Пришлось устроить тайный врачебный осмотр. Оказалось, что у нее болезнь щитовидной железы. Пока подобрали лекарства и диету, время уходило. Сергей Дмитриевич начинал нервничать. Глеб вообще психовал и бранился, жалея, что ввязался в эту ерунду. Анна была на пределе терпения. Единственно, почему она не жалела этого времени, это потому что много читала и смотрела фотографии, какие только удавалось раздобыть, воскрешая в памяти все те сведения, которыми была набита память Анны Филатовой.

Наконец она исхудала и вспомнила достаточно, чтобы Сергей Дмитриевич счел ее вполне готовой начинать интригу. Ее прыжок в Ландвер-канал был задуман для того, чтобы пробудить в людях жалость к ней. Самоубийство – тот поступок, который немедленно привлекает к человеку внимание, это раз, а во-вторых, заставляет усомниться в его психическом здоровье. Именно этого хотел для Анны Сергей Дмитриевич, уверенный, что это будет хорошим оправданием для ее забывчивости, незнания каких-то деталей жизни Анастасии, нелюдимости…

И все же в тот вечер, на который назначено было начало спектакля, она струсила и даже попыталась сбежать от своих «инструкторов». Металась по залитому дождем Берлину и понимала, что находится на каком-то опасном пороге, перешагнув который уже не найдет пути назад. Среди замкнутых лиц берлинцев ей мерещились лица знакомые… даже Анатолий привиделся в каком-то полупустом трамвае!

Потом Боткины догнали Анну – и она в очередной раз поняла, что от судьбы не убежишь.

Но вот сейчас, пока она шла по Берлину, чувствуя, как жмет и давит ей «сшитое» Татьяной Боткиной платьишко, как прилипает к телу и словно прирастает к нему чужая кожа, она жадно мечтала убежать от той судьбы, которая, она знала и понимала, ее ждет.

Она вдыхала пропитанный бензиновыми парами воздух, она морщилась от звонков трамваев, она щурилась от миганья светофоров на перекрестках и рекламных щитов на стенах домов, и ей чудилось, что она не просто так гуляет, пытаясь успокоиться, а ждет некоего знака судьбы, который помог бы ей принять единственно важное решение – что делать? Продолжать ли игру или признаться в обмане?

Как жить потом? Ну как-то живут ведь люди! Зато на них никто не смотрит так, как смотрят на нее – будто на одноразовый ключ, который должен открыть некий сейф в каком-то там английском банке, а потом его можно выбросить за ненадобностью.

И все-таки… как она будет жить?! А самое главное – неужели напрасны все ее страдания: жизнь не своей жизнью, готовность умереть не своей смертью… изжога, которой всю жизнь мучило ее неудовлетворенное тщеславие…

«Вас бессовестно использовали, вас готовили к безропотной смерти из ложно понимаемых патриотических побуждений. Вы должны взять реванш!» – вспомнились слова Боткина, которые он сказал, прежде чем она вошла в черную воду Лендвер-канала.

Что? Забыть об этом? Сойти со сцены? Выйти из игры? Нет!

Конечно, придется отвечать на самые разные вопросы. Ряд из таких вопросов Анна предвидела уже сейчас: ведь она успела навидаться этих высокомерных русских аристократок, которые то ли не знали, что за спасение жизни можно поступиться женской честью, то ли успешно забыли о том, как делали это сами. О, сколько будет воплей на тему, что дочь русского государя не может, не имеет права быть матерью внебрачного ребенка!

Однако от этой выдумки Татьяны она не сможет откреститься. Наверное, гинеколог – а Анна не исключала, что ее могут заставить пройти обследование у гинеколога! – сможет отличить нерожавшую женщину от рожавшей, а ведь выкидыш – это почти те же роды. Анне надо будет упирать на то, что она не только с легкостью бросила этого мифического ребенка, но даже не присутствовала на крестинах и никогда, никогда не называла его Романовым. Не видела в нем потомка своего отца-государя!

Если начнут спрашивать, почему Гайк… то есть Чайковский, Чайковский! – вообще ее спас, начнутся, конечно, грязноватые намеки, что между ними до расстрела в подвале могли быть близкие отношения.

Анна передернулась, вспомнив эти «близкие отношения»! Тут надо будет сыграть в незнание и вообще в нежелание отвечать. Примерно так: «Была ужасная неразбериха, и он увидел, что я жива. Он не хотел хоронить живого человека… Я помню, это было ужасно! Я не хочу об этом говорить! Я не хочу об этом думать! Вы не представляете, что я чувствовала, очнувшись среди этих крестьян, в их повозке, в чужой одежде, полностью зависимая от их расположения или нерасположения! Я словно с неба свалилась… Нет, я не могу говорить об этом!»

Она шла прищурившись, глядя вперед, но ничего не видя, кроме себя – новой. В той роли, которую ей придется сыграть, чтобы отстоять свое право на новую жизнь.

Анна высокомерно вскинула голову и торопливо перебежала дорогу.

В это время навстречу ей шел, приближаясь к Анхальтскому вокзалу, расположенному на Асканишерплатц[83], Анатолий Башилов. У него был день на решение, в самом ли деле он хочет уехать в Бухарест и присоединиться к группе русских боевиков. Фадеев вовсе не хотел, чтобы его товарищ совершил необдуманный поступок, именно поэтому и оставил его одного, пока сам навещал семью. Однако в том-то и дело, что проблемы выбора для Анатолия не существовало. Нечто подобное он испытывал, когда маленький оборванный солдатик, который называл их с Фадеевым «бошки белопогонные», распахнул перед ними дверь того подвала. Это было невероятное, пьянящее ощущение свободы. С тех пор как он приехал в Берлин, мыкался тут и однажды с голоду и полного отчаяния принял предложение супружеской пары, желавшей поразвлечься с молодым красавцем, ему казалось, что его тело оделось какой-то мерзкой чешуей, которая превратила его не то чтобы в чудовище, а в некоего жалкого слизняка, который не рукой на себя махнул – нет у слизняка руки, – а в глубине души сам себя проклял, как ведьмы проклинали в старину добрых людей. Но эта ночь в Адмиралспаласт омыла не только его тело – она омыла его душу, явив возможность не тащиться за позорной подачкой Клауса, не бродяжничать по берлинским ночлежкам и даже не искать работу по набивке папирос вместе с «крайне нуждающейся группой офицеров б. Российской армии». Для него больше не существует этой буквы «б.»! Он перестанет быть бывшим, перестанет быть бездомным, перестанет быть беглецом – он будет человеком, властным и в жизни, и в смерти своей. Как там, в том подвале, когда нашел гвоздь, который давал свободу выбора!

Он вдыхал пропитанный бензиновыми парами воздух, он морщился от звонков трамваев, он щурился от миганья светофоров на перекрестках и от рекламных щитов на стенах домов – и без сожаления прощался с этим городом, который высосал из него душу и превратил его в тряпку. С каждым шагом эта слизь, эта чешуя спадали с него и таяли в лужах, которые хлюпали под ногами.

Маленькая женщина в черном плаще шла ему навстречу, упрятав лицо в воротник пальто, понурив голову и глядя себе под ноги. Если бы она подняла глаза… кто знает, как сложилась бы ее судьба и судьбы многих других людей, но она только высокомерно вздернула голову и поспешно перешла дорогу.

Анатолий смотрел ей вслед. Это движение заставило его сердце дрогнуть. Но это не Аня. Аня умерла. Он сам видел ее фотографию в полицейском участке…

Бывало и раньше, что он принимал за нее других. Анатолий вспомнил, как тогда, в Крыму, в 19-м году – еще до прихода красных, – он бродил по Ялте и вдруг остановился потрясенный. Мужчина и женщина, оба хорошо одетые, он в котелке, она в шляпке под густой вуалью, стояли у парапета набережной, глядя на море, как вдруг резкий порыв ветра сдул вуаль с лица женщины. Она резко повернулась, ловя легкую ткань, и на миг Анатолий увидел ее открытое лицо.

Он мог бы поклясться, что это была Аня! Сходство было поразительным! Но встретив ее холодный, равнодушный взгляд, он мгновенно понял, что ошибся. Аня не смогла бы сохранить такой неузнающий, отчужденный вид, если бы они внезапно встретились! А не узнать его она не могла бы, Анатолий чувствовал это всем сердцем…

Впрочем, его сердце тотчас подсказало ему, что это ошибка. Перед ним не Аня. Очень похожа, удивительно похожа, но – не она!

Женщина опустила на лицо вуаль и пошла своей дорогой, опираясь на руку своего спутника.

Анатолий смотрел вслед и диву давался: она даже косолапила точно так же, как Аня!

Ее спутник вдруг обернулся и резанул по Анатолию коротким острым взглядом своих черных глаз, окруженных очень густыми ресницами.

Этот взгляд был полон такой ненависти, что Анатолий поспешил уйти, почувствовав внезапный страх. Вот только схватиться с каким-то безумным ревнивцем ему не хватало! Главное, было бы из-за кого. Это была чужая, другая, не она…

А вот в том берлинском трамвае была Аня, да, она, Анатолий ее узнал всем существом своим, и если бы не роковая случайность, они были бы теперь вместе! И все сложилось бы иначе.

Но не судьба, не судьба… Аня умерла, и насчет своей долгой жизни Анатолий тоже не обольщался. Рано или поздно – пожалуй, очень скоро! – они встретятся там, где любящие не разлучаются!

Анатолий повернул на Асканишерштрассе, чтобы побыстрей, кратким путем подойти к вокзалу, откуда этим же вечером они с Фадеевым уедут в Бухарест.

Эпилог

Уже утром следующего дня Анна «начала вспоминать» подробности своего бегства из России и жизни в Бухаресте. Теперь она называла себя госпожой Чайковской и очень бойко отвечала на все неудобные вопросы (а их и в самом деле было множество!), иногда, впрочем, вновь ссылаясь на спасительные провалы в памяти. Однако это не добавило правдоподобия ее образу в глазах русских эмигрантов, и длилось это узнавание-неузнавание долгие годы.

Феликс Юсупов, муж княжны императорской крови Ирины Александровны, племянницы Николая Второго и двоюродной сестры Анастасии, который навестил ее в Берлине, затем написал своей жене: «Утверждаю категорически, что она не Анастасия Николаевна, а всего лишь авантюристка, больная истеричка и ужасная актриса. Просто не понимаю, как в этом можно сомневаться. Уверен, если бы ты ее увидела, то отшатнулась бы в ужасе при мысли, что это ужасное существо может быть дочерью нашего царя».

Сидней Гиббс, воспитатель цесаревича Алексея, выразился еще более безапелляционно: «Если это – Анастасия, то я – китаец!» Позднее он также писал, что «в ней нет ни малейшего сходства с великой княжной Анастасией, каковой я ее помню… У меня нет сомнений – это самозванка!»

Приехавшая из Копенгагена великая княгиня Ольга Александровна, к визиту которой так старательно готовил свою протеже Сергей Дмитриевич Боткин, встретившись с ней, пришла в отчаяние: «Я относилась к этому ребенку как к собственной дочери. Но когда я села рядом с ней, то немедля осознала, что передо мной совершенно неизвестная женщина… Я уезжала из Дании с надеждой, когда я покидала Берлин, от этой надежды не осталось и следа».

Это был удар для Боткина, который по-прежнему надеялся, что родственники Анастасии дадут ей ключ от английского золота. И все же он продолжал поддерживать ее, надеясь, что время и множество тех, кто безоговорочно поддерживал Анну Андерсон (в их числе был, например, великий князь Андрей Владимирович, брат великого князя Кирилла Владимировича и муж знаменитой балерины и любовницы Николая Второго Матильды Кшесинской), смогут переубедить ее датских родственников. Но его поддержки хватило ровно до того времени, пока ему в руки не попало горестное письмо великой княгини Ольги Александровны: «Вскоре после того, как г-жа Андерсон появилась в Берлине в 1920 году, в обществе стали распространяться самые невероятные слухи о якобы „огромном царском состоянии“. Мне называли совершенно астрономические цифры. Всё это было фантастично и на редкость вульгарно – неужели моя мать приняла бы пенсию от короля Георга V, обладай она собственным имуществом в английских банках? Это не имело бы никакого смысла».

Чтобы улеглась «ядовитая пена», как выразился Боткин, пока не понимавший, что ему делать, он помог Анне Андерсон уехать в Америку, где ее должен был поддержать Глеб.

На дворе был уже 1928 год. В октябре двенадцать живых членов семейства Романовых и трое из родственников покойной царицы подписали совместную декларацию, в которой было высказано их «… твердое убеждение, что женщина, теперь живущая в Соединенных Штагах, – не великая княжна Анастасия Николаевна». Декларацию подписали сестры царя, как Ксения, так и Ольга; великий князь Александр, свояк царя, великий князь Эрнст Людвиг Гессенский; две сестры королевы Виктории, маркиза МилФорд Хавен и принцесса Ирина Прусская.

После этого Боткин-старший с большей или меньшей поспешностью умыл руки. Боткин-младший еще некоторое время возился с «Проектом „Анастасия“», который дал ему и Анне Андерсон изрядно подзаработать на спекуляции ее именем, а потом в Америке и в Германии ее поддерживали те, кто все же верил ей. Бесконечные опознания, медицинские экспертизы, которые противоречили одна другой, судебные заседания, которые выносили самые противоречивые решения: «Мы не имеем доказательств, что Анна Андерсон – это Анастасия Романова. С другой стороны, мы не имеем доказательств, что Анна Андерсон – это не Анастасия Романова…»

А она заявляла одно: «Я хорошо знаю, кто я. Мне не нужно доказывать это ни в каком законном суде».

Женщина, известная как Анна Андерсон, скончалась в 1984 году от воспаления легких. В тот же день, согласно завещанию, ее тело было кремировано, а пепел был похоронен в часовне замка Зеон в Баварии.

На ее могильной плите, в соответствии с завещанием, была сделана следующая надпись: «Анастасия Романова. Анна Андерсон».

Об Анне Филатовой, понятное дело, никто не вспоминал. Очень может быть, что к тому времени и сама Анна Андерсон забыла, как ее звали раньше. Однако именно это имя прошептал Анатолий Башилов после того, как пуля красноармейца-пограничника ударила его в грудь. Это случилось при переходе румынской границы, через месяц после того, как он покинул Берлин. Анатолию пришлось ждать встречи с Аней на небесах долго, долго…

Григорий Фадеев погиб во время той же вылазки, как и многие другие боевики.

Тайная организация русских офицеров в Бухаресте действовала еще два или три года, потом распалась.

Примечания

1

Из бездны (лат.).

2

Веймарская республика явилась одним из итогов Ноябрьской революции 1918 г., охватившей Германию в конце Первой мировой войны. Она просуществовала с 1919 до 1933 г. Официально Германия сохранила прежнее наименование, однако в историографии период после отречения от престола кайзера Вильгельма и до прихода к власти Гитлера принято называть именно Веймарской республикой.

3

Эти слова принадлежат В. Ф. Ходасевичу (1886–1938) – русскому поэту-эмигранту.

4

Великий князь Михаил Александрович (1878–1918) – четвёртый сын Александра III, младший брат Николая II; российский военачальник, член Государственного совета Российской империи. Зверски убит большевиками.

5

Имеется в виду Великий князь Николай Николаевич-младший (1856–1929) – верховный Главнокомандующий всеми сухопутными и морскими силами Российской империи в начале Первой мировой войны (1914–1915) и в мартовские дни 1917 г., главнокомандующий Кавказской армией и войсковой наказный атаман Кавказских казачьих войск. В эмиграции с 1919 г. – в Италии. Потом во Франции. Среди некоторых групп белой эмиграции считался претендентом на российский престол как старший по возрасту и самый известный член династии, хотя сам никаких монархических притязаний не высказывал. Возглавлял Русский Общевойсковой союз.

6

Неизвестная девушка (нем.).

7

Одна из центральных улиц Бухареста названа в честь Петра Дмитриевича Киселёва (1788–1872) – русского государственного деятеля, генерала от инфантерии. – Здесь и далее примечания автора.

8

Мария Александра Виктория Эдинбургская, Мария Румынская (1875–1936) – британская принцесса; дочь Альфреда, герцога Эдинбургского и Саксен-Кобург-Готского, и великой княжны Марии Александровны. По отцу – внучка королевы Виктории, по матери – императора Александра II; супруга кронпринца, затем (с 1914 г.) – короля Румынии Фердинанда.

9

Турецкий кофе со льдом, очень популярный в Румынии, которая до 30-х гг. XIX в. находилась под Османским владычеством.

10

Мятеж на броненосце Черноморского флота «Князь Потёмкин-Таврический» вспыхнул в июне 1905 г. из-за некачественной пищи. Матросы захватили корабль в свои руки, убив при этом часть офицеров. Не имея чёткого плана дальнейших действий, восставшие повели корабль в Одессу, где намеревались пополнить запасы угля, воды и продовольствия, надеясь на поддержку главных сил Черноморского флота. После того как эти планы не осуществились, броненосец, совершив поход от Констанцы до Феодосии и обратно, спустя одиннадцать дней сдался румынским властям в порту Констанца. Матросы частью тайно вернулись в Россию, частью остались в Румынии.

11

Башмаки из сыромятной кожи; шапки (румынск.).

12

Нансеновский паспорт – международный документ, был разработан в 1922 г. норвежцем Фритьофом Нансеном, комиссаром Лиги Наций по делам беженцев. Такие паспорта выдавали беженцам из бывшей Российской империи, а впоследствии и другим беженцам, которые не могли получить обычный паспорт.

13

Господин (румынск.).

14

Гиакинф (Гиацинт) – в греческой мифологии любимец Аполлона. Во время соревнований в метании диска Аполлон случайно убил Гиакинфа. На том месте, куда упали капли крови, выросли прекрасные цветы. Гиакинф читается воплощением изнеженной юношеской красоты.

15

Турецкий кофе с ромом или коньяком.

16

Лея – румынская денежная единица.

17

Домнешуара – девушка (румынск.).

18

Сигуранца – тайная полиция в Румынии до 1944 г.

19

Сергей Дмитриевич Боткин (1869–1945) – российский дипломат. В 1919–1920 гг. был послом России (правительств Колчака и Деникина) в Берлине, возглавляя также Русский Красный Крест. В 1920–1936 гг. в Берлине возглавлял Организацию защиты интересов русских беженцев в Германии и фактически представлял перед властями всю русскую эмиграцию в этой стране.

20

Глеб Евгеньевич Боткин (1900–1969) – иллюстратор, писатель, публицист; основатель и епископ новоязыческой Церкви Афродиты в США. Сын лейб-медика Е. С. Боткина, расстрелянного вместе с царской семьей в Екатеринбурге.

21

Polizist – полицейский (нем.).

22

Rabenaas – сволочь (нем.).

23

Спасибо! Какая гадость эти деньги! (франц.)

24

Немецкое оскорбительное слово Schwule – вроде нашего «пидор».

25

Десять законов – греческое название десяти Божьих заповедей.

26

Нансеновский паспорт (нем.).

27

Elisabeth-Krankenhaus – Елизаветинская больница (нем.).

28

Великий князь Кирилл Владимирович (1876–1938) – сын великого князя Владимира Александровича, внука императора Александра II; двоюродный брат Николая II. В 1924 г., в парижской эмиграции, он, на правах старшего представителя династии, провозгласил себя Императором Всероссийским под именем Кирилла I, что было поддержано далеко не всеми эмигрантами.

29

Георгий Евгеньевич Львов (1861–1925) – русский политический деятель, назначенный Николаем Вторым после его отречения от престола главой Временного правительства. После Июльского восстания и правительственного кризиса ушел в отставку. Керенский Александр Федорович (1881–1970) – министр-председатель Временного правительства России с июля 1917 г.

30

Это более восьми миллиардов рублей на современные деньги.

31

Господа! (нем.)

32

Так точно! (нем.)

33

Имеется в виду Н. Соколов – следователь, который по поручению адмирала Колчака расследовал убийство императорской семьи в доме Ипатьева.

34

В описываемое время так назывался солдат или гражданский служащий для исполнения разных служебных поручений; курьер.

35

«Калевала» – карело-финский эпос; Сампо – волшебная мельница, которую добывают «герои Калевалы»; Лоухи, Куллерво, Пеллерво – некоторые персонажи эпоса; кату – улица (финск.).

36

Крылатка – верхняя мужская одежда в виде широкого плаща с пелериной, но без рукавов, а только с прорезями для рук.

37

Убери руки. Это моя невеста! (финск.)

38

Бертильонаж – система описания преступника по внешним антропометрическим данным. Названа в честь Альфонса Бертильона, изобретателя этого метода.

39

Николай Алексеевич Соколов (1882–1924) – следователь по особо важным делам Омского окружного суда. По поручению Верховного правителя адмирала А. В. Колчака он расследовал дела об убийстве царской семьи и алапаевских мучеников.

40

Михаил Константинович Дитерихс (1874–1937) – русский военачальник, один из руководителей Белого движения в Приамурье и Сибири, куратор расследования убийства императорской семьи. Умер в эмиграции в Шанхае.

41

Морис Жанен (1862–1946) – французский военный деятель и дипломат, участник Гражданской войны в России. В декабре 1919 г. поддержал восстание против колчаковского правительства в Иркутске и санкционировал выдачу адмирала Колчака эсерам, а потом белочехам, расстрелявшим Колчака.

42

Эти мемуары вышли под названием «Моя миссия в Сибири» (Janin general. 1918–1920. Ma mission en Siberie. Paris, Payot).

43

Пьер Жильяр (1879–1962) – учитель детей императора Николая II, разделивший с семьей ссылку, брошенный в тюрьму и чудом спасшийся от смерти.

44

Апфельбаум – фамилия матери Г. Е. Зиновьева. Эту фамилию он часто использовал в качестве одного из своих многочисленных псевдонимов.

45

В описываемое время «викторианской болезнью» часто называли гемофилию.

46

В России к. XIX – нач. XX в. филёром называли сыщика, агента Охранного отделения или уголовно-сыскной полиции, который должен был следить за лицами, представляющими опасность для государственного строя, и собирать о них сведения.

47

Подробнее эта история рассказана в романе Елены Арсеньевой «Тайна мертвой царевны», издательство «Эксмо».

48

Шарлоттенбург, Тиргартен, Хайнерсдорф, Веддинг, Гезундбруннен, Вайсензе, Вильмерсдорф и др. – районы Берлина в описываемое время.

49

Короткие кожаные штаны, Kurz Lederhose, – часть национального баварского мужского костюма, который называется Trachten.

50

Подземка, метро (нем.).

51

Присяжный поверенный – в Российской империи с 1864 по 1917 г. так назывался адвокат при окружном суде или судебной палате.

52

Тайномания, тайнолюбие (лат.).

53

Строка из стихотворения В. Ходасевича «Старым снам затерян сонник».

54

«Берлинская иллюстрированная газета» (нем.).

55

Уральская область – объединение Советов рабочих и солдатских депутатов и Советов крестьянских депутатов, существовавшее в Российской республике и в Советской России с мая 1917-гопо январь 1919 г.

56

Сысертский завод – так до 1932 г. назывался поселок Сысерть, в котором находился крупнейший железоделательный завод Екатеринбургской губернии (ныне «Уралгидромаш»).

57

Об этом можно прочитать в романе Елены Арсеньевой «Тайна мертвой царевны», издательство «Эксмо».

58

Ф. И. Голощёкин (1876–1941) – революционер, большевик, участник борьбы за установление советской власти на Урале и в Сибири. Один из организаторов расстрела царской семьи. Расстрелян; после смерти Сталина реабилитирован.

59

Григорий Евсеевич Зиновьев (Радомысльский) (1883–1936) – профессиональный революционер, видный партийный и государственный деятель советской эпохи. В описываемое время был председателем Совнаркома Союза коммун Северной области (май 1918 – февраль 1919) и председателем Комитета революционной обороны Петрограда, обладая всей полнотой власти.

60

Литерный поезд – условное название поездов особой важности, которые перевозили ценные грузы или весьма именитых персон. В обозначении этих поездов использовался не цифровой номер, а литера (буква) в знак их экстренного назначения, отсюда и появилось название.

61

Во время русско-турецкой войны 1828–1829 гг. генерал П. Д. Киселев командовал российскими войсками в Дунайских княжествах; затем управлял теми, которые находились под протекторатом России. Под его руководством были приняты первые конституции Молдавии и Валахии.

62

А. А. Аракчеев (1769–1834) – русский государственный и военный деятель, пользовавшийся огромным доверием Павла I и Александра I; военный министр, главный начальник Императорской канцелярии и военных поселений. С его именем связано такое понятие, как аракчеевщина, – строжайшая армейская муштра.

63

Тадеуш Костюшко (1746–1817) – военный и политический деятель Речи Посполитой и США, участник Войны за независимость США, руководитель польского восстания 1794 г., национальный герой Польши, США, Литвы и Белоруссии, почётный гражданин Франции. После второго раздела Речи Посполитой, в марте 1794 г., он организовал и возглавил восстание. В октябре главные силы повстанцев были разбиты российскими войсками, а сам Костюшко взят в плен. В 1796 г., после смерти российской императрицы Екатерины II, Костюшко был помилован Павлом I и эмигрировал в США.

64

Об этом можно прочесть в романе Елены Арсеньевой «Тайна мертвой царевны», издательство «Эксмо».

65

«Одна из дочерей царя жива?» (нем.)

66

Thronfolgerin – наследница престола (нем.).

67

Thronprätendentin – претендентка на престол (нем.).

68

Алексей Андреевич Волков (1859–1929) – камердинер императрицы Александры Федоровны. Добровольно последовал в ссылку вместе с царской семьёй. В Екатеринбурге был арестован ЧК и приговорен к казни вместе с другими приближенными, но спасся бегством. Позднее эмигрировал в Эстонию.

69

Керосиновая лампа, популярная в к. XIX – нач. ХХ в. Ее часто использовали для освещения товарных или самых дешевых пассажирских вагонов, где она качалась под потолком, отбрасывая причудливые тени, из-за этого ее и прозвали так в народе, хотя «Летучая мышь» – Fledermaus – название немецкой фирмы, которая в XIX в. создала этот ветроустойчивый фонарь с керосиновой лампой. Освещение в лампе регулируется с помощью вкладыша, который подкручивают то в одну, то в другую сторону, а он то поднимает, то опускает фитиль.

70

То же что сумасшедший дом. Название пошло от обуховской больницы для душевнобольных в Петербурге, которая была покрашена в желтый цвет.

71

Добрый толстый Туту (франц.).

72

Имеется в виду писатель В. Б. Шкловский (1893–1984), бывший в эмиграции в Берлине в 20-е гг. ХХ в.

73

Neue Berliner Zeitung – «Новая Берлинская газета» – печатный орган, выходивший в Германии в описываемое время, известный блестящим качеством своих репортажей о жизни Берлина и его жителей.

74

Метро, подземка (нем.).

75

В 1985 г. (еще при жизни Т. Боткиной-Мельник, которая умерла в 1986 г.) в парижском издательстве Grasset вышла ее книга Anastasia Retrouvee – «Возвращение Анастасии». В этой книге в литературной форме изложена версия Татьяны Евгеньевны «спасения великой княжны Анастасии». Впрочем, Боткина с годами сама искренне поверила в правдивость своей выдумки. Ее сын Константин (1927–2014) высказывался об этом совершенно откровенно: «Мама никогда нигде не работала. Оставалось рассчитывать только на филантропию: многие не отказывали в помощи дочери доктора Боткина, убиенного с Государем Императором. И тут моя мама совершила жуткую, непростительную ошибку! Она признала лже-Анастасию, якобы выжившую после казни в Екатеринбурге и откуда ни возьмись появившуюся в конце 20-х годов, и разругалась из-за этого не только со всеми Романовыми, но и практически со всей эмиграцией. Уже в семь лет я понимал, что это мошенничество. Но мать ухватилась за эту женщину, как за единственный лучик в нашем беспросветном бытии».

Пьер Жильяр также подчеркивал тот непоправимый вред, который Т. Е. Боткина-Мельник нанесла выяснению истины: «Я достаточно хорошо знаю госпожу Боткину… знаю ее экзальтированный характер и думаю, что она была неосторожна в общении с госпожой Чайковской. Она старалась… помочь „ослабленной памяти“ больной… Между тем через своего отца она знала множество мелких деталей, касающихся Императорской Семьи».

76

Эрнст Любич (1892–1947) – знаменитый немецкий кинорежиссер. В начале 1920-х годов с огромным успехом шли его картины «Анна Болейн», «Кукла», «Жена фараона» и др. Затем работал в Голливуде; после 1933 года окончательно переселился в США.

77

Аббревиатура und anderes mehr – и прочие (нем.).

78

Имеется в виду район, лежащий к юго-западу от Митте и Берлинского зоопарка, – самый коммерческий район города. Его центром является знаменитый бульвар Курфюрстендамм.

79

Главпочтамт (нем.).

80

Михаил Александрович Медведев (Кудрин) (1891–1964) – революционер, чекист, непосредственный участник расстрела императора Николая II.

81

Литера, литерный билет, – билет, дающий право проезда на всех видах железнодорожного транспорта.

82

Теперь это станция Рихард-Вагнер-Платц, линия U-2.

83

Сейчас этого вокзала не существует.

Content

Елена Арсеньевна Арсеньева
Загадка воскресшей царевны

От автора

Предисловие

Окрестности Перми, 1918 год

Королевство Румыния, Бухарест и его окрестности, 1919 год

Териоки, Выборгская губерния, Россия, 1916 год

Королевство Румыния, Бухарест, 1919 год

Окрестности Перми, 1918 год

Берлин, 1920 год

Териоки, Выборгская губерния, Россия, 1916 год

Берлин, 1920 год

Пермь, 1918 год

Берлин, 1920 год

Териоки, Выборгская губерния, Россия, 1916 год

Берлин, 1920 год

Пермь, 1918 год

Берлин, 1920 год

Териоки, Выборгская губерния, Россия, 1916 год

Берлин, 1920 год

Берлин, 1920 год

Териоки, Выборгская губерния, 1916 год

Берлин, 1920 год

Петроград, 1917–1918 годы

Берлин, 1920 год

Окрестности Перми, 1918 год

Берлин, 1920 год

Окрестности Перми, 1918 год

Берлин, 1921 год

Пермь, 1918 год

Берлин, 1921 год

Пермь, 1918 год

Берлин, 1922 год

Окрестности Перми, 1918 год

Берлин, 1922 год

Берлин, 1920–1922 годы

Берлин, 1922 год

Берлин, 1922 год

Россия – Берлин, 1918–1922 год

Берлин, 1922 год

Россия – Берлин, 1918–1922 годы

Берлин, 1922 год

Россия – Берлин, 1918–1922 годы

Берлин, 1922 год

Берлин, 1922 год

Эпилог

Примечания